«Каменный дворец» Сокчоджон

* * *

Тем временем русское влияние в регионе стало постепенно сходить на нет. Это было связано с целым рядом обстоятельств, в первую очередь с тем, что в Петербурге решили уступить Корею Японии, дабы избежать столкновения между двумя державами.

В феврале 1897 г. король Коджон покидает русскую миссию и возвращается в свой дворец. Вскоре после этого он объявляет Корею империей, а себя – императором… по российскому образцу. Однако даже расположение императора Кореи к России уже не могло изменить принятого в Санкт-Петербурге решения дистанцироваться от проблем полуострова. В результате резкого изменения внешнеполитического курса поверенный в делах России Карл Иванович Вебер был отозван и вынужден вернуться в Петербург. Дипломат стал неудобен, поскольку был слишком самостоятелен и слишком горячо отстаивал необходимость энергичных мер против японских покушений на суверенитет Кореи.

На протяжении долгих лет Вебер оставался глубоко и деятельно вовлечён во внутренние дела Кореи. Именно он добился того, что русские офицеры прибыли в эту страну для обучения местных солдат. Он же способствовал максимальному сближению интересов двух держав. Естественно, что на протяжении всех тринадцати лет своей службы он был японцам как кость в горле.

По всей видимости, Токио уже давно добивался от Петербурга замены Вебера на кого-нибудь более спокойного и менее деятельного, и, наконец, достиг своей цели. Российские власти пришли к выводу, что их представитель чрезмерно усердствует и его инициативы идут вразрез с официальной позицией Министерства иностранных дел. Так быстро и несправедливо закатилась звезда человека, которого и друзья, и недруги признавали самым верным слугой российской монархии. Принятое за тысячи километров от Сеула решение стало настоящим ударом для Карла Ивановича. Как писал видевший его на пути в Россию чиновник, «он очевидно никак не мог примириться с фактом отозвания его из Кореи и всё время о ней говорил»[16].

* * *

Хотя, как утверждают историки, изначально Николай II рассматривал усиление влияния в Восточной Азии как одну из главных задач своего правления, «уступка» Корейского полуострова была со стороны России не чем иным, как попыткой умиротворить агрессора. Иными словами, уступить в малом, дабы избежать войны и больших потерь (что, кстати, опровергает распространённую теорию о том, будто Николаем II война с Японией воспринималась как «маленькая победоносная война»).

А уже через три года, в 1900 г., Середин покидает Сеул. Новый начальник таможенного управления, английский подданный, сумел наконец-то наладить финансовую дисциплину в своём ведомстве и пригласил на службу своего соотечественника – дипломированного архитектора с прекрасными рекомендациями, чьё жалование, естественно, было значительно выше, чем у Середина. Странно: почему император Коджон, для которого Середин проделал столь значительную работу, так легко простился с ним? Увы, каких-либо достоверных сведений на этот счёт не сохранилось, но было бы очень интересно узнать ответ на этот вопрос. Возможно, русский архитектор и сам устал от обременительной должности и от того, что на протяжении долгих лет он был вынужден разрываться между Сеулом и Чемульпхо, в котором продолжала жить его семья.

Итак, в 1900 г. наш герой прибывает в растущий и расширяющийся по его собственному проекту Чемульпхо и, к счастью, быстро обнаруживает, что жизнь продолжается. Ведь хорошего архитектора заказчики везде найдут! У него появляется два крупных заказа: построить представительство солидной английской компании «Holme, Ringer and Company», а также русский Дипломатический клуб. Представительство, увы, до наших дней не сохранилось, а вот клуб существует и поныне. В нём часто проводятся дни дружбы Южной Кореи и России.

Но самый яркий, хотя и финальный, аккорд в архитектурной карьере Середина был ещё впереди. В 1902 г. ему поручено строительство современного отеля, который будет поражать своей изысканностью самых взыскательных европейцев. Заказ на строительство пришёл от старой знакомой Середина – госпожи Антуанетты Зонтаг, чьё имя и было присвоено отелю.

«Белых пятен» в её биографии, пожалуй, не меньше, чем у самого Середина. С какой целью эта дама оказалась в Корее и почему осталась после отъезда Вебера? Какие именно функции были на неё возложены в русском представительстве? Вряд ли тому причиной шпионские страсти, и не стоит представлять г-жу Зонтаг в качестве Маты Хари из Сеула. У этой дамы не было таких намерений. Зато, по всей видимости, Антуанетта Зонтаг обладала предпринимательской жилкой и была не прочь использовать имеющиеся у неё связи себе на пользу.

Постепенно, благодаря поддержке Карла Вебера, она приобрела вес при корейском дворе и снискала расположение короля Коджона и королевы Мин. Её величеству было интересно общаться с Антуанеттой Зонтаг, сумевшей немного освоить корейский язык. Но если король и королева были очарованы этой необычной для корейского общества женщиной, которая вела себя весьма независимо и самостоятельно, то сам Середин придерживался о ней не самого благоприятного мнения. Афанасий Иванович был уверен, что именно её влияние на королевскую чету привело, пусть и косвенно, к убийству королевы Мин.

Вот что писал по этому поводу сам Середин: «В то же время и русский Представитель, Его Превосходительство К.И. Вебер, по-видимому, тоже желал иметь своё влияние, с каковой целью определил на службу корейского правительства свою родственницу, г-жу Зонтаг ‹…› Благодаря своему исключительному положению, г-жа Зонтаг очень часто посещала Королеву и, как она сама рассказывала, часто просиживала с нею по 2-3 часа подряд. Всё это было бы очень хорошо в другое время и при других обстоятельствах, для Кореи более благоприятных, но в настоящее время несчастная Королева, видя такое к себе внимание от Представителя России, страны, заставившей Японию отказаться от дорогой всякому японцу мечты владения Ляодунским полуостровом, мало-помалу оставила свою обычную осторожность и начала действовать настолько самостоятельно, как если бы японцы уже совершенно очистили от своего присутствия Корею. Что крайняя, по моему скромному мнению, немного несвоевременная близость г-жи Зонтаг к Королеве довела раздражение японцев до последних пределов, в этом в Сеуле никто не сомневается»[17].

* * *

Если верить Середину, подобное нелестное мнение о г-же Зонтаг гуляло по всей столице. Однако едва ли она действовала со злым умыслом и вряд ли её стоит всерьёз обвинять в том, что японцам для оправдания убийства было достаточно такой малости, как дружба королевы с какой-то иностранкой. В любом случае очевидно, что император Коджон, испытывавший глубокое чувство привязанности к своей жене, г-жу Зонтаг ни в чём не обвинял. Напротив, он предоставил ей концессию на земельный участок с разрешением возвести на нём отель европейского образца, в котором было бы не стыдно принимать сановных гостей-иностранцев.

В свою очередь и архитектор, получив интересный заказ, отодвинул личные антипатии в сторону и быстро приступил к работе.

На этот раз творение Середина по внешнему облику можно было отнести к так называемой колониальной архитектуре. Двухэтажное здание с приземистой треугольной крышей и высокими окнами, из которых виднелись шикарные гардины из тяжёлой, дорогой ткани, – таким предстал первый европейский отель перед сеульцами. При этом отель расположился на небольшом холме, что позволяло ему возвышаться над старыми корейскими постройками так же величественно, как русской дипмиссии. Кроме того, с балконов отеля открывался завораживающий вид на город и загнутые черепичные крыши, походившие на вздымавшиеся морские волны.

Тем не менее нам, привыкшим видеть многоэтажные пятизвёздочные гостиницы, давящие своей роскошью при одном только взгляде на них, отель «Зонтаг» может показаться, мягко говоря, скромным. Всего два этажа, не слишком широкий фасад, никаких подпирающих своды кариатид или мраморных вазонов. Можно подумать, что «Зонтаг» – частный домик зажиточного человека. Но первый взгляд часто обманчив.

Судя по сохранившимся фотографиям, пусть и не очень чётким, настоящий шик таился внутри отеля. Это было великолепное и для многих желанное сочетание пышного богатства уходящего века и прогресса века грядущего. Судите сами: каждый из 25-ти номеров был оснащён своей собственной ванной комнатой с горячей и холодной водой и ватерклозетом; в отель был проведён свой собственный телеграф и даже телефон (нам даже известен его приятно короткий номер: 739). И все эти достижения науки и техники сочетались с дорогими тканями, хрустальными люстрами и канделябрами, освещавшими залы ярким электрическим светом, высокими зеркалами и изысканной мебелью.

В «Зонтаге» с вами были готовы говорить на корейском, французском, итальянском, испанском и английском языках. Здесь же вам с радостью предложили бы переводчика, гида и даже лошадей для более комфортного передвижения. Недалеко от гостиницы находились бар и бильярдная, где постояльцы могли беззаботно коротать своё время. Как видим, «Зонтаг» полностью оправдывал своё название, создавая атмосферу неспешного отдыха в окружении роскоши[18]. Кроме того, из Франции был приглашён опытный шеф-повар, сделавший кухню отеля его визитной карточкой. В некоторых источниках даже можно встретить мнение, будто королева Мин заказывала себе блюда французской кухни исключительно в «Зонтаге». Но мы-то с вами понимаем, что это, к сожалению, не соответствует действительности.

Отель «Зонтаг»

Иногда в литературе можно встретить утверждение, будто «Зонтаг» считается первым отелем европейского образца в Корее, однако это не так. Подобные гостиницы строились здесь и раньше. Однако «Зонтаг», по утверждению корееведа Ланькова, стал первым солидным, хорошо поставленным заведением, которое быстро превратилось в одно из самых известных мест в Сеуле. И, само собой разумеется, на первом этаже гостиницы располагалось кафе – первое общественное кафе во всей Корее.

Отель просуществовал недолго, всего два десятилетия, и был разрушен в начале 1920-х годов. Однако за свою короткую жизнь он видел и, думаю, сумел поразить своим блеском сливки общества буквально со всех континентов. Здесь останавливались Уинстон Черчилль и Джек Лондон, королевские особы и политики, дипломаты и журналисты. «Зонтаг» стал для Кореи тем, чем является для нас «Астория», для американцев – «Ritz», а для арабов – «Burj al Arab»: красивой сказкой о тех временах, когда всё только начиналось, и открывающаяся миру Корея была полна тревоги за ускользающее прошлое и надежд на завтрашний день. В сегодняшней Корее этому отелю и его интересной истории даже посвящён мюзикл под названием «Отель Зонтаг».

«Зонтаг» стал последней работой Середина-Сабатина в Корее. В 1904 г., в преддверье войны между Россией и Японией, он вместе со своей семьёй был вынужден покинуть страну, в которой прошли его самые плодотворные годы. Конечно, сложно утверждать что-либо наверняка, но всё-таки считаю, что отъезд из Кореи дался Середину так же тяжело, как в своё время Карлу Ивановичу Веберу.

Позади остались воспоминания, и хорошие, и плохие, но, безусловно, яркие. Уверенный в своих силах и в своей удаче самоучка смог стать придворным архитектором и заработать авторитет в стране, где к европейцам ещё только начинали присматриваться. Ему посчастливилось стоять у истоков формирования нового облика Кореи, у истоков её открытия – а так крупно везёт только единицам. Теперь же вместе с Серединым, г-жой Зонтаг, которой в конце концов пришлось продать свой отель, и десятками других русских уходил тот уникальный период, когда наши страны были как никогда близки и искали друг в друге союзников. Кропотливые старания мирных людей, кирпичик за кирпичиком возводивших мосты между двумя культурами, были в одночасье перечёркнуты войной, для которой не нужны ни дипломаты, ни строители.

* * *

На страницах этой книги автор постарался в первую очередь рассказать о Середине-архитекторе, другие грани этой уникальной личности пришлось оставить за кадром. Оно и понятно: жизнь такого человека заслуживает подробного изучения и отдельной биографии. И всё-таки в самом конце главы хочется добавить, что Афанасий Иванович сумел состояться не просто как талантливый архитектор. Он владел несколькими языками, обожал долгие пешие прогулки, умел прекрасно плавать и, как вспоминают его потомки, даже спас нескольких утопающих. В те периоды, когда он по той или иной причине не мог работать архитектором, Середин устраивался в местные газеты (в том числе и в английские) в качестве журналиста. Он не боялся никакой работы и за любое дело брался с присущим ему энтузиазмом.

Вместе с тем, судя по сохранившимся воспоминаниям знавших его людей, Середин был достаточно ранимой личностью и обладал неуравновешенным характером. Приблизительно в 1908 г. он впал в депрессию и, оставив свою семью, уехал на юг России, предположительно, в Ростов-на-Дону. И если год его смерти известен достаточно достоверно, то место захоронения не найдено до сих пор. Судя по всему, он умер в бедности, одиночестве и безвестности среди людей, которым и в голову не могло прийти, что живущий с ними по соседству пожилой мужчина возводил дворцы для короля Кореи. Как писал в дальнейшем сын Середина Пётр Афанасьевич, его отец «ничего в жизни, в конце концов, не достиг».

Так ли это или нет – многие теперь могут проверить самостоятельно. С 1 января 2014 г. наши страны вновь стали на шаг ближе друг к другу благодаря отмене визового режима с Южной Кореей. Попасть туда стало несколько проще, особенно жителям Дальневосточного региона. Уверена: тем, кому посчастливится побывать в Корее, будет приятно увидеть собственными глазами всё то, чего сумел добиться Середин. Это не деньги, и не минутная слава, а настоящая народная память и уважение. Его постройки входят в число основных достопримечательностей Сеула и Инчхона, которые вам обязательно покажут местные гиды. Да и сами корейцы очень любят приводить своих детей к монолитным воротам Тонниммун или к воздушному Павильону умиротворённого созерцания. Давайте и мы присоединимся к ним и полюбуемся вместе шедеврами русского архитектора на корейской земле.

Как видим, владениям леди Мюррей грозило запустение и последующее разорение, если бы у арендаторов быстро не нашёлся иной, кроме возделывания земли, источник дохода. Именно в этот сложный момент Кэтрин Мюррей обращает внимание на шерстяную ткань под названием твид.

Разумеется, твид вовсе не был изобретением леди Мюррей, ведь он производился на Гебридских островах задолго до появления там самой Кэтрин. Однако всё сводилось к кустарному изготовлению для бытовых нужд – чтобы обеспечить тёплой тканью прежде всего членов собственной семьи. Иными словами, ткачихи обшивали своих родных, в лучшем случае – продавали свои изделия соседям или обменивали их на разные необходимые в быту вещи. Изредка глава семейства доезжал до ближайшего городка, чтобы продать несколько ярдов изготовленной женой ткани. Таким образом, твид с острова Харрис был знаком лишь местным жителям, и ни о каком широком производстве речи не шло.

Вместе с тем в середине XIX века уже вовсю работают различного рода фабрики с десятками ткацких станков и рабочими, чьи действия отработаны до автоматизма. Рано или поздно новые подходы к производству могли свести на нет кустарное изготовление островного твида. Случись так, история твида Харрис закончилась бы, даже толком не начавшись.

Существуют разные версии того, как именно леди Мюррей разглядела потенциал этой ткани и почему решила сделать ставку именно на неё. По одной из них, лучшие отрезы твида были доставлены в поместье Кэтрин местным фермером, Норманом Маклаудом, который при этом обмолвился, что лучший твид на острове делают две его дочери, красавицы Кристин и Мэри-Энн. Ткань полюбилась молодой графине не только своим внешним видом, но и неоспоримыми достоинствами для сельской жизни: твид очень прочен, долго носится, не промокает под дождём и с него легко удаляются пятна от земли и травы. Почему бы такой практичной и тёплой вещи не пользоваться спросом в прохладных шотландских краях?

Однако, не желая делать поспешных выводов, графиня Данмор для начала заказала у сестёр одежду для своих егерей, чтобы на деле проверить местный твид. Результат превзошёл все ожидания: костюмы не только оказались удобными, но и привлекли внимание состоятельных соседей, которые захотели одеть своих работников ничуть не хуже – и обратились к графине с первыми заказами. Тем временем практичная Кэтрин старалась смотреть вперёд и, размышляя о возможностях твидового производства, быстро уяснила для себя три вещи.

Во-первых, обойтись силами всего двух сестёр-ткачих, пусть даже и очень талантливых, при крупных заказах невозможно. Следовательно, потребуется гораздо большее количество работников.

Во-вторых, само производство вполне может быть организовано как надомное. В сущности, маленькая деревенька, где каждая из жительниц знает весь цикл обработки ткани, мало чем отличается от фабрики. Таким образом, нет нужды в строительстве здания, под крышей которого пришлось бы собирать работников. Куда приятней и спокойней выполнять работу в стенах родного дома или у соседей, не забывая при этом о собственном хозяйстве и детях. Укоренившись в этой мысли, леди Мюррей, сама того не зная, встала у истоков надомного производства в Шотландии, которое приобретёт широкий размах к концу XIX века.

И наконец, в-третьих, потенциал твида следует развивать намного шире, чем пошив одежды для егерей.

Ведь если для бедняков 40-е годы XIX столетия стали настоящим крахом и кошмаром, то высшее общество всё ещё находилось под влиянием идей романтизма, в результате чего размеренная жизнь на природе в загородном доме с ежедневными конными прогулками, странствиями по горам и лесным тропинкам становится неимоверно популярной. Знать выезжает «на природу» целыми семьями и возвращается в город лишь по особо важным делам или к новому великосветскому сезону. Естественно, что все эти романтические прелести жизни требуют практичной, комфортной и тёплой одежды. Проще говоря, они требуют твида.

Но как ни заманчиво выглядели перспективы, любое денежное вложение – это большой риск. А вложение в экономически неспокойные годы – риск вдвойне. Стоит ли вообще затевать производство, если ту или иную шерстяную ткань женщины делают почти в каждой деревне? Даст ли результат обучение малообразованных ткачих, многие из которых не умеют толком читать и писать? Да и зачем настоящей леди ломать голову над меркантильными вопросами выгоды, прибыли, окупаемости?

Думаю, подобного рода сомнения не могли не беспокоить графиню Данмор. Тем не менее все плюсы и минусы своей затеи она решила проверить на практике. Не тратя времени даром, Кэтрин отправляет несколько рукодельниц с острова Харрис на обучение ткацкому делу в город Аллоа, который, к слову сказать, находится на противоположном побережье Шотландии. Здесь им предстояло углубить свои знания и научиться тем премудростям ткацкого дела, которые не были знакомы их бабушкам и не передавались из поколения в поколение.

После того, как работницы вернулись и графиня поняла, что обучение явно пошло им на пользу, она просит их перенести фамильные цвета клана Данмор на твидовую ткань. Это был не просто коммерческий шаг, который позволил разнообразить расцветку и заявить о себе, как о производителе твида. Это было настоящее признание мастерства первых ткачих твида Харрис. Ведь «свои» цвета, которые уникальны для каждого клана и никогда не повторяются, служат предметом настоящей гордости для многих шотландцев. Для этих расцветок существует отдельное понятие – тартан (tartan). Даже сегодня по случаю праздников и торжеств шотландцы одеваются в одежду с тартаном своего клана.

Тартан клана Данмор

Следует отметить, что существует и несколько иная версия, согласно которой первым, кто попросил ткачих с острова Харрис сделать тартан клана Данмор, был супруг леди Кэтрин. Правда, не совсем ясно, в связи с чем граф сделал такое распоряжение. Как бы то ни было, обе версии имеют право на существование, хотя и предполагают несколько разную хронологию событий. Однако вклад леди Кэтрин в развитие твида Харрис остаётся всё таким же значительным.

Благодаря её усилиям производство твида Харрис было поставлено на поток, постепенно набирало обороты и разрасталось. Всё больше жительниц острова присоединялось к надомному производству, внося свой вклад на той или иной стадии обработки шерсти. Ведь до того как попасть на ткацкий станок, она должна была пройти несколько важных этапов.

* * *

Существенным отличием производства твида Харрис от многих других было то, что овечью шерсть здесь выщипывали, а не срезали, поскольку в результате срезания последующая шерсть вырастает более грубой, в то время как выщипывание создаёт качественно иной эффект. После стрижки шерсть сортировали, а затем мыли в горячей воде, чтобы избавить от любого постороннего загрязнения. Высушив на солнце, её обрызгивали небольшим количеством чёрного масла, которое производилось из печени крупных рыб, для того чтобы в дальнейшем шерсть было проще расчесать. Затем происходил трудоёмкий процесс расчёсывания, чтобы все волокна легли в одном направлении и создали своего рода «ленты». После расчёсывания принимались за прядение, иными словами, из получившегося материала делали нити.

Затем приступали к окрашиванию, перед которым шерсть вновь мыли в щёлоке, смешанном с холодной водой, и только после этого клали в котлы с красителем. Кстати, любопытно, что в отличие от крупных производств, которые, начиная с 1860-х годов, переходили на химические анилиновые краски, твид Харрис по-прежнему приобретал свою расцветку благодаря натуральным красителям.

К примеру, чёрный цвет получали благодаря Ирландскому корню или корню щавеля обыкновенного; цвет сепия – за счёт торфа и сажи; для тёмно-коричневого использовали корень водяной лилии, для разных оттенков зелёного – вереск и ракитник. За все оттенки синего отвечали индиго и черника с купоросом или бузина с квасцами, а коричневый, красный и алый давали местные лишайники. После окрашивания шерсть отдавали ткачам, которые делали саму ткань.

Казалось бы, дело сделано, ткань получена. Но только после всех этих этапов начиналось самое интересное. Обычной шерстяной тканью никого не удивишь, тем более что она по-прежнему оставалась колкой и грубоватой. А как сделать её мягкой, но прочной? Для этого был изобретён процесс валяния и отбивки ткани, который стал ключевым в производстве твида.

Ткань отбивалась руками, ногами или же специальными деревянными молотками. Это была очень трудоёмкая и продолжительная работа, которая могла длиться по несколько часов. Чтобы скрасить свой досуг и сделать работу менее монотонной, работницы вместе пели песни, получившие в народе специальное название – Волкингсонгс (Waulking songs), а сам процесс валяния начали называть волкинг (waulking). Ритм этих песен соответствует ритму ударов по ткани. Начинаются песни с довольно медленного ритма, который потом ускоряется – по мере того как ткань становится мягче и податливее. Песни исполнялись в основном на гэльском языке, являвшимся родным для шотландцев.

За столетия производства твида было создано великое множество Волкингсонгс. Говорят, что их большое количество объясняется укоренившейся среди работниц приметой: во время одной «сессии» отбивки песни ни в коем случае не должны повторяться. Как правило, Волкингсонгс повествуют о дальних краях, в которые уплыли мужья, или о разлуке с любимыми. Интересно, что, несмотря на внешнюю сдержанность жителей здешних земель, некоторые песни носили довольно фривольный характер. Возможно, уединившись в чисто женском коллективе, работницы могли себе позволить петь о наболевшем, не боясь косых взглядов и осуждения. Одна из таких нескромных песен называется «Haoidh o» (примерный перевод звучит как «Эй!»). Она наверняка звучала среди прочих Волкингсонгс, исполнявшихся работницами леди Мюррей.

Одна из разновидностей волкинг, при которой валяние осуществлялось ногами

Haoidh o

Ты слышала сплетни о юной девице,

С которой Нил Бэн решил порезвиться

У склона горы среди белого дня?

Увы, то была не я!

Не стала бы рвать я его воротник,

Но, если б порвался, зашила бы вмиг

Серебряной нитью в тончайшей игле

И пятна с рубашки бы смыла в воде.

Как жаль, что судьба не свела тогда нас

Подальше от жадных, завистливых глаз.

Мы шли бы домой, не скрывая свой грех,

Как если бы венчаны были при всех[23].

О волкинге как о способе сочетать работу и весёлое общение часто писали в английских газетах. К примеру, «Данди курьер» («Dundee Courier») от 6 августа 1898 г. оставил нам до статочно подробное описание не только самого процесса валяния, но и тех эмоций, которые вызывала у местных жителей эта совместная работа:

«Каждая девушка в селении отлично знает, кто отдал свой материал ткачихе и когда он должен быть готов. Не быть приглашённой на вечер, отведённый для валяния или, как говорят северяне, для „волкинг“ (waulking), чьё название происходит от стародавнего способа этой работы, которая раньше производилась ногами, означает, что вашей компании не рады. Перед началом волкинг с петель снимается крепкая дверь и кладётся на опоры, после чего с каждой стороны садится по три девушки, гордые своим избранием для этой работы. Женщины постарше разворачивают ткань, отмеривают от 6 до 10 ярдов, и обрызгивают её мыльной водой. Волкеры берутся за ткань, и веселье начинается. Кто-то запевает одну из гэльских песен, другие с радостью подхватывают её, и пока удивительное звучание песни не смолкнет, ткань отбивают и резкими движениями передают с одного края стола на другой. Молодёжь следит за работой и смеётся вместе со всеми, если кто-то отпустил удачную шутку или спел забавную песню. Когда ткань даёт усадку примерно на дюйм, берётся следующий отрез, и так продолжается до тех пор, пока в результате пятичасовой работы текстура ткани не станет прочной, плотной и тяжёлой, но, в то же время, мягкой и эластичной. Кроме того, вечера волкинг – это ещё и способ развлечься для жителей селений, в которых обычно ничто не нарушает спокойного течения жизни»[24].

После волкинг ткань последний раз мыли, основательно сушили на открытом воздухе, аккуратно заворачивали в жёсткую ткань и относили перекупщику.

Однако ни изматывающий труд валяльщиц, ни мастерство ткачих не могли гарантировать успех твиду Харрис, известному лишь в маленьком регионе. О новинке должны повсеместно узнать, о ней должны говорить и по-настоящему желать приобрести. Как видим, реклама в том или ином виде всегда являлась неотъемлемой частью любого производства.

И здесь графине Данмор как никогда пригодился её высокий социальный статус. Ей незачем было ходить от дома к дому с тяжёлыми отрезами ткани, умоляя соседей приобрести у неё хоть несколько ярдов. Ей не приходилось долго доказывать превосходство своего материала перед скептически настроенными зрителями. Леди Кэтрин были открыты все двери лучших домов Великобритании, и ей достаточно было лишь ненароком появиться в платье из твида Харрис, чтобы о нём начали говорить во всех гостиных.

Итак, Кэтрин не составило особого труда совместить приятное с полезным, дабы «невзначай» завести разговор о своём домашнем производстве, а заодно и продемонстрировать великолепную ткань. Результат не заставил себя долго ждать, и уже в конце 40-х годов XIX века через посредников она начинает поставлять отрезы твида для аристократических кругов в Лондон и Эдинбург. Постоянными клиентами и ценителями твида Харрис становятся лица, наиболее приближённые к королевской семье, что уже само по себе является лучшей рекламой.

Получили плоды своих трудов и жители острова. В первую очередь это, безусловно, были деньги, которые помогли островитянам преодолеть ужасы Картофельного голода. Но, если смотреть на проблему шире, то главным результатом организации надомного производства стало исчезновение зависимости от одного-единственного источника доходов. Ещё при жизни леди Кэтрин, в период с 1880 по 1883 г., доход местного населения от производства твида впервые обогнал доход от более традиционных занятий – земледелия и рыболовства. В свою очередь этот факт благоприятно сказался на местной демографии – в конце XIX века здесь проживало 32 600 человек, в то время как в его начале число проживающих составляло лишь одну треть от этого числа.

Герцог Йоркский в твидовом костюме, 1895 г.

Даже после того, как Картофельный голод остался далеко позади, леди Кэтрин не забывала о жителях острова Харрис, продолжая поддерживать их стремление к достойной жизни. Чтобы не было нужды всякий раз посылать ткачих далеко от дома «для повышения квалификации» и отрывать их от семей, по распоряжению леди Мюррей в местечке Ан Т-об (сейчас его чаще называют Левербургом) была основана Школа вышивальщиц. Местные общеобразовательные школы регулярно получали поддержку от леди Мюррей – она заботилась о закупке глобусов, географических карт, иллюстрированных пособий, учебников, писчей бумаги и грифельных досок. Можно сказать, что Кэтрин стала не только хозяйкой этих земель, но и гением места, готовым всегда протянуть руку помощи в тяжёлый момент.

Пример графини Данмор оказался заразительным, и через некоторые время многие знатные дамы вслед за ней начали поддерживать местные кустарные ремёсла. К концу XIX века в целях дальнейшего развития надомного производства их усилиями были учреждены Ассоциация домашнего производства в Шотландии (1889 г.), Ассоциация домашнего производства и искусств в Хайленде (1890 г.) и Ассоциация мелких арендаторов (1896 г.). О значимости этих организаций говорит хотя бы тот факт, что покровителем Ассоциации домашнего производства в Шотландии стала одна из дочерей королевы Виктории – принцесса Луиза.

Тем временем рынки сбыта твида Харрис и объём заказов постепенно росли, однако Кэтрин не застала пика расцвета основанного ею производства. Он пришёлся на жизнь внуков и правнуков дальновидной леди, когда в одном только 1966 г. было произведено около 7 миллионов метров ткани. Парадоксально, но в бунтарскую эпоху «Битлз» твид был популярен ничуть не меньше, чем в золотой век Британской империи. А это значит, что твиду Харрис удалось достичь самой высокой планки качества, которая остаётся неизменной, несмотря на меняющиеся эпохи.

Кэтрин Мюррей мирно скончалась в 1886 г. в возрасте 71 года. Сложно однозначно сказать, рассчитывала ли она на то, что её усилиями будет создано нечто большее, чем материальное подспорье для мелких арендаторов. Но она определённо была бы рада узнать, что твид Харрис пользуется любовью у покупателей уже на протяжении более чем 160-ти лет и сейчас, в начале XXI века, вновь переживает виток популярности.

* * *

В 1909 г. твиду Харрис была присвоена торговая марка в виде шара с крестом наверху (the Orb Trade Mark), который во многом напоминает королевскую державу. Каждое изделие, изготовленное из оригинального твида Харрис, в обязательном порядке носит на себе этот знак отличия.

В 1993 г. парламентом Великобритании был принят так называемый Акт о твиде Харрис, призванный защитить производителей аутентичного твида от дешёвых подделок. Согласно статье 7 данного Акта, под твидом Харрис понимается исключительно тот твид, который окрашен и изготовлен вручную из чистой, натуральной шерсти жителями Внешних Гебридских островов в своих домах.

Ручное производство, естественно, не следует понимать дословно. Изготовители, конечно же, используют в своём производстве станки… которые мало чем отличаются от тех, на которых работали во времена леди Кэтрин. По нынешним меркам такой уровень производства действительно равносилен ручному. Но ещё более удивительно то, что ручной труд, мешавший когда-то развитию бренда, стал теперь его преимуществом. В официальном ролике компании, повествующем об истории твида Харрис, закадровый голос с гордостью сообщает нам: «Сложно представить себе, что в этом механизированном мире массового производства твид, производимый только на одном-единственном острове, всё ещё создаётся вручную».

Конечно, та марка, которая добилась защиты в специальном Акте парламента, уже не может считаться рядовой. Однако никакие документы не способны заменить самого главного факта – твид Харрис с далёких Гебридских островов стал частью жизни многих людей. Его используют в своём производстве такие всемирно известные марки, как Topman, Barutti, HugoBoss, PaulSmith, MargaretHowell, Nike, DrMartens, Clarks, а люксовые отели заказывают его для оформления интерьеров. Его открывает для себя всё больше людей в разных уголках мира от Европы до Южной Кореи и Японии. Но самое главное – его просто носят и любят.

И в следующий раз, когда вы увидите на ком-то «скучный» твид с фирменным знаком в виде королевской державы – улыбнитесь про себя со знанием дела. Ведь у этого прочного, надёжного материала и нашей страны есть кое-что общее.

Как правило, инженеры, путейцы, архитекторы устраивались в высшие учебные заведения на преподавательские должности, а военные сохраняли за собой свои звания без понижения. Число прибывших специалистов было так велико, что в итоге русские составили значительный процент от всего преподавательского состава Парагвая. Не без гордости можно констатировать, что выходцы из нашей страны послужили катализатором развития многих точных и естественных наук на своей новой Родине, а на физико-математическом факультете Асунсьонского университета вплоть до 1970-х годов рабочим языком оставался русский.

Как же удалось привлечь в маленькую (по русским меркам) латиноамериканскую страну несколько тысяч человек? Думаю, всё дело в искренней вере самого Ивана Беляева в идею «Русского очага», которая на некоторое время помогла ему удачно соединить рационализм, продуманный подход, силу личного убеждения и веру в светлые идеалы.

Иван Тимофеевич, который в начале 1920-х годов успел немного пожить в разных уголках Европы, был великолепно осведомлён о том, что далеко не все эмигранты довольны своей судьбой. Особенно тяжко бывшим верноподданным стало после признания СССР в 1924 г. целым рядом европейских стран, в том числе и Францией. С этого момента белоэмигранты становились апатридами (лицами без гражданства). Даже те, кто знал по несколько иностранных языков и имел блестящее образование, были вынуждены перебиваться случайными заработками – на работу апатридов брали неохотно.

Зная об этих обстоятельствах, Иван Беляев делает первый шаг на пути к созданию русской колонии – рассылает письма известным ему офицерам с приглашением приехать в Парагвай. Но многих ли можно пригласить таким адресным порядком? И тогда Беляеву приходит мысль призывать к переезду в Парагвай через газеты. Поначалу он печатает статьи в белградской газете «Новое время». Но затем после долгих переговоров и налаживания контактов в Париже начинается выпуск собственной газеты Беляева под названием «Парагвай». В каждом выпуске на первой странице был напечатан её девиз: «Европа не оправдала наших ожиданий. Парагвай – страна будущего».

Нужно отдать должное Ивану Тимофеевичу: к вопросу создания газеты он подошёл максимально продуманно. В ней удивительно удачно сочетались прагматичная информация, позволявшая потенциальным переселенцам прикинуть, что взять с собой и чем, собственно, заниматься в этом самом Парагвае, и интересные статьи, присланные в редакцию теми, кто уже обустраивался на новом месте. Постепенно газета стала чем-то напоминать современный Живой Журнал. Здесь по меркам 1930-х годов почти в режиме он-лайн (а газета выходила два раза в месяц) в рубрике «Письма колонистов» можно было следить за судьбами десятков переселенцев, которые подробно рассказывали о своём опыте эмиграции. Даже сейчас, 80 лет спустя, они не оставляют равнодушными.

Например, в выпуске от 2 сентября 1934 г., из письма в редакцию командира батальона Русского корпуса во Франции Кузьмы Никандровича Хонкова читаем следующее: «Вот уже второй месяц живу я в этой обетованной стране ‹…› Правда такова: нужно всем начинать с земли, а для этого следует: привезти с собой 1-2 тысячи франков, иметь твёрдое и непреклонное желание работать и окончательно и бесповоротно отрешиться от тех псевдокультурных привычек, на которых все в Париже помешаны. Через 2-3 года интенсивной работы вы почувствуете себя маленьким помещиком. И вот только тогда можно думать и о культурных привычках. ‹…› каждый едущий сюда может быть уверен, что хлеб насущный он будет иметь, а то и с маслицем. ‹…› Русские здесь не пропадут, если примут во внимание всё вышеизложенное».

Что касается практических советов, то они часто излагались в форме вопросов и ответов, например таких:

– Какую одежду и из какого материала взять с собой?

– Какая нужна обувь?

– Как быть с медикаментами?

– Какой брать с собой инструмент дровосеку, плотнику и огороднику?

Ответы давались также сугубо прикладные: одно советовали взять с собой, другое – купить на месте из-за дешевизны. А для тех, кто уже раздумывал, как можно заработать на тот самый «хлеб с маслицем», публиковались статьи под заголовками типа «Скотоводство в Парагвае» и «Культура кислых апельсинов». Как видите, в газете было минимум лирики и максимум полезных, дельных советов и рекомендаций из личного опыта.

Впрочем, этим содержание газеты не ограничивалось. Всего на двух разворотах хватало места и для новостей Парагвая, и для рассказов о климате, и для информации о том, чем именно власти южноамериканской страны собираются помогать переселенцам. Так, в выпуске от 29 апреля 1934 г. Беляев сообщал:

«Как я и ожидал, переселенцам открываются новые перспективы. Директор банка Агрикола выехал в Вилла Пилар, где между реками Парагваем и Параной близ их слияния намечаются крупные площади, годные также для интенсивной культуры, которые банк хочет предложить нам вместе с земледельческими орудиями и прочим, где главным условием является связь с ближайшим крупным центром, что обеспечивает сбыт продуктов ‹…› для успеха колонизации необходимы конкретные данные: большой процент землеробов в колонии. Верные люди во главе дела. Твёрдая вера в правильность указанного пути. Материальные и физические силы – всё лишнее является вредным балластом».

Через газету оказывалась помощь тем, кто желал бы уехать, но по каким-либо причинам не располагал средствами. К примеру, 2 сентября 1934 г. газета объявила сбор средств на отправку в Парагвай «административно-высланного» из Франции казака Лазарева. Короткая заметка заканчивалась горячим призывом: «Ждём казачьей поддержки брату-казаку!»

Абсолютно живая, наполненная историями людей, желающих поделиться личным опытом, газета «Парагвай» очень сильно контрастирует с передовицами советских газет той же эпохи. Здесь никто не ищет классовых врагов или других виновников бедственного положения, никто никого не клеймит и не обвиняет. Здесь стараются найти выход, дать надежду и протянуть руку помощи. Возможно, в этом и есть основное отличие России до и после 1917 г.? По крайней мере, именно такие мысли напрашиваются после просмотра русских газет и журналов, издававшихся по разные стороны границы.

Вслед за учреждением газеты Беляев при помощи своих европейских единомышленников открывает всё в том же Париже общество под названием «Колонизационный центр имени генерала Беляева». Именно здесь любой желающий мог получить подробную информацию об эмиграции, конкретную помощь, а главное – заручиться поддержкой. Так постепенно Беляев подготавливал почву к массовому переселению своих соотечественников в «Русский очаг».

А что же экспедиции в Чако Бореаль? Как справился уже не молодой Беляев с задачей первопроходца? Такое исследование для Парагвая без всякого преувеличения можно назвать задачей государственного масштаба. Поручая столь важное дело именно Беляеву, правительство не просчиталось: Иван Тимофеевич принялся за возложенную на него миссию со всем присущим ему энтузиазмом. Шаг за шагом, экспедиция за экспедицией он во главе группы парагвайцев исследовал загадочный Чако, тщательно нанося его на карту. Позже к нему присоединились помощники из числа русских эмигрантов – офицер Александр фон Экштейн, донской казак Орефьев-Серебряков и братья Оранжереевы.

Первым же препятствием, которое первооткрыватели встретили на своём пути, оказался климат. Пожалуй, его можно было назвать квинтэссенцией известного нам ещё из учебников «резко континентального климата», когда днём столбик на градуснике достигает сорока градусов, а ночью может падать до минусовых температур. На практике это означало, что группа априори не могла передвигаться налегке – каждому требовалась смена одежды, чтобы быть готовым из жаркого лета попасть в холод. И это не говоря уже о том, что совершать марш-броски под палящим солнцем – задача сама по себе не из простых.

Сама местность представляла собой почти непроходимые заросли кебрачо[51], чередующиеся с открытыми участками, поросшими густой высокой травой и редким кустарником. Такие участки в Южной Америке известны как кампос. Но, если вы думаете, что участники экспедиции любовались красотами природы, пусть и под палящим зноем, то придётся вас разоча ровать. Обилие ядовитых насекомых и змей ни на минуту не давало расслабиться, напоминая «белым» людям о том, что здесь – чуждая им территория и покорение сельвы – это не прогулка по Булонскому лесу.

Первая экспедиция состоялась в октябре-декабре 1924 г., последняя – в августе 1931 г. Каждая из них, как правило, длилась от двух недель до нескольких месяцев. Самая долгая – к лагуне Питиантута – продолжалась полгода.

Опасность не ограничивалась лишь возможностью нечаянно наступить на змею или скорпиона. Всем хорошо известный принцип о том, что животные не нападают на человека первыми, в дикой сельве показал свою полную несостоятельность. Один из походов мог бы закончиться гибелью всех его участников, если бы не опытные проводники, вовремя распознавшие опасность. Их насторожили странные стрекочущие звуки, которые быстро приближались. Оказалось, что прямо на группу надвигалась целая колония чёрных муравьёв, похожая на движущийся гигантский ковёр. Эти крупные насекомые могли за считанные минуты пожрать всё, что не успело скрыться от них. Членов экспедиции спасло лишь огненное кольцо, внутри которого им пришлось провести несколько часов.

Что ещё можно рассказать о Чако Бореаль? Пожалуй, не последнее место в общей характеристике этого «гостеприимного» края играют крайне скудные запасы пресной воды, пригодной для питья. Это обстоятельство зачастую доводило людей до состояния, близкого к безумию, и представляло опасность не меньше всеядных муравьёв.

Однако Беляев не был бы Беляевым, если бы не попытался обратить этот недостаток в достоинство. Составляя список обстоятельств, которые могли бы помочь Парагваю одержать победу в будущей войне с Боливией, он вносит туда два важных пункта. Во-первых, необходимо первыми изучить и овладеть всеми источниками пресной воды в регионе: только так можно будет обратить засушливость Чако Бореаль против боливийцев. Во-вторых, жизненно важно заручиться искренней поддержкой индейцев. Как писал сам Иван Беляев, путешествовать по Чако «без знания о воде и подходах к ней, значит путешествовать без ключа. А ключ от Чако – в руках у индейца».

И вот, наконец, мы подходим к одной из главных тем, оказавших огромное влияние на всю жизнь нашего героя. Мы приближаемся к индейцам. В конце концов, если бы образы их разукрашенных тел и обрамлённых перьями голов не захватили воображение мальчика в далёком русском поместье, которое теперь вспоминалось, словно давний сон, то как знать – удалось бы Парагваю отстоять Чако Бореаль? Или, вполне возможно, на современной карте эта страна выглядела бы вдвое меньше? Смогли бы тысячи русских обрести здесь свою вторую Родину и начать свою жизнь заново? Да и жизнь самих индейцев, возможно, сложилась бы иначе, не узнай о них в своё время маленький Ваня Беляев.

Итак, вопреки расхожим представлениям того времени, местные индейцы в большинстве своём оказались вполне миролюбивыми. Однако слухи о каннибалах нельзя было назвать совсем беспочвенными. Наряду с тихими мака и чимакоками Чако населяли воинственные морос, которые, действительно, представляли опасность. Пожалуй, тот факт, что местные индейцы не являются однородной группой, а делятся на племена с абсолютно разными обычаями и традициями, можно назвать первым открытием Беляева. До него в Парагвае никому и в голову не приходило изучать этих «дикарей» и уж тем более интересоваться их различиями или сходством.

К сожалению, как именно состоялась первая встреча русского офицера с индейцами – нам доподлинно неизвестно. Но самый важный результат этой встречи неоспорим – Беляеву удалось не только наладить контакт, но и добиться искренней дружбы жителей сельвы, а позже – заслужить их глубочайшее уважение и любовь. Как же он смог добиться к себе такого расположения? Секрет оказался до банальности прост: он с самого начала был готов увидеть в индейцах не дикарей, а равных себе и принять их такими, какие они есть. Не высокомерно пренебрегать их обычаями, а общаться на равных – и не стесняться попросить помощи… Казалось бы, эти истины очевидны и их открытие едва ли можно приписать Беляеву. Но почему-то из многих и многих «белых» воплотить эти простые принципы в жизнь смог только он один.

А ещё оказалось, что у русского офицера и индейцев Парагвая на удивление много общего. Причём это касалось самых важных жизненных установок, без которых обе стороны не представляли своего существования. В дневниках нашего героя об обычаях индейцев можно прочесть следующее:

«Индейцы Чако – это в целом порядочные и высокоморальные люди, физически и морально превосходящие многих других. Их способности и таланты восхищают. Очень умеренные во всём, они лишены той жажды денег, которая так развращает белых. ‹…› Индеец неподкупен. Если он что-то получает, то тут же отдаёт это своему касику, который делит это между всеми членами племени, хотя зачастую именно последний больше всех и остаётся внакладе. ‹…› Индеец думает в первую очередь не о себе, а о безопасности и благополучии своей семьи, о необходимости доведения до конца своей работы и о надлежащем соблюдении тех вековых обычаев и традиций, которые гарантируют ему и его потомкам скромную, но наполненную одному ему известным смыслом жизнь».

В сущности, примерно таким же могло быть и описание самого Беляева. Неподкупность, стойкость, нестяжательство, радение о других, забота об общем деле. Не исключено, что это родство душ сыграло далеко не последнюю роль в сближении Беляева с индейцами. Через некоторое время индейцы уже не только помогали парагвайцам осваивать Чако, но и входили в состав экспедиций в качестве опытных проводников. Стараниями Беляева ключ от Чако Бореаль был наконец-то получен.

Наконец, настал день, когда доброе расположение индейцев к нашему герою сыграло значительную роль в истории всего Парагвая. А началось всё с того, что в декабре 1930 г. в Асунсьон к Беляеву пришла весточка от его друга – вождя чимакоков Тувига. Среди индейцев русского офицера называли Алебук, что означало «Сильная Рука». Тувига просил его, не мешкая, собрать очередную экспедицию в Чако Бореаль. Послание гласило:

«Алебук! Десять боливийцев на мулах прошли знак вблизи Питиантуты, которую ты поручил охранять. Если ты не придёшь немедленно, Питиантута попадёт в их руки».

Питиантута – это тщательно скрываемое индейцами от посторонних глаз пресное озеро, едва ли не единственное на всём пространстве Чако Бореаль.

А как мы помним, в случае войны с Боливией Беляев собирался сделать ставку именно на доскональное знание всех источников питьевой воды в этом крайне засушливом регионе. Необходимо было установить контроль над каждым озерцом или ручейком. Боливийцы тоже это великолепно понимали, поэтому, продвигаясь вглубь Чако Бореаль, в стратегически важных местах основывали фортин – небольшое военное укрепление. Можно было не сомневаться, что такие же боливийские укрепления вскоре возникли бы и на берегах Питиантуты.

Узнав от своих друзей-индейцев об этом уникальном для Чако Бореаль резервуаре пресной воды, Иван Тимофеевич попросил их приглядывать за окрестностями озера и сообщить ему, если боливийцы появятся поблизости. И вот такой день настал.

Теперь перед Беляевым встала крайне важная задача – опередить неприятеля, первым добраться до озера и нанести путь к нему на карту, чтобы в дальнейшем на его берегах можно было построить парагвайский фортин.

Для Беляева и его товарищей началась гонка на опережение, продлившаяся в общей сложности полгода. Путешествие к Питиантуте, чьё название с языка индейцев чамокока переводится как «место, где медведь убил муравейник», – осталось в воспоминаниях членов экспедиции как одно из самых сложных и драматичных. Такого длительного марш-броска по непроходимой местности никто из них не совершал ни до, ни после.

Люди мучились от жажды и нехватки провизии, лошади пали одна за другой. Один из участников экспедиции от безысходности даже предложил Беляеву зарезать мулов, чтобы хоть как-то подкрепиться, но Иван Тимофеевич сразу же отверг это предложение. Группу сопровождали индейцы, для которых мулы были сродни друзьям; посмевший убить это животное ради еды навсегда терял достоинство в их глазах.

К середине пути встреча с гремучей змеёй стала обыкновенной прозой жизни, а кожа людей огрубела и распухла от постоянных укусов москитов. По ночам сельва наполнялась непонятными звуками, криками и шорохами, от которых у неподготовленного человека кровь стынет в жилах. Кто издал этот пронзительный рёв – свирепый хищник или кровожадные морос? Конечно, парагвайцы и русские старались ориентироваться на реакцию сопровождавших их индейцев, которые легко расшифровывали каждый шорох, однако полностью отделаться от чувства опасности было сложно. Чтобы хоть как-то отвлечься от мрачных мыслей, бывшие офицеры вечерами садились вокруг костра и начинали петь родные песни, привезённые из России. А иногда, видимо, вспоминая светскую жизнь блестящего Петербурга, кто-нибудь затягивал оперную арию.

Костёр непостижимым образом объединяет всех, собравшихся вокруг него. Вот и сейчас пламя огня, вокруг которого собрались парагвайцы, индейцы и русские, своим теплом навсегда объединило судьбы этих абсолютно разных людей. Всем им, невзирая на различия, предстояло в недалёком будущем бок о бок сражаться за свою землю.

Ну а пока офицеры с осторожностью слушали голоса сельвы, а сельва прислушивалась к ним. И ещё неизвестно, кто кому больше дивился, ведь, должно быть, впервые над её лесами и топями разносились песни на незнакомом ей русском языке.

Наконец, 13 марта 1931 г. измученная длительным переходом группа вышла к берегам огромного озера. В самой широкой части его длина составляла 2 километра. Питиантута славилась обилием рыбы и водоплавающих птиц, чьи стаи покрывали собой значительную часть озера. Должно быть, для измученных путников этот край показался настоящим Эдемом, где можно было вдоволь утолить жажду и голод.

Сложно переоценить значение открытия Питиантуты как с военной, так и с географической точки зрения. Во-первых, нельзя не упомянуть о том, что члены экспедиции Беляева стали первыми европейцами, достигшими это труднодоступное озеро. А во-вторых, в предстоящей войне контроль над Питиантутой мог сыграть решающее значение для победы.

После непродолжительного отдыха и нанесения Питиантуты и проложенного к ней пути на карту, экспедиция поспешила отправиться в обратный путь. Дорога домой оказалась ещё сложнее – группа сбилась с пути и провела несколько дней почти без воды. И лишь когда силы были уже полностью на исходе, первооткрыватели столкнулись с парагвайским патрулём, который, вопреки ожиданию, встретил их весьма настороженно. И неудивительно, ведь в газетах уже давно писали о том, что вся экспедиция сгинула в непроходимых лесах, а тело русского генерала якобы даже нашли. Беляеву оставалось лишь вспомнить знаменитую цитату Марка Твена: «Слухи о моей смерти сильно преувеличены».

Зато потом, когда всё прояснилось, Беляева и его спутников чествовали как настоящих национальных героев, выкрикивая на улицах победное «Вива Хуан Беляефф»!

Благодаря составленным Беляевым картам, к озеру были направлены парагвайские солдаты, построившие на его берегах фортин. И пусть получившееся укрепление, возведённое из поваленных в округе деревьев, сложно было назвать неприступным, оно позволило оставить на берегах озера постоянную охрану, утвердив тем самым права Парагвая на эту землю.

Открытое озеро сыграло в истории Парагвая значительную роль. Можно сказать, что именно с него и началась война между странами. Когда, пролетая над сельвой на самолёте, боливийский майор Москозо заметил ровную гладь воды озера и построенные по его берегам хижины парагвайцев, то понял, что их опередили. 16 июля 1932 г. боливийцы напали на фортин, охранявшийся всего пятью солдатами, и без труда захватили его. С этого момента война стала неизбежной.

Правда, всего через месяц группа военных, возглавляемых майором Паласиосом и Беляевым в качестве проводника, отбила захваченный фортин обратно. Для парагвайцев, привыкших к поражениям со времён войны с Тройственным союзом, это был настоящий триумф. Люди осознали, что, несмотря на бедность их родины, у неё всё-таки есть храбрые защитники, а значит, есть и шанс на славную победу.

Про чужие войны и чужие сражения всегда сложно писать. Слова о них – как еле слышное эхо, которое не трогает наши сердца. Совсем иначе обстоит дело с событиями из родной истории. Даже заядлый двоечник, услышав про Куликовскую битву или Бородинское сражение, как минимум поймёт, что речь идёт о чём-то значительном и весомом, и подсознательно почувствует гордость за отечество.

Думаю, передать воодушевление парагвайцев от их первой победы помогут стихи местного поэта Марселино Ноуца[52] (в России он практически неизвестен):

О, Питиантута! Ты слышишь победный рёв горна,

Эхом гудящий в камнях забытых руин?

Как будто вбивая в рассветное небо клин,

Он рвётся вперед, за синюю грань горизонта!

О, Питиантута! О, Родина! Это священное слово

Прошепчут сегодня сто тыщ голосов, сливаясь в один.

Тебя породили атаки и пушечный дым,

Сменившись победой меча твоего легиона.

О, Питиантута! С победой обратно свой путь держа,

Наш легион напевал этот гимн

Про грохот атаки, про пушечный дым

И доблесть майора Паласиоса.[53]

Так началась малоизвестная у нас Чакская война. Конечно, наше незнание о ней можно списать на удалённость Южно-Американского континента. Сможем ли мы, не прибегая к Википедии, вообще назвать хоть одну войну в Латинской Америке? Да и что нам до разборок между далёкими странами, не имеющими с нами никакой тесной связи?

Но при ближайшем рассмотрении связь между Чакской войной и событиями в Европе всё же обнаруживается. Стоит копнуть чуть глубже, и это военное столкновение открывается нам с абсолютно неожиданной стороны и уже вовсе не кажется локальным конфликтом. Для многих участников Чакская война явилась естественным продолжением Первой мировой и, одновременно, репетицией Второй мировой войны. Причём история показала, что исход этой репетиции оказался почти пророческим.

Общеизвестно, что Южная Америка стала второй родиной для многих немцев, причём случилось это ещё до 1945 г. Такой отток населения из Германии во многом явился следствием её бедственного положения после масштабного экономического кризиса 1929 г. и поражения в предыдущей войне. Пришедший к власти Гитлер решил использовать немецкие диаспоры за рубежом в качестве плацдарма для продвижения немецкого влияния во всём мире. Кроме того, участвуя в чужих военных кампаниях, можно было без ущерба для «Третьего рейха» на чужой территории «обкатать» тактику ведения предстоящих сражений и проверить боеспособность немецкого оружия.

Естественно, формально Германия не являлась стороной конфликта между Парагваем и Боливией, однако боливийскую армию возглавлял специально присланный для обучения солдат генерал Ганс Кундт. Это был типичный военный прусского образца, ценивший муштру и дисциплину превыше всего. Первая мировая война не обошла его стороной, причём он воевал там же, где и Беляев, – на польском и галицийском фронтах. Вот и не верь после этого в мистические совпадения! Естественно, Кундт был не единственным немцем в боливийской армии. В 1920-х годах эта страна стала весьма популярна среди немецких офицеров, стоит хотя бы упомянуть тот факт, что в 1928 г. военным советником в Боливии был назначен не кто иной, как глава немецких штурмовиков Эрнст Рём.

* * *

Немцы оказались не единственными, кто выступил на стороне Боливии. Американская компания «Стандард ойл»[54], заинтересованная в получении доступа к новым нефтяным месторождениям, спонсировала покупки военной техники и всячески подталкивала боливийцев к проникновению на чужую территорию.

В итоге к моменту начала военных действий расклад сил у сторон как по техническим, так и по человеческим ресурсам оказался настолько не в пользу Парагвая, что если бы какая-нибудь букмекерская контора принимала ставки на будущего победителя, шансы Парагвая оценивались бы как 1 к 10.

Тем временем в Асунсьоне происходили события, словно сошедшие со страниц книг Александра Дюма, в которых доблесть и верность дружбе превыше всего. В доме поручика Всеволода Канонникова собрались бывшие офицеры русской армии, уже давно отошедшие от военных дел и многие годы зарабатывавшие себе на хлеб мирным ремеслом. Кто-то преподавал, кто-то сумел организовать свой бизнес, другие работали по новым специальностям или же перебивались заработком простого рабочего. Однако видя опасность, с которой столкнулась их вторая Родина, все собравшиеся выразили желание помочь Парагваю отстоять свою землю. Пришло время отдать долг стране, которая с теплотой приняла их и позволила начать свою жизнь заново.

И как бы ни была значима фигура Беляева в Чакской войне, нужно сказать, что на ратном поприще его заслуженно потеснили другие герои. Борис Касьянов, Василий Орефьев-Серебряков, Владимир Срывалин, Николай и Игорь Эрн, Николай Корсаков, Александр Экштейн, Николай Голдшмидт, Степан Высоколян и десятки других храбрых воинов. В общей сложности на стороне парагвайской армии сражались 46 офицеров из России. Имена многих русских участников Чакской войны сегодня можно прочесть в церкви Покрова Пресвятой Богородицы в Асунсьоне, на стенах которой есть мемориальные таблички в честь погибших за свободу Парагвая. Многие русские жёны и дочери героев разделили их тяготы, вступив по сложившейся ещё в Первую мировую традиции в ряды сестёр милосердия.

Некоторые из дошедших до нас свидетельств об отчаянной храбрости и героизме выходцев из России больше походят на зарисовки к роману. Верить ли в правдивость этих эпизодов или относиться к ним скептически, как к попытке превознести благородство русских, – пусть каждый решает для себя сам. Но, думается, что латиноамериканская восторженность и русский фатализм в сочетании с преданностью своему долгу вполне могли воплотиться в героически-сентиментальные сцены на поле боя.

Так, очевидцы событий рассказывали, что капитан Василий Орефьев-Серебряков, который сгоряча был обвинён в трусости одним из майоров-парагвайцев, решил любой ценой доказать обратное. Как часто бывает в таких случаях, цена оказалась слишком высока. Видимо, желая применить приём психологической атаки, Орефьев с преданными ему солдатами вышел из укрытий и в полный рост, не кланяясь пулям, пошёл на противника. Первые мгновения враг и вправду был застигнут врасплох – боливийцы рассматривали идущих на верную смерть широко открытыми глазами, полными изумления и мистического страха. Но затем раздался выстрел, вслед за которым прозвучала целая канонада. Орефьева всё-таки успели доставить до командного пункта, где последними его словами были: «Я выполнил приказ. Прекрасный день, чтобы умереть».

Невероятным образом сложилась судьба другого выходца из России – Николая Емельянова. Он был одним из немногих эмигрантов, кто сумел не только остаться на плаву, но и пойти в гору, основав в Париже собственную юридическую фирму. Однако попавшаяся на глаза русскоязычная газета вмиг изменила его судьбу. В ней он вычитал, что в далёком Парагвае героически погиб капитан Борис Касьянов. Касьянов?! Тот самый, с которым Емельянов бок о бок сражался сначала на Первой мировой, а затем – на Гражданской? Тот самый закадычный друг, который делил с ним все тяготы войны? Емельянова сразу же захлестнули воспоминания о днях его молодости и тоска по погибшему другу. Быстро свернув свои дела и закрыв юридическую контору, он отправился на другой край земли – воевать на стороне Парагвая в память о погибшем друге. К счастью, самому Емельянову удалось остаться в живых.

Но не только героизмом запомнились русские. Не меньшую пользу парагвайской армии принесло регулярное обучение русскими офицерами парагвайских солдат премудростям фортификации, стратегии и ведения боя. И тут нет ничего удивительного: вплоть до начала Чакской войны постоянная армия Парагвая едва ли насчитывала 5000 солдат, а квалифицированные военные специалисты практически отсутствовали.

Для ведения полноценной войны пришлось объявить всеобщую мобилизацию населения. Оружия на всех катастрофически не хватало, и многим приходилось сражаться с помощью мачете[55]. К тому же никто из парагвайцев того поколения никогда не участвовал в настоящих сражениях, в отличие от русских офицеров, чей опыт и основательное образование в сочетании со смекалкой были просто неоценимы. К примеру, майор Николай Корсаков нашёл удачное применение тяжёлому мачете, вооружив им своих всадников вместо лёгких сабель. Стоит ли говорить, что его конница производила на врага во всех смыслах убийственное впечатление?

Прибавьте к этому уважение со стороны русских офицеров к простым солдатам, с которыми они не считали зазорным делиться табаком и провизией, и станет понятно, почему после окончания войны русские обрели в Парагвае поистине всенародную славу.

Но, кажется, мы совсем позабыли о Беляеве. Какая же роль была отведена ему в Чакской войне? Иван Тимофеевич был приписан к штабу главнокомандующего Рохаса, который и к началу войны чувствовал себя неважно, а к концу уже почти слёг в силу возраста и скверного здоровья. На Беляева легло управление оперативно-тактическим, информационным и организационным отделами штаба…

Огромный опыт ведения войны с немцами позволил ему досконально изучить их тактические приёмы. Многие замыслы Ганса Кундта Беляев читал, как открытую книгу (тем более что он обладал важным преимуществом – отличным знанием местности, где происходило военное противоборство). Что касается сбора информации о передвижениях противника, то в этом ему способствовали дружественно настроенные индейцы. Оставаясь незамеченными, они были зоркими глазами и внимательными ушами густой сельвы.

Не будет преувеличением сказать, что так или иначе Беляев участвовал почти во всех значимых сражениях Чакской войны, координируя действия парагвайской армии, тщательно планируя наступления и манёвры. Не зря боливийцы назначили щедрое вознаграждение за его голову.

Более того, стремясь разрушить единство в рядах парагвайской армии, противники прибегли к уловке, которая была до боли знакома Беляеву и всем его бывшим соотечественникам. По примеру революционеров, боливийцы распространяли среди парагвайских солдат листовки, в которых предлагалось немедленно заключить братский мир и обратить праведный гнев против общего врага – русских «захватчиков», которые якобы насиловали местных женщин и отнимали землю у простых крестьян. Но, к счастью, тактика, давшая свои плоды в России, не нашла ожидаемой поддержки среди парагвайских солдат. Простодушные и честные парагвайцы верили поступкам больше, чем словам, ведь их собратья по оружию уже много раз доказали свою готовность сражаться и умереть наравне со всеми.

Против всех ожиданий война закончилась полной победой Парагвая, в чём, безусловно, есть заслуга и доблестных русских офицеров. 14 июня 1935 г. было подписано соглашение о перемирии, а в 1938 г. – мирный договор, по которому 3/4 спорной территории Чако отошло победителю.

Когда пришло время подводить итоги, выяснилось, что в общей сложности с обеих сторон погибло 100 000 человек. Для небольших стран эта цифра означала огромные человеческие потери. Но ещё горше стало, когда прибывшие в Чако Бореаль специалисты не смогли найти никаких следов нефти…

Но какой бы бессмысленной ни казалась война со стороны, Парагвай торжествовал. Ему удалось не только закрепить за собой Чако Бореаль, но и взять реванш после разрушительной войны середины XIX столетия. Чакская война позволила Парагваю отстоять своё право на существование в глазах соседей, уже привыкших считать его слабым и отсталым.

То же самое можно сказать и о русских: они в прямом смысле слова завоевали своё право жить на этой земле, а заодно приобрели высочайшее уважение и авторитет среди парагвайцев. Всем им, воевавшим за свою новую родину, были предоставлены гражданство и военные награды. После войны русским не составляло труда устроиться на работу и подняться по карьерной лестнице. Ведь они продемонстрировали не только благородство и преданность, но и высочайший профессионализм в военных и точных науках. А со временем многие русские фамилии вошли в местную топонимику, украсив собой названия улиц и площадей.

Кроме того, русским тоже удалось взять свой реванш, победив немцев в лице боливийского командования. Со времён Первой мировой у многих оставалось чувство незавершённости той войны, ведь революция буквально выкрала у них победу. Теперь же в их глазах точка в давнем споре была всё-таки поставлена, и русское оружие восторжествовало.

Сам же генерал Беляев декретом президента Парагвая № 3.402 от 11 мая 1936 г. был объявлен почётным гражданином Парагвая и получил пожизненную военную пенсию.

* * *

Казалось, лучший момент для реализации замысла «Русского очага» сложно было подобрать. Воодушевлённый победой и добрым отношением к своим соотечественникам Беляев вплотную подходит к реализации своего детища. Теперь вся его кипучая энергия и все мысли направлены на то, чтобы помочь как можно большему количеству русских найти свой второй дом в Парагвае, где они смогут сохранить свою культуру.

Если суммировать все шаги, сделанные Беляевым на пути к реализации своего проекта, то нам останется лишь позавидовать его организаторским способностям. Первым делом он добился предоставления земли под будущие колонии, так как, согласно его замыслу, переселенцы должны были добывать все блага исключительно своим трудом. Вместе с тем Беляев отдавал себе отчёт в том, что полное самообеспечение колонии – задача заведомо невозможная, поэтому месторасположение участков выбиралось непременно рядом с рынками сбыта.

Далее он сумел пролоббировать закон (проект которого составил лично на испанском языке), максимально защищавший права и интересы переселенцев. Всем им предоставлялись гражданские права почти в полном объёме, за исключением одного – права голосовать. Отдельным пунктом оговаривалось право беспрепятственно исповедовать православие, а продажа алкогольной продукции ближе определённого расстояния от поселений строго запрещалась. Кроме того, Беляев предложил правительству систему группового паспорта, чтобы упростить пересечение границ организованным группам переселенцев. Это предложение должно было упростить процедуру переезда и уменьшить бюрократические проволочки. По его же просьбе переезд на пароходе от столицы Аргентины Буэнос-Айреса до Асунсьона объявлялся бесплатным. И это был не только красивый жест, но и реальная помощь, поскольку большинство выходцев из России сложно было отнести к категории зажиточных. Рупором для будущих переселенцев стала, разумеется, газета «Парагвай». О стоимости переезда из Европы в Южную Америку, о порядке оплаты и прочих нюансах подробно сообщалось на её страницах.

* * *

Только с апреля по сентябрь 1934 г. из Марселя в Асунсьон было направлено 6 групп по 80–100 человек. К концу войны с Боливией изначально весьма малочисленная русская община увеличилась приблизительно на 2000 человек. Постепенно начали появляться поселения с колоритными названиями: Станица генерала Беляева, Новая Волынь, Эсперанса. В какой-то момент казалось, что план старого генерала воплотится в жизнь и что совсем скоро на месте колоний возникнут уникальные островки чистой русской культуры, где дети будут воспитываться в исконно русском духе.

По замыслу Беляева, эти анклавы должны были не только спасти эмигрантов от нужды и невзгод, но и сохранить их (или их потомков) для будущей России. Он свято верил в то, что рано или поздно советская власть падёт и вот тогда-то придёт время для колонистов, сохранивших в себе все идеалы дореволюционной России. Внуки или даже правнуки беженцев смогут вернуться на Родину и своим трудом восстановить её первозданный облик.

Нужно признать, что в своём предчувствии падения советской власти Беляев был далеко не одинок. По воспоминаниям потомков, многие эмигранты даже в 1950-е годы продолжали (почти в буквальном смысле!) «сидеть на чемоданах» и ждали малейшего признака того, что им можно вернуться домой, не беспокоясь за свою безопасность.

Поначалу всё шло в соответствии с планом. Люди сравнительно небольшими партиями прибывали в Парагвай и зачастую лично Беляевым сопровождались до территорий, выделенных правительством для их расселения. Потихоньку количество эмигрантов росло, и русская речь перестала быть диковинкой не только на улицах Асунсьона, но и в самых отдалённых уголках Парагвая.

Однако надежды генерала оказались обмануты. Достаточно быстро среди вновь прибывших стало возрастать недовольство. Мол, старый самодур заманил их в глухомань лишь затем, чтобы бросить на произвол судьбы. Орудий труда для возделывания земель выдавалось недостаточно. Сами земли приходилось сначала расчищать от деревьев, а уже потом приступать к их возделыванию. Дома, в которых предлагалось разместиться переселенцам, больше походили на казармы. Да и предложенное Беляевым социальное устройство этой обетованной земли тоже радовало немногих.

Колонии задумывались им исключительно как общность абсолютно равных людей, сосуществующих по всем правилам традиционной для России сельской общины. Правда, с некоторыми исключениями: общая земля, общие орудия и скот, общие плоды труда и их равное распределение. Неудивительно, что такая форма организации, особенно учитывая происходившие параллельно события в СССР, вызвали стойкую ассоциацию с колхозами. По всей видимости, поселенцы уже представляли себя на месте крестьян, насильно загоняемых в это общинное «светлое будущее». Прибавьте к этому то, что поселенцы должны были жить строго на территории колонии, не смешиваясь с местным населением – правда, ради сохранения собственной культуры, а не в полицейских целях. Но в итоге образ будущего для колонистов вырисовывался не самый приятный.

Почти полная обособленность от внешнего мира и тяжелейший физический труд наряду с непростыми условиями проживания достаточно быстро сделали своё разрушительное дело. Перефразируя известные слова Владимира Маяковского, можно сказать, что «общинная лодка разбилась о быт». Испытав на себе все прелести ведения подсечного земледелия, многие жители колоний бежали из нежеланного рая, чтобы под малейшим благовидным предлогом (а иногда и без него) поселиться в городе. Многие переехали в Асунсьон или более мелкие городки, некоторые даже отправились искать счастья в соседние страны. Строго говоря, жизнеспособными оказались лишь те общины, которые почти полностью состояли из крестьян, у которых сельский труд был в крови.

Но, пожалуй, самым неприятным в этой истории оказался даже не провал идеи «Русского очага», а быстро распространившееся среди местной русской общины крайне негативное отношение к Беляеву. В итоге заветная мечта не только обернулась против него, но и во многом испортила Беляеву жизнь. Он вместе со своей дорогой Алей оказался изгоем среди тех, кому ни разу не отказал в помощи. Большинство переселенцев сторонились общения с ним и, даже заметив вдали его худую фигуру, спешили перейти на другую сторону улицы.

Но всё-таки, почему между переселенцами и их вдохновителем возникла такая стена непонимания? Можно попытаться списать всё на беляевский идеализм. Мол, витал в облаках и грёзах о Беловодье, вот и не заметил, что земли для пахоты покрыты непроходимым лесом, а сооружённые наспех хижины нельзя рассматривать даже как временное жилище. Конечно, своя правда в этом обвинении есть. Однако истории известны случаи, когда люди в схожих условиях добивались невозможного. Вспомнить хотя бы кибуцы[56] – еврейские поселения, в основе которых, кстати, тоже лежит принцип общинности. На голом песке и камнях переселенцы, действовавшие в ту же историческую эпоху, смогли устроить настоящие оазисы. Причём члены кибуцев были настолько заворожены своей хрустальной мечтой, что не замечали ни песка, ни камней, и в итоге их вера была вознаграждена. Как говорится, желание – это тысяча возможностей, а нежелание – тысяча причин! Так почему же «Русский очаг» потерпел поражение?

Конечно, в точности на этот вопрос ответить сложно, в том числе в связи с достаточно скудной информацией, которая доступна нам о жизни русской общины в Парагвае того времени. Поскольку фигура Беляева, как это часто бывает с выдающимися людьми, вызывала диаметрально противоположные чувства, то и воспоминания о нём разнятся настолько, что невозможно узнать, где же правда, а где – предвзятый субъективизм. К примеру, если сравнить Беляева из книги Бориса Мартынова «Русские в Парагвае» и его же образ, выведенный Михаилом Каратеевым в мемуарах «По следам конквистадоров», можно подумать, что речь идёт о двух абсолютно разных людях.

Каковы же могли быть объективные причины разлада между генералом и большей частью русской общины?

Во-первых, вполне возможно, что имело место простое недопонимание. Беляев, действительно, рисовал картины светлого будущего, но регулярно делал упор именно на необходимость тяжёлого физического труда и навыков ведения сельского хозяйства. Прибывающие же из Европы, как это часто бывает, были склонны преувеличивать обещанные перспективы и преуменьшать ожидаемые трудности. Мол, прорвёмся как-нибудь, зато потом заживём. Но реальность оказалась суровее, чем они могли себе представить.

Во-вторых, когда мы говорим о поселенцах, мы не должны забывать о тех трудностях, которые терпели эти люди на протяжении двух десятилетий. Для многих нормальная жизнь закончилась ещё в далёком 1914 г. Затем последовали Первая мировая, революция, гражданская война, бегство и потеря всего, что у них было. Эти люди теряли не только положение или состояние, но и близких, порою целые семьи оказывались по разные стороны баррикад. Затем – эмиграция в Европу, где мало кому удалось найти достойную работу и вернуться к привычной жизни.

И вот теперь этим измученным людям говорят: «Терпели? Маловато будет! Потерпите-ка ещё! Вот вам в руки мачете и пожалуйте-ка лес валить, да скажите спасибо, что не в Сибири его валите».

Конечно, подобных заявлений Беляев не делал, но условия, в которых очутились переселенцы, могли восприниматься ими примерно в таком ключе. В дальнейшем возникающие трудности трактовались уже не иначе, как издевательство над и без того доведёнными до крайности людьми.

Свойственный Беляеву романтизм также не следует скидывать со счетов. Как писал в своём письме разочарованной племяннице брат нашего героя Николай Беляев: «…Ванечке нужны люди совсем особого запала, такие же герои-пионеры как Пезарро[57], Кор тес, наш Хабаров, наконец, сам Ванечка. Я честно преклоняюсь перед его героизмом и мужеством, но сам не считаю себя способным на такой подвиг».

Беляев подсознательно хотел видеть перед собой былинных богатырей, а получил простых людей из плоти и крови, не способных быть героями 24 часа в сутки 7 дней в неделю. Преданный своим идеалам Беляев не учёл естественную иерархию потребностей человека, которая хорошо известна любому, кто знаком с пирамидой Маслоу[58]. Видимо, приоритеты Беляева, как это часто бывает у выдающихся людей, были сильно сдвинуты в сторону идейно-духовных потребностей. Однако ожидать того же от обычных обывателей – настоящая утопия. К тому же не стоит забывать, что большинство переселенцев были обычными горожанами, весьма далёкими от крестьянского быта.

Ну и напоследок стоит вспомнить о третьей стороне этого грандиозного мероприятия по переселению русских эмигрантов, а именно о правительстве Парагвая. Несмотря на победу, только что завершившаяся война отнюдь не способствовала экономическому росту и без того небогатой страны. В результате многие обещания со стороны правительства если и выполнялись, то в весьма усечённом виде. Казна истощилась, и оказать значительную поддержку переселенцам не представлялось возможным.

Но не стоит никого винить. Исторические процессы часто складываются под влиянием тысячи факторов, и предугадать их все попросту невозможно. К тому же крах «Русского очага» в том виде, в котором его задумывал Белев, не следует приравнивать к краху всей русской общины. В итоге жизнь всё мудро расставила по своим местам: большинство крестьян остались в сель ских колониях, а горожане рассыпались по городам и начали осваивать более привычные для них виды деятельности. И это естественное распределение достаточно быстро и, главное, без героического надрыва принесло свои плоды.

Естественно, мнение автора не претендует на истину в последней инстанции – и читатель может с ним не согласиться. Однако по моим наблюдениям, обычно в закрытых от окружающего мира сообществах (а изолированность и минимальный контакт с местными жителями задумывались Беляевым как основные условия существования «Русского очага») крайне редко возникают пассионарные личности. Все силы таких анклавов как будто уходят на внутреннюю консервацию, защиту от любых изменений как извне, так и изнутри.

Одним из ярких примеров такого «окукливания» является турецкая община в Германии, где даже родившиеся в Берлине зачастую не утруждают себя изучением немецкого языка. При этом современные жители Турции искренне удивляются тому состоянию, в котором находятся немецкие турки, говоря, что время словно обошло их стороной. Нравы Стамбула уже давно ушли вперёд, а турецкие анклавы в Германии словно остались жителями прошлого века. И этот пример – далеко не единичный.

Есть все основания полагать, что такая же участь ждала и «Русский очаг». В то же время открытость окружающему миру позволила русской общине остаться живой, подвижной и изменяющейся согласно велениям времени. Потомки переселенцев хранят память о своих корнях, но живут настоящим, а значит, у них есть будущее.

Примеры того, что открытость окружающему миру ведёт к успеху, не заставили себя ждать. Как мы уже писали выше, значительный процент преподавательского состава в области точных наук в Асунсьонском университете и в Военной академии составляли русские преподаватели. Замечательные физики, инженеры, математики обучали подрастающее поколение парагвайцев и русских, а значит, вносили свой вклад в развитие страны.

Бывший судовладелец Всеволод Канонников основал компанию речных перевозок, которая со временем расширилась и стала одним из самых прибыльных предприятий Парагвая. Его сын Святослав, продолживший дело отца, сделался одним из самых состоятельных граждан. Именно компания Канонниковых спустила на воду первый в Парагвае цельнометаллический катер, который долгое время гордо красовался на банкноте достоинством в 500 гуарани.

Наталия Эрн, дочь участника Чакской войны Николая Эрна, открыла первую балетную школу Парагвая и заслуженно считается здесь основательницей местного балетного искусства.

Наталья Срывалина, дочь майора Владимира Срывалина, устроившегося в Министерство общественных работ, стала первой женщиной-инженером Парагвая.

В итоге можно смело утверждать, что в целом русские устроились в Парагвае вполне благополучно. По воспоминаниям племянницы Беляева Елизаветы Спиридоновой, очень многие магазинчики и лавочки Асунсьона в 1950-е годы принадлежали русским семьям. Думаю, учитывая дешевизну местной жизни, тёплый климат и не менее тёплое отношение к русским переселенцам, те, кто променял густонаселённый Париж на размеренный Асунсьон, явно не прогадали.

Парагвайская банкнота достоинством в 500 гуарани образца 1952-1982 гг. На данный момент выведена из обращения

Следующая волна иммиграции пришлась на конец Второй мировой. Приезжавшим в сороковые было уже проще – более ранние переселенцы в целом были готовы подставить плечо и в помощи не отказывали. И всё-таки даже тогда не зарастала народная тропа к скромному домику генерала Беляева. В самой сложной жизненной ситуации выходцам из России неизменно рекомендовали обратиться по адресу: улица Алберди, 709. Даже если у вновь прибывшего не было ни одного песо в кармане и все прочие отказали ему, здесь он всегда мог рассчитывать на радушный приём.

Всего в Парагвае осело свыше 20 000 русских переселенцев. И даже если они лично не были знакомы с генералом, можно сказать, что он так или иначе незримо участвовал в их судьбе, уже хотя бы потому, что смог создать почву для массового переселения и хорошего отношения к русским.

Закрывая тему русских колонистов, следует сказать, что присутствие русских до сих пор ощутимо в Парагвае. Мы уже упоминали о наличии улиц, носящих фамилии выходцев из России, однако этим влияние переселенцев не ограничивается. Здесь можно побывать в замечательной по своей лаконичной красоте церкви Пресвятой Богородицы, построенной по проекту русского инженера Угодского. Среди прочего, в ней хранится Георгиевский крест, полученный Беляевым во времена Первой мировой. Рядом с церковью по традиции находится русское кладбище, где на надгробиях ещё различимы имена тех, кто навсегда стал частью истории Парагвая. Можно сказать, что в Асунсьоне есть собственный русский погост (как во Франции Сент-Женевьев-де-Буа), где нашли своё последнее пристанище, возможно, менее известные, но не менее достойные люди.

* * *

Но вернёмся к Беляеву. На старости лет его фактически отвергла русская община, к созданию которой он приложил свои силы, связи, деньги и влияние. Казалось, в подобных обстоятельствах невозможно не впасть в отчаяние. Однако эта ситуация развязала Беляеву руки и сделала его свободным от обязательств перед диаспорой. Следовательно, ничто не мешало ему заняться чем-либо другим. Например, помогать тем, кто действительно нуждался в его помощи.

Как читатель уже мог догадаться, кипучая энергия Беляева переключилась на полюбившихся ему краснокожих детей сельвы. Придя на помощь индейцам, Беляев наконец-то оказался в нужном месте и в нужное время. В те годы во всей Южной Америке сложно было найти менее защищённую группу населения, чем индейские племена. Несмотря на то, что формально все гражданские права были признаны за ними ещё в 1858 г., на практике отношение парагвайцев к аборигенам было хуже, чем к домашним животным. Убийство «дикаря» или насилие над «дикаркой» не считалось здесь чем-то зазорным. Де-факто самые базовые, общечеловеческие права индейцев никем не защищались. Многие даже отказывали им в праве называться людьми.

Парадокс ситуации заключался в том, что сами парагвайцы – в большинстве своём даже не метисы, а прямые потомки индейцев гуарани, только облагороженные цивилизацией благодаря стараниям живших здесь иезуитов. Со временем они не только отвергли образ жизни своих предков, но и преисполнились к нему презрением. Отсюда и неприязненное отношение к своим дальним собратьям, которые выбрали следование традициям и предпочли жить в диком Чако.

Как мы помним, первые контакты Беляева с индейцами пришлись на середину двадцатых годов и совпали с началом экспедиций в Чако Бореаль. Тогда же Беляев начал постепенно изучать встречавшиеся ему племена. А поскольку до него научного интереса к местным индейцам почти никто не проявлял (что весьма логично – к чему тратить время на изучение варваров?), то Беляева по праву можно назвать одним из первых антропологов и этнографов Парагвая. С присущей ему скрупулёзностью и методичностью он делал зарисовки орудий труда и национальной одежды, записывал легенды, изучал языки. В последнем он особенно преуспел, выучив несколько туземных языков и составив первые словари языков племён мака и чамакока с переводом на испанский.

Начиная с 1930-х годов, «Журнал Парагвайского научного общества» (аналог «Записок» Российской академии наук) стал издавать его статьи, посвящённые жизни и культуре индейцев. Вот лишь некоторые из них: «Классовая система среди чамакоков», «Индейцы Парагвайского Чако и их земля», «Племя мака», «Идентификационная таблица племён Чако», «Обычаи индейцев». Впоследствии некоторые из этих статей были переведены на английский и изданы Американским этнографическим бюро Смитсоновского научно-исследовательского института.

Беляев на собственном опыте не раз имел возможность убедиться, что под маской дикарей скрывались очень тонко организованные люди, с развитым чувством собственного достоинства и врождённой тягой к прекрасному. Не меньшее удивление вызывал и тот факт, что у этих отдалённых от цивилизации народов, по всей видимости, сохранилась общая с населением Евразии историческая память. В пользу этого свидетельствовало наличие у индейцев легенды о Великом потопе и о единственной благочестивой семье, которой удалось спастись на лодке.

«Журнал Парагвайского научного общества» со статьёй Беляева «Индейцы Парагвайского Чако и их земля»

Легенды и песни индейцев настолько поразили Беляева, что некоторые из них он решил перевести, чтобы как можно больше людей узнало о богатом внутреннем мире этих удивительных племён.

Конечно, сам генерал не значился среди великих поэтов, и мы не должны слишком строго судить его пробу пера. В конце концов, перевод позволяет понять главное: такие песни не могли быть сочинены теми, у кого нет тяги к выражению своих чувств и эмоций. Тот, кто создал их, обладал образным языком, серьёзно задумывался о достоинстве, жизни, смерти и о том, что всех нас ожидает за её порогом. Примитивные полуживотные, занятые лишь вопросом выживания (именно так раньше воспринимались местные племена), на такое не способны. Следовательно, мы имеем дело с людьми, чьё сходство с нами превосходит различия.

Через год происходит по-настоящему знаковое событие в жизни уже знаменитой на всю Италию танцовщицы – в 1935 г. она выходит замуж за редактора газеты «Вечерний курьер» («Corriere della Sera») Альдо Борели. Где и как они познакомились, как развивались их отношения – к сожалению, об этом умалчивают как итальянские, так и русские источники. Связывало ли этих людей настоящее чувство или это был брак по расчёту? С уверенностью можно констатировать лишь одно – замужество изменило социальный статус русской эмигрантки в лучшую сторону.

Несмотря на заметную либерализацию нравов, статус замужней женщины в глазах общества всё ещё оставался выше положения «холостячки», тем более что Я Русской исполнилось уже «немного за 30». Кроме того, её новоиспечённый супруг был человеком с положением и достатком. Он не просто был лоялен режиму дуче, но и активно поддерживал его, являясь редактором крайне популярной проправительственной газеты. Не исключено, что во многом благодаря своему браку Евгения Борисенко наконец-то смогла получить гражданство. Тем не менее оставим вопрос о причинах этого брака открытым. Возможно, более глубокое изучение биографии Я Русской в будущем даст нам возможность ответить на него, опираясь на факты, а не домыслы.

Так или иначе, вместе с гражданством Евгения наконец-то обрела полную свободу действий и теперь могла полностью посвятить себя любимому делу, не задумываясь о юридических трудностях, которые всегда сопровождают лиц с неопределённым статусом. В своей новой школе Я Русская чувствовала себя полноправной хозяйкой и могла преподавать, исходя из своего собственного опыта и понимания танца, который, как мы помним, всегда оставался для неё не просто искусством, а способом бытия. В этот период спокойствия и максимальной отдачи творчеству она создаёт для учеников два своих самых известных балета, посвящённых греко-римским мифам: это танец жертвоприношения из «Ифигении в Авлиде» и «Похищение Персефоны».

Эффективность новых методов обучения подтвердилась на практике в 1936 г., когда ученицы Я Русской удостоились серебряного лаврового венка за участие в танцевальной конкурсной программе на Олимпийских играх в Берлине. Наверняка для неё как для педагога это был настоящий триумф и признание её заслуг.

Ею достигнуто уже многое, но знаменитая танцовщица не останавливается на этом: в 1940 г. Я Русская возвращается в Рим признанной танцовщицей и хореографом. Уже здесь она открывает свою третью школу, изначально названную Королевской школой танца (монархия относительно мирно уживалась с режимом дуче и просуществовала в Италии до 1946 г.). Ей выделяют шикарное старинное здание на одном из римских холмов, с которого открывается великолепный вид на город. К зданию примыкают пальмовые сады, среди которых разбиты площадки для занятий на свежем воздухе.

В интернете без труда можно найти сохранившуюся кинохронику 1940–1950-х годов, на которой видно и в каких условиях занимались ученицы, и на что они были способны. На одной киноплёнке синхронно танцующие под открытым небом девушки действительно напоминают античных красавиц, на другой – их движения отсылают нас к цивилизации Древнего Египта. Даже сейчас, спустя более полувека, их грация и лёгкость не могут оставить равнодушными.

И всё же при просмотре старых кадров не оставляет ощущение, что жизнь сыграла со свободным танцем злую шутку. Танец, зародившийся в эпоху психоанализа и изначально призванный отражать исключительно внутренний, глубоко индивидуальный мир, стал символом коллективной, массовой идеологии. Порою судьба относится к нам с нескрываемой иронией.

Однако эта школа не только сохранилась до наших дней, но и по-настоящему процветает, только теперь уже под названием Национальной академии танца (L'Accademia nazionale di danza). И если во времена Я Русской доступ сюда был отрыт только девушкам, то теперь отсюда выходят лучшие танцовщики Италии обоих полов.

Занятия в Королевской школе танца

Обучение в школе Я Русской было двухступенчатое: девочки 6-10 лет обучались в пропедевтической (подготовительной) секции, после чего уже могли перейти на второй уровень. При этом преподавательница ставила перед учащимися первой ступени цели, диаметрально противоположные академической школе танца. По её мнению, правильная осанка, постановка ног, прыжки и прочее были вторичны и могли «родиться» только из глубокого понимания танцовщицей природы музыки и танца. Именно поэтому в маленьких девочках воспитывали прежде всего чувство музыки, ритма, учили понимать движения и ощущения, которые появлялись под воздействием музыки.

Согласно новаторскому подходу Королевской школы, именно развитие восприятия музыки было первичной, если не сказать единственной, задачей для маленьких танцовщиц. Техника, отточенные движения – всё это изучалось и совершенствовалось на втором этапе обучения. Но без глубокого понимания музыки даже самая великолепная техника исполнения представлялась Я Русской бессмысленной и пустой. «Человек должен знать себя, а танцовщица должна себя слушать», – любила говорить она.

Разработанная Я Русской система движений вошла в историю танцевального искусства под названием орхестрика (orchestrica). Термин был выбран не случайно – в излюбленную танцовщицей античную эпоху под этим словом понимался комплекс упражнений, включавший в себя акробатику, танцы и игры под музыку. Можно сказать, что русской танцовщице удалось воплотить в жизнь мечту своей молодости и вернуть на подмостки часть утраченной античной культуры с её стремлением к совершенству тела и духа.

Но так уж повелось, что за эпохой героизма и веры в человека следует тяжёлый период прозрения и осознания тех преступлений, которые этот «новый человек» успел совершить ради прекрасных идей и возвышенных иллюзий. И тогда происходит закономерный отказ от того, что ещё вчера восхищало и к чему все стремились. И даже самые преданные поклонники «сильной руки» остаются один на один с парадоксом: почему в ХХ веке ни один диктаторский режим, несмотря на провозглашённые ими светлые ценности и идеалы, не продержался достаточно долго по историческим меркам?

Эпоха дуче в общей сложности длилась 25 лет и закончилась поражением Италии во Второй мировой войне. В 1945 г. Бенито Муссолини был жестоко убит, а его тело – вывешено на всеобщее обозрение вверх ногами. Как по мановению волшебной палочки началась резкая переоценка ценностей, и те, кто вчера был в фаворе, уже сегодня подвергались остракизму. На любую деятельность тех, кто так или иначе поддерживал фашизм, был повешен ярлык «политика соглашательства» с фашистским режимом. Возможно, именно поэтому достижения Я Русской не получили широкого мирового признания, а в нашей стране о ней почти никто не слышал. Если же её имя и называют в зарубежных статьях, то ей припоминают и «соглашательство», и сотрудничество с фашистскими молодёжными организациями.

Тем не менее нашей героине относительно повезло: внутри страны она по-прежнему пользовалась почётом и уважением. Ведь она никогда не являлась простой марионеткой режима, а обладала настоящим талантом и честно посвятила свою жизнь развитию танцевального искусства. Она вырастила целую плеяду талантливых учениц, которым завещала управление Академией танца. Возможно, её имя немного отошло на задний план, но о её заслугах перед искусством не забывают. В 1962 г. она получила Национальную премию «Золотая Минерва», а в 1965 г. – Международную премию имени Изабеллы д’Эсте. Её супруг также не подвергся суровым гонениям, был амнистирован и продолжал работать в газете до самой своей смерти в 1965 г.

Я Русская тоже оставалась «в строю» вплоть до последних дней: она продолжала руководить Академией танца и, кроме того, разработала систему записи танца, которую назвала оркестикографией. На первый взгляд идея записывать танец звучит странно, однако записывают же люди музыку с помощью нот! В результате в 1970 г. в свет выходит её книга под названием «Теория и запись танца». Это стало её последней данью искусству – в том же году великой танцовщицы не стало. Я Русская была с почестями похоронена на некатолическом кладбище Тестаччо, где, кроме неё, покоятся многие выходцы из России, в том числе известный художник Карл Брюллов[64]. На могильной плите высечены лаконичные слова, отразившие всю суть её жизни:

«Основательница Национальной академии танца. Посвятила хореографическому искусству с решительностью и самоотверженностью всю себя без остатка».

* * *

Что же можно сказать о наследии Евгении Борисенко сейчас, в начале XXI века? К счастью, интерес к её имени в последнее время возрождается. Созданная ею Национальная академия танца в Риме основала свою собственную премию «Я Русская», которой награждаются лица, внёсшие вклад в развитие хореографии или активно помогавшие студентам, входящим в профессиональный мир балета. Таким образом, награда органично охватывает те две области, в которых нашей героине удалось оставить свой след в истории: она прославилась и как танцовщица, развивавшая хореографию, и как прекрасный педагог.

В 2005 г. при Академии был создан театр, носящий имя её основательницы, – Teatro Ruskaja. Зрительный зал театра совсем небольшой, но это компенсируется его оригинальностью: над головами зрителей смыкаются каменные арочные своды древних терм, сохранившиеся со времён римского императора Диоклетиана. В камерной обстановке создаётся ощущение, что актёры не просто лицедействуют на сцене, а ведут диалог непосредственно со зрителем.

И всё же настоящее открытие жизни этой замечательной танцовщицы для большинства россиян ещё только предстоит. Да и в Италии, несмотря на известность её Академии, об этой уникальной женщине пока что не написано ни одной полноценной книги. Её интересная судьба всё ещё ждёт своего биографа, который бы тщательно изучил все имеющиеся архивы и события, связанные с её именем.

Все известные нам факты о деятельности Я Русской отражают внешнюю сторону её жизни, показывают только то, что могли наблюдать окружающие. Однако её внутренние переживания, мотивы и личная жизнь всё ещё остаются окутанными завесой тайны. На что была похожа жизнь Евгении за пределами сцены и вне стен её многочисленных школ?

А быть может, почти никакой частной жизни и не было? Ведь очень многие увлечённые своей профессией люди живут исключительно ею. Как в старости писала балерина Галина Уланова[65]: «Раньше в Петербурге ходили конки. На лошадей одевали шоры, чтобы ничто их не отвлекало. Вот в таких „шорах“ я и проходила почти всю свою жизнь. Чтобы ничто не мешало работать, думать о своей профессии».

Пока что мы не можем дать точный ответ, занимало ли в жизни Я Русской – на редкость красивой женщины с глубоким умом – что-либо такое же важное место, как танец. Впрочем, таинственность ей к лицу: она заставляет вновь возвращаться к образу уникальной танцовщицы, сумевшей не только найти своё призвание, но и стать настоящей звездой в чужой для себя стране. Она вошла в историю не только гениальным хореографом, но и новатором танца, разработавшим абсолютно новое понимание этого вида искусства.

А для нас немаловажно ещё и то, что её звучный псевдоним, который многие россиянки могут примерить на себя, ассоциируется у итальянцев с такими качествами, как талант, красота, упорство и безграничная самоотдача своему делу. Остаётся только равняться на эту высокую планку, чтобы слова «Я – русская» звучали гордо не только в Италии, но и везде.

Итак, почти сразу по приезде в Кейптаун Владимир присоединился к местной Ассоциации художников, чья галерея считалась одной из самых престижных выставочных площадок страны. Поначалу ничто не предвещало проблем: Третчиков в свойственной ему манере быстро обзавёлся новыми знакомыми в творческой среде и без особых хлопот забронировал галерею для предстоящей выставки. Однако в дело вмешалась гранд-дама южноафриканской творческой элиты Ирма Штерн.

Будучи одним из основоположников местной художественной школы, она посчитала своим долгом узнать поподробнее о Третчикове и его картинах. Владимир любезно пригласил её в свою студию, где с радостью показал свои работы. Гранд-дама лишь покачала головой, допила предложенный ей напиток и сухо попрощалась с Третчиковыми. Через считанные дни из Ассоциации художников пришло требование представить картины для предварительного изучения «художественной комиссией», которой предстояло решить, достойны ли они того, чтобы украсить собой галерею Ассоциации. Само требование было чем-то неслыханным, ведь ранее оно никогда не предъявлялось ни одному художнику! Тем не менее Владимир решил пройти это испытание, ведь в своих работах он был абсолютно уверен. Однако для всех членов Ассоциации, знавших о подковёрной игре Ирмы Штерн, результат оказался ожидаемым: Третчикову пришло письмо с отказом в проведении выставки.

Всё дело в том, что уже несколько десятилетий Ирма Штерн пыталась привить местной публике любовь к тому, что мы и сегодня называем «современным искусством». Путь этот оказался очень тернист и только-только начал приносить свои первые плоды. Огромными усилиями она смогла сплотить вокруг себя единомышленников и создать так называемую «Новую группу».

Но тут, словно чёрт из табакерки, появился этот русский выскочка, чьи картины представляли собой квинтэссенцию банального реализма. Они словно просились на обложку глянцевого журнала, гипнотизируя сочными цветами и не желая испытывать ум своего зрителя. Люди изображались на его полотнах как люди, а цветы – как цветы, а не нагромождения ломаных линий. Но самое страшное таилось даже не в этих «мещанских» с точки зрения Штерн картинах, а в том, что Третчиков, по её мнению, не стеснялся подстраиваться под вкусы обывателя, который непременно пойдёт глазеть на эту вульгарную реалистичную мазню! По всей видимости, именно личные предпочтения Штерн стали причиной отказа Третчикову.

Но упрямый русский художник и не думал сдаваться. Пусть Кейптаун и не может сравниться с парижским Монмартром, но разве на всю страну существует лишь одна галерея? Конечно, жаль, что никому не знакомый художник лишился поддержки Ассоциации. И это в стране, где население и без того не слишком интересовалось выставками! На помощь Владимиру пришла врождённая смекалка и само Провидение, которое всегда оказывало ему свою благосклонность.

Третчиков одним из первых решил соединить искусство и коммерцию, выбрав для своей выставки просторную галерею, располагавшуюся над книжным магазином. Первая выставка как бы «задала тон» всем последующим. Владимир никогда не заставлял идти к нему, а вместо этого сам шёл к своему зрителю и потенциальному покупателю. Где люди максимально расслаблены, тратят много времени и к тому же готовы расстаться со своими деньгами? Естественно, в магазинах. Значит, именно туда и надо идти, особенно если тебя никто здесь не знает! К тому же в отдельно стоящую галерею придут лишь те, кто целенаправленно туда шёл, а много ли таких наберётся в Кейптауне?

Что касается Провидения, то оно явилось в виде голубя, который однажды нагло залетел прямо в окно студии, где Третчиков трудился над картинами для своей экспозиции. Птица уселась на мольберт и с интересом наблюдала за художником, наклоняя голову из стороны в сторону, словно оценивая качество его работ. Этот необычный голубь надолго поселился в семье Третчиковых, что было расценено ими как добрый знак. Когда же голубь позволил взять себя в руки, то оказалось, что на его лапке закреплено кольцо с номером. Выгравированные числа при сложении дали сумму 13 – то самое счастливое число, выручавшее художника в самые важные моменты его жизни. Рекламный агент предложил Третчикову использовать эту новость для продвижения выставки. Напечатанная в газетах, она заведомо привлечёт к себе больше внимания, нежели простая реклама никому не известных картин.

Казалось, знаки судьбы были на его стороне, но сердце всё равно предательски билось от волнения. В газетах сообщалось, что Ирма Штерн неожиданно объявила об открытии собственной внеочередной выставки. Даты её проведения ожидаемо совпадали с датами творческого дебюта Третчикова. Ставки были высоки, а шансы на победу – не очень. «Или всё сработает как надо, или это будут твои похороны», – предупредила Владимира сотрудница галереи. На этой «весёлой» ноте и состоялось открытие выставки, к которой был проделан путь длиною в пять лет.

В первый день экспозицию над книжным магазином посетило несколько десятков человек. Владимир неотлучно находился в галерее и с охотой отвечал на вопросы посетителей. К его удивлению, на следующий день число пришедших удвоилось – а затем продолжало расти буквально в геометрической прогрессии. В это сложно было поверить, но желающих посмотреть на его работы набралось столько, что людям приходилось выстраиваться в очередь на вход, а курсировавший между этажами лифт к концу выставки попросту вышел из строя! Люди обступали художника плотным кольцом, желая услышать рассказ о создании той или иной картины и получить автограф. Местная газета «Cape Times» без каких-либо «заказов» со стороны Третчикова оставила очень тёплый отзыв о выставке:

«Эти картины несут в себе роскошь и мистицизм Востока и, кроме того, они замечательно выполнены, что говорит в пользу серьёзных способностей художника. В них прослеживается вдумчивая интерпретация в сочетании с искренностью, которые свидетельствуют о возвращении в искусство добротного мастерства и окончании безумного обскурантизма, который так часто в последние годы господствовал среди интеллектуалов, несмотря на явное отсутствие серьёзной работы над техникой исполнения».

Это был первый, и потому очень искренний отзыв побывавшего на выставке репортера. Впоследствии, когда высоколобые «знатоки» объяснят газетам, что именно они должны думать об искусстве, хвалебные статьи в адрес художника станут редкостью. Но пока никто ещё не успел провести «разъяснительную работу», журналисты озвучивали собственные мысли и мысли сотен тех, кто с нетерпением стоял в очереди «на Третчикова».

За отведённые для выставки 13 дней её посетило несколько тысяч человек, а заработок от проданных картин составил три с половиной тысячи фунтов – очень внушительная по тем временам сумма! Выставка Ирмы Штерн осталась далеко позади по всем показателям. Это была чистая и по-настоящему заслуженная победа.

Впрочем, Третчиков быстро столкнулся с весьма странным объяснением такого успеха. Мол, ты здесь новенький, художников у нас немного, вот публика и повалила на тебя, как на диковинку. Правда, ещё несколько дней тому назад именно абсолютную неизвестность Третчикова считали главной причиной его предстоящего провала…

Дабы доказать самому себе и окружающим, что его успех – это не сиюминутный всплеск человеческого любопытства, Третчиков устраивает короткий тур по Южно-Африканской республике. Выставки проводятся в Йоханнесбурге, а затем в Дурбане – в третьем по величине городе страны, который творческие люди именовали не иначе как «кладбищем искусства». Даже сама Ирма Штерн не смогла покорить сердца его жителей, равнодушных ко всему возвышенному!

Помня, что тот, кто хочет продать свой товар, должен сам искать покупателя, для экспозиции картин Третчиков выбирает отель «Карлтон» в Йоханнесбурге и, что было абсолютно неожиданно, огромный универмаг «Зелёные акры» («Greenacres») в Дурбане. С точки зрения крутых эстетов такой выбор словно намекал на провинциальность и примитивность вкусов местных жителей. Но Третчиков всегда с уважением относился к любому своему почитателю – от миллионера-филантропа до простого фермера – и шёл навстречу их образу жизни, потому что считал такой подход единственно правильным. В конце концов, публика может прожить без художника, а вот проживёт ли художник без своей публики?

Возможно, именно поэтому он и преуспел. Ажиотаж вокруг его картин в Дурбане стал настоящим феноменом на этом «кладбище искусства». Каждый день, пока шли выставки, Третчиков с удовольствием общался с посетителями и раздавал автографы, пока не заработал мозоли на пальцах. Экзотика Юго-Восточной Азии, запечатлённая на ярких полотнах, пришлась местным жителям по душе.

Именно для выставки в Дурбане Третчиков впервые подготовил и заказал для печати фотоальбомы своих работ. Несмотря на дороговизну, альбомы пользовались спросом, и художник решил впредь заказывать репродукции картин к каждой своей новой выставке. Именно благодаря репродукциям и постерам творчество русского художника стало знаменитым и распространилось по всему миру.

Однако самый главный сюрприз, который подарил ему Дурбан, невозможно было предугадать заранее: Третчиков внезапно получил письмо с приглашением организовать выставку своих картин в США! Словно в подтверждение того, что слава ему предначертана свыше, на письме стояла печать мистического ордена розенкрейцеров…

Почему же орден обратил внимание именно на Третчикова? Ответ на этот вопрос, как и на многие другие, связанные с таинственным орденом, остаётся загадкой. Даже сам художник не понимал до конца, почему именно он удостоился такой чести. Как сообщалось в письме, один из членов ордена побывал на выставке в Дурбане и, придя к выводу, что от картин русского художника исходит некая мистическая сила, решил послать фотоальбом в штаб-квартиру, расположенную в калифорнийском городе Сан-Хосе. И вот теперь куратор Музея розенкрейцеров предлагал Владимиру организовать выставку в их штаб-квартире, а затем устроить тур по Америке. И всё это за счёт ордена, который скромно просил для себя лишь «честь открыть такого художника миру»! Сразу стало понятно, что это предложение из разряда тех, от которых не отказываются.

Воодушевлению Третчикова не было предела. Натали и Мими приняли решение ехать в турне вместе с ним, ведь поездка могла затянуться на несколько месяцев, а после долгих лет войны никто не хотел расставаться надолго. Теперь все силы были брошены на подготовку к тому, чтобы пересечь океан и покорить искушённую Америку. Поскольку выставка в США просто обязана была затмить все предыдущие, Владимиру предстояло проделать колоссальную работу. Нужно было выкупить самые удачные из проданных картин, снять документальный фильм о своей работе, договориться с организаторами о «прощальном» туре по ЮАР – и, наконец, создать что-то новое, никем ранее не виденное и непременно особенное.

Тем временем открытие новой выставки в рамках «прощального» тура в Кейптауне оказалось полностью проигнорировано прессой, хотя поток людей всё с тем же интересом спешил познакомиться с новыми работами художника. Это молчание сильно контрастировало с реакцией на самую первую выставку и давало понять, что на этот раз что-то пойдёт не так. Дурные предчувствия полностью оправдались на четвёртый день, когда газета «Кейп Таймс» («Cape Times») напечатала разгромную статью профессора Бокхорста под заголовком «Дешёвая сенсация на потребу масс». Видимо, настоящие знатоки искусства наконец-то добрались до редакции и подробно разъяснили, что именно может считаться искусством, а что нет.

Однако газета серьёзно просчиталась. Целясь в Третчикова, она неосмотрительно попала в его поклонников, фактически назвав их «одураченными массами» и «лишённой вкуса буржуазией». Владимиру даже не пришлось отбиваться от критики – настолько ужасен оказался гнев рассерженной публики. В газету один за другим повалили ответы от тех, кого огульно назвали плебеями. Тут-то и оказалось, что «массы» способны писать не хуже журналистов и среди них есть не только домохозяйки.

К примеру, член городского совета Сидней Ист справедливо писал:

«Хотел бы напомнить профессору Бокхорсту, что Моне, Дега, Бонна и ван Донген пренебрежительно рассматривались критиками своего времени как „художники постеров“, однако со временем они стали любимцами Парижа. Сегодня эти ранее презираемые художники считаются признанными мастерами, навсегда обессмертившими свои имена».

Другие вообще ставили под сомнение саму суть претензий. Художник пытается угодить вкусам тех, кого вы, профессор, пренебрежительно называете массами? Но разве это преступление? Да, мы хотим видеть вещи такими, какие они есть на самом деле, а не гадать, что вы хотите нам сказать своими абстракциями! Таков был общий лейтмотив защитников Третчикова. Благодаря искренней любви со стороны «обывателей», Третчикова вскоре вполне заслуженно прозвали «народным художником».

Среди людей искусства также нашлись защитники реалистического стиля. К примеру, скульптор Джозеф Копланс в своём письме в редакцию открыто обвинил профессора в попытке провалить предстоящее турне Третчикова по Америке:

«Эта атака может быть мотивирована только обидой или злостью от понесённого поражения», – писал он.

Говоря о поражении, Копланс имел в виду провальное путешествие «Новой группы» в Америку и Европу, откуда та недавно вернулась. Местная художественная элита не снискала там славы и возвратилась домой ни с чем. В этом контексте возможный успех народного художника казался членам «Новой группы» личным оскорблением.

Разразившаяся в газете полемика в результате обернулась против профессора, так как лишь подогрела интерес к выставке. В итоге её посетила 61 000 человек, многие из которых искренне интересовались, сколько Третчиков заплатил за столь успешную скрытую рекламу?

Видимо, поняв, что одной только критикой Третчикова не потопить, самые решительные недоброжелатели перешли к активным действиям. Всего за пару месяцев до предполагаемого отплытия к берегам Америки на студию, где Владимир работал и хранил свои картины, было совершено два нападения, в результате которых серьёзно пострадали 11 самых больших его полотен. Их беспощадно изрезали, и повреждённые холсты свисали жуткими лохмотьями, точно оплакивая мечту художника по путешествию, которое теперь могло не состояться.

Вокруг места преступления собралась толпа любопытных, и Третчикову стоило больших усилий пробраться ко входу в свою студию. Увиденное чуть было не подкосило его, ему хотелось кричать и плакать, но слёзы всё никак не появлялись.

«Я всё равно поеду в Америку!» – крикнул он в ярости собравшимся зевакам.

Третчиков не сомневался в том, кто стал заказчиком преступления – кроме «Новой группы» этот вандализм никому не принёс бы выгоды. Вскоре полиция арестовала подозреваемого – им оказался художник по имени Эдвард Коул. Улики явственно указывали на него, и дело было передано в суд, однако по непонятным причинам судья отказал в его рассмотрении и сразу же освободил обвиняемого в зале заседания. Третчикову пришлось смириться с несправедливостью и сосредоточиться на том, что сейчас было куда важнее.

Русский художник не привык бросать свои слова на ветер. Он обещал, что тур состоится, значит, так тому и быть. Своё обещание он с честью сдержал.

Когда белоснежная «Queen Mary» величественно пришвартовалась в порту Нью-Йорка, на его палубу зашла группа репортёров. Все они собрались в библиотеке и приготовились спустить приехавшего гостя с небес на землю. Газеты заранее анонсировали его приезд и предстоящую выставку, а заодно в подробностях описали тот фурор, который он произвёл на своей новой родине.

«У вас там, в Южной Африке, что, все помешаны на искусстве?»

«Вы же не думаете, будто мы, американцы, толпами повалим на вашу выставку? У нас это не принято!»

«Наверняка вы слышали о Сальвадоре Дали, который открыл здесь свою экспозицию две недели тому назад. Мы разрекламировали её с большой помпой, однако вы едва ли встретите там больше полудюжины посетителей».

«Да если на эту вашу выставку заявятся тысячи человек, я съем свою шляпу!»

Журналисты буквально засыпали Третчикова подобными репликами, и даже при всей своей врождённой самоуверенности он на минуту почувствовал замешательство. В конце концов, что он знал об Америке и американцах? А ведь перед ним сидели опытные репортёры, хорошо знавшие менталитет своих сограждан…

«Не переживайте, мистер. Чудеса случаются даже в Америке!» – с этими словами один из репортёров похлопал его по плечу. В который раз Владимиру оставалось рассчитывать лишь на чудо.

В дальнейшем опасения лишь усилились: розенкрейцеры намеревались открыть первую выставку Третчикова в своей роскошной штаб-квартире, однако сколь бы роскошной она ни была, её удалённость от города оставляла мало надежды на то, что сюда приедет значительное количество посетителей. Добраться до штаб-квартиры из Сан-Хосе можно было только на собственной машине. Нельзя сказать, что розенкрейцеры самоустранились. Напротив, они прикладывали много усилий для продвижения Третчикова, организовывали лекции с его участием, на которых демонстрировали снятый им в ЮАР документальный фильм «Рождение картины». Сам же Владимир решил договориться о своих последующих выставках с собственниками гипермаркетов, следуя формуле, которую уже опробовал в Дурбане. Однако куда бы он ни приходил, ему везде приходилось слышать отказ.

Чем чаще Владимир смотрел на прекрасные сады, опоясывавшие штаб-квартиру, точно райские кущи, тем чаще приходил к мысли, что дорога до этого Эдема слишком длинна и едва ли кто-то её осилит. Однако добрый посланник с небес уже был в пути.

Находясь по делам в Сан-Франциско, Третчиков стал свидетелем того, как голубь на полной скорости врезался в зеркальные двери автобусного терминала. Прохожие советовали сломать ему шею, чтобы птица не мучилась, однако Владимир из жалости подобрал голубя и отвёз с собой в Сан-Хосе. Раненая птица мирно пригрелась у него под пиджаком, а Третчиков невольно сравнивал себя с ней. Кажется, он точно так же сорвался с небес и близок к тому, чтобы разбиться вдребезги. В предыдущий раз голубь стал провозвестником его удачи, но теперь он же символизировал его падение.

Но вопреки всему и благодаря заботе Натали привезённый домой голубь быстро пошёл на поправку. Он начал пить воду и с осторожностью клевать зерно, пока в один прекрасный день не расправил крылья и, абсолютно здоровый, взмыл высоко в облака. Значило ли это, что, несмотря на препятствия, надо бороться и побеждать?

И вот настал знаменательный день. Приехав заблаговременно в штаб-квартиру, Третчиков с изумлением увидел длинную очередь, выстроившуюся перед входом. Поначалу он даже решил, что люди, должно быть, пришли на какое-то другое мероприятие. Но как только открылись двери выставки, последние сомнения улетучились. Третчикову оставалось лишь успевать подписывать многочисленные книги и репродукции. По подсчётам розенкрейцеров, за четыре недели выставку посетила четверть населения всего Сан-Хосе, то есть примерно 25 000 человек! Тому снисходительному репортёру с корабля пришлось бы съесть свою шляпу, будь он здесь!

Сразу же после такого успеха владельцы главных гипермаркетов Сан-Франциско пересмотрели своё отношение к русскому художнику из Южной Африки и даже завалили его предложениями. Прочное начало успешного тура было положено.

Дальше города мелькали один за другим: Сан-Франциско, Лос-Анджелес, Даллас, Чикаго, Сиэтл, Торонто, Монреаль… В общей сложности тур Третчикова по Северной Америке продлился около трёх лет. Владимир ещё никогда не чувствовал себя таким успешным. Его постеры продавались тысячами и заняли почётное место в спальнях и гостиных простых американцев. Он сделался желанным гостем телевизионных передач и вечеринок с участием знаменитостей.

Оригиналы его картин теперь покупали такие известные в Америке люди, как звезда Бродвея Марк Доусон и миллионер Джек Хаммелл. Последний скупил треть всех картин Третчикова, выставлявшихся в Торонто, и сделал их частью своей коллекции, где уже были Тициан и Гойя. Предсказание невидимого духа, данное в Индонезии, начало сбываться. Теперь Владимира знали по обе стороны Атлантики, а американские газеты в свойственной им манере сократили его длинную фамилию и называли его просто – «Третчи».

В противоположность тому, что уже привык читать о себе Третчиков, местные СМИ буквально лили бальзам на его душу. Чего только стоит этот лестный пассаж из «Сиэтл Пост Интеллидженс» («Seattle Post Intelligence»):

«На выставке в Малой Галерее выставлялись 25 картин из Музея Искусств Сан-Франциско. Среди этой ценной коллекции были ранние работы прославленных художников Карла Хофера, Паула Кли, Фернана Леже, Пикассо, Ривера, Кирико, Марка Ротко и Джин Марин. Но мало кто из посетителей обратил на них внимание. Все они проходили мимо, спеша попасть в Выставочный Зал, чтобы увидеть картины русского художника Владимира Третчикова. Их интересует не только возможность лицезреть колоритные полотна, но и купить репродукции, доход от продажи которых совместно с доходом от продажи оригиналов, согласно Третчикову, приносит ему 50 000 долларов ежегодно».

Если принять во внимание, что в 1950-х годах покупательная способность доллара была в девять раз выше, чем сейчас, то, переводя доход Третчикова на сегодняшние деньги, мы получим 450 000 долларов. На эти деньги Третчиковы сумели воплотить то, к чему в этой стране стремился каждый, но достигали немногие. Теперь у них был собственный кадиллак, особняк в предместье Нью-Йорка – тихом местечке Нью-Рошель на берегу залива – и возможность для Мими учиться в лучших колледжах Англии и США. Американская мечта Третчиковых сбылась по типично американскому сюжету: никому не известный парень из самых низов, повидавший на своём веку много несправедливости, благодаря упорству и трудолюбию добился настоящих высот.

Теперь, когда супруги получили возможность передохнуть, сидя в креслах-качалках на веранде собственного дома, самое время сказать несколько слов о самих картинах.

Безусловным коммерческим хитом и самой узнаваемой картиной Третчикова стала «Китайская девушка», которую люди быстро прозвали «Зелёная леди». Такое название связано вовсе не с её одеждой, которая выполнена в золотых оттенках, а с необычным цветом лица, похожим на окисленную медь. «Китайская девушка» – далеко не единственная картина, на которой Третчиков придал натурщице не свойственный людям цвет кожи. Это стало своего рода его визитной карточкой, позволяющей безошибочно узнать мастера, поэтому, скорее всего, такой нестандартный ход был продиктован желанием привлечь внимание зрителя.

«Зелёная леди» обязана своей необычной красотой юной работнице прачечной Монике Ли, которая, как мы помним, нехотя согласилась позировать Третчикову. Именно эта знаковая встреча художника со своей самой знаменитой моделью открыла настоящую главу.

Картина стала настолько популярной, что многие даже проводили параллели между нею и Моной Лизой, и на то имелись свои основания. Если знаменитая Джоконда смотрит зрителю в глаза, таинственно улыбаясь, то «Зелёная леди» задумчиво отводит взгляд в сторону, отстранённая и полностью погружённая в свои собственные мысли. Однако их объединяет самое главное – неразгаданная загадка. Обе картины оставляют ощущение недосказанности и тайны, словно самое главное художники оставили за рамками холста – и теперь предлагают нам самим угадать, о чём задумалась красавица-китаянка и чему улыбается итальянская синьора.

Успех «Китайской девушки» поразил не только покупателей, но и самого художника. Во-первых, он честно признавался в том, что во время написания картины почти никогда не может предугадать, будет ли она пользоваться спросом. Таким образом, феномен «Зелёной леди» так и остался загадкой даже для самого её создателя. А во-вторых, с успехом картины пришло и осознание того, что индонезийский оракул оказался прав – Владимир обрёл мировую известность, а самой популярной из его картин стала та, на которой изображена восточная девушка. Впрочем, в одном оракул всё же ошибся: ни один из множества автопортретов Третчикова так и не получил широкого распространения.

Кроме «Зелёной леди» отдельного упоминания, безусловно, достойна «Потерянная орхидея» – грустная аллегория быстротечности славы и тщеславия. Карнавал окончен, и всё ещё свежая орхидея, которая недавно украшала чью-то петлицу, лежит на опустевших ступенях. Картина поменяла нескольких владельцев, но на каждой выставке неизменно вызывала у посетителей самые живые отклики.

Ещё одна невесёлая и в целом не свойственная Третчикову картина, стоящая особняком в его творчестве, – «Слепой нищий».

Изображённый приглушенными красками слепой старик с белёсыми глазами словно протягивает свою морщинистую руку к зрителю, прося подаяния. Третчикову удалось создать поразительный эффект присутствия нищего среди зрителей, словно он вот-вот сделает шаг, сойдёт с картины и направится в толпу, опираясь на бамбуковую трость.

И, наконец, последняя картина, мимо которой сложно пройти, не сказав хотя бы несколько слов, это – «Умирающий лебедь». Однако речь здесь идёт исключительно о балете. Третчиков был настолько потрясён, увидев этот танец в исполнении Алисии Марковой[76], что буквально потребовал, чтобы балерина ему позировала. И, как ни странно, звезда согласилась, хотя Владимиру пришлось ездить за ней, следуя марш руту её гастролей, чтобы делать зарисовки то в одном, то в другом городе. Уделить позированию сразу несколько часов звезда просто не могла. Картина получилась немного театрализованной, однако поклонники Третчикова высоко оценили её, и напряжённая фигура Марковой в образе лебедя быстро перебралась с оригинала на постеры, а те, в свою очередь, – на домашние стены любителей балета.

Говорить о картинах можно бесконечно, однако лучше один раз увидеть, чем сто раз услышать. Сейчас, когда многие из произведений художника доступны в интернете, любой из вас может самостоятельно посмотреть их и составить собственное впечатление. Посему мы не станем слишком долго заострять внимание на том, что является делом вкуса, и вернёмся к самим Третчиковым.

Несмотря на осуществившуюся американскую мечту, Третчиковы в конечном счёте приняли решение вернуться в ЮАР. Размеренная жизнь Кейптауна, казавшегося немного провинциальным по сравнению с шумными американскими городами, была больше по душе Третчиковым. К тому же, нашёлся и ещё один аргумент в пользу возвращения, весьма существенный для настоящего художника: за все три года пребывания в Америке Владимир не создал ни одной новой картины. Конечно, это можно было списать на плотный выставочный график и частые переезды из города в город. Но Третчиков не собирался заниматься самообманом: он со всей ясностью ощущал, что здесь, в Америке, ему так и не удалось найти источников вдохновения.

В Кейптауне же всё располагало его к работе: стоило художнику выйти на улицу, как он сразу находил сюжет для новой картины. Грузная торговка с широкой улыбкой на морщинистом лице, уличные музыканты, веселившие прохожих своей игрой и ужимками, дикая природа, начинавшаяся сразу же за окрестностями Кейптауна… Все эти незамысловатые сюжеты и колоритные лица приносили Третчикову куда больше вдохновения, чем самая роскошная жизнь в Штатах. Думаю, не будет преувеличением сказать, что в ЮАР Третчиковы, наконец, обрели новую Родину – место, которое они с чистым сердцем могли назвать своим домом. Так что настало время возвращаться домой.

Кейптаун встретил их слухами трёхлетней давности: репортёры по-прежнему желали знать, сколько Владимир заплатил «Новой группе» за пиар-компанию перед отплытием в Америку.

Наверное, Третчиков дорого дал бы за то, чтобы предположения репортёров оказались правдой. Однако реальность была такова, что даже после успеха его масштабного американского турне риторика «Новой группы» и местных газет в отношении его творчества не претерпела никаких изменений. Выставки Третчикова по-прежнему или игнорировались, или же получали саркастические оценки «корифеев». Радовало лишь одно: обычные люди всё так же любили своего «народного художника» и не уставали штурмовать выставочные залы с его картинами.

Однако нельзя сказать, что американский тур прошёл даром и не привнёс никаких изменений в карьеру Владимира. Именно благодаря этому трёхлетнему трамплину спрос на репродукции его картин начал стремительно расти во всём мире, особенно в англоговорящих странах. Кто бы мог подумать ещё несколько лет тому назад, что творчество русского эмигранта способно потеснить привычные для обывателей пасторали прошлого века? И тем не менее число домов, где на стене весела «Зелёная леди» или «Потерянная орхидея», неуклонно росло.

Безусловно, такой коммерческий успех способствовал увеличению благосостояния художника и позволил супругам купить землю в одном из престижных районов Кейптауна. Через некоторое время здесь появился солидный особняк с головокружительным видом одновременно на океан, на раскинувшийся вдоль него город и на величественную Столовую гору. Как признавался сам Третчиков, «этот дом построила „Зелёная леди“». К роскошному дому, само собой разумеется, должна подъезжать не менее роскошная машина: и здесь Владимир остался верен своей любви к ярким, неординарным вещам, выбрав розовый кадиллак, благодаря которому присутствие Третчикова в городе становилось ещё более очевидным.

В то время во всей Южной Африке насчитывалось всего два таких автомобиля: один принадлежал президенту страны, второй – русскому эмигранту. Поэтому в 1960 г., когда Южную Африку посетили премьер-министр Великобритании Гарольд Макмиллан и его супруга, Владимир получил личный звонок из администрации президента с просьбой одолжить кадиллак для первых леди. Естественно, просьба была встречена с пониманием и, полагаю, не без доли внутренней гордости.

Как легко заметить, наш герой сильно отличался от стандартных представлений о «настоящем художнике», который должен довольствоваться крохотной мансардой, передвигаться на велосипеде и питаться преимущественно яркими закатами и рассветами. Собственно, Владимир и не скрывал своего пристрастия к роскоши, спокойно признавая: «В своей душе я – представитель богемы, но предпочитаю жить как капиталист. Я лучше останусь в Дорчестере, чем буду жить на чердаке. И я скорее буду водить кадиллак, нежели велосипед».

Кроме того, в нём счастливым образом, без всяких внутренних противоречий уживались любовь к своим картинам и умение их продавать. Третчиков был готов защищать своё творчество от любых нападок, однако абсолютно спокойно расставался со своими картинами, считая, что каждая из них имеет право выйти за пределы его мастерской и обрести свою собственную «биографию».

Его оригиналы продавались достаточно дорого, но это с лихвой компенсировалось растущим потоком репродукций по весьма демократичным ценам. Причём за их качеством Третчиков всегда следил лично, дотошно проверяя достоверность мельчайших оттенков, чем порой доводил производителей до белого каления. Злые языки даже поговаривали, что репродукции получались значительно лучше оригиналов.

В общем, было в этом неординарном художнике что-то от удачливого торговца, которому всегда удавалось не только угодить публике, но и с успехом продать свой товар. Такое редкостное сочетание Аполлона с Гермесом, безусловно, вызывало зависть и раздражение. Вполне возможно, что именно это обстоятельство, а вовсе даже не расхождение во вкусах, окончательно развело Третчикова и «Новую группу». На мой взгляд, сложившаяся вокруг художника обстановка предельно точно была описана одним из почитателей его творчества – южноафриканским писателем Стюартом Клоетом. Причину категорического неприятия Третчикова он объяснял так:

«Третчиков не нуждается в защитниках. Не может быть никаких сомнений ни в его способностях, ни в его преданности своей работе. Его жизнь – это живопись. Он думает о ней, мечтает о ней и работает, не покладая рук.

И всё это было бы встречено с восхищением, если бы только он довольствовался работой на чердаке и голодал бы в соответствии со сложившейся у художников традицией. Но в дополнение к таланту художника у него есть и другой дар – он первоклассный бизнесмен, свой собственный импресарио. А это уже непростительно. ‹…›

Человек не перестаёт быть художником лишь потому, что может продать свои картины, равно как и не становится им лишь потому, что ему не удаётся этого сделать. Огромное количество людей, у которых раньше никогда не было картин, покупают репродукции Третчикова. И уже не важно, устанут они от них или нет, но эти люди вошли в новый для себя мир искусства через дверь, открытую Третчиковым».

Последнее замечание Клоета особенно важно для понимания степени популярности нашего героя. Его картины смогли по-настоящему тронуть до глубины души тех, кто, казалось, был максимально далёк от искусства. Простые фермеры, рабочие и представители среднего класса год за годом продолжали скупать репродукции и преданно посещать выставки своего кумира. Больше всего Третчиков ценил именно это неподдельное внимание «простых людей», которое нельзя купить снобистскими рецензиями в газетах.

Поскольку Владимир лично присутствовал на своих выставках, художник порой получал от своих почитателей столько же эмоций, сколько они – от его ярких, буквально вибрирующих красками картин. А отдельные истории и вовсе не оставляют сомнений в истинном таланте Третчикова.

К примеру, один бедный фермер, запустивший свои дела из-за пристрастия к «зелёному змию», обещал жене бросить пагубную привычку, если только она разрешит ему купить «Потерянную орхидею». Он стал первым в череде последующих владельцев картины, и, что самое удивительное, картина помогла сдержать ему своё слово: фермер бросил пить и его дела постепенно пошли в гору.

В другой раз художник получил уникальное предложение от одной английской семьи: супруги строили свой собственный дом и захотели в каждой комнате повесить по одному оригиналу Третчикова. Кроме того, дизайн каждой из комнат подстраивался под конкретную картину, поэтому супруги сначала тщательно отобрали десять полотен – и лишь затем приступили к внутренней отделке дома. Столь экстравагантная прихоть обошлась им в 9500 фунтов, но пара осталась довольна.

Но, пожалуй, самым трогательным признанием в любви к творчеству Третчикова стало посещение одной из его выставок слепым стариком, которого поддерживал за руку кто-то из родственников. После осмотра выставки его подвели к Третчикову и он с улыбкой похвалил художника, отметив, что тот стал рисовать намного лучше прежнего.

«Но как же вы можете сравнивать мои прошлые и нынешние картины?» – удивился Владимир.

«Я бывал на ваших выставках раньше, когда мои глаза ещё видели. Теперь же мой внук рассказывает мне, что нарисовано на ваших картинах, – и я отчётливо их вижу».

Впрочем, обратная сторона широкого народного признания не заставила себя ждать: Владимир узнал, что в Лондоне продаются пиратские копии его постеров и картин, причём на некоторых из них мошенники даже не удосуживаются указывать его имя. Естественно, Третчиков не преминул разобраться с правонарушителями. Но любители лёгкой наживы пошли ещё дальше, выставив на продажу поддельных «Дерущихся петухов» не где-нибудь, а на аукционе Кристи!

Пришлось Третчикову лично вылетать в Лондон, чтобы пролить свет на всю эту ситуацию и уговорить покупателя хотя бы не перепродавать картину дальше. Однако в глубине души Владимир хорошо понимал: появление подделок его работ – тоже своего рода признание. С его подписью или без неё – они находили путь к людским сердцам, а вызываемые ими эмоции объединяли абсолютно разных людей вне зависимости от места их жительства или дохода.

Картины художника объединяли не только людей разных профессий и социального положения. Что намного важнее, в годы жёсткого апартеида его репродукции стали, пожалуй, одним из немногих атрибутов того времени, который можно было увидеть как в домах чёрных, так и в домах белых. После возвращения из США на смену восточной тематике в творчестве Третчикова всё чаще появляются африканские типажи.

Некоторые из них как бы продолжали начатую ещё в Индонезии серию «экзотических портретов», только теперь место действия перенеслось из Азии в Африку. Из-под кисти Третчикова выходят новые лица – старой торговки овощами, африканского мальчика, весело поедающего арбуз, темнокожих девушек аристократичной внешности, чьи взгляды манили не меньшей загадочностью, чем у «Зелёной леди».

Многие из картин новой серии расходятся успешно и пользуются стабильным спросом – в особенности «Девушка из племени Зулу». Однако настоящий «взрыв» общественного мнения и самые противоречивые отзывы вызвала совсем другая картина – «Чёрное и Белое». Нет, её репродукции не стали популярными, и сама по себе она, возможно, уступает по своему исполнению другим работам Третчикова. Однако именно она на короткое время произвела в южноафриканском обществе эффект разорвавшейся бомбы. С полотна на зрителей смотрела молодая девушка, чьё лицо было чётко разделено на две части – чёрную «африканскую» и белую «европейскую». И это в стране, где для двух рас существовали даже разные автобусы и пляжи!

Напрасно Третчиков пытался оправдать свой демарш заявлениями о том, что его искусство вне политики и что главная задумка картины – показать женскую красоту, которая не зависит от цвета кожи. Работа была однозначно воспринята, как осуждение официальной политики страны, а «Британская энциклопедия» даже поместила её на своих страницах как иллюстрацию статьи об апартеиде.

Мог ли Третчиков искренне считать, что его картина не несёт в себе политического подтекста? Сам он до конца своих дней, давая интервью, продолжал придерживаться именно этой точки зрения, но верится в неё всё-таки с трудом. Едва ли взрослый человек, хорошо осведомлённый о ситуации в стране, не понимал, какой призыв увидят в его картине. Но правда и в другом: Третчиков действительно всегда старался держаться вне политики. Возможно, последствия Гражданской войны научили его быть осторожней и не вмешиваться в игры «сильных мира сего». И, быть может, «Чёрное и белое» – единственный случай, когда художник отошёл от своих принципов, но не решился признаться в этом открыто?

Тем временем успех продолжает сопутствовать художнику не только в творческой, но и в частной жизни. В 1960 г. его единственная дочь вышла замуж за итальянца. Видимо, памятуя о магической цифре, которая считалась счастливой как среди итальянцев, так и в семье Третчиковых, молодожёны выбрали дату свадьбы – 13 февраля. А незадолго до бракосочетания дочери Владимир получил эксклюзивное предложение из Лондона: устроить выставку в легендарном магазине Харродс в престижнейшем районе Найтсбридж. Казалось, Фортуна навсегда поселилась в доме русских эмигрантов и уже никогда не покинет его…

И, видимо, чтобы напомнить купающемуся в славе художнику о себе, индонезийские духи гуна-гуна вновь самым жёстким образом вмешиваются в его жизнь.

Как мы уже отмечали, в целом Третчиков спокойно расставался со своими картинами. И хотя портрет Ленки под названием «Красный Пиджак» много лет провисел в его доме, на него тоже однажды нашёлся покупатель. Немного поразмыслив, Третчиков решил расстаться с портретом – уж больно настойчиво его просили, да и предложенная цена была весьма значительной. Но стоило сторонам заключить соглашение, а картине – уехать из дома, как художник на ровной дороге, без каких-либо видимых причин попадает в страшную аварию.

Последствия могли стоить ему жизни. Когда Владимира в бессознательном состоянии доставили в ближайший госпиталь, шансы на спасение были невысоки. Пять сломанных рёбер, серьёзно повреждённые лёгкие, грудная клетка и руки, раздробленный череп, сломанное плечо и запястья оставляли мало шансов на успешный исход. Журналисты уже начали готовить некрологи.

Художник стойко выдержал несколько операций и переливаний крови. Несмотря на серьёзные последствия, Владимир старался относиться ко всему с самоиронией и в дальнейшем не раз повторял, что в его тело влили столько крови местных жителей, что ему впору поменять имя на ван дер Третчи. В общей сложности он провёл в госпитале два месяца и к немалому удивлению врачей не только выжил, но и смог восстановить свои поломанные руки.

Выставку в Харродс пришлось отложить, но только на год. В 1962 г. Третчиков вновь был готов завоёвывать Лондон, а за ним – и всю Англию. И словно в качестве компенсации за подорванное здоровье, английские СМИ и публика оказались к нему благосклонны. Лондон буквально закружил его в водовороте событий: не успел художник обустроиться в гостинице, как его уже звали в программу «Вечерние новости» на Би-Би-Си. Публика вновь была готова отстаивать длинные очереди в выставочные залы, и в общей сложности за четыре недели выставку посетили более 205 000 человек. Спрос на постеры взмыл до небывалой высоты, и теперь картины русского эмигранта заняли почётное место в консервативных английских домах, потеснив над камином даже традиционные классические пейзажи Джона Констебля!

Мало того, на этот раз официальные лица ЮАР, наконец, поняли, что Третчи может стать неплохой рекламой для их страны. Когда выставка была в самом разгаре, Владимира неожиданно посетил глава представительства ЮАР в Лондоне и предложил оригинальную идею – выставить несколько картин Третчикова в окнах представительства, чтобы весь город мог узнать, откуда он. Художник не возражал – предложение казалось взаимовыгодным, способствующим продвижению как его самого, так и его страны.

Для многих произошедшее может показаться всего лишь незначительным эпизодом, однако несколькими годами позже это ноу-хау подхватят многие современные художники. Признанный критиками король поп-арта Энди Уорхол тоже будет выставлять свои работы в окнах, а газеты назовут этот приём чуть ли не революционным. Как ни странно, этих двух абсолютно разных художников в дальнейшем будут сравнивать, говоря, что «Третчиков достиг всего, чего хотел достичь Уорхол, но не смог из-за своей холодности». Однако их судьбы в мире критиков так и останутся диаметрально противоположными: Уорхол будет признан чуть ли не гением, тогда как Третчиков надолго останется в когорте «плохих парней», занимающихся исключительно коммерческим искусством «на потребу публике».

Поездка в Англию принесла Третчикову ещё одно неожиданное известие. Когда в его номере зазвонил телефон, Владимир был готов услышать кого угодно, но не Ленку. Нельзя сказать, что связь между ними окончательно прервалась после того, как Владимир покинул Индонезию, но всё-таки общение сводилось в основном к редкому обмену письмами. Оба были рады услышать друг друга и начали предаваться воспоминаниям, пока Ленка вдруг не спросила о судьбе своего портрета.

Не чувствуя подвоха, Третчиков честно признался, что продал его больше года назад.

«Как ты мог? Разве ты не знаешь, что это – дурной знак? Разве я не говорила тебе, что в этом портрете живёт гуна-гуна?» – после этих слов Ленка рассерженно кинула трубку.

Поначалу Третчиков не придал этим словам большого значения. Конечно, он и сам верил знакам свыше, но всё-таки суеверность Ленки даже ему казалась излишне экзальтированной. Однако в 1969 г., уже после второй аварии, он всё-таки поспешил выкупить «Красный Пиджак» и не успокоился, пока не повесил его на прежнее место. Ведь кто знает, на что способны эти гуна-гуна? Что, если третья авария станет для него последней?

Шли годы, бунтарские 1960-е закономерно сменились 1970-ми, вкусы людей менялись, а вместе с ними уходили в прошлое ещё недавно модные вещи, уступая место новым трендам. Имя Третчикова постепенно начинает отходить на второй план, а интерес к его творчеству заметно угасает. Более того, старания многочисленных критиков также не прошли бесследно: уже к концу 1960-х картины художника начинают постепенно восприниматься как признак избитого, примитивного вкуса. Некоторые режиссёры даже использовали его «Зелёную леди» в своих фильмах, чтобы подчеркнуть мещанское мировоззрение обитателей дома. Наконец, газеты придумывают новое прозвище для Третчи, которое, кажется, закрепилось за ним уже навсегда – «Король китча». Хотя сам Третчиков так и не полюбил этого прозвища – пожалуй, репортёры тогда действительно смогли его обидеть.

К середине 1970-х на весь китч и, следовательно, на Третчикова было наложено своего рода табу, а его имя стало во многом нарицательным. Как писала одна из английских газет, призывая новое творческое поколение не допустить возврата пошлости в дома горожан: «… просыпайтесь, местные художники, пока Третчиковы вновь не заняли гостиные комнаты!»

Признаваться в любви к китчу стало чем-то почти что неприличным. Высоколобые эстеты радостно потирали руки и праздновали победу: им казалось, что китч полностью побеждён и окончательно похоронен. Феномен же Третчикова объясняли просто: ну что вы хотите от полуголодного послевоенного поколения? Люди того времени грезили об экзотических странах, но глубоко в душе понимали, что денег на путешествия им за всю свою жизнь не наскрести. Вот и появился спрос на псевдоориентальных недосягаемых красавиц с кожей странного цвета.

Впрочем, выставки Третчикова по-прежнему продолжали привлекать внимание, хотя в воздухе над его картинами буквально висела надпись: «неактуальны». И всё же во время его очередного тура по Великобритании в 1972 г. 124 000 человек посетили его выставку в Бирмингеме и 180 000 – в Манчестере. Быть может, этими посетителями были всё те же представители послевоенного поколения мечтателей о далёких странах, но, согласитесь, цифры неплохи. Би-Би-Си даже снял небольшой фильм-интервью с участием Третчикова. Цитата из него до сих пор кочует из одной статьи о жизни художника в другую. Обращаясь к зрителям, ведущий спросил:

«Какую картину вы считаете самой знаменитой в мире? „Мона Лиза“ Леонардо да Винчи? „Рождение Венеры“ Боттичелли? „Мальчик в голубом“ Гейнсборо? До того как вы дадите ответ, я уже могу сказать, что вы ошибаетесь. Самая известная картина – это зелёнолицая „Китайская девушка“ Третчикова».

Конечно, сказанное звучало весьма претенциозно, но имело под собой определённую основу. Будучи на пике славы, постер «Зелёной леди» действительно опередил Мону Лизу по количеству продаж.

Последней же по-настоящему коммерчески успешной работой Третчикова стали «Свистуны» («Penny whistles») – небольшая жанровая зарисовка из жизни чёрных кварталов Кейптауна, где среди молодёжи того времени быстро распространялась мода сколачивать небольшие музыкальные группы и играть прямо на улице. Ей удалось войти в топ-10 картин, чьи репродукции охотно покупались в 1970-е. А дальше, казалось, в жизни Третчикова наступила тишина…

Своеобразный «заговор молчания» вокруг китча в целом и его «короля» в частности продолжался примерно до начала 1990-х годов, когда американский и английский андеграунд начал заново открывать для себя поп-арт тридцатилетней давности. Да и отношение к китчу постепенно менялось. Неформальная молодёжь была готова яростно защищать всё, что не нравилось родителям, поэтому многие стали хвалить китч из чувства противоречия. Мол, вот вы все говорите, что это дурно, а мне нравится! Затем вполне ожидаемо пришла волна новых художников, не спешивших ставить знак табу на всём, что хорошо продаётся. Возможно, свою роль сыграла и постепенная коммерциализация искусства. Как видим, в «беге на длинные дистанции» прагматичный подход Третчи оказался не таким уж и ошибочным.

Своеобразным побочным эффектом увлечения ретро стало и то, что люди начали фактически заново открывать для себя творчество Третчикова. Если раньше на слуху был с десяток его картин, то теперь любители старины скупали буквально все его пожелтевшие постеры, даже те, что в своё время не пользовались большой популярностью. Сам Владимир, которого судьба одарила не только славой, но и завидным долголетием, с любопытством наблюдал за этим явлением из своего особняка в Кейптауне. Только вот с прозвищем «Король китча» он по-прежнему не соглашался – и не спешил принимать протянутую ему корону.

В 2002 г. наш уже немолодой герой пережил тяжёлый инсульт и, спустя некоторое время, был вынужден отправиться в дом престарелых. Дальнейшие воспоминания друзей, преданно навещавших его до последнего дня, несколько разнятся. Одни вспоминают, что он по-прежнему оставался бодр и даже изъявил желание специально причесаться перед тем, как сделать совместное фото, – настолько важным для него оставался опрятный внешний вид. Другие же, напротив, вспоминают, что в самом конце жизни Третчиков стал часто впадать в забытьё и у него появились проблемы с речью. Он подолгу сидел в кресле, уставившись в одну точку, и лишь случайное появление в окне голубя могло оживить его затуманенное сознание.

Третчиков скончался 26 августа 2006 г. в окружении своих любимых женщин, ради которых он жил и усердно трудился – жены, дочери и четырёх замечательных внучек. И пусть вас не смущает эта дата, которая, на первый взгляд, не вписывается в мистическую легенду о Третчикове. Если считать по старому стилю (а Владимир родился ещё в то время, когда в России летоисчисление велось по юлианскому календарю), то получится, что его смерть пришлась на 13-е число. Совпадение? А может, просто судьба.

И словно по мановению волшебной палочки спрос и цена на оригиналы его картин взмыли до астрономических высот. Так, в 2008 г. на аукционе Стефан Вельц и Ко картина «Фрукты Бали» была продана за 480 000 долларов; в 2012 г. Сотбис продал «Красный Пиджак» за 337 250 фунтов, а годом позже – прославившую Третчикова «Зелёную леди» почти за миллион. Как это ни грустно звучит, но лучшая реклама для картины – это её покойный создатель.

Страсти по Третчикову продолжают кипеть – теперь уже в интернете. Плох он или хорош? Можно ли считать его настоящим художником или же только коммерческим? Все эти вопросы обсуждаются уже не первое десятилетие. И всё-таки отношение к Третчикову становится значительно теплее. После долгого перерыва в ЮАР вновь открываются его выставки, где люди XXI века могут составить собственное представление о его работах и найти для себя ответ на вечный вопрос – каковы же критерии искусства? И можно ли пренебрежительно отталкивать то, на что с восхищением смотрели миллионы людей в середине прошлого столетия?

После незаслуженного замалчивания имя Третчикова наконец вошло в «Энциклопедию южноафриканских художников». Однако для него самого наверняка было бы гораздо важнее услышать другое: его картины стали частью массовой культуры и по-прежнему не оставляют зрителей равнодушными. В англоязычном сегменте интернета можно увидеть сотни шаржей на «Зелёную леди», где в её образе предстаёт то Маргарет Тэтчер, то Эми Уайнхаус. Рестораны азиатской кухни называют в её честь коктейли, а южноафриканские магазины продают сувенирную продукцию с принтами картин Третчикова.

Время постепенно всё расставляет на свои места, словно пытаясь сказать: людей не обмануть, и народное признание важнее любых официальных наград и премий. И если даже после смерти и периода забвения художника интерес к нему вновь начинает возрастать, значит, есть в нём нечто не подвластное времени.

А разве не это зовётся настоящим творчеством?

Чем глубже знакомишься с обстоятельствами жизни Владимира Третчикова, тем чаще приходишь к мысли, что история Третчикова-художника и его картин – это лишь часть неимоверно увлекательной биографии человека, который был незауряден буквально во всём. В некотором роде сама его жизнь – уже шедевр, в котором отразились многие из самых важных событий ХХ века, происходившие на разных континентах.

Для тех, кто хорошо владеет английским языком, я искренне рекомендую прочесть автобиографию Третчикова «Голубиная удача», написанную легко и с изрядной долей самоиронии и оптимистическим взглядом на вещи. В качестве же эпитафии к этой главе, на мой взгляд, лучше всего подходят короткие, но ёмкие слова из газеты «Coventry Evening Telegraph»:

«Нет ничего обыденного или горестного в жизни этого художника. В своей автобиографии он предстаёт таким же ярким и поразительным, как и его картины».