Джоджо вытряхнул из бумажника книжицу со спичками. На пол оттуда же тихо спланировали билеты на ипподром. Оторвав картонную запальницу, он чиркнул серником ярко-красного цвета по полоске наждачной бумаги. Серничек рассыпался, не родив и намека на искру. Джоджо тяжело выдохнул, едва не выронив зажатую в зубах сигарету. Спички промокли от пота, пропитавшего ткань его брюк, рубашки и даже шляпы. Будет жарко, пообещал дневной клерк, когда Джоджо вышел на смену. Он тогда скептически бросил в ответ: да ни хрена. Но парнишка оказался прав — половина восьмого вечера, а жара только начала помаленьку спадать. В перерывах между работами, в той временной прорехе, где огонь плавно переходит в полымя, Джоджо вполне мог бы сгонять во «Дворец» на какой-нибудь фильм, как часто делал в жаркие дни. Сам фильм не имел значения — обычно крутили всякую бабскую лабуду или тупую фантастику про монстров. Он заваливался в кинотеатр лишь для того, чтобы побыть в тени. Пусть там и мультики крутят. За весь этот ужасный год Джоджо насмотрелся всякого, и теперь вполне мог обсуждать новинки кинематографа с девицами, работавшими в «Звездочете», — теми дурами, что мечтали когда-нибудь стать старлетками. Пропускал Джоджо лишь те фильмы, где снималась Айрин Данн. Слишком похожа на Бет, от этого поганее на душе. На «Грошовой серенаде», что вышла в сорок первом, он выдержал первые пятнадцать минут и выбежал из кинотеатра в гневе. Никак не удавалось избавиться от ощущения, что экран насмехается, дразнит и подначивает. И еще в прошлом году одна девчонка из аптеки попросила его сходить вместе с ней на «Парня по имени Джо». Он на нее тогда наорал, больше они никогда не разговаривали.

Черт бы подрал Айрин Данн.

Джоджо наклонился и поднял с грязного ковра билеты на скачки. Визит в Оуклон — сплошь неудача: не особо рискуя, он поставил на Воротилу и Океанский Бриз, но ни одна поганая лошадь не дошла до финиша, и теперь две картонки тупо занимали в бумажнике место. Нет, конечно, он туда поперся не проставиться, а перехватить сэндвич с солониной, и все равно от пары вроде бы «верных» ставок толку как от козла молока! Взбешенный, Джоджо сунул билеты обратно в бумажник — без особой на то причины.

Сдвинув шляпу на затылок, он достал из кармана платок и вытер лоб. Миниатюрный жестяной вентилятор на его захламленном столе перестал работать несколько недель назад, но мистер Гиббс, ночной администратор-скряга, не спешил его чинить, ссылаясь на то, что ночью южное крыло отеля обдувает «хорошенький ветерок», если открыть окно — сразу всё уловишь. Ага, вот оно, окно, открыто — и что? Никакого, мать его, ветерка.

Джоджо вытянул ящик стола, пошарил мозолистыми пальцами по револьверу «смит-вессон», выцветшим счетам, платежным квитанциям и, само собой, корешкам билетов кинотеатра «Дворец» в поисках новой спичечной коробки. Ничего не найдя, задвинул ящик обратно. Хрустальная зажигалка на столе покрылась пылью — горючее в ней давно истратилось.

— Чтоб вас всех громом стукнуло, — проворчал Джоджо.

Повернувшись, он встал, не обращая внимания на громкий скрип коленей и боль в пояснице. Типичные жалобы копов… только он больше не был копом.

Покинув душепагубное пекло кабинета, Джоджо увидел ночного администратора в будке-конторке с кассой. Джейк, закинув свои кривые ноги на сейф, читал побитого вида книжку в мягкой обложке, чьи желтые страницы плясали дюймах в четырех от кончика крючковатого носа.

Джоджо побарабанил по железной сетке конторки пальцами:

— Эй, Джейк, у тебя спички есть?

— На кой мне спички? — огрызнулся тот, не отрывая глаз от книги. — Я не курю, и ты это прекрасно знаешь, Шерлок.

Джоджо вынул сигарету изо рта и сунул ее за ухо.

— Тебе бы очки купить, Джейк, — сказал он, — а то так совсем глаза угробишь.

— Ну да, ну да. Не учи ученого.

Джейк перевернул страницу, и Джоджо хихикнул, направляясь через вестибюль к автомату с сигаретами. Обычно в стоявшей на нем тарелке лежали запасные спички. Обычно, но не сегодня.

Джоджо окинул лениво-сердитым взглядом тесный вестибюль. Ему на глаза попался желтый прямоугольник на стене над сигаретным автоматом — участок светлее остальной части, закопченной дымом сигарет, грязным дыханием постояльцев и выплясывающей тут фанк пылью, налетавшей аж от самого Центрального вокзала. В незапамятные времена на месте светлого квадрата висела дешевая репродукция Томаса Харта Бентона «Неспешный поезд через Арканзас». Картина не украшала интерьер ни во время заселения Джоджо в контору, ни в течение тех многих лет, прежде чем он попал сюда, — аляповатый холст торчал в шкафчике уборщика. Там-то Джоджо и примечал его не раз и не два. Купили эту штуку, чтобы придать убранству благородства — очевидно, затея с треском провалилась. Здешний люд не тянулся познавать новое, особенно современное искусство, ни на что когда-либо виденное не похожее, не жизненное. Во-первых, у машиниста поезда вместо лица был пустой овал. Во-вторых, дым от паровоза, чесавшего по рельсам, сдувало совершенно не туда, куда сдувало бы в реальности — в ту же сторону, в которую ехал состав. Постояльцы бросали на картину косые взгляды и в конце концов закидали управляющего жалобами; вот «Неспешный поезд» и сняли по личному распоряжению мистера Гиббса. Джейк, бессменный администратор, испросил, можно ли прибрать репродукцию домой, раз в здешних стенах она не прижилась. Скряга Гиббс строго-настрого ему это запретил: картина-де собственность отеля, так что пока лежит в чулане, неважно, сколь долго.

От пустого желтого прямоугольника взгляд Джоджо скользнул по диагонали вниз, к длинному узкому столу, придвинутому вплотную к стене, через вестибюль от кассы. На нем стоял пыльный оранжевый горшок, где ничего не было, кроме комьев земли. Наверное, когда-то там что-то росло, но не в последний год и точно не сейчас. Сейчас это была вульгарная декоративная чаша из глины, на которую, в отличие от картины Тома Харта Бентона, никто не жаловался.

Гнетущее запустение этого места неприятно удивило Джоджо, хоть в нем и не было решительно ничего нового. Пустые стены, пустой горшок, пустой спичечный коробок на сигаретном автомате и даже стойка регистрации пуста, безлюдна, как и всегда. Джейк все свои дела обстряпывал в конторке, оставлял ее разве что в туалет сходить. Изрядная доля номеров над ними тоже пустовала, как и тесная гостиная между лестницей и лифтом, заставленная разномастной раздолбанной мебелью, громоздившейся друг на друге. От парадных дверей до дальней стены за выцветшим зеленым диваном узкое пространство вестибюля было напрочь лишено движения и признаков жизни.

Джоджо нахмурился. Он попытался затянуться сигаретой — в думах позабыв, что спичками так и не обзавелся, — и помрачнел пуще прежнего, поняв, что просто втянул сквозь зубы затхлый воздух вестибюля, тоже будто бы совсем неизменившийся, старый и запустелый, как и все остальное. Поникнув плечами, он издал тихий стон.

Вскоре двери с грохотом распахнулись, и Чарльз, негр-коридорный, с натугой, кое-как, втащил два фанерных чемодана, небрежно обвязанных бечевкой. Вслед за ним вошла парочка, демонстративно игнорировавшая его присутствие, как если бы их пожитки сами по себе волоклись. Мужчине — лет сорок, почти лысый, если не считать нескольких напомаженных и слишком длинных прядей черных волос, распушенных на потном черепе в нелепой попытке скрыть лысину. Мясистый нос мужика был испещрен алкогольными прожилками, а набрякшие веки казались почти такими же черными, как и волосы. Девица с ним неопределенных годов: Джоджо решил, что ей немногим больше восемнадцати, да и на то надо дважды посмотреть. Она хихикала и икала, ее каштановые кудри прыгали на плечах, будто свернувшиеся змеюки.

И он, и она в дым пьяны.

Чарльз указал подбородком на конторку. Джейк, недовольно хмыкнув, отложил чтиво в сторону. Парочка, шатаясь, направилась к нему. Чарльз исподлобья взглянул на Джоджо и пожал плечами.

— Спичками не пособишь? — окликнул Джоджо коридорного.

— Не располагаю, — развел тот руками.

Выпятив нижнюю губу, Джоджо вразвалочку прошествовал к парочке у конторки.

— Эй, приятель, — обратился он к мужчине, похлопав по плечу.

Мужчина вздрогнул и обернулся. Темные совиные веки приподнялись — слегка.

— Что?

— Куришь?

Мужчина склонил голову набок.

— Конечно, — выдал он.

— Огоньку дашь?

Улыбка растянулась на красном лице мужчины, и он выдохнул — шумно-зловонно. В руке у него вдруг появился коробок деревянных спичек. Взяв одну, Джоджо наконец прикурил. Кончик сигареты расцвел ярко-оранжевым, когда он втянул дым до отказа в легкие.

— Спасибо, приятель, — выдохнул он, возвращая коробок. — Заселяешься?

Улыбка подкисла.

— Ну да.

— Мистер и миссис Смит, я полагаю?

Джоджо выдохнул кольцо серого дыма и улыбнулся. Мужчина улыбнулся в ответ, а глазки девицы при нем нервно забегали.

— Как ты догадался?

— Я парень догадливый, — козырнул Джоджо. — У тебя свидетельство о браке есть?

— Свидетельство о браке… это еще что?

— Тут тебе, конечно, не люкс, но и не дешевая ночлежка для потрахушек.

Девица сжала руку мужчины. «Мистер Смит» нахмурился, затем осклабился.

— Гостиничная полиция, надо же, — процедил он.

— Я частный детектив, беру недорого. Так что у тебя со свидетельством о браке?

— Нет у меня никакого свидетельства, сам прекрасно знаешь.

Джоджо многозначительно хмыкнул и снова затянулся.

— Полагаю, вы знакомы с актом Манна, мистер Смит?

— Мне больше двадцати одного, — пропищала девица.

— Вы пересекали границы штатов по пути сюда?

В другом конце вестибюля Чарльз грохнул чемоданы на пол и прислонился к стене. Джейк потянулся за книгой в мягкой обложке и перелистнул ее туда, где остановился.

— Знаешь, я не обязан это выслушивать, — запротестовал мужчина.

— Конечно, не обязан, — согласился Джоджо. — Мы в свободной стране живем. И я думаю, в этом городе полно других местечек, где не посмотрят на то, что твоей подвеске — дай боженька — шестнадцать наскребется, куда уж двадцать один. Давай шевели батонами, дружище. Заодно проветришь от спиртного башку, и у тебя на нее хоть встанет.

«Мистер Смит» выпростался из хватки спутницы и выпятил грудь. В мгновение ока он из счастливого пьяницы превратился в разгневанного пьяницу. Джоджо кинул сигарету на потрескавшийся кафельный пол и раздавил ее подошвой.

— Ты не имеешь права! — начал лже-Смит, тыча пальцем Джоджо в грудь.

Ему пришлось схватить мужика за запястье, резко развернуть, заломить ему за спину руку. Лже-Смит вскрикнул от боли. Девушка комично закрыла лицо руками и ахнула.

— Мне, приятель, на самом деле плевать, что ты делаешь и где, — с участием в голосе проинформировал Джоджо. — Делай, что хочешь, но не в этом отеле. Вовлечение в аморальную деятельность несовершеннолетних противоречит закону этой страны, мистер Смит. Вина усугубляется, если она не из этого штата. Так что предлагаю тебе свести свою малолетку в одну из тех крысиных нор, что на восточной стороне города, где оплата идет по часам. Уверен на все сто процентов, там вас примут с распростертыми объятиями.

— Генри! — взволнованно пискнула девица.

Генри застонал и подался вперед, пытаясь унять боль в руке.

— Ладно-ладно, я понял. — Он всхлипнул.

Джоджо наклонился и посмотрел типу прямо в глаза. Ни гнева, ни обиды в них не было — одно сожаление по поводу того, что бедовые ноги принесли его на порог отеля «Литчфилд-Вэлли». Он отпустил Генри, и тот быстренько забрал в сторонку, нежно потирая ноющее от захвата запястье. Девица поспешила к нему, и он ворчливо бросил:

— Пошли, Беатрис.

Генри и Беатрис Смит, подумал Джоджо. Хотя, скорее всего, нет.

Парочка неуклюже вернулась к Чарльзу. Тот, пытаясь скрыть ухмылку, последовал с их багажом обратно на улицу.

— Одно хорошо — огоньку раздобыл, — протянул Джоджо.

Джейк закрыл книгу, заложив нужную страницу пальцем, и изогнул бровь, глядя на детектива.

— Ну и театр ты устроил.

— То не театр, а моя работа.

Действительно — просто работа. Джоджо не доставляло особого удовольствия гнать взашей таких людей, как Генри и Беатрис. Он даже не осуждал их за мелкие прегрешения. Ирония судьбы не укрывалась от него — человека, нынешним положением обязанного как раз попранием морали, и не простым адюльтером, а интрижкой с чернокожей бабой. Джоджо думал об этом всякий раз, выпроваживая очередную путану с клиентом или сурово извещая какого-нибудь черномазого, что подкуп ему не поможет. Черт возьми, ведь всем этим мистерам Смитам нужна койка под шлюху, а черномазым — под собственную позорную тушу. Но правила есть правила, и Джоджо платили за их соблюдение. Видит Бог, работа так себе, но ему повезло получить хотя бы такую — никто в городе не хотел принять на себя большой социальный риск, наняв такого изгоя, как Джордж Уокер. Гиббс был ослом, спорить не о чем, но лишь он не отмахнулся от Джоджо, только причмокнул фистулами своих дряблых губ и кивнул: мол, приступай к делам, ты принят.

У него было много причин отказать и ни одной — юридически обязывающей, ведь судья постановил отсутствие прямых доказательств сожительства Джоджо и Сары. Хотя и косвенных улик хватило на развод, утрату хорошего места в полиции и почти полного краха привычной, облюбованной жизни. Но Джоджо Уокер прослыл суровым сукиным сыном — пока Гиббс подписывал чеки и покуда крыша его тесного углового кабинета не протекала, он выживал и ни на что особо не жаловался. Просто делал свою работу, авторитеты не подвергал сомнению, спал всегда один — на маленькой койке за своим столом. Конечно, дамы здесь хаживали — в конце концов, отель, а не монастырь, — но Джоджо избегал их как огня, независимо от обстоятельств. Проблемами, исходящими от женщин, он был сыт по горло, и плевать на цвет кожи.

Чарльз материализовался рядом с Джоджо, неслышный как призрак, и произнес:

— Может, они были-таки женаты, мистер Уокер.

Джоджо снял шляпу и вытер лоб. Проклятый пот, как лето — всегда им заливался. Даже после захода солнца.

— Может, и так, Чарльз. Но я что-то усомнился. Девица — совсем еще ссыкуха. Так или не так, я должен защищать интересы отеля, правда?

— Святая правда, мистер Уокер.

Он нахлобучил шляпу обратно на голову.

— Джоджо, Чарльз, просто Джоджо. Все меня так зовут.

На автомате он сунул в рот еще одну сигарету и чертыхнулся, вспомнив, что спичек нет.

— Говным-говно, — пробормотал он себе под нос. Затем, повысив голос, обратился к Джейку: — Я в «Звездочет» пойду. Позвони туда, если понадоблюсь.

— Ты ж на смене.

— Тут ничего серьезного не происходит, а если и произойдет, я всего в двух кварталах отсюда.

— Ладно, беги скорее. Только смотри на глаза Гиббсу не попадись.

Джоджо в ответ поднял большой палец и, перекатывая во рту сигарету, шагнул за дверь, которую Чарльз услужливо придержал.

— Будьте осторожны, мистер… Джоджо, — напутствовал коридорный.

Он усмехнулся.

— Скоро вернусь, дружище.

Теодора услышала, как тихо закрылась входная дверь и повернулась щеколда, и села в постели. Она еще не заснула, несмотря на поздний час. Теодора никогда не спала, если Раса не было дома.

Внизу ее муж возился в темноте. Что-то опрокинул, тихо выругался. Теодора откинулась на спинку кровати и сплела пальцы. Ее интересовало, пил ли Рас, хоть она понимала, как мало это значило в общей картине. Она была почти уверена, что он провел время с Ланой, продавщицей сигарет в театре.

Ей не в чем было упрекнуть мужа. Не имелось никаких веских или существенных доказательств, подтверждающих беспокойство, но беспокоиться, пожалуй, все же стоило, учитывая увеличивающуюся дистанцию между ними последние несколько месяцев. Рас все дольше оставался во «Дворце» после завершения последнего сеанса — слишком долго, чтобы объяснять задержку подсчетом квитанций и приведением театра в порядок на следующий рабочий день. В городах, намного бо́льших, чем Литчфилд, по выходным регулярно устраивали полуночные представления, но «Дворцу» никогда не удавалось завлечь местный люд на поздние сеансы. Последняя катушка всегда ложилась на полку до полуночи. Торчать в кинотеатре до трех ночи не было никакого смысла, если только…

Рас не собирался подниматься, поэтому Теодора вылезла из постели и накинула на плечи халат. От резкой перемены положения ее бросило в жар, в висках застучала кровь. Выйдя в холл, она тихо спустилась по ступенькам. На полпути до нее донесся голос мужа из кухни:

— …Кто, Джим Шеннон? Конечно, я его знаю, но кто вам это сказал? О господи, он может сколько угодно поднимать шумиху… он же не может пойти с этим в суд? Но опять же, не так давно у меня был фильм с Джейн Рассел, и я все ждал, как он нагрянет — а вот поди ж ты, только моя старуха по этому поводу развонялась…

Застыв на ступеньке, Теодора поджала губы и нахмурилась. Она думала, этот разговор давно закончен. Все, что она хотела донести, — что картина, возможно, выставит театр в плохом свете. Литчфилд — маленький городок с простыми городскими ценностями. «Вдруг люди не захотят ходить туда, где крутят подобную дрянь?» — предостерегла она его. До Даксема всего час езды, и, чтобы выказать протест, горожане вполне могли начать кататься в тамошний кинотеатр. Теодора думала о людях, о себе, о Расе, в целом — об их положении и репутации в городе, и, уж конечно, о состоянии их и без того шаткого финансового благополучия. Впрочем, излишней суеты она себе не дозволяла и точно не судила мужа по внешним проявлениям. Рас был волен делать все, что взбредет в голову, — в конце концов, кто носит брюки, тот и прав.

Она прокралась на лестничную площадку и остановилась там, прислушиваясь.

— Ты когда-нибудь видел ту киношку с Гретой Гарбо, «Двуликую женщину»? Там же ничего такого в помине нет, но Шеннон переполошился. Говорил, в ней «прославляют неверность», «не чтут законы Божьи», и все в таком духе. Так вот, дело было годика два назад, и я тогда недвусмысленно этому козлу намекнул, что в следующий раз, когда ему вздумается мне нервы крутить, я сидеть сложа руки не стану, накручу в ответ… ага, да, мистер Уинстон. Нет, мистер Уинстон, я не думаю, что кто-то должен показать ему, где раки зимуют, прежде чем он что-нибудь сделает. Я просто так говорю… конечно-конечно. Нет-нет, никакое осиное гнездо я ворошить не собираюсь, у меня дела идут хорошо… но все-таки «Дворец» уж не тот, что прежде…

Дальше Рас общался лишь посредством неопределенного мычания и хмыканья, и Теодора восприняла это как сигнал бесшумно войти в кухню, сделав вид, будто ничего не слышала. Муж бросил на нее перепуганный взгляд и отвернулся к раковине, приговаривая «угу», «конечно», «да-да, мистер Уинстон» и периодически кивая.

Набрав из-под крана воды, Теодора уселась за кухонный стол и стала лениво тянуть из стакана горьковатую от ржавчины прохладу. Так продолжалось до тех пор, пока муж не закончил разговор. Бросив трубку на рычаг, он тяжко выдохнул.

— С тобой все хорошо? — спросила она как можно более веселым голосом.

— Да, просто день долгий, вот и все.

— Хочешь, сделаю тебе поесть? Яичницу-болтунью, может?

— Нет-нет. Никаких яиц. — Он ослабил галстук и расстегнул воротничок, всхрапнув, словно тот душил его до смерти.

— А знаешь, мне очень понравилась та картина с Гарбо, — сказала Теодора. И почти сразу пожалела об этом. Лицо Раса налилось краской, плечи мелко затряслись.

— Может, перестанешь совать нос не в свои дела? — залаял он. — Я каждый день по пятнадцать часов пашу — пятнадцать клятых часов, Теодора! — И все ради чего? Чтобы к любопытной женушке возвращаться, которой вынь да положь что-нибудь подслушать? Ну где тут справедливость!

— Прости, не хотела показаться назойливой…

— Вот и не показывайся, бога ради. Мне по делам звонили, слышала? Это все меня и только меня касается, а не тебя.

— Милый, я просто интересуюсь!

— Интересуешься, ага. — Он усмехнулся и потащился в гостиную. — Ну да, ну да. Ты — просто интересуешься. Ха.

Он включил лампу и открыл шкафчик с напитками у книжных полок, из которого достал бутылку виски и хрустальный бокал. Теодора мышью юркнула за мужем, пока тот наливал на три пальца, осушал налитое одним глотком, затем подмахивал еще на три. Она встала за диваном и стиснула руки в кулаки, глядя, как он напивается.

— Кто такой мистер Уинстон?

Ральф хрипло кашлянул, выпитое взбурлило у него в глотке.

— Прокатчик, — сказал кое-как он. — К нам новую киношку привезли.

— И что это за киношка?

— Боже, Теодора…

— Я просто спрашиваю.

— Если хочешь знать, это фильм про сексуальную гигиену. Та дрянь, которую нам втюхивают как социально значимую и которая на деле — чистой воды эксплуатационное кино.

— Ох…

— Перед каждым показом выступает паря в костюме доктора. Торгует какими-то книжками. Потом идет сеанс — фильм про девицу, которую солдафон обрюхатил по пути на войну, со всеми вытекающими. Сказал, мол, вернется домой, на ней женится, а потом ей приходит письмо, где прописано, что его убили, ну а девчонка уже, считай, на сносях. — Рас поставил бутылочное горлышко на краешек стакана, плеснул еще на два пальца. — Ну а последняя катушка — настоящая громадина.

— Даже так? — Теодора немного расслабилась. Теперь, когда вроде поумерил пыл и муж. Он напивался на скорую руку, но хотя бы говорил с ней. — И что на ней?

— Живорождение, — бросил Рас с некоторым отвращением. — Я ее не видел и, Богу ведомо, не хочу, но вот что на ней. В самом конце. Самые натуральные роды — все видно так же хорошо, как твой нос.

Теодора покраснела и выпучила глаза.

— Но, Рассел…

— Да знаю я, знаю. Джим Шеннон обо всем пронюхает и со всей своей христианской ратью явится по мою душу. Но Уинстона это все не волнует, смекаешь? Он говорит, почти в каждом городе такая буча поднимается. А билеты знай себе продаются. В основном — молодежь ходит, ведь во вшивых городишках вроде нашего им ни о чем таком прямо не говорят… хочется увидеть все своими глазами. Что ж, не думаю, что от любопытства много вреда.

— Но там же показана…

— Показана кто, Теодора?

— Бог мой, Рас, неужто они показывают, ну, ты понимаешь, это?

— И как мне догадаться, к чему ты клонишь? Ты про лохмань, что ли? Бога ради, да она ведь и у тебя самой есть. Чего бы прямо не сказать?

Рас издал фыркающий смешок и опрокинул все, что осталось в стакане, себе в горло. Теодора стояла смущенная — и за себя, и за него. Обычно Рас так не разговаривал, будучи даже пьяным, как сейчас. Он мог быть грубоват, она знала: ей приходилось слышать много грубой мужичьей болтовни, когда муж перекидывался в карты с парнями из сторожки, но при ней он сдерживался.

Во всяком случае, после их ужасной, неловкой брачной ночи.

Хот-Спрингс, штат Арканзас, был тем самым местом, где брачные ночи справляют в маленьком захудалом отеле на Ист-Гранд с видом на горы Уачита и теплой бутылкой дешевого шампанского, покоящейся в помятом металлическом ведерке без льда. Они слышали, как дети всю ночь топали взад и вперед по коридору, и даже в предрассветные часы — «оставленные без присмотра маленькие засранцы», как их называл Рас, — но тогда Теодоре было на них плевать, ведь ее не переставали душить рыдания.

— Все путём, — бросил Рас с долей снисхождения. — Не надо так кричать, бога ради, я же тебя не выпотрошил. — Он не понимал, к чему раздувать из мухи слона, а она всё никак не могла взять в толк, зачем ее новоиспеченный муж вообще захотел сунуть свой жуткий крендель ей в зад. Так или иначе, тот случай не обсуждался.

У них не было детей, у нее и Раса, и между ними не было ни близости, ни тайн, ни любви. Время от времени, может дважды в год, Теодоре приходило в голову взять в рот член мужа, хотя она была почти уверена, что такое действие тоже входит в число содомских грехов. Пастор Шеннон никогда не говорил об этом подробно, но как бы смог? О таком не говорят, особенно под сводами чертога Божьего. Она просто знала или подозревала как минимум, что вытворяет что-то непотребное и неправильное, но, по ее разумению, лучше было гореть в аду, чем ни разу за всю жизнь не услыхать мужниного доброго слова. И плевать, что всякий раз он закрывал глаза и запрокидывал голову, явно не желая смотреть, кто там, внизу, она делает свое грязное и позорное дельце.

И как же у нее будут гореть уши при всякой встрече с добрым преподобным отцом Джеймсом Шенноном! В глубине души она была уверена — отче способен прочесть грех по ее стыдливо опущенным глазам.

Все-таки забавная штука жизнь. Закладывает такие виражи, о каких и помыслить не смеешь. И не должен сметь. В сем мире отцы мастерят своим дочкам кукольные домики, а матери на их примере обучают тому, как должно вести быт, чтобы все было чин чином.

Мысль позабавила Теодору, и она хихикнула.

— Что ты ржешь как лошадь, черт тебя дери?

— Просто так, — ответила она.

— Боже, женщина, у меня из-за тебя когда-нибудь крыша поедет.

— Знаю, — прошептала она. — Прости.

— Горбатишься тут ради тебя на работе… — брюзгливо протянул Рас. То хорошо знакомая им обоим прелюдия, все прочие словеса были излишни.

Рас закрутил пробку на горлышке бутылки и поставил ту обратно в шкафчик. Десять лет прошло с тех пор, как Рузвельт отменил сухой закон, до той поры самогон держали в подвале. В тот день, когда двадцать первая поправка сожрала восемнадцатую, Рас ящик за ящиком перетаскал пойло из сырого подвала в шкафчик в передней комнате. Тарелки, что достались им от матери Теодоры, были небрежно сброшены с полок — им на смену пришла целая батарея бутылок: виски простой, виски солодовый, джин и остальная чёртова водица, которую муж припрятывал с тысяча девятьсот двадцатого года. Теодора не могла сказать, где сейчас находится фарфор. Она полагала, это не так и важно.

— Я еще кой-какие бумаги заполню, — проворчал Рас, вытирая нутро стакана рукавом рубашки. — А ты иди в спальню.

Теодора нахмурилась и на мгновение задержалась, бездумно теребя бахрому своего халата. Рас осторожно поставил стакан на место в шкафчике и медленно повернул голову, чтобы бросить на нее мрачный, поразительно трезвый взгляд.

— Ну же, Теодора, — сказал он.

Слабая, дрожащая улыбка тронула уголки ее рта, и она шумно сглотнула, прежде чем повернуться и зашагать прямо к лестнице. Она поднялась и ощутила, как тонкая ткань халата влажно льнет к ее разгоряченной коже. Наверх, в одинокую спальню, к боли, которая заставляла ее глаза щипать всякий раз, когда она их закрывала.

Ну, а теперь, Тео…

— Да, Рассел, — сказала она вслух, ныряя обратно под горячую влажную простыню.

Боль, ударившая в голову из-за пальцев, обожженных тлеющей сигаретой, вынудила Джоджо очнуться ото сна.

— Блядь, — прохрипел он. От одного этого слова во рту возник неприятный привкус.

Джоджо повернулся в кресле, вытягивая ногу и втаптывая окурок в ковер: еще одно пятно погоды не сделает. Ковер был усеян окурками, словно минное поле Второй мировой. Жалобщиков не было. Кроме него и еще одного редкого гостя — мистера Гиббса, сюда никто не приходил. Он со вздохом откинулся на скрипящую спинку стула и нырнул рукой во внутренний карман пальто за небольшой флягой; сделал глоток, погоняв жидкость во рту. Скривил лицо, опять вздохнув. В висках стучало, а поясница была словно сдавленный кулак, который нельзя разжать.

— Блядь, — громко повторил он, думая: еще разок, на бис — и с чувством.

Посасывая стремительно набухающие волдыри на указательном и среднем пальцах, Джоджо потянулся к столу за пачкой «Олд Голд», достал одну сигарету и отправил ее в рот. Он прекрасно знал, что использовал последнюю спичку, ему просто хотелось чем-то себя занять. Держа сигарету одним краем губ и лобзая волдыри другим, Джоджо повернул ручку белого «Коронадо» и смежил веки. Пел Эл Декстер. Песенка была известна Джоджо Уокеру:

Знакомая мелодия, знакомые чувства. В свое время он знавал нескольких мамочек с пистолетами, среди которых была и его покойная жена. Старая, добрая, неумолимая Бет, похожая на Айрин Данн после недельного запоя, с ее молочно-белой жилистой дрожащей рукой и миниатюрным «моссбергом»[4] в ней.

Казалось бы, крошечная вещица, даже в такой маленькой нежной ручке, но Джоджо не стал умалять ее значения. Если на тебя навела ствол женщина, самое правильное решение — заткнуться и не дергаться. Поэтому он молча глядел, как она со стекающими ручьем слезами и пузырящимся от соплей носом выкрикивает: «Ты ведь знаешь, у меня нет предрассудков, но, ради Бога, Джордж, негритянка?» Будто одного факта измены недостаточно — еще нужно и повернуть нож в сердечной ране.

Он неосознанно постукивал под столом ногой в такт, пока не очнулся и не прекратил. Загудел электрический вентилятор. Снаружи раздался автомобильный гудок. Вероятно, гость сигналил коридорному, кем бы тот ни был, заменяющему Чарльза в такую рань. Джоджо был плохо знаком с персоналом дневной смены.

Он чувствовал себя вампиром, словно Бела Лугоши, отпугиваемый ослепляющим прямым солнечным светом, вторгающимся в его небольшое личное пространство через любую щель, какую можно найти в броне его венецианского окна. В идеальном варианте он уже спал бы на койке, наполовину под зеленым шерстяным одеялом, раздевшись до трусов. Вместо этого он томился в кресле за столом, с незажженной сигаретой во рту, в то время как температура в комнате близилась к адской. Чертов вентилятор сам себя не починит, особенно в тот момент, когда чувствуешь, как пот ручьями течет по бокам. Поэтому, сделав еще один глоток из фляжки, Джоджо выключил радио и, накинув шляпу, отправился на более прохладные пастбища.

Остаток песни последовал за ним в голове, через вестибюль и мимо мужлана за кассой, вплоть до выхода на душную улицу. Почти закипая в своем мокром измятом костюме, Джоджо продолжал хранить ухмылку на лице и идти. Раз уж он вышел, значит, полдела сделано. Он отправился к «Звездочету», хоть и не собирался туда.

Может, завалиться на весь день во «Дворец»? Пятнадцать минут изнуряющей ходьбы по плавящему солнцепеку — и вот знакомое здание театра и совершенно белый шатер близ него выплыли из облака знойного марева.

Зазывала Дэвис представляет…

Джоджо уж забыл об этом. Прищурившись из-за яркого света шатра, он повернул на Франклин, прочь от театра, идя прямо к аптеке с красующимися ступкой и пестиком на левой стороне вывески да рожком мороженого — на правой. Посередине большими золотыми буквами выведено Finn’s. Место было полупустым — слишком рано для молодежи и слишком поздно для засидевшегося за чашечкой кофе старичья, выползшего из дома за всякой всячиной. Открывая дверь, Джоджо вздрогнул от звякнувшего над головой медного колокольчика. Бессонница дает о себе знать, решил он. Именно она сделала его нервным. Все, кроме одного из пяти стульев за барной стойкой, были пусты. Пятый от начала стул прогнулся под тяжестью крайне увесистого мужчины, одетого в рубашку с закатанными до локтей рукавами и пóтом, градом стекающим по его мясистому багровому лицу. Толстяк заправлялся колой так, словно от этого зависела его жизнь, и, как только увидел Джоджо, его мокрое, изможденное лицо расплылось в улыбке.

— Какие люди! Сам Джоджо! — сипло поприветствовал он. — Ну, что новенького в уголовном кодексе?

— Да всё то же, что было раньше, Финн.

Финн похлопал по табуретке рядом:

— Давай приземляйся.

Горазд на словцо, Финн. Джоджо полагал, что лексическое богатство его друг перенял от шпаны, которая заваливалась в его местечко чуть ли не на целые дни летом, — пострелята и их бедокурии, как говорил сам Финн, о парнях и девчонках соответственно. Молодежь смеялась над его словесными попытками стать для них своим в стельку, а старшему поколению Финн казался неотесанным. Но Джоджо, не кривя душой, любил этого парня, своего стародавнего приятеля. Финн был одним из немногих, кто от него не отвернулся после того, как по округе пошли слухи. И если недавние коллеги-копы могли назвать его в лицо «чернотрахом», то Финн, когда разговор касался сей деликатной темы, просто пожимал плечами и говорил: мужик есть мужик, Джоджо, не попробует — не узнает. Слух Джоджо эти слова ласкали лучше музыки.

Он забрался на стул и вздохнул. Финн щелкнул пальцами в сторону придурка за стойкой, на что тот ленно поднял пудовый взгляд, спрятанный до поры под залихватски заломленной бумажной шапочкой.

— Принеси мистеру Уокеру газировку, будь добр.

— Спасибо, — молвил Джоджо.

— Или молочный коктейль хочешь? Ты же в курсе, что это такое? Наш Стью на севере бывал, он знает. Расскажи ему про молочный коктейль, Стью.

Стью приподнял бровь и глубоко вдохнул, но Джоджо прервал его взмахом руки.

— Газировка сойдет, Стью.

Стью достал чистый стакан из-под стойки и наполнил его до краев. Финн положил тяжелую руку на плечо Джоджо.

— Простые вещи — самые лучшие, я ведь прав?

— Прав как боженька, Финн.

— Вот чего чертовы немцы не понимают, это простых вещей. Черт, даже фуфелы-янки не понимают. Прости за мой французский, Стью.

Тот лишь поджал губы и пожал плечами.

— Не понимают, и все тут. Ты когда-нибудь был в городе, Джоджо?

— Временами я делаю ставки на лошадей в Оклауне.

— Допустим, но я имел в виду большой город. Настоящий. Типа Сент-Луиса или Чикаго.

— Не-а, — ответил Джоджо, кивая Стью в знак благодарности, как только газировка образовалась на стойке. — Не могу сказать, что был.

— О-о, приятель. Люди в таких местах носятся, что дикие звери, словно сам дьявол им на пятки наступает. Это ли не жизнь?

— Думаю, нет, — ответил Джоджо. Он прильнул к стакану и жадно опустошил его. Аж зубы заныли от количества сахара, но то было скорее приятно, чем наоборот.

— Вот я и говорю, чем проще, тем лучше, — сказал Финн. — Да, сэр.

— Скажи, — начал Джоджо, вытирая губы тыльной стороной ладони, — когда ты был в Чикаго последний раз, Финн?

— Ну, я-то не был. Но видел кучу фотографий во «Дворце», сечешь?

— Секу, — ответил Джоджо с ухмылочкой. — А я тогда пару раз видал Рокси Харт[5] этими вот глазами.

— Врешь же. — Теперь и Финн усмехался.

— А как насчет их нынешнего показа?

— Ты про «Дворец»?

— Про него, родимого. Там обосновалось какое-то выездное шоу — так про него говорят. И называется оно «Преждевременное материнство».

— Звучит… вульгарно.

— Разве тем кого удивишь сейчас?

— Как по мне — да, приятель.

Джоджо допил газировку и сунул сигарету в рот. Финн поспешил зажечь спичку, ею же прикурил и свою сигарету.

— Часть ребят, что его привезли, заехала в отель прошлой ночью. В поздний час. Они, видит бог, странные типы. Один одет в доктора, а у длинноногой девицы такой видок, будто заместо крови у нее водица ледяная.

— Вот так новости — цирк приехал.

— Ага, куча клоунов.

— Выдворишь их?

— У меня нет на то причин. По крайней мере, пока.

— Будни гостиничного копа, — протянул Финн.

Джоджо кивнул и простонал:

— Я больше не коп, Финн.

— Нет разницы, если тебя интересует мое мнение. Разница лишь в том, что теперь тебя не вышвырнут за то, что ты устроил взбучку одному умнику, как было при Эрни.

Джоджо сморщил нос от услышанного. Уж больно крут был Эрни Рич: всегда ходил трезвым, что твое стеклышко, и от подчиненных пьянства не терпел. Однако алкоголь не имел отношения к увольнению Джоджо. Он вообще не имел отношения ни к чему, раз на то пошло. Джоджо поймал себя на мысли, что обижается на Финна за неуместное поднятие щепетильной темы.

Тот лишь усмехнулся и похлопал Джоджо по спине, да с такой силой, что чуть не отправил его в полет через барную стойку.

— Дружище, ты слишком сильно паришься! Посмотрел бы ты на себя — ну у тебя и рожа…

— Ну да, ну да, — пробормотал Джоджо. — Знаю-знаю. Рожа с собачьей схожа.

— Ты же понимаешь, — протянул Финн. — Смекаешь, что я не имел в виду…

— Черт, Финн. Цена всему этому — грош.

— Я к тому, что я вовсе не хотел сказать…

— Забей, — почти рыкнул Джоджо. — Я пришел развеяться, но оказалось, что здесь не менее душно, чем снаружи. Наверное, мне лучше забуриться в другое местечко.

Финн обтер лицо рукавом рубашки и с недовольным видом повернулся к Стью. Тот, казалось, дремал на ходу.

— Ты что, ослеп, Стью? Почему вентилятор не включен?

Стью вскинул голову и пробормотал что-то невнятно-вопросительное.

Джоджо встал со стула и поправил свой костюм. Толку от этого было немного.

— Дружище, ты просто бежишь от проблем, — пожаловался Финн.

— Сделай мне одолжение, — сказал Джоджо, игнорируя сказанное, — если увидишь или услышишь что-то от людей из выездного шоу, дай мне знать.

— Конечно, Джо, без проблем.

— Будь ниже травы, тише воды…

— Не вопрос, Джо!

— …но держи ухо востро.

— Я пошлю дымовой сигнал, — бросил, ухмыляясь, Финн. — Я-то храбрый парень.

— Лучше будь осмотрительным парнем, сечешь?

— Естественно.

Джоджо вяло отсалютовал и направился к двери. Трезвон дверного колокольчика сверху и поток ударившего в лицо горячего уличного воздуха заглушили крики Финна на бедного Стью — по поводу вентилятора. Единственная тень в поле зрения принадлежала табличке на крыше, да и та крошечная. Все остальное было раскалено от знойного палящего, неумолимого солнца. Джоджо сморгнул пот с глаз, проведя рукой по лицу, и вдруг осознал, что не побрился утром. Скорее всего, это не бросается в глаза, но он почти чувствовал, как чернота окаймляет его лицо, омрачая бледную шотландско-ирландскую кожу. Он встряхнулся, стиснув зубы, словно собака от воды.

— Боже правый, — промычал он достаточно громко, чтобы услышала бредущая мимо старушенция со сморщенным лицом. Она бросила демонстративный взгляд на Джоджо, и тот, натянув на лицо улыбку, приподнял помятую шляпу.

— Доброе утро, мэм.

Ссохшаяся женщина что-то проворчала в ответ и проковыляла мимо. Джоджо снова пробежал руками по лицу: щекам и подбородку, лбу, вискам и носу. Гав-гав, с горечью отозвалось в голове.

Медленно двинувшись в путь, вверх по Франклин-стрит и до Мейн-стрит, где на горизонте снова вырисовывался ослепительно сияющий в полуденном зное шатер «Дворца», будто мираж в пустыне Мохаве.

Черные печатные буквы ничуть не изменились, и, когда Джоджо приблизился — непроизвольно, словно притянутый незримой силой, — его глазам предстала растущая толпа народа, теснящаяся под треугольным навесом театра, создавая беспорядочную и бесформенную очередь, которая тянулась по всему периметру белокаменного здания.

Джоджо остановился по диагонали от кассы, на другой стороне улицы. Он не считал по головам, но предположил, что перед домом толпится человек тридцать пять — сорок как минимум. И это за два часа до начала шоу, о чем говорил потертый рекламный щит у обочины.

И весь этот шум ради второсортного «гигиенического фильма»?

Джоджо поплыл вверх по тротуару, пока не оказался напротив толпы. В ней стояли, как выяснилось, одни женщины, от первой и до последней, — сморщенные от солнца, потные от жары; многие были ему знакомы: мало кто на его месте, прослужив столько лет в маленьком городке, не знал бы каждого в лицо. Поначалу Джоджо решил, что единообразие продиктовано войной, но вспомнил, что Литчфилд не славился недостатком молодых парней. Пожалуй, единственный, кто мог быть призван на военную службу, — Эдди Мэннинг, но это все равно значило, что оставалась куча Томов, Диков и Харрисов на представление в среду. Джоджо внимательно взглянул на рекламный щит и осознал, что он гласит: «Только для женщин и старшеклассниц». В его поле зрения была куча и тех и других: Тэмми Хофф и Мэгги Паркер, а также ее сестра Лула (или Лола?), от которой еще в тридцать девятом было море проблем — за нее братья Барнс стрелялись, один из них вроде даже ноги лишился. Джоджо полагал, что сестрица Мэгги нюхнула за жизнь порядочно пороху, и тем не менее вот она, в компании взволнованных и вроде слегка встревоженных женщин, ждет своей очереди убедиться воочию, из-за чего весь сыр-бор.

Любопытно.

Джоджо приметил начало следующего представления — мужского — и продолжил свой путь вниз по Мейн-стрит, пока не добрался до перекрестка с Линч-стрит, где свернул налево и побрел дальше. Лавка Арнольда Така находилась неподалеку, а Джорджия Мэй Бигби вот-вот должна была прийти на ланч.

Близился вечер, а полуденное пекло все еще давало о себе знать.

И хотя кухня была самой жаркой комнатой в доме, по крайней мере в летнее время, Теодора все равно стояла у плиты, распаляясь с каждой минутой. Она задернула почти все занавески в доме и выключила все лампы, так что лишь остатки вечернего солнца освещали ее работу, и пока этого было достаточно. Чудо из чудес: газовая горелка продолжала гореть. Ее даже ни разу не пришлось зажигать заново, что позволяло картошке мерно прыгать в кипящей воде. Ветчина в духовом шкафу источала ореховый аромат, благодаря арахисовому маслу, которым ее намазали, следуя новому рецепту, напечатанному в низкопробной воскресной газете за прошлые выходные. Порции были строгими, с каждым днем она все лучше их отмеряла. В надежде, что Рас не станет сильно насмехаться над ее стараниями. В конце концов, каждый должен внести свою лепту — ведь шла война.

Теодора открыла ящик и вытащила длинную вилку, чтобы проверить картофель, но ее отвлек трезвонящий на стене телефон. Отложив вилку на столешницу, она, прежде чем вызов не оборвался, подбежала снять трубку. Ответить удалось на четвертом звонке.

Не успела она произнести «алло», как вклинился голос с гортанным выговором, однозначно принадлежащий южанину:

— Позовите мне Рассела Кевинью, и побыстрее. Ситуация чрезвычайная. Я не шучу.

— Н-но мистера Кевинью нет дома, — выпалила Теодора, растерянная и огорошенная резким стартом незнакомца на другом конце провода. — Вам придется перезвонить ему позже…

— Черт подери, мне необходимо поговорить с ним! Прямо сейчас!

— Я же говорю…

— Послушайте, леди. Вы меня не знаете, Рассел — тоже. Но так вышло, что я немного знаю людей, которые устраивают показ в его кинотеатре. Вам не снилось, что они тут замышляют. Все очень плохо, понимаете?

Теодора опустила веки, до сего момента не отдавая себе отчета в том, как сильно она вытаращила глаза, и повела бедрами в сторону. Она знала, к чему идет. Звонили люди преподобного Шеннона, начавшие первый этап по срыву предстоящего на этой неделе показа у Раса. Она ждала подобного.

— Послушайте, — нетерпеливо сказала она, — если у вас какие-то проблемы, можете хоть молиться об этом до посинения. И если вы считаете, что мистер Кевинью не имеет права показывать эту картину, у нас в городе есть вполне компетентный шериф, можете пойти к нему и все рассказать. Но вот чего я не потерплю, мистер как-там-тебя, так это назойливых звонков в мой дом, когда я стою за плитой и знать не знаю, что за дела у моего мужа. Я ясно выразилась?

— Леди, вы меня не так поняли. Я в Литчфилде никогда не был, и мне до лампочки морально-юридическая чушь, о которой вы толкуете. Я говорю о такой беде, что не имеет отношения к делам вашего супруга. Тут сам дьявол ни много ни мало замешан!

Стиснув зубы, Теодора попыталась унять отчаянное трепыхание сердца в груди. На голове у нее встали дыбом волосы, кровь прилила к лицу — зной безбожный даже по меркам лета. Кровь буквально закипала в жилах.

— Не думаю, что дьяволу есть дело до кино, — выдала она со всей сдержанностью, на которую была способна. — И даже если есть, не думаю, что передвижные шоу — его прерогатива. Что сделано, то сделано, сэр. До свидания.

Положив трубку обратно на стену, она хмыкнула, возмущенная нахальством типа на линии. Почти в тот же момент телефон зазвонил снова, застав ее врасплох. — Теодора чуть взвизгнула от испуга.

— Боже, — пролепетала она. — О господи.

Ей не хотелось снова брать трубку, поэтому она вернулась к плите и погрузилась в готовку, сгребая картошку и протыкая ее зубцами вилки, чтобы проверить готовность. Еще пара минут — и достаточно. Еще пара минуток — и телефон наконец умолк. Больше звонков не было.

Однако мысли о произошедшем засасывали Теодору, словно зыбучие пески. Что-то из сказанного этим человеком задело за живое. Тут сам дьявол замешан. Так частенько поговаривала, понижая голос, ее няня Энн — много-много лет назад, в прошлой жизни.

(— Почему люди во Франции убивают друг друга, Энни?

— Тут сам дьявол замешан, кровинушка. Лучше спи…)

Конечно, сейчас люди снова убивают друг друга во Франции, как почти во всех странах, но человек по телефону говорил не о том. Не о чем-то глобальном, как мировая война… Нет, лишь о кинопоказе. Паршивом кинопоказе.

Что же в этом могло быть дьявольского?

Она вытерла лицо краем фартука и посмотрела через кухонное окно на темнеющий горизонт. С каждым мигом все больше казалось, что Рас не успеет домой к ужину. Это было неудивительно, но все равно отдавалось горечью на душе. Мама (упокой Господь ее душу) цыкнула бы и напомнила ей, что муж в доме — хозяин, как всегда говорил ее отец, даже когда под слоем пудры проглядывался синяк под глазом или темные отметины, оставленные грубыми пальцами на бледной дряблой коже ее рук. Отец всегда прав, Теодора, не бери в голову. Но и в этом, по мнению Энн, был замешан нечистый.

С женщинами и людьми иного цвета кожи не считаются. Наверное, таков крест, который маме и старой Энни приходится нести, дитя, однако это ничего не меняет и не означает, что так — правильно. Придет время, и ты найдешь себе хорошего мужчину, которого не коснулся своим мерзким копытом дьявол…

Как папа, подумала она тогда, но не сказала.

Папа в доме — хозяин.

Рассел в доме — хозяин.

Проделки дьявола.

— Ой! — внезапно вскрикнула Теодора. Картошка разваливалась в воде. Она поспешила снять кастрюлю с огня, пока дело не стало совсем худо, но в спешке, желая свести катастрофу к минимуму, забыла прихватки. Железные ручки на противоположных концах кастрюли обожгли руки; она вскрикнула, инстинктивно разжала пальцы, и кастрюля со всем содержимым брякнулась на пол. Посудина громко звякнула о плитку — по той сразу побежала трещина — и расплескала кругом кипяток. Переваренная картошка запрыгала по полу, разваливаясь на куски. Теодора отпрыгнула назад, чтобы не попасть под брызги кипятка, и ударилась о кухонный стол. Тот откатился к стене. Деревянный крест, висевший на ней, сорвался с гвоздя и упал, ударившись о столешницу и расколовшись надвое. Пар в виде облачков шел от месива испорченной картошки и широкой лужи под ногами.

Теодора отшатнулась и села на один из кухонных стульев. Ее трясло, сердце бешено колотилось в груди. Когда на глаза навернулись слезы, она не потрудилась их вытереть. А позже, когда ветчина начала гореть, а печь — дымиться, она просто погасила плиту и удалилась в гостиную. Все равно аппетит потерян, а Рас, похоже, не собирался возвращаться домой.

Не успела Теодора опомниться, как в комнате потемнело.

Но она не стала вставать с кресла.

Она долго с него не вставала.

— Господа! Господа, пожалуйста…

Зрительный зал — если небольшой набор жестких красных стульев, привинченных к полу в двадцать пять рядов по пятнадцать человек, можно было так назвать — несколько смягчил отчетливо мужской грай, хотя и не полностью. На возвышении, под ширмой, стоял худой мужчина. Его руки были подняты вверх и вытянуты вперед, как у типичного бродячего пастыря. Лицо ничего не выражало — ни дать ни взять маска из камня. На мужчине надет белый халат — всем знакомая форма медработника. Рядом с ним стояла полная молодая женщина, тоже одетая в белое «врачебное» платье, и держала в своих толстых руках стопку брошюр.

— Джентльмены, пожалуйста, обратите внимание на меня. Время начинать.

Медсестра — все присутствующие в зале наверняка сошлись на том, что это она, — весьма фальшиво улыбнулась и попыталась изобразить интерес к тому, что скажет человек в белом халате. Шум еще немного смягчился, снизойдя до глухого бормотания и наконец выродившись в тишину.

Мужчина улыбнулся — каменной улыбкой, общему выражению лица под стать.

— Я — доктор Эллиот Фримен, — объявил он, — дипломированный сексолог.

Раздалось хихиканье со стороны групп молодых людей. Доктор нахмурился.

— Наша страна переживает кризис, — продолжил Фримен немного громче. — Из-за таких людей, как Гитлер и Тодзё[6], — о да, но я имею в виду и здесь, прямо в наших благословенных маленьких городках, в самом сердце Америки. И в ваших домах, добрые мои господа!

Хихиканье прекратилось. Несколько раз кто-то прочистил горло, и только. Теперь все внимание было приковано к Фримену.

— Я говорю о ваших сыновьях и дочерях, обо всех молодых людях в вашей общине. Я говорю о будущем самого…

Доктор Фримен на мгновение остановился, открыв рот и медленно втянув воздух, но было слишком поздно, чтобы скрыть заминку.

— …Литчфилда, друзья мои.

Он обвел взглядом толпу, изучая лица мужчин, многие из которых подняли брови в предвкушении предстоящего. Почти все места были заняты, за исключением десятка или около того. Вторая медсестра лениво бродила туда-сюда между рядами, с такой же охапкой брошюр, что и первая. В отличие от коллеги, стоявшей на сцене с доктором Фрименом, она, казалось, постоянно хмурилась.

— Друзья, — продолжал доктор, — мы с вами живем в совершенно новую эпоху. Все изменилось. До сих пор меняется. Но некоторые вещи, друзья мои, никогда не меняются, даже когда стоило бы. Позвольте мне задать всем вам один вопрос. Когда преступники становятся умнее, разве вы не молитесь о прибавлении ума у добропорядочных граждан?

В зале послышался одобрительный ропот.

— Конечно, вы все знаете правильный ответ, он напрашивается сам собой. Итак, когда наши молодые люди становятся компетентнее в отношении секса — ну же, мы здесь для этого, — когда они становятся мудрее, разве вы не считаете, что мы, их опекуны, попечители, тоже должны поспевать за ними? И становиться еще мудрее их!

В общем и целом зал, похоже, был солидарен с доктором Фрименом.

— Но вот в чем дело, вот в чем — кризис, господа! Они — я имею в виду молодежь — просвещены наполовину. Знают все награды, но ни один из рисков! А вы? Вот вы, господин хороший в передних рядах, знаете ли вы всё, что нужно, чтобы защитить вашу маленькую Сьюзи или Лулу? Я говорю о жизненно важных фактах, мужчины. Не так ли? Можете ли вы быть уверены, что ваша дочь не кончит, как бедная, несчастная Барбара в фильме, который вы сейчас увидите?

Джоджо крепко-накрепко вцепился в коробку с лакрицей, стесняясь открыть. Вряд ли бы кто-то в зале сделал ему замечание, но, вероятно, невежливо приносить еду на такой сеанс. Вообще-то они продавали эту чертову дрянь прямо в вестибюле, но он, шутка ли, оказался единственным, кто ее купил, и теперь чувствовал себя неловко. И как теперь быть? Прижав запечатанную коробку к груди, словно внутри была ни много ни мало государственная тайна, Джоджо жалел, что на нее потратился. Эх, не будь он сейчас голоден….

Проснувшись, он был почти уверен, что опоздал и пропустил шоу и что другого шанса сходить не будет — из-за работы. Сел в кровати, таращась широко раскрытыми глазами, смаргивая оставшийся в них со сна туман, различая лишь смутно знакомую комнату со следами типично женского хаоса, и саму женщину-хозяйку, смотревшую на него из дверного проема.

— В наше время уже не прекрасную принцессу, а принца приходится будить поцелуем, — со смешком заметила она.

— Который час? — прохрипел, дыхнув виски, «принц».

Оказалось, час вполне терпимый. Правда, времени поужинать не оставалось — если, конечно, Джоджо не хотел опоздать. А он не хотел.

Так что пришлось ограничиться своей любимой черной лакрицей, да и ту он чуть не раздавил в кулаке из-за беспокойства, прилично ли ее лопать перед доктором.

Он смотрел на странного человека на возвышении и вполуха слушал его болтовню о приходе великой новой эры, когда откровенный разговор о человеческой сексуальности будет признан наукой, а разум станет спасителем человечества, хотя доктор старательно облекал свой посыл в фальшивые религиозные термины, чтобы уйма фанатиков в толпе не подняла шум. Фанатики сидели на удивление тихо, в немалой степени благодаря хорошо подобранным словам лектора, и к концу речи Фримен, похоже, овладел сполна всей аудиторией. Он, как понял Джоджо, изрядно напугал ревнителей церкви разговорами о святости и добродетели их дочерей, внушив им, что если они не уделят ему, уважаемому толкователю проблем полового воспитания, свое драгоценное время, то они либо глупцы, либо никудышные отцы и братья. Джоджо представление казалось насквозь балаганным. Та же нелепая болтовня про огонь и серу, какую можно послушать бесплатно в любой церквушке.

И вот наконец доктор, который, как полагал Джоджо, вовсе не был таковым, закончил речь и подал знак незримому киномеханику. Тот приглушил свет и прокрутил первую катушку. Под звуки хрипучего оркестра по мерцающему серому экрану поползли буквы, сложившиеся в коротенькое слово:

И далее:

За сим расплывчатым стращающим утверждением последовало заполнившее весь экран возглашение, начертанное жирными заглавными буквами, сопровождаемое тихой и недоброй музыкой:

НЕВЕЖЕСТВО — ГРЕХ, ЗНАНИЕ — СИЛА.

Джоджо ухмыльнулся в темноте.

Сам фильм был ничем не примечателен во всех отношениях. Бедняжка Барбара Блейк, которую вяло играла какая-то неизвестная актриса, чье имя Джоджо забыл почти в ту же секунду, как только титры закончились, шаталась семо и овамо в первом акте, отчаянно влюбленная в сына бакалейщика. Само собой, вскоре эта дурёха угодила в положение. Естественно, бо́льшую часть второго акта она боролась с постыдной тайной, а к началу третьего самой себе казалась натуральной белой вороной. Вся ее нехитрая «игра» сводилась к театральному надуванию губ и заламыванию рук, а на той сцене, где якобы с ней случился обморок, в зале откровенно заржали. В конце концов раннее материнство Барбары подошло к ужасному и трагическому концу, когда ее кавалер набрался наглости и чуть ли не похитил ее под покровом ночи, чтобы тайно увезти в новую жизнь в большой город. Кончилось дело тем, что машина, на которой гнали молодые-шутливые, врезалась в широкий дуб. Парень умер, дурёха Барбара осталась жива, но схлопотала выкидыш. Где-то в нарочито поучительной части повествования затерялся посыл, что судьба этой парочки — результат незнания фактов и неподчинения правилам.

Как только мелодрама закончилась, началось самое странное.

Кадр сменился так неожиданно, что Джоджо не сразу осознал, что видит. Белизна на экране; две симметричные складки, сходящиеся к чему-то неравномерно-черному, как-то странно выпуклому, мокрому. Чернота постепенно отступала, являя миру новое белое. Только потом, по вздохам в зале и каменным лицам мужчин, застывших кто в самых недрах кресла, кто на краешке, он понял: им показывают настоящие роды. Кое-как распределив внимание между тем, что творилось на экране и зрителями, Джоджо не без чувства мрачной веселости подмечал, как много, оказывается, можно рассказать о личном опыте каждого человека, если брать за основу степень дискомфорта, написанного на лице. Самый молодой на вид зритель аж позеленел. Старичок-жид с козлиной седой бородкой только ухмылялся и покачивал головой как китайский болванчик. Чудо появления жизни не таило для него никаких сюрпризов.

Хоть это и было крайне откровенное зрелище, Джоджо оставался невозмутим. Когда свет зажегся, доктор Фримен встал сбоку от помоста и оглядел собравшихся, судя по всему, оценивая настроение зала перед переходом к следующему номеру шоу. По обе стороны от него застыли две медсестры, всё с теми же стопками брошюр в руках.

— Всего за двадцать пять центов предлагаю вам ознакомиться со сведениями крайней важности, которые изложены в этих бумагах, — провозгласил доктор.

Выбор важных сведений оказался ожидаемо невелик: две брошюры, по одной — от каждой сестрички, про раннее материнство и, соответственно, про раннее отцовство. За обе — полдоллара; заинтересованные — не упустите шанс. Джоджо решил не тратиться попусту — свои познания в вопросе он мнил достаточными. Когда та из двух сестер, что показалась ему симпатичнее, поравнялась с его местом, он невинно улыбнулся и изобразил пустые карманы. Она лишь пожала плечами и перешла к другому зрителю в ряду — вдруг этот окажется простаком.

Вторая сестричка держалась поодаль. Они встретились глазами один-единственный раз, и Джоджо моментально узнал ее. Несомненно, в черных чулках, в которых она была накануне вечером в вестибюле отеля, девица выглядела хорошо, но облегающий костюм медсестры (несомненно, купленный в магазине спецодежды) сидел на ней и того лучше. Он догадался, что медсестры обычно не носят так много косметики на работе, но она не работала медсестрой. Как и уважаемый доктор Эллиот Фримен, тоже из числа новых постояльцев отеля «Литчфилд Вэлли», она была лишь актрисой в новоявленном водевиле, зарабатывавшей себе на хлеб банальной ролью.

Медсестры сделали по два обхода, снова пытая счастья с теми, кто отклонил их предложение в первый раз. Джоджо поджал губы, глядя на женщину, снова появившуюся рядом с ним, и она нервно хихикнула в ответ. А когда-то были времена, что я б с ней попытал счастья, рискнул приударить, подумал он, но они прошли. Сестра пошла дальше, втиснула-таки кому-то несколько бумажек. Джоджо скользнул тихонечко в вестибюль и вышел на улицу. Бледноликий коротышка с копной белокурых волос стоял под уличным фонарем, судорожно листая урванный экземпляр «Преждевременного материнства», судя по лицу, в поисках чего-нибудь непристойного. Пролистав до конца, он разочарованно присвистнул и швырнул брошюру на землю. Выждав, пока бедный извращенец скроется вдали, Джоджо лениво подошел к фонарю и подобрал брошюрку.

Что одному — смрад, другому — клад, подумал он, сворачивая буклет в трубочку и хороня в кармане. Обратил взгляд к запястью — часы, оказалось, не взял. Пожав плечами, он направился в отель.

Смотреть не на что. Так он говорил зевакам в свою бытность копом. Ступая по главной улице, Джоджо наконец открыл коробку с черной лакрицей и устроил себе ужин на ходу.

Джоджо хлопнул себя ладонью по лбу.

— Идиот, — в сердцах бросил он.

У него ведь были книги. Целая чертова куча — а до его каморки через облупленную фанерную стенку будки Джейка рукой подать. А он тут сидит и воняет часа полтора: курит сигарету за сигаретой, смотрит в стену как умалишенный и буквально издыхает от желания что-нибудь почитать. Нет, ну не болван ли.

Так на меня бессонница действует, рассудил он. Бессонница и та насквозь тупая киношка, которую крутили во «Дворце». Он уже досконально, от буквы до буквы, изучил тонкую брошюру доктора Фримена, подобранную на улице, — такой экзальтированной и бездарной чепухи ему давно не приходилось видеть. Раздули из мухи слона — неудивительно, что тот, охочий на клубничку, парень выкинул буклет прямо на улице.

Всеми мыслями Джоджо теперь завладели стопки разнокалиберных книг в комнате, небрежно сложенные на длинном сосновом брусе, подпертом двумя бетонными блоками. Эта конструкция — замена журнальному столику — стояла рядом с его койкой. Там были Рекс Стаут и пара томов Чандлера, последний роман Джеймса Хилтона «Плоды случайности» и довольно обширная подборка дешевых литературных журналов с фантастикой, не говоря о Хемингуэе и Грэме Грине, ужастиках Кларка Эштона Смита и Артура Мэкена.

Уйма всего, но в данный момент Джоджо ничто из этого не прельщало.

Едва ли кто-то заподозрил в помято-неряшливом копе со шрамированным лицом большого любителя книг, но Джоджо Уокера это вполне устраивало. Он усвоил с ранних лет, что людей почти никогда не интересует суть вещей. Обертка — собачья шерсть, кривая рожа — с лихвой окупает их любопытство, а до того, что под ней, до души, которая, может статься, совсем другая на вид, им дела нет. Ничего не поделаешь — таких много, большинство. Джоджо походил на ожившее клише, но благодаря этому обретал некую блаженную анонимность, которой не ведал в жизни, пока не влился в обычный людской пейзаж и не начал жизнь тихую, одинокую, с чистого листа. В Литчфилде было достаточно ярких молодых людей с лоснящимися будками — незачем пристально следить за суровым уродливым парнем Джоджо Уокером. И хорошо, что они мало о нем знают.

И хорошо.

У него были свои книги. Своя койка. Работа, никогда не требовавшая многого, и, да поможет ему Бог, пара-тройка друзей — пусть таких же парий, как он сам. Почти как у того парня из романа Артура Кестлера «Слепящая тьма» — как его там, Рубашов? Разве что жалости к себе поболе…

Высунувшись из будки, Джоджо пронзительно свистнул Чарльзу через вестибюль.

— Да, босс?

— Я тебе не босс, Чарльз.

Негр ответил белозубой улыбкой.

— Я сейчас зайду к себе в кабинет на минутку, а ты покарауль, ладно?

Чарльз кивнул. Джоджо закрыл дверцу одной клетки и отпер другую, собственную. Роман Кестлера остался там, где он положил его в прошлый раз — между старым изданием «Четырех квартетов» Элиота и новым «Вне пространства и времени» Эштона Смита, на узловатой серой доске, с торчащей между страниц полоской, вырванной из газеты, такой импровизированной закладкой. Джоджо раскрыл книгу в заложенном месте, и его взгляд скользнул к последней фразе, запомненной из прочтенного, — той самой, что не давала ему спать во время вечерних раздумий.

Сатана же, напротив (писал Кестлер), худ, аскетичен и фанатично предан логике.

Старый добрый логичный Сатана…

В вестибюле кто-то пронзительно закричал.

Джоджо вернул газетную полоску на место и бросил книгу обратно. Опрометью выскочил в вес-тибюль, на ходу сжимая-разжимая кулаки. Только бы поспеть, пока самое плохое не случилось.

Чарльз стоял у сигаретного автомата, слегка сгорбившись и придерживая упавшую в обморок женщину, в которой Джоджо узнал одну из медсестер из гигиенического шоу — ту, что посимпатичнее, умеющую улыбаться. Она все еще была в форме медсестры, хотя чепчик и чулки отсутствовали, а блузка была расстегнута до самой груди.

Она вся была забрызгана кровью.

— Босс Уокер! — воскликнул Чарльз, и его лицо превратилось в маску ужаса. — Скорее сюда! Босс Уокер!

Объяснений не требовалось. На бегу Джоджо инстинктивно потянулся к своему боку, нащупывая пистолет, которого не было. К Чарльзу он подоспел с пустыми руками, он принял вес женщины на себя, осторожно приобнял за голову. Ее глаза закатились за верхние края век, рот был приоткрыт. Она жалобно стонала.

— Давай-ка отнесем ее на диван, — предложил Джоджо.

Чарльз кивнул, и они вместе отнесли окровавленную медсестру в тесную гостиную, уложили поперек кушетки. Она сильно задрожала, и, как раз в тот момент, когда, казалось, вот-вот потеряет сознание, ее тело напряглось и она издала еще один громкий крик.

— Всё в порядке, леди, — заверил ее Чарльз. — Босс Уокер, конечно, страшен как грех, но плохого вам ничего не сделает, клянусь!

Джоджо бросил на Чарльза скептический взгляд. Негр виновато пожал плечами.

— Вы не ушиблись?

«Медсестра» испуганно задрожала, беззвучно шевеля губами, но ничего не говоря.

— Чарльз, сходи позвони доктору Горнеру.

— Уже бегу! — И Чарльз впрямь побежал к стойке портье.

— И шерифу Ричу тоже! — крикнул ему вслед Джоджо. Сама мысль о том, что Эрни Рич, чертов ублюдок, обладает хоть каплей власти в этом городе, претила, но тут ничего не попишешь. Так много крови на этой девице…

И, судя по всему, это не ее кровь.

— Мисс, — окликнул ее Джоджо, легонько шлепнув по окровавленной щеке тыльной стороной ладони. — Мисс, мисс, успокойтесь. Лучше расскажите мне, что случилось.

— Босс Уокер, я вызвал врача! — крикнул Чарльз через весь вестибюль. — Уже звоню в полицию!

Джоджо кивнул и шлепнул истеричку по лицу еще раз. Та бессвязно забормотала.

— Боже, — буркнул Джоджо, — я не скоро до нее достучусь.

Чарльз поспешно вернулся из-за стойки портье, его глаза были широко раскрыты, на лице блестел пот.

— Они все уже в пути, мистер Уокер.

— Зови меня просто Джоджо, Чарльз, я же говорил…

Женщина вновь закричала, заглушив голоса обоих.

— Я схожу наверх, — сказал Джоджо с глубоким вздохом.

— Может, лучше подождать полицию? — забеспокоился Чарльз. — Вдруг шерифу не понравится, что…

— Мне плевать, что нравится шерифу, а что нет. Хочу засвидетельствовать все лично, пока этот хвастливый говноед не добрался сюда.

Джоджо встал и посмотрел на дрожащую женщину на диване, задаваясь вопросом, сможет ли она когда-нибудь пережить то, что с ней случилось.

— А как же я? — спросил Чарльз. В его надломленном голосе звучали панические нотки. — Не бросите же вы меня здесь одного…

— Она не кусается, Чак.

— Я не про нее, босс Уо… Джоджо. Я про конторку — не могу же я там сесть!

— Придется. Гостиничный блюститель порядка тут я, черт возьми. Мне нужно пойти и все разведать.

— Но Джоджо! Если я сяду в конторку, мистер Гиббс меня на улицу выставит!

Джоджо, нахмурившись, упер кулаки в бока.

— Хорошо, как насчет того, чтобы ты пошел и посмотрел, откуда вся эта кровища?

Чарльз поник.

— Ты ведь не станешь звать меня трусом, Джоджо?

— Даже не мечтай об этом, приятель. Слушай, просто побудь в вестибюле. Когда врач и шериф прибудут, поговори с ними. А я поднимусь наверх. Я быстро, у нас сейчас занято всего девять комнат.

Чарльз опустил голову и застонал. Джоджо вернулся в свой кабинет, выхватил из ящика стола пистолет и сразу направился к лестнице.

— И не спускай с нее глаз, — сказал он, проходя мимо посыльного.

— Помилуй Боже, — выдавил Чарльз и перекрестился.

Ей снились просторные поля и сровненные с землей сельскохозяйственные угодья, испачканные кирпично-красной кровью. Везде были трупы, по большей части — распятые на крестах. Она шла среди них, преодолевая незримую преграду, будто через воду; шла, обходя прибитые кое-как тела, местами расчлененные, с торчащими прямо из мяса гвоздями, с чьих шляпок капала кровь. От изуродованных тел вился дымок — так кругом было жарко; черные рои мух окутывали их, лакомясь гнилостным месивом и откладывая в разверстые раны гроздья желтых яиц. Она поспешила мимо них, шлепая босыми ногами по горячей земляной каше, липкой от крови. Неподалеку, на краю поля, виднелась большая церковь, окруженная болезненного вида соснами, с облупленным, некогда белым, а ныне серым фасадом. Из двойных дверей появился силуэт мужчины, чьи руки медленно поднимались вверх, пока он тоже не стал похож на крест. Преподобный Шеннон или кто-то другой, но тоже знакомый, безопасный, подумала Теодора и ускорила шаг, продираясь сквозь морок и гниение к своему спасителю.

Но солнце быстро опускалось за сосны, и под сердцем у нее росла глухая паника. Ей во что бы то ни стало нужно оказаться в церкви до наступления темноты! Только Бог на небесах мог ей помочь, и она только сейчас поняла, что Бога можно найти лишь в облупившихся, побитых временем стенах затхлого молитвенного дома и что за пределами собора нет ни надежды, ни помощи. Несмотря на злой горячий ветер, дохнувший на нее из ветхого строения, — еще более горячий, чем прогорклый воздух места, в которое она попала, — Теодора продолжала идти вперед, все так же борясь с незримыми волнами, отчаянно желая добраться до преподобного Шеннона прежде, чем ее настигнет гибельная тьма.

Но когда она подошла достаточно близко, чтобы увидеть, что у церкви стоит вовсе не преподобный Джим Шеннон, а незнакомый ей человек, было слишком поздно — горячий ветер превратился в ураган, втягивая ее прямо в распахнутые объятия мужчины с рябым лицом, в маленьком галстуке-бабочке веселой расцветки, повязанном под подбородком. Тип улыбнулся, обнажив желтые тупые зубы, и распахнул свой белый халат, являя поразительное изобилие крошечных костей, свисающих с груди, — сотни маленьких косточек, скрепленных проволокой и щелкающих на шумном ветру.

— Добро пожаловать домой, Теодора, — сказал он, и она упала в его объятия.

И пала тьма — страшная, безвоздушная.

И она проснулась, задыхаясь, вцепившись в простыни, уверенная, что ее похоронили в земле вместе с останками тысяч младенцев, среди которых был ее собственный сын — дитя, так и не вкусившее жизни.

Джим Шеннон услышал достаточно. Его впалое лицо покраснело, а вогнутая грудь вздымалась от глубоких сердитых вздохов. Он чувствовал себя средневековым персонажем — мелким лордом, на чье скромное владычество посягнули неверные, дикари и еретики, намеренные попортить девок его королевства и попрать добродетели, данные им пастве. Угроза была не в новинку — дьявол у́стали не ведал, в отличие от тех, кто с ним борется. Но эта, новая, поражала наглостью и размахом. Подробности ему изложила маленькая пухленькая миссис Ватсон, а Эмма Хатчинс дополняла, да так рьяно, что ее чуть родимчик в ходе рассказа не хватил.

В центре угрозы, как обычно, находился проклятый безбожник Рассел Кевинью.

Этому парню палец в рот не клади, лишь бы пройти по краю допустимого. Секс, убийства, полуобнаженные женщины и романтизация насилия — каждую неделю на его дьявольском экране. Отвратительно! Как легко нынче поддаются соблазну дети Божьи — страшно подумать! И ведь почти вся паства — хорошие в общем-то люди, но сладок плод в руке Люцифера! Не всякий сумеет проявить моральную и духовную стойкость в той же мере, что и Эмма Хатчинс, то было ясно как божий день.

По крайней мере, такую картину он нарисовал перед ней, а правда заключалась в том, что Джим Шеннон не мог более сдерживаться из-за пустяковых жалоб. Рвение религиозного толка давно перестало иметь смысл, как и все остальное. Будь то новомодные грязные киношки, или заведение Барри Маларки, где подавали виски, или прежний помощник шерифа, которого он вместе с паствой помог заклеймить, лишив средств к существованию за связь с цветной девушкой, — за всё это у Шеннона больше не болело сердце. Ему было плевать, но преподобный должен играть свою роль; и он играл ее на «пять». Расквартируйся в Литчфилде театр с летними гастролями, Джим Шеннон с радостью записался бы в примы. В вопросе лицедейства он был подкован и уже много лет вел себя как в голову взбредет, а не в соответствии с какими-то заветами.

Итак, миссис Хатчинс пришла к нему со шляпой в руке. На ее румяном лице застыла суровая маска, голос был ясен и чист, как всегда, когда пахло жареным. Итак, она, словно благоговейная слуга Господа, засвидетельствовала разврат, учиненный при потворстве негодного Раса Кевинью, — задушила б, не будь то смертный грех! — и явилась доложить об увиденном преподобному, избавив его от личного ознакомления с искусом.

— Да, конечно, мы организуем пикет, — заверил Джим Шеннон сварливую старуху. — Я сейчас же пойду к телефону, а вы, миссис Хатчинс, оповестите дам из вашего кружка шитья.

— Но будет ли от этого польза? Я помню, как мы обрушились на это ужасное место, будто казнь египетская, пару лет назад! Тогда развратник Кевинью крутил картину, прославляющую прелюбодеяния, — помните?

Преподобный кивнул. Он помнил.

— Нас тогда было примерно тридцать человек перед кинотеатром, мы зачитывали ему строфы из Священного Писания и требовали пресечь безбожие, а он даже внимания на нас не обратил! Ни капельки, преподобный Шеннон!

— Давайте не будем утомляться добрыми делами, миссис Хатчинс, — сказал Шеннон, трактуя Священное Писание в соответствии со своей точкой зрения. — Ибо в свое время да пожнем мы плоды, коли будем живы.

— О да, ваше преподобие, вы совершенно правы. Как всегда, за вами правда.

Шеннон глубокомысленно улыбнулся и похлопал толстуху по колену, успокаивая ее как обиженного ребенка. Другой рукой он указал на потолок.

— Помните: единственно прав наш великий Бог, — сказал он.

Эмма Хатчинс улыбнулась дрожащими желеобразными губами, утерла слезящиеся глаза, и Джим Шеннон вновь почувствовал себя укротителем большого страшного зверя.

С искренней благодарностью и строгим обещанием собрать весь кружок шитья для этого важного дела, миссис Хатчинс покинула церковь, оставив Шеннона в благословенной тишине все более редкого одиночества.

— Коли будем живы, — пробормотал он себе под нос, роясь в хламе на столе в поисках сигареты. Он нашел-таки одну, закурил и расслабился, наслаждаясь пряным дымом в носу и глотке. Отбрехался-таки. Раз — и готово.

Он понимал, что через несколько часов окажется в авангарде очередного, выражаясь образно, факельного шествия, ратующего за перемены, которых сам он в глубине души не хотел. Значит, во «Дворце» показали очередной непотребный фильм — и что с того? В городе, где все здоровые мужчины и женщины должны были жениться и рожать детей, как только физиология позволит, что плохого в том, чтобы показать людям то, что они уже видели или скоро увидят? Роды, преподобный! — этими двумя словами Эмма Хатчинс, старая кошелка, буквально плюнула в него. Такая мерзость, словами не описать! И это говорит женщина, которая сама принесла в мир семерых детей. Шеннон покачал головой и затушил сигарету.

Придется сесть на телефон.

— Убери эту чертову штуку, — сказала Джорджия.

Джоджо посмотрел на револьвер в своей руке так, будто эти слова произнес он, а не она.

— Судя по тому, как ты налегаешь на джин, не ровен час, выстрелишь из него и самому себе мудя отстрелишь.

— Мне от них что так, что так проку мало, — бросил он.

Он уже вынул из барабана каждый патрон, придирчиво осмотрел и заправил обратно — один за другим. Теперь повторял процедуру заново, как священный ритуал.

— Ты играешь с этой штукой уже двадцать минут. Будто по клятой ромашке гадаешь на «любит — не любит».

— Да я понимаю.

Он вставил последний патрон, повернул патронник и со щелчком закрыл револьвер. За этим последовали лихой глоток джина из графина на столе и облегчённый вздох.

— Мне кажется, ты себя скоро так накрутишь, что начнешь по сторонам палить, — сказала она. — Ты же не хочешь, чтобы мне пришлось и сюда шерифа звать?

— Конечно, не хочу.

— Тогда как насчет того, чтобы посвятить меня в свои смурные думки?

— Я думаю о Чехове, — сказал Джоджо.

— О Чехове, значит.

— Совершенно верно.

— Кто это? Какой-то русский?

— Да, и весьма для нас всех важный.

— Он командует на Восточном фронте, получается?

— Нет, он умер. Мертв уже сорок лет как.

Джорджия нахмурилась.

— Ну и что в нем тогда такого важного? Не понимаю.

— Он был драматургом, — объяснил Джоджо. — Писал пьесы.

— Оу, это очень мило.

— Он говорил, если ружье висит на стене в первом акте, лучше бы той клятой пугалке выстрелить где-нибудь в акте третьем.

— Очаровательно. — Она неторопливо подбрела к столу и допила его джин. — А тебе-то какое дело?

— Я жду третьего акта, — сказал Джоджо.

Покривив губы, Джорджия взяла бутылку и заново наполнила графин.

— В жизни есть и сюжетные дыры, — сказала она через некоторое время.

— Твоя правда.

Она сделала глоток и передала ему. Он отхлебнул из горла и закурил сигарету.

— К тому же теперь это дело полиции. Это проблема Эрни, а не твоя.

— Это случилось на подведомственной мне территории.

— В одном из номеров Гиббса, — поправила Джорджия.

— Я был за них в ответе.

— Ты вышибала, а не спасатель. Люди заселяются в отель с разным багажом. Бо́льшая его часть — у них в головах, а не в чемоданах, которые волочит по лестнице коридорный.

— У нас есть лифт.

— Он дышит на ладан.

— Твоя правда опять-таки.

— Мой старик покончил с собой в лодочном сарае неподалеку от Скоттсдейла, штат Аризона. Он пробрался туда, чтобы сделать то, что мог сделать, где угодно. Наверное, всегда хотел увидеть великий Юго-Запад.

— Грустная история.

— И не говори, — усмехнулась Джорджия. — Я к тому, что всего один человек ответственен за свои глупости. Никто больше.

— Не думаю, что тот парень в отеле сам себя на части разорвал.

— Погоди-ка, как это — разорвал на части?

— Лучше забудь.

Она прищурилась, выдернула сигарету из губ Джоджо, затянулась, дохнула длинной голубоватой струей дыма.

— Ну уж нет. Как такое забудешь?

— Твой джин развязал мне язык. Множимое языками бывает причиной бед.

— Послушай, — наставительно произнесла Джорджия, направляя на Джоджо у него же позаимствованную сигарету. — Ты сам об этом заговорил. Первый акт, третий акт — таковы правила Чеховского, не мои.

— Чехова.

— Как угодно. Выкладывай, братишка.

С тяжким вздохом Джоджо зажег новую «Олд Голд», снова порядочно отхлебнул — и рассказал Джорджии обо всем.

Когда он закончил, в комнате надолго повисла тишина.

Во всю мощь своих луженых легких миссис Хатчинс запела:

Остальная паства тоже пела — все, кроме Рори Альменда, который и так едва мог говорить громче шепота, — и никто не мог сравниться с агрессивным напористым вокалом их фактической предводительницы.

Джим Шеннон с трудом представлял себе, откуда она черпает энергию — казалось бы, всё против нее: жара, возраст, вес… Ему мнилось, что он пребывает куда в более здоровом теле, чем эта старуха, но Джим уже промок до нитки и чувствовал себя квёлым. По рукам дважды пробегала дрожь, и штандарт в них бился о плакат впереди стоящего, на что тот откликался злобным взглядом. Шеннон никак не мог избавиться от смутного чувства унижения — как легко старушенция вырвала у него бразды правления. Он, а не она должен был возглавить сей глупый маленький крестовый поход. Не то чтобы Джим ощущал себя прирожденным лидером… но какой от него прок при такой-то Эмме Хатчинс? Марионеточная управа — вот что он из себя представляет; и когда осознание в полной мере ударило по нему, Джим Шеннон опустил голову — не руки.

Когда гимн подошел к концу и вдали замаячил «Дворец», Шеннон почувствовал, как его желудок сжался в кулак. Он подумал и едва не произнес вслух: «Ведь пути я достиг конца».

Джорджия Мэй Бигби застыла в своем кресле и пронзительно закричала.

Фильм начался с мягкого сепиевого изображения высокого и стройного мужчины в цилиндре и фраке. Его борода была навощена до озорного блеска, длинные худые пальцы проделывали грозного вида пассы над установленным в центре подмостков столом.

Следующий кадр в несколько скупых строк представлял героя:

Вернувшись в кадр, Эшфорд пристально посмотрел на стол, в центре которого образовалась тонкая дымка, разошедшаяся во все стороны. Не было слышно ни звука, ни музыки, только гипнотическое щелканье проектора наверху. Из густеющего пара взвилась и угрожающе качнулась вперед королева змей — кобра. В одно ловкое движение Эшфорд сгреб змею, ухватив чуть пониже головы, и стал завинчивать в кулак свободной руки всю длину шипящей гадины. В считаные секунды кобра полностью исчезла в руке чародея, а когда он разжал кулак и растопырил пальцы — ничего не было.

Лукавая лисья улыбочка расползлась по изможденному бледному лицу Эшфорда, и кадр снова сменился:

Поползли кадры хроники или какой-то подделки под нее. На многолюдной рыночной площади где-то в Восточной Индии, как предположила Джорджия, окруженной со всех сторон покосившимися лачугами, в самом центре, в кругу зрителей, восседал едва одетый мужчина, скрестив ноги, на доске, усеянной гвоздями. Головой йог остервенело тряс из стороны в сторону — оставалось лишь дивиться, как не разматывался белоснежный тюрбан. В грязную морщинистую плоть, выступавшую из подранного рубища, вонзались острия гвоздей — столько, что и счесть страшно.

На экране вновь появился факир. Теперь он уже не просто мотал головой, а бился в самых натуральных конвульсиях на своих гвоздях; все его конечности то и дело рвались о безжалостные острия и нанизывались на них. Толпа попятилась, как только камера приблизилась к содрогающемуся страдальцу. Гвозди терзали его кожу везде и, хотя ни один из них не касался груди, плоть там опалялась, на ней проступала паутина глубоких кровоточащих шрамов. Штрихи, выводимые незримым лезвием, в конце концов образовали некий загадочный символ. Полностью завершенный, он выглядел так:

Тогда-то Джорджия закричала, хотя не вполне осознавая почему. Само собой, той жути, что творилась с факиром, было достаточно, чтобы выбить из колеи любого зрителя, но почему-то именно этот символ показался ей особенно ужасным. Она знала, что никогда не видела его раньше. И понятия не имела, что он означает. Но с каждой секундой, пока символ оставался на экране, крик Джорджии становился громче, а объявший ее страх — сильнее.

Конечно, никакого символа, никакого факира, никакой индийской рыночной площади не было. Один только Черный Гарри Эшфорд — одинокий мужчина в дымке, чьи запавшие глаза пронзали пространство между экраном и зрителями. Взгляд был настолько живой, что Теодора заерзала на сиденье. Похоже, с любой точки зала казалось, что взгляд Гарри обращен прямо на вас, что характерно для большинства жутковатых картин, какие старики вешают на лестницах в своих дряхлых колониальных домах. Или права таки она, и этот старый дьявол смотрит на нее одну? Сама эта мысль — столь же страшная, сколь небывалая, и все же Теодора не могла отвести взгляд, даже когда та блондинистая подружка Джоджо Уокера завизжала как резаная, что в других обстоятельствах заставило бы Теодору взвиться с места до потолка.

— Тс-с-с, — прошипел фокусник из динамиков, разбросанных по залу. — Не стоит обращать на нее внимание, Теодора. Ей не нравится то, что она видит. А тебе нравится?

Маленькая девичья улыбка приподняла уголки ее рта, а глаза превратились в блюдца и наполнились теплыми счастливыми слезами. Потому что ей определенно нравилось то, что она видела.

Потому что вот он — папа, прохладным осенним утром, и квадратный галстук, только по выходным им надеваемый, болтался на его шее, — в те годы, когда наплевательское отношение к себе, подогретое пьянством, еще не заставило его раздуться, словно дирижабль «Цеппелин». Он присел на корточки, чтобы взять за руки сияющую девочку на блестящем полу спортзала: маленькую девочку в беленьком платьице, чей вид выражал величайшее счастье, какое может знавать ребенок. Это я, подумала Теодора. Посмотри, как я счастлива. Я так счастлива.

Понимающая улыбка скользнула по квадратному лицу папы, когда он посмотрел на свою любимую дочь, демонстрируя ее команде парней в баскетбольных майках, которые называли его тренером и уважали, как солдаты уважают бывалого генерала. Тогда-то один из них, молодой человек с острым лицом, державший мяч обеими крупными руками, предложил им всем называть ее с тех пор Маленькой Тренершей, так оно и повелось. Не будет старика рядом — заменять его будешь, сказал он. Держу пари, мы звезды возьмем под твоим началом, Малютка Тренерша.

И папа смеется беззвучным смехом, и всем весело, и вокруг маленькой девочки в тот момент будто бы вертится весь мир. Никто даже не замечает усталого вида женщину на трибунах; ее голова склонилась набок, а шитье почти сползло с колен.

Новые титры прыгают на экран, смывая этот момент.

1912!

Прежде чем мир узнал о глобальной войне!

Жить было проще! Жить было веселее!

Крупный план на вытянутом лице девушки чуть постарше; ее губы дрожат, а глаза мертвы. Прошло несколько лет, осознала она.

Но ты-то лучше знала, каково оно на самом деле —

Не так ли, Теодора?

— О да, — согласилась она вслух.

Она лучше знала, каково было тогда, и следующая сцена — знакомая до одури — лишь подтвердила ее ужасное знание. Усталая женщина с распухшим левым оком почти полностью закрыла глаза. Затаившийся страх, страдание, сгустившееся в доме как туман, полуночные визиты, горячее дыхание отца, отягощенного выпивкой и желанием. Затем:

Сент-Луис!

Шумный город чудес и достопримечательностей, о которых даже не мечтали!

Трамваи, конные экипажи и столько людей, что хватит на целую сотню Литчфилдов, если не на тысячу. Она хорошо помнила этот пугающий, угрожающий, дико манящий большой город, куда отбыла все эти годы назад. Он слишком часто являлся ей во сне. В Сент-Луисе, в грязном маленьком «доме для незамужних матерей» в восточной части города она выздоравливала после того, как ее нечестивое потомство изъяли из утробы — и унесли столь быстро, что она даже не узнала пола. Берег реки, склады, захудалый причал — тот, к которому она бежала со страхом и надеждой, что никогда больше не будет самой собой.

Но ведь папа и там нашел тебя, правда, маленькая Теодора? — сказал дьявольский маг, Черный Гарри Эшфорд. Смотри внимательно.

В одной руке Эшфорд держал веер из карт, совершенно черных, что с рубашки, что с лицевой стороны. Указательным пальцем другой руки, пальцем с длиннющим ногтем, он ткнул на экран, опускающийся позади него на заднюю часть сцены. Вспышка света — и фильм начался: фильм-внутри-фильма.

Молодая женщина, с лицом столь бледным, словно загримированным, и запавшими до черноты глазами, широко раскрыла рот и прижала тыльную сторону ладони ко лбу, этакая перегруженная эмоциями Теда Бара или Луиза Брукс[26] — вот только это была она сама, она, — перед аудиторией колдуна в реальности фильма. Теодора на пристани.

Она испугалась, увидев сгорбленную фигуру папы, протянувшую к ней загребущие лапы, пришедшую, чтобы сделать из нее бесчестную, испорченную женщину. Хотя было уже слишком поздно для этого, конечно. Теперь у нее оставался только один выход: папа по одну сторону, бурлящая Миссисипи — по другую. Возможно, несколько драматично, но, устремив свои огромные черные глаза на темную воду, она могла бы поклясться, что река открылась, будто у нее был рот, приглашая — нет, требуя, — чтобы она прыгнула в ее воды. В черный как ночь поток.

И хотя столь ясное воспоминание не должно было удивить, Теодора вздрогнула на своем месте, когда трагическая героиня на экране-в-экране подошла к краю пристани и направила свое хрупкое тело к зияющему устью реки.

Не будь на ней такого свободного пышного платья, какое ей подарили в том грязном доме, огромная горбатая тварь никогда не смогла бы протянуть свою огромную обезьянью руку и утащить ее обратно в безопасное место. Безопасное — смех, да и только.

Спасенную из чрева кита, ее возвратили в логово дракона. Вероятно, подумалось Теодоре, Луизу Брукс или Теду Бару спасли бы еще до того, как стало бы слишком поздно. Но для страдающей героини «слишком поздно» стало еще до того, как фильм начался в принципе. Экран посерел, и фокусник по-клоунски нахмурился. Он снял шляпу и прижал руку к груди, полный притворного горя. Когда через секунду пушистый белый кролик высунул голову из-под шляпы, Эшфорд не смог сдержать веселья. Превратившись из грустного клоуна в веселого, он затрясся от смеха и сунул кролика в маленькую клетку на полу сцены. Из-за экрана появилась женская рука, протягивая ему белую скатерть. Как должное приняв подношение, он расправил скатерть с апломбом, на который способен только прирожденный шоумен, и набросил на клетку.

Театральный взмах палочки: застыв над клеткой и словно задумавшись, фокусник вдруг резко швырнул палочку в дальний конец сцены и сдернул ткань с клетки.

Кролика, само собой, не было. На его месте стоял перепуганный маленький мальчик — голый, если не считать густых каштановых волос, покрывавших каждый дюйм его дрожащего тела. Волосы под глазами были спутаны и мокры от слез. Эшфорд развел руками и поклонился публике, его лицо превратилось в отвратительную маску злобного восторга. Мальчик Псоглавец забился в угол клетки и обнял свои мохнатые колени. Сердце Теодоры болело за него.

Губы мага вновь ожили, комично растягиваясь на произнесенных чересчур громко словах: это отродье тебе не поможет! — сообщили титры.

Следующая сцена показывала яркое и грязное нутро цирка. Камера рывками, будто шатаясь, двинулась по дуге, запечатлевая циркачей, расставляющих шатры. Экзотическое зверье теснилось в клетках, клоуны с пепельными лицами упражнялись в жонглировании.

Потом вновь показался папа, с вяло-бесстрастным лицом, державший в руках афишу, у которой, фокусируясь, застыла передвижная камера.

Слова сопровождал карикатурный рисунок жеманного на вид нечистого, чьи глаза таращились в объектив камеры, пронзая барьеры времени и пространства и безошибочно находя Теодору.

Папа развернул плакат, на котором другой демон злобно ухмылялся, глядя на список задействованных в представлении:

Папа опустил плакат и пошел прочь, покуда не выпал из кадра. Там, где он стоял, тут же образовалось небольшое столпотворение: мужчины в соломенных шляпах, дамы в душных платьях из плотной ткани, горстка детей, скачущих за ними по пятам. В толпе той шел мужик, вырядившийся в женское: огромный, толстый, с обвисшими подушками, что были вшиты в платье, изображая огромную грудь, с лицом, перемазанным печной сажей на манер средневекового певца-менестреля. Видимо, этот нелепый шут и был «старухой Энн, нянькой-негритянкой». За руку Энн крепко держала маленькую девочку с глазами-пуговками и каштановыми кудряшками, щечки которой были перемазаны сахарной пудрой. То была Малютка Тренерша, то есть сама Теодора.

Энн протащила девочку сквозь толпу, раздвигая зевак точно бульдозер, и встала, едва они подошли к маленькому шатру у внешнего периметра цирка. Над полуоткрытыми створками тента висела богато украшенная, от руки нарисованная вывеска: причуды рода людского.

Энн в притворном негодовании раззявила рот, обрамленный сажей, и погрозила ребенку пальцем.

Теодора заерзала на стуле, нахмурившись. Она не помнила, чтобы ее няня в детстве говорила или вела себя в преувеличенной манере исполнителя своей роли на экране.

Девочка надулась, подняла ногой крошечное облачко пыли. Энн сердито посмотрела на малышку и уперла свои огромные руки в широкие бедра. Из-под шатра вышел карлик в костюме шута, закурил сигарету и настороженно посмотрел на Энн и Малютку Тренершу. За ним по пятам следовал приземистый человечек с рябым лицом, растянутым в гримасу, что казалась скорее последствием трупного окоченения, чем настоящей улыбкой. На его круглой голове красовался увитый полосатыми лентами колпак, большие пальцы рук он сунул за подтяжки. Пружиня на каблуках, подбежал к няньке и девочке.

Нянюшка усердно затрясла головой, ее массивные, черные от сажи щеки тряслись, как у бульдога, пока девочка дергала ее за юбки и делала огромные просящие глазищи. Зазывала схватил себя за бока и зашелся в экзальтированном приступе смеха. Ни няня, ни малютка явно не поняли причину его балагурства, да и Теодора ее не вполне поняла.

Зазывала продолжал зазывать, Энн — трясти головой, титры услужливо передавали суть их конфронтации. Наконец умелый балаганщик победил — няня сдалась и прошла за ним следом в шатер.

И вот что они увидели!

В новом кадре оказалась невероятно тучная женщина в раздельном купальнике. Она сидела на подстилке из сена за железной решеткой и тряслась, отчего огромные жировые складки ходили ходуном и шлепались друг о друга (Теодора произнесла вслух: «Большая Берта» — она начала вспоминать).

И действительно, на титульной карточке, показанной следом, значилось, что тетка-гора — не кто иная, как Большая Берта, почти пятьсот фунтов чистопробной женщины.

Следующий экспонат, как и все, сидел за решеткой — печального вида создание, все обросшее не то шершавой чешуей, не то потрескавшимися костными бляшками. Изредка тело содрогалось, и тогда чешуйки наверняка терлись друг о друга, рождая шуршащий звук, но этого немой фильм передать, конечно, не мог. Согласно титульной карточке, это была уникальная женщина-аллигатор из болот Луизианы.

Так они и текли беспрерывной рекой: бородатая женщина в балетной пачке; пара сиамских близнецов, играющих в шахматы; мальчик-краб, что потягивал чай, опасливо зажав ручку фарфоровой чашки меж двух уродливых пальцев, росших врастопырку прямо из запястья. Были там поросенок с одним выпуклым черным глазом в центре головы (он же «поросенок-циклоп») и уродец с выступающим лбом и опухшей челюстью («обезьяна или человек?» призывала разгадать надпись на карточке).

Предпоследним балаганным уродцем оказался безрукий скрипач — маленький черный мальчик, игравший на скрипке ногами, но без звука. Опять же, оценить его мастерство не представлялось возможным.

Завершал парад уродов «Джоджо, Мальчик Псоглавец! Дикая Мерзость! Наихудшая Ошибка Природы!». Отпрянув от зевак, мальчик-зверь закрывал лицо мохнатыми руками. Он скалил зубы и, казалось, рычал на пытливую камеру, снимавшую его. И действительно — разъяренный, испуганный зверь, достойный как сочувствия, так и опаски.

Резкая смена кадра явила зрителей, среди которых черная нянюшка Энн, не бывшая на деле ни черной, ни нянюшкой, размахивала руками над головой в напускном ужасе:

(Теодора застонала. Она вспомнила, как нянюшка отреагировала, но фильм это все выставлял в извращенном, непотребном виде. Контекст совсем не тот: насколько Теодора помнила, недовольство Энн вызвал не вид бедного мальчика, а скорее отношение к нему антрепренера. Тогда, правда, антрепренер был совсем другой — на экране его роль, само собой, досталась Зазывале Дэвису.)

Девочка почти не обращала внимания на театральные выкрики няни: была слишком очарована лохматым мальчиком в клетке. Она осторожно подошла к решетке, на которую взрослые тоже не обращали внимания, и просунула между ними пухлую розовую руку. Сначала Джоджо Псоглавец только и делал, что ежился и рычал. Девочка не знала, что он себя вел так лишь потому, что хозяин цирка велел ему так делать; в ее глазах он был тем дикарем-монстром, о котором говорилось на карточке, и детская вера тем более делала жест необычным. Мальчик Псоглавец перевел свои огромные карие глаза с добродушной девочки на зазывалу, няню и испуганных зрителей, что наблюдали друг за другом, а не за ним. Его рычание мало-помалу стихло, тяжелое дыхание замедлилось до более мягких вдохов и выдохов. Он внимательно посмотрел на девочку-счастливицу, у которой волосы были там, где им положено быть; которая носила одежду и посещала вонючие придорожные цирки лишь для того, чтобы поглядеть на чудеса природы, а потом вернуться домой. Он склонил голову набок — непреднамеренно и комично, как собака, — и издал всхлип, вызвавший слезы у юной зрительницы по другую сторону решетки.

И тут произошло чудо. В своем сочувствии и горе девочка, отчаянно вцепившись в холодные железные прутья, стала трясти их… и дверь клетки внезапно распахнулась.

Мальчик ахнул и прижал волосатую руку ко рту, чтобы заглушить звук. Кроме девочки, никто, казалось, ничего не замечал; взрослые теснили Энн в самый дальний угол палатки, чтобы усадить ее и обмахнуть лицо веером. Девочка бросила быстрый взгляд в ту сторону. Когда она повернулась, мальчик выскочил из клетки, опрокинув ведро, которое вывалило нечистоты прямо на сено. Ведро, отскочив к прутьям клетки, громко лязгнуло о них, вновь обратив внимание девочки и всех остальных посетителей шатра на него.

Энн закричала. Зазывала Дэвис разразился гневными воплями, переданными в виде звездочек титрами. Мальчик Псоглавец, отчаянно раззявив рот, бросился прочь, минуя ряды выставленных на всеобщее обозрение клетей с балаганными уродцами.

Женщина-крокодил плакала, уткнувшись чешуйчатым лицом в чешуйчатые руки, но безрукий скрипач и Большая Берта заголосили в унисон: поймайте его! поймайте!

Девочка бросилась в погоню, взрослые последовали за ней. Кто-то, пробежав мимо стенда с плавающими в формалине мертворожденными фриками, опрокинул один, самый крупный, экспонат. Емкость упала и разбилась вдребезги. (Запах был ужасен; она помнила его так ясно, что теперь почти ощутила вновь. Гниль и нечистоты — вот чем вонял несчастный образец.)

Поймайте! Поймайте!

Они его не поймали.

Несмотря на голодный вид и короткие ноги, маленький зверь обогнал их всех, выбежав из палатки навстречу песочно-желтому свету солнца. Абсолютно голый да еще жуткий на вид, неизвестно, далеко бы он ушел, но вопрос оказался из числа риторических, ибо то, что не удалось сделать его хранителям и зевакам, легко и непринужденно провернул мужчина с остроконечной бородкой в мятом костюме. Да, Черный Гарри Эшфорд подхватил охваченного паникой юношу легко, одной рукой, и прошептал ему в скрытое мехом ухо:

И после того, как преследующая толпа догнала их и Зазывала Дэвис начал избивать мальчика с собачьей мордой под крики маленькой девочки, бьющейся в руках у няни, фильм резко оборвался на огромном кадре, где Теодора, сидя у себя на кухне, лила горькие слезы над рассыпанной по полу переваренной картошкой.

ТЕОДОРА В СВОЕЙ КЛЕТКЕ, пересек изображение новый титр.

Ночной показ для помощника шерифа Дина Мортимера оказался зрелищем гораздо более нехитрым.

На его глазах фокусник (черный гарри эшфорд; фокусник-иллюзионист-конферансье — мастер мистерий) совершал на маленькой сцене удивительные трюки, гораздо более впечатляющие, чем у любого другого фокусника, когда-либо Дином виденного. Не шли ни в какое сравнение карточные престидижитации Эрла Чайлда, которые он показывал у себя в таверне многажды за смену; ни выступление кудесника на осенней литчфилдской ярмарке — тот парень крутил из воздушных шаров всякое зверье и даже заставил подружку какого-то фермера исчезнуть в крутящемся шкафу, а затем появиться снова. Однако из того, что вытворял человек на экране «Дворца», ничто не могло быть трюком.

Мортимер понимал, что существуют специальные эффекты и что кинорежиссеры вполне способны создать впечатление, будто на глазах у зрителей происходит небывалое, и все же, когда Гарри Эшфорд стал тянуть длинную извивающуюся черную змею откуда-то из-под полы бархатного плаща, помощник шерифа понял, что видит нечто особенное. А уж когда этот тип поднес змеиную голову ко рту и проглотил гадину всю, до кончика хвоста, тут обмана быть не могло: со смесью ужаса и восторга Дин наблюдал, как кадык парня ходит ходуном, мышцы шеи помогают Эшфорду проталкивать бедную тварь в дьявольский котел, что, должно быть, имелся у мага вместо кишок. Кончик хвоста змеи мелькнул на прощание, хлестнув Эшфорда по шевелящимся губам, и исчез. Тогда маг, довольный собой, ухмыльнулся.

Всё — в одном, неподвижном кадре. Никаких ухищрений.

Где-то вдалеке раздались аплодисменты, хотя никто в зале не хлопал, и шум исходил не из динамиков, что исторгали лишь громыхающую железяками оркестровую музыку, сопровождавшую немое кино. Мортимер предположил, что это был кто-то в вестибюле, за красными дверями, но потом отмел эту мысль. Кем бы они ни были — всяко не Эшфорду аплодировали, хотя, по разумению Дина, должны были. Ведь он шикарен, этот чертов волшебник немого кино, истинный маг и кудесник. Мортимер отказывался верить, что Эшфорд просто ловкач — хваленая «нереальность» магии осталась за дверьми «Дворца» в эту ночь. То, что важная перемена произошла в восприятии окружающего мира, было неважно для Дина Мортимера. Лишь магия Гарри Эшфорда имела значение.

Теперь артист расхаживал взад-вперед по маленькой сцене, обшаривая невидимую публику черными глазами. Он широко взмахнул рукой и бросил в камеру титры:

Не успев вполне осознать всю нелепость своих действий, Мортимер вскинул руку. От волнения из него даже вырвался приглушенный писк.

Эшфорд повернул голову сначала в одну сторону — осмотреть левую часть экрана, затем — в другую. Его ноздри раздулись, а глаза закатились, прежде чем он снова уставился прямо в камеру, на Дина Мортимера.

— Эй, ты, — одними губами произнес он.

Мортимер тихонько выдохнул и опустил неспешно руку.

— Пойдем, — беззвучно произнесли губы кудесника. — Не бойся меня. Поднимайся.

Помощник шерифа встал с места и вышел в освещенный проход, устланный красным ковром. Сиденье резко хлопнуло за ним, сложившись пополам. Дин, не обращая на звук внимания, осторожно двинулся к экрану.

— Все правильно, — сказал Эшфорд, маня Мортимера указательным пальцем. Каким-то образом кудесник обрел голос, столь же тонкий и скрипучий, как папиросная бумага. — Шагай прямо сюда.

Относительное тепло зала покинуло Мортимера, когда он подошел к экрану и вышел на сцену. Он не чувствовал холода — только серость.

— Прямо сюда.

— Я… немного нервничаю, — пробормотал Дин.

— В этом нет нужды, мой мальчик. Ни к чему. Вот, — Эшфорд вынул из кармана нож, тонкий и длинный, и протянул ему. — Прими это.

Дин взял серо-серебряный нож за черную рукоятку и внимательно осмотрел лезвие, подозрительно тяжелое, поблескивающее. Эшфорд чуть поклонился, скаля серые зубы в черном рту, обрамленном гипсово-белым лицом. Внезапная потеря цвета не встревожила Мортимера, скорее успокоила, сделав все намного проще. В тот момент он надеялся, что больше никогда не увидит мир в цвете и все останется таким, каким предстает его глазам сейчас.

— Сейчас, — произнес Эшфорд и, ссутулившись, направился к длинному узкому столу на краю сцены.

Мортимер последовал за ним, щурясь от яркого света софитов на странные символы, искусно вырезанные на поверхности стола. Он не распознал ни одного, но на вид эти знаки были красивы, особенно тот, что в центре, — перевернутый треугольник, указывавший на виньетированную заглавную букву V. Завитушки шли по обеим сторонам, парочка линий прорезала фигуру сверху.

— Сигил Люцифера, — пояснил Гарри Эшфорд. — Послушай-ка.

Он поднял с пола темную простыню и позволил ей скользнуть по столу, полностью накрыв его. Дин Мортимер прикрыл глаза свободной рукой, а другой крепче сжал рукоять ножа. Так он смог различить смутные очертания людей в скудной аудитории, в темном театре, с которыми только что сидел. Он чувствовал себя смущенным, словно будучи голым у всех на виду; в то же время ощущение смутного превосходства над всеми зрителями довлело над ним.

Эшфорд театральным жестом отдернул полу плаща — ту самую, из которой извлек змею, а потом и нож. Из бездонного внутреннего кармана, вшитого в подкладку, вытащил длинную тонкую палочку, какой почти всегда пользовались на сцене мастера престидижитации. Мортимер по-детски улыбался и едва ли не ворковал, как голубь перед горлицей. Под восторженным взглядом помощника шерифа Гарри Эшфорд склонился над столом и начертил палочкой круг в воздухе сначала по часовой стрелке, затем против нее. Удовлетворенный, он вернул палочку в карман и вытянул свои длинные серые руки над простыней, которая шевелилась и вздувалась, как наполненный водой пузырь. Через несколько секунд простыня приняла очертания человеческого тела, лежавшего ничком, как труп. Мортимер разинул рот.

— Вперед, Дин, — сказал Эшфорд. — Подними простыню и посмотри, что я сделал.

Помощник шерифа ухватился за возможность услужить волшебнику: сгреб ткань в охапку и сдернул со стола так быстро, как мог. Озорная мальчишечья улыбка тут же испарилась с лица, когда затуманенный разум распознал лицо человека на столе.

— Мама?

Его мать, умершая двадцать лет назад, лежала в таком же состоянии, как и в день похорон, если не считать того, что была совершенно голой. Кожа у нее мраморная и серая, щеки напряжены и опущены до самых выступающих скул. Хотя она была лишена прелестного синего платья, над которым сестры усердно трудились в предшествовавшие погребению дни, покойная миссис Мортимер носила свои жемчужные серьги и рубиново-красную брошь колибри, которая из-за отсутствия ткани была приколота к сморщенной и высохшей коже на груди.

Носом Дин Мортимер втянул воздух, тронутый и немало озадаченный призывом своей покойной матушки.

— Но… это… ж моя мама, — произнес он.

Эшфорд кивнул и пошевелил губами, не издав притом ни звука. Дин нахмурился и перевел взгляд с матери на волшебника и обратно. Теперь мертвые губы были приоткрыты, и оттуда со свистом вырывалось слабое хриплое дыхание. Волшебник мягко положил руку на плечо Мортимера и продолжил говорить беззвучно. Тряхнув заболевшей вдруг головой, помощник шерифа подался к магу, и тот почти неслышно шепнул ему на ухо:

— Сделай это ради мамы.

— Что? Что ради нее сделать?

Эшфорд прикрыл рот рукой и отвернулся, грустный и пристыженный. Судорожно вздохнув, Мортимер резко повернул голову и увидел шерифа Эрни Рича собственной персоной. Голые телеса, заметно белее тускло-серой кожи миссис Мортимер, сотрясались и ходили ходуном, пока шериф сношал тело на столе. Мортимер скорбно вскрикнул и на несколько секунд впал в ступор, с трудом ловя воздух разинутым ртом. Ему не удавалось убедить себя действовать.

— Маму не трожь! — кое-как выдавил он, бросаясь к исходящему слюной мужчине, осквернявшему тело. — Только не маму, Эрни, черт бы тебя подрал!

— Ты должен защитить ее, — прошипел Эшфорд. — Ты должен защитить мамочку.

Мортимер бросился на Рича, навалился на голое тело босса и сбросил со стола. Рич, застонав, шлепнулся на пол сцены. Он инстинктивно обхватил причиндалы одной рукой, а другой, сжатой в кулак, замахнулся на своего заместителя.

— Что ты за человек! — всхлипывал Мортимер, пиная его ногами. — Что за человек!..

— Она все еще хороша для меня, Дин, — прохрипел Рич, и его совершенно белый рот скривился в мерзкой ухмылке. — Ты тоже можешь взять ее. Мы все это умеем.

— Убить тебя мало, — прорычал Мортимер. — Убить!..

— Нож, Дин, — любезно напомнил ему Эшфорд.

Клинок все еще лежал в его руке — он совсем забыл о нем. Мортимер всхлипнул снова и, схватившись за рукоятку обеими руками, бросился на Эрни Рича. Тот, громко взвизгнув, откатился в сторону. Мортимер увидел, что член шерифа все еще стоит, мокро поблескивая в свете софитов.

— Нельзя хоронить ее, Дин! — всхлипывал Рич.

Мортимер с силой опустил клинок, вонзив его в бок шерифа и проткнув ребра. Черная кровь пузырилась из раны, скользила вниз вязкими ручейками по спине и животу. Рич влажно кашлянул, дернулся в одном сильном спазме и исчез.

— Что за дела? — воскликнул Мортимер, вскакивая на ноги с окровавленным ножом в руке. — Это что, фокус такой?

— Я не занимаюсь фокусами, Дин, — укоризненно сказал Эшфорд.

Мортимер оглядел сцену; у него перехватило дыхание, когда он увидел, что мать тоже исчезла. На столе остались лишь странные, непонятные очертания.

— Не понимаю, — взмолился он.

— Не пора ли наконец показать себя мужиком, Дин Мортимер? Не пора ли наконец заявить о себе? Ведь твоя бедная дорогая матушка лежит себе тихо, не подозревая о непристойных намерениях таких людей, как Эрни Рич, уже не говоря о Джиме Шенноне, нашем преподобном…

— Преподобный Шеннон? А он тут при чем?

Кудесник рассмеялся, резко фыркнув.

— При всём, Дин, — сказал он, широко разведя руки. — При всём.

У Марджи и Скутера ночной показ тоже выдался уникальным. У Скутера на экране Капитан Америка врывался в тайный бункер Гитлера, с щитом в одной руке и отсеченной головой японского солдата в другой. Прихвостни фюрера ответили на вторжение мощной очередью из автоматов, но их пули не могли пробить щит доблестного героя. Скутер так и разинул рот от восторга, когда колоритный герой швырнул хмурую голову японца в сторону одетых в коричневую униформу нацистских охранников, а затем набросился на них с дикой силой, проломив одному череп своим огромным кулаком в перчатке, другому перебив кадык краем щита. В мгновение ока в бункере не осталось никого, кроме героя и злодея, в результате чего Капитан Америка громко расхохотался, а Гитлер заплакал от отчаяния и страха.

Скутер тоже засмеялся, когда его герой вырвал сначала правую руку главаря нацистов из сустава, затем — левую, далее пришел черед обеих ног. От Адольфа остался один торс в коричневой униформе, мотающий головой из стороны в сторону и моливший героя о смерти. Но это был вовсе не Гитлер, как думал Скутер раньше, а отец Марджи, чьи смешные накладные фюрерские усики отклеились, пока преподобный голосил, обезумев от боли и агонии.

Странно, подумал Скутер, а я и не знал, что преподобный Шеннон был нацистом. Как-то нехорошо!

И когда Капитан Америка снял маску, чтобы посмотреть на заклятого врага в последние мгновения его жизни, Скутер был доволен как слон, поняв, что герой — это он сам.

Показ завершился незадолго до часа ночи, после чего экран потемнел и свет в зале снова зажегся. Зрители — все, кроме Марджи Шеннон, — еще несколько минут сидели без движения, ошеломленные, будто только проснулись. В конце концов, пошатываясь, люди один за другим вышли в вестибюль, из него — на темную влажную улицу.

Дин Мортимер отправился не к себе домой, а в управление шерифа; там завалился в одну из камер предварительного заключения и уснул. Джорджия Мэй Бигби вернулась домой; по дороге она налетела на енота, хотя не осознала этого, как не осознала и того факта, что была совершенно голой. Скутер лишь задавался вопросом, что стало с его спутницей во время долгой прогулки домой; его мысли были сосредоточены на том, что Литчфилд, возможно, попал в беду, что война в Европе могла перекинуться за океан и заразить родной городок. Ему смутно пришло на ум, что существует некий заговор, коренящийся в преподобном Шенноне и его падшей церкви, но им не ограниченный. Скутер с ужасом осознал, что, похоже, и его родители глубоко вовлечены в это темное дело. Он отправился домой и, приехав сразу после двух часов, прямиком направился к оружейному шкафу отца. Он обдумывал выбор в течение нескольких минут и остановился на браунинге авто-5 — любимом охотничьем оружии старика. Скутер зарядил его тремя патронами из нижнего ящика шкафа, убедился, что они все плотно загнаны в камеры, и поднялся по лестнице на второй этаж. Джон и Мэри-Бет Кэрью спали беспробудным сном в своей огромной кровати, когда он вошел в спальню и зажег лампу. Джон даже не шевельнулся, но Мэри-Бет приоткрыла-таки один глаз и пробормотала что-то невнятное. Скутер решил, что это, вероятно, немецкий язык, и этого оказалось достаточно, чтобы решить судьбу его матери. Он поднял дробовик, уперев приклад в плечо, и разнес ей голову на куски с расстояния трех футов. Изголовье кровати было забрызгано красно-черной кровью и кусками черепа и мозга; что-то попало Джону в лицо. К тому времени он проснулся и вскочил с кровати, не успев понять, что за гром грянул. Затем, найдя затуманенным взглядом то, что осталось от жены, Джон Кэрью испустил долгий пронзительный крик. Он повернулся взглянуть на своего единственного сына, который перевел на него ружье, и вопросил визгливо:

— Скут?

Скутер выстрелил ему в живот, сбросив отца с кровати в ореоле картечи и крови, а затем спокойно прошествовал к тому месту, где упал старик, и поставил точку, влепив последнюю порцию дроби в шею Джона, в результате чего голова отца почти оторвалась от тела. Принюхиваясь, он учуял дух пороха и острый, слегка металлический запах крови родителей; вытер нос рукавом, положил браунинг между останками и вернулся в холл, чтобы принять холодную ванну.

Его кожа съежилась в холодной воде, покрывшись гусиными пупырышками. Из окна над ванной он услышал, как поднялся ветерок, шелестя листвой деревьев во дворе. Скутер на мгновение задумался, не надвигается ли шторм.

В ту ночь ему снилось праведное возмездие.

Теодора долго стояла посреди улицы и плакала. Она чувствовала себя одновременно потерянной и загнанной в ловушку, будто ее запихали в невидимую коробку, клетку для цирковых зверей. Она знала, что может идти, если хочет, что ей не от чего бежать, но понимала, что бежать некуда. Родной дом превратился в обитель одиночества и боли, черной магии и детских костей. Маленькие уродливые куклы вершили людские судьбы, стоило к ним прикоснуться…

По улице она бездумно брела на восток, изо всех сил пытаясь привести в порядок мысли. Она чувствовала себя не то пьяной, не то слабоумной. От лодыжки по всему телу расходились волны горячей боли. Хотя теперь она не была уверена, что кости сломаны, неуклюжие шаги все еще причиняли ей боль.

Когда первый порыв холодного воздуха по дуге обрушился сверху и охладил ее, Теодора подумала, что, вероятно, ошиблась и не покидала «Дворец», она еще в разгаре ночного показа Зазывалы Дэвиса. В конце концов, сейчас середина июля, а пот быстро остывал на лбу. Это все сон, греза, насланная картиной. Теодора немного ускорила шаг, обретя какую-никакую уверенность в себе, и приготовилась к следующей сцене.

Но ничего не произошло. На стремительно холодеющей улице царили тишь да гладь; единственным слышимым звуком была трескотня цикад и сверчков. В половине квартала впереди уныло маячил отель «Литчфилд-Вэлли», обычный такой, потихоньку скатывающийся до уровня дешевой ночлежки. К нему она, сбившись с темы, подошла опасливо, как к за́мку с привидениями. Именно в этих стенах, где жил и работал новый друг, Джоджо, ужасную смерть нашел ни в чем не повинный человек… именно там она его убила.

Даже ступая неспешно, Теодора очутилась у потрескавшейся подъездной дорожки перед отелем через несколько минут. Шафрановый свет лился из парадных дверей, точно мед из бочки; он стал ярче, когда молодой негр в униформе посыльного вышел наружу и с беззаботным видом придержал дверь. Она замерла на полпути и уставилась на него.

— Захо́дите, мэм? — радушно спросил Чарльз.

— Я… — начала она, собираясь объяснить, что просто проходила мимо, но поняла, что это неправда. Она была именно там, где ей следовало быть. — Простите, но разве не здесь… не здесь ли работает Джоджо Уокер?

Посыльный улыбнулся.

— Он здесь не просто работает, мэм. Он тут живет.

Улыбка была доброй и непринужденной, но Теодора остановилась. Неуверенность в окружающем мире не давала ей покоя, она ждала, что коридорный выпустит клыки или превратится в ее отца. Но этого не случилось. Молодой человек чуть растерянно и с долей беспокойства спросил:

— Мэм, с вами все в порядке?

— Да-да. Все хорошо. Могу я зайти и увидеть мистера Уокера?

— Конечно, заходите. Я, правда, не знаю, у себя ли Джоджо. Сегодня у него выходной вроде. По правде говоря, я его вообще не видел.

Теодора, кивнув, скользнула в открытую Чарльзом дверь. Холодный сквозняк подул следом в духоту вестибюля, и она поежилась.

— Чувствуете? — спросила она у коридорного.

— Чувствую что, мэм?

— А… ничего.

Закрыв дверь, Чарльз протопал к будке кассира. Внутри сидел смуглый бородач, как манекен — неподвижный.

— Мистер Томас, эта дама ищет Джоджо. Вы его тут не видали?

Мужчина, которого Чарльз назвал мистером Томасом, наклонился к сетке и оглядел Теодору пытливым взором. От такого внимания ей стало слегка неуютно, особенно когда бородач усмехнулся, отрывисто и без теплоты.

— Какая-то она бледная по меркам нашего Джоджо, как думаешь, Чарльз?

Коридорный понурился и уставился себе под ноги, стараясь не замечать потрясенное выражение лица Теодоры. Однако немая сцена продолжалась недолго. Она не понимала до конца, что заставило ее пройти от кинотеатра до отеля, но знала, что это связано с Джоджо, и этого хватило, чтобы она почувствовала себя странным образом защищенной. Расправив спину, Теодора решительным шагом проследовала через вестибюль к будке. Чарльз, пораженный, отошел в сторонку и стал наблюдать за происходящим.

— А теперь слушай меня, ты, гиена, — прорычала она. — Я приехала сюда не для того, чтобы терпеть оскорбления по поводу моей порядочности или личной жизни мистера Уокера. И все это в любом случае не твое собачье дело. Так уж вышло, что я его личный друг и пришла повидаться с ним по одному личному делу, и если думаешь, что я спущу тебе с рук сальные намеки, глубоко ошибаешься, мистер Томас. — «Мистер» Теодора произнесла так, будто это было самое грязное слово в языке.

Бородач разинул рот и поперхнулся, прежде чем сумел собраться с мыслями и задать вопрос:

— А вы, собственно, кто такая?

— Видишь ли, я не обязана перед тобой отчитываться. Вот почему я стою здесь, а ты сидишь в этой паршивой маленькой клетке, как бабуин. Так что закрой свой рот, если не хочешь выйти прямо сюда и сказать что-нибудь мне в лицо, слышишь?

Чарльз осторожно прикрыл рот рукой и отвернулся к стене. Знай наших, пронеслась в его голове лукавая мыслишка.

Мистер Томас тяжело вздохнул и ткнул большим пальцем через плечо.

— Правая дверь вон там. Это его кабинет. Удачи, леди.

— Спасибо, — сказала она с сардонической улыбкой и, оставив неприятного бородача за спиной, направилась прямо к незаметной двери, на которую тот указал. Чарльз кивнул, когда она обратила к нему вопрошающий взгляд. Теодора постучалась, но ответа не последовало. После второго стука ситуация не изменилась.

— Не думаю, что он у себя, — заметил Чарльз. — Никто не знает, где Джоджо проводит выходные. Порой он отправляется в Хот-Спрингс на скачки.

Она прищурилась, вспомнив о билетах, которые Джоджо отдал лунатику-«доктору» во «Дворце».

— Он точно не в Хот-Спрингс. Он был со мной менее двух часов назад. Отошел кое-кого повидать… и больше не возвращался.

— Может, он все еще с тем человеком? — предположил коридорный.

— Как вас зовут, молодой человек?

— Чарльз, мэм.

— Чарльз, я думаю, что наш Джоджо попал в беду.

На лице коридорного проступили тревога и недоумение. Он перевел взгляд с нее на мистера Томаса и обратно. На черном лбу блестели капельки пота, чего Теодора не могла понять — она промерзла до костей.

— А где вы были? — спросил он. — В смысле, когда Джоджо вас оставил.

— В кинотеатре «Дворец», чуть дальше по улице.

— Думаете, там можно нажить неприятностей?

— Теперь — да.

Чарльз задумался, стянул с головы круглую красную шапочку.

— Мистер Томас, — крикнул он, не оборачиваясь. — Этой милой леди нужна помощь. Я отойду ненадолго, помогу ей?

— Следи за своим местом, Чарльз! — осадил его Томас.

— А вы — за своей задницей, мистер Томас, — сказал Чарльз, направляясь к двери, чтобы открыть ее в последний раз.

Глаза Теодоры широко распахнулись, когда бывший коридорный жестом указал на внешний мир и сказал:

— После вас, мадам.

— Я Теодора, — сказала она, ступая за порог. — Теодора Кевинью.

— Рад познакомиться с вами, мисс Кевинью.

— Миссис, — поправила она. — Но лучше зовите меня Теодорой.

Чарльз рассмеялся:

— Вы, должно быть, хорошие друзья с Джоджо. Во всем Литчфилде только он да вы — белые люди, когда-либо дозволявшие звать их по именам. — Он покачал головой и провел рукавом по лицу, чтобы смахнуть пот. Полусознательно Теодора коснулась своего лица — оно было сухое и холодное.

Бок о бок с Чарльзом они направились во «Дворец».

Кинотеатр стоял темный, закрытый. Под сенью треугольного навеса даже лунный свет не касался их лиц. Чарльз сложил ладони «биноклем» по обе стороны от глаз и глянул за стекло.

— Не похоже, что там вообще кто-то есть.

— Рас никогда не закрывает так рано. Мне кажется, здесь есть чем заняться. Скажем, электричество вырубить, подбить счета. В зале убраться, на худой конец.

— Может быть, он очень спешил?

— Куда спешить посреди ночи?

— Вы не поверите, мэм, какие безумства люди вытворяют в темный час. Уж я своими глазами видел, Богом клянусь, — вы бы в такое не поверили.

— Сегодня я поверю практически во что угодно. Давай зайдем с тылов.

— Но зачем, мэм?

Вместо ответа она заковыляла к заднему фасаду кинотеатра, ощущая, что боль в ноге уже меньше ее тревожит, и исчезла в тени. Чарльз последовал за ней. Позади здания стояла непроглядная ночь, и ему пришлось ощупью пробираться вдоль грубой кирпичной стены. Он услышал резкий хруст металла о металл и ахнул.

— Это всего лишь я, — сказала Теодора из темноты. — Иногда задняя дверь застревает и не запирается. Из-за этого туда постоянно прокрадываются дети, хотя я сомневаюсь, что Рас когда-нибудь это поймет.

— Не сегодня — уж точно, мэм.

— Не сегодня, Чарльз.

Чарльз осторожно двинулся вперед, вытянув руки перед собой, пока его нога не коснулась чего-то мягкого на земле. Он остановился и наклонился, чтобы ощупать ткань и набивку; поднял что-то и кончиками пальцев выписал его форму, которая была смутно похожа на человеческую.

— Миссис… э-э, Теодора, — позвал он. — Не возражаете, если я спрошу, в какого рода неприятности вы с Джоджо ввязались? — Рассеянно теребя найденную куклу в пальцах, он услышал, как она громко выдохнула.

— Не вполне уверена, Чарльз, но дело табак. Мой муж впустил какую-то чертовщину в этот город. Во всяком случае, разрешил ей тут задержаться. — Ориентируясь на звук его голоса, она тронула Чарльза за плечо. — Пойдем.

Вместе они вернулись на улицу, где слабый лунный свет вел безнадежную битву с покровом ночи. И все же они различали очертания друг друга, а Теодора увидела куклу в руке Чарльза.

Испуганно вскрикнув, она выхватила игрушку у него из рук.

— Я… это лежало на земле… вон там, за кинотеатром. Ну и ну! Уж простите меня, я не знал, что…

— Нет-нет, всё в порядке. Ох, дела… — Ее голос перешел в тихие рыдания. Чарльз в полной растерянности переминался с ноги на ногу.

— Что же это такое? — спросил он, вглядываясь в безликую куколку.

— Это… — Она осеклась, подбирая слова. — Чарльз, ты веришь в магию?

— В магию? — повторил он удивленно.

— Я верю, — раздался тихий голос из темноты.

Чарльз инстинктивно встал между Теодорой и обладательницей тонкого голоса.

— Кто там? — требовательно спросил он.

— Меня зовут Марджи Шеннон. Я — дочь пастора.

— Ч-что ты делаешь здесь так поздно, Марджи? — спросила Теодора, и в ее голосе вдруг прорезалась странная, не подобающая моменту нежность.

— Вы были на ночном показе, — сказала Марджи. — Что вы видели?

Холодный ветер коснулся шеи Теодоры, и она почувствовала, как по спине ползут мурашки. Она отошла от Чарльза так, чтобы видеть Марджи в лунном свете.

— Отца, — сказала она. — Я видела своего отца.

Марджи грустно и тихо рассмеялась.

— Ну и ну. Я тоже своего видела.

— Погодите-ка, — произнес бедный растерянный Чарльз. — Что тут происходит?

Марджи посмотрела на него, потом — на Теодору.

— Я думаю, вам двоим лучше пойти со мной, — сказала она.

Повернувшись в сырой, прохладной темноте, голова Джоджо провалилась в дыру в грязном полу. Рыхлая земля сыпалась ему в уши и нос — суглинистая, теплая и сочная. Он всхлипнул и закашлялся, дернул плечами, чтобы освободиться из дыры, и острая боль вспыхнула в голове, шее и спине. Над ним поработали во многих отношениях. Мир будто сдвинулся с места, и он сдвинулся с места заодно с ним, не в силах отличить верх от низа, просто падая из дыры в открытое пространство, пока не наткнулся на что-то стальное, лязгающее и пахнущее бензином. Тихий стон слетел с его губ. Он поднял руки к больному лицу — впервые за много лет это была собачья морда, скрытая грубой спутанной шерстью. Он снова застонал, на этот раз громче.

Джоджо с некоторым отчаянием подумал о том, как долго пробыл там, внизу. Верно, больше недели, раз его волосы стали такими длинными, если только это не очередной трюк фокусника, Зазывалы Дэвиса, антрепренера, который снова посадит его в ту жуткую клетку…

Снова?

Джоджо уперся ладонями в грязный пол и с трудом встал на колени. Голова тут же пошла кругом, череп будто налился хлюпающей жижей. Сильным жаром скрутило живот — он пошатнулся, и его вырвало в дыру в полу.

Видит Бог, я не на коне в эти деньки, уныло подумал он.

Возьми себя в руки, Уокер, мысленно выругался он. Шевелись, мать твою.

Он сплюнул желчь на пол, вытер лицо рукавом рубашки, на миг задумавшись, куда делся его пиджак, и, пошатываясь, принял сгорбленное, но стоячее положение. Пол накренился, и Джоджо растопырил ноги, ища опоры. Что-то зазубренное царапнуло по голове, и он схватился за это: оказалось — разбитая лампочка в патроне без абажура свисает на проводе прямо с потолка. Он шарахнулся от нее, выпростав руки, и наткнулся на пыльную сухую полку. Ощупал ее край и поверхность, нашел что-то вроде ржавой садовой утвари и каких-то банок. А вот и холщовый мешок под клубком потертой бечевки — видимо, он в сарае или чьем-то гараже. Загадка разрешилась в следующее мгновение, когда Джоджо услышал скрипучие шаги в нескольких футах над собой — пыль дождем сыпалась с потолка под чьей-то поступью. Он пригнул голову, чтобы пыль не попала в глаза, и сунул руку в карман брюк. С его губ сорвался тихий смешок: на сей раз у него была-таки спичечная коробка.

Чиркнув спичкой по абразиву на торце, Джоджо взял ее за кончик и поднял вверх крошечное колеблющееся пламя. Невеликий источник света и идущий от пола аромат солярки нервировал, но он все равно подошел ближе к полкам с разным содержимым. Что было в банках, не понять — какие-то древние консервы, судя по всему, — а вот лопату и садовые ножницы Джоджо узнал безошибочно. Имелась и книга в кожаном переплете — коричневом, покоробленном. Спичка обожгла кончики пальцев, и он помахал ею, прежде чем зажечь другую.

Книга представляла собой тонкий том, страницы которого пошли волнами от влаги и старости. Однако переплет оказался прочным, несмотря на кажущийся возраст. Протянув руку, Джоджо взял книгу с полки. В отличие от всего остального в подвале, она не была покрыта пылью — ею совсем недавно пользовались.

На мгновение он испугался, что книга рассыплется у него в руках. Поднес спичку поближе, рассматривая обложку, на которой не было ни текста, ни названия — только некий символ, тисненный выцветшей позолотой. Что символ значит, Джоджо не знал. Он сунул книгу под мышку и уронил погасшую спичку на пол.

Следующая помогла ему обнаружить шаткие деревянные ступеньки, ведущие наверх, к запертой двери. Быстрый осмотр окружающих стен не выявил никаких других путей выхода. Джоджо направился к лестнице и стал подниматься.

На полпути ему показалось, что за дверью кто-то плачет. Оказавшись наверху, он в этом убедился. Попробовал повернуть ручку — такую же ржавую, как инструменты на полках, но та не двигалась с места. А плакали все горше, — очевидно, это мужчина, решил Джоджо. Он задул спичку и щелчком отправил ее себе за спину, в темноту.

— Но почему же? — спросил плачущий человек кого-то… или самого себя.

Стиснув зубы, Джоджо покрепче сжал книгу и изо всех сил вдарил плечом по двери. Трухлявое дерево треснуло, и ручка отошла, громко стукнувшись о косяк. По глазам тут же ударил яркий свет, лишая зрения.

— Все началось с этого мудака Мортимера, — проворчал шериф Эрни Рич, нажимая на акселератор и мча прочь от центра города. — Прошу простить за мой французский, дамы, — добавил он через минуту.

— Он был на ночном показе, — очень тихо и таким тоном, будто извинялась за что-то, сказала Марджи с заднего сиденья. — Вместе со всеми нами.

— Держу пари, все эти безумцы были там или сегодня, или вчера вечером, — вступила в разговор Теодора. — Что-то не так с этим фильмом. Он влияет прямо на сознание.

— Да черта с два, — выплюнул Рич. — Этот тупой сукин сын Мортимер тронулся умом еще до того, как сгонял на киношку. Когда садился за руль, всегда намеренно сбивал на лесной дороге опоссумов.

— Значит, фильм сделал его хуже? — спросила Марджи.

— Фильм его убил, коли не шутите, — ответил Рич. — Он пришел под мою дверь среди ночи и орал во все горло о своей мертвой мамочке. Сказал пару таких мерзостей, что я тут и повторять не стану. Я впустил его, чтобы угомонить… тут, конечно, сглупил нехило.

— И вы… его убили, мистер Рич? — поинтересовался Чарльз.

— Да, Чарли. Я его грохнул, тут как пить дать. Но только когда этот ублюдок стал палить из пистолета прямо в моей гостиной. Он пришел, чтобы всадить мне в голову пулю, — это мой собственный заместитель! И он сказал, что подобных ему будет много и что до конца недели они прикопают всех таких, как я. Вот почему я запрыгнул в машину и отправился патрулировать улицы. Чем черт не шутит — рисковать нельзя!

— Мы ужасно рады, что вы это сделали, шериф, — сказала Теодора. — Вы нас спасли.

— Если бы я позволял психам губить людей прямо на улицах, мне пришлось бы искать другую работу после выборов. Люди не особо жалуют шерифов, которые умудряются проспать этакую канитель.

— Не понимаю, — сказал Чарльз, глядя на Марджи, сидевшую рядом. — Как же так? Разве вы, юная леди, и миссис Кевинью не смотрели ту же самую картину?

— Никакой «той же самой» не было, — возразила Теодора. — Насколько я могу судить, то, что я смотрела, было целиком посвящено моему прошлому. Моей личной истории.

— Моя была о моем отце, — сказала Марджи.

— Черт возьми, — проворчал Рич. — Я страсть как хочу знать, что здесь происходит.

— Надеюсь, именно это мы выясним в доме Шеннонов, — сказала Теодора.

Марджи опустила голову и вся сжалась. Она любила отца так, как положено дочери, несмотря на все претензии, на которые намекал ночной показ, и переживала из-за отчуждения между ними, начавшегося с момента ее вступления в отрочество и с тех пор лишь нараставшего. Она была вынуждена признать, что почти не знает этого человека и что всякое, получается, возможно. Возможно и то, что фильм (сон? психический внушенный образ?) лгал ей. Она не могла себе представить, откуда показанное в нем взялось — то ли из ее собственного сознания, то ли из недр сознания кого-то, воздействовавшего на нее со стороны — гипнотизера, мастера месмеризма. Кто бы ни принес все эти страдания в ее дом, Марджи должна была знать правду.

Утрамбованная щебенка под колесами закончилась, и полицейская машина рванула по ухабистой грунтовой дороге, бесконечно уходящей от центра города. Теодоре пришло в голову, что она не имеет ни малейшего представления о том, как далеко дорога тянется. Возможно, до самого океана — в такое она легко поверила бы. С другой стороны, Теодора никогда по-настоящему не видела океан, разве что в фильмах, но фильмы — не реальность. Может, дорога просто резко обрывалась где-то далече, останавливалась и уходила в небытие, чистое темное и пустое пространство — край света в прямом смысле.

Теодора подумала, что так было бы даже лучше.

— А какова твоя доля в этом деле, Чарльз? — спросил шериф, прерывая ход ее мыслей.

— Я просто хочу убедиться, что с моим другом все в порядке. Он у меня, сдается, единственный, так что это для меня важно.

— Ты говоришь о преподобном?

— Нет, сэр, я говорю о Джоджо Уокере.

Эрни Рич издал долгий низкий стон.

— Я должен был догадаться, что он замешан в этом дерьме, — сказал он.

— Ну вот, Джим, теперь у тебя все получилось как надо, — корил себя преподобный Шеннон, прижимая ладони к ушам в тщетной попытке отгородиться от ужасных звуков за стенами дома. — Надеюсь, ты счастлив, старый идиот.

Солнце уже выглядывало из-за края земли, и хотя какая-то маленькая часть его души надеялась, что дневной свет сможет прогнать порождения ночи, Шеннон знал, что этого не произойдет. Он подумал о записке от своего друга из Литл-Рока — избавься от этой вещи, больше я тебе ничего не скажу — и на мгновение задумался, не слишком ли поздно, не прогорел ли шанс уничтожить сигил и тем самым прогнать всех тех, кого он навлек.

Прогорел давным-давно. Джим понимал это.

Раскрашенная в кричащие ярмарочные цвета цирковая повозка вполне могла сойти за произведение искусства: со всех сторон ее украшали замысловатые резные узоры, панели кривых зеркал и золотые виньетки. На барельефе Самсон исчезал в пасти льва, а Голиаф могучей рукой сокрушал ребра юного Давида. Библейские легенды, как подметил Джоджо, неведомый скульптор подал в ином ключе: герои погибали. Золотом поблескивал барельеф лица — лица Зазывалы Дэвиса, отлитого в дотошно-реалистичном ключе, со всеми оспинами и рытвинами, недоброй миной, дарившей издевку всякому, кто подходил достаточно близко, чтобы его увидеть.

Пара клоунов с трупными лицами скакали в мокрой от росы траве между Джоджо и фургоном, по-обезьяньи загребая воздух. Арнольд Так выступил вперед, ни с того ни с сего залепив себе звонкую пощечину и топнув с такой силой, будто хотел расколоть земной шар.

В руке у него был гаечный ключ — с головки капала кровь.

— Ты не получишь ее, мерзкий сукин сын! — завопил Так. — Она тебе не нужна! Ради нее я жену убил, а ты что вообще сделал?

— Наверное, тоже свою пригрохнул, — просто ответил Джоджо, и Так на мгновение остолбенел. — Прочь с дороги.

Словно находясь под действием заклинания — а Джоджо предполагал, что так оно и есть, — скобянщик отступил назад и в сторону. Остальные последовали его примеру — все, кроме пары клоунов, продолжавших плясать и прыгать в утренней мгле, ни на кого не обращая внимания. Проходя мимо них к фургону, Джоджо решил, что их лица не накрашены — они сами по себе мертвецки-белые; белесость кожи оттеняла гнойный цвет глаз. Один из шутов подмигнул ему и пропищал тонким детским голоском:

— Наслаждайся шоу!

Джоджо ухватился за щербатый край раздвижной двери в фургон и с силой дернул ее на себя. Жгучий порыв холодного воздуха вырвался наружу, неся отчетливый запах грязных животных, горелого попкорна и дерьма. За дверью царила тьма, хоть глаз выколи; звон дисгармоничной музыки отдавался эхом глубоко в фургоне, который, видимо, внутри был куда больше, чем казался снаружи, иначе объяснить силу отзвука не получалось.

— Знаете, вы не должны идти со мной, — заметил Джоджо. — Я вас отпускаю, ребята. Разворачивайтесь — и по домам.

— Показывай дорогу, босс, — четко произнес Чарльз.

Теодора нежно похлопала Джоджо по спине. Он вдохнул холодный, дурно пахнущий воздух и шагнул в ожидающую темноту.

Дверь, прокатившись с грохотом по пазам, захлопнулась за их спинами, и участники импровизированного отряда на какое-то время потеряли друг друга из виду. Теодора, почувствовав чью-то руку у локтя, отпрянула и, ударившись о нежданную в том месте стену, упала на пол.

— Что это? — спросил чей-то голос. Ей показалось, что — Чарльза, но уверенности не было. Вопрос эхом прокатился по какому-то замкнутому пространству огромных объемов.

— Что же это такое? — вновь послышался голос. Все-таки это был Чарльз.

— Я тут! Я споткнулась! — подала голос Теодора. — Что это за место? Мы что, все еще внутри фургона?

— Не может быть, — произнес Джоджо, стоя в нескольких шагах от нее. Он прошел куда-то в сторону, а затем раздался глухой стук. Теодора слушала, затаив дыхание.

— Тут сиденья, — произнес он ошеломленно. — Господи, да мы в кинотеатре!

Где-то над их головами зашуршал и затрещал проектор. Загорелось квадратное окно ослепительно-белого цвета. Выступив из мрака, экран в дальнем конце зала ожил. Кругом затрещали динамики.

— Гляньте-ка! — воскликнул Чарльз.

На экране появился знакомый интерьер — то мог быть абсолютно любой из номеров отеля «Литчфилд-Вэлли». Хотя изображение было полноцветным, интерьер казался жутко блеклым и безжизненным. На краю кровати сидели двое — мужчина без рубашки и девица в одном лифчике.

— Это что, порнушка какая-то? — спросила Теодора.

Джоджо недоверчиво уставился на нее, повернувшись.

— Откуда ты знаешь, что такое «порнушка»?

— Да слышала где-то, — беспечно ответила она.

Он снова сосредоточился на экране — на человеке, которого видел живым всего один раз, и на розовощекой маленькой блондинке, которая, вероятно, всю оставшуюся жизнь проведет в страхе. Он знал, что будет дальше, поэтому сказал:

— Не смотрите.

Но было слишком поздно. Мужчина выгнул спину дугой, на его шее и лбу вздулись темные шнуры вен. Он издал предсмертный вопль и скрутился в позу эмбриона на кровати. Красные швы образовались на его плечах и вокруг горла; вот они разошлись — и темная кровь забила во все стороны. В считаные секунды, что показались им долгими мучительными минутами, Питер Чаппел был расчленен и обезглавлен; кровь залила пол, стены и бедную визжащую голую девицу.

Теодора тоже вскрикнула.

— Боже милостивый! — пробормотал Чарльз. — Боже, Боже…

— Говорил же, не смотрите, — проворчал Джоджо, пытаясь преодолеть собственную дрожь.

Камера, направляемая неведомым оператором, выехала в коридор и доползла до еще одной приоткрытой двери. Комната за ней оказалась во всех отношениях такой же, как предыдущая, тоже залитая кровью, но действо проходило с точностью до наоборот. Сидя в кресле у окна, скрестив длинные ноги в чулках, роковая медсестра из труппы Зазывалы Дэвиса ловко штопала иглой маленькую матерчатую куклу. Ее ярко-алые губы двигались, голос звучал глухо и монотонно. Разобрать слова не удавалось из-за плача той, что лежала на кровати, девушка билась, как только что пойманная рыба, руки и ноги связаны рваными простынями. Она была обнажена, ее кожа казалась почти такой же, как у оставшихся снаружи клоунов, бледной. Когда девушка мотнула головой, открывая лицо, Теодора закричала:

— Это же Марджи!

Медсестра продолжала что-то невнятно бормотать, заканчивая накладывать швы. Она завязала нитку на изгибе шеи куклы и откусила излишек. Довольная своей работой, медсестра улыбнулась, показав накрашенные губы. Затем она вонзила острие иглы в левое бедро куклы, и Марджи закричала от боли. На бедре девочки появилась страшного вида черная впадина в том же месте, куда укололи куклу. Не вынимая иголку из ритуального фетиша, медсестра встала и на цыпочках прошла к краю кровати.

— Бедное дитя, — насмешливо произнесла она, — как же тебе больно.

— Пожалуйста! — Страдальческий голос Марджи гулко разносился из всех динамиков кинозала. — Пожалуйста, перестань…

Медсестра, вся из себя кошмарное воплощение неумолимой медицины, покачала головой и поджала полные губы. Она осторожно поставила куклу на тумбочку рядом с кроватью и подалась вперед к Марджи, взяв ее за подбородок и наклонившись так, что их лица оказались в нескольких дюймах друг от друга.

— Пожалуйста, — простонала Марджи.

Медсестра выпростала тошнотворно длинный язык и провела им по лицу девочки, слизывая слезы. Марджи зажмурилась, попыталась отвернуться, но ведьма крепко ее держала. Язык, удлиняясь, скользнул вниз по телу девочки.

— О Боже, — простонала Теодора, отводя взгляд.

Найдя кровоточащую рану в бедре Марджи, медсестра, припав к ней языком, теперь куда больше напоминающим присоску на конце шланга, вся задрожала от нечестивого наслаждения.

— Скажите мне, что все это — не по-настоящему, — глухо попросила Теодора, закрыв лицо руками. — Это правда? Это сейчас происходит с Марджи?

— Это безумие, — сказал Чарльз. — Она здесь, рядом с церковью.

— Мы же как-то попали в кинозал, — напомнил ему Джоджо.

— Шериф бы не дал ее увести!

— Ой, не знаю. Лучше нам рвануть в отель.

— Разве не этого она хочет, — спросила Теодора, — эта… ужасная женщина?

— Наверное, этого. Но торчать тут столбом я не собираюсь. — Отбежав назад, Джоджо со всего маху ударил корпусом дверь из зала. С тем же успехом он мог броситься на стену без двери — настолько крепко заперто. — Черт! — прорычал он.

— Нас просто хотят помучить, — простонала Теодора. — Хотят, чтобы Марджи у нас на глазах пытали.

Джоджо стал бить по двери, вкладывая в каждый удар максимум сил. От косяка та и на дюйм не отошла. Фуражка коридорного осталась там же, где Чарльз ее бросил, на полу. Если бы не этот маленький нюанс, зрелище сошло бы за самую обычную ночную смену в «Литчфилд-Вэлли».

— Не может быть, — прошептал Чарльз, нервно массируя подбородок.

— Надо нам всем налечь на дверь одновременно, — заметила стоявшая позади Теодора.

Резко обернувшись, Чарльз крикнул остальным:

— Эй, забудьте! Я, кажется, знаю, как отсюда выбраться!

— И как же? — озадаченно спросила Теодора.

— Да, как? — подал голос Джоджо.

— Через экран, — сказал Чарльз. — Нужно прорезать его.

Эрни Рич так и не поймал момент, когда ее похитили: он просто заглянул на заднее сиденье своего автомобиля, а Марджи Шеннон там уже не было. Он, естественно, предположил бы, что она вбежала в дом — в конце концов, она там жила, — если бы не пронзительный крик, умерший в дальней дали, словно гигантская птица подхватила ее когтистыми лапами и унесла под облака.

Солнце ярко светило над холмами, но воздух был холоднее, чем когда-либо. Шериф выдохнул облачко теплого тумана и потер ладони. Цирковой фургон тихо стоял на траве, неподвижный, словно гроб. Он наблюдал, как боевая троица вошла в него, и все вдруг стихло. Клоуны исчезли, а оставшиеся люди — Арнольд Так, Нетти Увертюр и Лана Эш — просто побрели прочь, опустив головы и прикрыв глаза. Рич окликнул их всех по именам, особо выделив Така, приказал ему остановиться; больше всего вопросов у него, понятное дело, вызывал этот окровавленный и явно буйнопомешанный тип. Но все трое повели себя так, будто его не услышали. Шатаясь, они двинулись дальше, к городу, и Рич, не найдя иного решения, позволил им уйти.

Потирая виски круговыми движениями, Эрни Рич обдумывал возможные варианты. Он был последним представителем закона в Литчфилде. Насколько ему известно, заместитель остался там, где он его оставил мертвым на ковре. Шериф подумал о Джоджо, о том, как сильно доверяет парню, которого год назад пнул под зад. Ему всегда нравился Джоджо, и он никогда не считал, что флирт его бывшего заместителя с цветной служанкой — что-то достойное вящего поругания, но надо было и о своей доле подумать: должностенка-то у него выборная. В маленьком городке, где всего два копа, нельзя допустить, чтобы один из них оказался в центре диковинного скандала. Выходило все так: либо дурная молва поставит крест на двоих разом, либо только на одном, и Рич решил выкрутиться.

Теперь он чувствовал, что весь мир зависит от Джоджо Уокера.

Однако сейчас шериф Рич — сам по себе, и ему было жутко любопытно взглянуть на цирковой фургон, в который забрался Джоджо с компанией, да так пока и не вышел. Он выхватил служебный револьвер и, собравшись с духом, решительно зашагал по мокрой от росы траве к раздвижной двери с позолоченными узорами.

— Джоджо? Что там у вас происходит?

Как только пропали «фургонные плясуны», стихла и надрывная музыка. Рич прижал к двери ухо, пытаясь уловить хотя бы звук изнутри. Он ничего не слышал, но чувствовал, как сладковато пованивает древесный дым. Решив, что повозка объята пламенем, он поспешил отойти от нее назад, к машине. С прежней обзорной точки открылось: цирковой фургон в добром здравии, а вот дом пастора был объят огнем.

— Господи Иисусе, — пробормотал Рич.

Пламя цвета осенних листьев плясало в окнах, вскоре лопнувших от сильного жара. Кухня и гостиная были полностью поглощены огнем, пламя быстро поднималось вверх по крыльцу. Рич стоял неподвижно и молча наблюдал за происходящим, бессильно опустив руку с револьвером. Если он войдет в дом, как пить дать потеряет сознание и задохнется в дыму. Кто бы там внутри ни был — ему конец — Рич это знал.

Рев огня усилился, и Рич отошел подальше. Он внимательно осмотрел окрестности и, к своему удивлению, обнаружил, что фургон исчез, а старая дощатая церковь осталась стоять там, где ей и надлежало быть. Фантомы, насылаемые фокусником, может, и канули — а вот огонь был вполне реален. Это значило, что преподобный Джим Шеннон, скорее всего, мертв.

Он пнул ногой ком земли и тихо выругался.

— Добром это не кончится, — сказал Чарльз, меряя нервными шагами вестибюль. — Не можем мы его просто бросить с этой дьяволицей.

— Он знает, что делать, — смиренно протянула Теодора.

Чарльз фыркнул:

— Люблю этого парня, он мой друг, но принимать верные решения — не его конек.

— Я слегка в курсе.

— В курсе белой стороны того дельца, а я-то и черную знаю. Говорю вам, этому парню повезло, что его не вздернули один раз на этой стороне города, а потом еще раз на другой. А он в то время был полицейским.

— Хорошие слова для хорошего друга…

— Но ведь так оно и есть! Ему невероятно повезло: ни один закон формально не был нарушен, и все, что он получил, — увольнение от шерифа.

— Я бы сказала, ему досталось куда как больше.

— Может, и так. Но быть изгоем гораздо лучше, чем висеть в петле.

— Ты уверен, Чарльз? — мягко спросила Теодора.

Чарльз нахмурил брови и отвел взгляд.

— Насколько я знаю, — продолжала она, — он был парией всю жизнь, с самого рождения. Так вот, я не очень хорошо отношусь к неверному мужчине, но я понимаю, что любовь есть любовь, и, когда она вступает в игру, никто ничего не может с этим поделать. Приходится рисковать. Делать ставку. Зачастую ставка никуда не годится, и та лошадка, на которую ставишь, приходит последней… Но такова жизнь, верно? Если у тебя нет дара ясновидения, просто прыгай ногами вперед и надейся на лучшее. Не думаю, что мне хватило бы духу развестись с мужем, упокой Господь его помраченную душу… но наш с ним брак, конечно, оказался совсем не тем, о чем я мечтала. Думаю, такая же судьба постигла и Джоджо Уокера. Может, это слишком циничный взгляд на вещи… но лично я в нем не вижу ничего дурного. Он поставил не на ту лошадку. Как и я.

— Что ж, надо уметь проигрывать, — заметил Чарльз сухо.

Теодора сжала губы так, что ее рот стал похож на порез.

За их спинами что-то громыхнуло — что-то в будке кассира. Нахмурившись, Чарльз посмотрел в ту сторону.

Мистер Томас бросился на сетку, рыча и цепляясь за перекрученную проволоку, как бешеное животное в клетке. Сетка жалобно задребезжала. Томас зарычал, попятился и кинулся на нее снова.

Теодора судорожно вздохнула.

— Какого дьявола? — пробормотал Чарльз.

— Вас тут быть не должно! — проскрежетал Томас. Его голос звучал так, будто в горле у него застряла кость. — Пшел вон отсюда, ниггер! Пошла прочь, папочкина подстилка!

— О господи, — простонала Теодора. — Ну вот, опять…

Томас стал возить лицом по сетке — острые концы проволоки превращали его кожу в кровавые лохмотья. Вцепившись в сетку, он зарычал не то от боли, не то от гнева, не то от всего разом.

— Сука медсестра забрала мой дробовик, — прохрипел Чарльз. — Уж теперь ваш черед стрелять, леди…

— Мой? Но я… не могу, я просто не могу…

— Тогда давайте я! — Полузакрыв глаза и скривив рот в решительной гримасе, Чарльз потянулся к винтовке в ее руках. Она вырвалась, широко раскрыв глаза от страха.

— Он ведь ни в чем не виноват. Не виноват, Чарльз! Им управляют! Пожалуйста…

Парадные двери с грохотом распахнулись, ударившись о внутренние стены и погнав оглушительное эхо по всему вестибюлю. Томас яростно завизжал и нащупал щеколду на дверце клетки. Эрни Рич рванулся вперед, держа револьвер наготове, с видом человека, побывавшего в аду, но каким-то образом вернувшегося.

— Шериф, подождите! — выдавила Теодора, когда Томас вырвался из клетки кассира. Он опустился на четвереньки и побежал вприпрыжку, рыча и мотая головой из стороны в сторону.

— Стоять! — гаркнул Рич, целясь в него.

— Прочь, прочь, ПРОЧЬ! — ревел Томас, быстро приближаясь.

Шериф нажал на спусковой крючок, и его револьвер дернулся, когда на щеке Томаса будто расцвела черная роза. Труп с простреленной навылет головой покатился по полу, оставляя за собой широкий багряный след.

— Да зачем же! — воскликнула Теодора и упала на колени. — Как вы не понимаете, это не его вина. Его… заговорили!

— Вот перегрыз бы он мне горло, леди, и было бы уже без разницы, чья тут вина, — проворчал Рич, переведя дух.

— Он прав, — согласился Чарльз. — Тут у нас как на войне. Либо ты, либо тебя.

— Но это не так! — выкрикнула Теодора. Шмыгнув носом, она закрыла ладонями лицо. — Нет в Литчфилде — да и во всей Америке — никакой войны!

— Вот тут вы ошибаетесь, леди, — строго сказал Рич. — Что это, если не война?

Какие-то загадочные звезды подмигивали Марджи из-за окутывающей небо дымки, и она подивилась тому — разве сейчас ночь? Потом она поняла, что лежит совсем голая на спине, на ложе из мертвых листьев и мягкой суглинистой земли. Дул холодный ветер, и верхушки деревьев мягко покачивались в такт его порывам — там, в вышине. Она кое-как припомнила, что потеряла сознание после того, как дикая женщина в костюме медсестры укусила ее и стала лакать кровь. Уловив запах костра, Марджи поначалу испугалась — лес горит? Нет, жа́ра не было. Значит, можно не бежать пока. Но если воздух потеплеет, она непременно побежит.

Марджи уловила, как кто-то приближается к ней из-за деревьев, но голову поднимать не стала — кто бы там ни был, пусть думает, что она валяется без чувств. Чьи-то шаги шаркали по земле — может, шел не один человек. Как ей показалось, кого-то сюда, к ней, волокли, и чем ближе становился звук, тем сильнее ощущался насыщенный земляной запах. Похоже, кого-то откопали. Небесная мгла сгущалась, но одна звезда светила, как и прежде, ярко. Марджи показалось, что она вспомнила, как та называется, но название тут же ускользнуло. Впрочем, нежный голос, прозвучавший гораздо ближе, чем она ожидала, просветил ее:

— Это всего лишь Венера. Ярчайшая на всем ночном небе, если не брать в расчет Луну, само собой. Она — мой маяк, а этот лес — моя гавань.

Марджи подняла руки, прикрывая грудь, поджала ноги. Кто-то хихикнул.

— Бедная девочка. Как жаль, что Скутер, вопреки всем своим юношеским чаяниям, так тебя и не увидит в таком виде. Знаешь, вчера вечером он убил своих родителей. Не такой уж он и хороший, правда?

Мужчина с нежным голосом нависал над ней — его фигура смутно вырисовывалась в свете звезд. Пристально посмотрев на него, Марджи выдохнула. Кто-то еще был там, за его спиной, но избегал попадаться в чье-либо поле зрения.

— Я не гипнотизер. Да и будь я им, пойми: гипноз не искусство заставлять кого-то действовать вопреки своей натуре. Скутер Кэрью убил отца и мать, потому что хотел. В этом нет ничего необычного, ни капельки. Молодые всегда вытесняют старых — точно так же, как жизнь компенсируется смертью. Просто все это местечко насквозь попорчено несовершенствами, вопреки моим лучшим намерениям. А планировалось всего одно — мое прибытие сюда. Уродливый проем я прорубил в прекрасный дом… но, увы, одним не обошлось.

— Кто вы такой? — пискнула Марджи.

Мужчина улыбнулся и повернулся к кому-то, стоявшему позади.

— Подымай, — приказал он. Затем снова обратился к Марджи: — Прояви терпение, дитя мое, и увидишь сама.

В поле ее зрения появилась медсестра с оборванной веревкой в руках, которую она тянула изо всех сил. Другой конец веревки крепился к длинному деревянному ящику, по крышке катились комья рыхлой грязи. Это был гроб, конечно.

— И после многих весен, — почти извиняющимся тоном произнес мужчина, — я почти забыл, где его закопал.

— Кого? — прошептала Марджи.

— Себя, — ответил мужчина, постучав костяшками пальцев по старой сухой древесине гроба. — Мое собственное тело.

— Ва-ваше?..

Сухой стариковский смешок.

— Персонажи, придуманные автором, никогда не смогут познать его намерения, разве не так? Будь иначе, Отелло наверняка избегал бы Дездемоны как огня, если бы знал о видах, что имел на их встречу драматург…

Марджи сморщила нос и перевела взгляд на медсестру, которая отпустила веревку и выпрямилась во весь рост. Она вытерла пот со лба и, прищурившись, посмотрела во мглу.

— Когда уже этот проклятый дом догорит? — спросила она.

— Пропущен день, — напомнил ей мужчина, — но раз уж кот так рано вылез из мешка, к чему тянуть его за хвост, не понимаю.

Тряхнув головой, Марджи попыталась сесть, но на плечи будто лег непомерный вес.

— «Пропущен день»? Я не понимаю… что вы такое говорите?

— Я говорю, что сегодня вечер пятницы, дитя мое, — терпеливо объяснил мужчина с нежным голосом. — Самый подходящий вечер для представления.

— Какого представления?

Медсестра сердито вздохнула:

— Может, заткнуть ей рот?

— Держи себя в руках, дорогая, — осадил ее мужчина.

— Но ее треп действует мне на нервы!

— Что ж, по такой оказии поучись быть терпимее.

Марджи слушала их спор, наблюдая, как мужчина склонился над гробом, разминая пальцы с нескрываемым волнением. Подцепив крышку с краю, он потянул ее на себя, и та жалобно застонала. Сильный затхлый дух рванулся изнутри — тошнотворно-сладкий, весь липкий как сироп, — и Марджи закашлялась.

— Ну и вонь, — бросила медсестра.

— Тридцать лет, — загадочно ответил мужчина, оттаскивая крышку в сторону и бросая в груду опавших листьев. — Посмотри-ка, девочка. Ну же, теперь можешь встать.

Марджи села, чувствуя, что невидимая тяжесть исчезла, и одной рукой оттолкнулась от земли, другой обхватив себя за грудь. Она встала на колени, потом на ноги и осторожно шагнула вперед, чтобы заглянуть внутрь гроба. Там лежал черный иссушенный труп; его тонкие руки были скрещены над сердцем. Челюсть вывернута, пучки волос еще торчали из сгнившего скальпа. Марджи ахнула, отвернулась, закрыв лицо рукой и подавив тихий всхлип. Медсестра усмехнулась и сказала:

— Все такой же красавчик.

— Поразительно, — заметил мужчина. — Стою и смотрю на собственный труп. Не могу порекомендовать этот опыт всем и каждому, но что-то в этом есть.

— Да что происходит? — простонала Марджи. — Что же вы…

— Дитя мое, — прервал мужчина, кладя руку ей на плечо. Она резко отпрянула, и он пожал плечами, отстраняясь. — Это земные останки Черного Гарри Эшфорда, фокусника и мага, умершего всего в пяти футах от того места, где ты сейчас стоишь. Он умер, потому что я убил его: разбил ему голову камнем, что объясняет печальное состояние челюсти мертвеца.

— Господи, но почему?

— Потому что я — Черный Гарри Эшфорд, Марджи. И мне были больше не нужны эти больные старые кости.

Марджи уставилась на него, открыв рот, и забыла прикрыть грудь.

— Вот что мне известно, — начал он, повернувшись лицом к полукругу сподвижников, собравшихся перед отелем. — Из-за своей рожи я провел раннее детство в цирковом шоу уродов. — Джоджо потыкал пальцем в гладкую теперь щеку. — Лет в девять — десять я устал от этого дерьма и сбежал, очутился здесь, в Литчфилде. Так вот, в цирке том была пара примечательных персонажей — фокусник и балаганщик. Соответственно звали их Гарри Эшфорд и Тим Дэвис. Эшфорд умер в один прекрасный день, и после этого Тим тихонько ушел на второй план, но силы ему стало не занимать. Думаю, он убил Эшфорда и присвоил себе власть, которой обладал старик, с ее помощью создал себе местечко.

— Набрался сил и подмял под себя все шоу, — произнесла Теодора.

— Вообще, я не об этом, — смутился Джоджо. — Я о том, что место, которое он создал для себя, — Литчфилд. Наш город.

Теодора, Чарльз и шериф Эрни Рич некоторое время молча смотрели друг на друга, а потом Чарльз спросил:

— Что?

— О’кей, понимаю, не так это все легко усвоить. Но прошу меня выслушать. Цирк разбил лагерь за городом, прямо на опушке леса. Эшфорд каждый день ходил в те леса совсем один и порой не возвращался назад до глубокой ночи. Его даже начали бояться — он становился все более замкнутым, простые фокусы перестали его интересовать. Теперь я понимаю — Эшфорд, видимо, обнаружил место истинной силы и решил попрактиковаться в магии. — Он помолчал, вспоминая все, что преподобный Шеннон рассказывал ему о заклинаниях, астрономии и призыве Зазывалы Дэвиса. А ведь картина складывалась уже тогда. — Так вот, балаганщик этот, Тим Дэвис, — единственный, кто не убоялся новых привычек Эшфорда, его они заинтриговали. Я думаю, он пошел за старым колдуном в лес и попытался вызнать, чем он там занимается. Паренек решил, что неплохо заполучить и себе часть новых сил Черного Гарри.

— Значит, он убил старого хрыча? — скептически уточнил Эрни Рич.

— Я так не думаю.

— Ты же сам сказал…

— В какой-то мере Эшфорд убил Дэвиса, но и Дэвис убил Эшфорда. Черт, совсем я запутался. Погодите…

— Не ты один, — заметила Теодора.

Выудив из кармана помятую сигарету, Джоджо закурил. Пачку он предложил всем присутствующим, но никто не проявил к куреву интереса.

— Ладно, — продолжил он, — дело вот в чем. Эшфорд использовал свою магию, чтобы завладеть телом Тима Дэвиса, и, как только он его получил, избавился от прежней одежки, а сам пошел щеголять в новой. — Джоджо от души затянулся дымом. Шериф Эрни Рич поскреб в затылке и прищурился.

— Не хочешь же ты сказать…

— День-два назад ты бы запер меня и позвонил в ближайший дурдом, Эрни, но сегодня… сегодня — сам понимаешь. Я тоже был там… и даже она. — Джоджо кивнул на Теодору. Та склонила голову в знак согласия.

— Вы, леди? — Рич чуть не поперхнулся. — А что вы делали в шоу уродов?

— Меня там не было, но я все видела. Такое чертовски удачное совпадение.

— Никакое это не совпадение, — возразил Джоджо. — Эшфорд наслал свои чары и умер в лесу за церковью. Вот только в то время там не было никакой церкви…

— Чепуха, — перебил его Рич. — Она там стоит пять поколений кряду.

— Какая именно, Эрни? Обшитая вагонкой коробчонка Шеннона — или огромное черное чудовище, которое мы видели вчера?

— Ну… это…

— Через несколько лет мы вернулись в тот же лагерь, и Теодора с няней пришли посмотреть цирк.

— Да, тогда-то мы и встретились в первый раз! — воскликнула она, широко раскрыв от изумления глаза.

— Тогда я попытался дать деру, но меня поймали. Позже попробовал снова, такой упертый парень я был. И получилось! Ну… или мне так показалось. Мне показалось, что я попал в город, но там не должно было быть никакого города. Ничего, кроме полей, деревьев и кустов. Никакого Литчфилда. Эшфорд, Дэвис — или кто-то еще — возвел эту огромную декорацию, чтобы удержать меня здесь… до поры.

— И до какой же поры? — спросил Чарльз.

— До поры его возвращения. А вернется он, когда пробьет нужный час.

Рич сплюнул и состроил мину.

— Нужный для чего, Джоджо? Какой в этом всем смысл?

— Бог был здесь, но ушел, — произнес Джоджо, вдруг озадачившись собственными словами и тем, как формулировка прозвучала. — Он создал мир в миниатюре, этот городок, и оставил его лет на тридцать. В каком-то смысле я стал для Литчфилда Адамом. Связующим звеном между миром реальным и этим, второстепенным. Мало-помалу Бог отправил сюда других — Теодору, ее няню… Очень жаль говорить тебе это, — сказал он, поворачиваясь к жене хозяина кинотеатра, — но я не верю, что после того представления ты вернулась домой. Ты остаешься там. До сей поры.

— Но я же отсюда! — возразила она, и на лице ее расцвел испуг. — Мой папа родом отсюда! Я могу отвести тебя на его могилу прямо сейчас!

— Это трюк. — Джоджо печально покачал головой. — Иллюзия. Литчфилд — сплошь город-аттракцион, и так было всегда. Сукин сын заманивал людей, чтобы заполнить его, пока не удовлетворился собранным числом, а затем оставил Литчфилд. Дал развиться ему естественным образом. Здесь даже родились дети — Марджи, к примеру… но это не умаляет факт подлога.

— А как же твоя жена? И девушка-негритянка…

— Сара, — сказал Джоджо. — Ее звали Сара.

— Хорошо, Сара. Неужели она тоже иллюзия?

— Не знаю… надеюсь, что нет.

Эрни Рич хмыкнул и притопнул по тротуару.

— Чушь собачья, Уокер. Нонсенс! Этот тротуар настоящий. Отель — он же, мать его, реален, как я не знаю что!

— И та черная громадина-церковь? И цирковой фургон с клоунами, что растворялись в воздухе, когда их подстреливали? Ладно тебе, Эрни! Правду трудно принять, но хоть ты фактам в лицо взгляни! Нас всех околпачили. Заперли в балагане на тридцать долгих лет! — Дохнув сигаретным дымом, Джоджо рассмеялся. — Мы все — просто кучка чертовых клоунов.

— Но какой в этом смысл, Уокер? В чем, черт возьми, смысл?

— Во-первых — власть, — спокойно предложила Теодора. — Как сказал Джоджо, Дэвис должен был стать Богом, и это не шутка.

— Даже Бог однажды наслал потоп на мир, который создал, — тихо добавил Чарльз.

Джоджо бросил окурок себе под ноги и стал смотреть, как вспыхивают оранжевые искорки, отскакивая от тротуара. Он ухмыльнулся при упоминании о Боге — существе, в которое никогда не верил, — и вспомнил неверие пастора и то, как оно, казалось, привело в движение весь этот водоворот. Все, что на самом деле сделал Шеннон, подумал Джоджо, это отринул одно божество и вплотную занялся другим. Теперь Зазывала Дэвис — и Бог, и дьявол одновременно. И он вернулся в мир, который создал, чтобы уничтожить его и всех в нем.

Шериф спрашивал, в чем смысл. По разумению Джоджо, то был хороший вопрос.

— Послушайте, — обратился он к собравшимся. — Зазывала Дэвис никогда не заходил в этот отель, так что он, должно быть, остановился в другом месте. Я думаю, это лес, где все началось.

— И именно там находится Марджи? — спросил Чарльз.

— Возможно. Я не знаю. Но если других версий нет, туда я и направляюсь.

— Я пойду с тобой, — объявила Теодора.

— Отлично, — одобрил Джоджо. — Значит, Чарли и Эрни я поручу одно дельце…

— Господи, ты серьезно? — простонал Рич.

— Старина, сейчас я серьезен как слон.

— Бога ради, Джоджо, ты понимаешь, что приказываешь избранному жителями этого города шерифу этот самый город спалить к чертям?

— Не сочти за грубость, но ты избранный шериф кучи дерьма, приятель. Этот город — просто сон, и половина его жителей бредят, словно тараканы, объевшиеся дуста. Так вот, я не имею ни малейшего представления о том, что будет с нами, когда иллюзия Литчфилда развеется, или, по крайней мере, с теми из нас, кто еще жив. Некоторые последствия не просчитать. Все, что мне известно, — Дэвис превратил это место в сумасшедший дом умышленно, и не кажется мне, что можно раскачать лодочку, которая и так уже вверх брюхом дрейфует.

— Тактика выжженной земли, значит, — пробормотал Рич. — Вот как такие штучки на фронте зовутся. Какое-то безумие.

— Клин только клином вышибают, — произнес Чарльз.

— И то верно, — согласился Джоджо.

— Иисус-Мария! — в сердцах бросил шериф, свирепо глядя на ночное небо и мигание звезд, заполнявших его. — Скажите-ка на милость, с каких пор темнеет так быстро?

Чарльз усмехнулся и покачал головой, беря Рича за локоть.

— Пойдемте, шериф, — сказал он. — Будем жечь.

Заглушив двигатель, Джоджо молча наблюдал за происходившим. Взметнувшийся в воздух сноп искр заставил его вздрогнуть от неожиданности. Пламя взвилось на пять футов вверх от лица полуголого мужчины, ярко осветив витиеватые татуировки, покрывавшие его торс и змеившиеся вверх по шее к затылку. Огнееду аплодировала тучная женщина — зрителей, кроме нее, пока не было. Джоджо подумал, что этот тип выглядит смутно знакомым; ему пришло в голову, что едва ли кто-то испытает дежавю при виде щедро татуированного огнедышащего мужика, никогда не знаясь с подобным типом раньше.

Он почти не сомневался, что не однажды наблюдал этот цирковой номер в детстве.

— Может, подождешь в машине? — спросил он у Теодоры.

— Черта с два. Никто не знает, что там может случиться.

— Поэтому и предлагаю тебе пересидеть здесь.

— Именно поэтому я отказываюсь тут пересиживать.

Он нахмурился.

— Я думал, ты послушаешься.

— Не все можно просчитать наперед. — Теодора снова улыбнулась, протянула руку и распахнула дверцу автомобиля. — Пойдем, Джоджо. Пошли отсюда.

Опустив плечи и тихо кряхтя, Джоджо выкарабкался из «паккарда». Они с Теодорой закрыли двери со своих сторон как можно тише и медленно побрели вниз по пологому склону к лагерю на опушке леса.

Первым их заметил мускулистый мужчина с длинными усами. Взгляды Джоджо и силача встретились, последний замер. Зубастая ухмылка медленно расплылась под усами, тщательно навощёнными, и огромный мужчина подмигнул ему.

— Здоров будь, мелюзга, — зычно поприветствовал он. — Когда это тебя выпустили?

Львиный Джек, мелькнуло в сознании Джоджо, вот как его зовут.

— Я ищу Дэвиса, — ответил он. — Или, может, Эшфорда, фокусника. Не знаешь, где этих двоих сыскать?

— А кто эта маленькая леди? — спросил Джек, полностью игнорируя вопрос, наклонившись вперед и демонстрируя свои зубы. — Будь осторожна, крошка, — с виду он симпатичный, а на самом деле кусается!

Силач щелкнул челюстями в сторону Теодоры и расхохотался. Затем он подхватил с земли штангу и зашагал прочь, все еще сотрясаясь от смеха.

— Что все это значит? — спросила Теодора.

— Точно не знаю. Даже самые добрые представители здешнего народца верили, что я — то самое злобное животное, о котором написано на табличке.

— Вот что он видел, Джоджо, — сказала Теодора с благоговейным трепетом. — Он видел тебя маленьким мальчиком, а меня — маленькой девочкой.

— Хм, — проворчал он. — Думаю, шоу должно продолжаться.

— Черта с два, — откликнулась она, и на ее сердитое лицо упал желтый свет факела.

Джоджо огляделся, вбирая в себя все туманные уродливые воспоминания о лагере, начиная от шатких повозок и заканчивая потрепанным брезентом палаток. Один шатер особенно его заинтересовал, и он указал на него.

— Помнишь? — спросил он у Теодоры.

Она взглянула в ту сторону и кивнула.

— О да.

Это был тот самый шатер, под сенью которого они впервые встретились больше трех десятков лет назад. Удивительно, но он не изменился — все та же палата Десяти Чудес.

Джоджо быстрым шагом направился ко входу. Теодора догнала его прежде, чем он нырнул внутрь, щурясь в слабом факельном полумраке. Внутри землю устилали опилки. Болезненного вида желтокожий человек скорчился на деревянном табурете горгульей, словно охраняя ряд зарешеченных клеток. Его ребра торчали наружу, туго обмотанные бумажной желтушной плотью; щеки, как ямы, впали в длинное немощное лицо. Когда они вошли, он поднял голову, и его глаза блеснули на свету.

— Ты, — прохрипел он: его голос был таким же бумажным, как и кожа. — Убегать не стоило. Влетит тебе по первое число.

— Я ищу Дэвиса, — сказал Джоджо. — Или фокусника. Где они сейчас?

Живой скелет спрыгнул со своего насеста и выпрямился во весь немалый рост. Он протянул руку и пошевелил костлявыми пальцами, указывая на Джоджо.

— Пойдемте со мной, мелюзга, — пророкотал он.

— Господи, — в сердцах бросил Джоджо, — что он слышит? Детский лепет?

Мужчина внезапно отпрянул, выставив перед собой руку в защитном жесте.

— Ну-ну, будет тебе, пес, — сказал он, настороженно глядя на Джоджо.

— Держу пари, он слышит, как ты лаешь, — заметила Теодора.

— Пустая трата времени, — проворчал Джоджо, разворачиваясь к выходу.

— А ну стой! — крикнул «скелет». — Стой на месте, кому сказал!

Джоджо застыл на бегу, Теодора едва смогла предупредить его:

— Берегись!

Он успел отпрыгнуть и откатиться по опилкам в сторону. В то место, где он только что стоял, с силой пришелся табурет «скелета», грянувший оземь и брызнувший во все стороны обломками. Теодора взвизгнула, когда худой мужчина подхватил самый длинный обломок — неровно сколотую ножку табурета — и попытался вонзить ее в Джоджо, точно осиновый кол.

— А ну пшел назад, в свою клетку, маленькое дерьмо!

Джоджо обошел «скелета» по кругу, стягивая пальто. Когда противник сделал выпад, пламя факелов тревожно замерцало. Джоджо встретил удар в замахе, набросив пальто на острый конец ножки стула и вырвав оружие из рук «скелета». Ловким апперкотом он опрокинул худого на землю, тот рухнул на опилки и жалобно застонал.

Тяжело дыша, Джоджо швырнул пальто и сломанную ножку в угол и наклонился, чтобы взять скелетообразного мужчину за запястья. Он протащил его по земле от одного конца шатра до другого, где стоял ряд клеток. Там он остановился на мгновение перед последней клеткой, где его когда-то держали — давным-давно. В желудке у него все перевернулось, он почувствовал привкус желчи в горле.

Собравшись с духом и глубоко вздохнув, Джоджо затащил обмякший «скелет» в клетку и запер дверцу.

— Ты знаешь этого типа? — спросила Теодора.

— Возможно. — Он взял ее за руку и повел к выходу. — Здесь нам не обломится, я смотрю. Но у меня есть идейка, куда можно пойти…

— Лес? — догадалась она.

Джоджо легонько задел ее по кончику носа пальцем.

— Бинго, — провозгласил он.

«Дворец» пылал.

Пламя трещало и бесновалось. Крыша рухнула вместе с частью стены, и экран стал виден с улицы. Правда, зрителей все равно не было — все тротуары пустовали, здания стояли темные. Огонь еще не добрался до них, но пламя распространялось, перескакивая с крыши на крышу и пожирая эти, по большей части старые и иссушенные, декорации.

Гибель центральной улицы города решительно некому было оплакивать. Закусочная «Звездочет» уже превратилась в дымящуюся груду дерева, кирпича, металла и стекла. За считаные минуты не стало скобяной лавки Арнольда Така — весь сгруженный в ней хлам порядочно насытил продвигающееся вперед огненное Инферно. Аптека Финна горела около часа, не спеша, а потом взорвался ее отопительный котел, раскидав горящую шрапнель по сторонам. Та в свою очередь воспламенила почти все, на что попала. Даже деревья горели — а вокруг Литчфилда их росло в избытке.

К тому времени, когда ненасытный огонь достиг отеля «Литчфилд-Вэлли», из него давно ушел последний постоялец. В передвижном шоу Зазывалы Дэвиса не осталось ни одного человека, а весь персонал был либо мертв, либо занят своими делами. Мало кто остановился в отеле, в основном коммивояжеры и гуляки, но и они сгорели, точно утренний туман на солнце, прежде чем пламя приблизилось к отелю. Если бы кто-нибудь видел, как они исчезали, сказал бы, что их там, скорее всего, никогда не было.

А засвидетельствовать их уход было некому.

В Литчфилде остались только настоящие местные жители — те, кто проживал в нем с самого начала, или те, что родились уже здесь. Почти все они спали дома, в своих кроватях, вдалеке от разгулявшегося пожара. Кто-то был мертв. Рассел Кевинью, Филлис Гейтс, Финн, Джейк и Хершал, продавец ботинок, — трупы, завалившие главную улицу, — все сгорели, придавленные обломками зданий или пожранные пламенем по ходу дикого триумфального шествия. Арнольд Так тоже сгорел в своей кладовке, а официантка Нетти Увертюр замерзла насмерть в морозильнике «Звездочета» еще до того, как сгорела закусочная.

Когда экран «Дворца» слетел с опор и рухнул на сиденья, его жесткий каркас пробил череп Эрни Рича, и шериф растянулся на полу. Все это время он пребывал в затуманенном состоянии, гадая, что заставило его войти в кинотеатр уже после того, как он его поджег. Из дыры в голове сочилась кровь, ладони прикипели к горячему липкому полу. Ему пришло на ум, что ребята, работавшие на Раса Кевинью, никогда хорошенько не убирались в этом местечке, и это была последняя связная мысль, мелькнувшая в голове шерифа, прежде чем он сгорел заживо, придавленный экраном с алюминиевым напылением, на котором за все эти годы посмотрел десятки фильмов.

Одним из последних заведений в центре Литчфилда, которое было сожжено, оказалась заправочная станция Уэйда Макмэхона. Чарльз вернулся туда после того, как спалил таверну Эрла, что было чертовски приятно, учитывая, что Эрл никогда не позволял Чарльзу туда заходить из-за цвета кожи, само собой. Вернувшись на заправку, он обнаружил, что у него остался один факел, облитый бензином и оставленный на обочине. Чарльз поднял его и огляделся в поисках чего-нибудь, что еще можно сжечь. На его губах заиграла улыбка; несмотря на то, что было поставлено на карту, он прекрасно проводил время. И когда понял, что единственное место, оставшееся ему, — гордость и радость Макмэхона и что больше не понадобятся факелы, улыбка стала еще шире.

Они были так великолепны, эти танцующие языки пламени. Окружили его со всех сторон, подпрыгивая все выше и выше, как дервиши. Только выброшенный на берег островок заправочной станции оставался неподвижным и неосвещенным. Поэтому Чарльз отцепил форсунку от топливного насоса и, сжав рукоятку, щедро полил едко пахнущим бензином запятнанный тротуар у своих ног. Немного попало и на него самого — на брюки и ботинки. Чарльз напевал себе под нос простенькую частушку, услышанную от бабушки давным-давно, в бытность мальчишкой. Что-то о скачка́х вместе с дьяволом.

Чарльз выпустил сопло из рук, и то грохнулось на землю, все еще брызжа бензином. Он выудил из кармана жилетки коридорного коробок спичек — добрая половина тут же просыпалась. На обратной стороне коробка было отпечатано позолоченными буковками: ОТЕЛЬ ЛИТЧФИЛД-ВЭЛЛИ — С 1888 ГОДА. Чарльз усмехнулся, покачав головой.

— Так я и поверил, — бросил он, чиркая спичкой по абразиву и роняя ее.

Пламя дохнуло с земли, охватило его ноги и поползло вверх. Тогда Чарльз пустился в пляс, дрыгая ногами на манер какой-нибудь деревенщины из Аппалачей, заходясь изо всех сил в радостном освобожденном крике, пока были силы кричать. Боль горящих ног была сокрушительной, но в то же время… приятной. Чарльз смеялся и кричал.

За несколько мгновений до того, как огонь выстрелил в сопло и топливный насос рванул, он во весь голос запел бабушкину частушку:

Взрыв накрыл центр города, сотрясая землю и опрокидывая заправочную станцию: во все стороны брызнуло кирпичной крошкой и жидким пламенем. Огромный огненный столп взметнулся в небо. Ревущая башня света и тепла выросла в са́мом сердце гнетущей страны чудес Зазывалы Дэвиса, и будь кто-то поблизости, непременно увидел бы ее, ведь теперь она маячила на многие мили и просматривалась со всех четырех сторон света.

Но никто ее не увидел — вокруг никого не было.

За все эти годы Джоджо лишь изредка посещал единственный храм Литчфилда, обычно только по случаю рождения, брака и смерти. Его собственная свадьба с Бет, какой бы ни была, состоялась именно там, но ныне Бет покоилась на церковном кладбище с южной стороны обшитого вагонкой здания. Регулярные воскресные службы не были ему по душе, Джоджо избегал их как чумы, несмотря на уйму нежелательных советов и уверений, что они пойдут ему на пользу, посыпавшихся после самоубийства жены. Похороны Бет — вот по какому поводу он находился тут в последний раз, и ничего сверх.

Церковь была прямоугольным зданием с полсотни футов в длину. Там, где краска еще не облупилась, вагонка отличалась кипенной белизной. Над карнизом торчала низкая колокольня, увенчанная белым деревянным крестом, а от парадных дверей прогибалось книзу короткое крыльцо. Над дверями к фасаду прибита вывеска ручной росписи, на которой тщательно выведены два простых слова: «ОН ВОСКРЕС».

Увидев вывеску, Джоджо хмыкнул и поднялся по четырем скрипучим ступенькам на крыльцо. Теодора подошла совсем близко.

— Там свет не горит, — заметила она.

— Ну, если он уничтожает свой мир, наверное, свет исчезнет последним.

— Кто-то явно смыслит в религиозных текстах.

Усмехнувшись, Джоджо взялся за дверную ручку.

— Ты готова?

— Я не знаю, что нас ждет впереди.

— Впереди, Теодора, наша личная битва при Литтл-Бигхорн.

Она нахмурила брови и слегка улыбнулась.

— И мы в ней явно не индейцы, да?

— Ни в коем случае, черт возьми.

— Тогда я рада, что все прояснилось. Открывай дверь, не тяни.

Он открыл.

Ледяной сирокко вырвался из недр церкви, накрыв их, неправдоподобно сильный и такой стылый, что раны заныли. Теодора тут же отскочила в сторону, ища защиты за отверстой створкой двери. Джоджо, закрыв лицо руками, все же устоял. Оглушительный яростный рев звучал вместе с ветром — сотни голосов в муках, сочащихся ненавистью: все они каким-то образом принадлежали одному Зазывале Дэвису.

Ветер стих, но холод остался. Джоджо шагнул в часовню, и половицы застонали под его тяжестью. К очередному ревучему грому он был готов, но на сей раз тот прозвучал будто издалека. С крыльца Теодора крикнула ему:

— Смотри!

Джоджо обернулся и увидел, как вдалеке, в городе, вздымается столп пламени.

— Это Дэвис такое учинил? — спросила она.

— Не думаю.

— Тогда, может, лучше подождать? В смысле — Чарльза и шерифа Рича…

Из глубины черной как смоль часовни донесся низкий гортанный смешок — ответ на ее слова. Джоджо обернулся и сощурился во мрак.

— Они не придут, — произнес Зазывала Дэвис, шагая где-то в тени. — Никого больше нет. От Литчфилда только эта церковь осталась, и да будет она ребром, из коего создам я новый мир.

— Зачем, скажи? — крикнула Теодора в темноту. — Что тебе со всего этого? Ты просто получаешь удовольствие, издеваясь над невинными?

Дэвис рассмеялся ровным раскатистым смехом.

— Невинных? Да черта с два! Вся невинность утопла во время последнего наводнения, что было наслано свыше. И что за нелепый вопрос «почему»? Здесь я — бог, а власть богов не оспаривается.

Скребущие шаги шаркали по полу, приближаясь. Теодора попятилась к двери, Джоджо принял боевую стойку. Дэвис приблизился к лучу тусклого серого света, идущего снаружи, и вошел в него с ухмылкой на черном лице, оставшемся без кожи.

Теодора ахнула и прикрыла рот рукой. Джоджо с отвращением взглянул на стоявший перед ним ходячий труп, облаченный в черный фрак, с болтавшейся на шейных позвонках траурной «бабочкой». Труп слегка поклонился, разведя истлевшие руки.

— Черный Гарри, — бросил Джоджо.

— Абракадабра, — прохрипел мертвый кудесник, проведя по зубам серым, наполовину съеденным червями языком.

— Знаешь что, Гарри? — презрительно фыркнул Джоджо. — Я никогда особо с тобой не общался…

С этими словами Джоджо бросился на Черного Гарри и схватил его. Облако дурно пахнущей пыли вырвалось из рукавов и воротника волшебника. Они упали в кучу — череп Эшфорда навис над Джоджо и, раззявив рот, дохнул смрадом; звук смеха трепетал в его глотке и в то же время был где-то еще, вне этого, давным-давно умершего, тела. С уровня пола Джоджо заметил человеческую фигуру, неподвижно лежащую под скамьями. Ему хватило одного взгляда, чтобы понять, кто это. В этот момент Гарри Эшфорд начал что-то бормотать скребущим, как наждачная бумага, голосом:

— Люцифер, Уир, Хамерон, Алисеон, Мандусин… Прими, Ориет, Найдрус, Эсмони, Эпаринесон, Эстиот…

— Ах, ради всего святого, — проворчал Джоджо. Одной рукой он прижал шею трупа к полу, а другой нанес ему удар в челюсть. Челюсть хрустнула и дернулась вбок. Затем все тело твари содрогнулось, и челюсть сама собой выпрямилась.

— Думоссон, Данохар, Касмиэль, Хайрас…

— Да брось ты! — закричал Джоджо, сдавив череп обеими руками с двух сторон. Он засунул большие пальцы в маленькие отверстия в нижних височных долях и сжал их. Швы треснули под давлением. Джоджо вывернул руки вверх, не обращая внимания на жгучую боль в плече, и потянул изо всех сил, какие были в его распоряжении.

Мертвец не унимался, даром что кости его шеи раскалывались и ломались.

— Фабеллеронтон, Содимо, Пеатам…

Джоджо оскалил зубы и вырвал голову из тела, окончательно переломив хрупкую шею и навсегда заглушив глас из костей Черного Гарри Эшфорда. Он воздел черепушку в руке, словно дикарский трофей, и рассмеялся. Всякий сторонний наблюдатель в этот момент принял бы его за безумца, но здесь была лишь Теодора, и она все понимала.

— Это что, всё? — прохрипел Джоджо. — Большего и не требовалось?

Он приподнялся, сначала на одно колено, потом на обе ноги, все еще держась за череп. Какое-то мгновение рассматривал эту жуткую голову, мертвую и пустую, после чего швырнул ее в ближайшую стену. Череп разбился вдребезги, как ваза, рассыпавшись на бесчисленные безвредные осколки, усеявшие пол.

Пройдя к безголовому скелету во фраке, простершемуся на полу часовни, бывший мальчик-псоглавец обрушил на него весь скопившийся гнев. Правой ногой он сокрушил ветхую грудную клетку — из груды костей взметнулось облачко могильной пыли. Но этого было мало: Джоджо продолжил топтать тело уже левой ногой, размалывая древние останки в муку. Вскоре не осталось ничего целого — одна пыль, набившаяся в потрепанную одежду фокусника.

— Все кончено, — прошептал Джоджо. — Кончено.

Он не мог сдержать улыбку, вытирая холодный пот со лба. Он выпрямился, с трудом справился с болью в плече и снова повернулся к двери. Теодоры там не было. Он позвал ее по имени, но ответа не получил. Вышел на крыльцо, оглядел ближайшие окрестности церкви — ее нигде не было.

Сбитый с толку и немало измученный, Джоджо возвратился в часовню и вслепую ощупал стену в поисках выключателя. Это заняло некоторое время — довольно много времени на самом деле, — но он нашел-таки его. Над головой замерцала безвкусная лампа с дюжиной маленьких фальшивых электрических «свечек». Ее дымчато-желтый свет тихо окутал металлический предмет в центре хорошо утоптанного прохода между церковными скамьями. Изумленный Джоджо понял, что во все глаза смотрит на сигил Люцифера, выкопанный Джимом Шенноном.

— Что, опять?..

Не далее чем в двух футах от знака, из-под скамьи, торчала мертвая белая как снег рука Зазывалы Дэвиса. Он увидел тело, когда боролся с Черным Гарри Эшфордом, и тогда понял, что произошло. Эшфорд оставил оболочку молодого человека, некогда убиравшего за посетителями блевотину и рассыпанный попкорн, а за животными — дерьмо; человека, бранившего цыгана с обезьяной и сохшего по Минерве — Змеиной Леди. В этой оболочке Эшфорд обретался до урочного часа. А потом как обращенная в чудовище Минерва сбросила кожу, так и он с легкой душой избавился от чужого тела.

Рука, казалось, лениво указывала на сверкающий металл. На сигил легла тень — это Теодора, поднявшись из-за скамей, неторопливым шагом двинулась к Джоджо. Он застыл, ошалело глядя на ее алые губы и угрюмо сведенные брови.

— Явись, Люцифер, явись, — произнесла она низким голосом.

— Что за… — начал было Джоджо, понимая, что произошло, но не веря.

— Явись, Люцифер. Явись, — повторила она. Еще раз. И еще.

Джоджо отступил на несколько шагов и невольно покачал головой, чувствуя, как на глаза наворачиваются слезы.

— Ах ты, сукин сын, — сказал он. — Гнилой, прокля́тый сукин сын.

— Все, что я когда-либо хотел, — это безумный, насквозь безумный мир, — произнесла она не вполне своим голосом.

— И что, неужто тебе того мира не хватало? В нем разгорелась война! Что, мало тебе? — выпалил Джоджо и задумался, в каком именно мире война случилась — в том, что можно (можно ли?) считать реальным, или в этом мире-аттракционе Эшфорда. Он, вероятно, никогда не узнает наверняка.

— О да, огонь был прекрасен, — сказал чужак в теле Теодоры. Наблюдая, как Джоджо пятится к крыльцу, он стал расстегивать одну за другой пуговицы блузки ее изящными пальцами. — Спасибо тебе за это.

Блузка упала на пол. За ней последовал жесткий проволочный лифчик. На крыльце Джоджо споткнулся и припал на одно колено, кряхтя от боли. Теодора рассмеялась. На ее теле не осталось одежды — она избавилась от всего, чтобы дальнейшее превращение ничто не стесняло.

— Я познал магию. Истинную магию, и она прекрасна. Магия — это жизнь, магия — это вечность. Она для меня — всё, и меня всё устраивает. Именно так работает всемогущество. Но для Бога оно зависит от кающихся, а ты отрекся от меня, Джоджо Уокер. Ты покинул меня там, на моей Святой Горе. Оставил совсем одного, отвергнутого, лишенного радости вхождения в собственный мир.

— Все, что я делал, — проживал свою дерьмовую жизнь, — прохрипел Джоджо, неуклюже поднимаясь на ноги. Нагота Теодоры резала глаз. Он, вероятно, был бы счастлив видеть ее такой в иных обстоятельствах, но теперь стало понятно: иным обстоятельствам не бывать.

— Этого оказалось недостаточно, — упрекнул его Эшфорд-Теодора с гневом на лице. — Ну да, я много где ошибся. Все это было чудесно в теории, на бумаге, разве не этому бедный Троцкий научился? Вот только меня ты не сможешь стукнуть ледорубом, мальчик-собака. Я смогу начать все сначала — только я и Теодора. Пусть в этот раз у мира появится богиня, а не бог. Пусть в этот раз мир будет ужасен и великолепен — мир, построенный на дихотомии боли и тех, кто причиняет ее, на безумии и чудовищах. Не Палата, но целый Мир Десяти чудес. Безумный фестиваль, которому не будет конца.

Джоджо вытер грязь с ладоней о шерсть на торсе и почувствовал, как закружилась голова. Его мускулы кричали остановиться, сдаться и лечь к чертовой матери, и его сознание соглашалось. Оставалось только предположить, что сопротивление в данный момент стало бы шуткой, что он проиграл бой. Война закончилась, плохие парни победили. Кроме того, что он будет делать, даже если победит? Куда пойдет? Куда еще можно пойти?

Как ни прикидывай — партию не переиграть.

Джоджо сжал кулаки и опустил голову. Он ненавидел себя за слабость.

— А я не закончил заклинание! — воскликнул Эшфорд-Теодора, неприкрыто веселясь. — Экий я старый дурак… Нужно ведь еще раз это сказать. — Выпростав свои тонкие белые руки в ночь, Теодора, устремив взгляд к дымчато-серым облакам, глубоко вздохнула и отчеканила:

— Явись, Люцифер… явись.

И уже в следующее мгновение Джоджо без всяких сомнений понял, что покойный преподобный Шеннон ошибался относительно природы магии Черного Гарри Эшфорда.

Фатально ошибался.

Кожа по бокам ее головы начала расходиться: наружу продавливались зазубренные костные острия. Рога. Ну конечно, подумал Джоджо. Призыв отнюдь не был символичен, как полагал преподобный. Черная магия Черного Гарри Эшфорда, вот ведь хохма, впрямь оказалась чернее некуда.

Груди Теодоры сдулись, точно пара воздушных шариков. Кожа на них натянулась, когда она выставила плечи вперед и издала низкое противное рычание. Дернулась и запрыгала сначала на одной ноге, затем на другой, исполняя что-то вроде зловещего танца святого Витта. Когда Теодора невероятно широко раздвинула губы и они разорвались в уголках, как вареная говядина, обнажив острые желтые зубы, Джоджо припомнил всех своих друзей, соседей, старых врагов и все те несвойственные им поступки, на которые их сподвиг приезд Зазывалы Дэвиса в город.

Дьявол заставил их сбиться с пути, подумал он.

Словно веля ему унять даже безмолвные мысли, Теодора — или дьяволица, в которую она стремительно обращалась, — завизжала разъяренным ястребом. Теперь глаза ее превратились в выкаченные шары цвета заварного крема, нос съежился и сморщился, став гнилым струпом, перетягивающим надвое огромный носовой провал в черепе. Куда пропала прежняя красота вдовы Кевинью, ее меланхоличная элегантность, острый и живой ум? Перед Джоджо высился беснующийся монстр из преисподней — с узловатыми обезьяньими руками, когтями на пальцах и лицом, которое мог измыслить в наихудшем бреду только средневековый художник-визионер.

Существо закатило липкие желтые глаза и выпятило смятую грудь, одновременно шипя и ревя. Испытывая отвращение и скорбь, Джоджо закрыл глаза. Но слезы пробились все равно и потекли по грязному лицу. Теодора умерла. Чарльз и его старый босс Эрни Рич — тоже. Литчфилд стал пеплом, и представление почти закончилось. Почти.

Шипящий демон широко раскрыл пасть, обнажив длинные и тонкие как иглы зубы. Но Джоджо не отступил. Он даже не шелохнулся. Где-то снова завелась каллиопа, рождая дребезжащую мелодию; угадывался и приглушенный гул голосов. Демон, вновь дико взвизгнув, сделал резкий пируэт. Церковь ходила ходуном — из-под строп, удерживающих старую постройку, сыпалась пыль.

Глянув через плечо торжествующего дьявола, Джоджо равнодушно стал смотреть, как содрогаются и рушатся церковные стены. Колокольня скатилась с крыши в водопаде черепицы и трухи. Крыльцо рухнуло, и все здание испустило громкий дрожащий вздох, прежде чем Джоджо понял, что оно расширяется, растет изнутри в кроваво-красном свете.

Чудовище захихикало и замахнулось на него рукой, пройдясь когтями в нескольких дюймах от лица. Музыка сделалась громче, как и голоса. К тому времени, когда церковь полностью превратилась в сарай Лероя Данна, он уже был заполнен людьми в лучших выходных костюмах. В центре, освещенные кругом фонарей, мягко покачивающихся в подвесных проволочных корзинках, мальчик и девочка танцевали медленный танец, приводя зрителей в восторг.

С непрекращающимся нутряным шипением Дьявол растянул губы в обращенной к Джоджо улыбке. Его желтые глаза были широко раскрыты и выпучены. Джоджо перевел взгляд с него на детей, танцующих в центре сарая. Толпа расступилась перед ними; сначала он узнал девушку — Нэнси Кэмпбелл, залетевшую и быстро смотавшуюся из города, а уж потом и паренька — Эдди Кэмпбелла, отправившегося на фронт и где-то там сгинувшего. Они оба нарезали медленные круги с суровым выражением на лицах: их движения были неуклюжими и скованными. Хотя они оставались такими же молодыми, как и прежде, их изможденный вид свидетельствовал об усталости от жизни и мира.

— Отлично, — проворчал Джоджо, — я их вижу. К чему ты клонишь?

— Прис-с-соединяйся, — прошипело чудовище. — Она уже заждалас-с-сь тебя.

Джоджо посмотрел на свои ботинки и тяжело вздохнул.

Он не знал, о ком говорит этот дьявол, но все равно тихо сказал:

— Я люблю ее.

— Яс-с-сное дело.

— Я убил ее, выходит?

— Да-а-а-а.

— Не ее одну, а всех их.

— Вс-с-с-сех.

— Весь этот гребаный городишко.

— Вс-с-с-сех, кого ты так с-с-сильно любил.

Всхлипнув и застонав, Джоджо поднял голову и оглядел амбар, гадая, кто это был, какую непорочную душу он обрек на сей арлекинский ад. Бет, Сара, Теодора? Или кто-то другой? Он знал, что это мог быть почти кто угодно. Он проклял их всех.

— Прис-с-соединяйс-с-ся.

Музыка стала такой пронзительной и ужасающе громкой, что походила на сирену воздушной тревоги. Джоджо поморщился, затем шагнул вперед, зацепившись ногой за что-то — за Теодору или за то, что от нее осталось. Только кожа, волосы и платье. Раковина, сброшенная демоном-насмешником. Он крепко зажмурился и перешагнул через эти останки, влившись в людской круг.

Люди болтали, но их голоса полностью заглушал вой сирены. Джоджо пробрался сквозь толпу и вышел на середину усыпанной сеном танцплощадки, где Эдди и Нэнси продолжали неуклюже кружиться. Лицо мальчика было пепельно-серым, глаза опухшими и красными. Перекрикивая лязг каллиопы, он сказал:

— Я просто попытался сбежать, мистер Уокер, но он не позволил. Он не дал мне уйти.

— Я знаю, сынок, — ответил Джоджо, но даже сам себя не расслышал.

Девушка все еще была беременна. Ее живот вздувался под ситцевым платьем, до сих пор отягощенный нерожденным ребенком — таким же пленником, как и все остальные. Да, Нэнси морщилась от боли, но все равно танцевала. Все они танцевали.

На мгновение человек с белой как снег кожей, одетый в одну набедренную повязку, положил костлявую руку на плечо Эдди. Эдди тут же отстранился от Нэнси, и костлявый мужчина двинулся вперед, чтобы возобновить танец. Насколько Джоджо мог судить, это был Хэл Уайт, давешний человек-скелет. Эдди же тем временем взял себе в пару пухлую бородатую женщину. Они повернулись друг к другу и звонко поцеловались.

— Я бы уж давно полег во Франции, — громко сказал Эдди, и бородатая женщина прыснула от его слов. — Но мне не дают выйти. — Он всхлипнул, оросив слезами бороду партнерши. — Я не могу уйти, даже чтобы меня просто убили.

Неподалеку Львиный Джек поднял над головой массивную штангу, натянув на лицо сумасшедшую улыбку. Нетти Увертюр, засмотревшись на него, чуть не выпустила из рук кофейник. У ног Джоджо сновала маленькая коричневая обезьянка в выцветшей темно-бордовой феске. Приземистый усатый мужик бегал за ней, бормоча что-то на непонятном Джоджо языке. Сирена каллиопы рождала пронзительный звон в ушах, делая всякое понимание едва ли возможным.

Он покачал головой и попятился назад, прочь от толпы, к открытым дверям сарая. Ему хотелось подышать свежим воздухом, но он застыл в полушаге от наступающей на него обсидиановой дьяволицы. Она гарцевала к нему на козьих ножках, ее ужасная пасть была широко раскрыта и сочилась слюнями. Когда существо приблизилось, оно вонзило свои острые когти в плоть собственной груди и распахнуло ее. Угольно-черная кожа ушла назад парой массивных портьер, и через мгновение кто-то еще явился из потусторонней плоти и занял ее место, даже не сбившись с поступи.

— Привет, Джоджо, — сказала Бет.

Она едва удостоила его взглядом, проплывая мимо; ее белое платье сверкало в свете фонаря как бриллианты. Она никогда не выглядела лучше. Даже в день их свадьбы. Даже в самую первую их встречу, когда Джоджо только-только увидел веснушчатую брюнетку с глазами, похожими на капельки кофе, и улыбкой, не перестававшей растоплять его сердце (а ведь пришел день, когда она перестала улыбаться).

Бет сияла от счастья. Она была жива. При виде нее гримаса Нэнси стала еще гуще.

Бет прошла за двери сарая, остановилась и обернулась, чтобы посмотреть на мужа.

— Так ты идешь? — спросила она.

Стиснув руки в кулаки и понимая, что все это новый обман, он рявкнул ей в лицо:

— Нет!

Лицо Бет вытянулось.

— О, Джоджо, — печально промолвила она, доставая из воздуха маленький револьвер.

— Бет, — прошептал Джоджо, но она уже поднесла его к виску и выстрелила. Сцена, которую он миллион раз прокручивал у себя в голове, снова повторилась.

Бет обмякла и рухнула на землю. Казалось, никто этого даже не заметил.

Джоджо всхлипнул и почувствовал, как у него щиплет глаза. Он насухо вытер их волосатыми костяшками пальцев и, перешагнув через труп жены, вернулся на середину импровизированного танцпола. Он оглядел кислые лица медленно и неуклюже топчущих пол танцоров; его взгляд упал на вилы, прислоненные к тому же самому штабелю тюков сена, на который он положил Теодору, когда та подвернула лодыжку. Он подобрал их и, вытянув вверх, поддел зубцами одну из проволочных корзинок, где был укреплен фонарь. Вытащив его оттуда, он опустил вилы и на мгновение встретился взглядом с парочкой мужчин, стоявших в обнимку в обрамлении молочной мглы в задней части сарая. Черный Гарри Эшфорд и Зазывала Дэвис жеманно улыбались ему. Джоджо сухо осклабился им в ответ.

— Идите к черту, — прорычал он.

— А мы уже у него, — хором ответили мужчины.

— И ты сам — тоже, — добавил Гарри низким скрипучим голосом, который прозвучал совсем рядом с ухом Джоджо.

Ухмылка сошла с его губ, и он швырнул в них фонарем. Эшфорд и Дэвис исчезли, прежде чем фонарь ударился о стену и взорвался огненным шаром, пролив капельки света на разбросанное по полу сено. Кто-то закричал и двери сарая захлопнулись, когда пламя стремительно распространилось, захватывая снопы сена и взбираясь на стены. Взбиралось оно и на танцующих. Ярко-оранжевые цветы распускались тут и там, когда платья, брюки, жакеты и камербанды[30] вспыхивали на паникующих танцорах и танцовщицах, стучащих в закрытые двери, сбивавших друг дружку с ног, умирающих с проклятиями на губах.

Усевшись на перевернутое медное ведро, Джоджо стал смотреть, как они сгорают. Нэнси первой превратилась в столб черно-серого пепла, развеявшегося в воздухе, за ней последовали другие — бородатая женщина, Филлис Гейтс, Хэл Уайт — человек-скелет. Ад принял их всех: в мгновение ока в сарае не осталось никого, кроме Джоджо. Все остальные превратились в пепел, даже костей от них не осталось.

Жар обжигал, дым скапливался в легких, и Джоджо почувствовал, как его сознание постепенно затуманивается, а мир убегает вдаль. Был ли этот мир реален? Было ли реальным хоть что-то? Наверное, он так и не узнает.

Когда пламя наконец взялось за него, Джоджо вспомнил, что у него не осталось сигарет, и усмехнулся, подумав о том, что когда-то они были у него, но запаливать их было решительно нечем.

— Вот так мир! — проревел он, радуясь огню, объявшему его с ног до головы. — Вот так чертов цирк!