Сегодняшний день, дорогой дневник, наверное, был самым ужасным в моей жизни. Представь: на уроке русского языка мне пришла эсэмэска от мамы. Казалось бы, что тут особенного. Но это как сказать. Ведь если эсэмэска приходит во время занятий, значит, с мамой что-то произошло. Тем более, что это была первая эсэмэска, которая пришла от нее во время уроков за все семь лет моей учебы в школе.

Открыть сообщения я смогла только спустя сорок минут (почему, расскажу чуть позже), а когда открыла, то оторопела, дорогой дневник, потому что… Потому что там было целых шесть эсэмэсок! Что же должно случиться, чтобы за каких-нибудь сорок пять минут отправить мне столько сообщений?

Я набрала в легкие побольше воздуха, прочитала первое и оторопела. Что за фигня?

Там было написано:

«Агния! После школы к бабе Дусе не ходи. Жду тебя в 18-00 по…».

И дальше был написан адрес, по которому я должна прийти на «свидание» с мамой в 18-00.

Я открыла вторую эсэмэску.

«Агния! После школы к бабе Дусе не ходи. Жду тебя в 18-00 по адресу…»

Третью: «Агния! После школы к бабе Дусе не ходи. Жду тебя в 18-00 по адресу…»

Ничего не понимаю! Мало того, что сам текст эсэмэсок довольно странный (почему я не должна идти к бабе Дусе, если мы там живем?), так все они – абсолютно одинаковые!

Мне стало не по себе. Это не похоже на маму. А может… Может, их писала вовсе не она? Может, с ней что-то произошло, и автор эсэмэсок кто-то другой?

Я набрала мамин номер. Ее телефон оказался заблокированным.

Что же случилось?

Конечно, если бы мама была мультимиллионершей, то можно было бы предположить, что меня хотят заманить в ловушку, чтобы потом потребовать выкуп. Но какой выкуп можно потребовать у рядовой артистки кукольного театра?

Я с трудом досидела до конца уроков. А впереди были еще целых четыре часа бессмысленного шатания по улице.

На тополях уже проклюнулись нежно-зеленые листочки, на детских площадках слышался ребячий смех, громко, приветствуя скорое наступление лета, чирикали воробьи. Даже бездомные собаки носились с каким-то, если можно так выразиться, радостным выражением на мордах. Только мне было не до радости. Я звонила маме с периодичностью, наверное, раз в пять минут, но ее телефон оставался недоступен.

Я поняла, что в нашу жизнь врывается (а, может, уже ворвалось), что-то непонятное, нехорошее и страшное. Мама, ау, где же ты?

Мама не отвечала…

А теперь по порядку.

Мы писали годовой диктант за седьмой класс. Маргарита Викторовна по прозвищу Горгулья медленно прохаживалась меж рядов:

– В жизни всегда есть место подвигу. Под-ви-гу, – диктовала она.

– Эй, Нищебродка, – ткнула меня в плечо сидящая сзади Лерка, – как правильно: подвигу или подвегу?

Если бы ты, дорогой дневник, хоть раз увидел Лерку, у тебя бы сразу крышу снесло, как снесло ее у всех мальчишек нашего класса. Еще бы! Лерка, она такая… Высокая. Стройная. Тоненькая-тоненькая. Волосы светлые, длинные, чуть вьющиеся, а глаза огромные, чуть ли не в пол-лица.

Иногда я думаю, как хорошо быть такой красивой и такой высокой, как Лерка!

А вот я самая маленькая в классе. И самая… некрасивая, хотя фамилия моя Миловидова. Я, конечно, давно смирилась и со своим ростом, и со своей внешностью – ведь понятно, что тут ничего не изменишь, но все-таки… Все-таки я отдала бы все свое умение логически мыслить, все свои отличные оценки (ты же знаешь, дневник, что я – девочка-ботан) и все свои первые места на городских и краевых олимпиадах по физике и математике, чтобы хотя бы на минутку почувствовать себя красивой и высокой. Как Лерка.

Правда, с учебой у нее не ахти как (и, по-моему, она не очень-то заморачивается из-за этого!), вот и обращается ко мне за помощью на каждой контрольной. И зовет она меня, как ты уже понял, дорогой дневник, – Нищебродкой. Впрочем, не только она.

Как ни обидно, а прозвище-то правильное. Ведь моя мама всего-навсего рядовая актриса театра кукол, и с ее зарплатой на дорогие вещи не разбежаться. А ей еще приходится платить и за крошечную комнатушку, которую мы снимаем у несносной бабы Дуси, – переехали туда из актерского общежития почти десять лет назад на… две-три недели, а задержались на годы.

– Ну? – нетерпеливо дернула меня за рукав Лерка. – Че молчишь, Нищебродка, так подвИгу или подвЕгу?

– ПодвИгу!

– Разговоры прекратить! – сердито сказала Горгулья. – Итак, повторяю… В жизни всегда есть…

В этот момент и пискнул в моем рюкзаке телефон. Эсэмэска! Я сразу поняла, что она от мамы (потому что больше не от кого) и что в ней что-то срочное, осторожно достала гаджет, и…

И тут же надо мной нависло длинное лицо Горгульи.

– Это еще что такое! – возмутилась она. – Миловидова, что ты творишь! – она вырвала у меня телефон. – Отдам после урока! Итак… написали? В жизни всегда есть место…

Я еле дождалась конца урока. Наконец-то звонок! Горгулья вернула мне мобильник со словами:

– Если такое повторится – пойдешь к директору.

Как будто бы я только и делаю, что развлекаюсь с телефоном на уроках.

Впрочем, сейчас мне было не до Горгульи.

Я пристроилась за последнюю парту, чтобы наконец-то прочитать эсэмэску, и увидела, что их целых шесть, и все они от мамы! Мне стало не по себе. Что случилось?

Но не успела я открыть и первое сообщение, как в класс ворвалась Лерка со смартфоном в руках. Подбежав к доске, она навела на себя камеру.

– Добрый день, мои дорогие подписчики и подписчицы! – ангельским голоском начала она. – Сейчас в школе большая перемена, и пока мои люди, ну, то есть моя свита, стоят в очереди за завтраком, мне не терпится поделиться с вами одним очень важным открытием. – Тут Лерка в несколько прыжков пересекла класс и оказалась рядом со мной. – К сожалению, не все могут себе позволить питаться в школе. Даже круглые отличники. Вот, например, наша Нищебродка, у которой, не поверите, нет денег даже на школьные завтраки. Врубаетесь? – Она навела камеру смартфона на меня, чтоб показать мое лицо подписчикам, и устремилась к доске. – Зато она знает, как пишется слово… – Лерка крупными буквами вывела мелом слово ПОДВЕГ, потом перечеркнула букву «Е» и написала сверху «И». – Все увидели? Слово «ПОДВИГ» пишется так! И запомните, друзья, что в жизни всегда есть место подвигу. Через букву И, разумеется. Ну, пока-пока. Обнимаю! Ваша Валерия.

Лерка скрылась за дверью, а я на несколько секунд даже забыла об эсэмэсках от мамы. Ничего себе! Теперь о том, что у меня нет денег на завтраки и что меня называют Нищебродкой узнает вся страна. А уж наш город – это точно. Ведь у Лерки на Ю-Тубе чуть ли не двадцать тысяч подписчиков. И, наверное, прохожие будут показывать на меня пальцем и говорить: «Смотрите, смотрите, у этой несчастной девочки нет денег даже на школьные завтраки! Какой кошмар!»

Но я не обиделась на Лерку, потому что… Поделюсь с тобой еще одной недостижимой для меня мечтой, дорогой дневник: несмотря ни на что я, наверное, была бы от счастья на седьмом небе, если бы Лерка взяла меня в свою свиту. Наверное, об этом мечтает каждая девочка из нашего класса, не вошедшая в число ее приближенных.

Вот тут-то мой взгляд упал на телефон и я вспомнила о шести эсэмэсках! И опять подумала: что могло произойти такого, чтобы за каких-нибудь сорок пять минут, не дожидаясь перемены, отправить мне столько сообщений?

…Итак, я шла по городу, дорогой дневник, и гадала, что же все-таки случилось. Но как тут угадаешь, когда ты совершенно ничего не знаешь? Все, как говорится, за кадром.

Я так долго волновалась (представь себе, с самого утра!), что в какой-то момент устала от этого, и мысли перекинулись на другое. На себя, любимую.

Агния… Что за дурацкое имя выбрали родители? Ну почему бы не назвать меня, скажем, Алиной. Или Ариной. Или Вероникой. А то – Агния! В рейтинге русских женских имен оно занимает последнее место и дается одной девочке из тысячи!

А все только потому, что, когда я родилась, у них в театре была любимая кукла Агния.

Ага, вот и нужный дом. Дом, конечно, хорош. Не зря он считается одним из самых красивых в городе, даже несмотря на солидный возраст. Ну, посчитай, дорогой дневник, сколько ему лет, если построен он был пленными японцами в 47-м году прошлого века? О, а здесь, смотри-ка, как раз напротив – новое десятиэтажное здание, в котором живет художник Кирюшкин. В прошлом году мы ходили с классом на его персональную выставку в художественный музей. Она была посвящена, в основном, труженикам полей. Прощаясь с нами, Кирюшкин сказал, что каждый из нас может в любой момент прийти к нему в мастерскую, и назвал номер дома. И добавил:

– Работаю я, в основном, по ночам. Так что, как только увидите свет в окне на десятом этаже, – милости прошу.

Я сразу подумала, что приглашение в гости было шуткой. Ну кто будет караулить, когда в его мастерской зажжется свет, да еще ночью?

– А как мы узнаем, что это окно мастерской? – спросил Босс – самый красивый, самый умный и, наверное, самый смелый мальчик в классе. (О, дорогой дневник, как я была бы счастлива, если бы он хотя бы раз посмотрел на меня. Всего один раз! Или просто в мою сторону. Увы, увы… Он, как и все мальчики нашего 7 «Б», влюблен в Лерку).

– Это несложно, – ответил художник Кирюшкин. – Мое окно – самое большое окно в доме.

И ведь точно! Вон оно, как раз на десятом этаже! Выходит, не шутил художник Кирюшкин!

И тут я поняла, что специально пялюсь на его окно, чтобы потянуть время. Ведь тревога за маму уже зашкаливала. Что-то было не то.

Вот почему, к примеру, я должна прийти именно в шесть часов, а не в пять и не в семь?

Почему мама оказалась именно в этом доме? Разве кто-нибудь из ее знакомых здесь живет?

Насколько я знаю, никто…

Шесть ноль-ноль!

Я вошла во двор, нашла нужный подъезд и потными от волнения руками, ну, то есть, пальцем, конечно же, нажала на кнопку домофона. Что сейчас будет!

Тишина. Я замерла, прокручивая в голове разные варианты развития событий.

От волнения застучало в висках. Я уже готова была разреветься, когда послышался веселый голос мамы.

– Агния, ты?

После вихря самых ужасных мыслей я не очень-то поверила, что это на самом деле веселый голос. Кто знает, что происходит там, на третьем этаже с человеком, который держит трубку домофона? Может, за маминой спиной кто-то стоит и требует, чтобы она говорила именно так? Иначе…

– Я, – уже совсем без сил прошептала я.

– Заходи! – как-то уж чересчур радостно произнесла мама.

Чем выше я поднималась, тем становилось страшнее. Что там, в чьей-то чужой квартире? Вот и она…

– Ты? – только и смогла произнести я, видя перед собой очень красивую женщину, слишком похожую на маму. Что произошло? Почему ее волосы уложены в какую-то замысловатую прическу, почему на ее лице яркий макияж, хотя до этого мама не красила даже губы, почему на ней новый, и, видимо, очень дорогой костюм небесного цвета, как раз под цвет глаз, а глаза… Я никогда не видела, чтобы мамины глаза излучали счастье. А тут его столько, что оно прямо выплескивалось наружу.

Я сделала шаг вперед и оказалась в длинном широком коридоре с высоченными потолками. Даже беглого взгляда было достаточно, чтобы понять, что этой квартире требуется ремонт. Двери с облупившейся зеленой краской, видимо, были некрашены со времен постройки дома, на стенах топорщились неряшливые клочья недосорванных обоев, на обшарканном линолеуме в некоторых местах чернели дыры. Все это не вязалось с маминым счастливым видом и казалось очень странным.

– Ты одна? – на всякий случай спросила я.

– Теперь уже вдвоем. С тобой, – ответила мама и рассмеялась.

И это тоже было странно! Красивая мама в красивом костюме, в непонятно чьей до невозможности запущенной квартире, да еще и смеется. И это при том, что, опять же, мама и смех – две вещи несовместимые. Может, она приняла какие-то веселящие таблетки? Но тогда причем тут костюм? И макияж?

– Ну что же мы стоим? – воскликнула мама. – Пойдем, покажу твою комнату.

– Что-о?

– Пойдем-пойдем, – повторила она, увлекая меня за собой.

– А всего их сколько? Ну, комнат!

– Четыре. Пойдем! Эта – твоя.

И мама легонько толкнула меня в открытую дверь. Я сделала шаг вперед и невольно остановилась. Комната, разумеется, тоже требовала ремонта и казалась совершенно пустой. Только когда ко мне бросилась наша Муська – кошка десяти лет от роду, я увидела, что, кроме нее, здесь еще и резиновый надувной матрац (уже надутый), а рядом с ним – чемодан, как я поняла, с моими вещами.

«Ну, если перевезли кошку и чемодан, значит, здесь мы надолго», – подумала я.

– Теперь покажу, где буду жить я, – торжественно произнесла мама и провела меня в другую комнату. И там лежал точно такой же резиновый надувной матрац, а рядом стоял чемодан. Как я поняла, с мамиными вещами.

– Это на время, – пояснила мама. – Сейчас сделаем ремонт, купим мебель – и заживем.

Ты можешь представить мое состояние, дорогой дневник? Пустая квартира с надувными матрацами, которую мама, похоже, считает своей, предстоящий ремонт, покупка мебели… На какие средства? И вообще, что это за квартира? Чья она? И почему мы здесь? От всех этих непонятностей я почувствовала слабость во всем теле, перед глазами замельтешили черные мошки.

– Мама, объясни! Я ничего не понимаю!

– Агния! – воскликнула она и сделала несколько танцевальных движений, что тоже было очень и очень странным. Всегда серьезная, озабоченная мама, которая сто раз подумает, прежде чем купить даже какую-нибудь мелочь, вплоть до ручки или карандаша, теперь вдруг танцует и собирается приобрести новую мебель в квартиру! Причем, неизвестно, в чью!

– Произошло чудо! – добавила мама и… запела.

Чудо? Насколько я помню, она всегда говорила, что чудес не бывает. Да и мы с тобой это прекрасно знаем, дорогой дневник.

– Что за чудо?

На лице у мамы появилась улыбка на все тридцать два зуба, и она торжественно произнесла.

– Агния! Я нашла его!

– Кого?

– Ираклия!

Я невольно опустилась, а скорее – упала на надутый матрац.

Ираклий – это мамин брат, которого она безуспешно искала последние лет, наверное, пять.

Когда мама и Ираклий были маленькими, с их родителями случилось несчастье, и детей отдали в детский дом. Очень скоро Ираклия усыновила семейная пара, а маму так никто и не удочерил. И вот, лет пять назад, она решила найти своего брата.

– Ведь должна же быть у меня хотя бы еще одна родная душа! – сказала она и приступила к поискам. Как оказалось, долгим, бесполезным и безрезультатным. Программа «Ищу тебя», объявления в газетах, в социальных сетях… Мама даже научилась медитировать и медитировала, сидя в позе лотоса, в малюсенькой комнатушке у бабы Дуси. Она была уверена, что медитации притянут в ее жизнь брата Ираклия.

Брат не притянулся, но почему-то притянулись розы – почти после каждого спектакля ей регулярно кто-то передавал букеты роз. То через кого-нибудь из артистов, то через контролера, то через буфетчицу.

Мама, конечно, розам радовалась, только вот от кого они были? Узнать это ей так и не удалось, да она и не очень-то стремилась. Ведь она искала брата, а не поклонника. Да и какой может быть поклонник у актрисы кукольного театра? Кто приходит на спектакли для маленьких? Мамы. Бабушки. Иногда – дедушки. И очень редко – папы.

И вот – теперь у мамы есть брат, а у меня – дядя!

– Точнее, Агния, это он нашел меня, – все также пританцовывая продолжала мама. – И, как ты видишь, он уже перевез все наши вещи! Теперь здесь будем жить. Ты не смотри, что квартира пустая – Ираклий выбросил всю старую мебель, чтобы начать новую жизнь с новой обстановкой.

Если честно, то мне не верилось, что брат вот так – раз, и решил жить с сестрой и ее дочкой, которую ни разу не видел. А вдруг я какая-нибудь психопатка? А вдруг я больна какой-то заразной болезнью? А вдруг у меня клептомания и я ворую чужие вещи?

– А ты уверена, что это на самом деле брат?

– Конечно! Он показал документы из детского дома, в котором мы с ним были. И когда увидел, в каких условиях мы живем, немедленно перевез нас сюда. Вставай, я тебе еще не все показала.

Я нехотя поднялась. Ну, что еще?

Мама провела меня в соседнюю комнату.

– Здесь будет жить Ираклий.

Конечно, его комната тоже была пуста, и в ней тоже лежал в углу надувной матрац.

Все это мне кажется очень странным. Прямо как в страшной сказке, которую я тут же на ходу сочинила. Вот она.

В почти пустой квартире лежали надувные матрацы. Днем они вели себя спокойно, а ночью впивались в тело того, кто на них спал, и высасывали всю кровь…

Здорово, правда?

На этом экскурсия по квартире не закончилась. Мама подвела меня к закрытой двери еще одной комнаты.

– Это голубая гостиная. То есть, скоро будет голубой гостиной. А пока Ираклий просил сюда не заходить и не включать вечером свет – там что-то с проводкой, она может замкнуть и тогда начнется пожар.

– А днем заходить можно? Днем свет включать не надо.

– Сказано не заходить – значит, не заходить! – рассердилась мама. – Какая тебе разница?

Я все же приоткрыла дверь и увидела совершенно пустую комнату. Даже надувного матраца не было. Странно… И почему туда нельзя заходить даже днем?

– Нехорошо, Агния, заглядывать туда, куда не положено, – мама с силой захлопнула дверь.

– Так я же не захожу! Просто посмотрела. Да, почему именно голубая гостиная?

– Потому что Ираклий хочет наклеить голубые обои и обставить комнату мебелью голубого цвета.

Нет, так безоглядно верить незнакомому человеку способна только безрассудная актерская душа! Лично я лучше бы до конца своих дней снимала комнату у несносной бабы Дуси, чем решилась на такое.

– Так что, мы всегда здесь будем жить? – спросила я.

– Посмотрим. Скорей всего, нет – ведь каждому из нас придется устраивать личную жизнь. Но пока – так. Согласись, здесь лучше, чем у бабы Дуси. Идем дальше. Вот – кухня.

Ну, это и так было ясно. Здесь стоял стол, три стула и холодильник.

– А где он сам-то? Мой новый дядя?

– Скоро будет. На работе.

– А где он работает? – это же все естественные вопросы, правда?

– Он работает врачом-травматологом в горбольнице. Представляешь?

Мама сказала это с такой радостью, как будто мы каждый день ломаем ноги или руки и нуждаемся в постоянной помощи специалиста.

А потом мне пришла в голову мысль, от которой стало не по себе. Врач-травматолог… Ну сам посуди, дневник, как возможно за короткое время на зарплату врача сделать ремонт в четырехкомнатной квартире, да еще купить мебель… Ну, знаешь ли…

Н-да, в отличие от меня, у мамы совершенно отсутствует логическое мышление. Одни эмоции, честное слово!

Додумать и доудивляться я не успела: она уже увлекала меня в «мою» комнату. И только сейчас я заметила, что в этой комнате был балкон! О, это мне уже нравится. Я вышла, чтобы сверху посмотреть на главную улицу (ведь дом этот расположен в самом центре города), но меня опять позвала мама.

Она торжественно сунула мне какой-то сверток.

– Что это?

– Это тебе! Примеряй!

– Откуда?

– Из магазина, естественно! Ираклий дал денег. Сказал, чтобы я купила нам с тобой что-то приличное. Начать решила с твоей школьной формы.

– И со своего костюма, – добавила я.

Представляешь, дорогой дневник, оказалось, что мама купила мне очень красивую новую форму (зачем, когда через неделю летние каникулы?), очень красивые туфли из натуральной кожи, и какой-то супер-рюкзак. Она заставила меня все это надеть, даже рюкзак, и подвела к зеркалу в прихожей.

Ты же понимаешь, дневник, почему я не люблю смотреться в зеркало. С моим-то росточком, с моей-то внешностью… Одно расстройство! Но сейчас мне показалось, что на меня смотрит совершенно другая девочка. Я даже как будто стала выше ростом. Почти как мама. Такая, возможно, понравилась бы даже Боссу. И хотя лицо у меня, конечно же, не изменилось (круглое, с небольшими зелеными глазами, приплюснутым носом, с веснушками, плюс жиденькие косички песочного цвета, длинная челка и, как ты знаешь, очки в целых четыре диоптрии!), в новой форме я почему-то уже не напоминала сама себе девочку-ботана. Даже несмотря на очки. Хотя, возможно, мне это просто показалась.

– Нравится? – спросила мама.

Ответить я не успела: распахнулась дверь, и в квартиру буквально ворвался незнакомец. Я поняла: это мой дядя. Ираклий.

ОН. Мысли вслух.

Я здорово воспитал сам себя. Главное, к чему я себя приучил – ничего не делать просто так. Я продумываю каждый свой шаг. И поэтому я успешен.

Ну, дорогой дневник, хочу сказать, ни капельки не похож он на маму! Мама-то малюсенькая, чуть выше меня, тонюсенькая, как говорит тетя Света (ну, ты знаешь, что это мамина подруга), с мелкими чертами лица. Конечно, гораздо симпатичнее, чем я.

А дядя Ираклий (так хочется поставить слово дядя в кавычки, я же не верю пока, что он настоящий дядя) такой: высокий (мы с мамой ему где-то по плечо, представляешь?), такой… красивый – волосы светлые, волнистые. И простой такой, и смеется громко, не то что мы с мамой. Знаешь, дорогой дневник, я даже поймала себя на мысли, что очень-очень пожалею, если окажется, что никакой он не брат и не дядя.

А дядя Ираклий (и все же пока буду называть его так) увидел меня, обрадовался и воскликнул:

– Так это и есть моя племянница? Ну и крошка! А со зрением что? Сколько диоптрий?

– Минус четыре, – отозвалась мама.

– Покажу окулистам. Линзы подберем. – И добавил, – Ну что, девчонки, тут кафешка недалеко с китайской кухней. Махнем туда, поужинаем.

Не буду вдаваться в подробности, только скажу: никогда мне не было так хорошо, как в этой кафешке. Теперь я могу представить, как чувствуют себя дети из полных и дружных семей, где есть традиция иногда всем вместе посещать кафе. Я слышала, что такие бывают. Вот и про нас, наверное, официанты думали, что мы пришли семьей отдохнуть, расслабиться, и от этого я даже немножко загордилась.

Дядя Ираклий рассказывал про людей, которые его усыновили и увезли в другой город. Не так давно их не стало, и он решил вернуться на родину. Мама слушала дядю Ираклия так внимательно, что, кажется, даже боялась дышать. И я ее понимаю: ведь они не виделись больше тридцати лет!

Потом пришла мамина очередь рассказывать о себе. Когда мне было четыре года, моего папу (а ее мужа, разумеется), пригласили работать в кукольный театр другого города (он тоже артист-кукольник). Папа согласился и поехал обустраиваться. А маму попросили освободить общежитие – все равно же мы вот-вот должны были переехать к папе. Мама сняла крошечную комнатку у бабы Дуси буквально на три недели. И вот живем мы там уже целых десять лет: на новом месте папа сразу же завел новую семью.

И знаешь, дорогой дневник, мне иногда кажется, что папа оставил маму потому что… Потому что она маленького роста! Глупость, конечно, но я по себе знаю, каково это быть ниже всех! Иногда кажется, что тебя просто не видят. Вот почему я завидую Лерке: она такая высокая!

Дядя Ираклий помолчал немного, потом сказал:

– Тьфу ты, чуть не забыл! Подарок племяшке! – он сунул руку в карман пиджака и извлек оттуда золотую цепочку с кулоном.

– Это тебе. Давай надену.

Надо же, у меня никогда не было вообще никаких украшений, а тут сразу – золото…

– И это не все! – сказал дядя Ираклий и снова сунул руку в карман и, словно фокусник, вынул оттуда часы. Даже не часы – часики, маленькие такие, хорошенькие!

Он помог мне застегнуть браслет и, по-моему, сам залюбовался своей покупкой.

Он залюбовался, а я опешила. Часы? Мне? И как раз такие, о которых я мечтала!

Ты же знаешь, дорогой дневник, что я иногда хожу по магазинам, просто чтобы поглазеть. Конечно, это бывает довольно редко, потому что от этих походов одни расстройства – все равно ничего не куплю, но так хочется хотя бы на несколько минут, стоя у прилавка, представить, что это – возможно. И вот однажды я увидела эти часики, и даже попросила продавца дать мне примерить, а потом ушла расстроенная. Бывает же так: понравится какая-нибудь вещица, и вроде бы не так уж она и нужна (в конце концов время можно посмотреть и на телефоне), но кажется, все готов отдать, чтобы ее иметь.

– Нравится? – спросил дядя Ираклий.

– Еще как! – прошептала я, потому что от неожиданности все еще не могла прийти в себя.

Посидели недолго. Дядя Ираклий сказал, что завтра с утра у него серьезная операция и ему надо хорошо отдохнуть.

– Да, девчонки, – добавил он, – пожалуйста, не заходите пока в голубую гостиную. Там с электропроводкой какие-то неполадки. Я, правда, отключил комнату от блока питания, света там нет, но все же лучше не рисковать, мало ли что. А на выходные я электрика пригласил.

…Мама с дядей Ираклием уселись на кухне и стали вспоминать свое детство, а я вышла на балкон. Теперь я почти поверила, что дядя Ираклий мой дядя. А может, мне просто очень хотелось, чтобы так оно и было.

Я смотрела на недавно распустившиеся листочки на тополях, на идущих мимо людей, на дом напротив, в котором находится мастерская художника Кирюшкина, и думала о том, что наша с мамой жизнь резко повернулась в хорошую сторону. Но… на самом ли деле в хорошую? Разве такое бывает, чтобы ни с того ни с сего вдруг раз – и стало хорошо?

Надо же, к каким дурацким выводам может привести случайно залетевшая в голову мысль! Вот зачем я так подумала? Подумала и решила, что не может быть все так хорошо, как кажется. А если не хорошо, то, выходит, все плохо и, возможно, дело движется к чему-то… ужасному! Вот что значит логика, с которой, как ты знаешь, дорогой дневник, мы давно подружились.

Мне стало не по себе. Что готовит нам с мамой эта странная квартира, в которой каждая комната буквально вопит о том, чтобы ей сделали ремонт? Хотя бы косметический.

И тут я поняла, дорогой дневник, как мне не хватает Оксанки! Единственной подруги, которая месяц назад уехала с родителями за границу. Навсегда.

Хорошо маме, у нее есть тетя Света, теперь вот брат появился – сидят, вспоминают детство. А мне и поговорить-то не с кем!

В мастерской художника Кирюшкина зажегся свет.

И тут мне в голову пришла дерзкая мысль. А не сходить ли мне к нему? Ведь он же всех нас приглашал в гости. А что? Маме с дядей Ираклием не до меня, а торчать одной на балконе, а уж тем более сидеть в пустой комнате на надувном матраце ужасно не хотелось.

Я вышла в коридор.

Мама с дядей Ираклием продолжали на кухне вспоминать свое детство.

– А помнишь, у нас еще был сосед Васька? – спрашивала мама.

– Конечно, помню. Еще на четвертом этаже жил…

– Какой на четвертом! На первом…

– А, ну да! У него еще отец работал каким-то конструктором!

– Каким конструктором? Летчиком!

– А, ну да, вспомнил, такого росточка небольшого…

– Ну ты даешь! Бугай еще тот!

– А, ну да…

Чтобы не мешать, я молча помахала маме рукой. Мама в ответ кивнула. Не знаю, поняла ли она, что я решила уйти, но прерывать их беседу не хотелось. В последний момент я вспомнила про телефон. Вернулась, бросила его в сумочку (мало ли что) и пошла.

Если б я знала, дорогой дневник, что меня ожидает, то улеглась бы спать на надувной матрац, и все. Но я ведь ничего не знала…

Теперь, когда я в трезвом уме и полной памяти, не перестаю удивляться тому, дорогой дневник, что я поперлась (извини, но другого слова не подобрать) к этому художнику Кирюшкину. Видимо, мозг у меня совсем стал с горошину, если я на это решилась. Сейчас вот сижу и думаю: ну и что бы я ему сказала? Здравствуйте, как там его, Василий… Василий… (вот я даже отчество забыла и не удосужилась перед тем, как идти, посмотреть в Интернете), год назад мы были у вас на персональной выставке и вы сказали, что можно прийти к вам в гости, как только в вашей мастерской загорится свет. И вот я пришла.

Надо же, какая глупость! И это при том, что нам, девочкам, с раннего детства внушают и дома, и в школе: нельзя даже разговаривать с незнакомцами не то что заходить к ним в квартиру (даже если это известный художник)! Нельзя, нельзя, нельзя! Правда, Кирюшкин не такой уж и незнакомец – ведь мы были у него на выставке, но это не повод для того, чтобы одной заявиться к нему в гости!

Но все это пришло мне в голову уже потом, когда я благополучно (благополучно ли?) вернулась домой. То есть, сейчас. Тогда же…

Словом, когда я поперлась к художнику Кирюшкину, уже темнело. Вечер был теплый, почти летний. Перебежав через дорогу, я вошла во двор, и только тут до меня дошло, что я не знаю, в каком подъезде он живет. Пришлось обойти дом, отыскать со стороны улицы самое большое окно и прикинуть, к какому подъезду оно относится. Но потом я сообразила, что надо знать еще и номер квартиры. Иначе я не смогу воспользоваться домофоном. Вот бестолочь! Немного поколебавшись, я решила так: если в ближайшие пять минут никто не войдет или не выйдет из подъезда, то я пойду обратно, и засекла время. Через три минуты дверь распахнулась и оттуда выскочил высокий парень с рыжими взъерошенными волосами. Он выскочил, а я заскочила.

Нет, дорогой дневник, в моем мозгу, который точно с горошину, сегодня было еще и позднее зажигание. Ну сколько раз я читала о знаках, которые подает нам Вселенная, предупреждая о грядущей опасности! И ведь все это я знаю давным-давно! Сегодня же, похоже, я начала жизнь с чистого листа, забыв о том, чему меня учили.

И вот знак номер один: не работает лифт!

В другое время я бы, наверное, развернулась и пошла домой. Так нет же, сегодня, будучи явно не в себе, я стала подниматься пешком на десятый этаж. Вот скажи, дневник: а оно мне было надо?

Не надо, но я поднималась.

На десятом этаже меня ожидал еще один знак (номер два): там не было света.

В другое время я бы без раздумий пошла домой. Но сегодня, будучи явно не в себе, я включила фонарик на телефоне и подошла к двери художника. То, что эта дверь вела именно в его квартиру, можно было не сомневаться: других на лестничной площадке не было. Нажав, и не раз, на кнопку звонка, я поняла, что либо никого нет дома, либо просто мне не хотят открывать. Что это, как не знак номер три?

И я пошла бы домой, если бы луч фонарика не упал на замочную скважину, из которой торчала свернутая в трубочку бумажка. Записка! Конечно, читать чужие записки нехорошо, но я все-таки вынула листок. На нем крупными корявыми, наезжающими одна на другую буквами, было написано: «Скоро буду. Ключ под ковриком. Заходи, чувствуй себя как дома. Леонид К.».

Прикинь, дневник, как все-таки творческие люди похожи друг на друга! Моя мама вполне могла бы сделать то же самое. И это несмотря на то, что чуть ли не каждый день с экранов телевизоров предупреждают: не оставляйте ключи в доступных для грабителей местах! А художник не только оставил ключ под ковриком, но еще и сообщил об этом в записке. Только вот… Понимаешь, дневник, тут оказалась еще одна закавыка. Мы ведь помним, что Кирюшкина звали Василием. А здесь было написано: Леонид. Ведь это еще один, четвертый знак, после которого надо было изо всех сил рвануть домой. Ну, то есть на новое место жительства. Но на меня точно нашло затмение. Потому что вместо этого я вытащила из-под коврика ключ, вставила его в замочную скважину, повернула два раза и открыла дверь…

О, дорогой дневник, если б я знала, чем все это закончится! Но я не знала и сделала шаг вперед.

Я оказалась в непроглядной темноте. И ведь это тоже был знак, правда, дорогой дневник? Знак номер пять.

И будь у меня с головой все в порядке, я бы сразу повернула обратно. Но я не сделала этого, а стала упорно продвигаться вперед, шаря рукой по правой стене в поисках выключателя. Вот балда! Сейчас я думаю: а почему именно по правой? Ведь выключатель мог быть и на левой стене коридора!

Словом, я шарила рукой по стене и никак не могла нащупать выключатель. Вдруг до слуха донеслось слабое шуршание. Я остановилась. Шуршание усиливалось, и я уже не знала, что делать: идти вперед или повернуть обратно.

Вскоре к шуршанию добавилось тихое позвякивание, похожее на звяканье монет в полупустом кошельке.

Если б ты знал, дорогой дневник, какой ужас я испытала!

Сейчас, когда все позади, мне кажется это не столько страшным, сколько забавным, но тогда…

Я закрыла глаза и по привычке заставила себя глубоко дышать – я всегда так делаю, когда волнуюсь или чего-то боюсь. Спустя какое-то время звуки исчезли, я успокоилась и вместе с этими осознала свою неимоверную глупость. Ну сам посуди, дневник: ведь у меня был телефон со встроенным фонариком, я держала его в левой руке, в то время как правой шарила по стене! Ничем иным, как затмением мозга это не объяснить, честное слово!

С фонариком я без труда нашла выключатель, зажгла свет и тут же услышала, как позади меня с шумом захлопнулась дверь. Я бросилась к ней, попыталась открыть замок, но он не открывался… Я оказалась в западне!

На меня нахлынуло отчаянье, но я быстро успокоилась, ведь, судя по записке, вот-вот должен вернуться Леонид К. (хотя, если честно, мне не очень-то хотелось с ним здесь встречаться), ну а в самом крайнем случае я могу позвонить маме. Они-то с дядей Ираклием найдут способ меня отсюда вызволить.

Как все-таки хорошо, что в последний момент я взяла с собой телефон!

В общем, я успокоилась и вошла в мастерскую. И остолбенела, оказавшись в огро-о-мадной, как мне показалось, прямоугольной студии, все стены которой увешаны картинами. Ну прямо как в выставочном зале! А посредине стояла тоже, видимо, картина, завешанная белым покрывалом. Скорее всего, над ней художник Кирюшкин еще работает.

Что тут говорить, дорогой дневник, картины Кирюшкина просто завораживали! Я поняла, что не смогу уйти отсюда, пока хотя бы мельком не взгляну на каждое полотно.

Оказалось, что некоторые их них я уже видела на персональной выставке. Например, вот эту, на которой изображено только что вспаханное поле, и оттуда, как мне показалось, даже дует свежий ветерок. А здесь уже колосится то ли рожь, то ли пшеница. А это – шестеро трактористов на фоне только что вспаханного поля обедают, сидя за длинным столом.

Но что это? Мне показалось, что до меня чуть слышно доносятся их голоса…

Но минуту спустя я поняла: голоса раздавались вовсе не из картины, а откуда-то из глубины мастерской, как будто бы здесь, кроме меня, еще было, по крайней мере, человек двадцать, и каждый из них что-то тихо говорил.

Мне опять стало не по себе. Я замерла, боясь оторвать взгляд от уплетающих обед трактористов. Чтобы немного отвлечься, я по привычке начала сочинять страшную сказку.

В мастерской художника со всех сторон раздавались тихие голоса: мужские и женские, старые и молодые. И даже – детские. А потом голоса превратились в длинные руки, которые тянулись со всех картин и пытались задушить непрошенную гостью…

Тьфу, какая ерунда, подумала я, набрала в легкие побольше воздуха и резко повернулась к трактористам спиной. Теперь вся студия была как на ладони. И в ней не было ничего страшного или угрожающего. Стояла полная тишина.

Я облегченно вздохнула и решила, что, пожалуй, пора возвращаться домой. (К этому времени я и забыла, что с замком на входной двери творится что-то неладное). Оставалось сделать последнее: узнать, что же таится под белым покрывалом.

И в этот самый момент мой взгляд упал на дом напротив…

Я увидела свой новый дом, в кавычках, конечно же. С высоты десятого этажа он казался маленьким, неказистым. Я попыталась найти окно «своей» комнаты, и, похоже, нашла, точнее, не окно, а балконную дверь. И вдруг… Вдруг в окне соседней «голубой» гостиной вспыхнул свет. Или мне показалось? Может, я перепутала подъезд, этаж?

Скорее всего, так и есть, ведь Ираклий сказал, что в этой комнате вышла из строя электропроводка и что там теперь нет света. Но выходит, что он есть!

Я еще раз прикинула, тот ли это подъезд и тот ли этаж (хотя третий этаж в четырехэтажном доме, согласись, дневник, трудно спутать с другим), – да, это было окно голубой гостиной. И только потом я поняла, почему так долго соображала: мне не хотелось верить, что это на самом деле голубая гостиная. Ведь в таком случае получалось, что дядя Ираклий нас обманул. Но… почему? Может, он прячет в голубой гостиной что-то такое, о чем мы с мамой не должны знать? Я продолжала стоять как истукан. Я видела, как мелькнула его голова и скрылась в правом углу. Мгновенье – и свет погас. Видимо, дядя Ираклий вернулся в кухню вспоминать детство.

Интересно, что он ей сказал? Отлучился кому-нибудь позвонить?

Придумал что-то другое?

Это неважно. Важно то, что он обманул нас в первый же день совместной жизни. (Совместной жизни… как-то немного смешно звучит. Ведь так обычно говорят, когда люди женятся, а тут просто брат с сестрой решили пожить вместе. И опять вопрос: а брат ли? А если не брат, то для чего жить вместе?

Я так расстроилась, что даже забыла, что хотела посмотреть еще одну картину. И вспомнила об этом, когда уже была в коридоре. Поколебавшись секунду, стоит ли из-за этого возвращаться, я решила, что стоит. Ведь если я этого не сделаю, то потом буду жалеть.

Я подошла к картине, осторожно приподняла покрывало и… Мне показалось, что прямо на меня с натянутой тетивой лука, со взглядом, устремленным вдаль, с выражением крайней решимости на монголоидном лице, летит на белоснежном коне отважный всадник. Его правую щеку пересекал шрам, рот его был открыт, он что-то кричал, а рядом с ним летели – и тоже на меня – такие же всадники, много всадников, может быть, сто, может, тысяча, а может, сто тысяч. И все они что-то кричали, и все держали натянутыми луки, и на головах у всех были смешные шапочки из войлока и меха. Только кони у них были другие – приземистые, коричневого окраса.

В какой-то момент мне показалось, что я слышу какие-то крики, топот копыт и даже чувствую, что земля из-под них летит мне в лицо. Я зажмурилась и… в эту секунду ощутила сильный удар по голове. Кто-то невидимый выключил свет. Стало темно и тихо.

Он. Мысли вслух.

Вот дурак я дурак! Ну нашел амулет – мечту своей жизни, а на фига еще и эти с собой притащил? Понятно, товар востребованный, бабла хорошего получу, но ведь это лишние хлопоты. Оставить надо было там, где копал. Но, как говорится, «хорошая мысля приходит опосля». А, ладно, ничего страшного, все равно ни пестрая курица ни ее дочка, не смогут до них добраться – все надежно закрыто. Одно плохо: когда пестрая курица с дочкой узнают, что нельзя входить в голубую гостиную, наверняка начнут что-то выдумывать, домысливать… Скорей бы уж курьер, что ли, приехал, забрал.

Не знаю, через какое время ко мне стало возвращаться сознание. До слуха донеслись удаляющиеся крики людей и топот копыт.

Я приоткрыла глаза и от яркого света, падающего прямо в лицо, зажмурилась. Выходит, свет никто не отключал, просто я грохнулась в обморок. Но… где я?

Голова раскалывалась и гудела. На зубах скрипел песок. В памяти метались обрывки воспоминаний, в которых я будто бы вместе со всадниками скачу по бескрайней степи.

Какой же странный сон мне приснился!

Но главное, – где я?

Где мама, дядя Ираклий?

Почему так тихо? Почему не слышно их голосов? Наверное, уже глубокая ночь, и они, закончив вспоминать свое детство, пошли спать.

Я осторожно приподнялась, огляделась. И все-таки – где я?

Недалеко от меня лежали осколки стекла. На стенах огромной комнаты – картины. Много картин.

Тут только до меня дошло, что я по-прежнему нахожусь в мастерской художника Кирюшкина, а осколки эти от свалившейся с люстры плафона! Вот, оказывается, что ударило меня по голове!

На улице, между тем, стало совсем темно. От слабости закрывались глаза. Сил не было даже пошевелиться.

С огромным трудом я приподнялась. Села. Вдруг откуда-то повеяло холодом. Кажется, из картины, на которой были изображены всадники. Я посмотрела на полотно и замерла. Похоже, мне мерещится – из картины не только несло холодом, из нее высунулась полупрозрачная морда лошади, а в следующий момент появился сидящий на ней всадник.

Я вскочила и бросилась в коридор, боковым зрением улавливая, что всадник на лошади движется за мной…

Вот, наконец-то, входная дверь, но что бы я ни делала – замок не открывался. Я поняла, что оказалась в западне!

Между тем, всадник с лошадью стояли сзади – я спиной чувствовала исходящий от них холод. Еще немного, и я покроюсь инеем.

Теперь бы я была рада даже встрече с Леонидом К. «Леонид, где ты?» – в отчаянье закричала я, в очередной раз пытаясь повернуть замок, и он… повернулся! Причем, так неожиданно, что я не сразу поняла, что остается только толкнуть дверь, и я – на свободе!

Я пулей выскочила в подъезд и помчалась вниз по лестнице. Судя по холодному дыханию в спину, с такой же скоростью мчался за мной и всадник на белом коне.

Десять этажей кирюшкинского подъезда мне показались доброй сотней. Ну вот, наконец, и первый этаж – я как ошпаренная выскочила на улицу и тут же налетела на того же рыжего парня, с которым встретилась при входе в подъезд. В руках он держал какие-то пакеты и бутылку шампанского.

– Че прешь как ненормальная! – закричал он. – Чуть шампанское из-за тебя не разбил!

Он что-то еще кричал мне вслед, но я уже неслась по улице, уже влетала во двор, уже подбегала к подъезду. И остановилась, вспомнив, что у меня пока нет ключей от «нашей» квартиры. Я стала судорожно давить на кнопку домофона. Казалось, прошла целая вечность, прежде чем я услышала мамин голос…

Похоже, ни она, ни дядя Ираклий не заметили моего отсутствия.

Мне от этого стало не по себе. Мама даже удивилась, когда я ворвалась в квартиру и, захлопнув дверь, оглянулась: лестничная площадка была пуста. Спина согрелась и взмокла.

– Где ходишь? Я думала, ты давно уже спишь!

– Я гуляла, мама!

– Так поздно, в незнакомом районе? Да ты с ума сошла!

Впрочем, долго ругаться мама не стала – она тут же вернулась в кухню продолжать разговор с Ираклием.

Скинув кроссовки, я подошла к зеркалу, висящему в прихожей. Из комнаты вышла Муська и стала тереться о мою ногу. Вдруг она зашипела, выгнула спину и громко замяукала. Я вскрикнула, и ведь было от чего: на моих глазах стена за спиной (конечно же, за ее отражением) как будто бы растворилась, а вместо нее возник длинный-предлинный темный коридор, из глубины которого прямо на меня мчался всадник на белом коне… Я отскочила в сторону, Муська еще громче замяукала.

На это истошное мяуканье и прибежала мама.

– Агния! Что ты делаешь с кошкой? Почему она так орет? – потом вдруг уставилась на меня и спросила: – Да, а почему ты вся в пыли? Где ты была?

Я же тыкала пальцем в сторону зеркала и повторяла:

– Там, там…

– Что – там?

– Там, вместо стены…

– Ничего не понимаю. Что вместо стены?

– Посмотри сама!

– Пожалуйста, – мама встала перед зеркалом, да еще повертелась вправо-влево. – Ну что, самое обычное отражение!

– И ты там одна?

– Что за вопрос? Встань рядом и нас будет двое!

Я осторожно подошла к маме. И точно: в отражении, как в жизни: мы стоим с ней плечо к плечу и позади нас – стена, покрашенная в мерзко-зеленый цвет.

– Все нормально? – спросила мама.

– Нормально.

– Тогда – спать. Я тебе постелила.

Но тут из кухни выскочил Ираклий.

– Что случилось? Почему ты вся в пыли?

– Я… я это, – промямлила я и почувствовала, что не могу говорить. Не могу, потому что мне страшно. Потому что я не знаю, кто на самом деле Ираклий и что ему от нас надо.

И только теперь, дорогой дневник, когда я пишу эти строки, я поняла, что воспоминания-то их не совпадают! Абсолютно ни в чем! Вот говорят они, к примеру, о какой-то тете Маше. Мама утверждает, что тетя Маша работала врачом, а дядя Ираклий – поваром, а потом как будто бы соглашается с мамой. И так – во всем. Неужели она этого не замечает?

И получается, что так называемый дядя как бы подыгрывает маме, делает вид, что что-то помнит, а сам ни фига не помнит! Потому что не знает. Потому что не было у них общего детства – не жили они вместе, понимаешь! Никакой он маме не брат. И мне никакой не дядя. Жаль, конечно, в принципе, он мне очень даже понравился. И подарки его – тоже. Но вот вопрос: если он не брат и не дядя, какой ему резон брать на свое довольствие совершенно посторонних людей. Все это очень и очень странно… Не находишь, дорогой дневник?

– Я, наверное, пойду, – сказала я. – Спокойной ночи.

Ну как тут не воскликнуть: до чего же доверчивы творческие люди, дорогой дневник! «Словно дети», – говорила о них несносная баба Дуся. И я с ней совершенно согласна. Ведь мама даже не понимает, какую белиберду несет так называемый брат, когда они вспоминают как будто бы общее детство. И, конечно же, не подозревает, что мы с ней влипли, возможно даже, не в неприятную, а страшную и опасную историю.

Я прошла в свою комнату (позволь, дорогой дневник, пока именовать ее именно так) и, едва раздевшись, упала на надувной матрац.

А что: матрац да и матрац, относительно мягкий, удобный – ничего не скажешь. Я уже стала засыпать, как вдруг услышала приглушенный мамин голос. Она разговаривала по телефону с тетей Светой. Видимо, воспоминания детства закончились, и дядя Ираклий ушел спать.

– Да, звонила, – сказала мама. – Ну, вроде все нормально. Да… Да… А что Ираклий? Да нет, он не слышит. Кажется, спит, да. У него завтра с утра сложная операция. – Теперь мама говорила тише и мне пришлось напрячь слух, чтобы расслышать каждое слово. – Свет, ты даже не представляешь, какой он классный! Одел нас с Агнией с головы до пят, собирается сделать в квартире ремонт, купить мебель. Знаешь, я первый раз в жизни чувствую мужское плечо. Надежное такое… Да, да… Ну что ты? Я об одном жалею, что он мне всего-навсего брат…

Ну вот, дожили! Вот уж эти тонкие артистические души! Еще узнать не успела Ираклия, а уже жалеет, что он всего-навсего брат. А если и не брат, а мошенник, который заманил одинокую (я не в счет) и доверчивую артистку кукольного театра в свое… логово.

Точно, логово, потому что по-другому эту квартиру не назовешь.

От слова «логово» мне стало не по себе и я постаралась вспомнить что-нибудь хорошее, пытаясь вытеснить из больной головы (а она по-прежнему болела) это слово. Логово, логово…

Мамин голос за стеной давно затих, а я все повторяла это страшное слово. Логово.

Тьфу ты, из-за маминой дурацкой телефонной болтовни весь сон прошел!

Ну разве не дурацкая: «Жалею, что он всего-навсего брат…». Тьфу!

Лежа на матраце я смотрела в балконную дверь. От уличных фонарей в комнату лился тусклый свет, разделяя ее на две части – светлую и темную. С матраца в доме напротив были видны окна только на десятом этаже, и всего лишь в двух из них горел свет. И одно из них было самое большое – в мастерской художника Кирюшкина.

Наконец свет погас, видимо, Леонид К. ушел, а я все смотрела в окно до тех пор, пока не поняла, что там происходит нечто странное. Я вышла на балкон. Что это?

Казалось, будто бы в студии кто-то зажигает сразу несколько спичек, только огоньки от них не гаснут, а, пролетев сквозь стекло, поднимаются вверх и теряются высоко в небе.

Я стояла, а огоньки все вылетали и вылетали – сколько же их? Десятки? Сотни? Тысячи?

В конце концов я поняла, что странная иллюминация может длиться очень долго, и улеглась на свое место.

Но не успела я закрыть глаза, как подул ледяной ветер. Муська страшно зашипела и выгнула спину. По комнате пронесся протяжный вздох. Под потолком заклубилось нечто похожее на белый туман. Муська подняла хвост. Я вжалась в угол и натянула одеяло до самых глаз. Туман приобретал очертания человеческой фигуры. Это была фигура всадника. Он медленно опустился на пол и не подошел – подплыл ко мне, обдавая холодом.

Я хотела закричать, позвать маму, но в горле появился тугой комок.

Муська прижалась ко мне.

Теперь, несмотря на то, что всадник был почти прозрачным, можно было без труда разглядеть шрам на правой щеке и даже некое подобие улыбки.

Возможно, он не сделает нам с Муськой ничего плохого, подумала я, но все равно было не по себе.

Вдруг непрошенный гость застыл передо мной в поклоне и я поняла, что он о чем-то меня просит. О чем?

Прозрачная рука потянулась к моему лбу, я почувствовала холод, какой бывает при прикосновении льдинки.

Мгновенье – и всадник исчез. Просто растворился в воздухе. Страх прошел.

Стало тепло.

Муська успокоилась и улеглась у моих ног.

Я снова попыталась заснуть. Но заснуть не получалось. Весь сегодняшний, такой странный, день пронесся перед глазами.

Потом вдруг появились всадники – много всадников, которые превращались в маленькие звездочки и устремлялись в небо.

Я открыла глаза и поняла, что это был сон. Часы на телефоне показывали пятнадцать минут пятого. Значит, впереди еще два с половиной часа.

Я повернулась на бок, еще плотнее укуталась в одеяло и услышала шепот, похожий на шелест листвы:

– Будь осторожна… Будь осторожна… Будь осторожна… Он близко… Он совсем близко…

Шепот становился все тише и тише, пока не исчез совсем…

Проснулась я в холодном поту. В голове звучали слова: будь осторожна… Он близко… Он совсем близко…

Он. Мысли вслух

Деньги текут рекой, а вот сон совсем пропал, что ни ночь – так этот… ну, на белом коне, который ехал за мной тогда ночью, на месте древнего захоронения, стоит рядом и смотрит, и смотрит… Да еще руку тянет – отдай, мол, мой амулет. А холод от него прямо кладбищенский! Жуть! Но амулетик-то я не отдам! Разбежался! Ему-то в могиле, в которой он лежит вот уже почти восемь веков, зачем он нужен? А вот я использую его по полной программе…

Утром я проснулась в холодном поту. В голове звучали слова: будь осторожна… Он близко… Он совсем близко…

Кто – он?

Кто – совсем близко?

Будь осторожна…

От кого исходит опасность? От всадника? Разумеется, нет. Ведь какой вред может нанести человек, сотканный из тумана?

Да, он, то есть, всадник, кажется о чем-то меня просил. О чем? Чем я могу ему помочь?

Будь осторожна… Он близко…

Похоже, кроме как на дядю Ираклия, и подумать-то не на кого.

Будь осторожна… Осторожна только я? Или еще и мама?

Дядя Ираклий… Неужели он на самом деле совсем не тот, за кого себя выдает? А ведь он показался мне таким симпатичным, таким благородным! Впрочем, я где-то читала, что как раз самые отъявленные преступники часто бывают очень даже обаятельными. Неужели это как раз тот случай?

В общем, дорогой дневник, на душе было гадко, непонятно и тревожно. Через силу я попила чай, надела новую форму, новые туфли и рюкзак (а ведь я о них чуть не забыла!) и пошла в школу.

И вот странно – по небу, вместе с обычными, беленькими, похожими на барашков облаками, плыли непонятные, совершенно омерзительные облака кроваво-красного цвета.

Возможно, я бы не придала этому особого значения, если бы не прохожие, которые останавливались, показывали друг другу на небо и фотографировали этих уродцев на телефон. Кто-то даже сказал, что это, видимо, какое-то аномальное атмосферное явление.

Наконец, я добралась до школы.

Если б ты видел, дорогой дневник, какое недоумение было на Леркином лице, когда я вошла в класс! Обычно на мое появление никто не обращает внимания, и уж тем более Лерка, а тут… Она вскочила со стула и подбежала ко мне.

– А ну-ка… – она уставилась на меня, как на инопланетянку. – Что это? Ничего не понимаю… Люди! – крикнула Лерка, и меня тут же обступила ее свита. – Смотрите! Нищебродка прибарахлилась! – Она вцепилась в рукав моей формы и, склонившись чуть ли не под уголом девяносто градусов, стала его рассматривать. – Ха! Надо же! – Лерка выпрямилась. – Ткань что надо. Н-да, такой формы даже у меня нет. А туфли! Я даже знаю, где ты их покупала…

– Это не я, это мама… – промямлила я, пытаясь вырваться из кольца окруживших меня девчонок и сесть за парту.

– Стоять! – приказала Кузнецова. – Кому сказала? Смотрите, люди, ведь все это куплено в самых дорогих магазинах! Вау, люди, а рюкзак-то, смотрите… Да, про маму поподробнее. Она что, клад нашла?

– Нет, она нашла своего брата, – ответила я голосом, похожим на тихое блеянье овцы.

– Ну и братец! – воскликнула Лерка, выхватывая у меня рюкзак. – Он что, банкир?

– Нет…

Она бросила рюкзак на первую попавшуюся парту и стала вытряхивать из него все содержимое.

– З-зачем? – осторожно спросила Крокодильцева.

Лерка зыркнула на нее так, что та тут же исчезла за спинами Рогаткиной и Трусовой.

– Ох ты, отсеков больше, чем у меня! – не переставала восхищаться Лерка. – А швы! Мамочки мои! Какие швы!

Я впервые видела Кузнецову такой воодушевленной. Ее лицо раскраснелось, а глаза блестели так, как, наверное, блестели бы у знатока живописи, попадись в его руки картина, скажем, из Эрмитажа или из Третьяковской галереи.

Все пришибленно молчали. Я поняла, что до кузнецовской свиты не доходит, причем тут швы, но каждая боится об этом спросить.

– Рассказываю, неучи, – немного успокоившись и глядя на всех с превосходством, продолжала Лерка. – Швы – это показатель того, настоящая фирма или нет. Впрочем, вам этого не понять. – Она оттолкнула меня в сторону. – Иди на свое место. И передай маме привет.

Я облегченно вздохнула и сделала шаг к парте. Находиться под прицелом взглядов Кузнецовой и ее «людей», скажу тебе, дорогой дневник, не очень-то приятно.

Но второй шаг сделать не удалось. Лерка схватила меня за локоть и дернула к себе с такой силой, что я чуть не упала.

– Вау, вау, вау! – воскликнула она и вдруг так быстро протянула к моей шее руку, что в голове мелькнула дурацкая мысль, что она хочет меня задушить. Но душить меня Лерка не стала, а всего-навсего вытянула из-под воротника золотую цепочку с кулоном, которую подарил мне вчера дядя Ираклий. – Золото! – провозгласила она. – Нищебродка носит золото! Тоже дядя подарил?

Я кивнула и подняла руку, чтобы поправить упавшую на глаза челку.

Теперь Лерка схватила меня за руку.

– Ничего себе! Еще и часики! И тоже не дешевые. Это чтобы ты приходила домой вовремя?

Она громко рассмеялась, снова зыркнула на свиту, и все тоже стали смеяться. Вернее, выдавливать из себя смех.

Я надеялась, что сейчас наконец-то все закончится, и я сяду на свое место (мне же еще нужно было сложить в рюкзак все, что из него вытряхнула Лерка), но та и не думала отпускать меня от себя. Теперь ее взгляд сделался подозрительным. Она сощурила глаза и спросила:

– И кем же работает твой дядя?

– Врачом.

– Что-что? И, хочешь сказать, что у него столько денег?

Я рванулась к своей парте, на Кузнецова опять не дала мне отойти.

– Стой, не торопись. Мешок твой сфотаю – предкам покажу. Пусть такой же купят, только чтобы расцветка другая была. – Лерка приложила руку к виску. – О, люди! Я, похоже, гений! Это будет бомба! Мильон просмотров, стопудово! Встань со мной! – это уже обращение ко мне. – Ну! – она дернула меня за плечо и поставила рядом с собой. И тут же оттолкнула. – Не пойдет… Как можно жить с таким ростом? Стой там, где стоишь, пигалица! – Потом навела на себя камеру, сладко разулыбалась и начала вещать нежным тоненьким голоском: – Добрый день, дорогие подписчицы и подписчики! Вчера мы говорили о том, что в жизни всегда есть место подвигу. Но оказалось, что в жизни есть место и чудесам. Это – Нищебродка, вы ее уже знаете. – Я сделала еще одну попытку убежать, но стоящая сзади Облизанцева зашипела:

– Стой и не брыкайся. Видишь, человек работает!

– А теперь смотрите, дорогие подписчики, какая у нее форма! Какие туфли – я такие видела в самом дорогом магазине, уж я-то знаю толк в шмотках, а рюкзак – видите, какой рюкзак! Вау! Плюс на ней еще золотые украшения и дорогие часы! И все эти покупки сделаны за один раз! Согласитесь, каждый из вас мечтал бы в одночасье сменить имидж. – Наконец-то Лерка отошла от меня и стала, как настоящая телеведущая, ходить перед классной доской. – И, думаете, откуда у нее все эти шмотки? Как только что стало известно из достоверных источников, у нашей Нищебродки появился дядя. Не банкир. Не служащий Газпрома. Не компьютерный гений. Нет! Кто он? Ни за что не догадаетесь! – она сделала многозначительную паузу и продолжала: – Ее дядя – обыкновенный врач. Да, кстати, кто он по специальности?

– Травматолог, – пропищала я чуть слышно: из-за такого внимания ко мне у меня совсем не осталось сил.

– Итак, внимание! Ее дядя – врач-травматолог, которому ничего не стоит за один раз одеть свою племянницу с ног до головы в самые дорогие шмотки. Как говорится, думайте сами, решайте сами. Пока-пока. Всех обнимаю. Ваша Валерия.

Кузнецова бросила на стол смартфон и радостно произнесла:

– Ну вот, еще уроки не начались, а материал уже готов. И какой! Согласитесь – клевый!

Люди Лерки согласно закивали. И тут началось такое…

Он. Мысли вслух.

Эта девчонка… Такое ощущение, что мы с ней чем-то связаны. Да это-то ладно! Не дает покоя чувство, что она мне мешает. Сильно мешает. Так, что хочется освободиться. Понять не могу, почему. Буду наблюдать и думать. А освобождаться надо. И поскорее.

Я снова попыталась вырваться из кольца Леркиной свиты, но та опять схватила меня, теперь уже за плечо.

– Куда ты, не торопись! – ласково сказала она, и внутри у меня все сжалось от нехороших предчувствий. А Лерка продолжала, теперь уже очень торжественно. – Ну что, Нищебродка, тебя можно поздравить! Принимаю тебя в нашу, как говорится, дружную команду! Пока кандидатом.

Люди Кузнецовой заволновались, зашевелились. Со всех сторон послышался тихий ропот.

– Эта, что ли? С нами?

– Ну воо-ще-е!

– Еще чего!

– Цыц! Кому сказала, – прикрикнула Лерка и все замолчали. – Итак, ты в нашей команде! Теперь ты всегда должна быть с нами. Слушаться меня. И вот первое – на большой перемене все дружно идем в столовку. Или у тебя, как всегда, нет денег?

Свита засмеялась.

– Цыц! – опять прикрикнула Кузнецова. – Ну что, по рукам?

И тут не знаю, что со мной произошло, дорогой дневник. Мне вдруг стало противно. Я поняла, что не хочу быть в Леркиной свите, все делать по ее указке – стоять, идти в столовую и даже смеяться, когда не смешно!

Надо же, мне столько лет казалось, что если произойдет чудо и я окажусь в числе приближенных Лерки, то буду самым счастливым человеком в мире! А теперь… Дружить только из-за того, что на мне дорогие шмотки! Фу, как противно!

С трудом вспоминаю, что было дальше. Кажется, я сказала:

– Нет. Я не с вами. И, пожалуйста, называйте меня просто Агния.

По окаменевшим лицам Лерки и ее окружения я поняла, что произнесла нечто ужасное.

Несколько мышек, которые, как всегда, в сторонке жались друг к другу, тихо вскрикнули.

Лежащий на парте двоечник Ковалев приподнял голову и уставился на меня.

Всегда такой правильный и такой принципиальный Босс застыл в одной позе.

– Что-о? – По лицу Лерки пошли красные пятна. – Ты отказываешься с нами дружить? – она даже заикаться стала от негодования.

– Отказываюсь, – сказала я, и поняла, что тем самым подписала себе приговор.

– Значит, так… – злобно произнесла Кузнецова. – Ты еще пожалеешь об этом. И не раз. – Ее люди расслабились, радостно закивали. – Считай, что ты не жилец. В асфальт закатаю.

Я чувствовала, как всех в классе, кроме Леркиной свиты, конечно, сковал страх – таким зловещим тоном она произнесла угрозу про асфальт. И этот ужас буквально витал в воздухе. Но каждый делал вид, что ничего не случилось и что он занят своими делами. Кто-то доставал учебники, кто-то писал что-то в тетради. И никто ни на кого не смотрел. И уж тем более – на меня.

И вдруг, дорогой дневник, среди этого царства ужаса и страха я наткнулась на взгляд… Нет, я не могла ошибиться, нет, нет, нет… Я до сих пор вижу перед собой эти большие карие глаза, по которым легко можно было прочитать: «Ну, Агния, ты даешь! Ты – супер, Агния!».

Прошел первый урок, второй, третий… Вокруг меня сгущалась атмосфера. Я чувствовала, что Лерка задумала что-то… ужасное. Но что? Я даже предположить не могла. Да и до сих пор не могу это сделать.

Ясно одно: ничего хорошего меня не ждет. Но я ничуть не жалею о своем выборе. Я думаю, что если б я согласилась, мне было бы просто… мерзко. И стыд-но.

Да, но что же задумала Лерка?

Впрочем, что бы она ни задумала, я знаю: сражаться с ней и ее приближенными придется мне одной.

Потому что никто за меня не заступится. Никто.

Все будут стоять и молча смотреть. Мышки начнут тихо вздыхать. Босс застынет в одной позе, а свита будет делать то, что прикажет Кузнецова.

Да, а что же будет делать тот, который с таким одобрением… нет, наверное, я не ошиблась, восхищением смотрел на меня? Трудно сказать. Только не надо обольщаться, дневник, правда? Одно дело с восхищением смотреть и совсем другое – пойти наперекор всем. Я, конечно же, сильно не удивлюсь, если этот человек окажется таким же, как все.

«В этой жизни всяк сам за себя», – говорила несносная баба Дуся. И я, пожалуй, с ней соглашусь.

И все же этот взгляд, дорогой дневник, удивительным образом дает мне силы. На меня никто в жизни так не смотрел. Я же невзрачная девочка-ботан, самая маленькая в классе, к тому же еще в очках в четыре диоптрии…

В общем, я понимаю, что надо готовиться к худшему…

Вдруг вспомнилось чье-то выражение: «красота правит миром». Оказывается, вовсе не красота, а дорогие шмотки. И от этого грустно…

Но на этом сегодняшний день не закончился, дорогой дневник. Он еще только начинался.

Я бы, наверное, тряслась от страха после Леркиных угроз (я же очень трусливая, дневник, ты знаешь), если бы меня гораздо больше не волновали события вчерашнего дня и вчерашней ночи. Причем развивались они (почему развивались? Развиваются!) в двух параллельных направлениях. А параллельные линии, как известно, не пересекаются.

Линия первая – дядя Ираклий. Размышления о нем, похоже, приобрели навязчивый характер и пора уже прийти к какому-то выводу. Что говорят факты?

Во-первых, он обманул нас с мамой, предупредив об отключенной проводке в голубой гостиной.

Во-вторых, судя по его невпопад сказанным «воспоминаниям» об общем детстве, не было у них с мамой такого детства.

В третьих, совершенно непонятно, для чего он вообще перевез нас с мамой в свою квартиру с ободранными обоями да тремя надувными матрацами.

Линия вторая – появление в моей комнате странного всадника. Его непонятная просьба. Что я должна сделать? И почему именно я?

Для того, чтобы разобраться, нужно, пожалуй, еще раз сходить к художнику. И я сделаю это сегодня же вечером.

Как только я приняла такое решение, время замедлило свой ход. Минуты тянулись еле-еле, а до десяти вечера (примерно в это время, как я предполагала, должен зажечься свет в окне художника) было чуть ли не двенадцать часов! Я еле дождалась последнего урока. Краеведения. Но сегодня я не слушала Генриетту Ивановну.

Я смотрела в окно, в которое заглядывали ветки тополя с совсем еще маленькими нежно-зелеными листочками, и думала о своем.

Скоро лето. Интересно, что оно мне принесет?

Потом я поняла, что глупо что-либо загадывать даже на неделю вперед, когда не знаешь, что будет завтра. А, может быть, даже сегодня.

В общем, я смотрела на ветки тополя, думала о своем до тех пор, пока не услышала фразу:

– Их тела истлели в земле, но это не значит, что от них не осталось никакого следа…

Эти слова буквально вырвали меня из бесконечного перекатывания в голове одних и тех же мыслей. Что-то созвучное было между тем, что она сказала, и тем, что происходит в моей жизни.

– А теперь откройте «Краеведение»…

Все зашевелились, зашуршали учебниками в поисках нужной страницы. Нашла ее и я. На ней крупными буквами, в рамочке, было написано то, что сейчас произнесла Генриетта Ивановна: «Их тела истлели в земле, но это не значит, что от них не осталось никакого следа».

Не успела я зацепиться взглядом за этот текст, как почувствовала ледяной холод: надо мной склонился вчерашний всадник. Он поднял руку, что-то пестрое мелькнуло в воздухе, а на то место в учебнике, где было написано об истлевших в земле телах, медленно опустился маленький кусочек шелка. Размером он был, наверное, с детский носовой платок, а то и меньше. На синем фоне были нарисованы два ярко-желтых попугайчика, которые сидели на коричневой ветке. От шелка исходил аромат пряностей, примерно такой, какой витает в специализированных магазинах «Магия Востока». Стало тепло. Всадник исчез.

Представляешь, дневник, что я испытала! Я тихо вскрикнула и невольно отбросила книгу на пол вместе с «подарком» от всадника.

– О, смотрите, Нищебродка с ума сошла! – радостно закричала Лерка.

– Агния, в чем дело? – спросила Генриетта Ивановна, приближаясь ко мне.

– Там, там… – прошептала я, показывая пальцем на кусочек шелка.

– Ну и…

Я наклонилась и осторожно подняла его вместе с учебником. «Подарок» от всадника был таким тонким и невесомым, что, казалось, вот-вот распадется.

Генриетта Ивановна протянула руку, и я поняла, что она тоже хочет рассмотреть странную находку.

– Откуда это у тебя? – взволнованно спросила Генриетта Ивановна.

– Оно… само… Откуда-то… не знаю, – пролепетала я. Не могла же я сказать, что было на самом деле!

– Оно само! – передразнила сзади Лерка. – Нищебродка точно чокнулась.

– В чем дело, Кузнецова! – рассердилась Генриетта Ивановна. – Что это за унижение одноклассницы!

Она продолжала рассматривать рисунок на шелке.

– Желтые попугайчики на коричневой ветке… Где-то я об этом читала. Ниоткуда, говоришь? – мне показалось, что Генриетта Ивановна разволновалась еще больше. Неужели она тоже видела всадника? Да нет, если бы видела, то не спрашивала, откуда у меня этот кусочек шелка. Тогда почему она так волнуется, что даже покраснела?

Я кивнула.

Кузнецова сзади хмыкнула так, что было слышно, наверное, на улице.

– Удивительное рядом… Просто в голове не укладывается. Если это то, о чем я думаю… Нужно срочно отправить эту ткань на экспертизу. Скорее всего результаты будут просто фантастическими.

– Дайте посмотреть! – раздалось со всех сторон.

– И мне! И мне!

– Тихо! Никому я ничего не дам. Ткань такая тонкая, что, глядишь, вот-вот рассыпется. Нужно, чтобы ее исследовали специалисты. И если мои предположения подтвердятся, то… То мы все узнаем нечто потрясающее. Что именно – даже боюсь загадывать… – похоже, Генриетта Ивановна немного успокоилась и внимательно посмотрела на меня. – Агния, ты очень бледная. Иди-ка домой, я тебя отпускаю.

Сзади послышалось шипение. Я обернулась – лицо Лерки исказилось от злости и я увидела, какая она некрасивая. Но это мягко сказано. Она – безобразная. Она напомнила мне злобную старуху из какого-то фильма… Я поняла: Генриетта Ивановна невольно разрушила все ее планы. Скорее всего, Кузнецова со своей свитой собиралась проучить меня после урока, а получился облом. Но я знаю: Лерка не тот человек, который отступится от задуманного.

Только сейчас, когда я пишу эти строки, дорогой дневник, до меня дошло, что никто в классе не почувствовал холода и, похоже, не заметил стоящего рядом со мной всадника. И это так. Ведь можешь представить, какой был бы визг, если хотя бы один человек смог это увидеть. Особенно кто-нибудь из девчонок.

Выходит, все это вижу и чувствую только я?

А спустя примерно час после того как меня отпустили с занятий произошло такое, по сравнению с чем все мои тревоги и волнения показались пустяком.

Я выскочила из школы все еще не придя в себя от странного подарка с… того света. Только сейчас я смогла признаться себе в том, что так оно и есть. Ну как еще понимать фразу: «Их тела истлели в земле, но это не значит, что от них не осталось никакого следа». Остался след, да еще какой!

Кусочек шелка… Не просто же так подбросил мне его бестелесный всадник! Ведь что-то же он этим хотел сказать! И этот кусочек шелка наверняка связан со вчерашней просьбой о помощи. Но как узнать, что я должна сделать?

По небу по-прежнему плыли зловещие облака кроваво-красного цвета. За каких-нибудь четыре часа они набухли и стали еще больше. Рядом с ними уже не было безобидных беленьких, похожих на овечек, пушистых облачков. Видимо, эти кроваво-красные хищники их полностью поглотили.

Я рванула домой. Ну, в то место, которое мама считает домом. Скорей-скорей, пока никого нет, надо обследовать голубую гостиную, а, может, и комнату дяди Ираклия. А, может, и вообще все-все-все.

Противно, конечно, и некрасиво рыться в чужих вещах, но что поделаешь, надо же разобраться, к кому мы с мамой попали. Если ей так хочется, пусть верит бумагам, а я буду верить фактам.

Но не пройдя и половины пути, я замедлила шаг, а потом и вовсе остановилась. Тьфу ты! У меня ведь нет ключей от квартиры! Мама обещала сделать дубликаты, но это будет только вечером!

Что же делать?

И тут мой взгляд упал на кафе с заманчивым названием «Шоколад». Я вспомнила, что для того, чтобы быстро прийти в себя от стресса, нужно поесть чего-нибудь сладкого, лучше всего шоколада.

Деньги на шоколад у меня были – дядя Ираклий дал. Понятно, хочет втереться в доверие. Но это сейчас неважно, главное, что они есть и я могу ими воспользоваться, – так я размышляла, открывая тяжелую дверь.

Кафе меня встретило звоном колокольчиков при входе, прохладой и затемненным залом. Нужно было время, чтобы после яркого солнечного света увидеть стоящего за стойкой бармена.

Я первый раз в жизни была в таком заведении (вчерашняя китайская кухня не в счет), поэтому чувствовала себя очень неуютно. Я сделала заказ и уселась за самый дальний столик.

Играла тихая музыка.

Я почувствовала, как постепенно успокаиваюсь и то, что произошло со мной за последние полтора дня, уже не казалось таким страшным.

Я думала о том, как хорошо иметь хоть немного своих денег. Ведь благодаря этому бармен уже несет мне вазу с тремя шариками мороженого – пломбиром, шоколадным и клубничным – и высокий стакан с молочным коктейлем, и даже говорит «спасибо» за то, что я пришла в их кафе.

Оказывается, кроме бесконечной зубрежки, подготовки к олимпиадам и самих олимпиад есть другая, сладкая жизнь!

Я тянула через трубочку коктейль, слушала музыку и чувствовала себя абсолютно счастливой. В голове даже начала складываться очередная сказка.

Жила-была ученица седьмого класса. И вдруг у нее появились деньги. Ей дал их дядя Ираклий. Она пошла в кафе «Шоколад» полакомиться мороженым. А потом сказалось, что эти деньги пропитаны ядом, и стоит только подержать их в руке, как начинает болеть живот, появляются судороги, и…

Здесь я сказала себе «стоп» и вспомнила, что где-то вычитала совет психолога: хотя бы иногда жить «здесь и сейчас», то есть отключаться от всевозможных проблем. И когда я это поняла, то, как назло, тут же вернулась к воспоминаниям и об Ираклии, и о художнике и о тончайшем кусочке шелка, который оказался в учебнике. И ощущение счастья прошло…

Зазвенели колокольчики, в кафе вошли двое и я… замерла. Сделав заказ, прямо на меня двигались Генриетта Ивановна и высокий мужчина с короткой стрижкой. Я пригнулась, чтобы Генриетта Ивановна меня не заметила, но можно было и не пригибаться – они так увлеченно разговаривали, что вряд ли обратили бы на меня внимание даже при очень ярком свете.

Мужчина скользнул по мне безразличным взглядом и сел за столик, как раз перед моим напротив Генриетты Ивановны, так, что я оказалась вне поля его зрения.

Музыка была такой тихой, что я слышала каждое слово.

– Да, помню-помню, – сказала Генриетта Ивановна. – Он еще после шестого класса куда-то с родителями уехал. – Я невольно улыбнулась. Это напомнило мне вчерашние воспоминания об «общем детстве» мамы и дяди Ираклия. Здесь же, похоже, школьные годы вспоминают одноклассники.

– А теперь колись, какими к нам судьбами? – послышался голос Генриетты Ивановны.

Поначалу мне было неудобно от того, что я невольно являюсь свидетельницей разговора двух взрослых людей, но буквально через несколько минут я поняла, что мне несказанно повезло! Я даже не представляю, дорогой дневник, что было бы, если бы я не оказалась в «Шоколаде» и не стала невольной свидетельницей их разговора.

– Дело очень серьезное, Герка, – ответил собеседник Генриетты Ивановны. – И, признаться, я ума не приложу, с какого конца начать…

– Что случилось?

– Если я не сумею распутать этот клубок, в вашем городе неминуема катастрофа.

Я навострила уши.

– Шутишь?

– Если бы! Что творится на небе, видела?

– Ну, какие-то красные облака… Говорят, природная аномалия.

– Аномалия, ага… Если б была аномалия, мы бы здесь с тобой не сидели. Это… – и тут спутник Генриетты Ивановны наклонился к ней и стал что-то долго, и тихо говорить, и я не могла расслышать ни слова.

Вот досада!

– Да разве такое бывает? Нет, не верю! – воскликнула его собеседница. – И потом, откуда тебе это известно?

– Я работаю, Гера, как ты знаешь, в серьезном научно-исследовательском институте. И приборы у нас самые что ни на есть новейшие. Кстати, российского производства, чем и горжусь. Так вот, они и зафиксировали эти, как ты называешь, аномалии.

– И чем это грозит? – спросила Генриетта Ивановна.

– Тем, что… подожди, сейчас выведу формулу и посчитаю. – Он достал блокнот и начал что-то писать. – Итак, если мне не удастся выяснить причину этого и я не смогу предпринять какие-то меры, то завтра, примерно в 22 часа, произойдет техногенная катастрофа. Я прикинул – должна взорваться ТЭЦ, будут жертвы.

– С ума сойти! Но как же ты будешь искать эту причину?

– Так вот это и есть моя головная боль. Ладно, это уже мои проблемы. Слушаю, что там у тебя? Ты ж говорила, что-то из области фантастики.

– Да, Федор (наконец-то я узнала его имя. Теперь время от времени буду называть его «одноклассник Федор»). Того, что произошло, просто не может быть. Но оно было…

Тут я, дорогой дневник, чуть не выпала в осадок, потому что Генриетта Иванова стала рассказывать… про меня! Можешь себе представить? Как у меня в учебнике оказался кусочек шелка и…

– Бедная девочка так побледнела, испугалась, – продолжала она, – что я отпустила ее домой. А еще мне показалось, даже неудобно об этом говорить… – Генриетта Иванова замолчала.

– Говори, говори, – поддержал ее собеседник.

– Не хочу, чтобы бы ты подумал, что у меня что-то с головой, но в тот самый момент, когда я взяла в руки этот кусочек шелка, я ощутила чье-то ледяное дыхание…

Значит, Генриетта Ивановна так же, как и я, это дыхание ощутила. Но всадника, наверное, не увидела.

– Хм… – как-то неопределенно отреагировал одноклассник Федор. – Ну и где этот кусочек? Ты можешь мне его показать?

– Да, конечно, – Генриетта Ивановна открыла сумочку, – вот, видишь?

– Дай сюда.

– Осторожно. Боюсь, что он вот-вот рассыплется.

– Удивительно, даже запах специй сохранился! – произнес собеседник, разглядывая подарок всадника. – Это точно – из далекого прошлого. Гер, пока он цел, нужно срочно делать экспертизу. Экспонат в любой момент может дематериализоваться. Не будешь против, если я захвачу его с собой? – он взглянул на часы. – Я должен прилететь в Москву до конца рабочего времени. Если девчонки согласятся быстро провести экспертизу, к вечеру результат будет готов. Если что, я тебе позвоню.

Теперь спутник Генриетты Ивановны заметно оживился. Наверное, история про меня позволила ему сделать какие-то выводы.

– Отлично, Герка! – воскликнул он. – Ты даже не представляешь, как мне повезло, что я тебя встретил! Похоже, что-то начинает проясняться! И если мои догадки подтвердятся, ты можешь смело браться за докторскую.

– Но это еще не все, – сказала Генриетта Ивановна. – Совсем недавно произошел еще один удивительный случай.

– Ну-ну, давай! – нетерпеливо произнес одноклассник Федор и потер руки. – Ты меня опять заинтриговала…

Я снова обратилась в слух и забыла о недопитом коктейле. И о мороженом.

– Не так давно мы со студентами…

– Со студентами? Так ты не ушла из университета?

– Нет, конечно!

– А как же уроки в школе? Подработка?

– Скорее – выручаловка.

– Понял. Значит, поехали вы со студентами и…

– Два слова предыстории. Ты, наверное, слышал, что несколько лет назад местные историки пришли к выводу, что на территории края в начале XIII века монгольским ханом Удегеем был построен целый дворцовый ансамбль. Там же находится и место захоронения его семьи. Вместе с археологами историки рассчитали приблизительное расположение строений и прошлым летом приступили к археологическим раскопкам. Ну, дело это, как ты знаешь, длительное и вместе с наступлением холодов работы пришлось приостановить. Что самое обидное, так это то, что дело уже двигалось к концу. Минувшим воскресеньем мы поехали со студентами на место раскопок на ознакомительную экскурсию.

– Ну и…

– Добирались на стареньком уазике. На легковушке туда не проехать. На месте были только вечером, быстро поставили палатки, а экскурсию решили провести на другой день.

Ранним утром все проснулись от истошного вопля. Мы выскочили на улицу – там только-только начинало светлеть.

– И что же оказалось?

– А ничего! Никто никого не увидел. Мы вернулись в палатки и продолжали дрыхнуть, извини за грубое слово, до десяти часов утра. А когда пошли на место раскопок, то оказалось, что там уже кто-то хорошо поработал. Неподалеку от этого места мы нашли старинную, точнее, древнюю, шкатулку, а чуть подальше – золотые украшения. Ничего удивительного: ведь здесь действительно были похоронены члены семьи монгольского хана…

Вернувшись, я связалась и с историками, и с археологами. И те и другие озаботились тем, что неизвестный мог взять из шкатулки какой-то амулет… И что последствия этого похищения просто непредсказуемы. Говорят, существует даже какая-то легенда… – Генриетта Ивановна сделала небольшую паузу, приложила руку к виску и вдруг громко произнесла. – Послушай, только сейчас вспомнила. Ведь, судя по источникам, этот амулет, кажется, был завернут…

– В кусочек шелка! – воскликнул одноклассник Федор. – Я тоже об этом где-то слышал! Теперь все сходится! Герка, какое счастье, что я тебе позвонил! Пазлы начинают складываться в картинку! Так-так-так… Причем, насколько я понимаю, этот кусочек усиливает действие амулета. А кусочек оказался у девочки!

У меня онемели руки и громко забилось сердце. Я даже испугалась, что это биение услышат Генриетта Ивановна и ее спутник, и закончат разговор на самом интересном месте. К счастью, этого не произошло, видимо, биение сердца слышала я одна.

– Кусочек у тебя!

– Это неважно. Главное, что он оказался у нее.

– Но почему, в таком случае, это произошло?

– Пока трудно сказать. Но ты же понимаешь, что это не случайно. Девочку и копателя что-то крепко связывает, причем, не одно…

При этих словах я похолодела. Вот ничего себе! Я каким-то образом связана с черным копателем, о существовании которого до этой минуты даже не догадывалась!

– Ты хочешь сказать, что девочка тоже раскапывала могилы?

Одноклассник Федор расхохотался так, что на него уставился официант, стоящий у стойки.

– Вот за что я люблю тебя, Герка, так это за твое чувство юмора. Конечно же, девочка не раскапывала могилу, это ясно… Подожди, дай подумать.

Он замолчал, обхватив голову руками. А потом стал громко стучать пальцами по столу.

– Что-то серьезное, Федор?

– Похоже, серьезней не бывает!

Казалось, мое сердце перестало биться. По крайней мере, мне так думалось.

– Да что случилось?

– Хотелось бы ошибаться, но мне кажется, что девочка в опасности. – Он сунул руку сначала в один, потом в другой карман. – Тьфу ты! Ну точно, забыл прибор в гостинице. Балда! Не забыл бы, мог бы сейчас сказать более определенно. Ладно, в гостинице протестирую ситуацию. Сейчас же я могу только предполагать. И я думаю, что девочка ходит… – я замерла, – по лезвию бритвы…

Ни фига себе – по лезвию бритвы! Я почувствовала, что на спине зашевелились сотни мурашек. Мне захотелось закричать, сказать, что я – та девочка, которая ходит по лезвию бритвы и спросить, что мне с этим лезвием делать. Но я не могла выдавить из себя ни звука.

А одноклассник Федор совсем занервничал и начал еще сильнее стучать пальцами по столу.

– Но это не то, не то… Хм… Знаешь, я почти уверен, что все, о чем ты рассказала, взаимосвязано. Получается вот такая цепочка: черный копатель – девочка – и, как ты называешь, якобы природная аномалия, которая вызовет техногенную катастрофу. И эту катастрофу может предотвратить только эта девочка! Причем, она должна это сделать до десяти часов вечера завтрашнего дня. А вообще-то, чем раньше, тем лучше.

Тут у меня совсем закружилась голова и даже вспотели ладони. Выходит, я не только причастна к надвигающейся катастрофе, но и должна ее предотвратить! Согласись, дневник, что по сравнению с этим месть Лерки (а она однозначно будет), какой бы она ни была, кажется настоящей ерундой. А одноклассник Федор продолжал: – Но это еще не все. Это все – следствие. А причиной может быть то, что эта девочка и черный копатель открыли один и тот же…

В этот момент в «Шоколад» ввалилась шумная компания и уселась за столик позади меня. Их громкие голоса заглушали то, что говорил Федор. До меня долетело всего лишь два слова, которые я тут же забыла. Но, чувствую, что это очень важные слова. И никак не могу их вспомнить.

Одноклассник Федор продолжал что-то рассказывать, что-то показывать руками, а я сидела, как под гипнозом, и не могла пошевелиться.

Между тем компания ушла, как я поняла, недовольная тем, что к ней долго не подходил официант, и мне снова все стало хорошо слышно.

– Ну а почему все-таки именно ей был послан кусочек шелка? – спросила Генриетта Ивановна.

– Именно послан, – подхватил одноклассник Федор. – Я думаю, что это крик о помощи. Помоги, мол, отобрать у этого могилокопателя то, что принадлежит мне.

Теперь я, кажется, догадалась, о чем меня просил всадник, – вернуть ему амулет! Но как я могу это сделать, когда я даже не представляю, ни как он, этот амулет, выглядит, ни у кого он находится.

– Но мне думается, – продолжал одноклассник Федор, – что все это следствие. Одну причину я только что назвал, но есть и вторая.

– И что же это?

– Уверен, что эти два человека – я имею в виду девочку и того, у кого находится амулет, – живут в непосредственной близости друг от друга.

От волнения у меня что-то забурлило в животе, да так громко, что я легла на стол, чтобы это бурление не донеслось до ушей Генриетты Ивановны и ее спутника, и продолжала слушать. И думать. И анализировать. И логически осмысливать.

Кто находится в непосредственной близости от меня? Мама и Ираклий! Но не мама же ночью раскапывала могилы, выходит, дядя Ираклий. Значит, у него и находится то, что я должна либо отобрать, либо уговорить его добровольно отдать всаднику! Но почему одноклассник Федор говорит, что я хожу по лезвию бритвы? Неужели это смертельно опасно?

Погрузившись в свои мысли, я на несколько мгновений отвлеклась и не видела, как спутник Генриетты Ивановны достал какой-то приборчик и теперь держал его в руке.

– Хорошо, хоть этот захватил. – Он начал что-то разглядывать и подкручивать – вот все, что я могла увидеть при слабом освещении. – Та-ак… Ага, я был прав! Тот прибор, что остался в гостинице, даст более точные показания, но, судя по этим энергонастройкам, получается, что человек, у которого артефакт, чувствует девочку, догадывается, что от нее исходит угроза, и попытается от нее избавиться.

– Боже мой! – воскликнула Генриетта Ивановна, – от Агнии!

– Не берусь утверждать на сто процентов, но думаю, это так.

Федор взглянул на часы.

– Все, Гера, мне уже нужно на самолет. В общем, так. Ты должна срочно разыскать эту Агнию и рассказать, что ей нужно делать.

– А что нужно делать?

– Поехали, узнаешь по дороге. Но дело очень серьезное.

– Но у меня нет ее телефона!

– Найдешь! Все, пошли!

Они быстро встали и устремились к выходу.

А я продолжала неподвижно сидеть за столиком. Мороженое растаяло, коктейль так и не допила – и уже не хотелось.

У меня появилось такое чувство, будто на мои плечи наваливается нечто тяжелое, такое, что буквально вдавливает меня в землю.

Я поняла: это ответственность. Ответственность за то, что теперь только от меня зависит жизнь не только тех, кто работает на ТЭЦ, но и живет в нашем городе.

Я вышла на улицу. Странные облака стали еще больше и еще страшнее. К ним как будто добавилось кровавости. Но какое отношение они могут иметь к техногенной катастрофе? Да, одноклассник Федор что-то говорил об этом Генриетте Ивановне, но я не расслышала.

В конце концов, я пришла к выводу, что мне известно хотя и многое, но далеко не все. Я знаю, что черный копатель находится в непосредственной близости от меня – это раз, что он очень опасен – это два и что я должна каким-то образом забрать у него амулет и передать его бестелесному всаднику – это три. Но я не знаю, что объединяет нас с копателем, кроме совместного проживания (какие-то два слова, которые я сразу же забыла), и чем на самом деле является эта природная аномалия.

Нет, подумала я, пожалуй, не стоит ждать, когда позвонит Генриетта Иванова. Вдруг закрутится, забудет? Лучше самой немедленно сходить в школу и узнать все, что ей сказал одноклассник.

Но меня ожидало разочарование. Генриетта Ивановна там больше не появлялась, а номер ее телефона никто из учителей мне так и не дал. Я дошла до самого завуча, и когда я сказала, что мне это жизненно необходимо, она сдержанно улыбнулась, а на слова, что я хожу по лезвию бритвы, громко рассмеялась и ответила:

– Осторожнее, не поранься.

Что оставалось делать?

Мама еще не пришла с работы, значит, идти домой нет смысла. Наверное, стоит где-нибудь остановиться и прокрутить в голове всю информацию.

Я села на первую попавшуюся лавочку и опять, уже в который раз, вспомнила сегодняшний сон – шепот, похожий на шелест листвы:

– Будь осторожна… Он близко… Он совсем близко…

Кто – близко? Теперь уже можно не сомневаться: дядя Ираклий. Вот и опять я вернулась нему. О нем уже думано-передумано сто раз! Надоело уже. Лучше заняться делом.

Он. Мысли вслух.

Надо же, ни с того ни с сего возникло ощущение, что девчонка узнала про амулет. Но… как? Если это на самом деле так, то плохо, очень плохо. Надо думать, что с ней делать.

На лавочке возле подъезда сидели старушки.

Конечно, ни одна девочка не будет прислушиваться к тому, что они говорят, – чушь всякую да сплетни!

Я уже почти прошла мимо них, почти подошла к подъезду, как меня остановило произнесенное кем-то имя Ираклий. Я замедлила шаг. Возможно, речь идет о дяде Ираклии – не так часто встречается это имя.

– Так их, мужиков, разве поймешь? А бизьнисьменов тем более, – проскрипела одна из бабок. – Вот и энтот каких-то девиц к себе приволок. Да не одну, а цельных две. Одна-то совсем девчонка, я ее еще путем не разглядела…

Я еще больше замедлила шаг.

– Чтой-то я не поняла, кто это такой шустрый?

– Дак о ком говорим-то! Ираклий, поди. Бизьнисьмен-то наш с третьего этажа.

Я остановилась и, сделав вид, что кого-то жду, достала телефон. Если идет речь о нашем Ираклии, то при чем здесь «бизьнисмен»? Ведь дядя, даже если он дядя в кавычках, – врач городской больницы, травматолог. Может, они говорят о каком-то другом Ираклии?

А может… Может, «наш-то» Ираклий вовсе не врач? Может, он просто обманул, что работает в больнице?

Все это пронеслось в голове за несколько секунд – писать об этом гораздо дольше, чем думать.

Я подошла к старушкам поближе и встала почти рядом, периодически то поглядывая на часы, то всматриваясь в даль.

– Это который врач? Первый раз слышу, что он еще и бизьнисмен!

– А че тут какого? Был врачом – стал бизнисьменом, ведь после брата-то салоны остались, и не один…

«У Ираклия есть брат? А ведь он ничего об этом не говорил», – подумала я и как будто бы невзначай подошла еще ближе.

– Да у него же их несколько! Салонов-то! Ой, а цены!

– Не говори, кума! Я как-то зашла туды, чтобы посмотреть, что продает наш сосед, и не поверишь – сердце ка-ак хватанет-хватанет, ажно до гипертонического криза! Скорая едва откачала.

– Ой, говорят, они такое творят…

Я вся обратилась в слух.

– Ну что, что?

– Ну так энто…

И тут как назло телефон, который я держала в руке, разразился мелодией. Звонила мама.

– Агния, ты где? У тебя все нормально?

Я рванула к подъезду, подальше от бабок.

– Да, мамочка, я уже здесь, открывай, – и нажала на кнопку домофона.

Чего только я ни передумала, дорогой дневник, поднимаясь на третий этаж! Теперь уже в моей голове была самая настоящая путаница. Единственное, что было понятно на все сто процентов, так это то, что я должна спасти город. И на все сто процентов непонятно, как это сделать.

Но я и не предполагала, дорогой дневник, что еще немного, и у меня появятся новые вопросы. И жизнь станет еще непонятнее. И… страшнее.

Он. Мысли вслух.

Ну, теперь все выяснилось! Как хорошо, когда везде свои люди. Даже в школе! Оказывается, вместе с этой Агнией учится моя любимая крестница. Она-то и рассказала странную, на ее взгляд, историю: у этой девчонки прямо во время урока в учебнике появился кусочек шелка. Говорят, неизвестно, что за кусочек и откуда он взялся. Ха-ха, я-то знаю! Это тот кусочек, в который был завернут амулет, а я, дурак, его не удосужился подобрать. Точнее, так радовался находке, что даже забыл о том, что этот шелк стократно усиливает действие амулета.

Ох, чувствую, эта девчонка скоро мне будет сильно мешать. Надо хорошенько продумать, что делать.

А может, я зря тревожусь? Подумаешь, кусочек шелка нашла, который учителка тут же и отобрала. Вряд ли девчонка о чем-то догадалась!

А вдруг – догадалась? А вдруг уже что-то узнала? Да даже если не узнала, с ней нужно что-то делать. Как говорится, перестраховаться и спать спокойно. Но только вот – что?

О, придумал! Крестницу к этому подтянуть – она сообразительная, что-нибудь да придумает. Завтра же с ней поговорю.

Я открыла дверь и остолбенела.

В стоящей передо мной женщине трудно было узнать маму.

Да, пока я была в школе и сидела в «Шоколаде», она времени зря не теряла. Я невольно вздохнула. Что она с собой сделала? Прежний-то вид был куда лучше. А сейчас… Вместо знакомых васильковых глаз на меня смотрели холодные серые, почти стального цвета глаза – видимо, мама поставила контактные линзы, длиннющие черные волосы превратились в короткие завитки лилового цвета, под бровями лежал густой слой синих теней, напоминающих синяки.

Услышав мой голос, дядя Ираклий выскочил в коридор:

– Пришла! Ну вот и славненько! Переодевайся – и на ужин. К тому же у нас гости.

Ну надо же, как дядя Ираклий умеет играть роль! Добрый такой, заботливый (интересно, не ходил ли он в детстве в театральную студию?), а сам только и думает о том, как от меня избавиться. Ведь прибор одноклассника Федора вряд ли ошибался, когда показал, что Ираклий хочет этого.

Я скинула новую форму, натянула домашние штаны и футболку и вышла на кухню. Видеть дядю Ираклия не очень хотелось, но очень хотелось есть.

И вот – здрасте! За столом сидел худощавый человек лет тридцати (впрочем, я не очень сильна в определении возраста) с бледным лицом и темно-карими глазами. Длинные неухоженные волосы сосульками падали на лоб. Красный в черную клетку шарф, словно змея, обвивал шею.

Рядом с ним восседала неприятная девица с зелеными слипшимися волосами (да что они за своими волосами не следят!), с томным видом прильнувшая к его плечу.

– Знакомься, сосед Пуня, – сказал дядя Ираклий.

– Какой Пуня! – возмутился сосед. – Иванов-Померанский-с, – он вскочил с табурета так внезапно, что прильнувшая к нему девица чуть не свалилась, и протянул мне длинную узкую ладонь. Я прикоснулась к ней и тут же отдернула руку – мне показалось, будто я сжимаю холодную скользкую лягушку. – Потомственный дворянин… – тем временем продолжал Пуня. – И прошу правильно ставить ударение – на втором слоге: Иванов. Иванов-Померанский. – Он выставил вперед худую грудь. – Да, а зовут меня Аполлон. Аполлон Иванович. Как говорил отец, чисто русское имя.

Все это время томная девица смотрела на него с таким восхищением, как будто это был известный киноартист. Или популярный певец.

– Хватит заговаривать девчонку! Ребенок пришел из школы голодный, а ты тут про ударения! Надо же, дворянин нашелся! – возмутился дядя Ираклий. Он продолжал играть роль настоящего дяди. Интересно, на сколько хватит его актерских способностей?

– Да, Агния, на плите плов! – послышался из коридора голос мамы. Краем уха я слышала, что она опять болтает по телефону с тетей Светой – и, наверное, в очередной раз сетует на то, что дядя Ираклий ей всего лишь брат. Бедная мама! Что с ней будет, когда она узнает о нем правду (а ведь это неизбежно)!

Я положила на тарелку плов и села рядом с «дядей». Вкусно! Тут только я ощутила, как сильно проголодалась!

– А это – его невеста, – сказал дядя Ираклий.

Невеста в очередной раз закатила глаза и молча приоткрыла рот, как рыба, которой не хватает воздуха.

– Вас, конечно же, интересует, почему я в шарфе, – не останавливаясь и почти не делая никаких пауз, продолжал потомственный дворянин. – Ответ прост: у меня ангина. Умудрился подцепить в командировке. Врачи говорят пока ни в коем случае не обнажать горло. Последствия непредсказуемы.

– А где вы работаете? – спросила я. Ведь не зря говорят: скажи, кто твой друг…

– О, понятие работа как таковое не для меня, – сказал он почему-то обиженным тоном. Невеста закивала. – У меня сеть ресторанов под названием «Эхо минувших веков», слышали? – Я, конечно, не слышала, но кивнула. – Они не только здесь, но и в других городах. Вот я туда и ездил. И простудился.

– Кстати, как у тебя с бизнесом? Вышел из кризиса? – спросил дядя Ираклий.

– Еще как! – радостно отозвался Пуня. – Ну вот скажи, как тут не верить в чудеса? Во все пять ресторанов посетители ломятся, как будто бы нет других. Еще немного – и свадьбу закатим с Пупсиком такую, что о нас в газетах писать будут. Правда, Пупсик?

– Правда, – жеманно ответил Пупсик.

– Ничего не понимаю, – сказал Ираклий. – Насколько я знаю, чтобы был результат, нужно работать. Об этом еще в школе говорили. А ты день и ночь балду бьешь… Управляющего, что ли, нового нашел?

Иванов-Померанский хитро улыбнулся.

– Уметь надо.

– Спасибо, дядя Ираклий. Я пойду, у меня уроки, – сказала я, поднимаясь со стула и выходя из кухни.

– Какова у меня племяшка! – услышала я в коридоре. Мне послышалось, что в том, как он это произнес, были нотки гордости.

– Ты о чем? – спросил Иванов-Померанский. – Гадкий утенок. Гадче не придумаешь. Или как правильно. Более гадкого?

– Я бы даже сказала – уродина! – вставил Пупсик.

«Сама ты уродина», – подумала я.

– Ничего ты не понимаешь! – послышался голос дяди Ираклия. За сегодняшний день я, похоже, научилась подслушивать: теперь я подошла к зеркалу и делала вид, что поправляю волосы. – Подберу ей линзы – еще та будет красотка! – добавил продолжающий играть роль дядя Ираклий.

Я замерла. Меня еще никто не называл красоткой. Пусть даже в будущем времени.

– Ну ты даешь! – засмеялся Иванов-Померанский. Его смех напоминал визг поросенка, которому прищемили хвост. – Тоже мне придумал: красотка!

В этот момент стена, которая отражалась в зеркале, как и вчера, исчезла, и в длинном коридоре появился всадник.

Я тут же отошла в сторону. Я ведь знаю, что ему от меня надо, только не представляю, как это сделать.

Иванов-Померанский продолжал визжать.

– Да замолчи ты, придурок! – это последнее, что я услышала, входя в «мою» комнату и закрывая за собой дверь.

Ушла в свою комнату… Разговариваю с соседом, делаю вид, что ничего не произошло. А сам продолжаю наблюдать. Точнее, чувствовать. Такое впечатление, будто в мой мозг кто-то вставил антенки, которые улавливают, о чем она думает. Нет, не слово в слово, конечно, а в общем и целом, но и этого достаточно, чтобы утвердиться в мысли, что с ней, этой девчонкой, надо что-то делать. В общем, еще раз убедился в том, что вся надежда на крестницу.

Прежде всего, я выглянула в окно – не горит ли свет в мастерской художника Кирюшкина. Света не было, и я не удивилась этому. Почему-то была уверена, что так оно и будет. Но из окна по-прежнему выплывали чуть заметные огоньки и медленно поднимались к небу. Правда, теперь их было намного меньше.

Да, дорогой дневник, вот тебе положительная сторона того, что я девочка-ботан. Этот ноутбук мне подарили за первое место на олимпиаде по физике. Не будь я ботаном, не было бы у меня и ноутбука – мама не смогла бы мне его купить.

Ну так вот. Не успела я войти в Интернет, как сразу же бросилась в глаза информация о… художнике Кирюшкине. Только не о том Кирюшкине, который Василий (там, кстати, вскользь было написано, что он сейчас в Москве на персональной выставке), а о его племяннике – Леониде Кирюшкине. И когда, дорогой дневник, я увидела фотографию Леонида, то на какое-то время даже оцепенела. Оказалось, что это тот парень, с которым я вчера дважды столкнулась в дверях кирюшкинского подъезда. Ну, который из-за меня чуть было не выронил бутылку шампанского. Но дело даже не в этом. Дело в том, что, как выяснилось, вчера он ждал друга, которому, оказывается, и была предназначена записка. И, чтобы зря не терять драгоценные минуты – друг был в нашем городе проездом и торопился на поезд, Леонид Кирюшкин решил сбегать в магазин. И вот, представь себе, дневник, каково было его удивление, когда он, вернувшись в мастерскую, обнаружил, что покрывало, которым было накрыто неоконченное полотно, откинуто далеко в сторону, на полу лежат осколки плафона… Но, как выяснилось, вовсе не это было главное! Главное было то, что всадники, изображенные на картине, стали такими бледными, что их трудно было разглядеть, а всадник со шрамом во всю щеку вообще исчез! В подтверждение этому на сайте была размещена фотография картины, на которой на самом деле всадники почти не видны, а на месте всадника со шрамом оказалось пустое место.

Как жаль, дневник, что этой удивительной новостью я могу поделиться только с тобой! Ну не маме же рассказывать – у нее теперь одно на уме: как жаль, что дядя Ираклий ей всего лишь брат.

Впрочем, долго сокрушаться некогда. Ведь я должна как можно скорее наметить план действий по спасению города от катастрофы.

А для этого нужно как можно скорее и подробнее разузнать о месте археологических раскопок, на которое ездила Генриетта Ивановна со студентами, и об амулете, о котором шла речь. Пришлось долго рыться в поисковике Яндекса, пока взгляд не зацепился вот за это:

«Монгольский хан Удегей, (годы жизни ориентировочно – конец XII начало XIII века). …Известно, что на территории (далее шло название нашего края) им был построен великолепный дворец, точное место нахождения которого до сих пор неизвестно («А вот теперь – известно!» – с гордостью констатировала я про себя). Название дворца означает «мир, десятитысячекратное спокойствие», но не было покоя и мира…, и многие монгольские дворцовые ансамбли в XIII–XIV веках смели беспощадные бури междоусобиц и войн…». Та-ак… Дальше можно пропустить. Ага, а вот описание самого Удегея: «Невысокий, коренастый, широкий в плечах, он производил впечатление мужественного и доброго человека. И в самом деле, к своим друзьям он был бесконечно добр, выручал их из беды. Что же касается врагов, то трудно было найти человека более жестокого, чем он. В одном из боев Удегей получил смертельную рану, но чудом выжил. Об этом тяжелом сражении всю оставшуюся жизнь ему напоминал след от сабли противника – шрам на правой щеке».

Статья была длиннющая, и я уже хотела поискать что-то другое, как вдруг увидела то, от чего сердце забилось сильнее. «По легенде, у хана Удегея был амулет, который привлекал к нему несметные богатства, приносил удачу. Но однажды один из слуг похитил этот амулет и, буквально через несколько дней, погиб под копытами лошади при весьма странных обстоятельствах. Удегея же надолго покинула удача: в борьбе с противниками он терпел поражения, получил множество ран, после которых уже не сумел восстановить утраченное здоровье. Амулет нашелся, когда Удегей уже был на смертном одре. Хан завещал обернуть амулет кусочком шелка, на котором изображены два золотисто-желтых попугая, и положить в шкатулку с драгоценностями, которая должна во веки вечные лежать у него в ногах. Но родственники пренебрегли этим завещанием, решив, что амулет должен оставаться во дворце, после чего у каждого из них началась полоса неудач и потерь. Спустя несколько месяцев был созван семейный совет, на котором было принято решение исполнить последнюю волю хана».

Ничего себе! Коренастый, широкий в плечах, со шрамом во всю щеку – В то, что это именно он изображен на картине художника Кирюшкина, сомнений почти не оставалось. Так же, как и в том, что именно он и просит меня помочь вернуть ему похищенный амулет!

И все-таки оставалась какая-то доля сомнения. Чтобы утвердиться в своих предположениях, я стала искать материал о Кирюшкине, и вот, пожалуйста – последнее интервью с художником, записанное совсем недавно. Оказалось, что Кирюшкин решил отойти от темы тружеников села и обратиться к истории, в частности, показать образ хана Удегея и его огромное войско: «Моя задача – насколько это возможно, воспроизвести не только внешний облик хана Удегея, но и всю его противоречивую натуру. Не знаю, насколько это удастся, картина пока еще находится в работе…

Все сходится! Получается, что всадник, которому я должна помочь, – на самом деле хан Удегей. Остается лишь разобраться, почему сделать это должна именно я?

Вопросов, на которые не было ответов, становилось все больше. И ответить на них мог всего лишь один человек – Генриетта Ивановна. Но она до сих пор не позвонила. Она же прекрасно знает, что я, как сказал ее одноклассник, хожу по лезвию бритвы. Выходит, с ней что-то случилось? Может, с ней, как с носительницей информации (ну прямо какой-то казенный язык) уже свел счеты тот, у кого находится амулет?

Да нет, это невозможно! Откуда ему знать про разговор в «Шоколаде»?

Мысли опять вернулись к дяде Ираклию. Он рядом, и я хожу по лезвию бритвы…

А вот интересно, где дядя хранит амулет? Понятно, что он не носит его на шее. Может, в барсетке с документами? А может – в голубой гостиной? Не потому ли он просил нас с мамой не заходить туда, выдумав легенду о неисправной электропроводке? Что ж, не исключено.

Правда, вчера, когда я заглядывала в эту гостиную, она показалась мне совсем пустой (даже резинового матраца там не было, ха-ха-ха!), но я ведь не видела, что находится в правом углу! А там наверняка что-то есть, ведь именно туда устремился вчера вечером дядя Ираклий. Ну, когда я увидела его из окна мастерской художника.

В общем, первое, что я должна сделать, – обследовать голубую гостиную. И как можно скорее.

Как только уйдут гости (ох, скорей бы уж), а мама и «брат» лягут спать, я и начну…

Он. Мысли вслух.

Пока говорили с соседом, мне пришла в голову, похоже, гениальная мысль. Я понял, как избавиться от девчонки. Причем, навсегда. Ай да я! И крестница мне в этом в помощь! Не откажет.

Да когда же они свалят, наконец! Уже надоело слышать гнусавый голос Пуни и его свинячее повизгивание. Какой он все-таки неприятный!

Постой-ка, дорогой дневник! Я сейчас подумала о том, что не только дядю Ираклия, но и Пуню можно подозревать в могилокопательстве! Он же живет на одной площадке с нами (ну, то есть, с дядей Ираклием). И, выходит, слова «он рядом… Он совсем рядом…» вполне подходят и к нему…

И этот шарф, обматывающий шею, как змея… Может, как раз под ним он и прячет амулет Удегея?

Вот и еще один вопрос без ответа (Пока без ответа!).

Ладно, посмотрю, что там, в голубой гостиной, потом будет видно, что делать дальше.

Я поставила будильник на два часа ночи и улеглась на надувной матрац. Уже сквозь сон я слышала, как уходят Пуня с Пупсиком, как топает дядя Ираклий, и мама разговаривает с тетей Светой, сокрушаясь, что дядя Ираклий всего лишь брат. Из-за маминого разговора сон прошел, и я решила не дожидаться, когда прозвенит будильник. Взяв телефон, чтобы включить фонарик, я на цыпочках вышла в коридор, прокралась к голубой гостиной, открыла дверь и сделала шаг вперед.

При свете уличного фонаря хорошо был виден большой платяной шкаф, стоящий в правом углу (так вот, куда направлялся дядя Ираклий, когда вчера в комнате мелькнула его голова!), и два больших, даже огромных мешка возле окна. А ведь когда я вчера заглядывала в голубую гостиную, их точно не было!

Интересно, что в них? Луч фонарика выхватил на стене выключатель, и я уже собралась нажать на него, как меня что-то остановило. Я подумала: а вдруг проснется Ираклий и тоже двинется в эту комнату?

И ведь, как оказалось, правильно подумала!

Я быстро пересекла комнату, подбежала к шкафу, потянула за ручку и… Шкаф оказался закрыт на замок! Значит, там хранится что-то очень важное, и, возможно, амулет тоже. Конечно, смешно хранить такую маленькую вещичку в таком большом шкафу, но зато надежно.

Я подошла к мешкам и потрогала один из них – руки ощутили что-то мягкое. Что там? Надо бы посмотреть. Я принялась распутывать бечевку, которой сверху был перевязан мешок. Это оказалось не так-то просто, но в конце концов удалось. На самом верху лежал точно такой же пустой мешок, а под ним – кожаные куртки!

Интересно, зачем врачу-травматологу столько курток? Выходит, бабки были правы, никакой он не врач. Точнее, был врачом – стал бизнесменом.

Получается, что вопросов становится все больше, и ни на один из них пока нет ответа. Но самое ужасное, что нет ответа на главный вопрос: где находится амулет и как вернуть его хану Удегею.

Я уже собралась перебежать в свою комнату, когда в коридоре послышались тяжелые шаги. Дядя Ираклий! Я замерла. Похоже, он направлялся к туалету. Как быть? Переждать здесь? Рвануть к себе?

Я подскочила к двери, но теперь шаги приближались к голубой гостиной!

Я замерла. Сейчас дядя Ираклий увидит меня и…

И тут меня озарило: спасение – рядом! И вот я сижу в мешке, который только что был пустым, и пытаюсь стянуть пальцами края над головой. Первый раз в жизни я радовалась, что у меня такой маленький рост. Я-то еле втиснулась, а если бы была такой дылдой, как Кузнецова?

Вспыхнул свет, и я услышала, как дядя Ираклий подходит к мешкам. И замерла.

– Странно, – сказал он, – по-моему, их было два… Или три… Видать, совсем заработался.

Потом он направился к шкафу. Судя по звукам – Ираклий вставил ключ в замок и открыл дверцу.

И в этот самый момент, дорогой дневник, я вспомнила те два слова, которые сказал одноклассник Федор Генриетте Ивановне и которые я тут же забыла! А теперь – вспомнила!

– Ну-ка, еще раз посмотрю, как вы тут, – с каким-то непонятным раздражением произнес дядя Ираклий. – Все нормально? Не вздумайте шуметь, а то девчонок разбудите.

«Наверное, я схожу с ума, – подумала я. – С кем он разговаривает?»

Из шкафа донесся чуть слышный стук.

– Будем считать, что я этого не слышал, – продолжал дядя Ираклий.

Кто может быть в шкафу у Ираклия?

И тут меня пронзила догадка, да такая, что я чуть было не разжала пальцы, которыми стягивала мешок: у него там… женщины! А кто же еще? Совсем недавно по телевизору показывали какого-то маньяка, который заманивал одиноких девушек к себе в дом (типа назначал свидание), а потом прятал их в подполье. К счастью для девушек, все закончилось хорошо. Здесь подполья нет, вот Ираклий и решил воспользоваться шкафом.

Ничего себе! Выходит, так называемый мамин брат не только раскапывает могилы, но и… похищает женщин? И что с ними делает? Скорее всего, продает в рабство. Теперь понятно, откуда у него столько денег!

Было слышно, как дядя Ираклий закрыл шкаф и подошел к двери. Я поняла, что следующими, кого дядя Ираклий запрет в платяном шкафу, будем мы с мамой. А потом он продаст нас в рабство в какую-нибудь страну третьего мира. И это – в лучшем случае.

Я невольно разжала пальцы. Мешок соскользнул мне на плечи, и я увидела широкую полосатую майку и крепкую руку, лежащую на выключателе. Щелк! И стало темно.

Тяжелые шаги протопали по коридору и смолкли. Теперь, когда я могла безбоязненно вылезти из мешка, я почувствовала, что не могу даже пошевелиться. И не только от того, что затекло все тело. А от того, что теперь была уверена, что мы с мамой попали в еще более жуткую историю, чем я предполагала.

Что делать?

Конечно, первым желанием было разбудить маму и рвануть из этой квартиры к несносной бабе Дусе, пока дядя Ираклий не успел нас заточить в платяной шкаф. Но ведь если мы убежим, я не смогу вернуть хану Удегею амулет, и из-за этого уже завтра погибнут люди.

Почему-то вспомнились слова, что в жизни всегда есть место подвигу. Только вот как совершить этот подвиг?

В общем, я решила пока ничего не предпринимать, а в очередной раз воспользоваться услугами Интернета – посмотреть значение слов, которые вспомнила, сидя в мешке. Разумеется, это не новые для меня слова, только вот встречала я их прежде в книгах жанра фэнтези, но то книги, а то – жизнь, не так ли, дорогой дневник?

Итак, речь идет о портале в прошлое.

Я вошла в Интернет и убедилась, что, сдернув с картины покрывало в мастерской Кирюшкина, я на самом деле открыла портал и «выпустила» Удегея на свободу (наконец-то появился хоть один ответ!). Шучу, конечно. Ведь ты же понимаешь, дорогой дневник, что это не настоящий хан, а его фантом. То есть, сгусток энергии, который приобрел форму хана. Об этом я тоже узнала из Всемирной паутины.

До меня дошло и то (пока это только предположения, конечно), что огоньки, которые вылетали из окна мастерской Кирюшкина, не что иное, как воины хана Удегея, которые, к счастью, превратились не в фантомы (это даже страшно представить), а в энергетически слабые фантомные образования. Но слабые до того момента, пока они не объединятся в единый конгломерат. Вот они и устремились в небо, чтобы стать конгломератом.

Теперь моя мысль работала, наверное, со скоростью света. Озарение следовало за озарением.

Так вот. Поскольку конгломерат этот заряжен отрицательно, то, достигнув критической массы, он должен разрядиться. И это возможно только на объекте, на котором вырабатывается электричество. У нас это – теплоэлектростанция.

Вау, вау, вау! Похоже, я нашла ответ еще на один вопрос! Согласись, дневник, это было бы невозможно, если бы у меня, как у мамы, отсутствовало логическое мышление! Ну еще и знания нужны, конечно же. И не будь я ботаном, прийти к таким выводам тоже, наверное, было бы невозможно.

Но я решила, что расслабляться нельзя и продолжила свои исследования. И очень скоро (вау, вау! Понимаю, что этими «вау» я становлюсь похожей на Лерку, но по-другому просто не могу выразить свой восторг) я нашла ответы еще на некоторые вопросы! И, похоже, смогу вполне обойтись без информации Генриетты Ивановны. Вау!

Итак, я поняла происхождение странных звуков в мастерской художника – ну, помнишь, какое-то шуршание, звяканье, ощущение, что за твоей спиной тихо переговариваются человек двадцать… Оказывается, это обычное явление для мест, в которых имеется вход в портал (разумеется, информация тоже из Интернета).

Но это не все, дорогой дневник! И вот тогда я пришла к выводу, что тот, кто выкопал амулет, тоже открыл портал, в то же самое прошлое, что и я! И это второе (первое – общее место жительства), что нас объединяет!

Нет, все-таки хорошая учеба, прочные знания, дорогой дневник, никогда не помешают. Вот смогли бы, например, во всем этом разобраться Лерка и ее свита? Ой, очень сомневаюсь.

Та-а-к… Теперь осталась самая малость: вычислить, у кого же из двух – у Ираклия или же у Пуни – находится амулет и каким образом уговорить его отдать артефакт хозяину.

Но тут я вспомнила о женщинах, томящихся в шкафу у Ираклия. Странно, почему они ему не отвечали? Может, он сделал какой-то укол, после которого человек лишается голоса, вот они и молчат. Только стучать и могут. Как же помочь этим бедолагам? Нужно срочно что-то придумать.

Но мозг уже отказывался повиноваться. Я взглянула на часы – еще бы, по-чти три часа ночи!

Я не улеглась – упала на свой надувной матрац и… И тут же выскочила в коридор. Потому что такое началось…

Похоже, женщины, запертые в шкафу, взбунтовались и стали изо всех сил колотить по нему. Наверное, отчаянье придало им столько сил, что можно было подумать, будто в ход пошли кулаки каких-нибудь атлетов.

Было слышно, как промчался в голубую гостиную Ираклий.

Потом до слуха донесся его голос.

– Прекратите! Немедленно прекратите! Да что ж это такое?

Вот тут-то я и выскочила в коридор.

Возле дверей голубой гостиной с накинутым на плечи халатом и с всклокоченными волосами стояла перепуганная мама, а из комнаты слышались возмущенные крики Ираклия:

– Да прекратится это когда-нибудь или нет? Замолчите, кому сказал!

– Что это? – дрожащим от испуга голосом спросила мама.

Я промолчала. Не могла же я ей сказать, что Ираклий совсем не тот, за кого себя выдает. Она бы сразу же вызвала такси (а может, еще и полицию), и все бы испортила. Ну, в смысле предотвращения катастрофы.

А может, наоборот стоит посвятить маму во все, что происходит? Но… поверит ли? И потом, как рассказать ей о всаднике – вдруг подумает, что у меня с головой непорядок.

Пока я размышляла, дверь в голубую гостиную распахнулась, и оттуда в широких трусах, по красному полю которых рассыпались большие белые горошины, вышел дядя Ираклий. Вид у него был усталый, по лбу струился пот. Он закрыл за собой дверь.

– Ну и ночка! Черт знает что происходит!

И тут снова донесся стук.

– Что происходит, Ираклий? – громко и требовательно спросила мама. – Кто там у тебя стучит?

– Если б я знал! – с отчаяньем (конечно же, показным) воскликнул Ираклий. Артист, что тут скажешь!

– Так может, мы с Агнией поможем узнать? – продолжила мама и попыталась открыть дверь в голубую гостиную.

– Нет-нет, не надо, – испуганно произнес Ираклий.

Но тут уж я не выдержала.

– Я знаю, кто там стучит! – воскликнула я. Дядя Ираклий побледнел.

– Что? – спросил он, вытирая со лба пот.

– У вас там женщины!

– Что за бред? – расхохотался дядя Ираклий.

– Пятнадцать минут назад я была в голубой гостиной и слышала, как вы с ними разговаривали. Потом вы их закрыли, а ключ вытащили!

– Ты была в гостиной? – воскликнула мама и побледнела. – С ума сошла! Там же опасная проводка!

Дядя Ираклий облегченно вздохнул:

– Какая глупость!

– Хорошо, – сказала мама. – Если там не женщины – то кто? Кто колотит по шкафу?

Дядя Ираклий молчал.

– В таком случае, покажи нам с Агнией, что лежит в шкафу!

– Да ничего там нет! – почти закричал совсем уже перепуганный дядя. – Почти ничего!

Между тем стук усилился.

– Идиоты, сейчас всех соседей разбудят! – воскликнул дядя Ираклий, и в этот момент раздался нетерпеливый звонок в дверь.

– Откройте! – скорее приказал, чем попросил дядя.

На пороге в точно таких же трусах, как у Ираклия, только зеленой расцветки, появился Иванов-Померанский. Длинную шею по-прежнему, словно змея, обвивал клетчатый шарф.

– Пардонте-с, – стыдливо прикрывая трусы дрожащими руками, сказал он. – Забыл, что тут дамы… Что за стук?

Вслед за ним в дверь протиснулась Пупсик в детской пижамке, на которой были нарисованы два попугая на синем фоне. Я вздрогнула: рисунок был точно таким же, как на кусочке шелка, отправленном мне с того света.

Иванов-Померанский обернулся и, увидев Пупсика, начал выталкивать её за дверь.

– Ну, Пуня, я не уйду, что ты меня толкаешь? – заканючила Пупсик.

– Тебе здесь нечего делать, – рассердился Иванов-Померанский. – Иди спать!

– Без тебя не пойду! Вдруг тебя здесь убьют!

– Тьфу! – рассердился Пуня. – Ну жди, если хочешь!

Вид у дяди Ираклия был свирепый. Он смотрел на Иванова-Померанского, страшно вращая глазами и сжимая кулаки.

– Что за стук, говоришь? А ты не догадываешься? – закричал дядя, выждав, когда Иванов-Померанский наговорится с непрошеной гостьей, схватил его за шарф, втянул в голубую гостиную и захлопнул дверь.

– О, ужас! – простонала Пупсик и оперлась на косяк двери.

– Не нагнетайте обстановку, милочка, – сказала мама.

– А вы-то уж молчите! Вы тут временные гости – сегодня вы, завтра – другие!

Дядя Ираклий и Пуня кричали в два голоса, которые, к тому же, перекрывал непрекращающийся стук, поэтому ничего не возможно было разобрать. Наконец, стук стал тише, Ираклий и Иванов-Померанский перестали кричать в два голоса (наверное, выкричались), и я услышала:

– А для чего ты девчонок сюда приволок? Может, им взять и сейчас все рассказать?

– Только попробуй! – угрожающе сказал дядя Ираклий.

При этих словах мама чуть слышно вскрикнула и вцепилась в мою руку. Я сделала вид, что ничего не произошло, и даже ободряюще улыбнулась. Я должна сделать все возможное, чтобы на сутки задержаться в этой квартире, какую бы опасность она ни представляла.

– Ой, ой, напугал! – взвизгнул Иванов-Померанский. – Возьму и расскажу!

Послышались какая-то возня и сдавленный голос Пуни, который пытался, видимо, кричать «спасите!», но получалось слабое и хриплое «спаси…».

– Понял? – донесся голос Ираклия.

– Понял, – чуть слышно отозвался сосед, – все понял…

И я все поняла, дорогой дневник. Ну, какой можно сделать вывод после того, как дядя Ираклий на самом деле чуть было не убил соседа из-за того, что тот грозился нам с мамой рассказать правду. И, скорее всего, эта правда касается амулета.

В общем, дорогой дневник, вывод один: дядя Ираклий – страшный человек!

И – отличный артист!

Дверь распахнулась, и оттуда медленно вышел, а точнее, выполз Пуня и тут же попал в жаркие объятья Пупсика. Потом, с трудом освободившись от них, сказал, все так же прикрывая трусы руками:

– Конфликт улажен. Можете спать спокойно.

И при этом он посмотрел на меня таким многозначительным взглядом, что я поняла: мои догадки подтвердились. Нам надо опасаться дядю Ираклия.

– Посмотрим, насколько эта ночь будет спокойной, – отозвался дядя Ираклий.

Пуня вдруг резко шагнул ко мне и, взяв под руку, попытался отвести меня в сторону.

Пупсик метнула на меня гневный взгляд, как будто это я бросилась к Иванову-Померанскому.

– Это еще что? – возмутился дядя Ираклий и, оторвав Пуню от меня, оттеснил его к двери. – Ну, чего встали? Идите, поздно уже!

Пуня продолжал делать какие-то знаки, крутить головой, двигать губами, будто надеясь, что я смогу понять то, что он хочет мне сообщить, но дядя Ираклий бесцеремонно вытолкнул их с Пупсиком из квартиры и захлопнул дверь.

И почти тут же в подъезде послышались возмущенные голоса.

– Соседей еще не хватало! – воскликнул дядя Ираклий, выходя на лестничную площадку.

– Что у вас происходит? – доносилось оттуда.

– В полицию сообщим!

– Из-за вас ребенок проснулся, успокоить не можем!

– Вы еще ответите за это!

Ираклий что-то им говорил, так тихо, что ничего не возможно было разобрать, все как-то быстро успокоились и разошлись по квартирам. Но не успокоилась мама.

– Послушай, Ираклий, – накинулась она на него, когда тот, вытирая со лба пот, закрыл за собой дверь. – И все-таки: или ты покажешь, что у тебя в шкафу, или мы немедленно одеваемся и уходим! – Я судорожно перебирала доводы, чтобы остановить маму. – Скажи, кто ты на самом деле? И кто, в конце концов, стучит в шкафу?

– Если б я только мог это сказать! – с отчаяньем, опять же, скорее всего, показным, воскликнул дядя Ираклий.

– Но ты знаешь, кто это?

Дядя Ираклий неопределенно пожал плечами.

– В таком случае, нам придется уйти, – сказала мама. – Агния, одевайся.

– Подождите, – остановил ее дядя. – Одну секунду, только одну. – Он распахнул дверь в голубую гостиную, включил свет. – Входите! А теперь – сюда.

Он подошел к шкафу, повернул ключ два раза, быстро открыл створку.

Представляешь, дорогой дневник, шкаф был пуст! Только на средней полке лежал черный сверток.

Мы с мамой молча уставились на него.

– В таком случае, может, ты нас все-таки посвятишь во все эти странности? – не успокаивалась мама. – Думаешь, я не догадалась, что с электропроводкой ты нас обманул – сказал, что не работает, а сам при этом включаешь в комнате свет. А здесь, – показывая на сверток, продолжала мама, – что здесь ты прячешь?

– Зоя, прошу тебя, поверь мне. Я – честный, порядочный человек. Просто в данный момент я не могу вас во все посвятить. Потерпите день-два-три и все узнаете! Обещаю.

Мама взглянула на меня.

Я кивнула ей в ответ: надо поверить. И остаться. На самом же деле я подумала, что неплохо бы устроить слежку за дядей Ираклием. Узнать, что у него за салоны и где он работает. И что, в конце концов, находится в этом свертке… Надо немедленно определиться, как это сделать. Но, главное, надо оставаться в этой квартире до тех пор, пока я не предотвращу катастрофу.

Пожалуй, надо поговорить с Пуней. Не зря же он порывался что-то мне сообщить, а потом еще и делал какие-то знаки.

И уж конечно же, во что бы то ни стало, разыскать Генриетту Ивановну. И желательно до начала уроков.

Оставшиеся до утра два часа я по-чти не спала. Лежала на надувном матраце, к которому, похоже, уже привыкла, и боялась закрыть глаза. Ведь Ираклий наверняка видел знаки, которые мне подавал Пуня, и не исключено, что стоит мне заснуть, как названый дядя вбежит в мою комнату и что-нибудь сделает. Например, поставит укол с ядом или что-нибудь в этом роде. Тем не менее время от времени я все-таки погружалась в забытье и слышала тот же шепот, что и вчера ночью: «Он рядом… он совсем рядом, будь осторожна!». Только теперь этот шепот был гораздо громче и взволнованнее.

Было совсем рано, когда зазвонил телефон дяди Ираклия и по тому, как быстро он ответил, было ясно, что он ждал этого звонка:

– Курьер? Ну наконец-то! Иду!

И почти сразу же хлопнула дверь.

Мама еще спала. Я зашла в голубую гостиную и, подбежав к шкафу, распахнула его. Он был пуст. Мешки с кожаными куртками Ираклий, видимо, тоже передал курьеру.

Ложиться спать не было смысла, я снова вошла в Интернет и, не найдя ничего интересного, стала собираться в школу.

Не успела я выйти из квартиры, как открылась дверь напротив и оттуда осторожно вышел Пуня (понятное дело, боится разбудить Пупсика). Вид у него был очень встревоженный.

– Ну наконец-то! – прогундосил он. – Я уже заждался. Надо поговорить.

Как ни странно, теперь меня уже нисколько не раздражал ни его гундосый голос, ни слипшиеся волосы. Какое это имеет значение, если он посвящен в тайну, которую скрывает от нас с мамой Ираклий и которую я должна узнать во что бы то ни стало. Но не успели мы выйти из подъезда, как почти сразу же из окна высунулась непричесанная голова с зелеными волосами и завопила:

– Пуня, ты куда?

– Сейчас приду! – крикнул ей Пуня. – Ни минуты покоя от Пупсика, – это он уже мне. – Послушай, Агния, это, конечно, не мое дело. Мало того, я, наверное, поступаю подло по отношению к моему другу и соседу, но оставаться в стороне не могу, это не по-человечески. Ты ведь была свидетельницей того, что творилось сегодня ночью?

Я кивнула.

– И это только начало. Ты даже не представляешь, какой это страшный человек. Словом, вам с мамой бежать отсюда надо, бежать, бежать и бежать! Он запудрил мозги твоей маме, этой доверчивой душе, он это умеет, но если бы ты знала, сколько у него было таких, как вы, и как все для них заканчивалось! Самым трагическим образом!

– А что с ними было?

Но ответить Пуня не успел.

– Милый, о чем это вы? – опять донеслось сверху. – Иди домой!

– Подожди, Пупсик, сейчас! Так вот, – это он уже опять мне. – Собирайте свои вещи и срочно уезжайте от него, куда глаза глядят!

– Я не могу, – ответила я. – Не имею права.

– Но почему?

И тогда я сообщила ему про амулет. Про то, что если я не отберу его у Ираклия, произойдет техногенная катастрофа – взорвется ТЭЦ и будут жертвы. И с каждым моим словом лицо Пуни становилось все длиннее и длиннее, а в глазах читался настоящий испуг.

– Откуда ты все это знаешь? – спросил он.

Я растерялась. Потом очень коротко рассказала про подслушанный разговор, но где я его услышала, говорить не стала.

– Ну сосед дает! – возмутился Пуня. – Мало ему костей, еще и амулет стырил!

– Кости? Что за кости?

– Так он и этого не говорил? Ладно, потом объясню, сейчас не до того. Иди в школу, а я подумаю, что делать. Не волнуйся, вместе мы сумеем отобрать у него артефакт, не будет никакого взрыва.

– Пуня, ну хватит болтать с этой кикиморой! – опять донеслось сверху. Иди домой, Пуня!

– Ладно, я пошел, – сказал Иванов-Померанский, – и ты иди тоже. И ни о чем не беспокойся. Все будет хорошо!

Он посмотрел на меня таким радостным и в то же время уверенным взглядом, которому просто невозможно было не поверить!

Как это, оказывается, здорово, когда кто-то берет на себя часть твоих забот!

Ну все, бегу в школу. И перво-наперво, надо поговорить с Генриеттой Ивановной.

Тут только я увидела, что уже по всему небу разбросаны кроваво-красные облака. За ночь они стали толще и больше размерами. Но теперь я знала: это вовсе не облака, а энергетически заряженные фантомные образования, которые к вечеру сольются в единый конгломерат и… И если я до десяти часов вечера не сумею вернуть хану Удегею его амулет, произойдет катастрофа.

В принципе, можно было бы немного успокоиться: во-первых, впереди у меня был еще целый день, а во-вторых, теперь я не одна. Теперь у меня есть друг по имени Пуня.

Но все равно оставалось еще много непонятного. Например, что делать, если Ираклий категорически откажется возвращать амулет? Или если не вернется домой до нужного времени? Или если он передал амулет курьеру, а тот увез его в неизвестном направлении?

Я так задумалась, что поневоле замедлила шаг и вошла в школу вместе со звонком. Впереди маячила необъятная спина Горгульи, и я влетела в класс вслед за ней.

– В чем дело, Миловидова? Ты, я смотрю, совсем распоясалась! То во время диктанта читаешь эсэмэски, то позволяешь себе опаздывать! Скажи спасибо, что сейчас последние дни учебного года, а то бы… Садись, Миловидова, и не вздумай достать гаджет!

Ты бы видел, дорогой дневник, какие разные взгляды были устремлены на меня во время этой проповеди!

Прежде всего, я наткнулась на взгляд Лерки. Он говорил: «Из-за того, что ты опоздала, мы не смогли наказать тебя перед уроком. Но берегись, Нищебродка, еще не одна перемена впереди».

Мышки, как всегда, смотрели вопросительно-испуганно. Мол, мы знаем, что тебя ждет расправа, но ничем помочь не можем. Мне даже показалось, что я слышу их жалостливый писк – пи-пи-пи…

Двоечник Ковалев никак не смотрел – он спал, положив голову на парту. Ну, это как всегда.

Босс делал вид, что рассматривает обложку учебника.

Глаза аморфных личностей, которых, как ты знаешь, в нашем классе несколько, вообще ничего не выражали.

И среди всех был один взгляд, от которого у меня – нет, не забилось, затрепыхалось сердце. «С тобой все в порядке? – как бы спрашивал он. – Я так за тебя волновался!».

Первые две перемены я проторчала в учительской, безуспешно пытаясь узнать, будет ли сегодня в школе Генриетта Ивановна.

В конце второй перемены кто-то из учителей с досадой сказал:

– Послушай, Миловидова, ты нам мешаешь, понимаешь это или нет?

– Я просто хочу узнать…

– Вот и мы хотели бы это знать! Должна быть. Но телефон заблокирован, а дома ее нет. Есть еще вопросы?

Ничего себе! Телефон заблокирован, а дома нет… С Генриеттой Ивановной что-то случилось! Теперь понятно, почему она не звонит!

Я с трудом дошла до класса и плюхнулась на парту. Телефон заблокирован, дома нет… Неужели это дело рук Ираклия? Неужели он каким-то образом узнал о ее разговоре с одноклассником и решил от нее избавиться? Зачем? Ну, тут голову ломать не надо: затем, чтобы она мне ничего не могла рассказать.

Да, но откуда он мог узнать о разговоре? Ой, да это, в принципе, не так сложно. Предположим, у него налажен контакт с барменом «Шоколада», а тот тоже слышал весь разговор Генриетты Ивановны и одноклассника Федора и проинформировал Ираклия. А Ираклий потом подкараулил Генриетту Ивановну, затащил ее в машину и увез… Ну, куда он мог ее увезти? Да хоть куда! Например, в лес. Или в какое-нибудь заброшенное здание, из которого никогда не выбраться. Закрыл ее там, а телефон отобрал.

Из-за этих переживаний я даже забыла, что меня ждет возмездие.

И оно свершилось. На большой перемене.

На большой перемене я в очередной раз решила сходить в учительскую. Понятно, что мое появление там уже стало вызывать раздражение у учителей, но ведь за сорок пять минут могло что-то да измениться.

На этот раз выйти из класса мне не удалось.

Едва прозвенел звонок, Лерка встала у дверей и громко объявила:

– Никому не выходить. Нищебродка, ко мне!

Я поняла, что час расплаты настал. И не подумала подниматься с места.

– Кому сказала? – повысила голос Лерка.

Я продолжала сидеть.

– Крокодильцева, Рогаткина, ко мне Нищебродку!

Они выволокли меня из-за парты и подтащили к Лерке.

– К стене поставьте, – приказала она.

Я попыталась вырваться, но меня крепко держали Леркины люди.

Что же сейчас будет?

Мне было страшно и стыдно. Страшно скорее от неизвестности – что задумала Лерка? Стыдно от того, что меня унижают перед всем классом, а я ничего не могу поделать.

– Доигралась, Нищебродка? – ангельским голоском произнесла Лерка. Но взгляд у нее был совсем не ангельским. – От коллектива отрываешься! В столовую с нами не ходишь! Вот, смотрю, у тебя даже стоять сил нет. Ну что ж, придется тебя… Да что ж это я, совсем забыла! Эй, люди, дайте кто-нибудь мой смартфон, на парте лежит.

– Можно я? – подобострастно спросила Пентюхова.

Лерка снисходительно кивнула.

Пентюхова бросилась к парте и протянула ей гаджет.

Лерка включила камеру:

– Добрый день, мои дорогие подписчики и подписчицы! Сегодня мне хочется показать, как мы заботимся о братьях, а точнее – сестрах наших меньших. – Она навела камеру смартфона на меня. – Это уже знакомая вам Нищебродка. Посмотрите, какая она малюсенькая – ну настоящий заморыш. И это от того, что она отказалась ходить с нами в столовую. Ну как можно без школьных завтраков? Без них человек не растет и зрение падает. Видите, какие толстые стекла на ее очках? Не ест ничего Нищебродка, вот и результат!

Я видела, что весь класс замер в ожидании, что же будет дальше. Ведь и так ясно, что вслед за тирадой должно последовать что-то еще, но что?

А Лерка продолжала:

– Мы не можем спокойно смотреть, как чахнет этот человеческий заморыш, – ей, наверное, показалось это смешным, и она засмеялась. – Поэтому мы сейчас при всех будем ее… Будем ее… – Видимо, сценарий дал какой-то сбой, потому что Лерка стала говорить немного невпопад. – Может, хоть на сантиметр станет выше… Итак… Ну, где же она? – тут дверь распахнулась, и в класс влетела Крокодильцева, держа в руках тарелку с рисом и котлетой. – Наконец-то! Че так долго?

– Так очередь же!

– Итак, – продолжала Лерка, – нам ничего не остается, как насильно покормить это существо. Ну, че стоишь-то? – это она Крокодильцевой. – Корми давай!

Надо мной нависло прыщеватое лицо Крокодильцевой.

– Рот открой! – приказала она.

Я показала ей язык.

– Совсем обнаглела! – закричала Лерка. – Эй ты, чего творишь? А ты че стоишь? Суй ей котлету! Задумалась, блин! Итак вы видите, как мы пытаемся покормить это существо… – это она уже на камеру.

В нос ударил запах котлеты, и я почувствовала, как в мое лицо тычут противным и жирным. Фу!

– Че, без глаз совсем! – возмутилась Кузнецова. – Не видишь, где у нее рот?

– Не получается, – простонала Крокодильцева. – Очки мешают, да еще головой вертит.

– Ну, это мы сейчас исправим! – сказала Лерка, сдергивая с меня очки и отбрасывая их в сторону. Без очков все превратились в моих глазах в одну колышущуюся массу. – Как видите, – это Лерка опять на камеру, – очень сложно работать с неразумным существом. Но возможно. Люди! Держите голову Нищебродки!

Двое из свиты вцепились в косички, и мне показалось, что они сейчас выдернут все мои жидкие волосенки. Колышущаяся масса двигалась, кричала. Громче всех был голос Лерки.

– Тьфу ты, не получается снять одним блоком, монтировать придется! Все, снимаю, держите голову, говорю!

Я закрыла глаза. Безжалостные руки еще сильнее потянули за косички. Ой-ой-ой, сейчас точно вырвут!

– Разжимай рот! Быстро! – приказала Крокодильцева.

Я стиснула зубы.

В лицо продолжали тыкать жирной котлетой – еще немного, и меня вырвет. Что тогда делать?

По щекам покатились слезы.

– Еще и ревет! – опять голос Лерки. Сколько же в нем было ненависти! – Весь кадр испортила, Нищебродка поганая!

Я ощущала себя маленькой и беспомощной. Я слышала, как в безмолвной тишине класса, где-то в углу попискивают испуганные мышки.

И мне не надо было видеть – я и так знала, что Ковалев продолжает спать за партой, а Босс, застыв в одной позе, делает вид, что упорно изучает обложку учебника…

И вдруг на меня снизошло спокойствие. Такое, какое обычно бывает на олимпиадах, когда волнение исчезает и остается одно: задание, которое нужно решить. И решить очень быстро.

Я принялась считать. Итак, в нашем классе 24 человека. Из них шестеро – Лерка со своими людьми. Получается, что целых 17 человек кто с интересом, кто с жалостью, кто со страхом наблюдают, как несколько девчонок издеваются над одной!

– Че так коряво-то? – кричала Лерка. – Рук, что ли, нет?

Я поняла, что за меня никто не заступится. Что все так и будут молча наблюдать до конца перемены.

Мне стало трудно дышать.

Время как будто остановилось. А в лицо все тыкали и тыкали этой противной котлетой.

И вдруг…

– Эй, вы что, с ума посходили! – прорезал оцепеневшую тишину возмущенный голос. – А ну-ка отойдите от нее! Кому сказал!

Я открыла глаза и увидела перед собой спину Максима Рыкова.

– А ты, дылда, может, лучше меня котлеткой покормишь? Я что-то проголодался! Впереди еще целых три урока!

Всеобщее оцепенение нарушил голос Кузнецовой.

– Слышь, ты! Отвали, а! Не видишь, работа идет?

И тут случилось странное: весь класс вдруг пришел в движение. Рядом с Максимом появился… Ковалев.

– Эй, придурки, хватит издеваться над человеком!

– Ой, да ты-то, двоечник, молчал бы!

– Слушай, чувырла страшнющая! – пробасил Ковалев. – Берегов не видишь!

Вдруг прорезались голоса мышек, которые что-то пищали, приблизившись на приличное расстояние к Леркиной свите. А одна из них даже протянула мне очки и бумажный носовой платок, чтобы я вытерла слезы и прилипшие к лицу (фу!) кусочки котлеты.

– Вы че, совсем оборзели! – закричала на них Лерка. – Вы-то куда претесь?

Теперь, надев очки, я видела, как после окрика Лерки, на лицах у многих мышек появилось некоторое смятение, но никто из них не сделал и шагу назад.

Суперпринципиальный Босс, как всегда в последнее время, сидя за партой, разглядывал обложку учебника (и что он в ней нашел?), зато лица двух Леркиных людей – Крокодильцевой и Пентюховой – сделались растерянными. Они так углубились в себя, что даже не видели, что Лерка подает им какие-то знаки.

В этом всеобщем гаме никто, кроме Ковалева, не услышал, как прозвенел звонок.

– Полундра! – воскликнул он и бросился к своей парте.

Из-за дверей послышался возмущенный голос Горгульи:

– Вы что, издеваетесь? Откройте немедленно, а то сейчас директора позову!

Одна из мышек впустила в класс красную от возмущения Горгулью, и она чуть было не налетела на тарелку с рисом и половиной котлеты (как я догадалась, вторую половину измазали об мое лицо), которую держала Крокодильцева.

– Это еще что? С котлетой? В классе? – Ее взгляд упал на меня, – я продолжала стоять у стены, – Миловидова, что ты тут учинила?

– Так вот, Маргарита Викторовна, она требовала, чтобы мы принесли ей школьный завтрак в класс… – потупив глаза, тихо произнесла Лерка.

– Миловидова, ты что, совсем обнаглела?

– Ничего страшного, Маргарита Викторовна, мы решили из этого сделать смешной ролик для ЮТУБа. Вот мы его и снимали! И не слышали звонка. Так что это всего-навсего реквизит!

Горгулья обвела класс взглядом. Потом остановилась на мне, тяжело вздохнула.

– Садись, Миловидова! И что с тобой делать, не знаю! Вроде и отличница, и победительница олимпиад, а ведешь себя, как какая-то хулиганка! Две перемены терроризировала учительскую, третью – весь класс. Стыдно, Миловидова! Так, Крокодильцева, унеси реквизит в столовую.

Я села на свое место.

– Итак, сегодня последнее занятие по литературе, – продолжала Горгулья. – Надеюсь, что вы…

– Это только начало, – угрожающе зашипела сзади Лерка. – Ты уже не жилец, Нищебродка. Запомни эти слова!

И торжествующе засмеялась.

Тут в классе опять что-то произошло. Все опять зашевелились.

– На уроке русского языка мы сегодня говорили о том, что… – Горгулья споткнулась. – Рыков, ты куда? Да что ж это такое?

Все повернулись к Максиму. И я тоже.

А он стоял, держа в руках рюкзак.

– Маргарита Викторовна, я, с вашего позволения, пересяду. Вы же не будете против?

И, не дожидаясь ответа, шагнул к моей парте. И сел рядом.

– В конце учебного года? Зачем? – спросила Горгулья.

Между тем Максим уже начал располагаться на новом месте – достал учебник, тетрадь, ручку.

– Ну, с этим еще разберемся. А пока работаем дальше. Итак, тема сегодняшнего урока…

Максим обернулся к Лерке и тихо сказал:

– Попробуй только вякнуть!

– Ой-ой, защитничек нашелся, п-а-адумаешь!

– Еще раз назовешь ее Нищебродкой – пеняй на себя! – продолжал Максим.

– Все, успокоились! – прикрикнула Горгулья. – Рыков, ты для того пересел на другую парту, чтобы болтать с Валерией?

Я ничего не понимала, дорогой дневник, что я чувствовала! Я же с детства знаю, что нужно рассчитывать только на свои силы. Что все, что пишут о благородных рыцарях в книгах или показывают в кино, – выдумки авторов-романистов. Ну не видела я такого в жизни, чтобы кто-то за кого-то заступался!

До конца урока я так и не смогла сосредоточиться. Что-то в моем мозгу отказывалось принимать это за реальность. И, похоже, не только в моем. Все, кто сидел впереди, то и дело оборачивались и смотрели на меня и на Рыкова. Кто-то с откровенной завистью (это почти все девчонки), кто-то с недоумением (например, Босс, который навсегда упал в моих глазах).

Я даже уверена, дорогой дневник, что многие девчонки не отказались бы испытать такой позор, какой испытала я, лишь бы у них появился такой защитник, как Рыков.

В какой-то момент я даже подумала, что ведь и Лерка должна мне завидовать. Еще как! Ведь каждая девочка мечтает найти защитника, но кто же ее, если она такая сильная, захочет защищать?

Как иногда все стремительно меняется, дорогой дневник! И, оказывается, не только в плохую сторону! Мы с мамой привыкли всегда ждать чего-то ужасного – понятно, у мамы эта привычка появилась, когда нас оставил папа, а мне, видимо, передалось от нее.

Представляешь, дорогой дневник, после уроков Максим пошел меня провожать! Я, конечно, стараюсь не обольщаться и понимаю, что это вовсе не потому, что я ему нравлюсь. Просто он очень благородный, вот и решил защищать меня до конца. Ну, то есть до конца учебного года. А он, к сожалению, вот-вот и закончится.

Я не удержалась и обернулась: на крыльце стояли Лерка со своей свитой и смотрели нам вслед.

– Ты уж не обижайся, что я сразу за тебя не заступился, – сказал Максим. – Еле сдержался, чтобы не вмешиваться. Просто было интересно, кто и как будет вести себя в классе. Оказывается, все боятся! Кого? Кузнецову? Смех на палочке! Я думал, может, Босс хоть слово скажет в твою защиту – он же такой правильный, а он впился глазами в обложку учебника и все.

В это время зазвонил телефон.

– Извини, я сейчас, – сказала я, доставая мобильник.

На экране высветился незнакомый номер.

– Агния, ты? – послышался слабый, чуть слышный голос.

– Да, да! – закричала я. – Ну наконец-то! Что случилось, Генриетта Ивановна?

– Звоню из реанимации, еле выпросила телефон буквально на одну минуту. Агния! Вчера я встречалась с одноклассником, он работает в НИИ паранормальных явлений. Я должна была тебе сразу же позвонить, но попала в больницу с острым приступом аппендицита. Ситуация очень серьезная. В НИИ уже подключились к твоему биополю и… Ой, ну дайте мне еще поговорить, я еще ничего не сказала! Агния, у меня отбирают телефон, но я еще позвоню чуть позднее. Пожалуйста, будь осторожна!

Послышались гудки.

Я отключила телефон.

– Агния, ты побледнела. Что случилось? – встревоженно спросил Максим.

Пришлось вкратце рассказать ему о том, что произошло в моей жизни за последние два дня. И что сейчас удалось узнать от Генриетты Ивановны.

– Это на самом деле очень серьезно, – воскликнул Максим, – и я понимаю, что не должен оставлять тебя одну, а у меня, как назло, сейчас тренировка! – он на минуту задумался, потом достал мобильник, попытался куда-то дозвониться. – Так я и знал! В общем, так. Через неделю у меня окружные соревнования, – заметив мой вопросительный взгляд, пояснил: – По айкидо. – Теперь мне понятно, почему он ни с кем не подружился в классе. Он – самодостаточный, дорогой дневник, понимаешь? У него друзья там, в секции, у него есть цель. И получается, что с одноклассниками ему не очень-то интересно. – В общем, давай мне свой адрес и телефон, я быстро сгоняю, предупрежу тренера, что приду завтра, и к тебе. Вместе мы сможем разобраться с Ираклием и передать амулет хану.

– Да ладно тебе! Не волнуйся и тренируйся спокойно. Мне поможет сосед Пуня.

Но на всякий случай продиктовала свой номер телефона и дала адрес.

– И все-таки, Агния, я сейчас прибегу. Пожалуйста, ничего без меня не предпринимай! Обещаешь?

– Обещаю!

Если б ты знал, дорогой дневник, с каким настроением я возвращалась домой! Вот как бывает, думала я. То ни одного друга, то сразу два! Да каких!

Не успела я переодеться, как прозвенел звонок в дверь. Неужели Максим? Как же он быстро! На вертолете, что ли?

Но это оказался Пуня. Он был очень взволнован.

– Ну наконец-то! – сказал он. – А я уже сто раз пожалел, что не взял твой номер телефона. – Он обернулся – дверь в его квартиру была приоткрыта и из нее торчал клок зеленых волос. – Пупсик, да сколько ж можно подслушивать!

Пуня вбежал в квартиру Ираклия, плотно закрыл дверь и устремился в кухню.

– Незачем ей знать про наши дела. В общем, так. Только что звонил Ираклий, твой дядя, – при этих словах он громко рахохотался. – Так он, вот подлюга, опять намылился ехать на какое-то захоронение. Причем, чуть ли не прямо сейчас, чтобы ночью быть там. Говорит, предупреди девчонок, чтобы не ждали. С этими захоронениями он меня уже достал, честное слово! В общем, я сейчас еду к нему в офис (лишь бы он не успел смотаться!) и постараюсь либо уговорить, либо отобрать у него этот амулет. Ты только расскажи подробнее, что дальше с ним делать, кому передать?

– Я с вами, – сказала я.

Пуня засмеялся.

– Да толку-то от тебя! В тебе весу, поди, и тридцати-то килограммов нет, и туда же!

Но ты же знаешь, дорогой дневник, что я, только я, должна передать амулет хану! Иначе произойдет техногенная катастрофа!

– Поехали! – сказала я и бросилась в подъезд.

В дверях пунинской квартиры стояла Пупсик.

– Куда же вы? Возьмите меня!

– Подожди, Пупсик, дело серьезное. Не мешай, – крикнул Пуня, стремительно сбегая по лестнице.

Сзади послышалось всхлипывание, но Пуня даже не обернулся.

– Ох и настырная же ты, – сказал он, открывая машину. – Ладно, поехали, вдвоем на самом деле ловчее. Ой, погоди, сейчас ему позвоню, чтобы он меня все-таки дождался.

Пуня достал телефон. Я замерла. Хоть бы еще не уехал!

– Алло, Ираклий? Ты еще там? Ждешь машину? С кем едешь-то?… Послушай, у меня к тебе срочное дело, я уже в пути. Ну, не могу сказать по телефону, в общем, жди!.. Нет, ты должен меня дождаться, дело очень важное. Все, бывай.

– Так значит, Ираклий не работает в больнице? – спросила я.

Пуня опять так расхохотался, что чуть не врезался в дерево. Какой, оказывается, веселый этот Пуня!

– Ой, не смеши меня! В больнице! Да он от капли крови-то в обморок падает. А работает он в одной нелегальной конторе, которая продает китайским ламам, ну, ты знаешь, это буддиские священнослужители, древние кости. На этих костях он страшно разбогател, открыл целую сеть магазинов «Мир кожи». – Теперь я поняла, почему у него целых два мешка кожаных курток. – Да, расскажи мне подробнее про амулет, я что-то не понял, чего это он так на него запал.

Я вкратце посвятила его в то, что, согласно легенде, амулет привлекает деньги, удачу и прочее.

– Теперь все понятно! – сказал Пуня. – Он все хвастался, что за какой-то один день заработал огромное количество бабла, а я решил, что он прикалывается. В общем, сейчас отберем этот артефакт, а этого урода, ну, Ираклия то есть, отдадим в полицию – пусть накажут.

– А как вы докажете, что это именно он выкопал?

– О, из-за этого не волнуйся, крошка. Есть у меня доказательство, и не одно. Если б ты знала, сколько дел он наделал! Так что есть, что предъявить полиции.

– А почему раньше не предъявили?

– Надеялся, что он одумается. Но после того, что ты мне сейчас рассказала, молчать невмоготу. Все расскажу и не посмотрю, что он сосед, товарищ и друг. А потом рванем с тобой в мой ресторан. Увидишь, какая там красотища. Как на это смотришь?

– Сходим. Только с Пупсиком.

Пуня опять расхохотался.

– Конечно, с Пупсиком, – сказал он. – Как же без Пупсика?

А я подумала, дорогой дневник, как же жить без друзей? Ну что бы я сейчас делала одна?

И в этот момент я вспомнила, что обещала Максиму ничего без него не предпринимать. Я уже собралась ему позвонить, но потом передумала. Зачем отрывать его от дела, когда рядом со мной такой надежный Пуня.

Контора Ираклия оказалась в четырехэтажном здании, которое уже лет десять стоит на пустыре законсервированным. Считается, что никто в нем не живет, и нет там никаких офисов. И каждый раз, когда я проезжала мимо этого здания, думала, почему же местные власти ничего с ним не делают? А еще я как-то слышала разговор о том, что обычно к таким зданиям прикладывают руки вандалы, хоть окна, да повыбивают. А это стоит целехонькое, и ничего-то ему не делается. Дверь оказалась открытой. Пуня облегченно вздохнул:

– Не свалил! Я боялся, что смотается.

– Так что, он здесь один?

– Конечно. Говорю же, работает нелегально. Врезал свой замок – и полновластный хозяин всех четырех этажей. Главное, никто об этом не знает.

Мы шли по длинному темному коридору, наши шаги и слова эхом отзывались по всему зданию.

– Так темно… Что, света нет?

– Откуда? Дом не стоит ни на чьем балансе, его никто не содержит, кроме Ираклия, разумеется, – при этих словах Пуня громко рассмеялся и почему-то на этот раз его смех показался мне зловещим. Мне стало не по себе.

Мы поднялись на третий этаж.

– Ну, почти пришли, – сказал Пуня. – Как он прыгает по этим разбитым лестницам каждый день, не понимаю. Я уже запыхался. И чего он выбрал третий этаж – вон сколько помещений, мог бы и на первом что-то подобрать. Кажется, здесь. – Он постучал в дверь. – Мы пришли. Открывай!

Дверь распахнулась.

На пороге стояла… Лерка.

– Ты? Что ты тут делаешь?

Лерка расхохоталась. Я смотрела на нее снизу вверх, и ее лицо напомнило мне отвратительную звериную морду.

Но я уже поняла, что она здесь делает и во что я вляпалась. Бежать! Я рванула в сторону, но Пуня успел поймать меня за плечо.

– Смотри, какая юркая, – сказал он и втолкнул меня в кабинет, в котором находилась Лерка.

– Ну ты все-таки тупая, Нищебродка, – сказала она. – Что-что? Тебя жду. Я же предупреждала, что просто так ты от меня не отделаешься!

– А Ираклий где? – на всякий случай спросила я, до сих пор не желая верить в то, что так опрофанилась.

– Ты о чем, девочка? – теперь уже расхохотался Пуня. – Разумеется, на работе. В отделении травматологии.

В это время зазвонил телефон. Это был Максим.

– Агния, где ты? – послышался его взволнованный голос. – Звоню в домофон, никто не отвечает.

– А вот это совсем ни к чему, – притворно ласково сказал Пуня в трубку и отобрал у меня телефон.

– Зачем вы меня сюда привезли? – спросила я, конечно же, предполагая, что мне ответят.

– А ты не догадываешься? – сказал Пуня. – Ведь ты хочешь лишить меня самого дорогого. – Он размотал шарф, и я увидела на его шее несколько черно-синих синяков, на фоне которых блестел на толстой цепочке амулет размером с юбилейный рубль. Выходит, Ираклий к этому артефакту на самом деле не имеет никакого отношения.

– На синяки посмотри! – приказал Пуня. – Видишь, в какой борьбе мне удалось заполучить мой амулетик! Если б не молния, этот бешеный всадник совсем бы меня задушил. А теперь, Лера, прикинь, эта дурочка хочет, чтобы я отдал амулет тому, из-за которого я чуть не лишился жизни! А нафига амулет древнему кавалеристу, который жил больше 800 лет назад?

– Вот дура! – сказала Лерка. – Ничего не соображает.

– И я решил не отдавать этот артефакт. Ведь правильно сделал, крестница?

– Конечно, дядечка Апполончик!

Значит, Лерка его крестница… Тогда все понятно. Можно сказать, крестница от крестного недалеко падает…

– А то, что из-за вас погибнут люди, вас не волнует? – спросила я. – Вы же об этом знаете!

– Ой, да ладно тебе, – ответил Пуня. – Ну погибнут, так погибнут, подумаешь! Представляешь, – продолжал он, теперь уже обращаясь к Лерке, – она все это время думала, что амулет нашел Ираклий! Да у Ираклия на это и мозгов-то не хватило б! Ведь у него на уме одни операции, больные – он же помешан на своей медицине! Он даже все выходные в отделении пропадает! А я, Лер, как только он перевез этих к себе, наблюдал за ними из окна. За ее матерью – этой пестрой курицей, и этой, как ее… Агнией. Сразу они мне не понравились. Что-то, думаю, в них не то. И ведь интуиция не подвела! – Пуня начал обматывать шарфом свою тощую шею. – Ладно, пошли, крестница, отметим это дело в моем ресторанчике. Выпьем за хорошо проделанную работу. Вдвоем.

– А как же Пупсик? – зачем-то спросила я.

– А что Пупсик? Пупсик подождет дома. Выходи, Лера!

Я попыталась в очередной раз прошмыгнуть между Леркой и Пуней и выскочить в коридор, но это не удалось.

– Куда ты, детка? – ласково сказал Пуня, толкая меня обратно в кабинет. – Ты остаешься. До тех пор, пока кто-нибудь из предпринимателей не заинтересуется этим, ха-ха, объектом. Но это вряд ли произойдет при твоей жизни. – Он почти закрыл дверь, потом приоткрыл. – Да, вот тебе. – И сунул мне наполовину выпитую бутылку минералки. – Возьми. Все-таки я не зверь. Здесь ни воды, ни света. Возьми – хватит на первое время.

– Нет, подождите, дядя Апполон, – послышался голос Лерки. – Она чуть больше приоткрыла дверь. – Вот видишь, как все хорошо кончается, Нищебродка. Ты меня больше никогда не увидишь. И я тебя – тоже. Но самое главное, – она радостно рассмеялась, – Твоему защитничку не удастся тебя найти, Ха-ха-ха!

– Дылда, ты и дура! – крикнула я. – Окружила себя такими же дурами и радуешься. – И добавила любимое слово бабы Дуси. – Бестолочь!

Дверь передо мной захлопнулась.

Два раза щелкнул замок.

Он. Мысли вслух.

Отомстил! Ура!

Все-таки здорово, когда у тебя такая крестница, как Лерка! Это же она подсказала, что делать. Ну правда, не убивать же девчонку, это было бы слишком…Жестоко. Мы же все-таки люди! И жизнь сохранили, и сделали так, что ее никогда никто не найдет. Славненько!

Я поняла, что это – конец. Что мне никогда отсюда не выбраться. Не выбраться даже из этой комнатушки, не то что из здания.

Я вспомнила, что видела как-то сюжет по местному телевидению о том, что этот дом стоит уже лет десять никому не нужный. Но как сюда попал Пуня? Откуда у него ключ от входной двери, от этой комнаты? И как тут оказалась Лерка? Как, почему?

Впрочем, на вопрос, как здесь оказалась Лерка, ответ как раз был – она же крестница Пуни. Так же, как на вопрос, почему. Она же обещала расправиться со мной, закатать в асфальт. Они с Пуней просто придумали другой вариант.

Но тут же мне стало не по себе. Было ясно, что меня ждет тяжелая мучительная смерть без воды и без еды. Впрочем, о воде Пуня позаботился – дал неполную бутылку, к которой мне прикасаться-то противно…

В голову полезли слова из новой сказки.

Ученицу седьмого класса заперли в заброшенном доме. Когда десять лет спустя здание было передано предпринимателю, он увидел в одном из его кабинетов мумифицированный труп девочки…

И тут я встрепенулась. А почему, собственно, я должна погибать в этой комнатушке? Неужели нет никакого выхода?

Я подошла к окну. Вопрос о том, чтобы выпрыгнуть из него, даже не стоял. Все-таки третий этаж. Да если бы я с отчаянья захотела покончить жизнь самоубийством (да никогда!), то все равно бы не получилось, поскольку окно не открывалось.

И все-таки надо что-то делать. Прежде всего, осмотреться.

Только тут я обратила внимание на стоявший в кабинете допотопный письменный стол и табуретку. Надо подумать. Может быть, мне удастся отыскать какой-нибудь инструмент? Ну, например, молоток. Или пилу. И хотя я понимала, что вряд ли это возможно, вывалила из ящиков все их содержимое. А там оказалось такое…

Там были документы и чеки сети ресторанов «Эхо минувших веков»… Выходит, это нелегальный офис Пуни! А если офис, значит, он рано или поздно сюда придет! Хотя бы за документами.

Но надежда тут же развеялась: среди бумаг я нашла копию договора о том, что теперь у него другое, легальное помещение. Понятно, появились деньги. Много денег, и он может позволить себе иметь офис пошикарнее. А это значит, что он выждет момент, когда я умру голодной смертью, только потом придет за документами. Если, конечно, вообще придет.

А вот диплом Пуни об окончании исторического факультета университета, вот справка о том, что он преподает там археологию. Вернее, преподавал. Вот куча расписок, в которых говорится, что он, Аполлон Иванович Иванов передает такому-то представителю китайского ламы столько-то тазобедренных и большеберцовых костей, извлеченных из мест древних захоронений, для их дальнейшей переработки и использования в качестве лекарств.

Вопроса, почему все эти бумаги он хранит именно здесь, у меня не возникло. Ведь в квартире их найдет Пупсик, которая везде сует свой нос. Потому-то и кости, которые он притащил с места захоронения, были в шкафу у Ираклия – наверняка Пуня уговорил его подержать их, пока не приедет курьер. Вот Ираклий и попросил нас не заходить в комнату, боясь, что мы развернем сверток и обнаружим их там. Но ведь шкаф был закрыт. В таком случае, чего он боялся?

Я поняла! Он боялся, что раздастся стук. Такой, какой был вчерашней ночью. Но кто же все-таки стучал?

Представь себе, дорогой дневник, вскоре и этому нашлось объяснение – среди газетных вырезок о паранормальных явлениях. Этих вырезок у Пуни оказалась целая папка. В одной из статей было написано, что у старых костей, добытых из древних могил, порой наблюдаются интенсивные выбросы отрицательной энергии, которая трансформируется в звуковую. Она может имитировать завывания животных, плач, либо проявляться в громком стуке. Выбросы могут быть от нескольких минут до нескольких часов и прекратить их практически невозможно. Вот Ираклий и боялся, что когда мы зайдем в комнату, из шкафа донесется или стук, или плач, или завывание. По крайней мере я так предполагаю и, надеюсь, правильно.

Теперь, когда я во всем разобралась и немного успокоилась, пришло время подумать, что делать дальше. А именно – как выбраться из заточения.

Посмотрев в замочную скважину и подергав дверь, я убедилась, что открыть ее обычным способом не удастся. Придется призвать на помощь табуретку. И я начала изо всех сил колотить ею по двери.

Колотила я долго. В итоге у бедной табуретки отломились ножки. Тогда, схватив одну из них, я стала бить ею в одно и то же место. И вдруг – вот удача. В двери образовалась дырка! Сначала маленькая. Потом – побольше, достаточная для того, чтобы из нее выбраться в коридор. И я выбралась.

Первым делом я спустилась вниз и проверила дверь, ведущую на улицу. Может, впопыхах Пуня с Леркой забыли ее закрыть.

Увы, увы… Дверь оказалась запертой и такой массивной, что сразу же стало ясно: дырку в ней не сделаешь.

Я бродила по длинному темному коридору и понимала, что ничего не изменилось от того, что я вырвалась из кабинета Иванова-Померанского. Просто из маленькой клетки я перешла в большую.

Но почему же не изменилось? Ведь если разбить какое-нибудь окно, то, можно сказать, проблема решена.

Я снова вооружилась ножками от табуретки и принялась за дело. Представляю, как вытянутся лица у Пуни с Леркой, когда я приду к ним в ресторан! Но в ресторан, конечно же, я не пойду. Я пойду в полицию. Нет, сначала домой, а потом уже мы с мамой и дядей Ираклием обратимся в полицию.

Но тут меня ожидало разочарование. Оказалось, что эти окна сделаны из какого-то суперпрочного материала, да еще и забраны железными решетками. Теперь мне стало понятно, почему это здание не смогли осквернить вандалы.

Правда, где-то в глубине души у меня теплилась надежда, что хоть какое-то окно можно открыть, но – увы, увы… Так я добралась до четвертого этажа.

Фигурки людей, машин при взгляде оттуда напоминали игрушечные и были так далеко, что, сколько бы я ни кричала и ни стучала, никто никогда бы меня не увидел и не услышал.

Я не знаю, сколько времени прошло с тех пор, как я безуспешно пыталась выбраться из этого заброшенного здания – час, два, три… Я была так подавлена, что забыла даже, что на моей руке часы – подарок Ираклия.

Между тем начинало темнеть. И не только потому, что этому пришел срок. Небо все больше затягивало толстыми кроваво-красными тучами. Трудно было поверить, что такие крошечные, такие безобидные светящиеся звездочки, которые вылетали из мастерской художника Кирюшкина, превратились в огромный конгломерат, несущий беду нашему городу. И, самое главное, я ничего не могу сделать, чтобы эту беду предотвратить.

На меня нахлынуло отчаянье.

Я присела на ступеньку лестницы и заплакала. Ну какая же я бестолочь! Не могла вычислить, что дядя Ираклий тут не при чем! Он так старался для нас с мамой, а я…

Хотя, с другой стороны, ведь совершенно понятно, почему так получилось. Наверное, любой бы на моем месте не поверил дяде Ираклию. Взять хотя бы то, что у них с мамой совершенно не совпадали воспоминания об общем детстве. А разговоры бабулек на лавочке о каких-то непонятных салонах, которые принадлежат Ираклию, о каком-то его брате… Да, то, что касается дяди, и сейчас вызывает много вопросов, но я уверена, что он нам с мамой все расскажет, ведь вместе мы всего-то два дня…

Взгляд упал на часы. До техногенной катастрофы оставалось ровно полчаса.

Ну а что же дома? Я представила, как мечется мама, как они с Ираклием звонят в полицию и во все больницы и как Пуня будто бы случайно заходит к ним, делает вид, что ничего не знает, и своим гнусавым голосом выражает сочувствие. Пупсик при этом, положив голову на плечо Пуни, как обычно, закатывает глаза.

И все-таки нужно что-то делать. Ведь еще немного – и совсем стемнеет. И находиться в этом пустом здании будет просто невмоготу.

А что если попытаться вылезти на крышу? И, может быть, остаться там на ночь. По крайней мере, видя городскую иллюминацию, вереницу машин, я не буду чувствовать себя отрезанной от всего мира. А что, это мысль! Надо как можно скорее найти выход на чердак. И я найду его. Потому что, дорогой дневник, ботаны не сдаются! Они всегда идут до конца! И находят то, что хотят найти!

Слава ботанам, слава!

Такие оды ботанам я пела, и очень громко, когда в темноте искала лестницу на чердак, а оттуда – выход на крышу.

И вот я выбралась. Тело сковало от страха. Захотелось вернуться обратно в здание, но я тут же отбросила эту мысль. Ночью в коридоре будет еще страшнее.

Я сделала вдох и выдох, как это делала на олимпиадах, и осмотрелась. В общем-то, ничего особенного. Крыша оказалась не очень крутой, а по ее краям имелись, пусть ржавые, но ограждения. Но уже от того, что существует хотя бы такая защита, становилось спокойнее.

Я посмотрела на часы. До начала техногенной катастрофы осталось пятнадцать минут. Вы уж простите меня, дорогие горожане, подумала я, за то, что поверила Пуне. Будь я умнее – мы бы с дядей Ираклием давно скрутили этого черного копателя и отдали амулет хану.

Между тем подул холодный ветер, кроваво-красный конгломерат на небе набух, покрылся рябью и теперь медленно плыл в сторону ТЭЦ…

Вдруг откуда-то снизу послышался топот. Сначала я подумала, что он доносится с улицы, но потом поняла, что из глубины здания. Я прислушалась. Кто-то быстро поднимался сюда, на крышу. Вместе с топотом можно было различить шумное дыхание. Кто это?

Я беспомощно озиралась – куда бы спрятаться? Но на крыше, как в открытом поле, спрятаться некуда.

Повеяло холодом. Неужели хан Удегей? Но разве он может топать?

Спустя минуту все прояснилось – из люка, ведущего на лестницу, высунулась голова Пуни, а вслед за ним – полупрозрачная голова, а потом и весь всадник на коне.

Пуня был покрыт инеем. Он дрожал от холода. Было слышно, как стучат его зубы. Ну прямо как в страшном фильме – стук, стук! Ужас ужасный!

Пуня бросился ко мне.

– Этот придурок решил меня заморозить! – закричал он. – Приперся в мой ресторан и на глазах у Лерки и всех посетителей погнал меня сюда! Чувствую, что сейчас превращусь в ледышку! Сделай же что-нибудь!

Меня тоже уже обволакивал холод, такой, какой бывает на улице при 40-градусном морозе.

Подул небольшой ветерок, и от этого стало еще холоднее.

– Отдайте ему амулет, и станет тепло! – сказала я.

– Еще чего! Никогда в жизни!

Он забежал за мою спину.

– Уговори его вернуться обратно! В могилу! Зачем ему амулет?

Я резко повернулась и схватила его за шарф. От неожиданности он не успел увернуться.

– Ты понимаешь, что из-за тебя сейчас погибнут люди? – закричала я, невольно переходя на «ты» и пытаясь размотать шарф.

– Нет, не отдам! – вырывая его из моих рук, кричал Пуня. – Это богатство!

Мне удалось взглянуть на часы. До техногенной катастрофы осталось семь минут!

Ветер взбесился так, что я едва удерживалась на ногах. Со стороны улицы слышался грохот перевернутых железных конструкций, вой сирен. Почему-то я перестала чувствовать холод.

Пуня упал передо мной на колени.

– Что тебе стоит, девчонка? Он послушается тебя, я знаю. А я обеспечу тебя и твою мамашку на двадцать лет вперед! Нет, на тридцать! На сорок! На пятьдесят!

Ты даже не представляешь, дорогой дневник, каким отвратительным был этот Пуня! Он весь дрожал и так умоляюще смотрел, как будто бы от меня зависела его жизнь.

Ветер с неистовой скоростью гнал по небу кроваво-красный конгломерат – туда, где через несколько минут произойдет катастрофа.

Вдруг в голове пронеслись слова: «В жизни всегда есть место подвигу». И вслед за ними появились другие: «даже если ты стоишь на крыше четырехэтажного здания». Даже если перед тобой взрослый мужчина. И эти слова придали мне силы. Я снова попыталась размотать шарф на шее у Пуни.

– С ума сошла! – он вскочил, схватил меня за руку и потащил к краю крыши. Еще немного, и мы окажемся у самого края. Я резко наклонилась и укусила его в запястье.

От неожиданности Пуня ослабил хватку.

Я увидела, что сзади к нему подкрался хан Удегей. Пуня покрылся коркой льда.

– Холодно! – завопил Пуня.

Воспользовавшись его замешательством, я быстро размотала шарф и отбросила его в сторону. Блеснул амулет – я вцепилась в него, но не смогла сорвать с цепочки.

Пуня зловеще расхохотался.

– Думаешь, так просто его забрать, мерзкая девчонка? Тут все припаяно намертво!

Я мельком взглянула на часы – до техногенной катастрофы оставалось меньше минуты!

Стало почти темно – из кроваво-красного конгломерат превратился в багрово-черный.

До начала катастрофы оставалось несколько секунд.

Я просто обязана спасти ТЭЦ от взрыва! Эта мысль придала мне новые силы, я изо всех сил дернула за амулет, цепочка порвалась, и тут же передо мной мелькнула прозрачная рука хана, которая почти мгновенно растаяла в воздухе вместе с артефактом.

Стало тепло.

– Сволочь! – закричал Пуня, сбил меня с ног, и я покатилась к краю крыши… Еще немного, и я упрусь в ржавое ограждение и, скорее всего, вместе с ним рухну вниз. Но это было уже неважно. Главное, я смогла предотвратить катастрофу! Ведь в жизни всегда есть место подвигу!

Я простилась с мамой, дядей Ираклием и…

И почувствовала, как чья-то сильная рука оттаскивает меня от опасного места. Дядя Ираклий!

В стороне от меня бился в конвульсиях Пуня, его держали двое полицейских.

Ираклий помог мне встать, и я тотчас уткнулась лицом в его ветровку, не в силах унять слезы.

– Ну-ну, все хорошо, – успокаивал он меня, – Все позади.

Из темноты вынырнула мама.

– Агния! Как ты?

– Все нормально, мама, – ответила я, вытирая слезы и надевая очки, которые протянул мне полицейский. Я и не заметила, когда их потеряла.

Тут только я увидела, что на крыше мы не одни. Что там еще какие-то люди.

– Пшел! – сказал Пуне полицейский, и в этот момент темноту пересекла до боли знакомая фигура и бросилась к Пуне.

– Подлец! – услышала я голос Генриетты Ивановны. – Так-то ты сдержал слово, когда я рассказала тебе о захоронении! Ты же заверил, что с прошлым покончено! – Она влепила ему пощечину. – Ты не брат мне больше!

Упирающегося Пуню утащили полицейские. Генриетта Ивановна подбежала ко мне:

– Ты уж прости меня, Агния, что все так получилось – не смогла тебе позвонить! Ты молодец. Справилась с моим братом. Бывшим братом.

Рядом с Генриеттой Ивановной вдруг оказался Федор.

– Но откуда вы узнали, что мы с Пуней здесь? – спросила я.

– И его, и тебя вычислили уникальные приборы НИИ. К счастью, его сотрудник успел прилететь из Москвы и руководил операцией. Он-то и направил фантом сначала к Пуне, а потом – сюда.

– Ну ты герой! – восхищенно воскликнул он. – Не ожидал, что такая маленькая девочка может совершить столь высокий поступок! Жаль, конечно, что у нашего НИИ закрытые исследования, а то бы ходатайствовали о представлении тебя к награде.

Я засмеялась. Какая награда! Награду дают героям. А я? Я просто делала то, что считала нужным.

– Чтобы совершить поступок, необязательно иметь большой рост, – сказала Генриетта Ивановна. – Главное – иметь высокое чувство долга и уметь идти к цели до конца.

– Вот тоже чудо! – продолжал одноклассник Федор, показывая на Генриетту Ивановну. – Сбежала из реанимации. Как ее теперь туда возвращать? А я тебя припоминаю – ты сидела в «Шоколаде» за соседним столиком. Что же ты не подошла к нам – ведь тогда все было бы гораздо проще!

И тут у меня возник вопрос. Ведь если хан Удегей такой сильный, что чуть ли не заморозил Пуню насмерть, то для чего в этой истории была нужна я? Ведь он вполне бы мог справиться один!

– Дело в том, что открыв картину Кирюшкина, ты таким образом открыла вход в портал в XIII век. И оттуда вместе с ханом в виде энергетических сгустков вырвалась на волю его огромная армия, – пояснил одноклассник Федор. Впрочем, я и сама уже это знала. – Если б не это – жил бы этот Пуня припеваючи со своим амулетом. Первое время к нему бы наведывался хан Удегей – но его энергии не хватило бы на то, чтобы бесконечно преследовать копателя, призрак вернулся бы в свое время и успокоился.

– Но ведь, как я поняла, портал открыл еще и Пуня, когда раскопал могилу хана.

– Это было кратковременное открытие и ни для кого не представляло опасности. А вот появление в виде энергетических образований огромной армии хана после того, как еще и ты открыла портал, уже представляло значительную угрозу для многих людей, это-то и заставило, честно говоря, наших сотрудников срочно взяться за работу. Причем, катастрофу могла предотвратить только ты – ведь именно ты выпустила на волю все это полчище. А потому ты и должна была отдать амулет хану. Ты, а не Пуня.

И тут, дорогой дневник, во мне проявились самые настоящие черты ботана – мне надо было докопаться до самой сути. Поэтому я спросила:

– А если бы его отдал Пуня?

– Как раз этого мы и пытались не допустить. Хотя, если честно, он и не стремился вернуть хану украденное. Но если предположить, что он бы одумался и отдал, то хан бы вернулся в свое время, но вся его армия осталась бы здесь в виде фантомных образований. И справиться с ними было бы гораздо сложнее, чем с Пуней. Признаться, я даже представить не могу, что бы мы делали. А тут хан, получив свое, отправился в прошлое, увлекая за собой всех своих воинов. Потому-то мы и заставили хана при помощи приборов привести Пуню к тебе. Ну а дальше ты знаешь…

Но, как девочка-ботан, я не могла не задать еще один вопрос.

– А почему вы не сделали этого раньше? Ну, когда эти энергетические образования были еще маленькими и не представляли такой угрозы?

– Нам нужно было дождаться, когда все они сольются в один конгломерат. Нельзя было оставить «на свободе» ни одно образование, оно представляло бы потенциальную угрозу.

И тут из темноты появилась еще одна фигура.

Максим!

Он бросился ко мне, приобнял, и мне показалось, что он хотел меня поцеловать, только не решился. Лицу вдруг стало жарко, наверное, я очень покраснела, но этого, к счастью, никто не увидел – ведь было темно!

– Я так за тебя волновался, – сказал он.

– Но как ты узнал, где я?

– А поехали все к нам, там Максим все и расскажет! – предложил дядя Ираклий.

И вот мы сидим в моей комнате на моем надувном матраце, и Максим рассказывает, как все было. Оказывается, у одной из наших мышек убежала собака как раз в ту сторону, где стоит здание, в котором оставили меня Пуня с Леркой. Они видели, что Пуня вошел со мной, а вышел с Леркой, да еще и закрыл на замок дверь. Они хотели узнать у Пуни с крестницей, что происходит, но не успели – те быстро сели в машину и уехали. Тогда они стали стучать в дверь и кричать, но я ничего не слышала.

Мышки поняли, что я попала в беду и решили во что бы то ни стало помочь мне – позвонили в полицию, но их там даже слушать не стали. И тут они вспомнили, что Максим заступился за меня перед Леркой, и стали думать, как его разыскать. Но в соцсетях Максима не оказалось, зато одна из девочек вспомнила, что ее брат занимается вместе с Максимом в секции айкидо, и без проблем взяла у него номер телефона одноклассника.

Ну а дальше оказалось все просто. Максим побежал к маме с Ираклием, там уже были Генриетта Ивановна с Федором, который связался с полицией и в это же время при помощи специального прибора дистанционно руководил действиями хана – ведь нужно было, чтобы он во что бы то ни стало при-гнал Пуню к зданию, в котором я находилась.

Мы еще немного поговорили, посмотрели с балкона на темное окно художника Кирюшкина, из которого уже не вылетали огоньки, и Максим сказал:

– Ну, я пойду, поздно уже.

– Спасибо тебе.

– Да мне-то за что? А вот ты… Смелая ты. Смелая и красивая…

Представляешь, дорогой дневник, я, как пишется в книгах, потеряла дар речи. Красивая…

– Ты что… – сказала я. – Я же в очках…

– Какая разница! В очках, без очков! Все равно красивая.

Максим ушел, а я вспомнила, что где-то читала о том, что только российские женщины в ответ на комплимент начинают оправдываться. Выходит, и девочки тоже.

На кухне судя по всему шел серьезный разговор мамы с дядей Ираклием.

– Можешь присоединиться к нам, – позвал дядя Ираклий. – Теперь ты по-чти все знаешь. Да и ты, Зоя. В общем, этот мой брат Юрий долгое время сотрудничал с Пуней. Я и понятия не имел, чем они занимаются. Потом Юра открыл сеть салонов «Мир кожи». А потом он стал как-то чахнуть – говорил, что это возмездие за то, что магазины построены на костях. Я тогда ничего не мог понять. А оказывается, Пуня копал, а брат – передавал все через курьера китайским ламам. И тот, и другой не были в накладе. Потом брат умер, перед смертью рассказав о том, каким образом им с Пуней удалось разбогатеть, и завещал салоны мне. Я нашел хорошего управляющего, и бизнес, которым я практически не занимался, приносил неплохой доход. Мне удалось заиметь приличную сумму – вот почему я так легко дал тебе, Зоя, денег, чтобы ты оделась сама и одела ребенка. И на ремонт, и на мебель есть средства. Но теперь я решил: никакой бизнес, даже при наличии управляющего, мне не нужен. Я, прежде всего, врач. Поэтому я выставил сеть салонов «Мир кожи» на продажу. А в тех мешках, что стояли в голубой гостиной, были кожаные изделия, которые я решил подарить всем коллегам в отделении. Ведь больше такой возможности не представится.

И все-таки мне нужно было убедиться в том, что выводы, которые я сделала, находясь в заброшенном здании, верны. Поэтому я спросила Ираклия, зачем он положил в шкаф черный сверток с костями.

– Так Пуня сказал, что это – подарок для Пупсика, мол, завтра у нее день рождения, тогда я и заберу. Я говорю: спрячь где-нибудь у себя. А он: ты разве не знаешь Пупсика? Этот Пупсик шарится везде, где только можно. Потом слышу – стук. Сначала очень тихий, по-чти не слышный. Я – к Пуне, говори, мол, что ты прячешь. Тут он раскололся и опять же уговорил меня подержать сверток в шкафу, мол, вот-вот должен приехать курьер и забрать. И как раз в этот день получилось так, что я перевез в свою квартиру вас. Вот я и придумал легенду о том, что электропроводка не работает, – это первое, что пришло в голову. Я боялся, что вдруг кто-нибудь из вас зайдет в комнату, а кости начнут стучать, я же ничего не смогу объяснить и… Что, впрочем, и случилось.

– Но ты ведь мог все равно вернуть эти кости Пуне! – сказала мама.

– Не мог, потому что он меня… шантажировал. Он припугнул тем, что он расскажет вам одну вещь, и тогда…

Мы с мамой насторожились.

– Что – тогда? – одними губами прошептала мама. – Еще какой-то секрет?

– Да, я хотел сказать, Зоя, Агния… Я очень волнуюсь, но поймите меня правильно…

И в этот самый момент раздался звонок в домофон.

– Кто бы это мог быть? – удивился дядя Ираклий. – Агния, спроси!

Из трубки домофона донесся голос… бабы Дуси.

– Открывай, это я!

– Баба Дуся? – удивилась мама. – Странно. С чего бы это, да еще так поздно.

Но баба Дуся уже входила в квартиру, да не одна – вслед за ней шел коренастый мужчина среднего роста.

– Братец, говоришь? – обратилась она к маме, показывая на Ираклия.

– В чем дело, баба Дуся? – спросила мама.

– Может, вы разрешите нам войти?

– Да, конечно, проходите, – сказал дядя Ираклий, жестом приглашая в голубую гостиную, – прошу!

Баба Дуся, не разуваясь, прошлепала в комнату, встала посередине, с любопытством огляделась.

– Мрак! – сказала она. – Ужасть! Зойка, куда ты попала! Не зря я тебе говорила – не верь, Зойка, не верь! Мало ли кто может прикинуться братом!

– Но у него документы! – воскликнула мама.

Баба Дуся нехорошо засмеялась.

– Документы у него! Да сейчас что хошь можно подделать!

– К чему это вы?

Все это время дядя Ираклий молча разглядывал спутника бабы Дуси. А тот не сводил глаз с мамы.

– Да к тому, что вот твой брат! – торжественно сказала баба Дуся. – Руководство кукольного театра дало ему мой адрес.

– Как, еще один дядя? – воскликнула я.

– Ираклий? – тихо сказала мама, вглядываясь в лицо еще одного Ираклия. Тут только я поняла, что меня так поразило в спутнике бабы Дуси – он был похож на маму!

– Зоя! – бросился к ней еще один Ираклий.

– И правда, похож, – сказала мама и уставилась на дядю Ираклия. Ну, того, который оказался дядей номер один. – Ты-то тогда – кто?

Баба Дуся торжествующе смотрела на маму.

– Говорила же, никому нельзя верить!

– Сейчас все объясню, – сказал первый дядя Ираклий.

– Баба Дуся, спасибо вам за все, – сказала мама. – И можете идти. Впрочем, нет, я вызову вам такси. – Мама взяла в руки телефон.

– Та-ак, баба Дуся, такси уже подъезжает. Номер 621. Пойдемте, я вас провожу.

И мама взяла под руки упирающуюся бабу Дусю и повела ее к выходу.

– Но как же так? Я же хочу узнать правду!

– Вы все узнаете. Я завтра позвоню вам по телефону и все рас… – мамин голос исчез в подъезде.

– Ну и…. – вернувшись, обратилась мама к дяде Ираклию номер один.

– Понимаешь, Зоя, как-то раз я включил телевизор, а там показывали артистов нашего кукольного театра, в том числе и тебя, Зоя… Ты еще говорила, что воспитывалась в детдоме, что твоего брата звали Ираклий, и что единственная мечта у тебя – найти его.

– Но ведь ты же показал мне документы! – воскликнула мама.

– Эх, Зоя, Зоя, – тихо проговорил Ираклий. – Наивная актерская душа… Ведь сейчас же любой документ можно подделать. Были бы деньги!

Теперь я поняла, что имел в виду Пуня, когда угрожал дяде Ираклию что-то рассказать девчонкам, то есть, нам с мамой. То, что дядя Ираклий вовсе не брат!

– Значит, ты меня обманул! – сказала мама и заплакала.

– Не совсем. У меня были очень серьезные намерения. Ведь это я отправлял тебе после каждого спектакля букет роз.

– Так это был ты? – с изумлением уставилась на него мама. – Но почему же ты не попытался просто поухаживать за мной?

– Так пытался же! Я звонил тебе, просил о встрече, ты сказала, что тебе никто, кроме брата, не нужен. И тогда я решил, что буду тебе хотя бы родственником. На время, конечно. А когда увидел, в каких условиях ты живешь, решил немедленно перевезти вас сюда.

– Но уж у тебя-то условия супер, – засмеялась мама. – Кроме надувных матрацев да старого платяного шкафа ничего нет.

– Я специально выбросил всю старую мебель, чтобы начать новую жизнь с отличного ремонта и новой мебели. Кстати, уже завтра придут рабочие, начнут клеить обои. А сейчас я хочу сказать главное.

Дядя Ираклий встал, почему-то отошел от мамы подальше, видимо, для того, чтобы не казаться рядом с ней громадиной, и сказал как-то тихо и нерешительно:

– Зоя! Выходи за меня замуж.

Мама тихо вскрикнула и опустилась на стул, который я успела ей подставить.

– Ну что? – разволновался дядя Ираклий № 1. – Да? Или… нет? Нет или… да?

Мама схватилась за голову. Вот она, тонкая актерская душа – даже предложение мужчины, о котором мечтала, не может воспринять без головной боли.

– Да, – чуть слышно сказала мама. – Конечно же, да!

И стала заваливаться набок.

Дядя Ираклий подскочил, подхватил маму и закричал:

– Агния, воды, скорей!

Пока я бегала за водой, мама уже пришла в себя. Но дядя Ираклий все равно заставил ее сделать несколько глотков и побрызгал ей на голову.

– Это я от счастья, – виновато произнесла мама.

– Послушайте, где у вас тут магазин? – подал голос второй дядя Ираклий, о существовании которого я чуть не забыла. – Я сбегаю, шампанского куплю, что ли!

– Да у меня все есть, – сказал дядя Ираклий, который теперь уже не дядя.

– Агния, накрой быстро на стол, я сейчас, – попросила мама и убежала в свою комнату.

И тут же послышалось:

– Свет, а Свет! Ты представляешь, Ираклий только что сделал мне предложение! Да не брат он, не брат, представляешь? У меня другой брат нашелся. Конечно Ираклий, кто же еще!

– Вот женщины, а? – сказал дядя Ираклий дяде Ираклию. – Что бы ни случилось, им надо сразу же кому-нибудь рассказать!

Я подошла к зеркалу, вгляделась в свое изображение. Я давно привыкла к тому, что обо мне говорят, будто я – умная. Разумеется, так оно и есть. Но ведь оказывается, я не только умная, но и смелая. А главное, потрясающе – нет, не красивая, но хорошенькая! Даже в очках с четырьмя диоптриями. Чего уж удивляться, что Максим положил на меня глаз. Это совершенно естественно.

Я еще раз улыбнулась своему отражению и…

И увидела, как в зеркале растворяется стена и появляется уже знакомый мне коридор. А в конце него – хан Удегей. Он приблизился ко мне, насколько это было возможно, спрыгнул с коня и низко поклонился. Потом вскочил в седло и медленно двинулся обратно. Я поняла, что теперь уже – навсегда.

Мне стало немного грустно. Ведь всегда становится грустно, когда заканчивается какой-то этап в жизни.

Я вздохнула и пошла на кухню к маме и теперь уже двум дядям Ираклиям.