Original title: Une vague d’amour sur un lac d’amitié

Text by Marie Desplechin © 1995 l’école des loisirs, Paris

© Надежда Бунтман, перевод на русский язык, 2019

© ООО «Издательство Альбус корвус», издание на русском языке, 2020

– Это что такое? У тебя до сих пор свет горит?

Одной рукой прячу книжку под одеялом. Другой – зажимаю выключатель в потной ладони. Голова на подушке, тело неподвижно, как полено, глаза закрыты. На все про все хватило двух секунд. Но, увы, на эти две секунды я и опоздала.

Мама резко распахивает дверь моей спальни. На фоне освещенного коридора вырисовывается ее грозный силуэт. Как у Носферату. Гигантская тень вампира в плаще. Но я лежу молча.

Пытаюсь схитрить и обмануть противника. Легкое похрапывание слетает с моих уст… Бесполезно. Чувствую чье-то тепло, и кто-то склоняется прямо надо мной. Открываю глаза: над моей повинной головой – знакомое круглое лицо. Таращусь филином. Мама заполучила доказательство того, что я не сплю, но этим дело не ограничилось.

Она потянула на себя пододеяльник и извлекла из-под него книжку, лежавшую раскрытой у меня на животе, чтобы не потерять страницу. Прямо в ухо – пулеметная очередь:

– Читаешь? До сих пор? Ты понимаешь, который час? Полагаешь, это разумно с твоей стороны? Думаешь, завтра будешь хорошо себя чувствовать?

Вопросы сыпались один за другим, ответов на них не подразумевалось. Будто не вопросы обрушивались на мой хрупкий череп, а меня по нему лупили палкой. Впрочем, у меня нашлись бы ответы на каждый вопрос. Выглядело бы это примерно так:

– Да. Да. Нет. Нет. Нет.

Ну и какой в этом прок? И тогда, не ввязываясь в дискуссию, я решаю действовать по велению сердца. Я притягиваю мамино лицо за уши, оно нависает над моей беличьей мордочкой, и я истошно кричу ей прямо в нос:

– Ты меня люби-и-ишь?

Мама поводит плечами и высвобождается из моих сатанинских объятий. Она удивленно отступает назад.

– Ну хватит, – говорит она, – речь не об этом.

– Понятно, но все-таки, – не сдаюсь я. – Ты меня любишь?

– Разумеется, люблю, – отвечает она, мотая головой справа налево, что обычно означает «нет», но иногда значит «да». – Я же твоя мать. И поэтому хочу, чтобы ты уснула. Если опять замечу, что у тебя горит свет, пеняй на себя.

Я снова плюхаюсь на матрас и лежу как недопеченный блин комом на сковородке. Мама уходит.

– Спокойной ночи, – обращаюсь я к дверному проему, – приятного сна, не выключай, пожалуйста, лампу в…

Но она уже погасила свет в коридоре. Я выждала несколько минут, пока затихнет звук ее шагов, и тихонько пододвинула ночник к подушке. Свет не должен быть виден из коридора, поскольку я его наполовину загородила подушкой и одеялом. Угадайте, что я сделала? Я снова взяла книгу, нашла нужную страницу и принялась читать.

Если бы у меня хватило смелости, я бы слезла с кровати, догнала бы маму в коридоре и спросила:

– И все-таки, ты меня ПРАВДА любишь?

Но мне одиннадцать лет, и я знаю, что, если уже ночь-полночь, а ты тупо упорствуешь, ничего не добьешься. В лучшем случае я бы услышала в ответ:

– Ну конечно, я тебя правда люблю! А теперь угомонись и ложись спать.

Я решила, что лучше еще почитать. Вы когда-нибудь замечали, что любовь совсем не похожа на марципан? Представьте, что вам ужасно хочется марципана. Вы вежливо спрашиваете:

– Можно мне марципан?

– Конечно, можно, – отвечает вам какой-нибудь взрослый.

Вы его берете. Едите. Потом берете добавку. Восхитительно. Нажираетесь как свинья. И что в конечном счете вы замечаете? Вы замечаете, что вопрос о марципане вас больше не волнует. По крайней мере до тех пор, пока вы полностью не переварили эту приторную кашу, забившую желудок. Вы успокоились.

Теперь возьмем любовь. Вы вежливо спрашиваете:

– Ты меня любишь?

– Конечно, люблю, – отвечает вам какой-нибудь взрослый.

С места вы не сдвинулись. Поскольку что же вы замечаете? Что ничего не изменилось. Что вопрос любви вас по-прежнему волнует.

– А как ты меня любишь? – снова спрашиваете вы, надеясь на ответ, такой же сладкий, как марципан.

– Что за вопрос! – бросает на лету какой-нибудь взрослый, обычно занятый чем-то другим (приготовлением салата, разговором по телефону со страховой компанией, подписанием вашего дневника – выберите нужное). – Я просто очень тебя люблю.

Вы испытали чувство удовлетворения? Я – нет. Детям всегда отвечают машинально. Это все равно что опустить монетку в автомат, а он не изрыгнет розового пластикового липучего паучка, а произнесет искусственным голосом:

– Конечно дорогой разумеется я тебя люблю. Пи-и-п, пи-и-п. Я люблю тебя, пи-и-п. Я люблю тебя, блям, блям.

Взрослые не прилагают никаких усилий, чтобы по-настоящему ответить на настоящие вопросы детей. Им больше нравятся вопросы, на которые вообще не надо отвечать, и ответы, которые не нуждаются в вопросах.

Пример вопроса без ответа:

– Ты правда будешь вежливо себя вести с тетей Адель, ведь бедняжка столько пережила?

Не стоит париться и искать правильную формулировку, ответ все равно «да». Было бы рискованно ответить:

– Нет, я буду ей хамить, потому что она злюка и я ее ненавижу.

Пример ответа без вопроса:

– Да, в коллеже я занималась с утра до вечера, и мне хотелось бы, чтобы ты последовала моему примеру, если не хочешь оказаться без работы.

Разве вы задали вопрос? Нет, можете даже не напрягаться, вы ни о чем не спрашивали. Однако это не повод, чтобы вам не ответить…

Иногда я мечтаю об ответах со вкусом миндаля. Как я стою в каком-то саду среди шпалер, увитых розами, и кустов сирени. Я замечаю некоего взрослого, он мирно рыхлит грядку с клубникой. Я подхожу к нему и, не вынимая рук из карманов, спрашиваю:

– Вот скажи, ты меня любишь?

Человек распрямляется и поворачивается ко мне.

– Хороший вопрос, – отвечает человек с неподдельным интересом в глазах. – Я рад(а), что сегодня ты мне его задала. Видишь ли, любовь – штука сложная, и порой я сам(а) задаюсь вопросом, люблю ли я тебя, как ты того заслуживаешь. Известно ли тебе выражение «любить кого-нибудь пуще всего на свете»?

И так далее… Мы сядем вдвоем на скамеечку в саду и поговорим от души. И продолжим дивную беседу о том, почему да как люди любят. И на некоторое время этот вопрос перестанет меня волновать.

Разумеется, все эти сады, грядки с клубникой и беседа – одни мечты.

– Repeat after me…

В этом году я начала учить английский.

– My name is Susanne and I am eleven.

Меня зовут Сюзанна, и мне одиннадцать лет. И я, соответственно, в пятом классе. Мне нравится мой пятый класс, карта самовыхода и все учителя, которые в начале года так долго запоминают наши фамилии. Нравится переходить из класса в класс и там досыпать на уроке. Нравится учиться разговаривать на новом языке. Мне как раз слегка надоело говорить на родном.

Но я одна-единственная этому рада. Еще с прошлого года все родственники в панике. У взрослых перед школой панический ужас. Это важно знать. Прошло немало времени, пока я поняла, чего они так боятся.

– Если у тебя не будет хороших оценок, – как-то вечером мимоходом заметила мама, – тебя не возьмут в хороший лицей, ты не сможешь получить хорошее высшее образование и останешься без работы.

– А-а, – сказала я. – С какого возраста начинают работать?

Мамино лицо выразило задумчивость.

– В двадцать два – двадцать пять, если ты – про себя.

Я быстро посчитала.

– Значит, когда я проживу еще столько же, сколько мне сейчас, и даже больше. Столько же, сколько понадобилось, чтобы научиться ходить, говорить, читать, плавать… И все это время бояться школы, бояться лицея, бояться выпускных экзаменов, высшего образования и безработицы.

– Это тебе не шуточки, – сказала мама. – Расслабляться нельзя. Годы летят незаметно. Чем старше становишься, тем сложнее наверстать упущенное.

Я почувствовала омерзение, нечто среднее между тошнотой и головокружением.

– Ну да, – процедила я сквозь зубы, – полагаю, что лучше прямо сейчас забить на возможность когда-нибудь найти работу. Тогда времени у меня будет – целая жизнь, и я им лучше воспользуюсь, чтобы прочесть все библиотечные книжки.

– Что ты сказала? – спросила мама.

– Ничего. Думала, чем бы мне заняться.

– Сделай уроки на следующую неделю, – предложила мама.

– Хорошо, – согласилась я. – Уже иду.

Я проскользнула к себе в комнату, закрыла дверь, улеглась на кровать и вытащила книгу из-под подушки.

Уроки на следующую неделю подождут до следующей недели. Родители – люди тревожные, причем их тревожность не только никому не нужна, но и всем мешает.

Справедливости ради стоит признаться, что из родительских переживаний можно извлечь некоторую пользу. Под гнетом обстоятельств родители способны пойти на невиданные жертвы. Так, мама с папой настолько прониклись важностью английского языка, что вбили себе в голову, что мне необходимо найти няню – носительницу языка.

– Как ты смотришь на то, чтобы два-три раза в неделю разговаривать со студенткой-англичанкой? – спросила мама. – Она могла бы забирать тебя из школы домой, говорить с тобой по-английски, а ты сильно продвинулась бы в языке.

– Замечательно, – сказала я.

Я действительно считала эту идею замечательной. В моем разыгравшемся воображении начался фантастический парад возможных английских кандидатур. Рыжая девушка в юбке-шотландке и белой блузке? Юная панк с зеленой шевелюрой и в черной косухе? Голубоглазая принцесса-блондинка с укладкой? Студентка-индианка с третьим глазом, нарисованным на лбу красной помадой?

Я размышляла, мечтала. Интересно, станет ли эта юная особа подругой или окажется мегерой. Короче говоря, я ждала встречи. И она произошла через две недели после начала учебного года.

Я читала, расслабленно валяясь на кровати, как вдруг знакомый вопль как током парализовал меня с ног до головы.

– Сюзанна! – звала мама. – Сюзанна!

Я отложила книгу корешком вверх, встала и отправилась в гостиную.

– Сюзанна, – объявила мама, как только я вошла, – вот кто будет помогать тебе с английским во вторник и в четверг вечером.

– Хорошо, – сказала я, рыская глазами по комнате в поисках девушки.

Я не понимала, о ком мама говорит, пока мой взгляд внезапно не наткнулся на необычный для данной обстановки объект: на меня дружелюбно смотрел высокий парень с коротко подстриженными черными волосами.

– Hello, Сюзанна, – сказал он.

Он широко улыбнулся, разом показав мне невероятное количество зубов. У него их было, судя по всему, не меньше ста пятидесяти. Я смущенно повернулась к маме.

– Это и есть та девушка? – спросила я.

– Не прикидывайся дурочкой, – ответила мама, – это молодой человек из «Альянс Франсез»[1]. Он – англичанин, и его зовут Тим.

– Hello, Сюзанна, – повторил Тим, услышав свое имя.

Он снова улыбнулся, хотя ему явно было не по себе. Он маялся, переминался с ноги на ногу, таращил круглые, как десятифранковые монеты, глаза, вытянутое лицо было бледным. Он что, каждый раз будет говорить hello при звуках своего имени?

– Тим? – решила я попробовать.

– Hello, – произнес он, наклонившись ко мне для рукопожатия.

Замечательно. Мне ужасно понравился этот тип, повторявший hello к месту и не к месту. Я пожала ему руку и тоже улыбнулась.

– Отлично, Сюзанна, можешь идти к себе в комнату, – прервала мама эту удивительную встречу, – Тим приедет за тобой после уроков. А теперь я хотела бы обсудить с ним наедине некоторые организационные вопросы. Садитесь, Тим, – предложила она в тот момент, когда я выходила из комнаты.

– Hello, Тим, – обронила я, закрывая дверь.

– Bye-bye, Сюзанна, – ответил он.

Чудеса – он говорит не только hello, но и bye-bye. Я всей душой желала, чтобы мы с ним подружились.

В тот вечер мама выглядела вполне довольной собой.

– Я нашла прекрасного студента для Сюзанны, он поможет ей с английским, – заявила она папе, когда тот пришел с работы.

– Неужели? – спросил папа, снимая плащ. – А сколько лет этому юноше?

– Девятнадцать.

– И что он изучает в Париже?

– Он учится на факультете французской литературы, – ответила мама.

– Прекрасно, просто прекрасно, – сказал папа, вынул из кармана плаща газету и уселся в гостиной. – У Сюзанны все в порядке?

– Все, – сказала я, войдя в гостиную. – Добрый вечер, папуля.

– Добрый вечер, Сюзанна, – сказал папа и нежно поцеловал меня в лоб.

Я была уже в пижаме, и зубы почищены. Папа всегда возвращается с работы поздно. И на выходных он редко бывает дома, потому что работает или с парашютом прыгает. Это его любимый вид спорта. Я часто не слышу, как он приходит, я уже сплю. Они с мамой часто идут ужинать в ресторан. Мне теперь одиннадцать, и они больше не приглашают бебиситтера. Они запирают замок на два оборота, и я сама за собой присматриваю.

Я очень люблю папу. Иногда он водит меня в кино. Например, на мой день рождения. Он всегда рад меня видеть. Когда ему удается меня увидеть.

– Здравствуй, Сюзанна, – говорит он и гладит меня по волосам.

Обожаю, когда он гладит меня по волосам.

– В школе все в порядке? Ты вроде хорошо учишься?

Все узнали вопрос без ответа. Стало быть, я не отвечаю. Я довольна, что можно немножко посидеть рядом с ним. Потом я возвращаюсь к своим делам. Папа не относится к той категории родителей, кому я истошно крикнула бы прямо в нос:

– Ты меня люби-и-ишь?

Я бы не осмелилась. Думаю, что он даже не понял бы, о чем речь. Он оторвался бы от газеты и удивленно на меня посмотрел.

– Прости, Сюзанна, – вероятно, сказал бы он, – ты что-то спросила?

– Нет-нет, – ответила бы я, – ничего, это я так, песенку одну вспомнила.

В тот вечер я мало читала в кровати. Я предпочла погасить свет и еще долго думала о Тиме, как он придет за мной в школу и будет говорить со мной по-английски. Тим – первый молодой человек, с которым я познакомилась. Только бы мы подружились.

Тим сразу же занял особое место в моей жизни. У меня таких людей не так много. Я пыталась вспомнить, есть ли у меня друзья, но так и не вспомнила.

– Не хочешь пригласить подружек в субботу, поиграете вместе? – иногда спрашивает мама. – Целыми днями на кровати валяешься. Тебе не кажется, что пора завести друзей-ровесников?

Я не отвечаю на вопрос без ответа. Мама с легким презрением на меня смотрит:

– Может, ты хочешь, чтобы я тебя записала в спортивную секцию?

Это настоящий вопрос, и я поспешно на него отвечаю:

– Нет-нет, спасибо, мне не очень хочется заниматься спортом. У меня нет времени, мне много задают.

Знакомая песня. Два года назад я ходила на танцы. Мама полагала, что от них будет польза.

– Да-да, – настаивала она, – ты станешь грациознее и красивее.

– А может, лучше ты прекратишь водить меня к парикмахеру, который стрижет меня почти под ноль?

– Ну нет, – воспротивилась мама, – у тебя очень тонкие волосы, их надо стричь совсем коротко, и они станут гуще.

И вот, в трусах и майке, я очутилась в просторном зале с деревянным полом, в окружении перевозбужденных девчонок, которые скакали как блохи. Нужно было присоединиться к этому безумному хороводу. Я судорожно вскакивала и приседала, ритмично дергая ногами. Это уже была не я, я превратилась в заводного клоуна, который беспорядочно содрогался под выкрики тренера. Смешно и нелепо. Все мышцы болели, я упарилась, еле дышала. На самом деле, стоя в последнем ряду у двери, я задыхалась от ярости.

– Сюзанна, давай, старайся! – вдруг завопил тренер.

Тут все девочки перестали прыгать и обернулись ко мне.

– Уверен, что ты можешь достать до ступни кончиками пальцев…

Руки у меня опустились, в горле пересохло.

– Нет, я даже до колен не дотягиваюсь, – прошептала я.

– Ну же, напрягись! – кричал тренер, – Иди сюда ко мне, стань в первый ряд.

Охватившее меня желание провалиться сквозь землю сосредоточилось в животе, но я двинулась вперед. Девочки расступались, пропуская меня, словно зачумленную. Они откидывали волосы со лба и раскрасневшихся от старания лиц. В глазах у них сверкал металлический блеск. Занятие продолжилось.

– Распрямилась! – кричал тренер. – Выше голову! Плечи назад! Дыши! Ниже! Выше! Быстрее! Прямее!

Честное слово, лучше бы меня отправили в ад – я покорно пошла бы туда с песней, – чем терпеть урок танцев по средам после обеда. Шли недели, спина все больше сгибалась, голова вжималась в плечи, шею уже не было видно за выпирающими лопатками.

Я рассматривала себя в зеркале ванной. Я напоминала горбатого гнома. «Если так будет продолжаться, – думала я, – у меня появятся крылья. Они уже явно растут у меня на спине». Я наклонила голову и провела рукой по шее. «Крылья будут огромные, я превращусь в ангела и смогу улететь».

В конце концов мама заметила, что уроки танцев не только не придали мне грациозности, но и с каждой неделей все больше меня калечили.

– Господи, какая же ты неуклюжая, – постоянно повторяла она.

Она не стала настаивать и не продлила занятия. Я смогла спокойно ходить в библиотеку по средам после обеда, а потом идти валять дурака к бабушке.

Тогда-то мама и начала приставать, чтобы я пригласила друзей.

– В субботу, – предлагала она, – пригласи их в субботу. Хочешь, я позвоню их родителям?

– У меня нет друзей, – отвечала я.

– Послушай, у всех есть друзья…

– Может быть, – говорила я, – у всех, кроме меня.

Но мама никогда не сдавалась, предварительно не испробовав все возможные варианты.

– Подумай хорошенько, есть же наверняка девочка или мальчик, с которыми ты ладишь?

Я погружалась в размышления. И чем глубже я погружалась, тем острее ненавидела девчонок-воображал нашего класса. Что же касается мальчиков, я не могла вспомнить не только ни одного лица, но и ни одного имени. Я относилась к ним как к личинкам или рыбкам.

– Ну что? – заискивала мама с нотками надежды в голосе.

– Нет, честное слово, – говорила я, – никого. Может, на следующий год, когда вырасту…

В конечном счете в маминых глазах мелькало разочарование, на том разговор и заканчивался. Ну что плохого в том, что я люблю одиночество? Я же никому зла не причиняю. Смотрю в окно, придумываю разные истории в ванной перед зеркалом, воображаю, что я – в Индии, слоняюсь по квартире, читаю книжки.

И вот в моей одинокой жизни Тим стал мне другом. Как и планировалось, он приходил за мной в школу по вторникам и четвергам. Как и планировалось, мы весело болтали. Однако совершенно не планировалось, что мы будем болтать исключительно по-французски.

Мы честно попробовали говорить по-английски, но ничего не вышло. Вы когда-нибудь пробовали беседовать на неизвестном вам языке? Ничего не получится. Потому что, по правде говоря, после двух месяцев занятий мне сложно было изъясняться по-английски. Я могла задать несколько вопросов и даже на них ответить. Я могла спросить у собеседника, как его зовут, из какой он страны и как зовут его друзей. Могла узнать, который час. Когда приходил Тим, я каждый раз осведомлялась, сколько сейчас времени.

– What time is it, Тим?

Но всякий раз было четверть шестого, поскольку по вторникам и четвергам я выходила из школы в одно и то же время, а Тим был пунктуальным юношей.

Вначале Тим попытался задавать другие вопросы, но я не понимала ни слова из того, что он говорил. А когда он был рядом, в моем словарном запасе не оказывалось нужных слов, чтобы рассказать ему о куче разных мелочей, которые вертелись у меня в голове.

– Do you speak French? – наконец спросил Тим.

«Говорите ли вы по-французски?» – по крайней мере этот вопрос я способна была понять.

– Yes, I do, – ответила я.

– Wonderful, – радостно ответил Тим, – ну его, этот английский. Лучше ты будешь меня учить французскому, я тоже должен практиковаться.

– Как скажешь, – согласилась я. – Я буду твоим учителем по практике французского языка.

– Огромное спасибо, – сказал Тим. – Желаете ли вы хлеба тебе на полдник?

Два раза в неделю мы вместе читали задание по английскому, тренировали произношение. Это занимало десять минут, а потом мы могли говорить о другом. Само собой, когда я оставалась одна, я выучивала уроки так, чтобы комар носа не подточил. Если мне хотелось, чтобы Тим остался, нужно было действительно доказать родителям, что их идея оправдалась. Мой английский должен был стать безупречным. Я старалась изо всех сил, чтобы моя оценка не опустилась ниже 17 из 20.

Таким образом, до маминого прихода с работы мы болтали на французском. Я рассказывала Тиму о школе, прочитанных книжках, своих мечтах, например иметь крылья или поехать в Индию. Тим был прекрасным собеседником и задавал отличные вопросы.

– Кто тот преступник, что вышел из школы вместе с тобой? – спрашивал он.

– Высокий мужчина в очках и зеленой куртке?

– Именно тот.

– Месье Лакэ, мой учитель математики.

– Он не учитель, – произносил Тим и хмурил брови. – Он – опасный убийца. Думаю, тебе надо прекращать математики. Я сейчас об этом информирую вон тому полицейскому-регулировщику.

И он направлялся к регулировщику с криками:

– Сэр! Сэр…

Я с хохотом бежала за ним:

– Нет, Тим, нет, у тебя будут неприятности.

Услышав крики, полицейский поворачивался в нашу сторону, а Тим подбегал к нему и спрашивал:

– Не будете ли вы так любезны, сударь, указать, где находится ближайшая булочная?

Мы покупали булочки с шоколадом, две – ему, одну – мне, и возвращались домой. Тим ставил чайник, наливал нам чай с молоком и усаживался напротив меня за кухонным столом.

– Итак, барышня, расскажи мне о жизни в Индии, – просил он.

А еще он спрашивал иногда:

– Какую книгу мы недавно прочли и можем ли мы одолжить ее несчастному английскому студенту, изгнанному из своей страны?

Как-то вечером он зашел за мной в школу, размахивая в вытянутой руке свертком в подарочной бумаге.

– Я покупил его тебе сегодня утром, глупая болтушка.

Я прыгала, пытаясь достать сверток.

– Надо говорить «купил его тебе», тупой лентяй. Отдай мне мой подарок.

– А что такое «лентяй»? – спросил Тим, протягивая мне сверток. – Это насекомое?

Я разорвала бумагу. Это оказалась книга Редьярда Киплинга «Простые рассказы с гор».

– Она на английском? – с легким разочарованием спросила я.

– Отнюдь не на английском, барышня-лентяйка, – улыбнулся Тим. – Это перевод на французский. Это книга для чтения, а не для занятий. Я буду тебе крошечку читать каждый вечер.

– Капельку, Тим. О, большое спасибо.

Тим серьезно на меня взглянул.

– Эта книга – наша книга, она написана англичанином, который рассказывает о своей жизни в Индии. Мы узнаем много полезных вещей. Посему пойдем и съедим капельку булочки.

– Крошечку, Тим.

Тим – очень высокий, почти в два раза выше меня. Но мы отлично ладим, даже когда молчим. Иногда он приходит очень усталый, и после полдника ему страшно хочется спать.

– Вы позволите мне прилечь, глупая болтушка?

Я киваю, и он добавляет:

– Разбуди меня до прихода госпожи матушки, поскольку я предполагаю, что если она увидит меня спящим, то догадается, что мы не говорим по-английски.

Тим сворачивается клубочком на моей слишком короткой для него кровати и тут же погружается в глубокий сон. Я устраиваюсь рядышком, открываю книгу и, подперев голову рукой, начинаю читать, но краем глаза слежу за часами. Так я прочла «Простые рассказы с гор», потом «Кима», «Книгу джунглей», «Сказки просто так».

– Итак, мадемуазель, – заметила в связи с этим чрезвычайно сметливая библиотекарша, – кому-то нравится Редьярд Киплинг?

Вопрос без ответа. Я ограничилась нервным хихиканьем. Если задуматься, то надо признаться: с Тимом я не выучила ни единого английского слова. По счастью, мама ничего не подозревала.

– Какой симпатичный и воспитанный юноша, – время от времени замечала она, после того как он уходил, стараясь не хлопать дверью. – Хорошо позанимались сегодня вечером?

– Повторили уроки на всю неделю, – отвечала я.

Что являлось чудовищной, но вынужденной ложью. Я была готова на все, чтобы сохранить единственного друга. Между прочим, это вполне понятно. Полагаю, мои родители обрадовались бы, если бы узнали, что я наконец обрела друга.

Во вторник вечером, когда я вышла из школы, Тим по-настоящему расстроил меня. Не успела я закрыть за собой дверь, как он наклонился и спросил:

– А как зовут ту удивительную маленькую блондиночку, которая вышла вместе с тобой? Она – твоя подружка?

Я обернулась и увидела удаляющуюся спину Натали Пенсон, ее отвратительные длинные волосы колыхались на плечах и новенькой красной замшевой курточке.

– Это Натали Пенсон, – прошипела я скрепя сердце.

– Очень красивая девочка, – заметил Тим.

– Я ее терпеть не могу, – тихо сказала я. – Задавака. Все всегда знает лучше остальных, у нее каждую неделю новые шмотки, и она постоянно ездит отдыхать на море. Ее родители наверняка богатеи и позволяют ей делать все, что заблагорассудится.

От реплики Тима слезы выступили у меня на глазах, я лишилась дара речи, но продолжала шагать рядом с ним, ни слова не говоря, потупив взор.

Короче, я терпеть не могла Натали Пенсон и то, как она строила из себя крутую принцессу. Я ненавидела ее манеру с улыбочкой склонять голову, запуская пальцы в волосы.

Почему же из всех девочек школы, высоких и низкорослых, брюнеток и блондинок, худышек и толстушек, Тим выбрал именно ее? Почему такие, как Натали Пенсон, заслуживают внимания тех, кого мы любим, а с нами им скучно и неинтересно? И неужели мир настолько несправедлив и безнадежен?

– Итак, мисс Сюзанна, – сказал Тим после короткого молчания, – ты на меня дуешься?

Я не ответила, я была слишком удручена. Он остановился и недоверчиво уставился на меня. Затем скорчил насмешливую рожицу.

– Я знаю, что тебя горчит, девчонка ты эдакая. Ты теперь меня ревнишь? Не есть ли так?

Я вскинула голову и испепелила его взглядом. Я собрала все свои силы и пожелала, чтобы он превратился в каменного истукана или блохастую крысу, чтобы он исчез навсегда, чтобы он смылся куда подальше со своей Натали Пенсон и чтобы они оба запаршивели и впали в уныние.

– Надо говорить не «ревнишь», а «ревнуешь». И я не ревную. Мне на эту девчонку глубоко наплевать.

Тим пожал плечами:

– Тебе вовсе на нее не наплевать, лгунья. Стой здесь и жди меня.

Я осталась стоять, а он бросился бежать по улице. Я следила за ним. Я увидела, как он догнал Натали Пенсон, забежал вперед, обернулся, словно что-то забыл, на мгновенье замер и пустился обратно ко мне со всех ног.

– Я посмотрел на нее, – сказал он, широко улыбаясь, – Натали Пенсон – уродина. Глаза как плошки, голос как у жабы, куртка выпендрежная, ноги утиные. Знать не желаю Натали Пенсон, я ее презировываю. Видеть ее не больше не буду, обещаю. Пойдем со мной по булкам, ты – самое прекрасное создание на свете.

На этот раз пришлось утереть настоящую слезу, скатившуюся по носу.

– Тим, – спросила я, – а ты меня любишь?

Он снова остановился как громом пораженный и пристально на меня посмотрел.

– Очень содержательный вопрос, – сказал он. – Мне понадобится время, чтобы на него ответить. Пойдем в кафе, глупая болтушка, и я вас поговорю.

– Хорошо, – согласилась я. – Я закажу холодное какао.

Тим взял у меня ранец, и мы пошли искать какое-нибудь уютное кафе. Мы нашли кафе с деревянными столами и барной стойкой. Тим вывернул карманы, сосчитал свои деньги, и мы уселись друг напротив друга.

– Напомните мне ваш вопрос, – с важным видом попросил Тим.

– Вопрос был следующий: «Ты меня любишь?» – засмеялась я.

Серьезность Тима разом обратила грустную тему в веселую.

– Вы – юная девочка, и вам одиннадцать лет, – сказал он, – я студент, и мне – девятнадцать. Я никак не могу на вас жениться, и вообще, умоляю, пейте ваше какао. Удочерить я вас тоже не могу, поскольку у вас есть отец, который прыгает с парашютом, только не уляпайте, ради бога, вашу шерстяную безрукавку. Однако заявляю, что я по-своему люблю вас, поскольку, на мой взгляд, вы – самая чудесная глупая болтушка на свете. И не перебивайте меня, я объясню вам причины этой любви. Вы читаете Редьярда Киплинга, у вас нежное личико и красивые глазки, вы замечательно смеетесь, и вы покрываете мой преступный сон. И, в свою очередь, я спрашиваю вас: если ваша матушка выгонит меня из-за того, что мы не разговариваем, мы останемся друзьями?

– Да, Тим, да, – ответила я. – Когда ты женишься, я буду учить французскому твоих детей.

– Нет уж, уволь, – сказал Тим. – Вместо того чтобы с ними заниматься, ты у них в спальне будешь книжки читать. Лучше уж обещай разговаривать со мной, когда я вернусь в Англию.

– Хорошо, – сказала я.

– Вот и отлично. А теперь скажи, ты меня любишь?

Я вжалась в спинку стула и долго рассматривала носки своих туфель. Естественно, я любила этого Тима. Но ведь невозможно так запросто произнести: «Тим, я тебя люблю». Эти слова казались мне слишком громоздкими и слишком тяжелыми. Язык прилип к гортани, во рту пересохло.

– Ну и? – осведомился Тим. – Мне никто ничего не скажет?

На моем лице отразилась растерянность.

– Не получается.

– Не переживай, – улыбнулся Тим. – Мне не нужны грандиозные чувства влюбленной невесты. Мне нужны беззаботные чувства искреннего друга.

– Тогда да, – сказала я, – конечно, я тебя люблю. Мне иногда кажется, что ты – мой единственный друг.

– Wonderful, – сказал Тим, – люблю чувства. А теперь, раз мы так любим друг друга, пошли домой и немного почитаем.

Тим выгреб мелочь из всех своих карманов и расплатился за выпитое какао. Мы шли рядом и молчали.

– Я очень люблю твои вопросы, – заметил Тим спустя некоторое время, – задавай в любое время.

– Тим, ты классный, как марципан, – ответила я.

– А вы, барышня, в своем безумии не уступаете клубничным мармеладкам.

Вернувшись домой, мы часок поиграли в шашки, а потом Тим попробовал научить меня играть в шахматы. Безуспешно. Шахматы – совсем не мое. В жизни нельзя объять необъятное.

В тот вечер, пока я принимала ванну, мама обратилась ко мне через приоткрытую дверь.

– Как поживает малышка Пенсон? – спросила она. – Я иногда встречаю ее маму на работе. Такая же круглая отличница?

– Думаю, она бы тебе не понравилась, – ответила я. – Она все время тусуется со старшеклассниками из восьмого класса, постоянно меняет одежду и носит замшевые куртки, как ты сама говорила, для детей слишком броские. Если она так и будет себя вести, вряд ли у нее получится удержаться на том же уровне. Однажды утром она явилась в школу с накрашенными глазами…

В эту минуту мама вошла в ванную. Я задернула занавеску, чтобы укрыться от посторонних глаз. Не люблю, когда смотрят, как я лежу в ванне. За занавеской раздался голос:

– Сюзанна, не надо наговаривать на эту девочку. Ты ведь мечтаешь быть на нее похожей?

Я высунула голову из-под занавески и увидела, как мама разглядывает себя в зеркале и улыбается. Улыбка была холодной и насмешливой. Еще вчера я, вероятно, разревелась бы, но в тот вечер это меня только рассмешило.

– У Натали Пенсон, – ответила я, – глаза как плошки, а голос как у жабы. Я ее знать не желаю, я ее презировываю. Но кажется, что моя мама хотела бы иметь такую дочь.

– Не говори глупости, – сказала мама и вышла из ванной. – Приводи быстрее себя в порядок, пора за стол.

В субботу папа поехал прыгать с парашютом, и мама последовала за ним. А меня отправили ночевать к бабушке. Я часто езжу к ней на выходные и в среду после обеда. Я с удовольствием живу у нее в доме, там на полу – пестрая плитка, а на стенах и потолке изображены озера и облака. Даже стекла окон и дверей аккуратно разрисованы. На просвет можно увидеть, как цапля на болоте ловит лягушку или как двое детишек в саду собирают вишню. У бабушки дом маленький, но это – сказочный домик.

– После того как умер мой муж, – часто повторяет бабушка, – когда ты родилась, я снова почувствовала себя счастливой.

– Спасибо, рада за тебя, – говорю я.

Я не решаюсь спросить, нравлюсь ли я еще ей по прошествии одиннадцати лет, коли уж мое рождение так ее потрясло. Не стоит разочаровываться.

Больше всего мне нравится спать с Бабулей в одной кровати, широкой и теплой. В спальне темным-темно, как глубокой ночью, ничего не видно за тяжелыми бархатными шторами. Тут я мгновенно засыпаю под убаюкивающее тиканье будильника. Я смачно проваливаюсь в сон, словно стеклянный шарик в мешок с пухом.

Мне нравится, как по утрам бабушка встает с кровати в длинной ночной рубашке. Она открывает дверь в ванную, и солнце врывается светлой пылью, торжествующим прицельным пучком лучей в наш ночной склеп. Слышно, как во дворе воркует голубь и ему вторит петух. Пахнет кофе, табаком и хлопком.

– Завтракать будешь, дорогая? – спрашивает бабушка.

Я спрыгиваю с кровати в розовой ночной рубашке, ее одолжила мне бабушка. Приподнимая полы рубашки, которая мне сильно велика, я сбегаю по лестнице в кухню и сажусь за стол. Бабуля ставит передо мной большую чашку молока с капелькой кофе и тарелку гренков с маслом. Потом она садится рядом, наливает себе такую же большую чашку черного кофе и пьет его, раскуривая первую сигарету. Со спутанными после сна волосами, мы завтракаем, краем уха слушая новости по радио. В моем представлении это похоже на счастье.

В воскресное утро я макала гренок в кофе с молоком, и тут Бабуля возьми да скажи:

– Тебе уже одиннадцать, пора собирать приданое.

– Мне? Приданое? – переспросила я, даже не взглянув на нее. – Какой-то придаток?

Я пытаюсь загипнотизировать неумолимо разлагающийся гренок, куски которого тонут в чашке кофе, всплывая масляными глазками на поверхности.

– Не придаток, речь о приданом невесты. Это все вещи, которые надлежит иметь девушке, чтобы выйти замуж.

– Замуж? – Я была так ошарашена, что перестала смотреть на гренок, который незамедлительно плюхнулся на скатерть. – Какие вещи?

– Всякие, – уточнила Бабуля. – Одежда, белье, посуда, разные изделия. Все, что может тебе понадобиться в новом доме.

– Каком новом доме? – Меня охватила паника.

– В доме, где ты будешь жить со своим мужем, понятно? Когда я выходила замуж, я принесла с собой много белья и вышитых простыней. Мы вместе с сестрами и тетками очень долго готовили мое приданое.

Бабушка мечтательно сидела напротив с сигаретой в руке и очками на кончике носа. Я смотрела на нее и пыталась вызвать в памяти фотографии, где она в белом свадебном платье и с букетом гордо улыбается рядом с молодым человеком в черном фраке.

– Ах, внученька, – вспоминала она, стряхивая пепел, – если бы ты знала дедушку, когда ему было двадцать… Такой милый, такой ласковый, такой красивый. Лучше твоего дедушки никого не было. Ты бы его обожала, и он бы тебя обожал, я совершенно уверена.

Я кивала, стараясь выловить губочки хлеба с маслом, плавающие в кофе, очень похожие на жирные кувшинки.

– Сегодня начну собирать твое приданое. Надо же когда-то начать.

Она обвела взглядом комнату.

– Я… – задумчиво произнесла она, – я подарю тебе… графин.

Она поднялась со стула, открыла буфет, достала стеклянный графин и водрузила его на стол. Графин был новый, еще с ценником из магазина, на котором я прочла: тринадцать франков.

– Ну, вот, – с победной улыбкой сказала Бабуля, поправив сползшие на нос очки. – Мы положим его в чемодан, который будет стоять на чердаке, и мы будем туда класть все остальное.

– Спасибо, Бабуля, – поблагодарила я.

И она отправилась приводить себя в порядок. Послышался плеск воды, до меня донесся запах мыла.

Выйти замуж. Так-так. Если меня надо выдать замуж, тогда уж надо перестать стричь меня под лысого. Волосы должны отрасти и соответствовать платью. Платье. Придумают тоже… А еще надо, чтобы в магазинах ко мне перестали обращаться «молодой человек» или «мальчик». Иначе я не представляю, каким образом меня выдадут замуж.

На самом деле у меня плохо получается размышлять о замужестве. У меня даже не получается задумываться о том, как я перейду в шестой класс. Для меня это что-то совсем далекое и даже чужое. Как будто это должно произойти не со мной. Я, конечно, задумываюсь, в каком классе выходят замуж. И за кого. Вероятно, за какого-нибудь мальчика.

Я так долго думала, что у меня разболелась голова. Я встала из-за стола, убрала свою чашку и поставила ее в раковину на кухне. Потом взяла Редьярда Киплинга и укрылась на веранде в шкафу с игрушками. В этом шкафу есть укромное место как раз размером с меня. Я могу туда усесться, вытянуть ноги и прикрыть дверцу, оставив только маленькую щелку для света.

Я наслаждалась там чтением сказок, в частности «Саис Мисс Йол», которая начинается так: «Некоторые считают, что в Индии нет романтики. Они не правы. В жизни нашей столько романтики, сколько это для нас полезно. Иногда даже больше»[2]. Любопытно, что в одном и том же слове «романтика» есть и любовь, и романы, будто любовь и книги – одно и то же. Библиотечные книги пахнут невыделанной старой бумагой. Иногда я замечала за собой, что, когда я читаю, у меня непроизвольно текут слюнки. Наверное, потому что я на верху блаженства.

Около полудня Бабуля вытащила меня из индийского вице-королевства.

– Испортишь себе зрение, – заявила она, вынимая меня из шкафа. – Иди помойся, я тебе набрала ванну.

Я нырнула в большую белую ванну, настоящий бассейн на четырех чугунных львиных лапах. Меня не смущает разгуливать голышом на глазах у Бабули. Дома я так ходить не могу. Я лежу в ванне, как увесистая водоросль. Слышу, как Бабуля что-то напевает. Она чистит картошку, которую потом поджарит и, как всегда, подаст мне в фунтике из синей бумаги.

После ванны я снова сижу за кухонным столом и сворачиваю сигареты, чтобы наполнить ее небольшой портсигар. Я еще не умела карандаш в руке держать, зато Бабуля уже научила меня скручивать ей сигареты специальной машинкой.

Бабуля чистила, я мирно крутила, как вдруг она схватила меня за руку.

– Ты что, – спросила она, изучая кончики моих пальцев, – ногти грызешь?

– Иногда, – соврала я, поскольку грызла их постоянно.

Она отложила нож и нежно погладила мои ногти, словно хотела загладить маленькие ранки вокруг обкусанных ногтей.

– Не надо грызть ногти, – сказала она, – это некрасиво.

– Это ты говоришь в связи с замужеством? – спросила я.

– Нет, это для тебя самой.

Я тоже погладила ее руки, кожа была невероятно гладкая и шелковистая.

– М-м-м-м, ух ты…

– Каждый вечер я смазываю руки миндальным маслом, – сказала Бабуля, – поэтому у меня такая нежная кожа.

– Мне тоже, когда вырасту, надо купить миндальное масло. Можешь написать мне на бумажке, чтобы я не забыла? – попросила я.

– Конечно, – ответила Бабуля.

Я очень обрадовалась этому новшеству. Я легко могла представить себя пожилой дамой с любимыми внуками. А все, что должно было произойти раньше, – переход в шестой класс, замужество, учеба, юность – казалось мне смутным и далеким.

Недели шли своим чередом, прерываясь лишь на короткие каникулы, когда я не видела Тима. Я прочитала все книги Киплинга, что были в библиотеке. Следовало переключиться на других писателей, но это повергало меня в тоску. Наступила зима, время неудобных пальто, долгих ночей и новогодних поздравлений. Тим достал поразительную темно-синюю вязаную шапку и черный шарф. Я заметила, что на его бледном лице нос чудовищно багровел под действием холода.

А еще в начале декабря я подметила, что он стал рассеянным и даже печальным. Он печально играл в шашки, печально поедал свои две булочки с шоколадом, и у него пропало желание спать после обеда. Он просто лежал, смотрел в потолок и молча думал. Я ничего не говорила.

И вот как-то во вторник вечером, когда мы сидели на кухне друг напротив друга и пили чай, я обнаружила, что у него совершенно потерянный вид.

– Тим, – сказала я, – на данный момент ты выглядишь несчастным. Ты не любишь зиму или у тебя что-то не ладится?

Тим поднял голову и посмотрел на меня рыбьими глазами. Я в ужасе поняла, что глаза его на мокром месте. Рот болезненно скривился, он закрыл лицо руками и зарыдал.

Я тут же соскочила со стула и начала гладить его по спине.

– Ну что ты, Тим, – говорила я, – не плачь, перестань.

– Извини, Сюзанна, – слабо простонал он, – I’m so sorry.

Но sorry горю не поможешь, слезы текли и текли.

– Скажи, что не так, – попросила я. – Может, я смогу тебе помочь.

– Бедняжка, – вздохнул Тим в перерыве между очередными всхлипами. – Ты слишком мала, чтобы помочь мне справиться с жизненными сложностями.

– Какими жизненными сложностями? – спросила я, изогнув бровь.

– У меня сложности с любовью, – выдохнул Тим, перед тем как снова зареветь.

– Ну, знаешь, это уже слишком, – обиделась я. – Может, мне и не знакомо грандиозное чувство влюбленной, зато мне знакомо беззаботное чувство друга. Помнишь, ты сам мне об этом говорил.

– Ну да, Сюзанна, подумайте сами, – произнес горестный Тим, – я страдаю от грандиозного чувства любви. От беззаботных чувств не плачут.

– Очень даже плачут, – сказала я, – когда ты смотрел на Натали Пенсон, я плакала.

Тим на мгновение перестал стонать и взглянул на меня.

– Глупая дурочка-болтушка, – ласково произнес он, – это значит, что в твоем беззаботном чувстве было что-то грандиозное.

– И ты сейчас мне говоришь, что я в тебя влюблена? – спросила я.

– Охо-хо-хо-хо, – вздохнул Тим, – это была не страстная влюбленность, а лишь лужица любви на озере дружбы. Через несколько лет ты подрастешь и тогда сможешь пускаться в рискованные сентиментальные приключения. Любовь, барышня, как доска для серфинга: чтобы удержать парус, нужно подрасти. Необходимо время, чтобы накачать мышцы и натренироваться. Ты только начинаешь учиться.

Я пожала плечами.

– Но ты вот уже вырос, а все равно захлебываешься…

Глаза Тима снова наполнились слезами.

– Меня прихлопнула доска, – изрек он, – я поймал волну, парус перевернулся и жестко меня накрыл.

– Вот именно, возможно, я смогу тебе помочь, потому что я только учусь. Объясни мне, что с тобой случилось?

– Я люблю одну девушку, – произнес Тим, глянув на меня воровато, будто грабитель, застигнутый на месте преступления.

– Как ее зовут?

– Изабель.

– А она тебя любит?

Тим созерцал дно чашки с видом утопленника.

– Раньше она меня любила, – проблеял он. – Но мы поссорились, и она меня разлюбила. Она разозлилась и даже не захотела говорить со мной по телефону. И я остался один дома, словно крыса, и начал отчаиваться. И теперь я совершенно отчаянный.

– А ты ей объясни, что ты по-прежнему ее любишь. И может быть, она снова захочет тебя полюбить.

– Увы, – сказал Тим, – она рвет мои письма, не прочитав их, и даже на улице со мной не разговаривает. Как я ей объясню?

– Я подумаю, – сказала я. – Мы найдем выход, только, пожалуйста, прекрати реветь. Пойдем позанимаемся.

Мы вместе повторили задание по английскому. Поиграли в «Семь семей»[3]. Я нарядилась в злобного карлика, чтобы его рассмешить. Однако все это время у нас царила неизбывная тоска. Когда мама пришла с работы, мы пребывали в черной меланхолии.

В кои веки у нее, судя по всему, было прекрасное настроение. Видимо, выдался исключительно удачный день. Она насвистывала от радости, прижимая к груди огромный букет цветов.

– Здравствуйте, дети! – бросила она, пройдя мимо моей комнаты.

Но мы были в полуобморочном состоянии, и ответить не было сил. Удивившись нашему молчанию, она вернулась назад и распахнула дверь в мою комнату. Она застыла на пороге с букетом в руках при виде грустного зрелища: ее дочь сидела, забившись в кресло, а Тим мучительно вытирал слезу с кончика носа.

– Сюзанна, с тобой все в порядке? – поинтересовалась она.

– Да, все в порядке, – ответила я.

– Как дела, Тим? – тогда спросила она.

Тим громко высморкался.

– Тим, – продолжила мама, – у вас неприятности?

Я не хотела, чтобы рыдающий Тим запутался в объяснениях, и ответила сама.

– У Тима неприятности из-за одной девушки, которая его разлюбила, – выпалила я. – Он очень несчастен, потому что она больше не желает с ним разговаривать.

– Извините, мадам, – сказал Тим, испепелив меня взглядом. – Если хотите, я уйду, а для занятий с Сюзанной вы найдете юношу посерьезней.

Удивительно, но мама пребывала в превосходном настроении. Она пожала плечами и небрежно тряхнула бусами и серьгами.

– Послушайте, Тим, не валяйте дурака. – В ее голосе прозвучали пронзительные ноты, и широким жестом она взмахнула букетом. – Вы – идеальный репетитор для Сюзанны, вы остаетесь. Лучше мы поможем вам решить незначительные личные проблемы, так ведь? Расскажите спокойно все по порядку, а мы вас выручим. Пойдемте вместе в гостиную, – предложила мама, гордо выступая впереди, словно супруга мадрасского махараджи.

Мы встали медленно, как неповоротливые буйволы, и последовали за мамой в гостиную.

– Берите стул и садитесь, – приказала мама.

И тут… Она опять раскомандовалась! Жуткое зрелище! Я не удержалась и задала ей вопрос, который меня мучил:

– Мамуля, как ты сможешь ему помочь? Ты-то что понимаешь в любовных невзгодах?

Мама недоумевающе на меня посмотрела. Мне вдруг показалось, что ее высокая прическа от обалдения сейчас обрушится прямо на накрашенные глаза. Тим спрятал подбородок в воротник водолазки.

– Очень странный вопрос, Сюзанна, – произнесла мама после недолгого молчания. – Мне, вероятно, неведомо все разнообразие любовных невзгод, но, видишь ли, без ложной скромности могу заверить, что в моем возрасте некоторая их часть мне известна. И поверь мне, это вполне увесистая часть невзгод. Тим, хотите капельку портвейна?

Она встала, достала из бара какую-то черную бутылку и налила в два стаканчика.

– Можно мне попробовать? – спросила я.

– Раз уж сегодня вечером ты оказалась такой продвинутой, могу тебе даже немножко налить, – ответила мама и накапала мне чуточку портвейна в крошечную ликерную рюмочку. – Ну что ж, мой мальчик, – обратилась она к Тиму. – Расскажите мне быстренько, что там у вас произошло. Я не готова заниматься этим весь вечер.

Тим повторил ей все с самого начала. Вникая в ситуацию, мама задавала дополнительные вопросы. Я узнала, что Изабель – девятнадцать, она – ровесница Тима, что она часто подрабатывала, сидя с детьми. Они познакомились год назад. Изабель училась в школе изобразительного искусства рядом с нашим домом. Еще я поняла, что чрезвычайно сложно выяснить, почему все-таки поссорились Тим и Изабель. Тим вроде бы повел себя недостаточно тактично по отношению к Изабель, заглядывался на какую-то другую девушку, однажды забыл пойти с Изабель в кино… Куча причин, которые мама решительно отмела.

– Мой мальчик, вы – балбес, – припечатала она. – Судя по всему, девушка любит вас гораздо больше, чем вы того заслуживаете. Если хотите ее вернуть, сделайте небольшое усилие. Удивите ее, подарите ей цветы, спойте песню, встаньте на голову… Короче, развеселите ее. Кстати, если нужно, могу одолжить вам немного денег. Покажите себя с лучшей стороны! А если будете рассиживаться и страдать, уверяю вас, она сбежит с поклонником поинтереснее!

Во время этой прекрасной речи я не спускала глаз с Тима, который, открыв рот, не спускал глаз с мамы, словно загипнотизированный.

– Но как же, мадам, я удивлю ее, заговорю с ней или спою песенку? Она не желает меня видеть больше никогда, nevermore.

– Снова-здорово. – Мама с отчаявшимся видом закатила глаза. – Как раз эту чепуху мы уладим. А теперь слушайте меня оба, я кое-что придумала.

И она действительно кое-что придумала. Уж не знаю, сведуща ли она в любви, но в хитрости ее не превзойти.

– Мы позвоним Изабель и попросим вечером посидеть с Сюзанной в две ближайших среды. А ты, Сюзанна, не поедешь к бабушке. В первую среду ты аккуратно удостоверишься, что вышеупомянутая Изабель не обзавелась новым поклонником. Если это случилось, Тиму придется утешаться самому. Во вторую среду мы устроим встречу, от которой – ручаюсь – ей не отвертеться. И вы, дорогой Тим, сможете с ней объясниться. Итак, у вас две недели на подготовку. Я настоятельно вам рекомендую наведаться к парикмахеру, у вас на голове – воронье гнездо!

– Спасибо, мадам, большое спасибо, – твердил изумленный Тим, глаза у него давно высохли.

– Не стоит благодарности, – ответила мама, – эта история нас очень позабавила. Правда, Сюзанна?

Я ограничилась кивком головы. Я не могла вымолвить ни слова. Я так удивилась, что у меня перехватило дыхание.

Мама отвернула рукав и взглянула на часы.

– Так, – наконец произнесла она, – уже поздно. Идите домой, Тим. Оставьте Сюзанне номер телефона вашей подружки. Мы обо всем позаботимся. Сюзанна, – добавила она, обернувшись, – нас с папой сегодня вечером не будет. Быстро надевай пижаму. Хорошо бы, когда я буду уходить, ты уже лежала в кровати.

Ну вот, у Тима все налаживалось, а у меня ничего не изменилось. Опять я одна. И чем больше я размышляла, тем больше утверждалась в мысли, что детство – не лучший период для любви.

На следующий день у меня уже почти что вылетела из головы эта история, но мама вернулась с работы и сразу взяла быка за рога.

– Хочу позвонить этой юной Изабель, – сообщила она. – Дай-ка мне ее номер.

Я порылась в куче бумажек, валявшихся на моем письменном столе, и в конце концов нашла клочок, который накануне вручил мне Тим. Я принесла его маме – она уже расположилась у телефона.

– Ну что ж, поехали, – сказала мама и взяла трубку.

Разумеется, Изабель оказалась дома. Даже противно, до чего маме всегда везет. Стоит ей за что-то взяться, и все у нее получается. Иногда мне кажется, что вся Вселенная в ее распоряжении, что люди и стихии только и ждут, чтобы она им свистнула.

Изабель, конечно, согласилась посидеть со мной в среду. Грозным голосом главнокомандующего американской армией мама продиктовала ей наш адрес и с воинственным видом положила трубку. Оставалось дождаться среды.

– Вот увидишь, – сказал Тим во вторник вечером, – Изабель очень добрая, славная и прикольная. Но ради бога, пожалуйста, не оплошай: обо мне – ни слова. Забудь о моем существовании, иначе все насмарку.

– Не беспокойся, – заверила я, – не дурочка с переулочка. Буду очень осторожна.

В тот же вечер мама поставила передо мной боевые задачи.

– Ни слова о Тиме, – уточнила она, – поняла, Сюзанна?

– Знаю, Тим уже сам об этом попросил.

– Хорошо. Но тебе надо постараться кое-что выведать. Итак, спроси у девушки, обручена ли она. Если вдруг она ответит, что да, спроси с кем. Вопросы задавай аккуратно. Ты не должна выглядеть ни возбужденной, ни чудаковатой. Не заливайся нервным смехом по любому поводу, не буянь…

Мама прищурившись смотрела на меня, и я вдруг подумала, что она многое бы дала, чтобы оказаться на моем месте.

– Я никогда не заливаюсь нервным смехом, – уточнила я. – И уже с семи лет больше не буяню. Могла бы хоть разочек мне довериться.

– Не заносись, – сказала мама, поправляя прическу, – всем свойственно ошибаться. Тебе тоже. И ты же не будешь отрицать, что я тебе доверяю. Впрочем, у меня нет другого выхода.

– Тебе ведь ужасно хочется оказаться на моем месте? – спросила я.

– Я была бы в восторге, – ответила мама, – но каждому возрасту – свои забавы. Я забавляюсь тем, что все устраиваю мудро и надежно. Тим – действует и надеется. А твои забавы… это наблюдать и осознавать.

– Может быть, – сказала я, – но, если хочешь знать, я тоже люблю устраивать, действовать и надеяться.

В среду утром мама ушла очень рано. Я осталась ждать Изабель совсем одна. Я старалась сдерживать нервный смех, не буянить и не носиться по квартире. Однако, честно говоря, я пребывала в таком возбуждении, что мне сложно было нормально вести себя. Я металась по комнате, как крыса в клетке, и представляла себе Изабель. С опаской. Я, конечно, доверяла Тиму, но тем не менее все равно опасалась худшего: что явится эдакая девятнадцатилетняя Натали Пенсон в замшевой курточке и испортит мне жизнь.

А потом наконец прозвонил звонок. Из моей груди чуть не вырвался сдавленный крик, и я бросилась открывать дверь.

– Кто там? – спросила я, уже держась за дверную ручку.

– Изабель, – раздался голос.

Я открыла дверь и подняла голову. Она не была похожа на Натали Пенсон. Совсем не похожа. Хотя у нее были длинные волосы, подхваченные черной повязкой. Хотя глаза были подведены и на веках нарисована толстая черная линия. Хотя на ней были модные узкие брючки и короткие сапоги с широким голенищем. Но глаза, увеличенные очками, смотрели ласково, а крупные ровные зубы сияли великолепной улыбкой.

– Ты – Сюзанна? – спросила она.

– Ну да, – подтвердила я, тогда она наклонилась ко мне и чмокнула меня в щеку. – Мамуля уже ушла на работу, – уточнила я. – Она оставила немного денег на камине, если вдруг нам что-то понадобится.

– Нам ведь понадобится? – спросила Изабель, не спуская с меня глаз. – Мне кажется, нам предстоит много всего.

– М-м-м-м, – ответила я.

Хорошее начало дня. Впрочем, оговоримся сразу, если мне не изменяет девичья память, эта среда оказалась лучшей в моей жизни.

– Покажи свою комнату, – попросила Изабель.

Я привела ее в спальню и показала мое захламленное пространство. Она рассмотрела все: книжки, письменные принадлежности, шкаф с одеждой и скомканное тряпье, валяющееся на полу, горшок с петуньями, шашки. Мне понравилось, что ей все интересно.

– Хочешь, я попробую немножко прибраться? – спросила она. – Ты будешь смотреть, как я делаю, и показывать, что куда класть.

– Что?

Ничего себе. Обычно это меня заставляют убираться в комнате, и давай-ка, будь добра, побыстрее, а то в помойку выброшу. А мне ужасно трудно наводить порядок, потому что я не умею. Если бы умела, то, разумеется, убралась бы! А Изабель, видимо, умеет. Я уселась и стала за ней наблюдать. Невероятно, просто невероятно! Она не только умела убирать вещи, которые должны были стоять на своем месте, например книги, но ей еще удавалось придумать место для вещей, у которых раньше никакого места не было, например для шашек.

Она складывала одежду, сопровождая свои действия приятными замечаниями. Например:

– Очень симпатичные коричневые брюки.

– …

Никогда не предполагала, что мои коричневые брюки могут быть симпатичными. Теплыми – да. Коричневыми. Но симпатичными…

– Пока я не забыла, давай выберем одежду на сегодня, – предложила Изабель. – Что ты хочешь надеть?

– Не знаю. Коричневые брюки?

– Хорошо. А наверх?

– Вот это?

Я помахала старым серым свитером, лежавшим рядом на кровати. Изабель взглянула на меня с сомнением:

– Нет, вряд ли. Серое и коричневое плохо сочетаются. У тебя нет чего-нибудь более эффектного?

Мы поискали и нашли эффектное зеленое поло. Я отправилась в ванную мыться и одеваться. Когда я оттуда вышла, Изабель варила кофе на кухне.

– Отлично, – сказала она, оглядев меня с ног до головы.

– Тебе не кажется, что волосы слишком короткие? – переживала я.

Изабель улыбнулась:

– Ни капельки, наоборот. Нынешней зимой это последний писк моды. Я знаю, что прекрасно подойдет к коротким волосам. Я могу тебя накрасить. Хочешь?

Вероятно, у меня было такое выражение лица, что она расхохоталась.

– Что тебя коробит? Обещаю, все будет смыто до маминого прихода. В конце концов, пора и попробовать в твоем возрасте. Кстати, тебе сколько?

– Одиннадцать с половиной.

– Отличный возраст, – сказала Изабель. – Ну? Согласна?

Она вытащила из сумочки синюю матерчатую косметичку, открыла ее, и оттуда высыпались разные тюбики и карандаши.

– Хорошо, – сказала я и подошла ближе. – Но, если я буду похожа на клоуна, ты сразу все сотрешь.

– Договорились. Садись сюда.

Я расположилась на стуле. Изабель села передо мной и принялась расписывать мое лицо.

До того как она закончила, у меня не было возможности посмотреться в зеркало.

– Закрой как следует глаза, – приговаривала она, – я проведу тебе карандашом линию на веках. Широко улыбнись так, чтобы я слегка дотронулась до губ розовой помадой.

Я послушно стояла, словно кукла-любимица, убаюканная ласковым прикосновением карандашей и кисточек к моей коже. Время от времени Изабель откидывалась и созерцала свое произведение.

– Пожалуй, все, – наконец признала она. – На, посмотрись и скажи, что ты об этом думаешь.

И она торжествующе сунула мне под нос зеркало. Сначала я себя не узнала. Я с трудом соотнесла привычную Сюзанну с личиком, на котором глаза, жирно подведенные черным карандашом, сильно увеличились. Я никак не могла поверить, что я со своей остроносой физиономией превращусь в такую кокетливую юную девушку.

– Ну да, разница есть, ну ничего себе…

Изабель пригубила кофе, остывающий в чашке.

– Я рада, что тебе понравилось. Видишь, насколько шикарно можно выглядеть даже с короткими волосами!

– Супершикарно, – еле слышно пробормотала я в полном оцепенении.

Застыв на стуле, я не осмеливалась пошевелиться. Казалось, одно малейшее движение – и маска на моем лице вся растрескается.

– Можешь встать, – сказала Изабель. – А теперь постарайся забыть, что ты накрашена. Но только не забывай об этом, когда захочешь убедиться, что ты – хорошенькая.

– Мне нужно к этому привыкнуть, – сказала я. – А это не так просто, когда тебя впервые накрасили.

Время шло. Стремительно приближался обеденный час, и я чувствовала, как мой желудок посылает настойчивые сигналы в мозг.

– Ты не проголодалась? – спросила я у Изабель.

– Немного, давай съедим по яичку и побежим.

– Куда?

– Не знаю… Например, за покупками.

– Какими?

Изабель сосредоточенно смотрела на стофранковую купюру, оставленную нам мамой. Казалось, ответ был скрыт в деталях рисунка.

– Мы могли бы пройтись по магазинам, купить куски материи и сделать из них шарфы. Что скажешь?

– А ты и шарфы умеешь делать?

Да, ко всему прочему, Изабель умела делать шарфы, подбирать ткани, кроить их и обметывать. Мы сели на автобус, потом долго ходили по магазинам тканей, залезая по локоть в контейнеры с шелком, щупая шерсть, копаясь в кружевах и хлопке.

– Смотри какая! – вопила я, размахивая тончайшей, словно паутинка, тканью, прошитой золотыми нитками.

– А как тебе эта? – откликалась Изабель, показывая гладкую светлую ткань, по которой чередой шли темные слоники.

В конечном счете мы купили четыре отреза.

Вернувшись домой, Изабель уселась в кресло и принялась подрубать шарфы. Я принесла ей шкатулку для рукоделия и пристроилась рядышком.

– Один, наверное, подаришь маме, – предложила Изабель.

– Да, вот этот, с крупными голубыми цветами.

– Хорошо, а себе какой возьмешь?

– В клетку. А ты?

– Полагаешь, я могу себе один взять?

– Разумеется, я хочу, чтобы ты забрала его себе на память. Вон тот, красный однотонный.

– Договорились. А оставшийся, со слониками?

– Его я подарю одному другу, который очень любит Индию. – Внезапно я вспомнила про Тима.

– Отличная идея, – согласилась Изабель. – У тебя есть друзья?

Я почувствовала, что побледнела, и пролепетала:

– Не так уж много. То есть я хочу сказать, да, есть, один друг…

Я резко встала.

– Пойду на кухню, принесу себе стакан молока. Тебе принести?

– Да, спасибо, – сказала Изабель, не отрываясь от шитья.

Скрывшись в убежище на кухне, я ходила взад-вперед и проклинала себя. У меня совершенно вылетело из головы, что мне надо было задать девушке несколько вопросов. Теперь, когда я познакомилась с ней ближе, мне совсем расхотелось играть роль шпионки. Складывалось ощущение, будто я ее предаю, и поверьте, оно на редкость омерзительное.

В какой-то момент я решила обо всем ей рассказать: о печали, о хитрости, о заговоре. Но я тут же представила себе выражения лиц мамы и Тима. Выбора не оставалось. Придется идти до конца. Презирая себя, я вернулась в комнату и села рядом с Изабель.

– А у тебя есть друзья? – выпалила я, не отрывая глаз от носков своих ботинок.

– Есть, – ответила Изабель.

– А у тебя есть жених?

Ну вот, жребий брошен. Спросила. Теперь меня нельзя ни в чем упрекнуть. Окутанная облаком смущения, я ждала, что она ответит «нет».

– Есть, – вдруг произнесла Изабель.

Я подняла голову и посмотрела на нее в полной растерянности.

– У тебя есть ЖЕНИХ? – повторила я в ярости, словно она недопоняла мой вопрос.

– Есть, – ответила Изабель, удивившись моей настойчивости.

Она молча продолжала шить, а вокруг меня рушился мир. Если у нее есть жених, Тиму ничего не светит…

– Вернее, у меня был жених, – продолжила она. – Но он меня бросил полтора месяца назад. И с тех пор от него никаких новостей.

Она вздохнула.

– Тем хуже для меня и для него. В ногах у него валяться не собираюсь.

– С тим было хорошо? – спросила я, слегка успокоившись.

Черт. Оговорилась. Сердце учащенно забилось. К счастью, я произнесла это достаточно тихо, и Изабель не расслышала.

– Что ты сказала? – спросила она.

– Было ли с ним хорошо и как его зовут – вот что я спросила.

– Его зовут Тим. Он – англичанин.

– И ты скучаешь? – спросила я с нотой надежды в голосе.

– Какая ты все-таки странная девочка! – изрекла Изабель и на время отложила шитье, чтобы рассмотреть мое коварное лицо. – Конечно, скучаю. Мы прекрасно ладили. Не знаю, что взбрело ему в голову, но он от меня отдалился. А когда я попробовала выяснить отношения, он испугался и окончательно исчез.

Я сидела как на иголках. Я сгорала от желания все ей рассказать. И чтобы меня не захлестнула волна собственного возбуждения, я очертя голову перескочила на другую тему разговора.

– А чем ты хочешь заняться, когда вырастешь? – крикнула я ей в самое ухо.

– Хочу заняться живописью, – ответила Изабель. – И незачем так орать.

– А я хочу отправиться жить в Индию, – сказала я уже нормальным голосом.

День тихо клонился к вечеру. Миссия была выполнена, и я могла позволить себе спокойно восхищаться Изабель, наслаждаться ее обществом, задавать вопросы о ее жизни. Изабель жила в отдельной комнате. У нее были друзья. Она тихо-мирно рисовала. Редко виделась с родителями, обитавшими далеко от Парижа.

– Можно я как-нибудь приду к тебе в гости? – спросила я.

– Пожалуйста. Только нужно будет спросить разрешения у мамы. А сейчас подойди сюда, я сотру макияж. Скоро семь.

Когда мама вернулась с работы, моя кожа была белая как полотно. Мама заговорщицки мне подмигнула, поспешно расплатилась с Изабель и попрощалась с ней. Когда мы подарили маме шарф, она лишь произнесла «спасибо», и больше ничего.

– Ну что? – обратилась она ко мне, как только за Изабель захлопнулась дверь.

Я встала по стойке «смирно».

– Все в порядке, товарищ генерал. У подозреваемой нет нового жениха. Она тепло вспоминает нашего соратника Тима и утверждает, что это он исчез, ничего не объяснив.

– Не имеет значения. Она скучает или злится?

– Скучает.

– Замечательно, замечательно, – приговаривала мама, расхаживая по гостиной, уперев руки в боки. – Мы можем перейти ко второй стадии операции.

Меня окончательно вымотал этот бесконечный день, наполненный страстями, но тут мама протянула мне пальто.

– Пойдем со мной, – приказала она. – Отвезу тебя к бабушке минут на десять. Она расстроится, если ты вообще не появишься у нее в среду. А я тем временем пройдусь по магазинам, а потом за тобой заеду.

Я с ворчанием накинула пальто и последовала за мамой.

То, что я обнаружила у Бабули, оказалось в состоянии разбить мне сердце. В сущности, она не то чтобы расстроилась. В том-то и дело. Скорее она выглядела недовольной.

– Почему ты ко мне сегодня не приехала?

Я не отважилась рассказать всю историю с начала до конца. Кроме того, честно говоря, непонятно, как бы она восприняла наш заговор. Я ограничилась довольно пространным ответом:

– Это из-за Тима, моего репетитора по английскому, помнишь?

– Опять этот юноша? – сказала бабушка, нахмурив лоб. – У вас с твоей матерью какая-то мания западать на невероятных людей! Теперь так уж принято: любой иностранец им дороже близких родственников! Ты, наверное, думаешь, что ты в своем праве. Однако позволь мне сказать, что получается на самом деле: покуда ты развлекаешься, я тут целый день сижу одна-одинешенька…

Я понурила голову. Когда Бабуля гневалась, ничто не могло ее остановить. Скажу больше: при попытке ей возразить она негодовала еще пуще. В ней не оставалось ничего от той, с которой я проводила чудесные минуты в ее уютном домике. Она превращалась во взрослого человека, раздражительного и ревнивого. Я сжалась в комок и только ждала, когда мама за мной приедет.

Через некоторое время Бабуля заметила, что я упорно молчу. Она прервалась, закурила сигарету и долго печально на меня смотрела.

– Ну что, ничего не скажешь?

– А я не знаю, что сказать.

– Зато я знаю, что сказать, – изрекла Бабуля. – Ты повзрослела. Отдалилась от меня. Теперь тебе лучше с молодыми. Это в порядке вещей. Тебе больше не нужны ни розовая ночная рубашка, ни жареная картошка в фунтике. Наверняка у тебя больше общих тем с твоим англичанином…

Голос Бабули задрожал, и обстановка стала решительно невыносимой. Единственный человек, который, как я полагала, хоть немного разделял мою безмятежную любовь к нему, ополчился против меня. Я уже не знала, как избежать этого шквала ужасных упреков. Я застыла как статуя и только пристально изучала кончики пальцев.

И тут раздался звонок. Спасена. Впервые в жизни я рассчитывала на маму, чтобы та помогла мне сбежать от бабушки.

Бабуля встала со стула и пошла открывать. Поравнявшись со мной, она остановилась.

– Ты забыла, что любишь меня. Или ты меня разлюбила?

Ответы клокотали у меня в голове бурлящим потоком.

– Конечно, люблю, – захотелось мне сказать, – я тебя обожаю, и тебя, и твои нежные руки, и твой крашеный домик, и твои розовые ночные рубашки, и твою ванну на львиных ножках. Но мне страшно от твоих вопросов. Неужели мне нужно любить только тебя, чтобы убедить тебя в моей любви?

Но я не выговорила ни слова. Чем сильнее чувства, тем сложнее подобрать слова.

Между мной и бабушкой внезапно разверзлась огромная пропасть. Теперь, судя по всему, я стану еще чуть более одинокой. На этот раз я предала не дружбу с девушкой, а любовь пожилой дамы. И что же я за существо такое, получается, – одной рукой я выклянчиваю любовь, а другой все время ее предаю?

Пакость какая, обратилась я к самой себе, укладываясь вечером спать. Пакость и мерзость. В конечном счете разлюбила я в тот вечер себя, и никакой даже самый прекрасный макияж не мог ничего изменить.

Когда на следующий день, в четверг, я встала с постели, на душе скребли кошки. Я уныло поплелась в школу. Все вокруг казалось отвратительным. Больше всего на свете я мечтала о том, как я смогу уехать в Индию, захватив с собой лишь небольшую сумку. Я даже представляла, что туда положу: коричневые брюки, расческу, зубную щетку, небольшое полотенце, два поло и один свитер. Я уеду, не оставив адреса, растворюсь в плотной толпе, пройду через пустыни, буду отдыхать на пороге храмов, сидя в белой пыли.

Один урок следовал за другим, а я мечтала о том же. Вид у меня был безразличный, отсутствующий.

– Сюзанна, может, тебе сходить к врачу? – спросила учительница французского.

Я взглянула на нее затуманенными глазами, сраженная наповал этим неожиданным проявлением участия.

– Спасибо, мадам, не стоит, – ответила я в наступившей тишине. Класс оторопел.

Все с восторгом уцепились бы за возможность пойти в медкабинет и отпроситься с занятий, даже не симулируя невероятные болезни. Но мне не хотелось никуда идти. Мне и так было хорошо и уютно в моих мечтах, а гул урока меня убаюкивал. Тому, кто предусмотрительно затаился на задней парте и якобы сосредоточенно смотрит в тетрадь, довольно просто отвлечься от занятий. Во всяком случае, на некоторое время. Чем громче шум в классе, тем больше у вас шансов спокойно помечтать. Учителям чрезвычайно сложно угомонить выпендривающихся сорванцов… этим они и занимаются.

Я окончательно проснулась в половине шестого, когда вышла из школы и обнаружила Тима.

– Эй! – окликнул он и схватил меня за руку. – Ты виделась с Изабель?

На мгновение я онемела и приняла загадочный вид. А он глазами размером с блюдце уставился на нижнюю часть моего лица. Я решила воспользоваться ситуацией и его помучить. Эти интриганы уже начали меня бесить. Однако всему, даже жестокости, приходит конец.

– Да, я виделась с Изабель.

– Правда она – очаровательная девушка, не так ли?

– Для тебя, может, даже слишком…

Я сделалась таинственной, и весь остаток вечера Тим без устали задавал вопросы. Чем мы занимались? О чем говорили? Упоминала ли она о каком-либо женихе? Заподозрила ли она, что мы хитрим?

Я отвечала на все вопросы, но кратко. Я не испытывала ни малейшего желания вдаваться в детали того чудесного дня, только чтобы доставить удовольствие тем, кто лишь хотел использовать меня и обмануть Изабель. Теперь она тоже стала для меня своей, и эти воспоминания принадлежали мне. Впрочем, ладно, я не злюка. Основное я Тиму рассказала.

– Храбрая, храбрая глупая болтушка, – приговаривал он и поглаживал меня по голове всякий раз, как я добавляла какую-нибудь незначительную подробность.

В итоге он тоже начал меня злить.

Наконец мы услышали, как в замке повернулся ключ. Вернулась мама. Она сразу же прошла в мою комнату, даже не сняв пальто.

– Вечер добрый, – бросила она. – Ну что вы решили со следующей средой?

Мы с Тимом растерянно переглянулись. Мы ничего не подготовили. Мы слишком долго комментировали вчерашний день.

– Ничего, – сказала я. – Мы еще не успели ничего подготовить.

– Тогда пора этим заняться.

И мы безотлагательно этим занялись, устроившись в гостиной со стаканчиком портвейна. Выбрали место, время и прическу Тиму.

– Убирайте ваше воронье гнездо, дорогой мой, – повторяла мама. – И давайте без глупых обид. Лучше уж признайтесь, что у вас ужасная прическа.

Договорились, что я доведу Изабель до условленного места, где нас будет поджидать Тим. Тогда влюбленные воссоединятся… и Тиму предстояло доказать Изабель свою любовь.

– Так-так, – рассуждала мама, почесывая ногтем мочку уха. – Мне все-таки кажется, что-то мы упустили, но что именно, не могу понять…

– Меня, – вдруг вставила я.

– Тебя?

– Меня упустили. Представь себе: я прихожу с Изабель. Она видит Тима. Они объясняются, ссорятся, может быть, мирятся. Короче, оба живут своей жизнью. А я? Куда они меня денут? В свидетели возьмут? Бросят? Потеряют?

– Совершенно верно, – согласилась мама. – Проблема в тебе.

– Да, но без меня, – заметила я, – не будет ни Изабель, ни свидания, ни примирения.

– Точно. Я вижу только одно решение: я пойду на свидание. Договорюсь на работе и отпрошусь на часок после обеда. А пока вы будете разговаривать с Изабель, я погуляю с Сюзанной.

Печалька. Я была уверена, что она мечтала напрямую вмешаться в это дело. Но не предполагала, что она использует меня. Я возмущенно повернулась к Тиму, но он лишь скользнул по мне мутным пристыженным взглядом.

– Хорошо, мадам, – только и выговорил он.

Я промолчала. Потом встала и прошла в свою комнату. Через пять минут там появился Тим.

– Сюзанна, помоги, пожалуйста. Не злись на госпожу матушку. Она подходит ко мне с симпатией. Сжалься надо мной, согласись на эту уловку.

Он мне уже так надоел, что я была готова согласиться на что угодно, лишь бы все побыстрее закончилось.

– Я согласна на уловку, – сказала я. – Я согласна с тем, что ты тупой и несуразный поклонник Изабель, с тем, что ты – покорный раб моей матери. Я согласна, потому что у меня еще осталась капля любви в луже дружбы. Но берегись, боюсь, что скоро все испарится и не останется совсем ничего: ни пруда, ни лужи, ни капли.

Тим чмокнул меня в затылок. Я вскрикнула и оттолкнула его с отвращением:

– Жалкий подлиза, мерзкий предатель!

Он упал на колени у моих ног.

– Если в твоей душе не останется ни одного стакана воды, клянусь, я вылью туда целый океан. Вычерпаю его чайной ложечкой, клянусь. А хочешь – ситом, глупая болтушка моей души.

Короче, он так искусно и ловко выкрутился, что в следующую среду, заучив наизусть и раз двадцать повторив маме время и место свидания, я приготовилась ждать Изабель, оскорбленная, но все-таки решившая соврать.

– В котором часу у нас свидание? – угрожающе спрашивала мама.

– Ровно в пятнадцать часов.

– А где у нас свидание? – следовал недоверчивый вопрос.

– Внизу у колеса обозрения.

– Очень хорошо, – тогда говорила она, немного успокоившись.

Чтобы быть полностью уверенной, все ли в порядке, она написала записку Изабель, где предлагалось сводить меня на аттракционы во второй половине дня, и оставила ей надлежащую сумму денег на развлечения.

Врать, конечно, замечательно, но как быть, если врать не умеешь? Не так-то просто повесить лапшу на уши. Есть люди, которые отлично это делают. Некоторые даже получают от этого удовольствие. Лично я от этого заболеваю. Сначала я твержу про себя ложь, чтобы не сморозить какую-нибудь глупость или внезапно не потерять дар речи, поскольку придумать ничего не получится. Но как бы я ни старалась, в ту минуту, когда надо соврать, я разлагаюсь. Мне то жарко, то холодно, веки дергаются, руки потные, я покрываюсь красными пятнами и начинаю заикаться. Даже осел способен был бы раскусить меня с первого взгляда: «Так эта девочка нагло врет!» Разумеется, если он в силах различить, что я – девочка. Врать – все равно что убираться: я бы рада, но у меня не получается.

Надо признаться, что, когда Изабель позвонила в дверь в девять часов, я струхнула не на шутку. Ладно еще, если ты врешь тому, кого ни в грош не ставишь, но вот уж врать тому, кого обожаешь, совершенно невыносимо. А я обожала Изабель.

Я открыла дверь с замиранием сердца. Она не изменилась: длинные волосы, повязка, подведенные глаза. На ней была длинная развевающаяся юбка ниже колен. О, как бы я хотела быть на нее похожей, если только я стану девушкой до того, как превращусь в старушку.

– Добрый день, Изабель, – обратилась я, и мой голос сломался, как разбивается стакан, упавший на кафельную плитку пола.

– Добрый день, Сюзанна, – весело ответила Изабель и вошла.

Я молча протянула ей письмо от мамы. Она взглянула и сказала: «Очень хорошо». Положила его в карман. К счастью, до рокового свидания у нас оставалось еще несколько часов. Все утро я ходила за ней хвостом, как прирученный кролик. Я слушала, как она болтает, восхищалась ее раскованностью, ее милой улыбкой с крупными ровными зубами и тоненькой оправой очков. Вместо того чтобы болтать самой – а это могло бы мгновенно плохо кончиться, – я засыпала Изабель разными вопросами о живописи и ее жизни. Задавать вопросы – великолепный способ доставить кому-то удовольствие, избегая при этом необходимости поддерживать беседу. При условии, что вы стараетесь задавать нормальные вопросы и, разумеется, выслушиваете ответы.

Я вслушалась в ответ, и моя душа дрогнула.

– Настоящие друзья, – говорила Изабель, – друг другу не врут. Дело не том, что они договариваются не врать. Просто им это не нужно. Они настолько доверяют друг другу, они с таким удовольствием познают друг друга, что все время говорят правду.

В эту минуту Изабель взглянула на меня:

– Сюзанна, что случилось? Тебе плохо? Ты так побледнела…

Понятное дело, побледнеешь тут. Слова Изабель произвели на меня такое сильное впечатление, что у меня жутко заболел живот.

– Приляг, – предложила Изабель. – Я принесу тебе стакан воды. Не двигайся.

Она мгновенно вернулась и встала на колени передо мной, держа в одной руке стакан и очки в другой.

– Ну что, моя малышка Сюзанна, – спросила она. – Скажи, как ты себя чувствуешь?

– Чувствую себя ничтожеством, – промолвила я прибитым печальным голосом.

Слезы раскаяния навернулись на глаза. И я ей все рассказала. Про маму, Тима, булочки, про каплю любви в пруду дружбы, заговор и свидание.

– Ничего себе! – время от времени восклицала Изабель. – Какие же вы все трое наглые!

Окончив рассказ, я закрыла глаза и стала ждать, когда земля разверзнется под моими ногами или когда я окажусь погребенной под небесами, рухнувшими мне на голову. Либо одно, либо другое. И тут во мраке ночи, меня поглотившей, до меня донесся робкий вопрос Изабель:

– Ты уверена, что он страдает?

– Кто «он»?

– Тим.

Я немедленно открыла глаза и, выпрямившись, села, восстав из мертвых.

– Да, да, абсолютно уверена. Очень страдает. Невероятно страдает. Он все время как в воду опущенный. И плачет как ребенок.

Изабель странно на меня смотрела. Она казалась и взбешенной, и счастливой. А мне по-прежнему было не по себе.

– Ты на меня обиделась?

– Обиделась, потому что ты мне соврала или потому что сказала мне правду?

– Не знаю, главное, что обиделась…

– Нет, что ты, – ответила Изабель и взяла меня за руку. – Я считаю, что ты – чудесная и очень смелая. Ты соврала ровно тогда, когда надо было, и сказала правду как раз в нужный момент. Понимаешь, я ведь тоже очень расстроилась, что мы с Тимом разошлись. Я тоже хотела помириться, но не знала, с какой стороны подойти. И вот – твой репетитор, мама, вранье, правда – лучше не придумаешь.

– Так ты согласна пойти на свидание, на которое я должна тебя привести?

– Разумеется, согласна. Пойдем вдвоем как ни в чем не бывало. Но я тоже хочу их разыграть, только по-своему.

– Тоже соврать?

Я почувствовала, что сейчас у меня снова заболит живот.

– Нет, – утешила меня Изабель. – Врать не понадобится. Дай-ка подумаю. Где у нас свидание?

– На аттракционах, в пятнадцать часов, возле колеса обозрения.

– Возле колеса обозрения? – со смехом переспросила Изабель. – Великолепно! Мы сделаем так, что им придется нас немножко подождать возле колеса обозрения…

Мы наскоро пообедали и вышли из дома.

– Если мы придем раньше, – заметила Изабель, – мы успеем до свидания потратить мамины деньги и развлечься.

– Как скажешь, – ответила я. – Но знаешь, я не очень люблю аттракционы, особенно зимой. Сама толком не понимаю из-за чего: то ли из-за музыки, то ли из-за освещения, или запахов, или детей, или тусклого неба?

– Думаю, все эти ощущения смешиваются и наводят тоску, – подхватила Изабель. – Я тоже не в восторге от аттракционов. Но поскольку мы здесь вдвоем, уверена, что мы повеселимся.

Она оказалась права. В компании с ней даже самые дурацкие забавы становились на удивление смешными (теряться в стеклянном лабиринте, замирать от ужаса на американских горках, хохотать, проезжая на призрачном поезде мимо двигающихся манекенов).

Без четверти три Изабель взяла меня за руку:

– Теперь пошли.

И мы побежали к колесу обозрения. Пока у кассы я грызла яблочко в красной карамели на палочке, Изабель пыталась договориться с механиком:

– А если я куплю у вас сразу десять билетов?

– Милая барышня, я все равно буду вынужден остановить колесо, чтобы выпустить пассажиров. Я не могу допустить, чтобы колесо крутилось целых полчаса исключительно ради ваших красивых глаз. Хотя, откровенно говоря, по правде сказать, у вас действительно прекрасные глаза. И к тому же чудесная улыбка.

– Но ведь сейчас здесь никого нет, – просила Изабель. – Не откажите мне в совсем небольшой любезности.

Она наклонилась к нему и добавила, словно речь шла о тайне:

– Это чтобы позлить моего поклонника. И наказать его за то, что он был со мной груб.

– Ладно-ладно, – сказал механик с заговорщицкой улыбкой, – в таком случае я сделаю вам небольшое одолжение. В общем, каждый раз, когда я буду останавливать колесо и высаживать одних и запускать других пассажиров, я устрою так, чтобы вы не останавливались внизу. И можете кататься сколько заблагорассудится. И как бы ваш жених ни умолял, ему вас не достать… А если вы захотите спуститься, вы просто незаметно дайте мне знать, и ваша кабинка вернется вниз.

– Вы – потрясающий, спасибо. Сколько я вам должна?

– За такие красивые глаза, как у вас, – бесплатно. Но обещайте, что если с вашим поклонником опять не сложится, на танцы вы пойдете со мной…

– Не сглазьте, – сказала Изабель и направилась к кабинкам.

Только мы уселись и начали подниматься в небо, мама и Тим появились возле колеса обозрения. У мамы на голове был повязан платок, а Тим, подстриженный так коротко, что стали видны уши, держал в руках громадный букет цветов. По мере того как мы набирали высоту, их фигурки уменьшались.

Мы катались, наблюдая за ними издали.

– Посмотри-ка на них, – приговаривала Изабель, поправляя очки на носу, – какие они крошечные и смешные, тупо нас дожидаются, суетятся, как клопы в пыли!

Через добрых пять минут два маленьких человечка стали проявлять явные признаки беспокойства. Букет и платочек вертелись в разные стороны, видимо, надеясь нас увидеть. Тим нервно приглаживал волосы, а мама посматривала на часы. Они стояли друг напротив друга и, судя по всему, вели оживленную дискуссию.

– Думаешь, они не догадаются взглянуть наверх? – спросила я Изабель.

– Очень маловероятно, – предположила она. – Обычно люди что-то ищут, уставившись носом в землю. Мало кто задирает нос, чтобы найти решение.

– Ощущаю себя ангелом, – сказала я.

Мы все катались, а Тим и мама, казалось, не на шутку встревожились. Они разделились, чтобы обойти вокруг колеса и проверить, не спутала ли я колесо обозрения с кольцевыми американскими горками. Тим опустил вниз букет, который пятнадцатью минутами раньше он так гордо нес, и теперь подметал им пыльную дорогу. Мама теряла терпение и в раздражении размахивала руками, как картонный паяц. Они, видимо, совсем разуверились.

– Они, наверное, махнут рукой и уйдут, – прошептала я Изабель.

– Наверное, пора действовать, – ответила она. – Мы их уже достаточно напугали. Давай позовем вместе: «Тим! Тим!»

Я набрала воздуха в легкие и крикнула:

– Тим! Тим!

Наконец наши вопли встревожили Тима, и он обнаружил наше подвешенное местонахождение.

– Это ты! Это ты! – орал он, указывая на кабинку карающей дланью. – Сию минуту иди сюда, глупая болтушка!

Я с хохотом пожала руку Изабель, и кабинка, раскачиваясь, стала возноситься к облакам. Теперь они, задрав голову, смотрели, как мы болтаемся в холодном зимнем небе.

– Спустите девочек! – кричал Тим, повернувшись к ярмарочному механику.

– Не могу, дорогой мой, – они там наверху прочно застряли, – дерзко ответил механик.

– Сударь, – парировала мама, – я приказываю вам спустить их на землю, иначе я позову полицию.

– Потише, сударыня, они за все заплатили и имеют право кататься сколько влезет.

– Погодите, вы, друг мой, видно, разум потеряли: так они заплатили или застряли? – спросила мама.

Однако мужчина успел ретироваться. Теперь он взирал на нас, спокойно сидя за кассой. А мы, прижавшись друг к другу, без конца катались и каждый раз, поравнявшись с нашими расстроенными устроителями встречи, приветственно махали им рукой.

– Мне их жалко, – в конце концов произнесла Изабель. – Ладно, давай вернемся на землю.

– Да-а-а, – согласилась я, – но только что я скажу маме? Надо соврать?

– Нет, – сказала Изабель, – не ври. Прикинься веником. Скажи, что ты ничего не знаешь, что я виновата, что пусть она меня спросит. В конечном счете это я придумала историю с колесом обозрения.

Она кивнула механику, и через несколько секунд мы ступили на землю. Мы долго катались, поэтому я нетвердо стояла на ногах и слегка покачивалась. У меня еле хватило сил, чтобы разглядеть, как Тим вручил букет Изабель, а та отблагодарила его поцелуем.

– Ничего себе, – сказала мама, – ну вы даете, девочки мои!

При этом она ласково и с удовлетворением смотрела на Тима и Изабель.

– Итак, – подытожила она, – все-таки у нас получилось! Изабель, я закоченела, мы пойдем с Сюзанной выпьем чего-нибудь горяченького. Через полчасика подходите к нам.

Я смотрела, как парочка влюбленных удаляется по аллее, взявшись под ручку. И тут мама заявила:

– Между прочим, свидание у нас было на земле. Как вы оказались на этом колесе, которое никак не могло остановиться?

– Не знаю, – ответила я. – Это Изабель придумала, у нее и спрашивай.

Мы шагали рядышком, маленькая я и высокая мама, пока не дошли до ближайшего кафе. Мне было неловко идти рядом с ней, наша парочка казалась мне посмешищем, словно мы походили на Лорела и Харди[4]. Но мы были всего-навсего мамой и дочкой.

В кафе мы уселись рядом.

– Два какао, – заказала мама.

– Извините, – перебила я, подняв руку, – мне лучше лимонада.

– Ну что, повторить? – спросила мама. – Какао и лимонад, – бросила она официанту.

Когда мне принесли лимонад, я спросила:

– Заедем сегодня вечером к Бабуле?

Мама на мгновенье задумалась.

– А ты хочешь?

– Нет, – ответила я, опустив голову.

– Надо же, – сказала мама. – Что происходит? Вы поругались?

– Да нет, не совсем. Просто она считает, что я ее больше не люблю. Она думает, что я выросла и стала меньше ее любить. Она думает, что я ее забыла и больше не хочу ее видеть.

Мама взглянула на меня с печальной улыбкой.

– Не обижайся на нее, – сказала она удивительно нежным голосом. – Бабуля обожает детей, но не умеет ладить со взрослыми. А ты растешь, и она упрекает тебя в том, что ты от нее отдаляешься. И это не ты от нее уходишь, а она от тебя.

Я обалдела. Такое впечатление, что я слышала не привычные мамины слова, но со мной говорил другой человек, и он был гораздо внимательнее к жизненным ситуациям и мне гораздо ближе.

– А тебя она тоже упрекала в том, что ты ее разлюбила? – спросила я.

– Очень часто, – ответила мама. – Несмотря на то, что я все время за ней ухаживала. Однако у нее все равно остается ощущение, что ее бросили, и она жестоко корит в этом близких людей. Она почти как младенец, который постоянно требует, чтобы его укачивали и голубили. Наверное, поэтому она так хорошо ладит с малышами, – она сама на них похожа.

– Но это же твоя мама.

– Да, – устало произнесла мама. – Поверь, не так-то легко иметь маму-ребенка. Нередко приходится вести себя сурово и решительно, чтобы противостоять ее недоверию и ревности.

– Поэтому ты и со мной такая строгая?

– Может быть, – согласилась мама. – Я привыкла остерегаться любви. Прости меня, – добавила она, помешивая ложечкой какао в чашке.

– Но если ты остерегаешься любви, зачем же ты помогла Тиму вновь обрести Изабель? Потому что ты очень любишь Тима?

Мама улыбнулась.

– Нет. Конечно, я очень люблю Тима, но не так, чтобы тратить свое время на решение его проблем. Весь этот план я разработала ради тебя, Сюзанна. Потому что ты очень любишь Тима. И чтобы у нас вместе с тобой что-нибудь получилось. И чтобы показать тебе, что в жизни на меня можно положиться. Я, возможно, строгий человек, но я обладаю некоторыми качествами, которые тебе пригодились бы. Я бы хотела, чтобы ты это поняла.

Меня настолько поразили эти неожиданные слова, что я не могла вымолвить ни слова.

– Не волнуйся, – подытожила мама. – Между нами все остается по-прежнему. Но запомни, что, если мама тебе понадобится, она всегда будет на твоей стороне.

Я почувствовала, как огромная волна горячего воздуха окатила меня с ног до головы, и мне неожиданно стало невероятно уютно. От возможности положиться на маму возникает чувство умиротворения. Я смотрела по сторонам, и тут через витрину кафе я увидела Изабель, которая нас выглядывала. Я помахала ей рукой.

– Все в порядке? – спросила мама, когда Изабель подошла к нашему столику.

Изабель молча кивнула. Но по блеску в ее глазах было видно, что все прошло замечательно. На мгновение я позавидовала тому приглушенному свету, что озарял ее лицо.

– Прекрасно, – сказала мама, накидывая пальто. – Все уладилось. Мне пора бежать. До вечера.

Она схватила сумочку, встала из-за стола и вышла из кафе.

Тим помирился с невестой, и жизнь вошла наконец в обычное русло.

– Hello, глупая болтушка! – приветствовал он меня с видом победителя всякий раз, как я выходила из школы по вторникам и четвергам.

– По булочке? – спрашивал он через пять минут.

– Какие новости из Индии? – продолжал он, когда мы уже пили чай.

– Поспим или в шашки сыграем? – предлагал он в шесть часов.

Чтобы удостовериться в его счастье, я время от времени спрашивала:

– Все в порядке, Тим?

– Да, очарование мое, все в порядке, – отвечал он. – А вы как поживаете?

По правде говоря, я поживала хорошо. Я снова ездила к бабушке по средам и снова стала ходить в районную библиотеку. Время от времени, за завтраком или за ужином, я виделась с мамой, с папой – реже. Я вполне прилично училась в школе. Оценки по английскому были превосходными. Короче, жизнь шла своим чередом.

Изабель я с тех пор не видела. Я часто ее с грустью вспоминала. Зачем заводить новых друзей, если они так быстро пропадают из виду? Время от времени я спрашивала о ней у Тима. Он заверял, что она цветет и пахнет. Точно, честное слово. Иногда я размышляла, что мне хотелось бы снова ее увидеть, побыть с ней как-нибудь вечерком. Но я предпочитала об этом не говорить. Я не хотела ей надоедать. В конце концов, если бы она захотела, сама пришла бы в гости ко мне.

Я полагала, что эта история закончилась, и закончилась счастливо. Но как-то вечером меня насторожил Тим. Он странно на меня смотрел, не то улыбался, не то беспокоился. Он не болтал как обычно, а нервно насвистывал сквозь зубы знакомую мелодию.

– Помнишь Изабель? – спросил он, прервав мое мирное чтение.

– Конечно, помню, – ответила я.

– Она тебе нравится?

– Да, я ее очень люблю.

Он опять засвистел. Потом вдруг замолк.

– А путешествия? Тебе нравится путешествовать?

– Нравится, только дай мне дочитать, я уже строчку потеряла.

– Ты противная, как жесткая мочалка. Ну и читай свою книжку, еж-выпендреж.

В тот вечер мама вернулась тоже вся на нервах. Не успела она захлопнуть за собой дверь, как сразу закричала:

– Тим!

Я собралась было встать и с ней поздороваться, но Тим вдруг резко вскочил:

– Лежи, каракатица. Я лично поприветствую госпожу матушку.

Мне и впрямь он казался все более чудны́м. Он что, опять умудрился рассориться с Изабель и она от него ушла? Я напрягла слух, но у меня не получалось разобрать ничего, кроме неясного шепота в коридоре. Неожиданно раздался звонок. На этот раз я ринулась посмотреть, кому мама открывает дверь.

Я увидела, как Изабель вошла в квартиру и пожала маме руку.

– Сюзанна! – крикнула мама, не заметившая, что я стою рядом.

– И незачем так кричать, – сказала я и подошла обнять Изабель, – я здесь.

– Пошли с нами, – скомандовала мама, – нам с тобой надо поговорить.

Они все втроем направились в гостиную. И я следом. Мы сели за стол, и мама достала из серванта бутылку портвейна с рюмочками.

– У тебя есть планы на пасхальные каникулы? – спросила мама.

Я изогнула бровь. Непонятно, почему она ни с того ни с сего задала этот вопрос. Обычно она сама решала, что я делаю на каникулах. Может, она окончательно разум потеряла?

– Нет, не думаю, – робко ответила я. – Вроде никаких планов нет.

– Тогда послушай, что предлагают Тим и Изабель.

– Дорогая Сюзанна, – начал Тим. – Она – Изабель – и я – Тим – поедем в гости к моим родителям на пасхальные каникулы. Мои родители живут в большом доме в деревне. Мы имеем честь пригласить тебя поехать с нами на десять дней. Твоя мама сказала: «Тим, я согласна». Полетим на самолете. Ты можешь отказаться.

– Мы были бы очень рады, – добавила Изабель, – если бы ты поехала с нами.

Я трясла головой и никак не могла в это поверить.

– Вы что, тайно сговорились за моей спиной?

– Ну да, в некотором роде, – ответила мама. – Мы устроили небольшой заговор. Еще один небольшой заговор.

Я расхохоталась.

– Я бы мечтала поехать с вами, я была бы в восторге поехать в Англию, я так рада, что…

– Ну хорошо, все понятно, – перебила мама, обращаясь к Тиму и Изабель. – Она согласна и притом рада-радешенька. Стало быть, на Пасху вы ее увезете. А теперь выпьем капельку портвейна за успех этого предприятия.

Я пошла за стаканом молока, потому что достаточно чуточку пригубить портвейн, чтобы понять, какая это гадость. Попивая портвейн, мама задавала Тиму бесконечные вопросы о его семье. Я в это даже не вникала. Я уже мечтала о путешествии в Англию.

Когда Тим и Изабель ушли, я поужинала, потом вернулась в спальню и собралась надеть пижаму. Сняв покрывало, я обнаружила на подушке пакет, завернутый в бумагу. Дрожа от нетерпения, я разорвала подарочную обертку.

Внутри оказалась книга Марка Твена «Приключения Тома Сойера» и длинная юбка как раз на возраст двенадцать лет. А еще там был конверт, и в конверте – письмо. Вот что в нем было написано:

Перед сном я спрятала письмо Тима в первую прочитанную книгу Киплинга «Простые рассказы с гор» и положила ее в ящик письменного стола. Потом я составила список всего того, что нужно было положить в дорожную сумку. Наконец я уснула при включенном свете, лежа щекой на новой книжке. Мне снился младший брат Тима, и у него было лицо Тома Сойера.

«В нашей жизни, – говорил он с глубокой нежностью, – столько романтики, сколько это для нас полезно. Иногда даже больше».

Мари Деплешен – французская писательница, журналистка и сценаристка. Работает в различных изданиях и участвует в написании сценариев для фильмов. С 2014 года руководит высшей школой драматического искусства «École du Nord». Мари – лауреат восьми литературных премий, а шесть ее книг были включены в «Идеальную библиотеку» Национального центра молодежной литературы Франции.

«Альянс франсез» – Культурно-просветительская организация, занимающаяся обучением французскому языку иностранцев и продвигающая культуру франкоязычных стран. – Здесь и далее примеч. перев.

Редьярд Киплинг. Отважные капитаны: Избранные произведения / пер. М. Клягиной-Кондратьевой. М.: Детская литература, 1991.

Семь семей – настольная карточная игра, в которой игрокам нужно собрать определенный набор картинок.

Лорел Стэн и Харди Оливер – американские киноактеры, комики. Стэн был худым, а Оливер – полным.