На столе Марвина Шварца звонит «Диктафон». Палец агента «Уильям Моррис» нажимает на рычажок.

— Это насчет десяти тридцати, мисс Химмельстин?

— Так точно, мистер Шварц, — доносится из крохотного динамика голос секретарши. — Мистер Далтон ожидает в приемной. Вы готовы?

Марвин вновь нажимает на рычажок.

— Всегда готов, мисс Химмельстин.

Дверь в кабинет открывается, и первой заходит молодая секретарша, мисс Химмельстин. Это двадцатиоднолетняя девушка хиппарских убеждений. На ней белая юбка, подчеркивающая длинные загорелые ноги, на плечах лежат каштановые волосы двумя косичками, как у Покахонтас. Следом за ней заходят сорокадвухлетний красавец актер Рик Далтон и его модный блестящий влажный темно-русый помпадур.

Марвин поднимается с кресла, его улыбка становится все шире. Мисс Химмельстин хочет их представить, но Марвин ее одергивает:

— Мисс Химмельстин, я только что закончил гребаный киномарафон Рика Далтона, нет никакого смысла мне его представлять. — Марвин подходит и протягивает руку актеру-ковбою. — Дай лапу, Рик!

Рик улыбается и начинает энергично трясти руку агента.

— Рик Далтон. Спасибо большое, мистер Шворц, что нашли на меня время.

— Шварц, не Шворц, — поправляет его Марвин.

«Господи Иисусе, я уже облажался», —думает Рик.

— Вот же ж мать твою... простите, бога ради... мистер Ш-ВАРЦ.

— Просто Марвин, — говорит Шварц, встряхивая руку Далтона в последний раз.

— Марвин, просто Рик.

— Рик...

Они заканчивают рукопожатие.

— Не желаешь выпить чего-нибудь? Мисс Химмельстин принесет.

Рик отмахивается от предложения:

— Нет, я в порядке.

Марвин настаивает:

— Уверен, совсем ничего? Кофе, «Кола», «Пепси», «Симба»?

— Ладно, может быть, чашку кофе.

— Хорошо. — Хлопнув актера по плечу, Марвин поворачивается к верной помощнице. — Мисс Химмельстин, будьте так любезны, принесите моему другу Рику чашку кофе, да и мне заодно.

Девушка кивает и идет к выходу. Когда она уже закрывает дверь, Марвин кричит вслед:

— А, и, ради бога, только не поганый «Максвелл Хаус» из комнаты отдыха. Зайдите к Рексу, у него всегда лучший кофе — только не берите эту турецкую хрень.

— Да, сэр, — отвечает мисс Химмельстин, затем смотрит на Рика. — Какой кофе предпочитаете, мистер Далтон?

Рик поворачивается к ней.

— Вы разве не в курсе? «Черный — это красиво»[1].

Гогот Марвина похож на звук автомобильного клаксона, мисс Химмельстин хихикает и прикрывает рот ладонью. Не успевает секретарша закрыть дверь, Марвин кричит:

— А, и еще, мисс Химмельстин, если только мои жена и дети не погибнут в автокатастрофе, меня не беспокоить. Хотя знаете: если жена и дети мертвы — что ж, они и через полчаса будут мертвы, так что даже в этом случае не беспокоить.

Агент жестом приглашает актера сесть на один из двух кожаных диванов, стоящих друг напротив друга со стеклянным столиком между ними, и Рик устраивается поудобнее.

— Для начала, — говорит агент, — моя жена, Мэри Элис Шварц, передавала тебе привет! Прошлой ночью мы устроили в своем просмотровом зале двойной сеанс Рика Далтона.

— Ого. Я польщен и смущен одновременно, — говорит Рик. — Что смотрели?

— «Таннера» и «Четырнадцать кулаков Маккласки» на пленке.

— А, ну эти два из удачных, — говорит Рик. — «Маккласки» снял Пол Уэндкос. Из всех моих режиссеров этот — мой самый любимый. Он снял «Гиджет», где я должен был играть. Мою роль получил Томми Лофлин. — Тут Рик великодушно отмахивается от воспоминания. — Но все окей, мне нравится Томми. Благодаря ему я получил свою первую роль в театре.

— Серьезно? И много ты играл в театре?

— Не очень. Мне быстро надоедает раз за разом повторять одну и ту же херню.

— Так значит, Пол Уэндкос — твой любимый режиссер, а? — спрашивает Марвин.

— Ага, я у него начинал. Играл в его «Битве за Коралловое море» с Клиффом Робертсоном. Весь чертов фильм мы с Томми Лофлином маринуемся в подлодке на втором плане.

Марвин делает свое очередное фирменное заявление об индустрии:

— Пол, мать его, Уэндкос. Недооцененный мастер боевиков.

— Абсолютно согласен, — говорит Рик. — И, когда я попал в «Закон охоты», он подключился к проекту и срежиссировал где-то семь-восемь серий. Итак, — продолжает Рик, напрашиваясь на комплимент, — я надеюсь, двойной сеанс Рика Далтона не был слишком мучительным для вас с женой?

Марвин смеется.

— Мучительным? Перестань. Прекрасно, прекрасно, прекрасно. Значит, с Мэри Элис мы смотрели «Таннера». Ей не нравится, что в наши дни в кино так много насилия, поэтому «Маккласки» я приберег напоследок, чтоб глянуть одному, когда она пойдет спать.

Раздается едва слышный стук в дверь, и в кабинет входит мисс Химмельстин в мини-юбке, с двумя чашками дымящегося кофе для Рика и Марвина. Она осторожно ставит горячие напитки перед джентльменами.

— Это ведь из кабинета Рекса?

— Рекс сказал, вы должны ему сигару.

Агент фыркает.

— Ох уж этот прижимистый жидяра. Хорошего пинка под зад — вот что я ему должен.

Все смеются.

— Спасибо, мисс Химмельстин, можете быть свободны.

Она выходит, оставляя мужчин наедине обсуждать индустрию развлечений, карьеру Рика Далтона и — самое главное — его будущее.

— На чем я остановился? — спрашивает Марвин. — Ах да, насилие в современном кино. Мэри Элис очень его не любит. Но она обожает вестерны. Всегда любила. Пока я за ней ухаживал, мы только вестерны и смотрели. Смотреть вестерны — одно из наших самых любимых занятий, и «Таннер» доставил нам кучу удовольствия.

— Ой, это так приятно, — говорит Рик.

— Так-то всякий раз, когда мы устраиваем двойные сеансы, Мэри Элис засыпает у меня на коленях примерно за три катушки до конца первого фильма. Но на «Таннере» она уснула перед самой последней катушкой, а это было аж в девять тридцать — для Мэри Элис весьма неплохой результат.

Пока Марвин объясняет Рику зрительские привычки счастливой семейной пары, Рик делает первый глоток горячего кофе.

«Эй, а вкусно, — думает актер. — У этого самого Рекса правда лучший кофе».

— Фильм кончается, она идет спать, — продолжает Марвин. — Я открываю коробку гаванских, наливаю себе коньяка и смотрю второй фильм в одиночестве.

Рик делает еще глоток восхитительного кофе Рекса.

Марвин показывает на чашку.

— Отлично, а?

— Что? — спрашивает Рик. — Кофе?

— Нет, пастрами. Ну конечно кофе, — говорит Марвин с катскиллской[2] подачей.

— Просто охренеть как вкусно, — соглашается Рик. — Где он его берет?

— В какой-то гастрономической лавке здесь, в Беверли-Хиллз, но не признается в какой, — отвечает Марвин, затем снова возвращается к зрительским привычкам Мэри Элис: — Этим утром после завтрака, когда я отправился в офис, механик Грег вернулся и поставил последнюю катушку, чтобы она досмотрела. Вот так мы обычно и смотрим кино. Нам так очень нравится. И ей очень хотелось узнать, чем закончится «Таннер».

Затем Марвин добавляет:

— Хотя она уже давно догадалась, что ты грохнешь своего батю Ральфа Микера.

— Ну да, в этом проблема фильма, — говорит Рик. — Убийство властного патриарха — это не вопрос «если», это вопрос «когда». И то же самое с моей смертью от рук моего ранимого братца Майкла Каллэна — не «если», а «когда».

Марвин соглашается:

— Это правда. Но мы с ней сошлись во мнении, что вы с Ральфом Микером — очень хороший дуэт.

— Да, согласен, — отвечает Рик. — Из нас и впрямь вышел хороший тандем сына и отца. Это ебучий Майкл Каллэн выглядел так, словно его усыновили. Но, глядя на меня, зритель верит, что Ральф — правда мой батя.

— Ну, у вас двоих очень похожий говор — вот почему вы так хорошо сыгрались.

Рик смеется:

— Особенно в сравнении с ебучим Майклом Каллэном, который звучит так, что ему самое место на сер ферской доске в Малибу.

«Окей, — думает Марвин, — это уже второй раз, когда Рик унижает своего партнера из „Таннера“. Плохой знак. Говорит о малодушии. И о привычке валить вину на окружающих». Но эти мысли Марвин держит при себе.

— По-моему, Ральф Микер — талантище, — говорит Рик агенту. — Лучший, черт возьми, актер из всех, с кем я когда-либо работал, а я работал с Эдвардом Г. Робинсоном! Еще он был в двух лучших сериях «Закона охоты».

Марвин продолжает вспоминать двойной сеанс Рика Далтона:

— И тут уместно сказать про «Четырнадцать кулаков Маккласки»! Что за фильм! Сплошное веселье. — Он изображает стрельбу из пулемета. — Стрельба! Убийства! Сколько нацистских ублюдков ты положил за фильм? Сто? Сто пятьдесят?

Рик смеется:

— Я не считал, но сто пятьдесят похоже на правду.

Марвин ругается себе под нос:

— Гребаные нацистские ублюдки... Ты же сам работал с огнеметом, а?

— Ну а кто ж, блин, еще, — говорит Рик. — И это абсолютно ебанутая пушка, на прицеле которой оказаться не захочется, уж поверьте мне на слово. Я тренировался с этим драконом по три часа каждый день на протяжении двух недель. Не только чтобы хорошо выглядеть в кадре, но и потому что, не буду скрывать, я его сам до усрачки боялся.

— Невероятно. — Агент впечатлен.

— Знаете, то, что я получил роль, — это же чистая удача, — говорит Рик. — Изначально ее дали Фабиану. Затем за восемь дней до старта он сломал плечо на съемках «Виргинца». Мистер Уэндкос вспомнил обо мне и уговорил начальство в «Коламбии» взять меня в аренду у «Юниверсал» на съемки «Маккласки». — Эту историю Рик заканчивает своей стандартной репликой: — По контракту с «Юниверсал» я снялся в пяти фильмах. И какой самый успешный? Тот, ради которого меня одолжили «Коламбии».

Из внутреннего кармана пиджака Марвин достает золотой портсигар, открывает его со звуком «дзинь». Предлагает Рику.

— Как относишься к «Кенту»?

Рик берет сигарету.

— Как тебе мой портсигар?

— Очень красивый.

— Подарок. От Джозефа Коттена. Один из самых дорогих моему сердцу клиентов.

Рик реагирует именно так, как ожидает агент, — изображает, что очень впечатлен.

— Недавно я выбил ему роли в картинах Серджио Корбуччи и Исиро Хонды, и портсигар — это знак признательности.

Рику эти имена ни о чем не говорят.

Пока мистер Шварц убирает золотой портсигар обратно во внутренний карман, Рик быстро достает из кармана джинсов зажигалку. Щелчком открывает крышку серебряной «Зиппо» и зажигает обе сигареты жестом крутого парня. Прикурив, по-щегольски громко защелкивает крышку «Зиппо». Наблюдая за этой бравадой, Марвин посмеивается, затем вдыхает никотин.

— Что куришь? — спрашивает он Рика.

— «Кэпитол Дабл-ю Лайте», — говорит Рик. — Но еще «Честерфилд», «Рэд Эппл» и — только не смейтесь — «Вирджинию Слимс»[3].

Марвин все равно смеется.

— Эй, мне нравится вкус, — защищается Рик.

— Я смеюсь над тем, что ты куришь «Рэд Эппл», — поясняет Марвин. — Эти сигареты — грех против никотина.

— Они были спонсором «Закона охоты», вот я и привык. Кроме того, мне казалось, это будет умно — курить их на публике.

— Очень мудро, — говорит Марвин. — Что ж, Рик, обычно твой агент — Сид. И он попросил меня встретиться с тобой.

Рик кивает.

— Ты знаешь, почему он хотел, чтобы мы встретились?

— Чтобы узнать, не захотите ли вы со мной поработать? — отвечает Рик.

Марвин смеется.

— Что ж, в конечном счете — да. Но я о другом — ты ведь знаешь, чем я занимаюсь тут, в «Уильяме Моррисе»?

— Да, — говорит Рик. — Вы агент.

— Да, но у тебя уже есть агент — Сид. Если бы я был просто агентом, ты бы тут не сидел, — говорит Марвин.

— Да, вы особенный агент.

— И еще какой, — говорит Марвин. Затем указывает на Рика дымящейся сигаретой: — Но я хочу, чтобы ты сказал мне, что же во мне такого особенного.

— Ну, — говорит Рик, — мне так объяснили, что вы пристраиваете известных американских актеров в иностранные фильмы.

— Неплохо, — говорит Марвин.

Теперь, проговорив главное, джентльмены глубоко затягиваются «Кентом». Марвин выдыхает длинную струю дыма и заводит свою шарманку:

— Теперь, Рик, если мы хотим поладить, главное, что ты должен узнать обо мне, — это что для меня ничего... я серьезно, ничего нет важнее, чем список клиентов. Причина, почему у меня есть завязки в итальянской киноиндустрии, и в немецкой киноиндустрии, и в японской киноиндустрии, и в филиппинской киноиндустрии, — это клиенты, которых я представляю, и то, что представляет собой мой список клиентов. В отличие от прочих, я не имею дел с теми, кто вышел в тираж. Я занимаюсь только королями Голливуда. Ван Джонсон — Джозеф Коттен — Фарли Грейнджер — Расс Тэмблин — Мел Феррер.

Каждое имя агент произносит так, словно их лица высечены на голливудской горе Рашмор.

— Короли Голливуда с фильмографиями, приправленными вечной классикой!

Агент приводит легендарный пример:

— Когда пьяный Ли Марвин потерял роль полковника Мортимера в «На несколько долларов больше» — за три недели до начала съемок, — это я потащил жирную задницу Серджио Леоне в отель «Спортсмене Лодж»[4] выпить чашечку кофе с недавно протрезвевшим Ли Ван Клифом.

Агент делает паузу, чтобы значимость истории заполнила собою всю комнату. Затем, беззаботно затянувшись «Кентом», выдыхает дым и произносит еще одно из своих фирменных заявлений об индустрии:

— Остальное, как говорится, уже мифология вестерна.

Марвин, прищурившись, смотрит на актера-ковбоя по ту сторону стеклянного столика.

— Знаешь, Рик, «Закон охоты» — хороший сериал, и ты в нем был хорош. Многие приезжают сюда и обретают славу, занимаясь херней. Спроси хоть Гарднера Маккэя.

Рик смеется над шпилькой в адрес Гарднера Маккэя. Марвин продолжает:

— Но «Закон охоты» был вполне приличным ковбойским сериалом. Этого не отнять, и ты имеешь полное право им гордиться. Но, говоря о будущем... хотя прежде, чем перейдем к будущему, давай еще немножко истории.

Пока они курят, Марвин начинает забрасывать Рика вопросами, как если бы тот оказался в телевикторине или на допросе в ФБР:

— Значит, «Закон охоты» — это у нас NBC, верно?

— Угу. NBC.

— Сколько?

— Сколько что?

— Сколько шел сериал?

— Ну, серии были получасовые, так что двадцать три минуты с перерывами на рекламу.

— И как долго длился?

— Мы начали осенью в сезон 1959-1960 годов.

— И когда тебя сняли с эфира?

— В середине сезона 1963-1964-х.

— В цвете выходили?

— Нет.

— Как получил роль? Пришел с улицы или продюсер позвал?

— Я снялся в серии «Историй Уэллс-Фарго». Играл Джесси Джеймса.

— И этим привлек их внимание?

— Да. Пробы все равно понадобилось пройти. И охуенно постараться. Но да.

— Расскажи подробнее о фильмах, в которых снимался после сериала.

— Ну, сначала было «Восстание команчей», с очень старым и очень стремным Робертом Тейлором в главной роли. Но теперь это лейтмотив почти всех моих фильмов. Старик в паре с молодым. Я и Роберт Тейлор. Я и Стюарт Грейнджер. Я и Гленн Форд. Не бывало такого, чтобы я играл сам по себе, — разочарованно говорит актер. — Всегда я и какой-нибудь старый хрыч.

— Кто снял «Восстание команчей»? — спрашивает Марвин.

— Бад Спрингстин.

— В твоем резюме, — говорит Марвин, — я заметил, что ты работал с нехилым количеством старых ковбойских режиссеров из студии «Репаблик Пикчерс»: Спрингстином, Уильямом Уитни, Хармоном Джонсом, Джоном Инглишем?

Рик смеется:

— Ремесленники, — затем поясняет: — Но Бад Спрингстин был не просто ремесленник. Бад не из тех, кто просто сделал дело и пошел. Бад другой.

Замечание вызывает у Марвина интерес.

— В каком смысле «другой»?

— М-м?

— Чем Бад отличался от остальных ремесленников? — спрашивает Марвин. — В каком смысле «другой»?

Рику не приходится задумываться над ответом, потому что он для себя все понял еще много лет назад, когда снимался в «Вертолетах» с Крэйгом Хиллом — и с Бадом в режиссерском кресле.

— У Бада было столько же времени, сколько и у всех остальных чертовых режиссеров, — авторитетно заявляет Рик. — Ни дня, ни часа, ни одного заката форы перед другими. Но вот что Бад успевал за это время — уже другой разговор, — искренне добавляет Рик. — Любой гордился тем, что работает с Бадом.

Марвину нравится ответ.

— А мою карьеру запустил чертов Дикий Билл Уитни, — говорит Рик. — Благодаря ему я получил свою первую настоящую роль. Ну, знаешь, персонажа, у которого есть имя. А потом и первую главную роль.

— В каком фильме? — спрашивает Марвин.

— А, да просто очередная поделка от «Репаблик» о малолетних преступниках, гоняющих на хот-родах, — говорит Рик.

— Как называлась?

— «Гонки без тормозов», — говорит Рик. — А в прошлом году я сыграл в его гребаном «Тарзане» с Роном Эли.

Марвин смеется.

— То есть вас двоих многое связывает?

— Меня и Билла? Не то слово.

Рик ударяется в воспоминания, замечает, что они вызывают интерес, и поэтому продолжает:

— Дайте-ка я расскажу вам про чертового Билла Уитни. Вот кто самый недооцененный режиссер боевиков в этом чертовом городе. Билл Уитни не просто снимал боевики, он придумал, как их снимать. Ты сказал, что любишь вестерны, — помнишь сцену в гребаном «Дилижансе» Джона Форда, где Якима Канутт прыгает с одной лошади на другую, а потом падает прямо под копыта?

Марвин кивает: да.

— Уильям, мать его, Уитни снял это, мать его, первым, причем за год до Джона Форда, причем с Якимой Кануттом!

— Я и не знал, — говорит Марвин. — В каком фильме?

— Он еще даже в полном метре не работал, — говорит Рик. — Снимал сцену для какого-то сраного сериала. Давайте я расскажу, что это такое — сниматься у Уильяма Уитни. Билл Уитни всегда исходит из предположения, что сцену дракой не испортишь.

Марвин смеется.

— И вот, значит, снимаюсь я в «Речной лодке», — продолжает Рик, — Билл — в режиссерском кресле. В кадре — мы с Бертом Рейнольдсом. И, значит, мы с Бертом играем, идем через диалог. И Билл такой: «Стоп, стоп, стоп! Вы, парни, в сон меня вгоняете. Берт, когда он скажет эту свою реплику, просто дай ему в морду. А ты, Рик, когда он даст тебе в морду, ты разозлишься и тоже дашь ему в морду. Ясно? Отлично, поехали!» Так мы и сделали. И когда закончили, он орет: «Стоп! Вот оно, парни, вот это я понимаю — сцена!»

Оба смеются в клубах сигаретного дыма. Марвин начинает проникаться голливудским опытом Рика, заработанным потом и кровью.

— Ты упомянул о фильме Стюарта Грейнджера, расскажи-ка о нем, — просит Марвин.

— «Крупная дичь», — говорит Рик. — Говно про великого африканского белого охотника. С него выходили даже в самолетах.

Марвин гогочет.

— Стюарт Грейнджер — самый большой мудоеб из всех, с кем приходилось работать. А ведь я работал с Джеком Лордом!

Оба смеются над шуткой про Джека Лорда, затем Марвин спрашивает актера:

— Ты ведь еще у Джорджа Кьюкора снимался, так?

— Угу, — говорит Рик, — то был не фильм, а херня из-под коня под названием «Доклад Чепмена». Прекрасный режиссер, кошмарная картина.

— Удалось поладить с Кьюкором?

— Шутите? Да Джордж меня обожает! — Рик чуть подается вперед над журнальным столиком и, понизив голос, говорит вкрадчиво: — В смысле прям обожает.

Агент улыбается, давая понять, что понял намек.

— Мне кажется, у Джорджа есть такой заскок, — размышляет вслух Рик. — В каждый свой фильм он берет молодого мальчика, чтобы по нему сохнуть. В «Докладе Чепмена» играли я и Ефрем Цимбалист — младший, так что, видать, я победил.

Он приводит пример:

— У меня там, значит, все сцены с Глинис Джонс. И мы идем в бассейн. Глинис в закрытом купальнике. Видно только ноги да руки, остальное прикрыто. Но я — я в самых крохотных плавочках, какие только цензуру пройдут. И они телесного цвета. На черно-белой пленке выглядит так, будто я, блядь, голый! И ладно бы я в кадре просто прыгал в бассейн. Я в этих крохотных плавках десять гребаных минут экранного времени участвую в длинных разговорных сценах, пока у меня жопа торчит наружу. В смысле какого хера, я что — Бетти Грэйбл?

Они снова смеются, и Марвин достает небольшой кожаный блокнот из внутреннего кармана пиджака — не из того, где лежит подаренный Джозефом Коттеном золотой портсигар.

— Я попросил коллег глянуть твою статистику в Европе. Они сказали, что пока все тип-топ. — В поисках заметок в блокноте он спрашивает вслух: — А «Закон охоты» показывали в Европе? — Находит страницу, которую искал, поднимает взгляд на Рика. — Да, показывали. Хорошо.

Рик улыбается.

Марвин вновь смотрит в блокнот и спрашивает:

— Где? — Ищет на странице и наконец находит. — В Италии, хорошо. В Англии, хорошо. В Германии, хорошо. Во Франции — нет. — Но затем он поднимает взгляд на Рика и словно бы утешает: — Зато в Бельгии — да. Значит, в Италии, Англии, Германии и Бельгии тебя знают, — заключает Марвин. — Но это телесериал, а ты ведь еще в нескольких фильмах снялся, как у них дела?

Марвин снова смотрит в крохотный блокнот, листает крохотные страницы, просматривая их содержание.

— Вообще-то, — находит то, что искал, — все три твоих вестерна, «Восстание команчей», «Адское пламя, штат Техас» и «Таннер», сравнительно неплохо показали себя в Италии, Франции и Германии. — Снова смотрит на Рика. — А «Таннер» еще лучше — во Франции. Читаешь по-французски?

— Нет, — отвечает Рик.

— Очень плохо. — Марвин извлекает из блокнотика сложенную вчетверо ксерокопию страницы и протягивает Рику над столиком. — Это рецензия на «Таннера» в «Кайе дю Синема». Положительная и написана хорошо. Тебе бы стоило ее перевести для себя.

Рик берет у Марвина ксерокопию и кивает, прекрасно зная, что никогда ее не переведет.

Но затем Марвин вскидывает голову, смотрит Рику прямо в глаза и говорит с внезапным энтузиазмом:

— Но лучшая новость в этом долбаном блокноте — «Четырнадцать кулаков Маккласки»!

Лицо Рика озаряется радостью, пока Марвин продолжает:

— В США-то фильм, когда только вышел, неплохо показал себя для «Коламбии». Но в Европе — это ж ебанутъся! — Он склоняет голову, чтобы прочесть. — Тут сказано, что в Европе «Четырнадцать кулаков Маккласки» — гребаный хит. Фильм крутили везде целую, сука, вечность!

Марвин поднимает взгляд, закрывает крохотный блокнот и резюмирует:

— Значит, в Европе тебя знают. Знают твой сериал. Но ты не просто парень из «Закона охоты» — в Европе ты крутой чувак с повязкой на глазу и огнеметом, который положил сто пятьдесят нацистов в «Четырнадцати кулаках Маккласки».

После такого серьезного заявления Марвин давит бычок «Кента» о дно пепельницы.

— Какой твой последний фильм в прокате?

Теперь очередь Рика тушить сигарету в пепельнице, пока он ворчит:

— Детская хренота для дошколят, называется «Солти, говорящая морская выдра».

Марвин улыбается.

— Полагаю, выдру играешь не ты.

Рик мрачно улыбается в ответ на шутку, но ничто в разговоре об этом фильме не кажется ему смешным.

— «Юниверсал» сбросили меня в «Говорящую выдру», только чтоб закрыть мой контракт на четыре фильма, — объясняет Рик. — Из чего можно сделать вывод о том, насколько им на меня насрать. Помню, как меня уламывал подписать контракт этот мудила Дженнингс Лэнг. Заманил меня в «Юниверсал» на четыре картины. Мне делали предложение «Авко Эмбасси».

И «Нэшнл Дженерал Пикчерс». А еще «Ирвинг Аллен Продакшн». Я всех отверг и принял предложение «Юниверсал», это же мейджор. И еще потому, что Дженнингс Лэнг сказал мне: «Юниверсал» хотят делать бизнес с Риком Далтоном». Я подписал договор и больше этого мудилу не видел. — Ему вспомнился случай, когда продюсер «Вторжения похитителей тел» Уолтер Вагнер выстрелил Дженнингсу Лэнгу в пах за то, что тот переспал с его женой Джоан Беннетт. — Если кто-то и заслуживает, чтобы ему отстрелили яйца, так это мудила Дженнингс Лэнг. — И добавляет с горечью: — «Юниверсал» никогда не хотели делать бизнес с Риком Далтоном.

Рик берет чашку кофе и делает глоток. Кофе остыл. Он со вздохом ставит чашку обратно на стол.

— Значит, последние два года, — продолжает Марвин, — ты перебивался эпизодическими ролями в телесериалах?

Рик кивает:

— Угу, прямо сейчас я снимаюсь в пилоте для CBS, называется «Лансер». Я там злодей. Снялся в «Зеленом Шершне». В «Земле гигантов». В «Тарзане» Рона Эли — в серии Уильяма Уитни, как я уже говорил. Еще был сериал «Бинго Мартин» с тем пацаном, Скоттом Брауном.

Скотт Браун Рику не нравится, поэтому при его упоминании на лице Рика мелькает пренебрежение.

— Еще я только что закончил съемки в «ФБР» Куинна Мартина.

Марвин попивает кофе, хотя тот уже остыл.

— Значит, дела идут неплохо?

— Я много работаю, — поясняет Рик.

— И ты везде играл плохих ребят?

— В «Земле великанов» — нет, но во всех остальных — да.

— И везде в финале драка?

— Опять же, в «Земле великанов» и «ФБР» нет, но в остальных — да.

— Теперь вопрос на шестьдесят четыре тысячи долларов, — говорит Марвин. — В этих драках тебя побеждали?

— Разумеется, — говорит Рик. — Я же злодей.

Марвин шумно выдыхает — «ах-х-х-х-х», — чтобы подчеркнуть мысль:

— Старый трюк, телесети такое любят. Взять хотя бы «Бинго Мартина». Вот у тебя есть новичок вроде Скотта Брауна, и ты хочешь укрепить его реноме. Ты просишь актера из отмененного шоу сыграть злодея. Затем в конце, когда они дерутся, герой побеждает мерзавца.

Но Марвин идет дальше:

— Зато зритель видит, как Бинго Мартин надирает задницу парняге из «Закона охоты».

«Ай, — думает Рик. —А он прям по живому режет».

Но Марвин еще не закончил:

— Затем на следующей неделе тебя мудохает Рон Эли в набедренной повязке. А на неделе после дух из тебя выбивает уже Боб Конрад в узких брючках. — Марвин для пущего эффекта бьет кулаком в ладонь. — И следующие пару лет ты подставляешь морду под удары каждого свежеиспеченного мачо из телика. В итоге это очень влияет на то, как зрители тебя воспринимают.

Хотя речь идет всего лишь о лицедействе, рассуждения Марвина так унижают мужественность Рика, что у актера на висках проступает испарина. «Я — боксерская груша? Вот к чему теперь свелась моя карьера? Проигрывать бои новым сериальным мачо? Так вот, значит, как чувствовал себя звезда „26 мужчин“ Трис Коффин, когда проиграл мне бой в „Законе охоты“? И Кент Тейлор?»

Пока Рик копается в себе, Марвин меняет тему:

— По крайней мере четыре человека мне кое-что о тебе рассказывали, но ни один не знает всей картины, поэтому я хочу, чтобы ты рассказал все сам. Говорят, тебе чуть не досталась роль Маккуина в «Большом побеге»?

«Снова, сука, здорово», — думает Рик. Пусть ему это и неприятно, а все-таки, чтобы угодить Марвину, он смеется.

— Эта история годится только для «Спортсмене Лодж», — усмехается Рик. — Ну, знаете, роль, которую ты почти получил. Рыба, сорвавшаяся с крючка.

— Больше всего люблю такие истории, — говорит агент. — Расскажи.

Рик так часто пересказывал эту сказку про белого бычка, что уже давно свел ее до базовых элементов. Проглатывая обиду, Рик играет роль, которая немного выходит за рамки его возможностей, — роль скромного актера.

— Ну, — начинает он, — по-видимому, когда Джон Стерджес предложил Маккуину роль «Короля карцера» Хильца в «Большом побеге», Карл Форман, — тут он имеет в виду звездного продюсера и сценариста «Пушек острова Наварон» и «Моста через реку Квай», — снимал свой дебютный фильм «Победители» и предложил Маккуину одну из главных ролей, и, по-видимому, Маккуин так сильно колебался, что Стерджесу пришлось составить список артистов на замену. И, по-видимому, в этом списке был я.

— Кто еще там был? — спрашивает Марвин.

— Четыре имени, — говорит Рик. — Я и три Джорджа: Пеппард, Махарис и Чакирис.

— Что ж, — с энтузиазмом заявляет Марвин, — я легко могу себе представить, как из этого списка выбирают тебя. В смысле, будь там Пол Ньюман, то, может, и нет, но гребаные Джорджи?

— Ну, в итоге Маккуин не отказался. — Рик пожимает плечами. — Так что без разницы.

— Нет, — настаивает Марвин. — Это прекрасная история. Мы можем представить тебя в этой роли. Итальянцам понравится! — Затем Марвин Шварц объясняет Рику Далтону, как устроена жанровая итальянская киноиндустрия: — Маккуин ни за что не стал бы работать с итальянцами. «На хуй этих ебучих макаронников», — вот что говорит Стив. «Скажи им, пусть зовут Бобби Дэрина[5]» — вот что, мать его, говорит Стив. Он готов девять месяцев работать в Индокитае с Робертом Уайзом, но ни за какие деньги не согласится даже два месяца провести на студии «Чинечитта» с Гвидо Де-фатсо.

«Будь я Стивом, я бы тоже не тратил время на ссаные спагетти-вестерны», — думает Рик.

Марвин продолжает:

— Дино Де Лаурентис предлагал купить ему виллу во Флоренции. Итальянские продюсеры предлагали ему полмиллиона долларов и новую «феррари» за десять смен в фильме с Джиной Лоллобриджидой. — И как бы между делом Марвин добавляет: — Не говоря уже о киске Лоллобриджиды, она почти наверняка бы шла в придачу.

Рик и Марвин смеются.

«Вот это уже другое дело, — думает Рик. — Я бы где угодно снялся за возможность трахнуть Аниту Экберг».

— Но, — говорит Марвин, — упертость только раззадоривает итальянцев. Поэтому, хотя Стив всегда отказывает, и Брандо всегда отказывает, и Уоррен Битти всегда отказывает, итальянцы не оставляют попыток. А если не могут получить звезд, ищут компромисс.

— Компромисс? — переспрашивает Рик.

Марвин объясняет:

— Хотят Марлона Брандо, получают Берта Рейнольдса. Хотят Уоррена Битти; получают Джорджа Хэмилтона.

Пока Марвин вскрывает его мертвую карьеру, Рик чувствует, как под веками жжет и покалывает: к глазам подступают слезы.

Марвин тем временем заканчивает мысль, совершенно не замечая страданий Рика:

— Я не в том смысле, что итальянцы тебя не хотят. Я в смысле, что они тебя захотят. Но захотят они тебя потому, что хотят и не могут заполучить Маккуина. И когда до них наконец дойдет, что они не могут заполучить Маккуина, они захотят того Маккуина, которого заполучить могут. И это ты.

Вопиющая, жестокая честность агента шокирует Рика Далтона — с тем же успехом Марвин мог бы со всей силы влепить ему пощечину.

Но, с точки зрения Марвина, это хорошие новости. Если бы Рик Далтон был популярным студийным актером первого плана, ему бы не пришлось встречаться с Марвином Шварцем.

Кроме того, это именно Рик попросил о встрече с Марвином. Именно Рик хочет продлить карьеру ведущего актера в большом кино, а не играть плохих парней на телике. И работа Марвина — дать ему расклад и рассказать о возможностях киноиндустрии, о которой он ни хера не знает. Индустрии, в которой Марвин считается признанным экспертом. И с экспертной точки зрения Марвина, то, что Рик Далтон внешне похож на крупнейшую кинозвезду во всем мире, — чудесная возможность для агента, пристраивающего именитые американские таланты в итальянские кинокартины.

Поэтому он явно сбит с толку, когда замечает слезы на щеках Рика Далтона.

— Что случилось, дружище? — спрашивает ошарашенный агент. — Ты плачешь?

Расстроенный и смущенный Рик Далтон вытирает слезы тыльной стороной ладони.

— Простите, мистер Шварц, я приношу извинения.

Марвин предлагает Рику коробку с салфетками со стола, чтобы утешить плаксивого актера.

— Не за что извиняться. Нам всем иногда бывает грустно. Жизнь — штука сложная.

Рик выдергивает из коробки две салфетки с резким рвущимся звуком. Вытирая глаза, он старается выглядеть мужественно — насколько это возможно в данных обстоятельствах.

— Все хорошо, я просто смущен. Простите за это унизительное зрелище.

— Унизительное? — Марвин фыркает. — О чем ты? Все мы люди; люди плачут. Это нормально.

Рик откладывает салфетку и выдавливает из себя фальшивую улыбку:

— Видите, мне уже лучше. Простите еще раз.

— Не за что извиняться, — увещевает Марвин. — Ты актер. Актеры должны давать волю эмоциям. Нам нужно, чтобы актеры плакали. Иногда у этого дара есть цена. А теперь скажи, что случилось?

Рик берет себя в руки и, набрав полную грудь воздуха, говорит:

— Просто я посвятил этому больше десяти лет жизни, мистер Шварц. И теперь мне немного больно сидеть здесь и смотреть в глаза правде, осознавать, какой я неудачник. Смотреть, до чего я довел карьеру.

Марвин не понимает:

— Что значит «неудачник»?

Рик смотрит в глаза агенту:

— Знаете, мистер Шварц, однажды у меня был потенциал. Был. Это видно в кое-каких моих фильмах. Это видно в «Законе охоты». Особенно в сериях с хорошими приглашенными звездами. Когда в кадре я и Бронсон, я и Коберн, я и Микер, я и Вик Морроу. Во мне что-то было! Но студия все пихала меня в фильмы со старыми и устаревшими пердунами. Но я и Чак Хестон? Это другое дело. Я и Ричард Уидмарк, я и Митчем, я и Хэнк Фонда — это что-то! И в некоторых вещах эту искру еще можно разглядеть. Я и Микер в «Таннере». Я и Роб Тейлор в «Маккласки». Черт, даже я и Гленн Форд в «Адском пламени, штат Техас». Форд там уже играл на отъебись, но выглядел все еще мощно, и мы отлично смотрелись вместе. Так что да, у меня был потенциал. Но его весь просрал этот мудила Дженнингс Лэнг из «Юниверсал».

Затем актер драматично и обреченно вздыхает, смотрит в пол и говорит:

— Черт, да я и сам все просрал.

Он поднимает голову и ловит взгляд агента:

Можете спросить у актеров, с кем я работал, у режиссеров, с кем я работал, — я никогда не был такой сволочью. А я работал с теми еще гондонами. Но почему именно этот гондон выбесил меня по-настоящему? Я увидел, как он неблагодарен. И тогда увидел в нем себя.

Он снова смотрит в пол и говорит с искренней жалостью к себе:

— Может, я и заслужил получать по морде от нового мачо каждого сезона.

Марвин очень внимательно слушает исповедь Рика Далтона. И после паузы говорит:

— Мистер Далтон, вы не первый молодой актер, получивший роль в сериале и павший из-за собственной спеси. Строго говоря, в наших краях это обычная история. И — посмотри на меня...

Рик поднимает голову и смотрит агенту в глаза.

— Это простительно, — заканчивает Марвин и улыбается актеру.

Актер улыбается в ответ.

— Но, — добавляет агент, — тебе требуется небольшое переосмысление.

— И кем я должен стать теперь?

— Скромным парнем, — отвечает Марвин.

Клифф Бут, сорокашестилетний дублер Рика Далтона, сидит в приемной в офисе Марвина Шварца на третьем этаже в здании агентства «Уильям Моррис» и бегло листает огромный журнал «Лайф», который здесь выдают всем ожидающим.

На Клиффе узкие голубые джинсы «Левайс» с джинсовой курткой «Левайс» под стать и черная футболка. Эта одежда осталась Клиффу после съемок низкобюджетного боевика о байкерах, где он работал три года назад. Актер и режиссер Том Лофлин, старый приятель Рика и друг Клиффа (они вместе снимались в «Четырнадцати кулаках Маккласки»), нанял Клиффа дублером для парочки персонажей-байкеров в фильме «Рожденные неприкаянными» студии «Американ Интернешнл Пикчерс», где он сам играл главную роль и одновременно выступал режиссером (фильм в итоге стал главным хитом «АИП» в том году). Лофлин тогда впервые сыграл Билли Джека — персонажа, ставшего одним из главных поп-культурных киногероев семидесятых. Билли Джек — это индеец-полукровка, ветеран Вьетнама и мастер хапкидо, который не прочь продемонстрировать свое искусство в драках с жестокой байкерской бандой, известной в фильме под названием «Рожденные неприкаянными» («Ангелы Ада» местного разлива).

Клифф исполнял трюки одного из членов банды по кличке Гангрена, сыгранного старым приятелем Дэвида Кэррадайна Джеффом Купером, на кого Клифф вроде как похож. Но на последней неделе съемок дублер Тома вывихнул локтевой сустав (не во время трюка, а когда катался на скейтборде в свой выходной). Поэтому всю последнюю неделю съемок Клифф дублировал в том числе и Тома.

В конце малобюджетных съемок, когда Клиффу предложили либо взять семьдесят пять долларов, либо оставить себе прикид Билли Джека — включая кожаные сапоги, — Клифф выбрал прикид.

Спустя четыре года Том Лофлин срежиссирует фильм «Билли Джек» для «Уорнер Бразерс» и сыграет в нем главную роль. Его разочарует то, как студия продвигает премьеру. Он выкупит права и затем будет продавать их каждому штату по отдельности, рынок за рынком, как ярмарочный зазывала. Лофлин обклеит каждую стену в кинотеатрах плакатами и заполонит местные телеканалы соблазнительно смонтированной рекламой в часы, когда дети приходят домой из школы. Независимый подход Лофлина к дистрибуции наряду с тем, что он снял довольно крутое кино, превратил «Билли Джека» в одну из самых ярких и неожиданных историй успеха в летописи Голливуда. И тогда джинсовый костюм стал настолько ассоциироваться с размахивающим ногами героем, что Клиффу пришлось перестать его носить.

Пока мисс Химмельстин, сидя за стойкой в приемной, отвечает на звонки («Офис мистера Шварца. — Пауза. — Извините, он сейчас с клиентом, могу я узнать, кто звонит?»), Клифф расположился подле на ярком неудобном диване и листает у себя на коленях огромный журнал «Лайф». Он только что дочитал рецензию Ричарда Шикеля на новый шведский фильм, лишивший покоя всех американских пуритан и многих из их газетных властителей дум. И Джонни Карсон, и даже Джои Бишоп[6], и вообще каждый комик от Джерри Льюиса до Мамаши Мейбли каламбурят вокруг его запоминающегося названия.

Клифф окликает с дивана мисс Химмельстин, сидящую за стойкой:

— Ты что-нибудь слышала о шведском фильме «Я любопытна — желтый»?

— Да, кажется, слышала, — говорит мисс Химмельстин. — Там вроде что-то неприличное, да?

— Если верить апелляционному суду США, то нет, — сообщает ей Клифф. И зачитывает цитату из журнала: — «Главное отличие порнографии от искусства в том, что она не имеет никакой социальной ценности». А по версии судьи Пола Р. Хейса: «Можно спорить о том, насколько интересны выраженные в ленте идеи, и о том, является ли она художественной удачей, но одно очевидно: „Я любопытна“ содержит в себе идеи и старается выразить их в художественной форме».

Он опускает огромный журнал и встречается взглядом с юной барышней с косичками, сидящей за стойкой.

— Что это вообще значит? — спрашивает мисс Химмельстин.

— Вообще, — повторяет Клифф, — это значит, что швед, который снял фильм, снимал не просто еблю. Он пытался создать художественное произведение. И неважно, если кажется, что у него ничего не получилось. И неважно, если тебе покажется, что его фильм — самая несусветная херня, какую ты только видала. Он пытался создать художественное произведение — и только это важно. Он не пытался снять порнуху. — Затем он улыбается и пожимает плечами. — По крайней мере, так я понял из рецензии.

— Звучит вызывающе, — замечает девица с косичками.

— Согласен, — говорит Клифф. — Пойдешь со мной посмотреть?

На лице мисс Химмельстин появляется саркастическая ухмылка, и она спрашивает, выдержав паузу в стиле еврейского комика:

— Приглашаешь меня на неприличный фильм?

— Нет, — поправляет Клифф. — Если верить судье Полу-что-то-там-Хейсу, я приглашаю тебя на шведский фильм, только и всего. Где живешь?

Она не успевает себя одернуть и автоматически отвечает:

— В Брентвуде.

— Что ж, я знаю все киношки в районе Лос-Анджелеса, — сообщает ей Клифф. — Позволишь мне выбрать?

Джанет Химмельстин отлично помнит, что еще даже не согласилась пойти с Клиффом на свидание. Но они оба — и она, и Клифф — знают, что она скажет «да». Конечно, правила «Уильям Моррис» запрещают секретаршам в мини-юбках встречаться с клиентами. Но он не клиент. Рик Далтон — клиент. А этот парень — приятель Рика.

— Выбирай, — говорит девушка.

— Уже выбрал, — говорит мужчина.

Они смеются, когда дверь кабинета Марвина распахивается и выходит Рик Далтон в своей кожаной куртке.

Клифф быстро поднимается с неудобного дивана и смотрит на босса, пытаясь по его поведению определить, как прошла встреча. Рик взмокший и чуть потерянный — похоже, встреча прошла без огонька.

— Ты как? — осторожно спрашивает Клифф.

— В порядке, — коротко бросает Рик, — пошли уже отсюда.

— Не вопрос, — говорит Клифф. Каскадер разворачивается на каблуках и встречается взглядом с Джанет Химмельстин — разворот настолько резкий, что она пугается. Она не издает ни звука, но инстинктивно вздрагивает. Теперь, когда Клифф стоит (скорее нависает) прямо перед ней и улыбается, как блондинистый Гек

Финн в «Левайсе», мисс Химмельстин замечает, как он на самом деле красив.

— В кино со среды, — сообщает Клифф юной леди. — Тебе в какой день удобно?

Теперь, когда он полностью захватил ее внимание, по рукам девушки пробегают мурашки. Под столом ее правая ступня в сандалии отрывается от земли и прячется за голой икрой левой ноги.

— Как насчет вечера субботы? — спрашивает она.

— Как насчет дня воскресенья? — торгуется Клифф. — Посмотрим, и свожу тебя в «Баскин Роббинс».

Мисс Химмельстин уже не хихикает, а откровенно смеется. У нее очень милый смех. О чем он ей и говорит, обнаружив, что краснеет она так же мило.

Он наклоняется и выдергивает одну из ее визиток из пластикового футляра, похожего на автобусную остановку для визиток. Подносит к глазам.

— Джанет Химмельстин, — читает он вслух.

— Это я, — застенчиво хихикает она.

Каскадер достает из заднего кармана голубых джинсов коричневый кожаный бумажник, открывает и демонстративно убирает в него белую визитку агентства «Уильям Моррис». Затем пятится по коридору за шефом. Но при этом не прекращает веселую болтовню с молодой секретаршей:

— Главное — запомни: если спросит мама, я веду тебя не на неприличный фильм. Я веду тебя на иностранный фильм. С субтитрами.

И, прежде чем скрыться за углом, машет ей:

— Звякну в следующую пятницу.

«Я любопытна — желтый» Клифф и мисс Химмельстин посмотрели днем в субботу в кинотеатре «Ройял Синема» в Западном Лос-Анджелесе, и им обоим понравилось. В отличие от шефа, Клифф в плане кино более любопытен. Для Рика кино — это Голливуд, и, за исключением Англии, кинематографы всех остальных стран мира могут из кожи вон лезть, но все равно Голливудом не станут. Зато Клифф, вернувшись домой после Второй мировой и пережитых там крови и жестокости, с удивлением обнаружил, что голливудское кино по большей части ужасно инфантильно. Были и исключения — «Случай в Окс-Боу», «Тело и душа», «Белая горячка», «Третий человек», «Братья Рико», «Бунт в тюремном блоке №11», — но это отклонения от лживой нормы.

Когда после Второй мировой войны страны Европы и Азии стали снова снимать кино, подчас окруженные обломками разбомбленных во время боев зданий («Рим, открытый город»; «Злоумышленники, как всегда, остались неизвестны»), они поняли, что снимают для повзрослевшей аудитории.

В то время как в Америке — и когда я говорю «Америка», я имею в виду «Голливуд» — граждане, считай, всю войну провели в тылу, защищенные от чудовищных подробностей сражений, и потому в их фильмах до сих пор сквозила упрямая инфантильность и раздражающая преданность развлечению для всей семьи.

Для Клиффа, свидетеля самых суровых крайностей человеческой природы (вроде голов его филиппинских братьев-партизан, насаженных на колья японцами-оккупантами), даже популярные актеры его поколения — Брандо, Пол Ньюман, Ральф Микер, Джон Гарфилд, Роберт Митчем, Джордж К. Скотт — всегда выглядели как актеры и реагировали на события как персонажи в кино. В персонаже всегда была какая-то искусственность, которая не давала ему быть до конца убедительным. Любимым голливудским актером Клиффа после возвращения в Штаты стал Алан Лэдд. Клиффу нравилось, что крохотный Лэдд чувствовал себя как дома в моде сороковых-пятидесятых. В вестернах или военных драмах он Клиффа не радовал. Лэдд тонул и в ковбойских нарядах, и военной форме. Ему требовался костюм с галстуком — и желательно фетровая шляпа с заломленными полями. Клиффу нравилась его внешность. Лэдд был красив, но не как кинозвезда. Сам будучи чертовским красавцем, Клифф уважал мужчин, которые словно бы не нуждались в красоте. Алан Лэдд напоминал тех ребят, с кем служил Клифф. Еще ему нравилось, что Лэдд выглядит как настоящий американец. Ему нравилось, как этот коротышка держится в сценах драк в фильмах. Нравилось, как он вышибает дерьмо из актеров с амплуа гангстеров. Нравилось, когда во время драки на лицо Лэдду падала выбившаяся прядь волос. И нравилось, как Лэдд, сцепившись со злодеями, катался с ними по полу. Но что ему нравилось больше всего? Голос. Лэдд умел произносить реплики так, что они не звучали глупо. Когда Лэдд оказывался в кадре с Уильямом Бендиксом, Робертом Престоном, Брайаном Донлеви или Эрнестом Боргнайном, все они на его фоне выглядели как массовики-затейники. Когда Лэдд впадал в кадре в бешенство, он не играл бешенство. Он просто злился, как живой человек. По мнению Клиффа, Алан Лэдд — единственный актер, который умеет пользоваться расческой, носить шляпу или курить сигарету (ну ладно, курить Митчем тоже умел).

Но все это к тому, что Клифф считал голливудские фильмы нереалистичными. Посмотрев «Анатомию убийства» Отто Премингера, он смеялся над «шокирующе взрослым языком», как писали о нем газетчики. «Только в голливудском фильме слово „спермицид“ считается „шокирующе взрослым“!» — усмехаясь, говорил он Рику.

Как бы то ни было, глядя иностранное кино, он видел в игре актеров достоверность, которой не хватало голливудским фильмам. Любимым актером Клиффа был Тосиро Мифунэ, тут и спорить нечего. Лицо Мифунэ настолько завораживало, что иногда Клифф забывал читать субтитры. Еще один иностранный актер, которого Клифф понимал, — Жан-Поль Бельмондо. Увидев Бельмондо в «На последнем дыхании», Клифф подумал: «Да он вылитая мартышка, нахер! Но мне нравится эта мартышка».

У Бельмондо, как и у Пола Ньюмана, кого Клифф тоже любил, был шарм кинозвезды.

Но когда Ньюман играл ублюдка, например в «Хаде», он все равно был обаятельным ублюдком. А герой «На последнем дыхании» — не просто сексуальный жеребец. Он мелкий ушлепок, жалкий воришка, говна кусок. И, в отличие от Голливуда, фильм его не романтизировал. Голливуд вечно романтизирует всяких ублюдков, и в этом его главная ложь. В реальном мире эти корыстные уебки с романтикой даже рядом не валялись.

Поэтому Клифф ценил то, что Бельмондо в «На последнем дыхании» не пытается изобразить мелкого говнюка обаятельным. Иностранные фильмы больше похожи на романы, думал Клифф. Им плевать, нравится тебе главный герой или нет. И Клиффа такой подход увлекал.

В общем, начиная с пятидесятых Клифф колесил по Беверли-Хиллз, Санта-Монике, Западному Лос-Анджелесу и Маленькому Токио, чтобы смотреть чернобелые иностранные фильмы с английскими субтитрами.

«Дорога», «Телохранитель», «Мост», «Мужские разборки», «Похитители велосипедов», «Рокко и его братья», «Рим, открытый город», «Семь самураев», «Стукач», «Горький рис» (последний Клифф считал невероятно сексуальным).

— Я в кино не читать хожу, — подкалывал Рик Клиффа насчет его синефилии. Клифф в ответ только улыбался, но всегда гордился тем, что читает субтитры. Чувствовал себя умнее. Ему нравилось расширять кругозор. Нравилось осмыслять сложные идеи, которые не поддаются сразу. Посмотри двадцать минут нового фильма с Роком Хадсоном или Кирком Дугласом, и ничего нового уже не узнаешь. Но иностранные фильмы — другие, иногда нужно посмотреть всю ленту целиком, просто чтобы понять, что же ты посмотрел. Впрочем, они отнюдь не сбивали его с толку. Они все равно в том или ином виде смотрелись как фильм, потому что иначе какой смысл? Клифф был не таким грамотным, чтобы писать критику в «Филмс ин ревью», но достаточно грамотным, чтобы понимать: «Хиросима, любовь моя» — дерьмо собачье. Он был достаточно грамотным, чтобы понимать: Антониони — фальшивка.

Еще ему нравилось смотреть на вещи под новым углом. После просмотра «Баллады о солдате» он зауважал советских союзников так, как раньше не уважал. После «Канала» он задумался о том, что, возможно, его военный опыт не так уж ужасен — в сравнении с опытом других солдат. А после «Моста» Бернхарда Викки с ним случилось такое, чего он сам от себя никогда не ожидал: он оплакивал немцев. Обычно воскресные вечера Клифф проводил в одиночестве (по воскресеньям он и ходил на иностранные сеансы). Никого из знакомых это не интересовало (почти смешно, как мало каскадеры интересуются собственно кино). Но Клиффу даже нравилось ходить в кино одному. Это было его личное время с Мифунэ, Бельмондо, Бобом-прожигателем и Жаном Габеном (и красавцем Габеном, и седым Габеном); это было его время с Акирой Куросавой.

Клифф и до «Телохранителя» был знаком с творчеством Куросавы и Мифунэ: несколько лет назад он посмотрел «Семь самураев». «Семь самураев» Клифф считал великолепным. Еще он считал, что такой успех уже не повторить. Но газетные критики убедили его ознакомиться с последней работой Мифунэ и Куросавы. И, выйдя с сеанса «Телохранителя» из крохотного кинотеатра в торговом центре в Маленьком Токио, Клифф убедился в мастерстве Мифунэ, но пока еще не Куросавы. Клифф был не из тех, кто следит за карьерами определенных режиссеров. Он был не такого уж высокого мнения о кинематографе. Режиссеры — это просто ребята, которые работают по расписанию. Ему ли не знать: со многими он имел дело лично. А мысль, будто они какие-то страдающие художники, которые мучаются из-за того, какой оттенок синего наложить на холст, не имела ничего общего с повседневной реальностью кинопроизводства. Уильям Уитни из кожи вон лез, чтобы уложиться в график смены и в конце дня иметь хороший материал. Но он явно никакой не скульптор, что вытачивает из камня женскую задницу, которую хочется помацать.

И все же что-то в «Телохранителе» задело Клиффа — помимо Мифунэ, помимо сюжета. И он подумал: этим дополнительным ингредиентом правда может быть Куросава. Третий фильм доказал, что первые два — не просто везение. «Трон в крови» снес ему башню напрочь. Он чуть забеспокоился, когда узнал, что в основе лежит шекспировский «Макбет». В Шекспире Клифф ничего не понимал (хотя думал, что было бы неплохо). А еще обычно в кино Клифф малость скучал. Если нужен адреналин, он ехал нарезать круги на треке или седлал байк на трассе для мотокросса. Но на «Троне в крови» он не мог оторватвся от экрана. Едва увидев Мифунэ, снятого на угольно-черно-белую пленку, облаченного в военные доспехи, пронзенного сотней стрел, Клифф осознал, что теперь он официально фанат Акиры Куросавы.

После жестокости, обрушившейся на мир в сороковые, пятидесятые стали временем эмоциональной мелодрамы. Теннесси Уильямс, Марлон Брандо, Элиа Казан, Актерская студия, «Театр 90». И Акира Куросава оказался во всех отношениях идеальным режиссером для напыщенных пятидесятых — эпохи, когда вышли его самые известные вещи. Американские кинокритики сразу обласкали Куросаву, объявив его мелодрамы высоким искусством — отчасти потому, что просто их не поняли. Клифф чувствовал: после войны с японцами, побывав в их военном плену, он понимает фильмы Куросавы гораздо лучше любого критика, кого он читал. Клифф чувствовал: у Куросавы есть врожденное понимание драмы, мелодрамы и низкого искусства, а также талант художника комиксов (Клифф был большим фанатом «Марвел») в плане композиции кадра. По мнению Клиффа, ни один режиссер не умел выстроить кадр с такой динамикой и находчивостью, как Старик (именно так он называл Куросаву). Но еще Клифф полагал, что американские критики ошибаются, когда называют его кино «высоким искусством». Начинал-то он не ради высокого искусства. Он был работягой и снимал кино для других работяг. Он не был художником, но у него имелось врожденное художественное чутье, как ставить и драму, и развлечение.

Но даже Старик мог переборщить с глубокими идеями. К середине шестидесятых, с выходом «Красной бороды», из Куросавы-режиссера он превратился в Куросаву — русского писателя.

Из уважения к когда-то самому любимому режиссеру Клифф не ушел с «Красной бороды». Но позже, узнав, что во время съемок Старик стал настолько претенциозен, что Тосиро Мифунэ зарекся работать с ним впредь, Клифф занял сторону Мифунэ.

ЛУЧШИЕ ФИЛЬМЫ КУРОСАВЫ ПО ВЕРСИИ КЛИФФА

1.     «Семь самураев» и «Жить» (ничья)

2.     «Телохранитель»

3.     «Трон в крови»

4.      «Бездомный пес»

5.        «Плохие спят спокойно» (уже ради открывающей сцены)

Любовь и преданность (хотя сам бы он это так не назвал) Клиффа японскому кинематографу не ограничивались лишь Куросавой и Мифунэ.

Хотя он и не знал имен других режиссеров, он очень любил «Трех самураев вне закона», «Меч судьбы», «Харакири» и «Золото сегуна». А потом, в семидесятые, боготворил слепого самурая Затоичи в исполнении Синтаро Кацу. Вплоть до того, что на какое-то время Кацу подвинул Мифунэ с вершины списка любимых актеров Клиффа. Клифф просто помешался на фильмах брата Кацу «Одинокий волк и его ребенок», особенно на второй части «Одинокий волк и его ребенок: детская коляска на реке Сандзу». А еще в семидесятых он посмотрел безумный, полный секса японский фильм, где телка отрезает мужику член, «Империя чувств» (и дважды водил на него девушек). Кроме того, он кайфовал от первой части «Уличного бойца» с Сонни Тибой (той, где герой отрывает черному мужику член). Но однажды, отправившись в «Висту» на «Самурайскую трилогию» с Мифунэ (все три за одно воскресенье),

он так заскучал на сеансе, что следующие два года обходил японское кино стороной.

Впрочем, многие тяжеловесы кино пятидесятых-шестидесятых нагоняли на Клиффа тоску. Он пытался смотреть Бергмана, но не впечатлился (слишком скучно). Он пытался смотреть Феллини, и сперва ему даже понравилось. Он бы легко обошелся без чарличаплиновской хуйни жены режиссера. На самом деле без нее вообще было бы только лучше. Хотя ранние черно-белые вещи Клиффу очень нравились. Но когда Феллини решил, что жизнь — это цирк, Клифф сказал ему arrivederci.

Он дважды подступался к Трюффо, но так и не проникся. Не потому, что фильмы скучные (а они скучные), это не единственная причина. Он видел два фильма (на двойном сеансе Трюффо), и ни один его не захватил. Первый, «Четыреста ударов», оставил равнодушным. Он попросту не мог понять, зачем малец творил вот эту всю херню. Клифф никогда ни с кем об этом не разговаривал, но если бы пришлось, то первым делом спросил бы, в чем прикол сцены, где малец молится Бальзаку? Или для французских детей это в порядке вещей? Суть сцены в том, что это норма, или в том, что мальчик-то с шизой? И да, Клифф понимает, что, возможно, это сравнимо с ситуацией, когда американский мальчик вешает на стену фотографию Уилли Мейса[7]. Но ему кажется, это слишком простое объяснение. Еще и выглядит абсурдно. Десятилетний малец настолько любит Бальзака? Нет, не любит. Поскольку мальчик — это сам Трюффо, выходит, это Трюффо пытается произвести на нас впечатление. Но, честно говоря, мальчик на экране не производил совершенно никакого впечатления. И уж точно не заслуживал того, чтобы о нем сняли фильм.

Еще Клифф считал, что нытики-герои из «Жюля и Джима» — это просто пиздец. Клифф не заценил «Жюля и Джима», потому что не заценил телку. А это фильм из тех, где если ты не заценил телку, то не заценишь фильм. Клифф думал, получилось бы гораздо лучше, если бы они просто дали этой сучке утонуть.

Поскольку Клифф любил провокации, ему вкатил «Я любопытна — желтый», причем не только сцены секса. Когда он привык к сценам секса, то научился ценить и политический мотив. Ему нравилась черно-белая постановка. «На последнем дыхании» на экране выглядел таким же утонченным, как военная хроника с поля боя. Но здесь все было настолько ярким и монохромным, что Клиффу хотелось облизать экран, особенно когда на нем появлялась героиня Лена. Сюжет (или типа того) вращался вокруг двадцатидвухлетней студентки по имени Лена в исполнении двадцатидвухлетней актрисы по имени Лена Нюман, которая встречается с сорокачетырехлетним режиссером по имени Вильгот в исполнении сорокачетырехлетнего режиссера фильма Вильгота Шёмана.

Обе Лены (и экранная, и настоящая) играют главную роль в новой работе Вильгота. Поначалу сюжет скачет между сценами с Леной и Вильготом и кадрами псевдо-политической провокационной документалки, которую они вместе снимают. Это поначалу сбило с толку и мисс Химмельстин, и Клиффа. Но очень скоро Клифф разобрался, что к чему: фильм бросал вызов, и, принимая его, Клифф чувствовал себя умным оттого, что оказался с фильмом на одной волне. Он-то думал: режиссер использует свою похотливую девушку-студентку лишь в качестве куклы, смазливого личика на экране. Но Вильгот тут же забрасывает ее в настоящий водоворот бодрых политических споров и дебатов. В самом начале Лена, вооруженная микрофоном и ручной камерой, практически набрасывается на шведских буржуа на улицах с обвиняющими вопросами («Что лично вы сделали для того, чтобы покончить с классовой системой в Швеции?»). Некоторые сцены показались Клиффу затянутыми, другие он просто не понял, но в целом фильм его увлек.

Особенно зацепила дискуссия о роли и необходимости вооруженных сил в современном обществе Швеции. Дебаты развернулись на улице между группами молодых кадетов и молодых гражданских, которые считали, что все граждане Швеции должны отказаться от военной службы и в обязательном порядке четыре года работать во имя мира. Клифф считал, что у тех и у других есть свои веские аргументы, и был рад, что ни одна из сторон не опустилась до ругани.

А еще из-за того, что дебатам позволили разрастись, в них поднимались более насущные и практические вопросы. Например: какие конкретно действия предпримут военные, если Швецию оккупирует внешний враг? И какие действия они должны предпринять?

Клифф никогда не задумывался над тем, что предпримут американцы, если США когда-нибудь оккупируют русские, или нацисты, или японцы, или мексиканцы, или викинги, или Александр Македонский. Он и так знал, что предпримут американцы. Наделают в штаны и вызовут гребаных копов. А когда до них дойдет, что полиция не просто не придет на помощь, но еще и обслуживает интересы оккупантов, после короткого периода отчаяния они подчинятся.

Но чем дальше по сюжету, тем более запутанным становился фильм. Клифф видел, что в отдельных случаях — намеренно, а кое-где это было просто кино с прибабахом.

Но чем дальше, тем сильнее его занимали трюки, которые тут проворачивались. Что из этого — реальная жизнь Лены, а что — фильм Вильгота?

На одной из сцен он даже поймал себя на мысли, что фильм вдруг стал чертовски мелодраматичным. Затем его осенило, что мелодраматичным стал именно фильм Вильгота. Киношный Вильгот как режиссер гораздо слабее Вильгота настоящего.

Клиффу было интересно разобраться, что там реально, а что — кино. Особенно когда он потом задумался и осознал важность участия отца Лены. «Погодите-ка, так значит, вся история отца Лены — вымысел? Он действительно ее отец — или просто актер, играющий роль отца?» И это при условии, что в реальной жизни он действительно актер, играющий ее отца. Но он отец киношной Лены — или же актер, играющий ее отца в фильме Вильгота?

Все эти вопросы о природе кинематографа гораздо больше занимали Клиффа, чем мисс Химмельстин. Он чувствовал, как она откидывается на спинку кресла, а она чувствовала, как он подается вперед. Он даже слышал, как она едва слышно произнесла: «Мне скучно — желтый».

«Это клево, — подумал он. — Очень странная штука».

Ну ладно, выкрутасы в плане синема верите[8] — это и правда классно, но что насчет визитной карточки картины — насчет ебли? Ведь ради нее (хотя и не только) Клифф и решил посмотреть: ему было любопытно. И уж точно в первую очередь поэтому он пригласил мисс Химмельстин. Мужчина, склонивший Лену к участию в сексуальных сценах, из-за которых пленки «Я любопытна — желтый» и тормознули на таможне, когда их впервые попытались привезти из Стокгольма, — не Вильгот (Клифф был рад, что ему не придется смотреть, как трахается этот мешок с дерьмом). А мутный женатый мужик (сыгранный Бёрье Альстедтом), с кем Лену знакомит отец.

Когда на экране появилась первая сцена настоящего секса, показанная в американских кинотеатрах, — между Леной и Бёрье в ее квартире, — у Клиффа было ощущение, что он стал свидетелем чего-то совершенно нового. В последнее время с подобными сценами заигрывали и другие мейнстримные фильмы. Лесбийские игры с сосками в сцене соблазнения между Сюзанной Йорк и Корэл Браун в «Убийстве сестры Джордж». Сцена мастурбации Энн Хейвуд в «Лисе». Сцена с борьбой обнаженных Оливера Рида и Алана Бейтса возле камина во «Влюбленных женщинах» (сам фильм Клифф так и не посмотрел, но при виде трейлера у него челюсть отвисла). Но сцена обнаженного секса у Шёмана открыла для мейнстримного кинотеатрального проката новые возможности. Изначально фильм задержали на американской таможне по причине непристойности содержания. «Гроув Пресс», американский дистрибьютор фильма, боролся за него в суде и проиграл первый бой, когда федеральный районный суд оставил таможенный запрет в силе. Но это было частью стратегии «Гроув Пресс». Компания собиралась подать апелляцию и отменить решение. Таким образом, вынесенное решение относилось бы не только к этому фильму, но ко всем, содержащим сцены провокационного сексуального характера. Так и вышло, когда апелляционный суд США отменил решение федерального суда, превратив тем самым фильм Вильгота Шёмана «Я любопытна — желтый» в cause celebre[9] сезона — и запустив в современном мейнстриме новую волну сексуальности. Фильм стал первым и с отрывом самым прибыльным из той небольшой волны художественной эротики, что будет процветать в ближайшие несколько лет, пока киноиндустрия и зритель решают, как далеко готовы зайти, — а порнографы ненадолго оказались на обочине и гадают, какие крохи им оставит мейнстрим.

Во время сцены секса в квартире Лены Клиффа и мисс Химмельстин поглотило возбуждающее ощущение от того, как впервые видишь нечто новое, — ив этот момент их пальцы сплелись.

Клифф вспомнил рецензию Ричарда Шикеля в журнале «Лайф» из приемной Марвина Шварца:

Десять, даже пять лет назад это бы нас ужасно шокировало — эстетически, культурно и уж точно морально. Но теперь во всех сферах мысли и искусства нас настолько дразнит следующий уровень открытости, что перейти наконец и эту границу — подлинное облегчение.

Первая сцена секса в «Я любопытна — желтый» и, в сущности, во всем современном кино, строго говоря, не то чтобы эротика (у Клиффа вот не встал), но первый проблеск откровенной наготы определенно пощекотал нервы. Запоминающейся сцена вышла из-за остроумной подачи. Режиссер Вильгот Шёман снял первую настоящую сцену секса, переплывшую океан, в духе комедии ошибок, в которую превращается большинство перепихонов. Шёман стремится реалистично подчеркнуть неловкость совокупления. Пара хочет перейти к делу; мы, зрители, которые весь фильм ждали именно этого, хотим, чтобы они перешли к делу; но режиссер сознательно подбрасывает перед полуденным перепихоном одно реалистичное препятствие за другим. Бёрье все никак не может справиться с пуговицами на брюках Лены, и она ворчит на него за нерасторопность («Ты что, сам не можешь?»), в итоге ей приходится оторваться от поцелуев и взять дело в свои руки, самой расстегнуть и снять штаны. Он пытается трахнуть ее стоя; она его останавливает («Я так не могу») — очевидно, это из личного опыта. Когда же они идут в другую комнату, чтобы достать матрас, то сучат ногами, как маленькие игрушечные солдатики, — им мешают спущенные до лодыжек штаны. Доставая матрас, они практически раскурочивают комнату, затем тащат матрас в гостиную и там понимают, что все завалено оборудованием Лены (катушечные магнитофоны, размотанные пленки, микрофоны), и сперва приходится сгребать все это барахло, чтобы наконец уже бросить матрас на пол и потрахаться.

Клиффу казалось, это одна из лучших сцен, что он видел в кино. Точно самая реалистичная. Он бывал в таких квартирах, трахал таких девушек, на таких матрасах, на таком полу. Клиффу приходилось наспех сгребать журналы, комиксы, книжки в мягких обложках и пластинки, чтобы трахаться на полу, на диванах, в кроватях и на задних сиденьях автомобилей. Также Клифф был известен тем, что проходил большие расстояния со спущенными до лодыжек штанами и вставшим членом, указующим путь.

А сцена с сексом на мосту, по мнению Клиффа, еще сексуальнее предыдущей. Клиффу нравится трахаться в общественных местах. Нравится сосаться в общественных местах, когда ему отсасывают в общественных местах, когда ему дрочат в общественных местах. После этих двух сцен Клифф уверен, что уже видел два главных момента фильма. Но ни он, ни мисс Химмельстин не были готовы к сцене с лобковыми волосами. В ней Лена и Бёрье лежат голые и беседуют, лаская друг друга: ее лицо — прямо напротив его опавшего члена, ее пальцы скользят в пышном кусте лобковых волос, пока она осыпает член легкими поцелуями. Сидя в вест-вудском кинотеатре, держась за руки с мисс Химмельстин и глядя на такую сцену в настоящем фильме, с настоящей актрисой, Клифф чувствовал, что наблюдает за рождением новой эпохи в истории кинематографа.

«Кадиллак Куп Девиль» 1964 года Рика Далтона с Клиффом Бутом за рулем выезжает с подземной парковки здания «Уильям Моррис» на Чарлвилл, затем через квартал сворачивает на бульвар Уилшир.

Пока винтажный «кадиллак» с двумя винтажными мужчинами едет по оживленной улице, хиппи, как саранча заполонившие город, разгуливают по тротуарам в платьях и одеялах, с грязными босыми ногами. Обеспокоенный Рик Далтон, еще не поделившийся причиной тревог с приятелем Клиффом, смотрит в окно автомобиля и выдает полный отвращения комментарий по поводу гуляющих мимо хиппарей:

— Только посмотри на сраных придурков. Знаешь, ведь когда-то этот город был чертовски приятным местом. А теперь полюбуйся! — Затем с фашистским презрением замечает: — Честное слово, их бы всех к стенке и дать по ним очередь.

Они сворачивают с оживленного Уилшира и возвращаются на Сьело-драйв к Рику более тихими жилыми улицами. Рик выдергивает сигарету из пачки «Кэпитол Дабл-ю», сует в рот, прикуривает и с видом крутого парня щелкает серебряной крышкой своей «Зиппо». Одной затяжкой сразу выкуривая сигарету на четверть, говорит водителю:

— Что ж, приятель, теперь все официально. — Он громко шмыгает носом. — Я вышел в тираж.

Клифф пытается утешить босса:

— Да ладно, дружище, о чем ты вообще? Что этот тип тебе там наплел?

— Чертову правду, вот что он наплел!

— И что тебя так огорчило?

Рик поворачивается, смотрит на Клиффа.

— Осознание, что я слил всю свою сраную карьеру в унитаз, вот что меня, на хрен, огорчило!

— Так что случилось-то? Он тебе отказал?

Рик снова глубоко затягивается сигаретой.

— Нет, он хочет помочь мне пробиться в итальянское кино.

— Так и в чем проблема? — быстро реагирует Клифф.

— Мне придется играть в гребаном итальянском кино, — кричит Рик, — вот, блядь, в чем проблема!

Клифф решает сосредоточиться на дороге и дать Рику выпустить пар. Актер затягивается сигаретой и наслаждается жалостью к себе. Выдыхая дым, он размышляет:

— Пять лет восхождения. Десять лет топтания на месте. А теперь — падение на дно.

Пока они едут, Клифф предлагает взглянуть на вещи под другим углом:

— Слушай, у меня самого-то карьеры никогда не было, так что не скажу, что действительно понимаю твои чувства...

— В смысле? — перебивает Рик. — Ты же мой дублер.

Клифф называет вещи своими именами:

— Рик, я твой водитель. Со времен «Зеленого Шершня» и со времен, как у тебя отобрали права, это моя работа. Я мальчик на побегушках. Я не жалуюсь. Мне нравится тебя катать. На съемки и обратно. На прослушивания. На встречи и всю херню. Мне нравится следить за домом в Голливуд-Хиллз, когда ты в отъезде. Но я уже давно не работал дублером на полную ставку. Так что, с моей точки зрения, перспектива дернуть в Рим сниматься в кино — не то чтобы конец света, а ведешь ты себя так, будто это он и есть.

— Ты хоть раз в жизни смотрел итальянский вестерн? — быстро парирует Рик и тут же отвечает на собственный вопрос: — Они ужасны! Это ебучий фарс.

Клифф не теряется:

— Да? А ты сам их сколько посмотрел? Один? Два?

— Достаточно! — авторитетно заявляет Рик. — Никто не любит спагетти-вестерны.

— Уверен, некоторые итальянцы любят, — говорит Клифф себе под нос.

— Слушай, — говорит Рик, — я вырос на Хопалонге Кэссиди и Хуте Гибсоне. Итальянский вестерн Гвидо Депузо с Марио Бананано в главной роли — это для меня не то чтобы знак качества! — Свою итальянскую тираду он завершает, щелчком выкинув сигарету из окна авто. — Пойми, я все еще зол, что этого макаронника Дина Мартина взяли в «Рио Браво». И это я еще молчу про сраного Фрэнки Авалона, умирающего во время битвы за гребаный Аламо.

— Еще раз, — замечает Клифф, — я — не ты. Но, на мой взгляд, это был бы весьма примечательный опыт.

— В каком смысле? — с искренним любопытством интересуется Рик.

— Спасаться от вспышек фотографов. Потягивать коктейли, сидя за столиком с видом на Колизей. Есть лучшую в мире пасту и пиццу. Трахать итальянских цып. Если хочешь мое мнение, — делает вывод Клифф, — это гораздо лучше, чем околачиваться в Бербанке и получать по морде от Бинго Мартина.

Рик хохочет:

— Что ж, с этим не поспоришь.

Оба посмеиваются, и очень скоро на лице у Рика появляется улыбка. Клифф тушил эмоциональные пожары Рика еще со времен, когда они только стали командой, — это важная часть их дружбы. Иногда пожары

были фигуральные, как сейчас. Но начало их дружбе положил пожар буквальный.

Это случилось на съемках третьего сезона «Закона охоты» (сезон 1961-1962 годов). Клиффа Бута наняли дублером звезды. Рик не сразу с ним поладил. По одной вполне уважительной причине: для дублера Клифф оказался слишком красив. Магнитом для телок на площадке «Закона охоты» должен был быть именно Рик. Ему не нужен был под боком какой-то хуй, который одет как Рик, но выглядит лучше Рика и при этом лезет на его территорию. Но потом он услышал о подвигах Клиффа на Второй мировой. Узнал, что Клифф — не просто герой, а чуть ли не один из главных героев Второй мировой. Удостоен медали Почета — дважды. Первый раз за то, что убивал итальянцев на Сицилии. А причин, почему его удостоили этой награды во второй раз, великое множество. Но главная в том, что, помимо парней, сбросивших бомбу на Хиросиму, ни один американский солдат не мог похвастаться таким количеством подтвержденных убийств японских солдат, как сержант Клиффорд Бут.

Рик, в свой черед, готов был бы месяцами прыгать с кухонных стульев на пол в надежде заработать плоскостопие, если бы верил, что это спасет от службы в армии (особенно в военное время). И тем не менее он восхищался теми, кто служил, причем служил безупречно.

Но пожар, положивший начало их дружбе, случился где-то через месяц после начала работы Клиффа на «Законе охоты». Одному из приглашенных режиссеров, Вирджилу Фогелю, в голову стукнуло, что главный герой сериала, Джейк Кэхилл, должен ходить в большом зимнем пальто, причем белого цвета. В реальной жизни подобный прикид выглядел бы нелепо. На черно-белой пленке — вроде как стильно. Так или иначе, художник по костюмам работал над пальто так долго, что к съемкам Фогеля подготовить его не успели. Поэтому продюсеры просто приберегли его для следующей серии. А в следующей серии, в самом финале, Джейк Кэхилл загорается. Всем казалось, это отличный способ заодно избавиться от огромного зимнего пальто, на которое убили столько времени.

Клифф был вполне готов и согласен исполнить трюк с воспламенением. Но когда Рику объяснили, как это снимают и чего ожидать, актер решил рискнуть сам. Большое белое пальто пропитали воспламеняющейся жидкостью посередине спины, подальше от лица и волос.

Однако никто из группы — даже гардеробщики, ведь они отправляли пальто на покраску в другой отдел, — не знал, что белый краситель — на 65% на спиртовой основе. Они не знали, и никто им не сказал, потому что для серии, к которой это пальто изначально красили, не прописывали никакого трюка с поджогом. Поэтому, когда Рика одели и поднесли зажженную спичку к спине, он вспыхнул, как римская свеча.

Когда Рик услышал, как полыхнуло пальто, паника охватила его чуть ли не быстрее, чем пламя. Он тут же ощутил, как огонь поднимается к плечам, лижет шею и трещит у головы. Он был уже почти готов сделать худшее, что только возможно в такой ситуации: сорваться с места и бежать в слепом ужасе. Но за секунду до того, как Рику сорвало бы крышу, он услышал спокойный голос Клиффа Бута:

— Рик, ты стоишь в луже. Просто падай.

Так Рик и поступил, и пламя погасло раньше, чем успело нанести ощутимый вред. Тогда-то и возникла команда Рика и Клиффа.

И вот чем еще был так крут Клифф Бут: в этом мире притворщиков он был не только хорошим другом, хорошим дублером и героем войны: Клифф был настоящим убийцей. В одном только телесериале Рик убил что-то вроде двухсот сорока двух человек. И это не считая индейцев и бандитов в вестернах и ста пятидесяти нацистов в «Четырнадцати кулаках Маккласки». А играя роль изощренного психопата-убийцы в черных перчатках в «Головоломке Джейн», большую часть жертв он отправлял на тот свет сияющим серебряным стилетом.

Рик помнит, как бухал и обсуждал с дублером своего персонажа из «Головоломки Джейн» в баре внутри «Смоук Хауса», неподалеку от Риверсайд-драйв. За выпивкой и разговором Рик спросил Клиффа, доводилось ли ему хоть раз убить вражеского солдата ножом.

— До фига, — ответил Клифф.

— До фига? — переспросил удивленный Рик. — «До фига» — это сколько?

— Тебе что, — спросил Клифф, — прямо сейчас сосчитать?

— Ну да, — сказал Рик.

— Что ж, давай прикинем... — задумался Клифф. Начал тихо считать про себя, загибая пальцы до тех пор, пока пальцы не закончились и не пришлось делать еще круг, затем остановился и сказал: — Шестнадцать.

Если бы в этот момент Рик отпивал из стакана коктейль «Виски сауэр», он бы еще чуть-чуть — и комически поперхнулся.

— Ты вырезал ножом шестнадцать, сука, человек? — с недоверием спросил он.

— Япошек на войне, — пояснил Клифф. — Да.

Рик притих, подался вперед и спросил:

— Как?

— Ты имеешь в виду, как я смог — морально и эмоционально? Или как я это сделал — физически и практически?

«Ого, отличный вопрос», — подумал Рик.

— Ну, сначала — как ты это сделал?

— Что ж, не всегда, но чаще всего я подкрадывался сзади и заставал лопуха врасплох. Кому-нибудь попадает камушек в ботинок. Он чуть отстает от отряда, снимает ботинок, чтоб вытряхнуть. Я возникаю за спиной, вонзаю нож ему промеж ребер, зажимаю рот ладонью и проворачиваю лезвие до тех пор, пока не почувствую, что он испустил дух.

«НИ ХУЯ СЕБЕ», — подумал Рик.

— Но, — Клифф поднял палец, — я его убил, это факт. Только вот умер он из-за меня или из-за камушка в ботинке? — философствовал каскадер.

— Позволь, я уточню, — сказал Рик. — Ты вонзал лезвие япошке промеж ребер, затем ладонью зажимал ему рот, чтоб он не заорал, и удерживал, пока тот корчился в предсмертных судорогах прямо в твоих объятиях?

Клифф отпил виски «Вайлд Терки» комнатной температуры из своего хайбола и сказал:

— Угу.

— Надо же! — воскликнул Рик и тоже опрокинул «Виски сауэр» в рот.

Клифф Бут улыбнулся про себя, наблюдая, как шеф пытается осмыслить услышанное, затем подначил:

— Хочешь знать, каково это?

Рик поднял взгляд на Клиффа.

— В смысле?

— Я сказал, хочешь ли ты знать, каково это? — медленно, тихо и взвешенно повторил Клифф. Затем пожал плечами: — Ну, знаешь, для подготовки к роли.

Какое-то время Рик молчал. Все звуки в баре словно бы стихли, затем Рик Далтон выдавил из себя очень тихое:

— Да.

Клифф улыбнулся другу и нанимателю, сделал большой глоток, грохнул тяжелым стаканом по барной стойке и вновь пожал плечами:

— Убей свинью.

«Что?» — подумал Рик.

— Что? — сказал Рик.

— Убей. Свинью, — зловеще повторил Клифф. Повисла тишина, и вместе с ней в воздухе повисли слова «убей свинью», затем Клифф продолжил: — Купи себе большую жирную свиноматку. Выведи на задний двор. Встань рядом с ней на колени. Обхвати ее, почувствуй, ощути, как в ней бьется жизнь, почувствуй ее запах, послушай, как она хрюкает и шмыгает. Затем другой рукой воткни мясницкий нож прямо ей в бок и держи покрепче, братишка.

Сидя на барном стуле, Рик слушал Клиффа как завороженный.

— Она будет визжать, как сволочь, и истекать кровью, как тварь. И она будет бороться. Но ты одной рукой сжимай ее, а другой — держи нож. И хотя по ощущениям это будет длиться целую вечность, где-то на первой минуте ты почувствуешь, как она умирает прямо у тебя в руках. В этот момент ты почувствуешь и настоящую смерть. Жизнь — это истекающая кровью, визжащая, ожесточенно брыкающаяся свинья у тебя в руках. А смерть — это просто гора тяжелого неподвижного мяса.

Пока Клифф шаг за шагом расписывал убийство воображаемой свиньи, Рик все сильнее бледнел, воображая, как на своем заднем дворе реализует подобный сценарий.

Клифф понял, что держит аудиторию за горло, и нанес смертельный удар:

— Так что, если ты хочешь почувствовать, что значит убить человека, то ближе, чем убийство свиньи, по закону не подберешься.

Рик с трудом сглотнул, раздумывая, хватит ли ему духу.

— Затем отвези свинью мяснику, пусть ее разделает, — добавил Клифф. — Бекон... стейки... сосиски... свиная шейка... свиные ножки. Употреби все животное целиком. Так ты проявишь к нему уважение.

Рик отпил еще немного «Виски сауэра».

— Не уверен, что смогу.

— Да можешь ты все, — уверил его Клифф. — Может, не хочешь, но можешь. По сути: если ты не можешь убить свинью, то не имеешь права есть свинину.

После паузы Рик хлопнул ладонью по стойке.

— Хорошо, черт возьми, я это сделаю. Давай раздобудем свинью.

Само собой, свинью Рик так и не убил. У этой затеи хватало переменных, чтобы Рик успел потерять запал. «Где я достану свинью? Как отмою кровь с патио у бассейна? Как уберу дохлую свинью со двора — она ж, небось, тонну весит? Что, если эта хреновина меня укусит?» Впрочем, хоть Рик так и не убил свинью, он с абсолютной ясностью представил, как убивает. И в этом тоже было что-то от расчетливого хладнокровного убийства в стиле маньяка в черных перчатках из «Головоломки Джейн».

Клифф загоняет «кадиллак» на парковочное место на подъездной дорожке перед домом Рика на Сьело-драйв. Через лобовое стекло открывается вид на огромную картину маслом: на ней Рик в форме кавалериста корчится от боли, на лице у него — нога. Эта одна из шести секций рекламного билборда «Восстания команчей» — первого полнометражного фильма, где он снялся в главной роли, после того как «Закон охоты» сделал его телезвездой. Целиком на билборде изображалась сцена, где Рик Далтон в роли лейтенанта кавалерии США Тейлора Салливана лежит на земле, окруженный (очевидно) команчами, а вождь, празднуя победу, поставил обутую в мокасин ногу Салливану прямо на лицо и прижимает обозленного и беспомощного кавалериста к земле. Эту секцию билборда нашел в антикварном магазине в Далласе, штат Техас, старый приятель Рика. Он купил ее и отправил Рику. Впрочем, самому Далтону до плаката особо не было дела, не считая того, что изображен там был именно он, а не Роберт Тейлор, в титрах шедший первым. Также он не питал иллюзий, будто «Восстание команчей» — что-то большее, чем конвейерная халтура из пятидесятых про сражение кавалеристов с индейцами. К достоинствам фильма можно было отнести лишь возможность поработать с режиссером — ветераном вестернов Р. Г. Спрингстином и то, как чертовски круто Рик смотрелся в голубой форме кавалериста. Помимо этих двух пунктов фильм абсолютно ничем не запоминался.

Поэтому, получив в подарок фрагмент билборда со своим лицом, сначала Рик подумал: «И что ж мне, сука, с ним делать?» Его ответом стало — просто оставить снаружи.

Это было пять лет назад.

Пока Клифф глушит двигатель, Рик закатывает очередную пассивно-агрессивную истерику. Он чем-то расстроен, поэтому ищет повод расстроиться из-за чего-нибудь еще. В данном случае — из-за билборда.

— А нельзя ли уже, — широким жестом показывая на картину, — убрать эту хреновину с въезда?

— Куда ты хочешь, чтобы я ее убрал?

— Да хоть выбрось на фиг!

Клифф изображает детское разочарование.

— О-о-о, но ведь Феликс купил ее специально для тебя, — подначивает он. — Не выпендривайся, это клевый подарок.

— Если я не хочу утром и вечером пялиться на собственный рот на плакате, как уже пялюсь пять лет подряд, это не значит, что я выпендриваюсь, — поясняет Рик. — Меня просто заебало на него смотреть, ясно? Можешь просто убрать в гараж?

— В твой гараж? Там же бардак, — усмехается Клифф.

— Ну, можешь там прибраться, чтобы хватило места и для билборда? — спрашивает Рик.

Клифф снимает темные очки:

— Да, могу. — И уточняет: — Но это не на один вечер работа, а на целые выходные.

Раздраженный Рик пытается выразить разочарование так, чтобы не казалось, будто он раскомандовался:

— Я просто не хочу, чтобы на подъезде к дому висел огромный плакат с моим изображением, вот и все. Я как будто рекламирую музей имени Рика Далтона.

Затем вдруг раздается гул мотора, и со стороны водителя до них доносится музыка «Битлз». Оба смотрят влево и впервые видят новых соседей Рика, Романа и Шэрон Полански, в винтажном английском «Родстере» 1920-х. Из радио, настроенного на 93 KHJ, звучит песня «Битлз» «А Day in the Life». В машине на подъездной аллее у подножия холма сидит красивая голливудская пара и ждет, когда откроются их электронные ворота. За рулем — Роман, на пассажирском кресле — его жена, в руке у нее — громоздкий пластиковый пульт. Влюбленные ведут бурную беседу, но Рик и Клифф не слышат ее из-за шума мотора «Родстера» и претенциозного звукового решения песни «Битлз». Клифф видит лишь роскошную блондинку на пассажирском, в то время как Рик смотрит мимо нее на крошечного польского мастера авторского кино за рулем.

Не считая Майка Николса, ни один молодой режиссер того времени даже близко не подбирался к славе и успеху Романа Полански. Но популярность польского кинодела достигла такого размаха, что даже Николсу, его коллеге по сцене и экрану, до него было как до луны. В 1969 году Роман Полански был рок-звездой!

Успех ему принесла первая же полнометражна на польском языке «Нож в воде». Она стала хитом проката иностранных фильмов и даже номинировалась на «Оскар» в категории «Лучший иностранный фильм». После успешного полнометражного дебюта Полански переехал в Лондон и начал снимать кино на английском языке.

Два его фильма, «Тупик» и «Бал вампиров» (на съемках которого он и познакомился с женой Шэрон), были обласканы критиками, но в плане сборов показали себя не очень. Зато психологический триллер «Отвращение» неожиданно стал хитом и из артхаусного гетто прорвался прямиком к вершинам мейнстримного успеха. После множества скверных копий «Психо» от студии «Хаммер» и французских беззубых триллеров, таких как лишенные всякого напряжения romans de gare[10] Клода Шаброля и любительская возня о Париже из так называемых фильмов в стиле Трюффо — Хичкока, Полански снял в Лондоне свой «Психо»-подобный триллер «Отвращение». Роман всем показал, как правильно делать современный хичкоковский триллер для разборчивого зрителя в свингующем ритме Лондона.

Исследование извращенного параноидного мышления от Полански, с прекрасной и обреченной Катрин Денёв в главной роли, действительно работало. Но где триллер Хичкока развлекал, фильм Полански вызывал тревогу. Хичкок тоже мог и вызывал тревогу — в «Подозрении», «Незнакомцах в поезде», «Тени сомнения» и, разумеется, в «Психо». Но лишь до определенной степени. У Полански же тревога стала самоцелью.

Хичкоковский триллер Полански в манере Бунюэля задел зрителей за живое.

После того как в «Отвращении» Полански продемонстрировал свой дар пробирать зрителя до костей, главный босс студии «Парамаунт» Роберт Эванс пригласил его поработать в Голливуде. Он заманил Романа, опытного лыжника, в свой офис, отправив ему сценарий уже готового к съемкам фильма о лыжных соревнованиях под названием «Скоростной спуск».

Затем Эванс принял решение, из-за которого позже акции «Парамаунт» взлетят сразу на три пункта, — вручил Полански и велел прочесть книгу Айры Левина «Ребенок Розмари». Все остальное, как сказал бы Марвин Шварц, уже история хорроров.

В небольшом романе Левина — в сущности, повести — речь идет о Розмари Вудхаус (Миа Фэрроу), девушке, недавно вышедшей замуж за амбициозного актера по имени Гай Вудхаус (Джон Кассаветис). Они въезжают в классический нью-йоркский лофт, завязывают отношения с живущей по соседству эксцентричной престарелой парой, Минни и Романом Кастеветами (Рут Гордон и Сидни Блэкмер). Бедная Розмари еще не знает, что их соседи — сатанисты, которые ищут младенца, в кого мог бы вселиться Антихрист из древних пророчеств. То, как чутье подсказало Эвансу, что именно Полански — идеальный кандидат на экранизацию подобного сюжета, войдет в историю как одно из самых вдохновенных решений студийных продюсеров.

Когда Полански ознакомился с книгой, у него было только одно сомнение. Но довольно серьезное. Полански — атеист. А если ты не веришь в Бога, ты, по идее, так же должен отвергать мысль о существовании дьявола. Тут многие режиссеры могли бы сказать и сказали бы: «И что? Это всего лишь фильм. Чтобы снять Кинг-Конга, не нужно верить в огромных обезьян». И были бы правы. Но Роман чувствовал себя некомфортно при мысли о съемках картины, укрепляющей веру в религию, чью философию он целиком отвергает. В то же время режиссер понимал, что фильм может получиться хороший. Так как же ему удалось примирить личные убеждения с материалом? Он согласился ставить фильм без изменений в тексте, но решил чуть-чуть сменить точку зрения.

До самого финала абсолютно ничто не подтверждает зловещих подозрений Розмари. Полански не показывает зрителю ничего такого, что можно назвать сверхъестественным. Все события, которые в глазах Розмари выглядят «доказательствами» зловещего заговора против нее, со стороны кажутся случайными и косвенными. Поскольку зритель знает, что смотрит ужастик, и переживает за Розмари, большинство принимает ее подозрения за чистую монету.

Что, если это не живущая по соседству пожилая пара — предводители ковена зловещих сатанистов и это не муж Розмари продал свою душу и душу их нерожденного сына дьяволу, но, может, с той же, а то и с более высокой вероятностью это Розмари страдает острой паранойей, вызванной послеродовой депрессией?

Да, разумеется, в финале-то очевидно, что Кастеветы и их друзья действительно плели заговор против Розмари. Но вопрос существования Сатаны как такового остается открытым. Откуда нам знать, что Кастеветы и компания — не шайка ебанутых? Если бы в конце вместо «Слава Сатане!» они закричали «Слава Пану!», вы бы усомнились в их вере?

Найми Эванс для экранизации этого романа любого другого режиссера, тот уж почти наверняка снял бы

фильм про монстра. Полански же совершил подвиг: не снимая фильм про монстра, он тем не менее умудрился до смерти напугать зрителей. Затем Эванс и его команда внесли свой вклад, запустив одну из величайших рекламных кампаний того времени и нарезав устрашающий трейлер, который в каком-то смысле превосходит фильм. После оглушительного успеха Роман Полански стал не только самым востребованным режиссером в индустрии, но и поп-иконой (его даже упоминают в песне из рок-мюзикла «Волосы»), и первым настоящим режиссером со статусом рок-звезды.

И вот он здесь, во плоти, со знойной женушкой, живет прямо по соседству с Риком. «К слову о тех, кто, сука, держит мир за яйца», — думает Рик.

Затем электронные ворота открываются, и «Родстер» с Романом и Шэрон исчезает из виду так же быстро, как появился.

— Твою мать, — говорит Рик себе под нос, — это ж Полански. — Затем Клиффу: — Это ж Роман Полански! Он здесь уже месяц живет; и это первый раз, когда я его увидел.

Рик открывает дверцу и, посмеиваясь, выходит. Клифф тоже посмеивается: очередной пример резких перепадов настроения у Рика.

Пока Рик идет по газону к двери, из-за Полански меняется все его поведение. Он взволнованно говорит Клиффу через плечо:

— Что я тебе говорил? Самое главное в этом городе, если у тебя есть деньги: купи дом. Не арендуй. Этому меня научил Эдди О’Брайен. — Имея в виду сурового характерного актера Эдмонда О’Брайена, с кем Рик познакомился на съемках одной из серий первого сезона «Закона охоты», где тот был приглашенной звездой. Рик продолжает говорить, и с каждым словом его походка становится все более выразительной. — Недвижимость в Голливуде означает, что ты здесь живешь. Не в гостях. Не проездом. Ты здесь, мать твою, живешь! — Поднимаясь на первые три ступени перед входной дверью. — В смысле сам я сейчас в полной жопе, зато посмотри, кто живет со мной по соседству.

Он вставляет ключ в замок, поворачивает, затем оборачивается к другу, чтобы закончить мысль и ответить на собственный вопрос.

— Режиссер «Ребенка — сука — Розмари», вот кто. Полански — самый востребованный режиссер в городе, а то и в мире, и он — мой сосед. — Заканчивая речь, Рик заходит к себе. — Вполне возможно, что от главной роли в его следующем фильме меня отделяет всего одна вечеринка у бассейна!

Клифф собирается отчалить, поэтому стоит в дверях, не заходя в дом.

— Я так понимаю, тебе полегчало? — с сарказмом спрашивает он.

— О да, приятель, — говорит Рик. — Прости, что вспылил, а от ебучего плаката с «Восстанием команчей» избавишься, когда будет время.

Клифф жестом показывает «понял», затем спрашивает:

— Еще что-нибудь?

Рик отмахивается:

— Не-не-не. Мне до завтра нужно выучить целую тучу реплик.

— Хочешь, я с тобой порепетирую?

— Не, не парься. Я на магнитофон запишу.

— Хорошо, — говорит Клифф. — Если я не нужен, поеду домой, брошу кости на диван.

— Не, не нужен, все нормально, — говорит Рик.

Клифф начинает пятиться, надеясь убраться прежде, чем Рик передумает.

— Ладно, выезжаем завтра утром, в семь пятнадцать.

— Понял, в семь пятнадцать.

— Это значит, что в семь пятнадцать мы уже на улице, в машине, — уточняет Клифф.

— Понял, семь пятнадцать, на улице, в машине. До завтра, старик.

Рик закрывает дверь. Клифф шагает к машине, припаркованной рядом с «кадиллаком» босса на подъездной дорожке. Это его голубой «Фольксваген Карманн-Гиа», по которому плачет мойка. Каскадер запрыгивает, вставляет ключ в зажигание и поворачивает. Двигатель крохотного «Фольксвагена» оживает. Вместе с двигателем оживает и лос-анджелесское радио 93 KHJ. Билли Стюарт выдает вокальную импровизацию в финале своей версии «Summertime», а Клифф сдает назад по аллее, резко крутит руль и разворачивает «Карманн-Гиа» от дома к подножию Сьело-драйв. Светловолосый водитель трижды давит на сцепление сапогом Билли Джека, набирая обороты, затем в такт вокальной гимнастике Билли Стюарта переключает передачу и вжимает педаль в пол, чтобы выстрелить вниз вдоль жилого района Голливуд-Хиллз, проходя каждый крутой поворот на само-на-хрен-убийственной скорости на пути к дому, расположенному в трех магистралях отсюда в районе Ван-Найс.

Овдовев, Клифф больше уже не заводил серьезных отношений с женщинами. Только трахался. Вовсю пользовался свободной любовью и свободными кисками, которыми славились поздние шестидесятые. Но никаких постоянных девушек и уж точно — никаких жен. Хотя в жизни у Клиффа была девочка, которую любил он и которая любила его. Его плоскомордый красновато-коричневого окраса питбуль с выкрученными ушами по кличке Бренди.

Собака беспокойно ждет у двери Клиффова трейлера в надежде услышать приближающийся звук мотора хозяйского «Карманн-Гиа». И, едва заслышав, машет крохотным хвостом-обрубком, инстинктивно скулит и скребет лапой дверь. Уходя из дома на весь день, Клифф оставляет включенным черно-белый телевизор с торчащими антеннами, чтобы Бренди не заскучала. Прямо сейчас телевизор показывает серию пятничного вечернего эстрадного шоу канала ABC The Hollywood Palace от 7 февраля 1969 года. Каждую неделю у шоу новый приглашенный ведущий, который представляет сегодняшних гостей. На прошлой неделе ведущим был комик-пианист Виктор Борге. На этой — крунер[11] из бродвейского «Камелота» Роберт Гуле. Гуле из кожи вон лезет, исполняя драматическую интерпретацию метафизической классики Джимми Уэбба «Парк Макартура».

Парк Макартура тает в темноте. И сладкая зеленая глазурь Стекает по веткам.

Входная дверь распахивается настежь, и на пороге появляется Клифф Бут в полном джинсовом прикиде Билли Джека. Как всегда, едва Клифф возвращается домой вечером, Бренди на фиг сходит с ума. Клифф, держащий Бренди в строгости («Ей строгость нравится», — говорит он Рику), позволяет ей от души попрыгать на него. Сегодня у него есть подарок для юной леди. Днем Клифф и Рик обедали в «Муссо и Фрэнке»[12], каскадер заказал стейк и после весь вечер возил в кармане своих левайсов кость, завернутую в белую тканевую салфетку из ресторана. Дав Бренди время вдоволь напрыгаться в честь своего прихода, он рявкает: «Так, сидеть-сидеть-сидеть». Она садится на задние лапы, не сводя с него глаз. Теперь, полностью завладев ее вниманием, из кармана крутой джинсовой куртки он достает белую тканевую салфетку с сочной косточкой.

— Смотри-ка, что у меня есть, — дразнит он ее.

«Что-то для меня?» — думает Бренди.

И, разворачивая ткань, он говорит:

— Ты просто с ума сойдешь.

Затем из салфетки появляется косточка от стейка. Взволнованная Бренди подпрыгивает на задних лапах, передними упираясь Клиффу в живот. Его веселит признательность Бренди. Можно пригласить в «Муссо и Фрэнка» даму, заказать тот же самый чертов стейк, докинуть к нему бутылку красного вина и еще присовокупить кусочек чизкейка, и не увидишь ничего даже близко напоминающего подобную признательность. Это лишь подтверждает теорию Клиффа о корыстолюбивых воззрениях девушек. Теория Клиффа гласит: то, что все называют ухаживанием, на самом деле просто чертова сделка. Девушка скорее пойдет на свидание с каким-нибудь богатым уебком, для кого сумма в счете ни хера не значит, чем с влюбленным балбесом, который тратит на нее последний скопленный доллар.

Но только не эта девушка. Он протягивает подарок, собака прыгает и хватает косточку мощными челюстями. Клифф отпускает, и Бренди удаляется в свой угол, где грызет коровью кость на подушечке в уединении.

Знакомство Клиффа и Бренди — история довольно интересная. Это случилось чуть больше двух лет назад. Клифф сидел в своем трейлере на задворках кинотеатра под открытым небом «Ван-Найс Драйв-ин», как тут зазвонил телефон. На том конце провода был беспутный каскадер Бастер Кули, старый приятель Клиффа. Кули торчал Клиффу три тысячи двести долларов. Долг медленно копился на протяжении пяти или шести лет. Четыре сотни тут, пятьсот пятьдесят баксов там. В первый раз Клифф дал приятелю в долг во времена, когда в финансовом плане чувствовал себя как никогда хорошо. Тогда он начал работать с Риком и стал дублером главного актера в целой серии студийных боевиков. Вспоминая те годы, Рик любит жаловаться и ныть, но для Клиффа это были счастливые деньки. Вообще-то Клиффу, всю жизнь с трудом сводившему концы с концами, возможность не думать о деньгах по-настоящему взрывала мозг. Его первой большой покупкой была милая небольшая яхта на приколе в Марина дель Рей — на ней он и поселился. В те дни изобилия он и дал в долг Кули львиную долю общей суммы. Клифф был не дурак, он понимал, что Кули им пользуется, но хотя бы не обманывает. Всякий раз, занимая деньги, Бастер действительно в них нуждался. То у него снова в счет долга забирают машину, телевизор, выставляют из квартиры, снова забирают машину; то ему нужно заплатить за обслуживание карты сети заправок «Юнион 76», то за первый и последний месяцы аренды, чтобы въехать в новую квартиру. Бастер Кули, может, и дармоед, но не мошенник. Клифф знал, что, будь тот при деньгах, отдал бы долг. Звонить Бастеру и унижать его не было никакого смысла. Во-первых, это не ускорило бы возврат долга; во-вторых, после такого Бастер просто начал бы избегать Клиффа; и, в-третьих, рано или поздно они все равно встретятся (Лос-Анджелес — город тесный). И если бы Клифф надавил на Кули и тот начал бы его избегать, а затем они бы случайно где-нибудь столкнулись, Клиффу пришлось бы призвать Кули к ответу. А у таких людей эти разговоры кончаются плохо. Клифф знал, что если у Бастера заведутся деньги, то хотя бы часть он вернет. Но еще он знал, что деньги у Бастера не заведутся никогда. То есть мысленно он попрощался с этими деньгами еще два года назад. И да, конечно, сейчас бы они не помешали, но он все равно был рад, что выручил старого приятеля. Три тысячи, может, и слишком, но — эй, если бы он тогда не мог себе такого позволить, то и не давал бы.

Поэтому Клифф был приятно удивлен, услышав на том конце провода голос Кули. И был удивлен еще больше, когда Бастер спросил, можно ли прямо сегодня приехать к Клиффу в Ван-Найс. Спустя час с небольшим возле трейлера остановился красный пикап «Датсун» 1961 года выпуска. Клифф предложил другу пиво, и, когда оба открыли по банке «Олд Чаттануги», Кули поднял тему долга:

— Слушай, насчет тех трех тысяч, что я торчу...

— Трех тысяч и двух сотен, — поправил Клифф.

— Три тысячи двести долларов? Уверен?

— Так точно, — сказал Клифф.

— Что ж, тебе лучше знать. Три тысячи двести долларов, — сказал Кули. — Нет у меня их.

Клифф ничего не сказал, только отпил пива.

— Но не отчаивайся, — продолжил Кули. — У меня есть кое-что получше.

— Что-то получше трех тысяч двухсот долларов в зеленых американских банкнотах? — Клифф не скрывал скепсиса.

— Даже не сомневайся, — уверенно сказал Кули.

Клифф знал, что лучше денег могут быть только болеутоляющие, поэтому, если Кули не припер с собой чемодан, доверху набитый ибупрофеном, ему неинтересно.

— Ну, Бастер, что же ты принес такое, что лучше денег, скажи на милость?

Большим пальцем Кули указал на дверь:

— Выйди посмотри.

Оба вышли из трейлера с банками «Олд Чаттануги», и Бастер повел Клиффа к кузову пикапа. Там в проволочной клетке на четырех лапах стояла Бренди.

Хотя Клифф был неравнодушен к собакам, особенно к сукам, а Бренди была красивой девочкой, сперва она его не особенно впечатлила.

— Хочешь сказать, что эта сука стоит три тысячи двести долларов? — спросил скептически настроенный Клифф.

— Не-а, — улыбнулся Кули. — Она не стоит три тысячи двести долларов. — И добавил, ухмыляясь все шире: — Ее цена где-то в районе семнадцати-двадцати тысяч долларов.

— Неужели? — с сомнением спросил Клифф. — И с чего это вдруг?

— Это лучшая бойцовая собака во всем гребаном Западном полушарии.

Клифф вскинул брови.

— Эта сука загрызет кого угодно. Питбуля, добермана, немецкую овчарку, двух псов за раз — ей пофиг. Эта сука любому жопу оторвет.

Клифф оценивающе смотрел на собаку в клетке, а Бастер все не унимался:

— Эта сука — не просто собака. Она — счет в банке. Она — роскошный стейк в любое время дня и ночи. Владеть ею — это как владеть пятью падающими лошадьми!

«Падающей лошадью» называли такую лошадь, которая умела падать и при этом не калечиться и не пугаться. А в Голливуде, где каждый день клепали сотни фильмов и телесериалов про Дикий Запад, если у тебя есть лошадь, которая умеет падать и вставать, то у тебя есть свой личный маленький станок для печати денег. Больше можно было заработать, только если повезет и у тебя родится ребенок, который станет успешным актером.

— Помнишь Неда Гласса? — напомнил Бастер Клиффу. — У него была Блю Белль, падающая лошадь.

— Вроде да, — сказал Клифф.

— Помнишь, сколько он зарабатывал на этой дуре?

— Угу. — Клифф помнил. — Сколотил небольшое состояние.

— Эта сука... — указывая на клетку, — все равно что четыре такие кобылы.

— Хорошо, Бастер, — сказал Клифф, — я весь внимание. Что ты предлагаешь?

— Слушай, наличку я отдать не могу, — честно сказал Кули. — По крайней мере, не три тысячи долларов. Но я могу предложить тебе половину прибыли от Сонни, мать его, Листона среди собак.

Клифф молча слушал, пока Бастер расписывал план:

— У меня есть тысяча двести долларов. Мы выставим ее на собачьи бои в Ломите. Поставим на нее тысячу двести и просто откинемся в креслах — она сама все сделает. Ты сразу оценишь ее потенциал, как только увидишь в действии. Затем мы устроим ей гастроли, будем оба ставить на нее все, что выиграли, и к бою номер шесть заработаем по пятнадцать косарей на брата.

Клифф знал, что Кули не пытается его наколоть. И сам верил в то, что говорил. Но Кули считал, что дело верняк, а Клифф не верил в верняки. Плюс собачьи бои незаконны, не говоря уже о том, что это безвкусица, и в плане было слишком много переменных, из-за которых все могло полететь к чертям.

— Господи, Бастер, — сказал Клифф и начал торговаться: — Мне на хрен не нужны собачьи бои, мне нужны мои деньги. Если у тебя есть тысяча двести на ставку, почему сразу мне их не отдашь?

— Потому что мы оба знаем, — честно ответил Бастер, — что если я отдам тебе тысячу двести долларов, то это все, что ты от меня получишь. Я не хочу отдавать тридцать пять центов за каждый твой доллар, — подчеркнул Бастер. — Когда я был на мели, ты себя повел как охуенный мужик, и теперь я хочу, чтобы ты заработал! Давай вместе метнемся хотя бы на первый бой в Ломиту, — предложил Бастер. — Просто посмотришь на нее в деле. Поверь, Клифф, это будет самый волнующий опыт в твоей жизни. Она выигрывает — мы забираем две тысячи четыреста. Если решишь не продолжать, две тысячи четыреста — твои.

Клифф сделал еще глоток пива, глядя на горку мышц в сетчатой клетке.

Бастер завершал свой треп:

— Ты меня знаешь, а значит, знаешь, что я тебя не кину. Если я так говорю, значит, я в это верю. Доверься мне — хотя бы на первый бой. Эта сука может победить.

Клифф посмотрел на суку в клетке, затем на сукиного сына, стоящего перед ним с банкой пива в руке.

Затем присел на корточки, чтобы быть на одном уровне с собакой по ту сторону проволочной решетки. Клифф и собака стали играть в гляделки. Не выдержав тяжелого мужского взгляда, сука зарычала и кинулась на Клиффа. Лишь проволочная решетка помешала ей вгрызться зубами в красивое лицо. Клифф обернулся к Бастеру Кули.

— Как ее зовут?

Клифф, Бастер и Бренди отправились на первый бой в Ломиту. И Бастер не врал. Бренди стоила своих денег и убила другую собаку меньше чем за минуту. В тот вечер они выиграли две тысячи четыреста долларов. И ощущение было настолько захватывающее, что Клифф просто не мог поверить. «На хуй дерби в Кентукки, — думал он, — вот самые захватывающие сорок пять секунд в истории спорта» [13].

Клифф подсел.

Следующие полгода они объезжали все собачьи бои округа Лос-Анджелес, округа Керн и Внутренней Империи[14]. Выставляли Бренди в Комптоне, Алхамбре, Тафте и Чино. И Бренди побеждала в каждом бою, и почти все давались ей легко. Несколько раз ей досталось, но даже тогда — не особо. И всякий раз, когда ей доставалось, они давали ей время, чтобы восстановиться. Но после пяти боев, где Бренди казалась непобедимой, ставки стали выше, а конкуренция — жестче. Они участвовали в боях в Монтебелло, Инглвуде, Лос-Гатосе и Беллфлауэре. Бренди продолжала побеждать, но схватки стали невыносимо затянутыми и кровавыми, доставалось ей все чаще, на восстановление требовалось все больше времени.

Это был минус. Плюс же был в том, что более крепкие псы приносили больше денег, когда Бренди побеждала.

После девяти боев Клифф и Бастер заработали примерно по четырнадцать тысяч на брата. Но Бастер, поймавший удачу за хвост, держал в голове конкретную цифру. По двадцать тысяч на каждого. И тогда можно уходить. Однако во время десятого боя в Сан-Диего питбуль по кличке Цезарь ранил юную леди, и ранил тяжело. Бой прекратили без объявления победителя. И Клифф знал, что Бренди еще повезло. Если бы дело затянулось еще на двадцать минут, Цезарь бы ее прикончил. Клифф повидал и в мирное время, и на войне, как близких потрошат заживо. Но, глядя на то, как кровожадный Цезарь мучает собаку, Клифф осознал, что для него это уже слишком.

Поэтому он был в шоке, когда Бастер выставил Бренди в Уоттсе против кобеля-монстра по кличке Оги-Догги[15], не дав ей даже восстановиться после последней взбучки.

Но Бастер не сомневался:

— Я обещал тебе двадцать кусков, мужик, и я обещал двадцать кусков себе, и мы, мужик, уже на финишной прямой! Это последний, сука, бой!

— Даже, блядь, не сомневаюсь, что это последний, сука, бой! — заорал Клифф. — В таком состоянии у нее нет ни единого шанса против этого зверя Оги-Догги.

— В том-то и прикол, — оживленно возразил Бастер. — Она проиграет. Все дело в ее репутации непобедимого бойца. Мы отправим ее на бой, а сами поставим на другую собаку.

Тут-то Клифф и набросился на Бастера. Примерно четыре минуты они, сцепившись, лупили друг друга в трейлере, пока Клифф не свернул Бастеру Кули шею.

Убил его.

Это случилось где-то в районе пяти вечера. До двух ночи Клифф смотрел телик рядом с трупом Бастера. Затем, когда драйв-ин закрылся, Клифф запихнул тело в багажник машины Кули — подержанной «Импалы Спорт Купе» 1965 года, которую тот купил на выручку с собачьих боев. С Бренди на пассажирском сиденье Клифф отправился в Комптон и бросил машину там, оставив ключи под козырьком. Всю ночь до рассвета они с Бренди пешком шли домой. И когда солнце взошло, Клифф и его собака заскочили в автобус до Ван-Найса.

Это было не первое убийство, сошедшее Клиффу с рук. Первое было в Кливленде в пятидесятых. Второе — два года назад, когда он убил свою жену. Это было уже третье, и оно тоже сошло Клиффу с рук. Он так и не узнал, что в итоге случилось с Бастером Кули и его машиной. Из их общих знакомых никто так ни разу и не вспомнил о Бастере. Это случилось в прошлом году. С тех пор Клифф выставлял Бренди на бой дважды, когда особенно прижимало. Но в последний раз он пообещал Бренди, хоть Бренди и не понимала, что никогда больше не заставит ее драться. И это обещание Клифф намеревался сдержать.

В трейлере в пятницу вечером, 7 февраля 1969 года, он щелкает пальцами и указывает на стул. Рядом с креслом Клиффа стоит деревянный стул с небольшой собачьей лежанкой. Бренди запрыгивает и садится на задние лапы, ожидая, когда Клифф приготовит ужин. Клифф не спешит, хотя и понимает, какая это пытка для собаки. Но это нормально: Клифф как никто знает, что пытки закаляют характер. Прежде чем достать корм, он открывает холодильник и вынимает упаковку из шести банок пива «Олд Чаттануга».

Его крохотный черно-белый телевизор с торчащими антеннами показывает «7-й канал КАВС», филиал АВС. На черно-белом экранчике — реклама любимой марки сигарет Клиффа, «Рэд Эппл». Типичный герой шестидесятых с набриолиненными волосами в черном костюме с галстуком смотрит в камеру на крупном плане.

Голос за кадром спрашивает:

— Хотите красное яблоко?

— Еще как хочу! — с энтузиазмом отвечает мужчина.

Достает снизу, из-за рамки кадра, красное яблоко и со здоровым хрустом его надкусывает.

Клифф делает глоток «Олд Чаттануги» и ставит банку на кухонную стойку. Открывает шкафчик и достает две банки собачьего корма «Волчий зуб» («Добрая еда для злых собак»). Вскрывает банки дешевым консервным ножом с колесиком, затем вываливает содержимое, все еще сохраняющее форму банки, в миску Бренди. Бренди знает, что сейчас время ужина, и потому ей особенно мучительно наблюдать за тем, как шмат выскальзывает в миску, и при этом сидеть неподвижно, не издавая ни звука. Но Клифф ее натаскал, и натаскал хорошо. Может, она мало что знает, но все же знает прекрасно, чего хозяин ждет от нее во время кормления. И чертовски хорошо знает, что должна без скулежа сидеть на стуле, пока хозяин не подаст сигнал.

На крохотном черно-белом экране телевизора в камеру, снимающую крупным планом, смотрит женщина типажа Марло Томас из шестидесятых, с небольшой пышной прической, и закадровый голос спрашивает:

— Хотите красное яблоко?

— Еще как хочу! — отвечает она и с сочным хрустом надкусывает огромное красное яблоко.

Бренди сидит на стуле и яростно машет хвостом, пока ее мускулистое тело дрожит от волнения, предвкушения и собачьих инстинктов. Вытряхнув собачий корм из банок в миску, Клифф бросает взгляд на плиту и снимает ковш с кипящей водой. Вываливает дымящуюся лапшу в дуршлаг, пару раз встряхивает, чтобы слить воду, затем кидает лапшу обратно в ковш.

На экране в камеру смотрит красивая черная девушка с голыми плечами и большим круглым афро, голос за кадром спрашивает:

— Хотите красное яблоко?

Она смотрит за камеру на спросившего и отвечает:

— Еще как хочу.

Затем девица с афро вынимает из-под нижней кромки экрана зажженную сигарету, делает глубокую затяжку и со стоном удовольствия выпускает длинную струю дыма.

— Попробуй и прочувствуй, попробуй «Рэд Эппл», — говорит она.

Из открытой коробки «Макароны и сыр „Крафт“» Клифф достает пакет сырного порошка, вскрывает и посыпает содержимым лапшу в ковше. Деревянной ложкой с усилием перемешивает лапшу с оранжевым порошком. В рецепте сказано добавить молоко и масло, но Клифф уверен, что тот, у кого хватает денег на молоко и масло, не станет есть макароны и сыр из коробки. Стоя у кухонного стола, Клифф слышит скулеж от дрожащего, зудящего тела Бренди. Оборачивается. Ставит ковш с макаронами и сыром на кухонную стойку и внимательно смотрит на Бренди.

— Мне показалось или ты скулила? — спрашивает Клифф. Бренди знает, что ей нельзя скулить, она просто не сдержалась, она же собака. Клифф продолжает повелительно обращаться к взволнованной собаке: — Я ведь предупреждал: кто скулит, тот не ест. Просто выброшу все это дерьмо в мусорку. — Он указывает на две кучи «Волчьего зуба» в миске. — Не хочу, но придется. Ты поняла? — уточняет Клифф.

Бренди отвечает отчетливым «Гав!».

— Уж надеюсь, — говорит Клифф.

Затем достает большой пакет «Грейви Трейн», популярной марки сухого собачьего корма того времени, и насыпает сверху на горку влажного корма в миске. Горку еды покрывает шапка. Клиффу плевать, если шарики рассыплются по полу, потому что, куда бы они ни закатились, Бренди найдет их и съест.

После того как закадровый голос перечислил весь ассортимент табачной продукции «Рэд Эппл», на экране крупным планом появляется известный актер Берт Рейнольдс, курящий сигару «Рэд Эппл» с пластиковым мундштуком.

Его внимание привлекает голос за кадром:

— Эй, Берт Рейнольдс, хочешь красное яблоко?

Берт смотрит в камеру и говорит:

— О, еще как хочу.

Затягивается сигарой, выдыхает дым и произносит слоган компании «Рэд Эппл Тобакко»:

— Попробуй и прочувствуй, попробуй... «Рэд Эппл».

Клифф берет ковшик за рукоятку, идет в гостиную и садится в мягкое кресло перед телевизором. Бренди вся внимание, навострила уши. Устроившись в кресле и зачерпнув вилкой первую порцию «Макарон с сыром ,„Крафт“», он едва слышно щелкает языком из уголка рта.

Это сигнал для Бренди — она спрыгивает со стула, вбегает на кухню и по-волчьи поглощает гору собачьей еды. Клифф переключает канал — с «КАВС 7» на «KCBS 2», где идет пятничный сериал «Менникс» с Майком Коннорсом и Гэйл Фишер в ролях детектива Джо Менникса и его черной секретарши Пегги. На экране Пегги встревоженно перечисляет сидящему за столом боссу Джо Менниксу события вчерашней ночи.

— Так, Пегги, что случилось? — спрашивает Менникс.

— Вчера ночью мы отрывались в клубе, — рассказывает Пегги, — а потом, бум! — и с ним что-то случилось.

Джо пытается найти объяснение:

— Ты же знаешь этих музыкантов; они темпераментные типы. Никогда не понять, что у них на уме.

Клиффу нравится «Менникс» — и сам сериал, и главный герой. Джо Менникс — свой мужик. На самом деле иногда Клиффу кажется, что он даже хотел бы быть Менниксом. И если бы он был Менниксом, первое, что он сделал бы, — трахнул Пегги. Еще Клифф большой фанат секретного агента Мэтта Хелма. Не тех пресных и запредельно тупых фильмов с Дином Мартином, а книг Дональда Гамильтона. Персонаж Мэтт Хелм — расист (неосознано) и женоненавистник (сознательно), и Клифф его обожает. Клифф цитирует героев криминального чтива вроде Мэтта Хелма, Шелла Скотта и Ника Картера так же, как англичане цитируют Китса, а французы — Камю.

Однажды он пришел в кинотеатр на «Тайных пришельцев», первый фильм о Мэтте Хелме, и через пятнадцать минут после начала в раздражении потребовал у кассирши вернуть деньги. Если его с души воротило, то он даже представить себе не мог, что почувствовал автор Дональд Гамильтон. Из Дина Мартина вышел херовейший Мэтт Хелм! Но если бы фильмы были похожи на книги, Майк Коннорс справился бы с ролью прекрасно. Нарисованный на обложках Мэтт даже напоминал Коннорса.

Пока на экране продолжается сцена с Пегги и Менниксом, Клифф отставляет в сторону ковш с лапшой и берет номер «ТВ-гида». Пока Бренди уничтожает гору собачьей еды, Клифф находит серию «Менникса» и читает вслух синопсис:

— «„Смерть в миноре“: Менникс отправляется на поиски пропавшего парня Пегги, негра-музыканта, скрывающегося от дорожной банды. Отправляясь на юг, детектив сталкивается с загадочным шефом полиции, нетерпимым свидетелем и вездесущим антагонистом».

Клифф отбрасывает «ТВ-гид», снова берет ковш с желто-рыжим ужином, зачерпывает вилкой и направляет в рот. Пока жует, спрашивает — и у себя, и у Бренди:

— Что такое «вездесущий антагонист»?

Примерно в двадцати милях от него, в Четсворте, штат Калифорния, в останках полуразвалившихся декораций для съемок вестернов, известных также как «Киноранчо Слана», у себя дома в банном халате и пижаме сидит на диване восьмидесятилетний Джордж Спан и смотрит ту же самую серию «Менникса». Вместе с ним смотрит двадцатиоднолетняя рыжая веснушчатая сиделка по прозвищу Пискля. Они смотрят телевизор каждый вечер. Он сидит на диване в халате и пижаме, она развалилась рядом и пристроила голову ему на колени. Джордж слепой, и Пискля описывает незрячему старику происходящее на экране:

— Ну, негритоска, которая работает на Менникса, просит Джо найти ее парня, ниггера-трубача из первой сцены.

— Пегги — негритоска? — удивленно скрипит Джордж.

— Я тебе каждую неделю об этом говорю, — закатывает глаза Пискля.

Пасадена, штат Калифорния 7 февраля 1969 года 2:20 ночи

Сейчас на Гринбрайер-лейн в пригородном районе зажиточного округа Пасадены, штат Калифорния, два часа ночи.

По обеим сторонам тупиковой дороги — целая россыпь загородных домов с ухоженными лужайками и белыми людьми из высшего среднего класса внутри. В это время ночи здесь все неподвижно, если не считать случайного кота или смелого койота, спустившегося с холмов пожрать из мусорных урн. Все жильцы на этой улице засыпают легко, в комфортных кроватях под тихое урчание кондиционеров, чувствуя себя в безопасности за закрытыми дверями.

На тротуаре перед одним из домов, на чьем почтовом ящике написано «Хиршберги», стоят пятеро членов «Семьи» Чарли Мэнсона. Клем, с отколотым передним зубом; Сэди; Фрогги; одна из самых юных членов «Семьи» Дебра Джо Хиллхаус (она же Киска); и сам Чарли.

Чарли стоит позади Дебры Джо; его руки лежат на ее плечах, пока он тихо, нежно шепчет ей на ушко.

— Хорошо, Киска, — мурчит Чарли, — пришло твое время. Время переступить черту. Время взглянуть в лицо страху. Время встретиться лицом к лицу с лицом страха. И теперь, малютка... пришло время сделать все самой.

Дебра Джо напоминает ему, что это не первый ее «крадущийся кошмар». Ее духовный лидер признает: да, не первый, но в этот раз она будет сама по себе. Он напоминает, что сила «Семьи», по их философии, — в численности.

— Вот почему мы делаем то, что делаем, так, как мы это делаем, и почему то, как мы живем, невероятно важно. — Пока он объясняет, его пальцы нежно массируют ее лопатки под грязной черной футболкой. — Но личные достижения тоже очень важны. Важно проверить себя. Взглянуть в лицо своим страхам. И взглянуть в лицо страхам можно, только если ты одна. Вот почему я говорю тебе сделать это, Дебра Джо.

Чарли — единственный человек на всей божьей земле, помимо отца, кому она все еще разрешает называть себя по имени, данному при рождении.

— Я и хочу, — говорит Дебра Джо, но не очень убедительно.

— Почему? — спрашивает Чарли.

— Потому что хочешь ты.

— Да, я хочу, — соглашается Чарли. — Но я не хочу, чтобы ты делала это для меня. Или для них. — Он кивком указывает на других ребят. — Я хочу, чтобы ты сделала это для себя.

Кончиками пальцев на лопатках Дебры Джо он чувствует слабую дрожь по ее телу.

— Я чувствую, как ты дрожишь, красавица.

— Мне не страшно, — возражает она.

— Ш-ш-ш, — успокаивает он. — Все нормально. Не нужно врать. Девяносто семь процентов людей, которых ты встречала в жизни, и девяносто семь процентов людей, которых ты встретишь, девяносто семь процентов жизни убегают от страха. Но не ты, красавица, — шепчет он. — Ты идешь страху навстречу. Страх — твоя цель. Без страха нет цели.

Дебра Джо все еще дрожит, но от прикосновений Чарли немного успокаивается. Стоя позади, Чарли подается вперед и нежно шепчет ей в правое ухо:

— Ты мне доверяешь?

— Ты знаешь, что доверяю, — говорит она. — Я люблю тебя.

— А я люблю тебя, Дебра Джо, — говорит Чарли, — и это любовь вечно подталкивает тебя к величию. Я в твоем сердце, Киска, я в твоих лапках, в твоем хвосте, в твоем носике, я в твоем Кискином черепе.

Он убирает руки с плеч и обнимает девушку сзади. Она припадает к нему всем телом. Они вместе медленно раскачиваются из стороны в сторону, переминаясь с ноги на ногу, и он ее баюкает в объятиях, как младенца.

— Позволь мне провести тебя. И девочка, что выйдет из этого дома, будет колоссально сильнее девочки, что в него войдет.

Чарли расцепляет объятия, чуть отступает и хлопает ее по заднице, обтянутой голубыми джинсовыми шортами, подталкивая в сторону дома Хиршбергов.

В 1968 году Терри Мелчер, музыкальный продюсер группы The Byrds, создатель проекта Paul Revere and the Raiders и звездный сотрудник студии «Коламбия Рекорде», проводил немало времени с Чарли Мэнсоном и «Семьей», когда они квартировали в голливудском доме Денниса Уилсона из The Beach Boys и фактически жили за его счет. Терри Мелчер никогда не разделял убежденности Уилсона в том, что у Чарли есть музыкальный талант. Когда речь заходила о музыкальных чаяниях Мэнсона, Терри признавал, что Чарли не бездарность. Честно думал, что поет он очень-очень-очень неплохо.

Но Чарли Мэнсон был всего лишь еще одним фолк-певцом и автором песен. И в этой многочисленной когорте попросту терялся на фоне Нила Янга, Фила Оукса, Дэйва Ван Ронка, Рэмблин Джека Эллиотта, Микки

Ньюбери, Ли Дрессера, Сэмми Уокера или, сказать по правде, абсолютно любого другого известного фолк-музыканта того времени. Кроме того, фолк-сцена в том виде, в котором она существовала еще несколько лет назад, была мертва. К тому времени все фолк-музыканты, успевшие сделать себе имя, уже подключали усилители и пытались стать рок-звездами.

И поскольку Терри Мелчер представлял «Коламбию Рекорде», а они уже подписали Боба Дилана, Чарли Мэйсон был им просто не нужен. Кроме того, Мелчер больше не занимался акустическими авторами-исполнителями (да и вообще никогда ими не занимался) . Paul Revere and the Raiders сделали его одним из королей радиочарта популярной музыки «Топ-40». Он не пытался переманить таланты из «Вангард Рекорде» себе в «Коламбию». Он искал группу с новой фишкой, состоящую из миловидных лохматых парней, которые могут выпускать легко запоминающиеся песни, играть в эфире «Американ Бэндстэнд»[16], и прочих рок-шоу на местных телеканалах («Груви», «Босс-сити», «Шоу Рил Дон Стила», «Уэр зэ экшн из!», «Итс Хэппенинг!»), а также соревноваться за место на страницах журналов «Сикстин» и «Тайгер бит». Таким исполнителем мог быть Бобби Босолей[17], но уж точно не Чарли Мэнсон.

И дело вовсе не в том, что у Чарли не было таланта — какой-никакой талант имелся. Чего у него не было, так это дисциплины, чтобы работать над талантом, который был. Будь у Чарли посильнее репертуар, Терри бы все равно не подписал его в «Коламбию», но мог бы предложить какую-нибудь его песню на запись Линде Ронстадт.

Терри считал, что Чарли довольно самобытный парень. Но даже при этом он не восхищался Мэнсоном так же, как его друзья (Деннис Уилсон и Грег Джейкобсон). С Чарли и его «Семьей», когда они осели на хате у Денниса Уилсона, Терри Мелчер тусовался вовсе не потому, что видел в Мэнсоне потенциал. На самом деле Терри просто любил трахать пятнадцатилетнего темноволосого ангелочка Дебру Джо Хиллхаус, как раз тогда примкнувшую к «Семье». Когда Терри с ней познакомился, она еще не сменила имя и была Деброй Джо. Но уже скоро она отзывалась лишь на «семейное» имя, Киска.

Дебра Джо присоединилась к «Семье» Чарли в пятнадцать и на тот момент была самой юной и, несомненно, самой красивой из всех девочек. С ней могла потягаться только изящная Лесли Ван Хаутен. И Терри Мелчер был такой не один: трахаться с Деброй Джо любил и Деннис Уилсон. Строго говоря, связи в музыкальном бизнесе Лос-Анджелеса у Мэнсона появились благодаря не музыке, а несовершеннолетней киске Дебры Джо Хиллхаус. К Дебре Джо Мелчер относился с особенным трепетом (если бы она умела петь, ее бы точно ждал контракт с «Коламбией»).

А ведь в то самое время Терри Мелчер жил с самим олицетворением представлений о красоте эпохи шестидесятых — Кэндис Берген.

Но, даже имея дома светловолосую Кэнди Берген, Терри не мог отказаться от встреч с Киской. Однажды он обнаглел настолько, что пытался пристроить Дебру Джо, чтобы она в качестве домработницы жила на Сьело-драйв вместе с ним и Кэнди (Кэндис Берген многого могла не знать, но знала достаточно, чтобы зарубить эту идею на корню).

У Дебры Джо Хиллхаус было обаяние невинного крохотного котенка (поэтому Чарли и назвал ее Киской), привлекавшее мужчин постарше. Включая членов банды байкеров The Straight Satans, которые тусовались с Чарли, когда «Семья» жила на ранчо Слана.

Кое-что отличало Дебру Джо от прочих девочек, которыми окружил себя Чарли: она до сих пор общалась с отцом, а ее отец общался с Чарли. Все остальные в той или иной степени примкнули к «Семье» после разрыва отношений с родными. По замыслу Мэйсона, стать членом «Семьи» — с ним в качестве папочки — можно было, лишь отрекшись от родителей и расставшись со своей подлинной семьей. Но в случае с Деброй Джо Хиллхаус все оказалось иначе: именно отец год назад и познакомил ее с Чарли.

Однажды после секса в бильярдной Денниса Уилсона, раскуривая с Деброй Джо косяк и попивая ледяное мексиканское пиво, Терри Мелчер стал расспрашивать о ее знакомстве с Чарльзом Мэнсоном.

— Мой папа подобрал Чарли, когда тот голосовал на дороге, — сказала Дебра Джо.

— Погоди-ка, — удивленно сказал Терри, — ты познакомилась с Чарли благодаря папе?

Она согласно кивнула своей темной головкой.

— Чарли голосовал на дороге, — повторила она. — Папа его подобрал, они разговорились и оказались на одной волне. Так что папа пригласил его на ужин. Там мы и познакомились.

Терри глубоко затянулся косяком и передал его Дебре Джо. Не выпуская дым из легких, спросил:

— И когда Чарли забрал тебя из дома?

— Тем же вечером, — сказала она. — Я тайком выскользнула на улицу, и мы перепихнулись в папиной тачке. Потом я стащила ключи, и мы вместе на ней уехали.

«Твою мать, — подумал Терри. —И как это удается такому шибздику, как Чарли? Нет, ну я могу поверить, что ему дают уродливые хипповатые шлюшки вроде Мэри Бруннер или Патти Кренвинкель, это ладно. Но горячая киска Дебра Джо?»

Затем Дебра рассказала ему всю историю Мэйсона и Хиллхаусов, закончив тем, что ее отец спрашивал Чарли, можно ли ему тоже стать членом «Семьи».

— Да ты, бля, прикалываешься! — воскликнул Терри.

Дебра Джо улыбнулась и покачала головой. Но затем добавила:

— Хотя даже Чарли сказал, что это слишком странно.

«Еб твою мать», — подумал Терри: он даже Кэнди Берген не смог убедить нанять девочку-хиппи в качестве домработницы, а Чарли, судя по всему, способен кого угодно уломать на что угодно. Может, Терри и не видел в Чарли особого шарма, но даже ему было очевидно: что-то в этом Чарли есть. Мелчер не раз наблюдал, как рок-звезды склоняют девочек-хиппи к абсолютному непотребству. Но их отцов? Это уже совсем другой уровень влияния. Терри сомневался, что такое по силам даже Мику Джаггеру.

Дебра Джо медленно подходит к дому Хиршбергов — видно, как у нее трясутся коленки. Она шагает по газону, покрытому утренней росой. Чувствует сырость крупными голыми ступнями. Легкий холод бодрит. Когда она сходит с газона на цементную тропинку, ведущую на задний дворик, за ней остаются мокрые следы.

Она перекидывает руку через деревянную калитку и как можно тише поднимает ржавую металлическую задвижку с другой стороны, толкает дверь и входит на задний двор. Друзья, наблюдающие за ней с дороги, постепенно исчезают из виду.

Теперь Киска на частной территории Хиршбергов, сама по себе. Она осматривается. Бассейн в форме почки. Зеленая трава. Большое дерево. Пара столиков для пикника. И пара обшарпанных трехколесных велосипедов. Если не считать велосипедов, задний двор выглядит таким же чистым, аккуратным и ухоженным, как и лужайка перед домом.

Тут голос Чарли шепчет ей в ухо: «Как твое сердце?»

«Как отбойный молоток», — тихо отвечает она голосу в голове.

«Успокой его, Киска, — мурчит он, — а не то барабаны перебудят весь чертов район. Возьми себя в руки, — говорит он, — и не отпускай. Осмотрись».

Она снова изучает двор, в этот раз более вдумчиво, ее бешено бьющееся сердце чуть сбавляет обороты.

«Кто здесь живет?» — спрашивает он ее.

—     Я не знаю — видимо, Хиршберги.

«Я не про имена, — резко шепчет он. — Кто они? У них есть дети? Ты видишь игрушки?»

Она смотрит на велосипеды и кивает.

«Много игрушек? — спрашивает он. —Качели?»

— Нет, — отвечает она, — только пара трехколесных великов.

«О чем это тебе говорит?» — спрашивает он.

—     Я не знаю, а о чем?

«Эй, красотка, — мягко укоряет он, — только я тут сейчас расставляю в конце предложений знаки вопросов. А ты отвечаешь точками. Ясно?»

Она кивает.

«Значит, или у них есть дети, или дети приходят к ним поиграть, — размышляет Чарли. — Может, они дедушка с бабушкой? Ответ на этот вопрос мы отыщем попозже. Они богаты?»

Она кивает.

«Откуда знаешь?»

— Они живут здесь, этого мало? — чуть саркастично говорит она.

«Не так быстро, Киска, — предупреждает Чарли. — Не суди книгу по обложке, малышка. Может, они снимают. Это могут быть четыре стюардессы или официантки, которые живут вместе, чтобы не утонуть в долгах за аренду. — Затем он вдруг спрашивает: — У них есть бассейн?»

— Да, — отвечает она.

«Потрогай воду», — приказывает он.

Киска крадется по застилающему почти весь задний двор газону к бассейну. Пробует пальцами воду.

Лишь только рука касается поверхности, голос в голове спрашивает: «Теплая?»

Она кивает.

«Значит, они богаты, — объясняет Чарли. — Только богатые могут позволить себе круглые сутки подогревать воду в бассейне».

«Логично», — думает Киска.

«Готова войти в дом?» — шепчет Чарли.

Она кивает.

Чарли становится строг: «Что ты башкой киваешь, сука! Я вопрос задал! Ты готова войти в дом?»

— Да, — отвечает она.

«Что ,,да“?» — спрашивает он.

— Да, сэр? — пытается угадать она.

Он в раздражении повышает голос: «Какой еще „да, сэр“, мать твою! И что я, блядь, говорил тебе насчет вопросительных знаков?»

Тогда она отвечает громче, чем стоило бы в таких обстоятельствах:

— Да, готова!

Чарли торжествует: «Во-о-от! Ты ж моя красоточка! Какая у них дверь на заднем дворе?»

Она смотрит на дом и отвечает:

— Раздвижная, стеклянная.

«Значит, тебе повезло, малыш. Хозяева часто забывают запереть такие двери на замок. Теперь подкрадись и проверь, насколько ты везучая».

Пока ее босые ножки двигаются по мокрой траве в сторону цементного пола патио, она думает: «Если я действительно везучая, дверь будет закрыта наглухо и я смогу пойти домой». У стеклянной двери она встает на корточки. Вглядывается внутрь. Темно. Ничего. Она напряженно вслушивается. Ни звука, лишь ритмичный стук ее сердца. Она пытается сдвинуть тяжелую стеклянную дверь. Дверь не двигается.

В голове снова возникает Чарли. «Эти двери бывают тяжеловаты. Попробуй еще раз, сильнее, обеими руками».

В этот раз она хватается за ручку обеими руками и налегает посильнее. Дверь чуть скользит в сторону. От этого у Киски перехватывает дыхание.

«Вот черт, —думает она. —Придется зайти».

И слышит, как у нее в голове ухмыляется Чарли. Затем вторгается в ее душу, чтобы провести через вторую фазу «крадущегося кошмара» в роли второго пилота. «Теперь, прежде чем войти, подави свое эго. Перестань существовать. Двигайся на четвереньках, как киска. Ты — просто местная кошка, которая зашла в дом, где забыли закрыть дверь. Поняла?»

Она кивает.

«Оставь дверь открытой, — говорит он ей, — на случай, если придется уходить второпях».

Киска отодвигает занавеску и на четвереньках заползает в дом. По твердому холодному линолеуму кухни перебирается на ковер в гостиной.

Посреди гостиной садится и дает глазам привыкнуть к темноте, затем оглядывается.

Чарли дальше подкидывает вопросительные знаки:

«Кто эти люди? Старики? Среднего возраста? У них дети или внуки?»

— Не знаю, — отвечает она.

«Посмотри на мебель, — говорит он, — на безделушки».

Киска оглядывает комнату. Смотрит на фотографии в рамках на стене, на телевизор, на всякую мелочь на каминной полке; видит дорогую стереосистему со стопкой прислоненных к стене пластинок.

Подкрадывается к пластинкам и просматривает их.

Руди Валле.

Кейт Смит.

Джеки Глисон.

Фрэнки Лейн.

Джек Джонс.

Джон Гэри.

Альбомы бродвейских постановок: «Юг Тихого океана», «Скрипач на крыше», «Нет, нет, Нанетт». Саундтрек фильма «Исход».

— Они старые, — говорит Киска. — Думаю, у них внуки.

«Давай не будем гадать, Дебра Джо, давай вычислим. Здесь живут дети?» — спрашивает он.

— Не знаю.

«Ну так осмотрись», — говорит он.

Она озирается — дом определенно очень чистый.

— На заднем дворе несколько детских игрушек, но не думаю, что у них есть дети, — отчитывается Киска.

«Почему?» — спрашивает Чарли.

— Потому что хозяева этого дома — старики, — рассуждает она. — У стариков все чисто. Аккуратно. На своих местах. Это роскошь, которую люди с детьми не могут себе позволить.

«Тебе же лучше, Киска. — Она чувствует, как улыбка Чарли пронизывает ее тело насквозь. — Как там твое сердце?»

— Спокойное.

«Верю. Лестницу видишь?»

Она кивает.

«Как там твое эго?»

— Не существует.

«Тогда, наверное, ты готова встать на ноги».

Киска поднимается с пола и выпрямляется. С такого ракурса комната выглядит совсем иначе. Она стягивает с себя черную футболку через косматую голову и бросает на мягкий ковер. Затем расстегивает левайсовские шорты и тихо стягивает по длинным голым ногам. Затем наконец снимает грязные трусики и бросает к остальным шмоткам. Избавившись от одежды, голая девушка наклоняется, поднимает с пола шорты и достает из выпуклого заднего кармана красную лампочку. Вставляет лампочку в рот, обхватывая губами серебристый металлический цоколь.

Затем, обнаженная, на четвереньках, ползет вверх по застеленной ковром лестнице на второй этаж. Голое кошачье тело мягко и беззвучно скользит в сторону спален.

На втором этаже она смотрит по сторонам и видит слева дверь, которая похожа на вход в хозяйскую спальню. Чарли в голове больше нет, теперь Дебра Джо сама по себе. На карачках она, совсем как одноименный зверек, крадется по коридору к приоткрытой двери.

Совсем невесомая без эго, тихо просовывает голову в проем и вглядывается в темноту. Все верно, думает Киска, это действительно хозяйская спальня, и на огромной кровати фирмы «Крафтматик» спит престарелая пара.

Киска заползает, изгибаясь голым телом, чтобы не коснуться приоткрытой двери, которая может выдать ее скрипом петли. Как только ноги оказываются в комнате, она бросает взгляд на поверхность кровати. На краю, ближе к двери, спит старик в голубой пижаме в вертикальную белую полоску.

В комнате пахнет мазью «Бен-Гей», освежителем воздуха «Пайн-Сол», «Олд Спайсом» и ногами. Кондиционер, торчащий в окне справа, гудит низко и достаточно сильно, чтобы замаскировать осторожные передвижения Киски. Это хорошая новость. Плохая новость: в спальне гораздо прохладнее, чем в гостиной или в коридоре. Обнаженное тело Киски все в мурашках. Гусиной кожей покрывается даже копчик, и у девочки появляется ощущение, будто у нее есть хвост — недаром Чарли окрестил ее Киской. Заигрывая с идеей своей кошачести, она виляет костлявой попой. И в то же время низкая температура не кажется препятствием. Наоборот — она как горный поток холодной воды; вслед за холодом, окатившим теплую кожу, Киска ощущает, как бегущая по телу дрожь придает ей сил.

Она подкрадывается ближе к кровати. Затем медленно поднимается из кошачьей позиции и встает на колени. Ее лицо очень близко к лицу спящего в постели старика. Из-за торчащей изо рта красной лампочки ее лицо кажется нечеловеческим и безэмоциональным — что-то среднее между роботом и надувной куклой для ебли. Лишь выразительные черные брови, сходящиеся над переносицей, выдают хоть какие-то чувства.

Она разглядывает лицо спящего старика. Затрудненное, граничащее с храпом дыхание. Жидкие седые пряди торчат на круглой голове дыбом, каждая — в свою сторону. Беззубый рот, запавшие губы. Она смотрит на прикроватную тумбочку, и, разумеется, рядом с очками, ночником и небольшим будильником стоит стакан с мутной водой, где видна вставная челюсть.

Ее любопытный взгляд скользит от зубов в стакане к старому пердуну и далее — к его спящей под боком престарелой спутнице. По сравнению с костлявым, похожим на вурдалака мужем она слегка заплыла жирком. В отличие от седых волос старика, живущих каждый своей жизнью, ее выкрашенные в ярко-рыжий волосы аккуратно завиты, что уж точно требует еженедельных посещений салона красоты и банок геля «Диппити-ду», чтобы прическа держалась.

Дебра Джо кладет ладонь старику на лицо и шевелит пальцами. Он совершенно не реагирует, лишь продолжает громко и ритмично дышать. Дебра Джо чувствует уверенность и медленно поднимается с колен. Она так много времени провела, по-кошачьи прижавшись к полу, что теперь, встав в полный рост, ощущает себя эдаким Гулливером.

На цыпочках она тихонько отходит от кровати и ее обитателей к окну напротив, выходящему во двор. Шторы распахнуты, и за стеклом она видит Чарли и друзей, стоящих на тротуаре. Фрогги замечает ее первой, подпрыгивает на месте и взволнованно машет Дебре Джо рукой. Остальные машут так, словно изображают финальные титры сериала «Деревенщина из Беверли-Хиллз».

Дебра Джо с красной лампочкой во рту смотрит на них из окна спальни Хиршбергов и машет в ответ. Тихо подходит к деревянному стулу, стоящему перед туалетным столиком, и несет его к окну. Еще замечает рядом с окном лампу. Бросив быстрый взгляд на спящую пару и убедившись, что не потревожила их, она

медленно откручивает держатель абажура. Затем откладывает держатель на столик, осторожно поднимает абажур и ставит на пол. Все это время посматривает на стариков в постели — не разбудила ли. Пока все хорошо. Не сводя глаз со старперов, она выкручивает лампочку.

Сейчас она, определенно, шумит громче всего, и тем не менее ритмичное дыхание стариков, кондиционер и ее подавленное эго сохраняют тишину комнаты в равновесии. Повернув лампочку в последний раз, Дебра Джо вынимает ее из патрона и беззвучно кладет на покрытый ковром пол. Затем вынимает изо рта красную лампочку и начинает вкручивать. Как только та перестает вращаться в патроне, Дебра Джо знает, что выполнила задание.

Она поворачивает крохотную ручку на светильнике до щелчка, и комнату заливает сияющий красный свет. Она оглядывается на стариков в постели, ждет реакции из-за изменений в атмосфере, готовая рвануть прочь, если красный свет нарушит их фазу быстрого сна. Но он слишком слаб, чтобы их потревожить.

Поэтому она взбирается на стул рядом с окном: ее тело в оконной раме подсвечено сзади красным, словно витрина в Амстердаме, только посреди Пасадены. Она улыбается стоящим на тротуаре друзьям, которые прыгают от радости из-за успеха Дебры Джо. Шестнадцатилетняя брюнетка начинает танцевать гоу-гоу, чтобы повеселить друзей. Они аплодируют и веселятся. Она извивается, танец все более бешеный, ее друзья свистят и улюлюкают, затем она соскакивает со стула и с воплем «Джеронимо!» скачет прямиком в кровать к престарелой паре.

Старики просыпаются — по их постели катается голая темноволосая девчонка и хохочет как сумасшедшая. Старуха издает душераздирающий вопль, а старик мямлит: «Какого черта?»

Дебра Джо обнимает старика за шею и страстно его целует. Когда он пытается закричать, она засовывает язык в беззубый рот. Затем спрыгивает с кровати и выбегает из комнаты, вниз по лестнице, через гостиную (на ходу подхватив одежду), на задний двор через открытую стеклянную дверь, затем к воротам, по газону и вниз по Гринбрайер-лейн вместе со своей «Семьей», хохоча во весь голос.

Недалеко от Далласа, штат Техас Четырьмя годами ранее

Ковбой с родео — в грязном белом «Кадиллаке Куп Девиль» 1959-го с замызганным прицепом для перевозки лошадей и пыльной бурой лошадью внутри — заметил голосующую девушку на обочине шоссе из Далласа где-то за четверть мили. Она была одета в облегающую розовую майку и мини-юбку цвета банана, без обуви — лишь длинные босые ноги, на голове — большая белая шляпа от солнца, а на плече — холщовая сумка. Поравнявшись с ней, ковбой увидел, что розовую футболку изнутри распирают огромные упругие сиськи и что ее длинные голые ноги какие-то ненормально бледные.

Когда он съехал на обочину и она наклонилась к нему в окно с пассажирской стороны, он заметил струящиеся из-под белой шляпы золотистые волосы; где-то двадцать два года — и чертовски хороша собой.

— Подбросить? — спросил он риторически.

— А то, — сказала она с техасским акцентом.

Ковбой приглушил Мерла Хаггарда, поющего о пыли Туларе, и спросил:

— Куда путь держим?

— Калифорния, — ответила сисястая блондинка.

— Калифорния? Хех, путь неблизкий, — хмыкнул ковбой, сплюнув струю коричневой от табака слюны в картонный стакан «Тексако», уже наполненный на десятую часть.

— Знаю, — кивнула она. — Выручишь?

— Не скажу про Калифорнию, — прикинул ковбой, — но к семи я уже намерен свалить из Техаса. Могу подбросить до Нью-Мексико.

— Для начала неплохо, ковбой, — улыбнулась она.

— Ну так запрыгивай, подруга, — улыбнулся он в ответ.

Прежде чем сесть в машину, она внимательно осмотрела ковбоя. На вид лет сорок семь, симпатичный, но потасканный (примерно как и его «кадиллак»); в белой соломенной ковбойской шляпе, кремовой рубашке на кнопках в стиле вестерн, с пятнами пота под мышками, нижняя губа выпирает из-за внушительной щепоти табака. Она бросила взгляд на заднее сиденье и увидела сумку — почти такую же, как у нее. Разве что цвет у его сумки был какой-то словно военный, оливково-зеленый, а ее — черная и с логотипом «Севен-Ап». Она бросила взгляд поверх задних крыльев-плавников «кадиллака» на прицеп и спросила:

— У тебя там в прицепе лошадь?

— Угу.

— Как его зовут?

— Ее зовут Малютка, — растягивая гласные, произнес он.

— Что ж, — улыбнулась она, — я полагаю, мужчина, назвавший свою кобылу Малюткой, вряд ли окажется насильником.

— Ну, тут ты ошибаешься, — осклабился он. — Вот если мужик назовет своего большого черного жеребца Бостонским душителем[18] — тогда ему можно верить. — Он подмигнул.

— Ну, была не была. — Блондинка бросила сумку на заднее сиденье. Открыла дверь и села в «кадиллак».

— Там дверь херово работает, — объяснил ковбой. — Нужно жахнуть со всей дури.

Она открыла дверь и, как он и советовал, хлопнула изо всех сил.

— Вот это я понимаю, — сказал он, выезжая на дорогу.

— Ты, это, куда конкретно в Калифорнию? — Он снова прибавил громкость Мерлу Хаггарду до нормального уровня. —Лос-Анджелес, Сан-Франциско или Помона?

— Кто в здравом уме попрется автостопом из Техаса в Помону? — спросила блондинка.

— Ну, допустим, я б мог, — признался ковбой. — Но я не светловолосая красотка.

— Лос-Анджелес, — сказала она.

— Серфингом займешься? — спросил ковбой. — Как Аннетт Фуничелло?

— Не думаю, что она настоящий серфер, — сказала блондинка. — На самом деле ни у нее, ни у Фрэнки даже загара нормального нет[19]. Ты и то более загорелый, чем они.

— Угу, а еще у меня морщин на лбу будет на пяток больше, — глядя на роскошную пассажирку, сказал он. — Отдельное спасибо за то, что называешь мои солнечные ожоги загаром.

Юная автостопщица и ковбой представились друг другу и пожали руки.

— Так и куда ты, значит? — снова спросил ковбой.

— Лос-Анджелес. Еду к парню.

На самом деле не было у нее никакого парня в Лос-Анджелесе. Она его придумала, чтобы упоминать в разговоре с одинокими мужчинами, которые согласятся ее подвезти. И затем рассказывала о воображаемом парне сорок пять минут — это был ее метод автостопа. Она придумала парню имя — Тони.

Рассказывая о Тони, она и стала потихоньку проникаться к ковбою в белой шляпе доверием, потому что тот не расстроился из-за новостей о бойфренде и не потерял интереса к ее новой жизни в Лос-Анджелесе с Энтони.

— Если хочешь мое мнение, — сказал он, — Тони этому свезло будь здоров!

— А вы с Малюткой куда? — спросила блондинка.

Теперь настала очередь ковбоя отвечать малость уклончиво. Они с Малюткой направляются в Прескотт, штат Аризона. Дело в том, что ковбой скачет в родео; на выходных он уже поучаствовал в конкурсе в Далласе под названием «Уик-энд на Диком Западе», где выиграл фигу с маслом и отшиб себе все, что еще было целым. И теперь возвращался в Прескотт, на родину, для участия в еще одном родео через пару недель. «Прескоттский фронтир» — самое старое родео, ведущее отсчет с 1888 года, и чтоб он сдох, если ударит в грязь лицом на родной земле. Обо всем этом в разговоре с блондинкой, сидящей в позе лотоса на пассажирском сиденье, он помалкивал, потому что, по правде говоря, сам не знал, долго ли еще захочет ее везти. Так что он в деталях расписал далласское родео, откуда ехал, и очень неохотно говорил о месте, куда направляется. Но в пути они узнали друг друга получше и потихоньку раскрепостились.

Она была дочерью техасского военного, поэтому ей нравился этот остроумный ковбой-недотепа. А она нравилась ему, и не только внешне. Она была умна — это понятно по разговору. Позже она призналась, что свободно говорит по-итальянски, потому что жила с семьей в Италии: там размещалась военная база, где служил ее отец. Этого хватало, чтобы ковбой принял ее за гения, особенно учитывая, что чаще всего девушки, за которыми он приударял, даже на английском двух слов связать не могли (он любил мексиканок).

Босоногая блондинка была бы дурой, если бы не знала, насколько красива. Но она не допускала, чтобы внешность определяла ее характер. Ее характер определяли мягкий нрав, интерес к людям и искренняя страсть к путешествиям, и, хотя она вполне осознавала, как для молодой женщины опасно путешествовать автостопом, она тем не менее была рада пуститься в путь. А ковбой, считай, сидел очарованный. На самом деле не будет преувеличением сказать, что он втрескался. Но поскольку девушка явно была не старше двадцати двух, она выходила за рамки его морально одобренных параметров. У него существовало правило не заводить шуры-муры ни с кем моложе двадцати пяти — возраста его дочери. Вообще это правило можно понизить до рекомендации, если будет настаивать сама пассажирка. Но он вполне понимал, что это маловероятно. Их отношения — не более чем беседа красивой полуодетой пассажирки и дружелюбного водителя, и его вполне устраивал такой расклад.

Едва пересекши границу между Техасом и Нью-Мексико, они заехали поужинать в придорожную тошниловку. Будь она на мели, он бы предложил угостить ее чили — но она не была, и он не предложил. Они провели в пути еще два часа, а затем в районе девяти вечера он свернул к мотелю.

«Ну что ж, — подумала блондинка, — если ковбой хочет попытать счастья, сейчас самое время».

Но сама не оставила ему шансов. Не успел он хотя бы заикнуться о том, чтобы предложить ей заночевать у него на заднем сиденье, она схватила сумку и обняла его на прощание. Он смотрел, как голые ноги уносят ее в темную даль.

Пока они ехали (около шести часов), она, как только расслабилась в беседе, рассказала, зачем едет в Лос-Анджелес на самом деле. Ей хотелось стать актрисой и сниматься в кино или хотя бы на телевидении. Она призналась, что не хотела говорить об этом, ведь это ужасное клише. Еще и звучит как типичная голубая мечта победительницы техасского конкурса красоты — настолько, что начинаешь казаться глупышкой. И если люди правда примут ее за глупышку, то будут в этом не одиноки. Потому что именно так считал ее отец.

Но ковбой сплюнул коричневую харчу в картонный стакан и покачал головой. Когда ты так чертовски красива, сказал он, надо быть дурой, чтоб не попытать удачи в кино. Мало того, на его взгляд, у нее есть все шансы.

— Вот если б моя двоюродная сестра Шерри поперлась в Голливуд, чтоб стать новой Софи Лорен, вот это была бы несбыточная мечта. Но красотка вроде тебя? — рассуждал он. — Если увижу тебя на экране рядом с Тони Кёртисом — ни капли не удивлюсь.

Прежде чем она исчезла в ночи и прежде чем он сам отправился заселяться в мотель, он окликнул ее с последним напутствием:

— Запомни мои слова: когда будешь играть в одном фильме с Тони Кёртисом, передай ему от меня привет.

Блондинка обернулась и крикнула в ответ:

— Непременно, Эйс, увидимся в кинотеатре, — и в последний раз махнула ему рукой.

И, получив дебютную главную роль в глупой комедии «Не гони волну» с Тони Кёртисом, Шэрон Тейт сказала актеру:

— Эйс Вуди передает привет.

Суббота, 8 февраля, 1969 год 6:30

«Карманн-Гиа» Клиффа едет по почти пустой улице, известной во всем мире как Сансет-стрип[20]. Обычное начало рабочего дня для Клиффа — доехать до дома босса и к восьми доставить его на студию «Двадцатый век Фокс». Разгоняя маленький «Фольксваген» по бульвару Сансет в шесть тридцать утра, он думает: если Нью-Йорк никогда не спит, то Лос-Анджелес глубокой ночью и перед рассветом снова превращается в пустыню, которой и был до того, как здесь все залили цементом. Одинокий койот, копающийся в опрокинутом мусорном баке, выглядит живым подтверждением этой мысли. Из радио доносится голос Роберта У. Моргана (Босс-Триппера), утреннего диджея на радио 93 KHJ, орущего слушателям — ранним пташкам: «Гуд Морган, Босс-Анджелес!»

В шестидесятых и начале семидесятых Лос-Анджелес жил в ритме музыки радио 93 KHJ. Его называли «Босс-радио», и там Босс-жокеи ставили Босс-песни для всего Босс-Анджелеса. Если только вы не из Уоттса, Комптона или Инглвуда — тогда вы жили в ритме соула от радио KJLH.

На KHJ крутили заводные треки шестидесятых: The Beatles, The Rolling Stones, The Monkees, Paul Revere and the Raiders, The Mamas and the Papas, The Box Tops, The Lovin’ Spoonful, — а также группы, которые вскоре забудут: The Royal Guardsmen, The Buchanan Brothers, Tompall и The Glaser Brothers, The 1910 Fruitgum Company, The Ohio Express, The Mojo Men, The Love Generation и иже с ними. Плюс на станции был по-настоящему звездный состав диджеев, куда, помимо Моргана, входили Сэм Риддл, Бобби Трипп, Хамбл Харв (он, как и Клифф, позже убьет свою жену — только Харву это с рук не сойдет), Джонни Уильямс, Чарли Тьюна, а также главный диджей всея Америки — Рил Дон Стил. Кроме того, Роберт У. Морган, Сэм Риддл и Дон Стил вели еще и свои авторские музыкальные программы на лос-анджелесском девятом канале KHJ-TV. Морган вел «Груви», Риддл — «Босс-Сити», а Стил, естественно, — «Шоу Рил Дон Стила».

Радио- и телестанции KHJ доминировали на рынке: у них была свежая музыка в духе времени, безумные рекламные конкурсы, дикие собственные концерты и подкупающие искренним юмором прямые эфиры из студии.

Своих слушателей — тех, кто включал радио с девяти до полудня, — Сэм Риддл приветствовал слоганом «Привет, любители музыки!». А Рил Дон Стил постоянно напоминал слушателям, что «Тина Дельгадо жива!» (его самая популярная и так и не объясненная шутка).

Заезжая на один из жилых холмов Голливуда, в то время как Роберт У. Морган в прямом эфире зачитывает рекламу масла для загара фирмы «Таня», плавно переходящую в мелодичное «ду-ду-ду» — начало вездесущего хита топ-40 «Mrs. Robinson» от группы Simon and Garfunkel, Клифф видит, как четыре девицы-хиппи в возрасте от шестнадцати до двадцати с небольшим переходят дорогу на красный свет прямо перед его машиной. Они выглядят чумазыми, но не как типичные хиппи, давно не видевшие душа, а скорее словно после оргии в мусорном баке.

Каждая девушка несет что-то из еды. У одной в руках ящик с капустными кочанами, у другой — три упаковки булок для хот-догов, у третьей — пучок моркови. Но четвертая — высокая, сексуальная, худая «дитя цветов» с копной темных волос, в вязаном топе с бретельками и обрезанных джинсовых мини-шортах, подчеркивающих ее длинные грязные белые ноги с большими чумазыми ступнями, — неуклюже плетется в хвосте этого девичьего хиппи-поезда и, как младенца, держит на руках большую округлую банку огромных зеленых маринованных огурцов.

Чумазая темноволосая красотка бросает взгляд на ветровое стекло рокочущей «Карманн-Гиа» и замечает за рулем Клиффа. При взгляде на блондина ее красивое лицо озаряет улыбка. Клифф улыбается в ответ. Брюнетка перехватывает банку, прижимает ее к правой груди и свободной рукой показывает Клиффу два пальца — знак мира.

Клифф отзеркаливает жест.

На мгновение они встречаются взглядами, но лишь на мгновение — она переходит улицу, и чумазые девочки походкой неуклюжих слонят идут дальше вниз по тротуару. Пока хиппарка с банкой огурцов удаляется, Клифф смотрит ей вслед, мысленно заставляя ее обернуться.

«Раз... Два... Три», — мысленно считает он, и она оглядывается через плечо. «Победа». Он улыбается ей — и самому себе, — давит на педаль газа мокасином и устремляется на холм.

Когда Рика будит голос утреннего диджея радио 93 KHJ Роберта У. Моргана, он спросонья тут же чувствует, что подушка насквозь пропиталась холодным алкогольным потом. Сегодня его первый день на съемках пилота нового вестерна «Лансер» для CBS. Само собой, он играет злодея. Хладнокровного убийцу, похитителя и главаря банды скотокрадов, которых в сценарии называют не иначе как «сухопутными пиратами».

Сценарий довольно хорош, роль тоже чертовски хороша, хотя Рик и уверен, что он должен играть главного героя — Джонни Лансера. Рик даже полюбопытствовал, кому она досталась — какому-то типу по имени Джеймс Стейси, которому боссы CBS решили дать собственный сериал после того, как он неплохо показал себя приглашенной звездой в «Дымке из ствола». Кроме него в проекте участвуют Эндрю Дагган, суровый актер с лошадиной мордой, в роли Мердока Лансера, отца главного героя, а также Уэйн Мондер, еще недавно игравший в сериале о Кастере на АВС, который отменили, — в роли брата Джонни, Скотта Лансера.

Сценарий не просто хорош: у Рика в нем отличные слова, в первый же день съемок — куча реплик. Поэтому он не спал всю ночь, репетируя с диктофоном.

Обычно реплики он заучивает в бассейне в надувном кресле, с сигаретой и «Виски сауэром». Для этого он смешивает коктейль и заливает в одну из немецких пивных кружек из личной коллекции. «Сколько ж „Виски сауэров“я выпил?» — думает он, лежа в постели, пока похмелье ощущается как полиомиелит, а в желудке все еще плещется ночное бухло.

В пивную кружку помещается два «Виски сауэра» стандартного объема.

«Сколько кружек я выпил?

Четыре.

Четыре?

Четыре!»

Тут-то он и заблевал и себя, и кровать.

В шестидесятые у многих актеров была такая привычка — пропустить перед сном два-три коктейля или бокала вина, чтобы расслабиться. Но Рик начал с парочки «Виски сауэров», а затем довел их число до восьми, пока не отключился. Он не помнит, как ушел от бассейна, как разделся и как оказался в постели. Просто проснулся, не имея ни малейшего представления о том, как здесь оказался. С отвращением осматривает себя, затем бросает взгляд на часы-радио рядом с кроватью. Они показывают 6:52. Клифф будет уже через двадцать минут, так что лучше бы взять себя в руки. Минус того, чтобы проснуться в собственной блевотине поутру, — чувствуешь себя жалким неудачником, отвратительной свиньей. А плюс — раз в желудке не плещется отрава, чувствуешь себя уже гораздо лучше.

О чем Рик не знал — и не узнает еще очень долго, — так это что он страдал от болезни, которая в те времена была очень плохо изучена. Еще в школе у Рика случались резкие перепады настроения. Его тоска была тоскливее, чем у многих, а радость часто граничила с сумасшествием. Но после завершения контракта с «Юниверсал» на четыре фильма (особенно после «Солти, говорящей морской выдры») его хандра, казалось, пробила дно. Особенно вечерами, когда он оставался наедине с собой, когда одиночество, скука и самобичевание сходились вместе и устраивали у него в голове фестиваль ярого отвращения к себе, и облегчение приносило единственное лекарство — «Виски сауэр».

Семь месяцев спустя, когда Рик уже вернулся из организованной Марвином Шварцем командировки в Италию, причем с новехонькой женой-итальянкой, ему позвонил его давний наставник — режиссер Пол Уэндкос. Они не виделись три года, и Рик был рад услышать его голос.

— Алло, — сказал Рик, взяв трубку.

— Далтон, старый лентяй, привет, это Уэндкос.

— Привет, Пол, как поживаешь?

— Как я поживаю? Это ты как поживаешь? — сказал Уэндкос. — Я слышал, в твой дом ворвались какие-

то грязные хиппи, а ты показал им настоящего Майка Льюиса.

Рик скромно посмеялся.

— Я на самом деле только осознал разницу между мной и Майком Льюисом. Он убил сто пятьдесят нацистов и даже глазом не повел. Я спалил одну мелкую хиппарку и чуть в штаны не наложил.

— Ну, если честно, Рик, — сказал Пол, — Льюис, убивая людей, и глазом не повел не потому, что он храбрец, а потому, что ты играть не умеешь.

Оба засмеялись.

Что имел в виду Уэндкос: едва Рик прилетел с новой женой из Рима и вернулся в свой дом в каньоне Бенедикт, как к нему вломились трое хиппи (две девушки и парень), вооруженные мясницкими ножами и пистолетом, и стали угрожать его семье. Разговор был короткий: в жестоком бою Рик и Клифф прикончили всех троих нарушителей. Клифф, защищая жену Рика, Франческу, в гостиной расхерачил в труху бошки парню и одной из девушек. Рик в момент нападения плавал в бассейне в надувном кресле, и девчонка-хиппи едва не подстрелила его из пистолета. «Эта сраная хиппарка за малым голову мне не снесла!» — сказал он позже органам правопорядка.

И словно бы в сцене прямиком из фильма Уэндкоса «Четырнадцать кулаков Маккласки», Рик поджарил нападавшую из учебного огнемета, который хранил в сарайчике для инструментов еще со времен съемок. («Поджарил сраную хиппи до хрустящей корочки», — рассказывал он позже одному из соседей.)

С какой именно целью вооруженные хиппи ворвались в дом, так и осталось загадкой. Но что намерения у них были недобрые — это факт. Когда Клифф спросил парня, что ему нужно, парень приплел Сатану: «Я дьявол, и я пришел делать дьявольскую работу».

Полиция предположила, что нарушители были под кислотой и собирались провести сатанинский ритуал. Лишь одно очевидно: эти ебучие хиппи явно ошиблись адресом.

На следующий день новость о приключениях Рика была повсюду, о нем говорил весь город. С местных телеканалов новость перебралась в федеральные вечерние новости — а потом загремела на весь мир. Образ Джека Кэхилла, поджарившего троих лохматых хиппи огнеметом из «Четырнадцати кулаков Маккласки», будоражил воображение. И очень скоро вся эта ночная передряга превратилась в символ: Рик Далтон, бывший ковбой из телесериала, стал чем-то вроде фольклорного героя никсоновского «молчаливого большинства»[21].

Новый виток его популярности не пропустили и в индустрии. Вскоре Далтону предложили роль приглашенной звезды в сериале «Миссия: невыполнима» Брюса Геллера, одном из самых популярных на ТВ. После случая с огнеметом «TB-Гайд» сделал профайл Рика (уже третий в этом журнале). И его впервые пригласили на «Вечернее шоу Джонни Карсона». Появление Рика в гостевом кресле у Карсона наделало много шума, и с тех пор на протяжении семидесятых Карсон звал Рика по поводу каждого его кинофильма, телефильма, заметной гостевой роли или сериала. Позже Далтон признался Клиффу: «В конечном счете проклятые хиппи оказали мне услугу».

Пол Уэндкос звонил Рику не просто потрепаться. Это был звонок, о котором мечтает каждый актер. Он звонил узнать, свободен ли Рик. Уэндкос собирался делать фильм о Второй мировой войне со студией в Англии и съемками на Мальте. Случай с поджаренными из огнемета хиппи не только поднял акции Далтона как актера, но и подарил вторую жизнь фильму Уэндкоса «Четырнадцать кулаков Маккласки».

Он готовил фильм для небольшой британской продюсерской компании «Оакмонт Продакшнс», у которой был договор на международную дистрибуцию с MGM. Компания «Оакмонт» специализировалась на среднебюджетных боевиках о Второй мировой с британскими актерами во всех ролях, кроме главной — ее обычно играл американский актер из телика. Например, в «Атаке 1000 самолетов» Бориса Сагала снимался Кристофер («Крысиный патруль») Джордж; в «Эскадрилье ,,Москито“» — Дэвид («Агенты А.Н.К.Л.») Маккаллум; в «Субмарине Х-1» Билли Грэма — Джеймс Каан, еще до «Крестного отца», но после «Эльдорадо»; в «Последнем побеге» Уолтера Громана — Стюарт («Симаррон Стрип») Уитман; а в «Штурме железного побережья» Уэндкоса — Ллойд («Морская охота») Бриджес. Уэндкос готовился снять еще один приключенческий боевик о морской пехоте с кричащим названием «Адские лодки». Изначально на главную роль рассматривали блондинистую телезвезду Джеймса («Мистер Новак») Францискуса. Но когда Францискус застрял на затянувшихся съемках «Под планетой обезьян», Уэндкос был вынужден начать подыскивать другую американскую телезвезду. И, как и в случае с «Маккласки», когда выбыл из игры сломавший плечо Фабиан, Уэндкос подумал о Рике Далтоне. И вот не успел Рик глазом моргнуть, как он и Клифф уже летели в Лондон, а затем на Мальту, чтобы в течение пяти недель сниматься в «Адских лодках».

Все фильмы «Оакмонт Продакшнс» были на одно лицо, выделялись разве что «Эскадрилья ,,Москито“» и «Штурм железного берега». Но в своей весовой категории они были весьма ничего. Нескучные, хоть и ничем не выдающиеся поделки. Когда в 1970-м «Адские лодки» прокатывали в США, они шли прицепом в двойном сеансе вместе с бодрым итальянским боевичком «Гнездо шершней» от Фила («Адское пламя, штат Техас») Карлсона с Роком Хадсоном и Сильвой Кошиной в главных ролях. Сюжет почти дословно повторяет «Четырнадцать кулаков Маккласки», с тем лишь отличием, что вместо Рода Тейлора, возглавившего банду ублюдков, чтобы взорвать дамбу и затопить нацистскую крепость, в главной роли там Рок Хадсон, возглавляющий банду военных детей-сирот, чтобы взорвать дамбу и затопить нацистскую крепость. В общем и целом неплохой вариант, чтобы сходить в кино в 1970-м.

Благодаря «Адским лодкам» Далтон получил не только еще одну главную роль в студийном кино, но и возможность восстановить отношения со своим наставником, режиссером Полом Уэндкосом. А тот, не теряя времени даром, завербовал Далтона в свой новый фильм. Несколько лет назад, снимая для студии «Мириш» третью часть «Великолепной семерки», он хотел позвать Далтона сыграть персонажа Маккуина из первой части. Но Рик тогда не смог — застрял из-за контракта с «Юниверсал», где снимался в паре с водным грызуном. Уэндкос так хорошо справился с задачей, что студия «Мириш» предложила ему снять и четвертый фильм, в то время носивший рабочее название «Пушки для великолепной семерки». Автором сценария был Стивен Кандел, уже писавший для Уэндкоса «Битву за Коралловое море», где Далтон и Уэндкос впервые поработали вместе. По сценарию главный герой Крис (в первых двух фильмах его играл Юл Бриннер, в третьем — Джордж Кеннеди) и шесть его товарищей сражаются с мексиканским бандитом, который выдает себя за революционера по имени Кордова. Армия Кордовы насчитывает сотню бойцов, и на вооружении у них шесть угнанных у армии США пушек.

Крис и его Великолепная семерка, отправленные в Мексику самим генералом Джоном Дж. Першингом, должны проникнуть в неприступную крепость Кордовы, уничтожить пушки, захватить Кордову и доставить в США, чтобы уже там он предстал перед судом. Как говорит Крису генерал Першинг — и звучит он при этом словно самоуничтожающаяся запись из сериала «Миссия: невыполнима»: «Если согласитесь на задание, у вас не будет ни полномочий, ни приказов, ни формы. Если вас поймают, вам конец». Все это очень напоминало вестерн-версию «Миссии», что, в общем, неудивительно, учитывая, что Кандел когда-то был старшим редактором сценариев для того сериала. Работая над сюжетом, он предположил, что роль предводителя команды Криса повторит Джордж Кеннеди. На протяжении всего сценария возникают отсылки к огромной фигуре Криса. Но сценарий так понравился братьям Мириш, что они решили найти кого-то получше Джорджа Кеннеди. И предложили фильм Джорджу Пеппарду. Пеппард отнесся к материалу благосклонно, но играть был готов только с одним условием. Он ни за что не хотел быть третьим актером в роли Криса в четвертом по счету фильме о Великолепной семерке. Поэтому попросил избавиться от всякой связи с семеркой и назвать персонажа как угодно, только не Крисом. Кандел переписал сценарий, и персонаж Леппарда вместо Криса стал Родом. А команду пришлось сократить с Великолепной семерки до Великолепной пятерки. Да и название сменили на «Пушку для Кордовы». Уэндкос предложил Далтону вторую по значимости роль в команде — Джексона Харкнесса. Но в этот раз роль второго лейтенанта не была калькой с Маккуина. Динамика отношений Рода и Джексона очень напоминала оную между Грегори Пеком и Энтони Куинном в «Пушках острова Наварон». Персонаж Далтона винит в смерти своего брата персонажа Леппарда, своего бывшего друга. Герой Рика соглашается отправиться в Мексику и уничтожить Кордову с его пушками, но дает клятву: если они выживут, он лично убьет Рода.

Все шестидесятые Далтона бесило находиться в тени Маккуина, а теперь он взбеленился от того, что будет в тени Леппарда. Но, как бы то ни было, к тому времени оба они уже перестали строить из себя мачо и стали куда скромнее. В Мексике они прекрасно поладили — как на площадке, так и вне ее. И отлично сыгрались, их противостояние хорошо ощущалось на экране. Позже Леппард даже пригласил Далтона на гостевую роль в своем сериале «Баначек».

Впрочем, по-настоящему на съемках «Пушки для Кордовы» Рик спелся с другим коллегой. Пит Дуэл был красивым тридцатиоднолетним актером, за плечами у него уже был опыт работы в двух сериалах. В сериале «Гиджет» он играл зятя заглавной героини в исполнении Салли Филд. Еще ему досталась главная роль в ситкоме «Любовь на крыше» вместе с женой Берта Рейнольдса, Джуди Карне. Он был одним из Великолепной пятерки. Спустя два года, когда на экраны выйдет хитовый вестерн-сериал от АВС «Прозвища Смит и Джонс» (точная копия «Бутча Кэссиди и Сандэнса Кида». Но очень-очень хорошая копия), он станет большой телезвездой. В Мексике Далтон и Дуэл весело проводили время, на пару попивая текилу, приударяя за мексиканскими цыпочками, жалуясь на Голливуд и явно наслаждаясь компанией друг друга. Но было кое-что еще — что-то такое, что они ощущали, но вряд ли смогли бы сформулировать. У обоих было недиагностированное биполярное аффективное расстройство. И их единственным способом самолечения служил алкоголь. Но поскольку о диагнозе они не знали, оба полагали, что их алкоголизм — признак внутренней слабости.

Только у Пита Дуэла дела шли хуже, чем у Рика, и все закончилось — на пике популярности «Прозвищ Смит и Джонс» — тем, что однажды ночью Пит Дуэл попросту застрелился. Весь город гадал почему. Но Рик в самом укромном закоулке души чувствовал, что знает ответ. После смерти Дуэла в 1971 году Далтон решил взять себя в руки и не налегать так сильно на бухло. В 1973 году он отправился в Дуранго, где вместе с Ричардом Харрисом снялся в «Смертельных преследователях» — вестерне о возмездии. Оба актера (запойные алкоголики) достигли на съемочной площадке идеального взаимопонимания. С понедельника по четверг они держались от бухла подальше, но начиная с пятницы и до субботнего полудня вместе накидывались текилой, сангрией, «Маргаритами» и «Кровавыми Мэри» так, что хоть святых выноси.

Стоя перед зеркалом в ванной и осторожно поправляя помпадур, Рик слышит мотор «Карманн-Гиа» Клиффа, подруливающей к дому. Смотрит на часы на запястье: семь пятнадцать, минута в минуту. Когда он утром заблевал кровать, ему стало полегче, и все же выблевал он далеко не все. В желудке до сих пор плескалось достаточно вчерашнего алкоголя, живот все еще крутило, на землистого цвета лице выступил пот. Придется выживать на одних кофе и сигаретах до часу или двух. «Боже мой, — думает Рик, — это ж еще семь часов терпеть! Готов спорить, Джеймс, сука, Стейси не припрется в первый же день на съемки своего сериала с жуткого бодуна».

Он смотрит в зеркало и говорит вслух:

— И ты, блядь, еще удивляешься, почему CBS на главную роль в сериале берет его, а не тебя! Да потому что они верят, что у мудилы есть потенциал. А твой главный потенциал в том, чтобы потенциально проебать всю жизнь!

Клифф стучит в дверь.

— Иду! — орет Рик из ванной. Снова смотрит на жалкого долбоеба в зеркале. — Не переживай, Рик, — доверительно говорит он отражению, — сегодня первый день. Им всем тоже нужно время, чтобы взять себя в руки. Раскачивайся потихонечку, полегонечку, чашка кофе за чашкой кофе.

Затем он преображается — на лице словно написано «Шоу должно продолжаться!» — и подбадривает себя коронной фразой Джеки Глисона тех лет: «Понеслась!» Прежде чем выйти из ванной, сплевывает в раковину и видит, что к слюне примешана красная кровь. Внимательно осматривает плевок и вслух спрашивает:

— Ну что еще?

Маленькие грязные босые ножки Пискли ступают по растрескавшемуся немытому линолеуму на кухне Джорджа, по пыльным половицам в гостиной и дальше по затоптанному ковру в коридоре, в конце которого находится спальня Джорджа. Она стучит в дверь и бодро произносит:

— Доброе утро!

Слышит скрип пружин — это старик заворочался. Затем, через пару мгновений, слышит из-за двери его ворчливый голос.

— А-а?

— Можно войти, Джордж?

Старик Спан заходится обязательным утренним кашлем и вяло отвечает:

— Входи, моя сладкая.

Она поворачивает ручку и заходит в душную спальню восьмидесятилетнего старика. Лежащий под несколькими одеялами Джордж поворачивается к ней.

Пискля опирается на дверной косяк, поднимает правую ступню к левому колену и говорит старику:

— Доброе утро, милый, яйца уже на плите. Ты что будешь — сосиску «Джимми Дин» или бекон от «Фермера Джона»?

— «Джимми Дин», — отвечает старик.

— Хочешь позавтракать в постели или помочь тебе одеться и чтоб красиво?

Джордж думает, затем решает:

— Пожалуй, я бы оделся.

На ее эльфийском личике вспыхивает улыбка:

— О-о-о, хочешь нарядиться и украсть мое сердце?

— Перестань, — ворчит Джордж.

— Полежи еще чуть-чуть, милый, — говорит она. — Я сниму яйца с плиты и вернусь, помогу тебе. Растопишь сердечки всех девочек, мой прекрасный дьявол.

— Хватит меня дразнить, милая, — стонет Джордж.

— Ой, ты ведь это обожаешь, — игриво отзывается Пискля, уходя по коридору через гостиную на кухню, где снимает с конфорки сковороду со скворчащими яйцами. Она проходит мимо стоящего на кухонной стойке радио фирмы «Дженерал Электрик», включает его. Кухня наполняется душераздирающей кантри-балладой Барбары Фэйрчайлд The Teddy Bear Song.

Когда Джордж не спит, в доме всегда играет радио, настроенное на лос-анджелесскую кантри-волну KZLA.

Последние несколько месяцев главной задачей Пискли было заботиться о слепом старике. Лидер коммуны Чарли внушил ей, как важна ее работа. После того как «Семья», словно племя кочевников, несколько месяцев разъезжала по всему Лос-Анджелесу, долгожданным домом для них стали старое ранчо и съемочная площадка для вестернов Джорджа Спана. Домом, где они могли пустить корни и на практике испытать социологические теории Чарли, расширить свои ряды и — кто знает? — если повезет, создать новый мировой порядок.

Для старика Пискля была одновременно и поваром, и сиделкой, и другом, а если она время от времени ему еще и подрочит, то это надолго закрепит положение «Семьи» на ранчо. Или, как выразился Чарли, сообщив эти новости двадцатиоднолетней девушке:

— Иногда, малышка, приходится принимать удар на себя.

В ночь, когда Чарли сообщил, что иногда ей придется дрочить старику, а то и еще что, она впервые с тех пор, как присоединилась к «Семье», задумалась о том, чтобы дать деру обратно в Сан-Франциско и, может, наладить отношения с родителями. Но затем случилось такое, чего Пискля никак не ожидала. Она влюбилась в старого слепого ублюдка. Это, конечно, была не любовь в стиле Ромео и Джульетты, но все-таки глубокое чувство. Этот брюзгливый старый ублюдок, как оказалось, вовсе не ублюдок. Он лишь страдал от одиночества и забвения.

Индустрия, которая на протяжении четырех десятилетий снимала на его ранчо вестерны и сериалы, забыла о нем. Как забыла о нем и семья, просто бросив умирать в этой полуразрушенной помойке среди лошадиного говна и сена. Пискля дала ему то, что он сам никогда бы не купил ни на какие заначенные деньги. Нежное прикосновение, доброе слово и чуткое ухо. Когда Пискля говорила Джорджу или кому-нибудь еще, что любит старика, это была не просто хиппарская мантра. Пискля действительно выражала искренние чувства к старику, за которым с удовольствием ухаживала.

Вернувшись в спальню, она помогает ему надеть накрахмаленную белую рубашку в стиле кантри-вестерн и застегивает маленькие пуговицы. Держит перед ним коричневые брюки, в которые он забирается по одной штанине за раз. Юная сиделка завязывает на жестком воротнике рубашки ковбойский галстук-шнурок. И щеткой расчесывает его ломкие седые волосы. Затем, придерживая за локоть и запястье, ведет его к кухонному столу. Пока они идут, подстраиваясь под медленный темп Джорджа, Пискля говорит:

— Ну, смотри, какой ты красавчик. Мне так повезло, что ты всегда ради меня стараешься.

— Хватит меня дразнить, — в шутку жалуется Джордж.

— А я и не дразню, — говорит Пискля. — Ты же знаешь, завтрак всегда вкуснее, если ты при параде.

Она помогает ему сесть за кухонным столом, кладет руки на его сутулые плечи и спрашивает на ухо:

— «Санка» или «Постум»[22]?

— «Постум», — говорит Джордж.

— Честное слово, когда-нибудь ты превратишься в чашку «Постума», — дурачится Пискля. — Так, я уже начала делать болтунью, потому что в последнее время только ее и готовлю. Но, может, ты для разнообразия хочешь что-нибудь другое?

— Вроде болтуньи с карнитас? — спрашивает Джордж.

— Нет, — улыбается Пискля. — Я скорее имею в виду, может, ты хочешь глазунью?

Несколько секунд старик думает и говорит:

— Хочу глазунью.

Она целует его в макушку и идет готовить глазунью.

По радио — реклама сети аптек «Сэкономь».

— Присоединяйся к экономному хит-параду и сэкономь, сеть аптек «Сэкономь», сэкономь, БУМ! БУМ! СЭКОНОМЬ!

Рыжая Пискля достает из кухонного шкафчика банку «Постума» (дешевый заменитель кофе, который так любят старики). Порошок в банке слипся и усох до состояния камня. Приходится долбить его рукояткой ложки, чтобы отколоть кусочек.

Она бросает обломок «Постума» в чашку и заливает кипятком, затем ставит перед Джорджем и кладет его руку на ручку чашки, предупреждая:

— Осторожно, горячо.

— Ты каждое утро так говоришь, — говорит Джордж.

— Потому что он каждое утро горячий, — говорит Пискля.

Она разбивает два яйца в сковороду с пузырящимся маслом. В другую сковороду бросает три свиные сосиски «Джимми Дин» из пластиковой упаковки, похожей на шмат теста для печенья. Сосиски шипят. Пискля лопаткой поддевает глазунью из двух яиц и перекладывает на тарелку. Положив сосиски, ставит тарелку перед Джорджем.

— Хочешь, порежу сосиску и размажу желток?

Джордж утвердительно кряхтит. Склонившись,

Пискля ножом и вилкой разрезает круглые сосиски на небольшие ломтики. Затем вилкой Джорджа взбивает сперва один желток, потом второй.

— Отлично, можешь приступать, — говорит она, обхватывает его сзади за шею и шепчет в ухо: — Наслаждайся, дорогой. Приготовлено с любовью.

Целует его в голову и тихонько выходит из кухни, чтобы Джордж завтракал спокойно.

По KZLA Сонни Джеймс поет фольклорную историю любви Running Bear.

Джей Сибринг — человек, ответственный за революцию в области мужских причесок, чье лидерство в этой области в Голливуде не подвергается сомнению, — лежит в постели в черной шелковой пижаме, глядя приключенческий мультфильм «Джонни Квест» от студии «Ханна-Барбера». На экране помощник Джонни, Хаджи, с тюрбаном на голове, произносит очередное мистическое заклинание, используя волшебное слово: «Сим-сим-салабим!»

В дверь спальни едва слышно стучат.

— Да, Реймонд, — отзывается Джей.

Из-за будуарного барьера доносится голос с истинным британским акцентом:

— Вы готовы к утреннему кофе, сэр?

— Да, войди, — сев на кровати, отзывается Джей.

Дверь спальни открывается, и входит Реймонд, самый британский джентльмен из всех джентльменов, облаченный в костюм дворецкого, с серебряным подносом в руках, сервированным для завтрака в постели.

— Доброе утро, мастер Сибринг, — бодро произносит он.

— Доброе утро, Реймонд, — отвечает Джей.

— Хорошо ли провели время вчера вечером, сэр? — интересуется Реймонд на пути к кровати.

— Да, хорошо, — отвечает Джей. — Спасибо, что спросил.

Дворецкий ставит поднос перед хозяином, Джей разглядывает сервиз: роскошный серебряный кофейник, фарфоровая чашечка на блюдце, чаша с кубиками сахара, миниатюрный серебряный кувшинчик с жирными сливками, теплый круассан на тарелке, блюдце с кусочком масла, набор разнообразных джемов в крошечных баночках и роза на длинном стебле в тонкой серебряной вазе.

— Выглядит прелестно, — говорит молодой человек. — А что сегодня на завтрак?

Реймонд подходит к большому панорамному окну и распахивает черные шторы, наполняя комнату светом.

— Я думал приготовить соленую болтунью с лососем, творогом и половинкой грейпфрута.

Джей морщится.

— Сейчас это, пожалуй, будет слишком. Мы ночью объелись чили-бургерами в «Томмис».

Теперь морщится Реймонд. К привычке хозяина ужинать чили-бургерами в «Томмис» он относится так же, как к его привычке завтракать хлопьями «Кэптн Кранч», поэтому на реплику Джея он отвечает с сарказмом:

— Что ж, в таком случае, пока ваш желудок все еще пытается справиться с чили-бургером, я полагаю, вам не до соленого.

Реймонд оставляет шторы открытыми нараспашку и возвращается к кровати.

— Налить вам чашечку кофе, сэр?

— Было бы прекрасно, Реймонд, — кивает Джей.

Реймонд берет серебряный кофейник и наливает

кофе в фарфоровую чашку.

— Что ж, сэр. Почему бы нам тогда не заменить половинку грейпфрута на стаканчик грейпфрутового сока? — Он берет кувшинчик молока со сливками, наливает в чашку. — Далее вы предпочтете кофе или, возможно, перейдете к горячему шоколаду?

Пока Джей обдумывает предложение, Реймонд берет с подноса ложечку и размешивает сливки в кофе, пока тот не приобретает любимый оттенок мастера Сибринга.

— Пожалуй, горячий шоколад, — с апломбом произносит Джей.

— Значит, решили, — так же театрально отвечает Реймонд. — Предпочтете остаться в постели и досмотреть мультфильм или же выбор горячего шоколада также повлечет за собой перемену обстановки для завтрака?

Джей изображает раздумья.

— Ну, я действительно смотрел «Джонни Квеста». Но можно и встать? — Он поднимает взгляд на дворецкого: — А ты сам как думаешь, Реймонд?

— Что ж, — Реймонд показывает на солнечный пейзаж за окном, — как изволите видеть, стоит приятное и солнечное калифорнийское утро. Если бы жителю Лондона повезло проснуться в такую хорошую погоду, он бы точно не лежал в постели и не смотрел мультфильмы. В такой прекрасный день даже на работу лучше не ходить. Посему позвольте предложить вам перейти в сад, чтобы насладиться горячим шоколадом как подобает? Вы же любите завтракать в саду в компании призрака Джин Харлоу.

Дом, который Джей купил три года назад, в тридцатые принадлежал Джин Харлоу и ее мужу режиссеру Полу Берну, здесь же они оба умерли. И Джей уверяет, что в доме до сих пор обитают их призраки. Даже его бывшая невеста Шэрон Тейт верит, что однажды ночью видела таинственный и жуткий силуэт.

— Реймонд, — величественно заявляет Джей, — ты меня убедил! Я буду горячий шоколад на солнышке, в саду.

— Превосходно, — отвечает Реймонд.

Роман Полански выходит на задний двор дома в Голливуд-Хиллз с роскошным видом на Лос-Анджелес, доступным только для самых успешных резидентов. Спросонья на голове крошечного режиссера бардак, на плечах — шелковый халат, в одной руке — пустая кофейная чашка, в другой — френч-пресс. Пока он лениво идет по мокрому газону, его шлепанцы хлопают по голым пяткам —хлоп-хлоп.

Следом за ним нетерпеливо семенит Доктор Сапирштейн, крохотный йоркширский терьер его жены, названный в честь зловещего педиатра из «Ребенка Розмари», сыгранного Ральфом Беллами. Позже в этом же году, когда Шэрон уедет на съемки в Монреаль, старый друг и гость Романа Войтех Фрайковски случайно переедет Доктора Сапирштейна автомобилем, сдавая назад на подъездной дороге. После Войтех застанет Романа в кабинете, за работой над сценарием его следующего фильма «День дельфина».

— Роман, — робко сказал он. Полански обернулся в кресле, и Войтех признался: — Кажется, я только что случайно убил пса Шэрон.

Лицо Романа исказила гримаса, как у плохого актера в немом кино.

— Ты убил Доктора Сапирштейна! — Он вскочил с кресла и рванул за другом, причитая в паническом ужасе: — Боже мой, что же ты натворил?

Выйдя во двор, он увидел крохотный комок шерсти на парковке прямо перед домом. Схватился за голову и заходил кругами, причитая по-польски:

— Боже мой, что же ты натворил? Что же ты натворил?

Войтеху было жаль, но такой бурной реакции от Романа он не ожидал.

— Извини, это случайно вышло, — сказал он по-польски.

Роман резко обернулся к нему.

— Ты хоть понимаешь, что натворил? Ты, мать твою, жизнь мне сломал! Она любит этого пса!

— Не переживай, — уверил его Войтех, — я ей скажу, что это я виноват.

— Нет, не скажешь! Она тебя никогда не простит! — заорал Роман и попытался объяснить польскому другу кое-что об американцах: — Ты разве не понимаешь — она американка! Американцы любят своих ебучих собак больше, чем ебучих детей! С тем же успехом ты мог столкнуть с лестницы ее ребенка!

Шэрон так и не узнала, что на самом деле случилось с Доктором Сапирштейном. Чтобы спасти своего друга от гнева и презрения дочери техасского вояки, Роман сказал Шэрон, что Доктор Сапирштейн убежал и, видимо, заблудился или нарвался на койота. На съемках в Монреале Шэрон, лежа в одиночестве в номере отеля, проплакала всю ночь.

Роман опускает поршень френч-пресса — ноль внимания на пса.

Этим утром он не в настроении; у него похмелье, как и у соседа Рика Далтона (с которым он незнаком). Но, в отличие от Рика, он не ушел в запой на всю ночь в одиночестве. Прошлой ночью он и Шэрон вместе с друзьями Джеем Сибрингом, Мишель Филлипс и Касс Эллиот были на вечеринке у Хью Хефнера в особняке «Плейбой». Затем около трех ночи отправились куда-то еще, чтобы перекусить отвратительными чили-бургерами среди подозрительных лос-анджелесских типов (мексиканцев с типичными уличными прикидами и кричаще размалеванными машинами бок о бок с белыми быками-байкерами на шумных мотоциклах). В Европе они завершили бы вечер дорогим коньяком и кубинскими сигарами или спустились бы в винный погребок за двадцатилетним бордо. Но эти инфантильные американцы уверены, что заканчивать вечер маслянистыми чили-бургерами и кока-колой — это клево. Более того, Роман был практически уверен, что эти истекающие жиром бургеры на самом деле никто не любит. Он знал, что их не любит Шэрон, хотя она никогда в этом и не признается. Но, разумеется, все вели себя так, будто то были лучшие мгновения их жизни. Шэрон даже пыталась заказать гамбургер без чили, но Джей и слышать ничего не желал. Так что Шэрон поддалась давлению общества. «Ладно, ладно, ладно, — сказала она продавцу в бумажной шляпе за стойкой. — Мне чили-бургер», — который потом встал тяжелым комом у нее в желудке, и ее тошнило всю дорогу до Сьело-драйв. Роман любил своих друзей-американцев, но его всегда поражала их радость от детских забав — или, как в данном случае, симуляция радости.

Более того, ему всю ночь пришлось изображать вежливость в общении с этим мудаком Стивом Маккуином. Роман и Маккуин на дух друг друга не выносят, но раз Стив — старый приятель Шэрон, обоим приходится терпеть.

В прошлом Шэрон и Маккуин трахались — это очевидно. Роман никогда не спрашивал об этом у Шэрон, но знает: Маккуин из тех, кто не смог бы до сих пор дружить с Шэрон, если бы не трахнул ее пару раз в прошлом. Обычно Роман не переживал из-за подобных вещей. Джей и Шэрон были обручены — они только и делали, что трахались. Да и сам Роман затащил в койку как минимум половину женщин, попавшихся ему на пути. Но Маккуин смотрел на Романа с такой усмешкой, словно хотел подчеркнуть очевидное. «Я трахал твою жену», — говорили его голубые глаза и ухмылка тонких губешек.

Кроме того, Роману не нравится, как Маккуин обращается с Шэрон — например, подхватывает ее на руки и крутится, а она, как маленькая девочка, кричит: «Уи-и-и!» Роман на это не способен физически. И Маккуин об этом знает и поэтому так делает.

«Да он просто мудак», — думает Роман.

Наконец песику надоедает, что коротышка демонстративно игнорирует его уже двадцать минут, и, чтобы привлечь внимание, он начинает тявкать. «Пес этот ебучий, — думает Роман. — Я даже кофе в тишине не могу выпить, этому мелкому тирану все надо испоганить». Он бросает мяч, пес бежит за ним. Доктор Сапирштейн бесит Романа — но Маккуин бесит его гораздо сильнее. Просто этим утром Роман встал не с той ноги. Во-первых, из-за похмелья, а во-вторых, его разбудила Шэрон.

Видите ли, Шэрон храпит.

Запряженный шестеркой лошадей дилижанс «Баттерфилд — Уэллс-Фарго» завернул за угол, на котором стоит обнесенная глинобитными стенами миссия, и загрохотал по пыльной грунтовой главной дороге Ройо-дель-Оро — калифорнийского городка в испанском стиле, в шестидесяти милях к северу от границы с Мексикой. Мощные копыта потных лошадей топтали главную улицу, взбивая в воздух облако бурой пыли.

Монти Армбрюстер, седовласый сорокалетний ветеран баттерфилдского маршрута, потянул за кожаные поводья, отчего лошади вскинули головы и закусили удила — шесть могучих животных плавно остановились прямо напротив отеля «Ланкастер».

— Конечная остановка — Ройо-дель-Оро! — пропел Монти с легким техасским акцентом.

Солнечные лучи пронизывали марлю бурой пыли — через сто лет воспроизвести этот образ будет мечтой всех режиссеров вестернов.

Восьмилетняя Мирабелла Лансер — невысокого роста, но мудрая не по годам дочь Мердока Лансера, владельца и содержателя крупнейшего скотоводческого хозяйства на территории, — соскочила с деревянной бочки. В возбужденном предвкушении обернулась к мексиканскому вакеро[23], который был выше нее всего на несколько дюймов, но при этом красовался в нелепом огромном сомбреро, отчего выглядел немного комично.

— Давай, Эрнесто! — прощебетала она.

Вакеро Эрнесто взял девочку за руку, и вместе они направились по главной улице к дилижансу из Баттерфилда. Отец Мирабеллы был самым богатым человеком в округе, и потому она знала каждого торговца в Ройо-дель-Оро с тех пор, как научилась говорить что-то осмысленней «гу-гу», так что теперь, по пути через деловой квартал, то и дело махала и улыбалась. Навстречу ей и маленькому вакеро выехала телега, груженная деревянными пивными бочками. Девочка и вакеро отошли в сторону на деревянный настил и дождались, пока пивная телега не освободит дорогу. Перейдя по грязной улице к задней стороне дилижанса, Мирабелла готовилась к встрече с одним из двух братьев, которых никогда раньше не видела. Оба блудных сына ее отца прислали весточку с обещанием в ближайшее время прибыть на ранчо Лансера. Однако ни она, ни работник Эрнесто не знали, кто из братьев сойдет с баттерфилдского дилижанса. На ферму пришла телеграмма, что два дня назад сын Мердока Лансера выехал из Тусона, штат Аризона, и, если доберется без происшествий, должен прибыть в Ройо-дель-Оро в районе полудня. В телеграмме не указывалось, какой именно из двух сыновей выехал.

В отличие от поезда, прибытие дилижанса с трехчасовым опозданием — это считай что по расписанию. И именно в три часа баттерфилдский дилижанс остановился напротив отеля «Ланкастер». Мирабелла и Эрнесто ждали, когда откроется дверь и они увидят, кто из братьев выйдет на свет.

Оба брата родились на ранчо Лансера, но никогда друг друга не видели. А отца-скотовода оба в последний раз видели давным-давно, в глубоком детстве. Как и у Мирабеллы, матери обоих Лансеров отдали богу души.

Скотт Фостер Лансер, воспитанный зажиточной бостонской семьей матери (Дайан Фостер Лансер Аксельрод), был выпускником Гарварда и офицером запаса после службы в Индии в составе Британской кавалерии (бенгальские уланы).

Второго сына Мердока, Джонни Лансера, воспитала в Мексике его мать, Марта Кончита Луиза Гальвадон Лансер. У Марты в Мексике не было семьи — ни богатой, никакой. Деньги Марта зарабатывала тем, что танцевала, трахалась и играла на кастаньетах в кантонах половины бандитских городков к югу от границы. Все детство Джонни верил, что секс — это услуга, за которую мужчины всегда платят женщинам, как и танцы, песни, готовка или стирка.

Мать Скотта, Дайан, переехала назад к семье на восток, в Бикон-Хилл, как только поняла, что жизнь на ранчо по горло в коровьем и лошадином дерьме и в окружении мексиканцев — совсем не то, чего она хотела бы для себя или своего малыша. Скотту было всего три, когда они сели в дилижанс и покинули Ройо-дель-Оро.

Джонни был младше Скотта, но старше, когда покинул ранчо Лансера. С отцом и матерью он дожил там до десяти лет. Затем однажды темной дождливой ночью Марта вместе с десятилетним сыном забралась на элегантную двуколку, которую Мердок подарил ей на день рождения, и проехала шестьдесят миль до границы с Мексикой. Тогда-то Джон в последний раз видел Мердока Лансера, его просторное ранчо, роскошный дом и городок Ройо-дель-Оро. Джонни был изнеженным сынком богатейшего землевладельца долины, с частным учителем и личным поваром-французом, готовившим ему стейки из абердинского ангуса и подававшим на фарфоре, а стал сыном мексиканской шлюхи, перебивался бобами и сухарями в глиняных тарелках, вместо молока — кактусовый сок, вместо перечной мяты — вяленое мясо, вместо грамоты и частного учителя — грязные шутки, подцепленные у отребья, вместо мягкой перины — мешки с кофейным зерном в кладовых кантин, где по ночам ему приходилось отбиваться

не только от крыс, но и от живущих в прериях бродяг-растлителей. А потом в одном из тех бандитских городков богатый и недовольный клиент из Мехико перерезал Марте горло. В двенадцать лет Джонни выкопал в твердой земле могилу и похоронил мать. Богач предстал за убийство перед судом и был оправдан предвзятым судом присяжных. Спустя два года Джонни убил того, кто убил его мать. И хоть у него ушло десять лет, он убил и каждого подлого присяжного.

Джонни так и не узнал, почему мать среди ночи увезла его с ранчо, но догадывался. Он полагал, что Мердоку Лансеру надоело терпеть в доме мексиканскую чикиту и ее чумазого сына-полукровку. И однажды ночью он сказал ей «Vamos!»[24].

Зато Джонни знал, что если когда-нибудь вернется на ранчо Лансера, то вышибет отцу мозги за то, что тот вышвырнул его с матерью под дождь. Но еще он знал, что Мердок Лансер — очень важный белый американец. И если Джонни его убьет, рано или поздно его самого вздернут. К счастью, Мердок никуда не денется. Таков один из немногих минусов жизни богатого землевладельца. Все знают, где тебя найти. Джонни предал тело матери земле — и однажды точно так же поступит и с отцом. И если цена отмщения за мать — его собственная жизнь, то быть по сему. Впрочем, он не спешил жертвовать собой. Богатый ублюдок подождет. А тем временем Джонни успеет награбить золота, натрахаться, напиться текилы вдоволь. Вот и представьте себе его удивление, когда в отель «Феликс», где он обычно получал заказы на грязную работенку, пришла телеграмма.

ДЖОНУ ЛАНСЕРУ ТЧК ЗАКАЗ

ТЧК

ЕЗЖАЙ НА РАНЧО

ЛАНСЕРА

ЗПТ РОЙО-ДЕЛЬ-ОРО

ЗПТ

КАЛИФОРНИЯ

ТЧК

ОПЛАТА

ТЫСЯЧА ДОЛЛАРОВ

ПО

ПРИБЫТИИ

ТЧК

ОПЛАТА ЗА СОГЛАСИЕ ВЫСЛУШАТЬ УСЛОВИЯ ЗАКАЗА ТЧК БЕЗ ОБЯЗАТЕЛЬСТВ ТЧК МЕРДОК ЛАНСЕР

К телеграмме прилагался денежный перевод в пятьдесят долларов — оплата проезда до Ройо-дель-Оро. «Ебать-копать», — подумал Джонни. Но главным соблазном была вовсе не тысяча долларов. А возможность после стольких лет взглянуть в глаза Мердока Лансера — того, кто обрек его мать на жизнь дешевой шлюхи, — и вышибить ему мозги так, чтоб фонтаном из затылка.

Когда дверца баттерфилдского дилижанса наконец отворилась и на ступеньку опустился элегантный черно-белый гамаш, у Мирабеллы Лансер от волнения перехватило дыхание. Широко раскрыв глаза, она смотрела, как из кареты появляется очаровательный светловолосый мужчина в самом роскошном и синем костюме из всех, что ей когда-либо доводилось видеть. Она все детство провела на ранчо и привыкла к одежде тех, кто зарабатывает на жизнь трудом. Даже когда местные предприниматели наряжались для похода в церковь или работяги зализывали волосы назад и надевали свои лучшие воскресные шмотки, чтобы сходить в город на танцы, их костюмы были угольно-черного, бледно-серого или тускло-коричневого цветов. Костюм-тройка этого светловолосого восточного денди был ярко-голубым, с жилетом, простроченным золотыми нитями. Спрыгнув со ступеньки дилижанса, он водрузил на голову большой цилиндр того же цвета. У основания цилиндр опоясывала шелковая лента кремового цвета. Эффектный незнакомец прихрамывал на левую ногу и опирался на серебряную трость с набалдашником в виде собачьей головы. Но несмотря на хромоту — а может, и благодаря ей — в походке его читались безупречные изящество и осанка. Из внутреннего кармана пиджака бостонец извлек щетку и стал медленно и тщательно счищать пыль с небесно-голубых лацканов, манжет и плеч.

Мирабелла в восторге. Она смотрела на Эрнесто, а ее довольное выражение так и говорило: «Это мой брат, Скотт».

И когда девочка, сглотнув от волнения, открыла рот, чтобы поприветствовать давно потерянного родственника, из дилижанса вышел еще один пассажир.

Он тоже выглядел впечатляюще, но совершенно иначе. Блондин был яркий и невероятно величавый, словно из книжки, а этот — дьявольски красивый и плутоватый на вид ковбой из краев к югу от границы, с густой копной волос цвета ириски, обрамлявшей лицо так, что при взгляде на него в голову Мирабелле приходило только одно: как в сказке. Одет брюнет был не так элегантно, как вышедший перед ним блондин, но так же красочно и в своем роде броско. Темноволосый пассажир был в рубашке с оборками цвета сангрии в латиноамериканском стиле, короткой коричневой кожаной куртке и черных джинсах с крупными серебряными заклепками вдоль штанин. Выйдя из кареты, он надел коричневую ковбойскую шляпу, которая не столько защищала глаза от солнца, сколько дополняла стильную внешность. Размяв длинные ноги, суровый ковбой в алой рубашке подошел к извозчику Монти и на испанском попросил скинуть ему седло, закрепленное на крыше дилижанса. Монти схватил седло ручной работы за луку и бросил ковбою. Оно тяжело упало в протянутые руки незнакомца.

Денди в голубом костюме с цилиндром попросил у Рамона, второго извозчика, сидящего рядом с Монти в обнимку с дробовиком, складной саквояж для одежды с узором «огурцами». Получив сумку, Цилиндр поблаго

дарил мексиканца словом «грасиас» с сильным акцентом гринго.

Теперь на озадаченных лицах Мирабеллы и Эрнесто читалось замешательство. Они не могли решить, кого приветствовать. Маленькая восьмилетняя девочка пожала плечами и с мыслью «что ж, была не была» громко прочистила горло, чтобы привлечь внимание обоих незнакомцев.

— Мистер Лансер? — произнесла она с явной вопросительной интонацией.

Мужчины ответили одновременно: Цилиндр — «Да?», а Красные Оборки — «Ага?» Оба тут же переглянулись — на лицах раздражение.

Девочка запуталась еще сильнее, затем вдруг поняла:

— Боже мой! — взволнованно воскликнула она. — Это же прекрасно! Вы приехали вместе!

Мужчины вновь тревожно переглянулись.

— В каком смысле «вместе»? — спросил Цилиндр с гарвардским выговором.

— Ну, мы знали, что вы прибудете, — объяснила девочка, — но не думали, что в одном дилижансе.

С тех пор как Скотт переехал с матерью в Бостон, он не знал о жизни отца ничего, кроме того, что тот владеет скотоводческой империей, поэтому не сразу сообразил, что имеет в виду девочка:

— Вы ждали нас обоих? — Он указал на ковбоя в красной рубашке с оборками.

— Ага, — радостно воскликнула она и показала пальцем на темноволосого в красном: — Ты — Джонни! — и затем на блондина в голубом: — А ты — Скотт!

Что ж, именно так их и звали. Мужчины снова тревожно переглянулись: теперь до них дошло.

— А ты сама чья будешь? — спросил Джонни, ткнув пальцем в миниатюрную незнакомку.

— Я Мирабелла Лансер, ваша сестра! — и с этими словами она со всех ног кинулась к Джонни, словно фургон со взбесившимися лошадями, и, врезавшись, обхватила его руками за талию, едва не сбив с ног.

По лицу Джонни Лансера пробежала тень ужаса. Воссоединение с отцом он представлял себе по-разному, но уж никак не ожидал, что встретит румяную восторженную восьмилетнюю сводную сестру. Не успел Скотт поинтересоваться, что все это значит, как Мирабелла отпустила Джонни и обняла его, вжавшись в паховую область, на удивление сильно для такой крошки.

— Послушай, девочка... — начал Скотт, стараясь сохранять приличия и чуть-чуть, хотя бы на пару секунд, отсрочить неизбежное откровение.

— Мирабелла, — перебила девочка, представившись во второй раз.

— Мирабелла, — сказал он, — у моей матери не было других детей.

— У матери не было, — сказал Джонни, поясняя очевидное: — А вот у отца твоего, судя по всему, были.

— В смысле у нашего отца? — Скотт повернулся к Джонни.

— Да, у нашего отца Мердока Лансера. Слушай, не знаю, как ты, шляпа, но я прикатил, потому что старик пообещал мне тысячу долларов, если приеду его повидать.

— Мне он сделал точно такое же предложение, — сказал Скотт.

— Мне нужна тысяча долларов, — сказал Джонни, — и как только деньги будут у меня на руках, я начиню ему брюхо.

Джонни не объяснил, чем именно начинит брюхо. Но, кажется, Скотт приехал с той же целью.

— Мы оба, брат.

— Не называй меня братом, — покачал головой Джонни.

— Готовы ехать? — весело вмешалась Мирабелла.

— Куда? — спросили братья хором, поморщились и с неприязнью переглянулись.

Но их сестре это показалось забавным, и она захихикала:

— На ранчо Лансера, глупенькие, куда же еще?

Мирабелла развернулась на каблучках и вместе с вакеро Эрнесто направилась в сторону фургона, который сегодня Эрнесто гнал десять миль до города.

Скотт подцепил саквояж набалдашником трости в виде серебряной собачьей головы, как крючком, и поднял в свободную руку, а Джонни взвалил седло на плечо. Оба брата следовали за сестрой, пока она в красках расписывала, чего им ждать от встречи с отцом.

— Папочка сперва не подаст виду, — предупредила она, — а еще он иногда упрям, но, что бы он ни говорил, он счастлив, что вы приехали.

— Ага, ну, посмотрим, как он запоет после нашего семейного воссоединения, — саркастично фыркнул Джонни.

— В этом, брат, я с тобой абсолютно согласен, — сказал Скотт, хромавший чуть позади.

«Да сука!» — подумал Джонни, встал как вкопанный и ткнул пальцем ему в голубую грудь.

— Я же сказал, Шляпа, никакой я тебе не брат.

Скотт взглянул на озлобленно выставленный палец

Джонни, затем посмотрел в его злобное лицо.

— Не тычь в меня пальцем, Оборчатый.

— Мальчики?

Оба посмотрели на сестру, а она снисходительно указала на фургон:

— Может, пойдем уже?

Братья переглянулись, и их взгляд означал «еще по говорим», но ради милой крохи они решили не ругаться, и Джонни махнул рукой в сторону повозки:

— Веди, сестренка.

«Кадиллак» Рика с Клиффом за рулем подъезжает к воротам студии «Двадцатый век Фокс». Охранник у въезда объясняет, как добраться до декораций вестерноиспанского городка, где снимают пилот «Лансера»: «Едете прямо, потом второй поворот налево, сворачиваете на бульвар Тайрона Пауэра; проедете мимо искусственного озера и съемочной площадки „Хэллоу, Долли!“. Направо на авеню Линды Дарнелл — там не промахнетесь». Рядом сидит Рик в больших темных очках, чтобы защитить глаза от солнца, и с сигаретой «Кэпитол Дабл-ю», чтобы защитить язык от привкуса во рту. Когда Клифф резко тормозит, Рик понимает: приехали.

Актер выглядывает из окна и сквозь темные очки видит город из вестернов; несколько лошадей и фургонов; съемочную группу; какого-то засранца-режиссера верхом на операторском кране фирмы «Чапман»; актера-ковбоя, вырядившегося в ярко-красную рубашку в стиле Лас-Вегаса и коричневую ковбойскую шляпу, который, очевидно, считает себя неотразимым; комично одетого пижона в ярко-голубом костюме-тройке с цилиндром, словно он сбежал со съемочной площадки «Встреть меня в Сент-Луисе»; девочку в историческом костюме; коротышку-мексиканца в огромном сомбреро. «Ну здравствуй, ебучий ,,Лансер“», — думает Рик. Он открывает дверь и выходит из машины — ноги его едва держат. Выпрямившись, он содрогается от приступа кашля и чувствует, как желудочный сок приливает к горлу.

Сплюнув зеленую с красным мокроту, он оборачивается к Клиффу за рулем. Наклоняется в открытое окно:

— По-моему, ветер вчера сорвал антенну с крыши. Ты мог бы метнуться ко мне и починить?

— Могу и сделаю, — заверяет его Клифф. И затем как бы невзначай уточняет: — Не спросишь у их старшего каскадера насчет работы? Так я буду знать, занят я на этой неделе или нет.

Было время, когда участие Клиффа в проектах Рика оговаривалось в контракте. Если играл Рик, его дублером был Клифф. В договорах «Юниверсал» это прописано отдельно, и потому на съемочной площадке у Клиффа был свой именной стул. Но те времена давным-давно прошли. Теперь, когда Рик снимался в сериалах в роли приглашенной звезды, Клиффу не светило ни хрена. У большинства старших каскадеров в сериалах есть своя команда, а первый приоритет старшего каскадера в сериале — приглядывать за своими. Если Клифф и получал возможность несколько дней поработать на «Тарзане» или «Бинго Мартине», то лишь благодаря тому, что Рик замолвил за него словечко.

Рик вздыхает.

— Ах, да, совсем забыл сказать... — точнее, Рик не хотел говорить, — здешний бригадир дружит с Рэнди. Ну, знаешь, бригадир на «Зеленом Шершне»?

Клифф отлично знает.

— Блядь!

— Так что, в общем-то, нет смысла, — рассудительно говорит Рик.

— Этот мелкий ушлепок, — горько ругается Клифф, затем обращает горечь на самого себя: — Почему мне вообще не плевать, если ебучий шофер из «Зеленого Шершня» вбил себе в башку, что может надрать задницу Али? В смысле, еб твою мать, чемпион мира в тяжелом весе обойдется без моей защиты!

— Особенно за счет твоей карьеры и моей гребаной репутации, — вновь раздражаясь, добавляет Рик. — Мне чуть ли не отсосать пришлось, чтобы Рэнди тебя взял. И что ты сделал? Чуть не сломал хребет этому балаболу. Итог: ты теперь у большинства студий в черном списке, а я выгляжу мудаком. Но, — саркастически добавляет Рик, — зато ты ему показал.

— Слышь, мужик, — каскадер поднимает руки, сдаваясь, — когда ты прав — ты прав. И ты прав.

Рик рассказывает Клиффу старую актерскую байку, совершенно забыв о том, что уже рассказывал ее трижды.

Слушать, как Рик пересказывает одни и те же байки и истории, и делать вид, что впервые их слышит, — практически одна из рабочих обязанностей Клиффа. А еще, строго говоря, и признак невысокого ума Рика.

— Получил я, значит, первую приличную роль в полном метре, — начинает Рик, — в «Битве в Коралловом море» Пола Уэндкоса с Клиффом Робертсоном в главной роли. Играю первую настоящую роль в фильме того мужика, который позже станет моим любимым режиссером. В настоящем студийном кино, «Коламбия Пикчерс», — в бэхе, конечно, но все-таки не «Репаблик» какой-нибудь, не «Америка Интернэшнл Пикчерс», а, сука, «Коламбия».

Клифф смотрит на шефа с водительского сиденья, устраиваясь поудобнее, чтобы в четвертый раз выслушать уже знакомую байку.

— Ну и, значит, меня, сука, аж трясет от волнения. Да только вот на площадке есть этот сраный помреж, мудак мудаком. И он с утра до вечера до меня доебывается. Не до Томми Лофлина и уж тем более не до Клиффа Робертсона — тому он чуть ли не отсасывает прямо на площадке! Ни до кого не доебывается. Только

до меня! Это мерзко, это несправедливо, и в конце концов я заебался. И я, значит, обедаю с тем пухлым мужиком, Гордон Джонс его звать, завсегдатай на всех проектах Уильяма Уитни. Давно в индустрии, за плечами восемьдесят, мать их, фильмов, мужик что надо. И я, значит, говорю Джонсу, что, мол, только и жду, когда этот мудила скажет мне еще хоть слово, еще одно, сука, слово, и я, блядь, его урою! — Рик подбирается к морали истории. — А Джонс мне и говорит: да, ты можешь ему врезать. И да, ты, скорее всего, его уделаешь. И да, он это заслужил. Но прежде чем урыть его тут, на площадке, советую тебе сразу достать из бумажника карточку Гильдии киноактеров и сжечь. Потому что, раз результат один, чего тогда мелочиться.

Клифф повторяет то же, что говорил раньше:

— Да понял я, понял. Кому есть дело до того, что говорят мудаки.

— Я это к тому, что ебаный ты в рот! Если бы всякий раз кто-то мудохал звезду сериала за то, что та хвастается чем-то таким, на что очевидно не способна, у нас бы работа встала. Боб Конрад и Даррен Макгэвин и шагу бы не ступили без того, чтобы их кто-нибудь не отпиздил. Этот карлик, игравший Като, — он, сука, актер! Любой актер, если только он не произносит реплики, написанные для него другими людьми, пиздит. А некоторые, сука, даже с репликами не справляются!

Рик на пальцах перечисляет актеров, которые знают, о чем говорят.

— Хочешь обсудить убийства с Оди Мерфи[25] — ради бога. Хочешь обсудить тачдауны с Джимом Брауном — ради бога. Хочешь обсудить фигурное катание с Соней Хени — ради бога. Хочешь обсудить, мать его, плаванье с Эстер Уильямс — валяй. Но все остальные — пиздоболы. И кому об этом знать, как не чертовому каскадеру и герою войны!

Клифф улыбается и в своей успокаивающей дзен-манере произносит:

— Я же сказал: когда ты прав — ты прав.

— Ясен пень, я прав!

— Ладно, если я больше не нужен, я просто вернусь за тобой после смены? — меняя тему, говорит Клифф.

— Не нужен, придумай что-нибудь с проклятой антенной — и увидимся в конце смены. Кстати, а когда смена кончается? — спрашивает Рик.

— В семь тридцать.

— Вот тогда и увидимся. — И Рик идет на площадку «Лансера». Секунду спустя Клифф его окликает. Рик оборачивается, и Клифф со значением указывает на него пальцем:

— Просто помни, что ты — Рик, мать твою, Далтон! Не забывай!

Актер улыбается. Салютует приятелю, затем «Кадиллак Куп Девиль» трогается с места, а актер отправляется работать.

Сидя в кресле перед зеркалом в гримерном трейлере «Лансера», Рик опускает лицо в миску с ледяной водой. Говорят, Пол Ньюман делает так каждое утро. Но для Ньюмана это ритуал ухода за собой. Для Рика же это способ избавиться от тошнотворного оцепенения после очередной запойной ночи. Подняв лицо из ледяной воды, он берет два кубика льда и растирает ими щеки, лоб и затылок.

Соня — гримерша на пилоте, которая и принесла Рику миску с водой, — сидит в трех креслах от него и курит «Честерфилд». По соседству с ней в ожидании режиссера, чтобы обсудить костюм Рика, сидит художница по костюмам Ребекка — полноватая милашка с пышной прической. Одета она так, что заплети ей косички — и третье место на конкурсе двойников Уэнзди

Аддамс ей гарантировано. Поверх прикида Уэнзди Аддамс на ней большая черная кожаная куртка, словно из «Дикаря».

Соня не подает виду, но она явно знает разницу между уходом за собой (будь проклят Пол Ньюман) и спасением от похмелья. Для начала, ухаживая за собой, люди не стонут так громко.

Едва Рик начинает чувствовать лицо, как дверь в трейлер-гримерку распахивается, ударяясь о стену, и на пороге с театральной помпой появляется режиссер — он так заходит всегда.

— Рик Далтон? Сэм Уонамейкер! — объявляет он так, словно обращается к галерке со сцены «Олд Вика».

Режиссер протягивает руку слегка растерянному актеру с мокрым лицом, и тот инстинктивно пожимает ее своей мокрой лапкой.

— Рад в-в-в-стрече, э-э, э-э, э-э... Сэм. Прости, у меня рука мокрая, — мямлит Рик, прочистив горло.

Сэм только отмахивается.

— Да не вопрос, я же работал с Юлом — привык к такому, — говорит он, имея в виду экзотическую голливудскую звезду Юла Бриннера, с которым подружился на съемках исторического боевика «Тарас Бульба», где они оба играли. Недавно Юл Бриннер поддержал переход Уонамейкера в режиссерское кресло, сыграв главную роль в его дебюте «Досье на „Золотого гуся“».

— Хочу, чтобы ты знал, Рик, я сам предложил тебя на роль, и я счастлив, что ты будешь сниматься.

Режиссер говорит со скоростью гоночного автомобиля, актер едва поспевает за его словами. Рик нервничает, и впервые за день дает о себе знать его едва заметное заикание.

— Ну, ну, с-спасибо, С-С-Сэм, я это ценю. — Затем, наконец оседлав предложение: — Это хорошая роль.

— Ты уже познакомился с Джимом Стейси, главным актером? — спрашивает Уонамейкер, имея в виду исполнителя роли Джонни Лансера.

— Пока н-н-нет, — заикается Рик.

«Он что, блядь, заикается, что ли?» — думает Сэм.

— Вы, парни, вместе в кадре — это будет огонь, — говорит Сэм.

— Ну... — Рик ищет подходящие слова, затем сдается и просто говорит: — Звучит здорово.

— Только между нами: телесеть выбрала на главные роли Джима и Уэйна, — говорит Уонамейкер заговорщицки, хотя Соня и Ребекка слышат каждое слово. Уэйн — это вторая звезда, Уэйн Мондер, исполнитель роли выросшего в Бостоне Скотта Лансера. — И это хороший вариант. Но все же — их выбрала телесеть. А тебя выбрал я. В основном потому, что могу вообразить мужскую магию в кадре между тобой и Стейси. И я хочу, чтобы ты выжал из этой магии все возможное.

Сэм наклоняется к Рику, перед носом сидящего в кресле актера туда-сюда болтается огромный золотой медальон со знаком зодиака (Близнецы), висящий на шее режиссера.

— Это не значит, что я не требую от тебя профессионализма. Но ты бывалый. И я хочу, чтобы ты, — указывает пальцем на Рика, — помог мне вытащить все, что нужно, из него, — большим пальцем указывает через плечо, на Стейси где-то за пределами гримерки. — Когда вас обоих нарядят, я хочу, чтобы ты, — снова пальцем на Рика, — как бы исподтишка начал мериться с ним членами, — размахивает руками, словно пытаясь изобразить для Рика сцену. — Представь себе бой между гориллой и медведем-кадьяком.

— Ну... Сэм... это та еще сцена, — посмеивается

Рик.

— Я знаю.

— И кто из них я, горилла или медведь?

— А у кого член больше?

— Ну, — размышляет Далтон, — пожалуй, что у гориллы.

— Ты когда-нибудь видел полностью эрегированный член медведя-кадьяка? — с вызовом спрашивает Уонамейкер.

— Боюсь, что нет, — признается Далтон.

— Тогда не торопись с выводами. — Далее Уонамейкер наставляет: — Когда вы вдвоем будете в кадре, я хочу, чтоб ты провоцировал его. Как думаешь, справишься?

— В каком смысле «провоцировал»?

— Провоцировал, — повторяет Уонамейкер. — Задирай медведя, разозли его. Провоцируй так, словно пытаешься убедить продюсеров телесети уволить Стейси и переснять пилот с тобой в роли Джонни Лансера. Если так и сделаешь, окажешь услугу и ему лично, и всему проекту в целом. Не говоря уже о великом актерском подвиге!

Уонамейкер взглядом находит в отражении Соню, сидящую в кресле с «Честерфилдом». Не поворачивается к ней, говорит с отражением:

— Соня, во-первых, я хочу, чтобы у Калеба были усы. Большие, длинные, висячие, как у Сапаты.

«Ну зашибись», — думает Рик. Он ненавидит искусственные бороды и усы. Это как играть с гусеницей, приклеенной к губе, или с бобром — ко всему лицу. Не говоря уже о гримировальном лаке, при помощи которого все это добро лепят на морду.

На словах про «усы Сапаты» режиссер разражается хохотом и говорит Рику:

— И уж поверь мне, когда Стейси увидит чертовы усы, он позеленеет от зависти! Мы оба хотели, чтобы у Джонни Лансера были усы, — объясняет режиссер. — Я сообщил продюсерам, что нам нужна растительность на лице, чтобы осовременить жанр. Ну, как делают итальянцы в Европе.

Рик морщится. Но Уонамейкер слишком увлечен собственным рассказом и не замечает реакции актера.

— Ну, CBS сказали, что, мол, перебьетесь. Так приспичило кому-то приклеить усы — приклейте злодею. И этот злодей — ты, Рик, — скалясь, говорит Сэм.

Рик не фанат фальшивых усов, но при таком раскладе — усы хотел главный актер, а их отдали ему? Совсем другой разговор.

— Значит, Стейси хотел усы? — уточняет он.

— Да.

— А он не расстроится?

— Шутишь? Да он озвереет на хер! Но он знает: так решили продюсеры. Так что вся эта возня лишь добавит подтекста в противостояние между вами. Ребекка, детка, — говорит он, обернувшись к художнице по костюмам, — я хочу, чтобы персонаж Рика, Калеб, выглядел другим. Я не хочу, чтобы его одевали, как одевают звезд «Бонанцы» или «Большой долины» последние десять лет. Хочу, чтобы костюм отражал дух времени — никаких анахронизмов. Но что общего между 1969-м и 1889-м? Хочу такой костюм, в котором он прямо сегодня мог бы зайти в «Лондон Фог»[26] и выглядеть как самый модный парень на деревне.

Явно разбирающаяся в контркультуре художница по костюмам говорит режиссеру то, что он хочет услышать:

— У нас есть пиджак Кастера, с бахромой во весь рукав. Он желтоватый, но выкрашу его в темно-коричневый — и хоть сегодня в нем на Сансет.

Именно это и нужно Уонамейкеру. Он гладит ее по щеке пальцем.

— Ты ж моя хорошая.

Ребекка улыбается, и тут Рик понимает: Сэм и Ребекка явно трахаются.

Уонамейкер оборачивается к Рику.

— Теперь про прическу, Рик.

— А что с ней не так? — словно бы защищаясь, спрашивает Рик.

— Поколение набриолиненных друзей уже мертво, — объясняет Сэм, — это очень по-эйзенхауэровски. Хочу, чтобы у Калеба была другая прическа.

— И какая — другая?

— Что-нибудь такое хиппарское.

«Хочешь, чтобы я выглядел как сраный хиппи?» — думает Рик.

— Хочешь, чтобы я выглядел как сраный хиппи? — не скрывая скепсиса, спрашивает Рик.

— Не думай о хиппи, — поясняет Сэм, — думай об «Ангелах Ада».

Сэм снова находит глаза Сони в зеркале.

— Надень на него индийский парик, тот патлатый, и подрежь, чтоб как у хиппаря, — и, быстро повернувшись к Рику, успокаивает: — Но очень пугающего хиппаря.

— Сэм... э-э... Сэм? — Рик прерывает творческий полет мысли режиссера.

Тот разворачивается к актеру — он весь внимание.

— Да, Рик?

Стараясь не показаться капризным мудаком, Рик замедляет напор Сэма практическим вопросом:

— Слушай... э-э... э-э... Сэм, если на моем лице будет столько фальшивой... э-э... э-э, — он подбирает верное слово, — волосни, никто меня не узнает.

Сэм Уонамейкер выдерживает небольшую паузу и затем отвечает:

— Что ж, мальчик мой, это и есть актерская игра.

Выстрелив в жену гарпуном, Клифф сразу понял, что это была плохая идея.

Гарпун вонзился чуть ниже пупка и рассек ее надвое, и обе половины с брызгами грохнулись на палубу. Клифф презирал ее много лет, но, увидев рассеченное надвое тело, две лежащие на палубе половины, он ощутил, как годы неприязни и презрения испарились в долю секунды. Он кинулся к ней и обнял, пытаясь вновь соединить верхнюю часть туловища с нижней, исступленно и от всего сердца повторяя слова сожаления и раскаяния.

Так он ее держал и не давал умереть на протяжении семи часов. Не рисковал оставлять ее ни на минуту, чтобы вызвать береговую охрану, из страха, что она распадется. Поэтому на протяжении семи часов крепко ее сжимал, и успокаивал, и не давал умереть. Если бы не тот факт, что стрелял-то он сам, такую самоотверженность можно было бы счесть героической.

На забрызганной кровью палубе лодки, которую он назвал в честь жены («Яхта Билли»), в лезущих из Билли Бут кишках, крови и органах он и она семь часов проговорили на краю смерти о том, о чем не могли говорить при жизни. Он не давал ей умолкнуть, чтобы она не зацикливалась на тяжести ситуации.

О чем они говорили? Об истории своей любви.

За эти семь часов они вспомнили всю совместную жизнь.

Когда катер береговой охраны наконец прибыл — где-то на шестом часу их беседы, — муж и жена уже не общались, а сюсюкались, как безнадежно влюбленные четырнадцатилетние подростки в летнем лагере. Оба пытались переиграть друг друга, вспоминая мельчайшие детали своей первой встречи и первого свидания. Пока лодка береговой охраны буксировала яхту в порт, Клифф продолжал держать две половины Билли вместе. На протяжении всего пути убеждая ее, что все будет хорошо.

— Слушай, не буду врать, — говорил он, — шрамы выйдут о-го-го. Но все с тобой будет хорошо.

Клифф так старался убедить в этом Билли, что после шести часов постоянного повторения реплик и сам в них поверил. Поэтому прагматичный Клифф Бут был, как ни удивительно, очень удивлен, когда сотрудники береговой охраны в ожидании скорой попытались перенести Билли с палубы на причал... и она развалилась на части.

Что ж.

В сообществе голливудских каскадеров шестидесятых Клиффа Бута весьма уважали за выдающиеся военные заслуги и статус великого героя Второй мировой. Но вовсю поползли слухи, что Бут убил жену и это сошло ему с рук. Никто точно не знал, специально ли он выстрелил. Это могло быть неосторожным обращением со снаряжением для дайвинга, на чем всегда настаивал сам Клифф. Но те, кто хоть раз видел, как пьяная Билли Бут костерит Клиффа на глазах у коллег, в эту версию не верили. А поскольку в сообществе голливудских каскадеров это видели очень и очень многие, они были уверены, что он ее просто убил на хрен.

Клифф даже признался полицейским, что в тот день жена была пьяна. Но полицейские не знали Билли и не поняли, что это значит. А каскадеры и их жены — знали.

Возможно, это значило, что Билли вела себя агрессивно. Возможно, она наговорила до хера лишнего. А это, возможно, значило, что терпение Клиффа иссякло, он забылся и совершил нечто ужасное. То, чего уже не изменишь.

И как же так вышло, что убийство сошло Клиффу с рук? Да легко. Его версия событий звучала правдоподобно, и некому было ее опровергнуть. Клифф очень сожалел о случившемся. Но как бы сильно он ни раскаивался, он даже не думал о том, чтобы принять наказание.

В конце концов, Клифф всегда был человеком практичным: что сделано, то сделано. К случившемуся он относился очень серьезно, но в то же время мыслил с холодной головой. Клифф не хотел сесть на двадцать лет: он и сам мог с лихвой наказать себя за безрассудный проступок. В конце концов, он ведь не то чтобы прям преступник. И не то чтобы прям планировал убийство. Это вышло практически случайно, как он и утверждал. Когда его палец надавил на спусковой крючок, было ли это сознательное решение?

Не совсем.

Во-первых, это был очень чувствительный крючок. Во-вторых, это был скорее инстинкт, чем решение. В-третьих, нажал ли он на крючок — или скорее дернулся палец? В-четвертых, вряд ли кто-то будет скучать по Билли Бут. Она была той еще пиздой. Заслуживала ли она быть растерзанной надвое? Может, и нет. Но вряд ли будет таким уж преувеличением сказать, что без нее сладкая жизнь на земле по-прежнему продолжается. Серьезно, ее оплакивала только сестра Натали, да и та — пизда похлеще самой Билли. Да и оплакивала не то чтобы очень уж долго. Клифф взвалил на себя бремя вины и раскаяния и поклялся стать лучше. Что еще нужно обществу? Бессчетное число американских солдат, которых он спас, убивая япошек, явно стоило жизни одной Билли Бут.

Расследовавшие дело правоохранители ничего не знали о склонности Бута к насилию, в отличие от сообщества голливудских каскадеров. Поэтому версия Клиффа о неосторожном обращении со снаряжением для дайвинга звучала очень правдоподобно.

Кроме того, не так-то просто доказать, что именно произошло между двумя людьми на яхте в открытом океане. Полиции нужно было доказать, что все произошло не так, как описал Клифф. Поскольку опровергнуть его версию никак не могли, смерть Билли Бут официально признали несчастным случаем.

И впредь, на какую бы голливудскую площадку ни ступал Клифф, везде он оказывался тем самым печально известным человеком. Потому что, куда бы он ни ступал, он был единственным на площадке, о ком все знали, что ему с рук сошло убийство.

Пытаясь совладать с извилистой дорогой, ведущей к дому Терри Мелчера на Сьело-драйв, в старом грузовичке с логотипом пекарен «Хостесс Твинкис Континентал Бейкери», Чарльз Мэнсон осознает, что идет на риск.

Он переехал из Сан-Франциско в Лос-Анджелес, чтобы выпустить альбом, записать песни в авторском исполнении, подписать контракт и, наконец, стать звездой рок-н-ролла. Он не планировал становиться духовным лидером одурманенных хиппи и заводить личный гарем из бездомных девочек — это вышло как-то само собой, между делом. И сперва все шло хорошо. На самом деле все шло как по маслу. Благодаря девочкам он сдружился с барабанщиком The Beach Boys Деннисом Уилсоном — настоящей, без дураков, рок-звездой. Уилсон познакомил его со своими друзьями Грегом Джейкобсоном и сыном Дорис Дэй Терри Мелчером.

Эти знакомства привели к новым встречам, вечеринкам, тусовкам с травкой и джем-сейшенам с успешными рок-музыкантами Лос-Анджелеса. Чарли глазом моргнуть не успел, как уже раскуривал дудку на двоих с солистом The Raiders Марком Линдси, выпивал вместе с Майком Несмитом из The Monkees и Баффи Сент-Мари и джемил на гитаре с Нилом Янгом. С Нилом, сука, Янгом!

Чарли с ним не просто джемил; Янга всерьез впечатлил его импровизаторский талант. (Тот ночной джем с Нилом Янгом так и остался главным достижением Чарли на ниве рок-музыки.) Чарли надеялся, что после джем-сейшена с Янгом у него будет шанс встретиться с Бобом Диланом, но тот был неуловим. Самое большее, что удалось Чарли, — это перекинуться парой слов с тогдашним соратником Боба, Бобби Нойвиртом, в ночном клубе «Лондон Фог». Нет сомнений: пока Чарли Мэнсон с «Семьей» тусовался на хате у Денниса Уилсона, его музыкальная карьера шла в гору. Он даже записал в студии несколько песен на ленту формата три четверти дюйма. Вряд ли Мелчер вообще когда-то рассматривал перспективу подписать Чарли в «Коламбию Рекорде». Но можно себе представить, что он раздумывал над тем, чтобы дать песни Чарли на запись другим музыкантам. При всей своей тюремной мудрости и философской смышлености Мэнсон был просто-таки очаровательно наивен во всем, что касалось музыкального бизнеса. Чарли знал, что у Мелчера большие сомнения относительно коммерческого потенциала его сочинений. Но не позволял этим сомнениям пошатнуть веру в себя. Можно только восхититься, каким вечным оптимистом был Чарли, когда речь шла о его судьбе. Просто дайте мне шанс, говорил он. И он получил шанс, когда Терри Мелчер уверил его, что однажды сядет послушать, как Чарли исполняет что-то из своего под гитару.

Справедливо ли утверждать, что Мэнсон возлагал на дружбу с Мелчером слишком большие надежды? Абсолютно.

Можно ли сказать, что Чарли чем-то заинтриговал Мелчера? Может быть.

Но главным шансом Чарли подписать контракт на альбом была его дружба с Деннисом Уилсоном. Из всех участников The Beach Boys Деннис был единственной настоящей рок-звездой. Брайан был жирным и с каждым днем все сильнее раздавался вширь, Эл Джардин смахивал на скелет, а Майк Лав начал лысеть еще в восемнадцать. Деннис был мечтой всех девочек и уже в начале десятилетия излучал дзенское настроение конца шестидесятых. В одно время Деннис Уилсон искренне верил в музыкальный потенциал Чарли. Они устраивали совместные ночные трипы, во время которых философские размышления и мировоззрение Мэйсона производили на Денниса огромное впечатление (как и Мэнсон, Уилсон боялся черных и не доверял им). Во время джем-сейшнов дома у Денниса Чарли проявлял свой несомненный талант к гитарным импровизациям. Тем не менее сомнительно, чтобы неподготовленный, недисциплинированный и попросту расхлябанный Мэнсон научился доносить свою музыку в условиях напряженной, нервной, стерильной атмосферы профессиональной студии звукозаписи. (Тут Чарли не одинок: компанию ему могли бы составить многие гениальные музыканты. Студийные записи Вуди Гатри и Ледбелли — это скорее исторические свидетельства, чем доказательства их музыкального таланта.) Зато не так сложно представить себе Чарльза Мэнсона, который добился бы известности и обвыкся в кофейнях Гринвич-Виллиджа конца пятидесятых — начала шестидесятых, пуская вместе с остальными музыкантами шапку по кругу, и в кругу фолк-исполнителей, где его талант к музыкальным импровизациям, мастерство игры на гитаре и тюремное прошлое считались бы преимуществами. Было время, когда Деннис Уилсон искренне поддерживал Чарли в мечтах стать музыкантом, даже записал одну из его песен («Cease to Exist», фирменная песня «Семьи»), потом перезаписал под новым названием «Never Learn Not to Love» и включил в альбом The Beach Boys «20/20».

И хотя никто толком не верил, что Терри Мелчер подпишет Чарли на альбом в «Коламбии Рекорде», The Beach Boys основали собственный лейбл «Бразер Рекорде», и уж там-то альбом Чарльза Мэнсона выйти мог. Но — не выгорело, и все из-за осевших на хате у Уилсона членов «Семьи», которые со временем не вызывали

у него уже никаких эмоций, кроме раздражения и страха. В лоно «Семьи» Денниса заманили девочки. Затем неподдельная дружба с Чарли, который и не давал ему вырваться с «семейной» орбиты. Но в итоге именно усталость Уилсона от общения с тупоголовыми хиппи привела к тому, что он сжег все мосты раньше, чем Чарли успел по ним перейти.

Изначально Уилсон предлагал этим оборванцам идеалы равноправия и противостояния истеблишменту, которые исповедовали творческие хиппи из голливудского каньона Топанга в конце шестидесятых. Однако очень скоро стало ясно, что все эти копающиеся в мусоре, жрущие кислоту, больные трипаком и говорящие нараспев беглецы от общественных норм — всего лишь кучка неблагодарных дармоедов. Они превратили дом Уилсона в помойку, крали и портили вещи, не говоря уже о том, что ему пришлось потратить тысячи долларов, чтобы вылечить их всех от венерических болезней. В конце концов он просто съехал и предоставил своему коммерческому директору выселять вконец оскотинившихся сквоттеров.

Чарльз Мэнсон был бы идеальным претендентом на подписание контракта с новым лейблом The Beach Boys, не преврати «Семья» дом Уилсона в свинарник и не потеряй он из-за этого уважение товарищей Денниса по группе. Сомнительно, что диск добился бы успеха или что Мэнсон с его-то странностями вообще сумел бы записать альбом целиком. Но очень даже вероятно, что если бы остальные члены группы не считали Чарли предводителем банды фриков на содержании у обаяшки Денниса, то Мэнсон вполне мог бы добиться благодаря этим связям хоть чего-то.

Но содержание «Семьи» так дорого обходилось Деннису, что даже когда The Beach Boys записали одну из песен Чарли, то не указали его автором, прикинув, что уже достаточно вложились в его паству. (Ходят слухи, что вместо оформления авторских прав Чарли получил от Уилсона мотоцикл.)

Поэтому к 8 февраля 1969 года все многообещающие связи Чарли в музыкальном бизнесе постепенно сошли на нет. Осталась только одна — смутное обещание Терри Мелчера однажды сесть и послушать, как Чарли поет. Только вот он давно не общался с Терри. Было время, когда Чарли виделся с Терри часто — достаточно часто, чтобы назначить встречу. Но это было до того, как он стал персоной нон грата на хате Денниса Уилсона. И даже Чарли понимал, что из-за такого можно отменить любую договоренность. А вдруг нет? Чарли ведь и правда автор одной из песен на новом альбоме The Beach Boys. И да, его имя не указали. Но Мелчер был одним из тех, кто знал, что за основу взяли песню Чарли «Cease to Exist». Так что теперь у Терри есть все основания считать Мэнсона достойным внимания композитором, а не патлатым сутенером, подкладывающим под музыкальных продюсеров сифозных малолеток.

Терри Мелчер уже согласился приехать на ранчо Слана и послушать Чарли. Они назначили день, договорились о времени, подтвердили встречу, на ранчо устроили вечеринку. .. но Терри не явился.

Для Чарльза Мэнсона такая подстава была катастрофой по нескольким причинам. Во-первых, всю неделю Чарли готовился. «Семья» отдраила и украсила ранчо ради знатной гулянки, прорепетировала аккомпанемент с участием полуобнаженных девочек на подпевке и подтанцовке... а Терри не приехал.

К тому же это был идеальный день.

В этот день Чарли был в ударе.

Мэнсон так и не простил себя за то, что во время единственной записи на студии у него сдали нервы.

Но в этот день все было бы иначе.

В этот день Чарли был на высоте, его ум в покое, сердце — полно любви, а музыка — на кончиках пальцев.

Об этом дне он мечтал с тех самых пор, как начал слушать The Beatles в тюрьме.

В этот день мечты Чарли должны были воплотиться, а жизнь — измениться навсегда.

В этот день из него рвалась музыка. Он оседлал свою творческую энергию. Он бы не запорол ни одну ноту.

Он был един со своим талантом, со своей музой, с Богом... но Терри не явился.

И этим Терри не только убил творческий запал Мэнсона и откровенно оскорбил его, но и унизил его перед ребятами.

Подростки на ранчо не совсем понимали, насколько Чарли мечтает быть рок-звездой. Насколько он мечтает о славе, деньгах и признании. Потому что им он проповедовал отказ от этих примитивных желаний.

Они думали, Чарли идет по духовному пути просветления.

Они думали, истинное желание Чарли — достичь этого самого просветления.

Они думали, цель Чарли — создать новый мировой порядок, стремящийся к просветлению и любви ко всему человечеству.

Они верили: у Чарли есть высшее предназначение — потому что так он сам говорил. Им бы и в голову не пришло, что, будь у него шанс, он бы тут же бросил

всю эту хрень, нацепил форму времен Войны за независимость и поменялся местами с Марком Линдси.

Им бы и в голову не пришло, что он бы попрощался с ними и со всем, что создал и чему их учил, чтобы оказаться на месте Микки Доленца из The Monkees.

Они думали, Чарли так стремится получить контракт с рекорд-лейблом лишь для того, чтобы расширять свое влияние. Нести просветление большей пастве, людям всего мира, который так в нем нуждается.

Как «Битлз». Как Иисус Христос. Как Чарли.

Он хотел славы не ради себя, а ради людей, которым его музыка так многое даст. Но музыка была бы просто визитной карточкой Чарли, врученной им жителям планеты. Бог направлял бы Чарли, и он писал бы величайшие песни в истории, как Иисус Христос писал величайшие стихи. Не чтобы вешать платиновые альбомы в рамках у себя дома, как Деннис Уилсон. И не чтобы, как он, покупать спортивные тачки. Не чтобы оказаться на обложке «Кроудэдди». Не чтобы его песня играла в фильме «Беспечный ездок». Не чтобы прийти к Рил Дону Стилу и поучаствовать в безумных конкурсах на KHJ. Но чтобы спасти человечество.

Когда Чарли не смог скрыть переживания из-за приезда Терри Мелчера, они впервые стали подозревать, что его помыслы и желания не так чисты, как их собственные.

Все хотели, чтобы концерт прошел хорошо, но никто не думал, что от этого зависит всё.

«Где-то прибыло... где-то убыло. Не переживай, детка. Чему быть, того не миновать. Хочешь рассмешить Бога, расскажи ему о своих планах». Так учил их Чарли.

Но тогда почему он психовал из-за того, что о нем думает Терри Мелчер?

Почему охуеть как психовал из-за того, понравится ли Терри Мелчеру его концерт?

Почему охуеть как лез из кожи вон, чтобы произвести впечатление на Терри «Мать его так» Мелчера?

Но когда встреча с Терри, назначенная на полчетвертого, сдвинулась на без двадцати четыре, потом на без пятнадцати, потом на четыре, потом на четыре пятнадцать, потом на четыре двадцать и на четыре тридцать, стало очевидно, что Терри Мелчер не явится, и стало очевидно, насколько Чарли подавлен. Из-за Терри он в глазах своей паствы выглядел слабаком. Никто и никогда не выставлял Чарли слабаком перед «Семьей». Ни взбешенные родители, иногда с дробовиком наперевес; ни бывшие члены «Семьи», иногда возвращавшиеся на ранчо с друзьями, чтобы потребовать назад свои деньги, машину или детей. Ни «Черные Пантеры». Ни даже свиньи[27] Чарли встречал их с усмешкой и улыбкой. Он знал, что Бог на его стороне. Но не в этот раз. В этот раз дураком выглядел он сам. И стало очевидно еще одно, то, о чем детишки на ранчо Слана раньше даже не думали. Возможно, Чарли — просто очередной лохматый хиппарь с гитарой, мечтающий пробиться на радио. Они не могли в это поверить и не верили. Но в тот день кое-кто из них впервые об этом задумался.

Через знакомых Мелчер передал Чарли, что не явился не потому, что не уважает его. Он занятой человек, у него появилось неотложное дело. Но с тех пор прошло уже столько времени, а он так и не удосужился назначить новую встречу. И теперь Чарли и Терри не вращаются в одних кругах. Теперь они вряд ли случайно где-нибудь столкнутся и передоговорятся.

В каком-то смысле Чарли таким образом получил хороший урок о работе индустрии развлечений. Люди попадают в определенный круг общения, а потом выпа-

дают из него. Тот, с кем ты плотно тусовался вчера, сегодня уже не котируется. Многообещающие планы просто не выгорают. Или, как писала Полин Кейл: «В Голливуде вас захвалят до смерти».

В общем, раз уж Магомет вряд ли случайно столкнется с горой, попивающей вискарь «Катти Сарк» в клубе «Виски-э-Гоу-Гоу», придется Магомету ехать к горе, или в данном случае — на Голливудские холмы.

Для Чарли это последний шанс.

Он уже бывал дома у Терри Мелчера и знает, где тот живет. Его туда даже звали на вечеринки. Так что появиться на пороге и сказать «привет» — это, конечно, не очень вежливо, но не то чтобы прям уж за гранью.

Это отчаянный шаг — и выглядит соответственно. И Чарли охренительно уверен, что Терри именно так к этому и отнесется. Но так сложилось, что это единственный шанс Чарли. Терри ведь сам сказал, что однажды послушает его музыку. И теперь за Терри должок после того, как он с ним обошелся. У Чарли больше нет возможности столкнуться с ним на хате у Уилсона. Единственный шанс ухватить упущенную возможность — понадеяться на удачу, поймать его дома, вцепиться в него зубами. Вцепиться мягко. Не больше — чтобы Терри чувствовал себя виноватым и не смог отказать. Но если Чарли не вцепится, он больше никогда не увидит Терри. И если это не сработает — а скорее всего, не сработает, — Чарли хотя бы будет знать, что все испробовал.

Сворачивая к дому на Сьело-драйв, Чарли видит, что ворота открыты. Такие люди почти всегда держат ворота открытыми: к ним приезжает много курьеров, и они не хотят постоянно бегать к домофону. Чарли было думал, что его отошьют уже на домофоне, висящем на металлической опоре рядом с воротами.

Привет, а Терри дома?

Кто спрашивает?

Чарли, его друг.

Какой Чарли?

Чарли Мэнсон.

Терри нет дома.

Так Чарли представлял разговор, если бы Терри сам ответил по домофону и притворился собственным помощником. Поэтому открытые ворота можно считать хорошим знаком. Говорят же: удача сама не приходит — ее работа за руку приводит. Работа в данном случае — это приехать поздним утром в субботу на Сьело-драйв. Чарли знает, что лучший способ застать Терри дома — приехать в субботу утром. Кто знает, вдруг они даже встретятся лично.

Он подумывает запарковать грузовичок «Твинки» на длинной изогнутой подъездной дорожке, но это слишком. Надо быть скромнее. Подойти к дому на своих двоих, с распростертыми объятиями и широкой улыбкой.

По-хорошему, а не по-плохому.

Чарли выходит из грузовичка. Терри живет на вершине холма в самом конце улицы. Единственная живая душа в округе — на крыше соседнего дома: какой-то блондин с голым торсом чинит антенну. Чарли, пока идет по дорожке к входной двери, не обращает на него внимания.

Шэрон опускает иглу на первый трек пластинки TheSpiritof’67 группы Paul Revere and the Raiders. Фронтмен группы и продюсер альбома раньше жил тут, на Сьело-драйв, в доме, который Шэрон и Роман теперь снимают у владельца Руди Альтобелли, живущего в домике для гостей на заднем дворе у бассейна. Предыдущий арендатор, Терри Мелчер, жил здесь с актрисой Кэндис Берген. Но до того, как въехала Кэнди, Терри делил дом с солистом Raiders Марком Линдси. Поэтому логично, что Шэрон нашла в шкафу комнаты для гостей целую стопку запаянных в целлофан пластинок TheSpiritof’67. Когда она сказала об этом мужу Роману, тот поморщился и ответил:

— Ненавижу этот попсовый мусор.

Шэрон не спорила, но и не согласилась. Ей нравился бабблгам-поп с радио KHJ. Ей нравилась «Yummy Yummy Yummy» и следующий хит той же группы, «Chewy Chewy». Ей нравился Бобби Шерман и та его песня про Джули. Оно обожала «Snoopy vs. the Red Baron».

Она бы никогда не призналась в этом Роману или своим модным друзьям — Джону и Мишель Филлипс, Касс Эллиот или Уоррену Битти, — но, если честно, The Monkees ей нравились гораздо больше The Beatles.

Она знает, что это даже не настоящая группа. Что это всего лишь телешоу, созданное с целью подзаработать на популярности The Beatles. И все же в глубине души предпочитает их. По ее мнению, Дейви Джонс симпатичнее Пола Маккартни (как видно по Роману и Джею, Шэрон вообще привлекают симпатичные невысокие парни, которые выглядят так, словно им двенадцать). По ее мнению, Микки Доленц забавнее Ринго Старра. Из двух тихонь она выбирает не Джорджа Харрисона, а Майка Несмита. А Питер Торк вроде такой же хиппарь, как и Джон Леннон, но не настолько претенциозный и, возможно, даже обаятельнее. Да, разумеется, The Beatles сами сочиняют свои песни, но Шэрон-то какая на хрен разница?

Если «Last Train to Clarksville» нравится ей больше «А Day in the Life», значит, так тому и быть; и ей плевать, кто автор. И, в общем, Paul Revere and the Raiders очень похожи на The Monkees. Они поют запоминающиеся заводные песни, они смешные, их все время крутят по телику. Ей очень нравятся «Kicks», «Hungry» и особенно «Good Thing». Руди Альтобелли сказал, что Марк Линдси и Терри Мелчер сочинили «Good Thing» за белым пианино в гостиной. Круто. Она вспоминает об этом, пока ставит иглу на винил и слушает рвущийся из динамиков крутой гитарный риф. Тут же начинает пританцовывать под попсовый бит плечами и бедрами. Затем возвращается к делам. То есть собирать чемодан мужа. Завтра Роман улетает в Лондон, и она всегда собирает ему чемодан. Однажды она его так порадовала и с тех пор радует всегда.

Ее бывший жених Джей Сибринг делает сэндвич на кухне, перед тем как отвезти Шэрон в свой салон в Фэрфаксе и уложить волосы: сегодня Шэрон и Роман будут на телике (Джей занимается исключительно мужскими прическами. Шэрон — единственное исключение). Вчера они тусовались на вечеринке в особняке Хью Хефнера. И Хефнер тогда подбил Романа прийти на свое квазиток-шоу «Ночной плейбой», которое записывают наверху здания номер 9000 почти в самом конце Сансет-стрип. Шэрон разозлилась, что Роман втянул ее уже во вторую подряд авантюру без спроса. Более того, Шэрон сейчас читает прекрасную книгу, «Майру Брекинридж» Гора Видала, и Роман знает, что она бы лучше провела вечер в постели с ним и с книжкой в руках. Но вместо этого придется второй вечер подряд прихорашиваться и играть «сексуальную малышку» (так Шэрон самоуничижительно называла старлетку, которую ей приходилось изображать в шестидесятые).

Складывая белый свитер с высоким воротом, купленный Роману, когда они были в Швейцарии, и убирая в раскрытый на кровати чемодан, она не видит лохматого мрачного низкорослого хиппи, который вылез из живой изгороди и шарится по двору перед домом — на нем длинная расстегнутая джинсовая рубашка, коричневый кожаный жилет, сандалии и грязный комбинезон. Зато Джей замечает его из кухонного окна, надкусывая сэндвич с индейкой и помидорами. Провожая взглядом хиппи от подъездной дорожки к входной двери, он думает: «Что это за лохматый мудила шатается тут с таким видом, словно это его собственность?»

Пакуя вещи в чемодан в другом конце дома, Шэрон слышит властный голос Джея со стороны входной двери:

— Привет, ты к кому?

Затем слышит с улицы приглушенный голос незнакомца:

— А, да, привет, дружище, я к Терри приехал. Я друг Терри и Денниса Уилсона.

«Это еще кто, блин, такой?» — думает она, навострив уши.

Затем слышит ответ Джея:

— Ну, Терри и Кэнди тут больше не живут. Теперь тут живут Полански.

Шэрон откладывает рубашку с «огуречным» узором и выходит из спальни узнать, с кем разговаривает Джей. Босая и в шортах «Левайс», она шагает по ковру в коридоре и слышит, как незнакомец говорит с удивлением и разочарованием:

— Правда? Съехал? Да е-мое! А не знаете куда?

Шэрон поворачивает за угол в прихожую, где

на стене в рамке висит постер «Бала вампиров», 69 на 105 сантиметров (Роман считал, что вешать в доме постеры собственных фильмов — инфантильно и непристойно. Но Шэрон ему напомнила: он знал, когда на ней женился, что она непристойная и инфантильная).

Входная дверь настежь открыта, Джей вышел поговорить с жутковатым лохматым типом с копной волос и двухдневной щетиной на лице.

Она подходит к двери и окликает бывшего жениха:

— Что там такое, Джей?

Лохматый незнакомец поднимает взгляд на прекрасную блондинку в дверях. Ее сияющие глаза на секунду смотрят мимо Джея и встречают взгляд низкорослого брюнета.

— Все нормально, детка. Это друг Терри, — обернувшись, говорит Джей. Затем смотрит на лохматого незнакомца и объясняет, как пройти к домику, где живет хозяин. — Не знаю, где сейчас Терри, но может знать Руди, он владелец дома. Он в домике для гостей, — и показывает рукой: — Тропинка позади дома.

— Премного благодарен, — с улыбкой говорит лохматый незнакомец.

Напоследок он снова бросает взгляд на златовласую длинноногую блондинку в дверях, в полосатой футболке, словно из детского отдела универмага.

— Мэм. — Он машет ей рукой.

Темноволосый коротышка выглядит жутковато,

но она все же кивает и слабо улыбается в ответ. И Шэрон не сводит с него взгляда, пока он не скрывается из виду.

Руди Альтобелли только-только вышел из душа, когда слышит, как его пес Бандит облаивает кого-то возле дома. Он знает, что это человек, — когда на участок проникает кто-то одушевленный, у пса есть три отчетливых способа лаять. Один — на кошку, другой — на ящерицу, енота и прочих дебоширов, и третий — на незнакомого человека. Руди повязывает на голове полотенце, на еще мокрое тело накидывает махровый халат, выходит из ванной и шагает к двери — выяснить, что случилось.

Альтобелли — мелкий голливудский менеджер, который давным-давно представлял (в том или ином качестве) Кэтрин Хепберн и Генри Фонду. Но в наши дни список его клиентов может похвастаться разве что Кристофером Джонсом, Оливией Хасси, Салли Келлерман и двумя из трех членов поп-группы Dino, Desi & Billy (он работал с младшими: Деси Арнасом и Дином Мартином[28]). Недвижимость оказалась довольно хорошей инвестицией; сам он жил в домике для гостей на заднем дворе, а коттедж сдавал голливудским звездам. Пока он идет к распахнутой настежь передней двери — на самом деле боковой, — по телевизору показывают повтор черно-белого сериала «В бою». На экране мельтешат открывающие титры, из колонок гремит военная музыкальная тема.

— «В бою!» В главной роли Рик Джейсон... и Вик Морроу, — сообщает низкий закадровый голос.

Пес взволнованно лает на щуплого лохматого человека по ту сторону двери с москитной сеткой. Руди прикрикивает на Бандита, хватает за ошейник и оттягивает. Мокрый мужчина в халате выглядывает из-за двери и понимает, что узнает стоящего на пороге.

— Руди? — первым говорит Чарли.

— Да? — односложный ответ на однословный вопрос.

— Эй, Руди, не знаю, помнишь ли ты меня, — Чарли сразу переходит к делу, — я друг Терри Мелчера и Денниса Уилсона...

— Я тебя знаю, Чарли, — говорит Руди безо всякого тепла, — чего хотел?

«Чувак не очень-то дружелюбен, — думает Чарли, — но хотя бы знает, что я знаком с Терри».

— Ну, я приехал поговорить с Терри, а чувак в доме сказал, что Терри съехал.

— Ага, месяц назад еще.

Чарли изображает огорчение, пинает траву, ругается:

— Да етить-колотить! Я, выходит, такой путь проделал — и все зря.

Затем вновь поворачивается к стоящему за дверью Руди и спрашивает со всей открытостью:

— Не знаешь, куда он съехал? Или номер его? Мне очень надо с ним увидеться. Прям срочное дело.

С точки зрения Чарли, это правда.

А вот Руди в ответ лжет:

— Прости, Чарли, ничем не могу помочь. Не знаю.

— Что ж, фигово, — говорит Чарли. Потом, меняя тон, задает вопрос, ответ на который уже знает: — А ты сам кем работаешь, Руди?

— Я менеджер, Чарли, — говорит Руди и добавляет: — Тебе это хорошо известно.

Пока на заднем плане Вик Морроу, Рик Джейсон и Джек Хоган крошат нацистов, Чарли торопится толкнуть речь, прежде чем Руди Альтобелли его отошьет.

— Понимаешь, Терри должен устроить мне прослушивание в «Коламбии Рекорде энд Тейпе», поэтому я его и ищу. Но штука в том, что меня никто не представляет, поэтому, если все выгорит и мне предложат контракт, я буду один-одинешенек. А ты ведь знаешь, что для музыканта это не самый лучший расклад. Особенно когда речь о коммерческом гиганте вроде «Коламбии Рекорде энд Тейпе».

В общем, может, я бы заехал еще, привез свои записи. Может, даже сыграл бы тебе на гитаре.

Если понравится, подпишемся, и я начну переговоры с «Коламбией Рекорде энд Тейпе» как положено.

Спроси у Терри. Спроси-спроси — уж Терри точно в восторге от моих девочек.

Руди открывает рот, но не успевает сказать хоть что-то, как Чарли спрашивает:

— Слушал новый альбом The Beach Boys, «20/20»?

— Нет.

— Так вот, одна из песен на альбоме — моя, — сообщает ему Чарли. — Я написал песню, а Деннис Уилсон ее переписал и испоганил, а потом The Beach Boys испоганили ее еще раз.

— Слушай... — Руди пытается вставить хоть слово, но Чарли не дает:

— На самом деле они испоганили ее так, что я бы даже не советовал слушать. Я бы лучше свою версию поставил. Давай, может, вернусь, послушаешь мои записи. Сыграю тебе на гитаре. Ты знаешь, я люблю сочинять песни. У меня хорошо получается, — искренне говорит Чарли.

Наконец Руди вклинивается:

— Я бы с удовольствием поболтал с тобой еще, Чарли, но я завтра улетаю в Европу, мне еще собираться.

Чарли широко улыбается, в его голосе слышится хихиканье.

— Что ж, видать, сегодня ни хрена не мой день, а?

Теперь очередь Руди менять тему:

— Как ты узнал, что я живу в домике у бассейна?

Чарли тычет большим пальцем себе за спину.

— Чувак в доме сказал.

— Слушай, — строго наставляет Руди, — мне не нравится, когда моих жильцов беспокоят. Поэтому, Чарли, больше так не делай, понял?

Чарли ухмыляется и машет рукой, соглашаясь:

— Да понял я, понял, все нормально. Я не хотел никого беспокоить, — и, стараясь закончить разговор, сохранив хотя бы крупицу достоинства, добавляет: — В общем, я как-нибудь найду Терри... или он найдет меня. И, может, в другой раз сыграю тебе что-нибудь из своего?

«Наконец-то!» — думает Руди.

— Да, конечно, Чарли.

Широко улыбаясь, Чарли машет рукой человеку за дверью:

— Удачно долететь!

Клифф ремонтирует антенну Рика на крыше дома Рика. Приматывает ее проволокой к крыше с помощью плоскогубцев, чтобы держалась, когда видит, как мелкий хиппарь, который приехал на грузовичке «Твинки», теперь идет по подъездной дорожке резиденции Полански обратно. Работая плоскогубцами, Клифф не сводит взгляда с этого стремного типа.

Чарли уже подходит к грузовичку, как тут затылком чувствует взгляд. Замирает. Оборачивается. Видит, как на него с крыши дома на другой стороне уставился блондин с голым торсом, который копается с антенной.

Они слишком далеко и не могут разглядеть друг друга толком.

Чарли цепляет свою фирменную улыбку до ушей и дружелюбно машет блондину.

Клифф не улыбается и не машет в ответ. Просто прожигает мелкого хиппаря взглядом, не переставая при этом скручивать провод плоскогубцами.

Улыбка исчезает с лица Чарли.

Затем внезапно Чарли бросается танцевать свою фирменную «уга-бугу» и орать. Закончив судорожные пляски для Клиффа, мистер Мэнсон показывает засранцу на крыше средний палец:

— Пошел в жопу, урод!

Мистер Мэнсон забирается в грузовичок «Твинки», заводит мотор, дергает похожий на швабру рычаг коробки передач, и грузовичок, пыхтя и кашляя, катится вниз по склону Сьело-драйв.

Клифф смотрит ему вслед.

Затем говорит себе вслух:

— Это что сейчас, на хрен, было?

Дверь трейлера-гримерки на площадке «Лансера» распахивается, и на улицу выходит Рик Далтон. Вот только на Рика Далтона он больше не похож. Соня нацепила на него индейский парик шатена с завитыми кудрями до плеч, приклеила на губу «большие, длинные, висячие усы, как у Сапаты». А Ребекка нарядила его в стильную коричневую куртку из сыромятной кожи, со свисающей с рукавов бахромой в духе Кастера, которая пришлась бы к месту, если бы Рик выступал на сцене в Вудстоке с Country Joe and the Fish. Другими словами, Калеб Декото по-уонамейкеровски.

Сэм Уонамейкер, Соня и Ребекка вне себя от удовольствия. Рик их восторгов не разделяет.

Но Сэм настолько воодушевлен как актерскими данными Рика, так и своим придуманным им образом Калеба-контркультурщика, что актер предпочел не раскачивать лодку. И решил так: лучший план действий — это быть хорошим актером, за которого его принимает Сэм, и сыграть, будто он воодушевлен внешним видом Калеба не меньше остальных троих. А на самом деле Рик думает: «Я стая чем-то средним между чертовым хиппи-пидорасом и Трусливым Львом из „Волшебника страны Оз“». И он даже не знает, что его бесит больше.

Из гримерки выглядывает Соня и предупреждает:

— Рик, я знаю, сейчас обед, но тебе надо подождать минимум час перед едой. Дай клею для усов время высохнуть.

Хороший парень Рик отвечает взглядом в стиле «без проблем, детка», достает из заднего кармана вестерн в мягкой обложке и машет Соне.

— Не волнуйся, милая, у меня есть книжка.

«Отлично, — думает Рик, — подыхаю с голоду, а теперь еще и обед пропущу».

Среди прочего в работе на съемочной площадке Рику нравится, что здесь кормят. Рик считает, что любая еда, которую оплатили или приготовили за него, — это хорошая еда. А многие актеры, с кем он пересекается на площадке, — неблагодарные сукины дети. На что тут можно жаловаться? Тебе отваливают кучу денег за притворство, тебя кормят, тебя катают по миру, тебе находят жилье, тебе дают налик на расходы и стараются принарядить, как могут? А некоторые актеры все равно ноют. «О-о, сегодня у нас что, опять курица?» Этого Рик никогда не понимал.

Так что во время обеденного получаса, раз уж есть ему нельзя, почему бы не ознакомиться с декорациями салуна, где засела банда скотокрадов под предводительством его персонажа. Рик — при полном параде Калеба Декото — идет по вестерн-площадке «Двадцатого века Фокс», которая в этом сериале называется Ройо-дель-Оро. После обеда здесь яблоку будет негде упасть от людей из съемочной группы, ковбоев, кинооборудования и лошадей. Но на обеденное время площадка превращается в город-призрак. Не совсем пустынный: через нее срезают случайные работники по дороге куда-нибудь еще. Но по большей части здесь безлюдно.

Пока актер шагает в своем костюме и сапогах по главной улице-грунтовке в окружении заведений в стиле Дикого Запада (платные конюшни, магазины, гробовщик, дорогой отель, хреновый отель), он начинает входить в образ Калеба Декото.

В пилоте Калеб — главарь банды кровожадных скотокрадов, которых в сериале напыщенно зовут «сухопутными пиратами», въехавших на территорию Ройо-дель-Оро, чтобы угонять коров у самого крупного заводчика в долине Мердока Лансера. А раз в городке царит практически полное беззаконие, ближайший федеральный маршал — в ста пятидесяти милях и нет никого, чтобы прогнать бандитов, кроме старика Лансера и нескольких мексиканцев-батраков, то не похоже, что в ближайшем будущем ситуация изменится. Но, будто одного беспардонного угона коров мало, недавно события приняли кровавый оборот, когда Калеб подослал ночью снайперов, чтобы обстрелять из винтовок дом (где спала драгоценная восьмилетняя дочь Мердока, Мирабелла) и барак (где спали работники) на ранчо Лансера, и в результате бандиты убили Джорджа Гомеса — бригадира на ранчо и самого давнего друга Мердока — и распугали четверть работников.

Мердок Лансер в отчаянии. А отчаянные времена требуют отчаянных мер. Похоже, единственный выход — нанять собственную шайку бандитов и выйти на тропу кровавой войны, на которой многие сложат головы (не говоря уже об угрозе для его дочери). Мердок не желает тратить свои деньги на убийства (даже такого отребья, как люди Декото), но к тому же старик Лансер считает, что в конечном счете никакой скот не стоит человеческих жизней.

Так что вместо очевидного выбора Мердок Лансер делает уникальный.

У старика два сына от разных матерей (здесь уже веет «Бонанцой»), обоих он последний раз видел детьми. И если верить их репутации, когда речь идет о перестрелках, оба могут постоять за себя.

Старший, Скотт Лансер, впечатляет старика больше: он учился в священных залах Гарварда и рос в окружении богатства, культуры и почета Фостеров, видной бостонской семьи его матери.

А теперь, на взгляд Мердока, он закапывал свою родословную, избрав жизнь речного картежника[29]. Еще ходят слухи о том, что он убил сына сенатора Соединенных Штатов в дуэли на пистолетах за честь красавицы с Юга.

Однако у молодого человека за плечами выдающаяся военная карьера — служба в британской кавалерии в Индии. Покинув Калькутту и направившись домой, он вернулся с двумя медалями за доблесть перед лицом врага и охромев на правую ногу.

Джон Лансер, младший сын Мердока, — совсем другой разговор. Последний раз Мердок его видел, когда мальчику было десять лет. После того как его мать, Марта Кончита Луиза Гальвадон Лансер, изменила мужу с одним из батраков с ранчо, она взяла их младшего и скрылась в ночи. Марта была потаскухой в том смысле, в каком другие люди бывают алкоголиками. Такова уж ее натура, и поделать она ничего не могла. Как и настоящий честный забулдыга, она могла забыть свое мастерство соблазна и слабость перед ним же на неделю-другую, или месяц-другой, или год-другой, но в конце концов срыв был неизбежен. В данном случае, выйдя за Мердока Лансера и родив Джона Лансера, она спокойно прожила десять лет (после рождения сына), но в конце концов ее истинная сущность взяла верх.

Стоило Марте завидеть красавца Лазаро Лопеза в седле, арканящего быков, как она поняла, что ее разлука с любовью, богатством и положением — только вопрос времени. Может, Марта и не любила своего супруга, но, как позже споет Тина Тернер, «При чем тут любовь?». Пятнадцатилетние девчушки влюбляются в конюхов, у которых нет ни горшка, чтобы поссать, ни окна, чтобы все вылить, тогда как зажиточные землевладельцы с радостью отдадут дюжину хороших лошадей за их руку и сердце. Любовь — это для юных девиц с мозгами в жопе. К Мердоку Марта испытывала кое-что посерьезнее —уважение.

Унизив его у него же дома, на глазах у его людей, она переломила хребет Мердока — его гордость. Она играла в семью десять лет, но теперь он видел ее истинное лицо. Лицо грязной лживой шлюхи. Когда он припер ее к стенке и обвинил в измене, в его глазах Марта увидела, что жизни, которую они создали на ранчо Лансера, конец. Даже если он простит, уже никогда ей этого не забудет. Но еще страшнее то, что она сама навсегда утратила уважение к себе. За Мердоком Лансером хватало грешков, но он был хорошим человеком. И не заслужил на свою голову потаскуху, которая легко променяет жизнь, что он ей подарил, на одну ночь на сеновале с наглым ковбоем. И едва муж отправился в постель, она взяла их десятилетнего сына, двуколку, которую Мердок подарил ей на двадцативосьмилетие, и сбежала в Мексику.

В городках на мексиканской границе можно было уже не притворяться, будто она не та, кем уродилась. Сынишка и не знал, что Мердок еще пять лет разыскивал своих жену-беглянку и отпрыска. Все тщетно. Когда два года спустя недовольный клиент перерезал ей глотку в номере кантины в Энсенаде, Марта наконец обрела покой, которого жаждала со времен своего прегрешения. Ее самобичевание подошло к концу, попранная честь ее мужа наконец была восстановлена, а сын мог избавиться от камня на шее, что утягивал его на дно человечества. Раз один лишь Иисус Христос знал, как она переживала из-за того, что наделала, быть может, он простит ее, как всегда обещал. Наконец она могла оставить в прошлом лачуги, каморки в кантинах и бордели. Перед ней раскинулся рай, где с нее смоют все грехи (если верить в эти дела с Иисусом).

В каком-то смысле Марте Лансер еще повезло, потому что Мердок, утратив сыновей, так и не обрел покоя. Старик был ужасно обижен на первую жену.

Дайан Фостер Лансер, из-за ее слабости и нехватки стойкости. Из-за того что на свадебной церемонии давала клятвы перед Богом, которые не могла сдержать из-за своей слабохарактерности. Дать слово значит испытать себя. И женщины, которых он приводил в свою жизнь, это испытание с треском провалили. Но хотя бы в случае Скотта старик знал, что тот растет в тепле, уюте и сытости. Может быть, вырастет из него слюнтяй, а не скотовод и наследник построенной собственными руками империи, но зато за ним всегда присмотрят его денежные родные на Бикон-Хилле.

А вот бедняга Джон — бог весть, что ему довелось пережить. После пяти лет розысков один из пинкертоновцев Лансера наконец обнаружил последнее пристанище Марты Гальвадон Лансер на кладбище для бедноты в Энсенаде, Мексика. Было ясно, что деревянный крест и имя на доске вырезал ее двенадцатилетний сын. Старик ездил в Энсенаду сам. Последний раз его сына видели на суде над ее убийцей — жителем Мехико, гражданином немалых достатка и репутации. Этого зажиточного мексиканца помиловал предвзятый суд присяжных, которые как будто точили зуб на Марту. Кровопийца мог бы хоть поджечь Марту, а присяжные не увидели бы за ним вины. И, хотя Мердок продолжал поиски мальчишки, все было напрасно. Он выписал последний чек детективному агентству Пинкертона, с горечью решив для себя, что его сын мертв. И, казалось, на этом все и кончилось.

Где-то пятнадцать лет спустя до калифорнийцев докатилась слава смертоносного стрелка по имени Джонни Мадрид, наполовину белого и наполовину мексиканца. Это была репутация мерзавца, но зато мерзавца с молниеносной скоростью в обращении с pistola. Судя по словам очевидцев и сочинителей грошового бульварного чтива, у него была меткость Энни Окли, скорость на расправу Тома Хорна, вздорный нрав Джона Уэсли Хардина и отсутствие всякого человеческого сострадания Уильяма X. Бонни. Он прослыл одним из самых грозных убийц, что только странствовали на мексиканской стороне границы, и среди пеонов в пуэбло, где бывал проездом, заслужил имя El Asesino de Rojo («Убийца в красном») за свою стильную красную рубашку с оборками, которую носил не снимая.

Но только три года назад один из бывших пинкертоновцев Лансера прислал телеграмму, извещавшую скотовода, что его бесследно пропавший сын действительно жив и носит имя Джонни Мадрида.

Старик проплакал три дня, и никто на ранчо не знал почему.

Однако теперь, когда битва Мердока Лансера с Калебом Декото и его сухопутными пиратами не ограничивалась простым угоном коров, но и уносила человеческие жизни, было только вопросом времени, когда скотовод наймет собственных убийц. Но прежде, чем этот неизбежный день настал, Мердоку в голову пришла безумная мысль. Он найдет и передаст весточку своим пропавшим сыновьям Джону и Скотту. Он перешлет им достаточно денег на дорогу до ранчо Лансера и предложит тысячу долларов на брата только за то, чтобы они выслушали его предложение.

А предложение было простым. Помочь отстоять ранчо от Калеба и его убийц, а как только они прогонят пиратов, Мердок поделит свою империю с сыновьями поровну. Предложение щедрое, но не безвозмездное. Ранчо сперва еще нужно заслужить. И не нарваться на пулю Калеба и его парней.

Но, если они готовы помочь Мердоку одолеть негодяев и пролить кровь, пот и слезы, без чего невозможно управлять ранчо такого размера, все трое станут равными партнерами. И если все это каким-то чудом сработает, Мердок Лансер и его блудные дети наконец-то, после стольких лет, заживут одной семьей.

В общем и целом недурная задумка для телесериала, думал Рик. Хороший сюжет, хорошие персонажи.

Чем-то напоминает «Бонанцу» и «Высокий кустарник», но мрачнее и кровавее, циничнее.

Например, Мердок Лансер — никакой не Бен Картрайт, то есть не строгий, но справедливый и сострадательный глава семьи. Он настоящий бескомпромиссный сукин сын. Легко представить, почему его бывшим женам быстро хватило с лихвой и они при первой же возможности смотали удочки от жестокой сволочи. А в Эндрю Даггане — актере с лошадиным лицом (с ним Рик когда-то играл в спектакле), которого позвали играть Мердока, — нет ни капли деревенского панибратства. Он тверд, как стальной прут, и такой же обаятельный. Персонаж Скотта Лансера уже больше похож на приятного хорошего парня из вестерн-сериалов шестидесятых. Но дорогой гардероб денди с Востока явно меняет этот образ. Прежние денди вроде Бэта Мастерсона и Янси Дерринджера в сравнении с ним выглядят бродягами. А его прошлое бывшего бенгальского улана — интригующая предыстория. Но нешуточно уникальный ведущий персонаж для вестерн-телесериала — это Джонни Лансер / Джонни Мадрид. Конечно, такого антигероя, как Джейк Кэхилл в исполнении Далтона, в вестерн-сериалах надо еще поискать. Но Джонни Лансер / Джонни Мадрид — по крайней мере в сценарии пилота — заходит еще дальше, чем разрешали Джейку.

Очаровательный, плутоватый, таинственный Джонни Лансер, который сходит с дилижанса в Ройо-дель-Оро, — из тех персонажей, что обычно только заглядывают в вестерн-сериал на пару серий, а не являются их звездами. Эдакого парня обычно заносит на ранчо Пондероса в «Бонанце», или на ранчо Баркли в «Большой долине», или на ранчо Шайло в «Виргинце» — молодого, нахального, сексуального и неоднозначного. Он становится другом Малыша Джо, или Хита, или Трампаса, но в какой-то момент — обычно в первом же акте — мы узнаём, что у него есть мрачная тайна. Он в бегах: либо от кого-то, чего-то или от того, кем был раньше, либо от того, что сделал или не сделал. Или он в округе с неизвестной целью (обычно месть, планирование ограбления или встреча с кем-нибудь из прошлого). Мы (зрители) знаем, что с ним что-то не так. Но еще мы знаем, что придется дожидаться третьего акта, прежде чем нам скажут, плохой ли этот персонаж в данном случае — или хороший, но непонятый? И в третьем акте Майкл Лэндон, или Ли Мейджорс, или Даг Макклёр либо помогают ему искупить грехи, либо убивают. Обычно у таких персонажей лучшие роли в сериале, и обычно актеры с этим амплуа становились звездами (Чарльз Бронсон, Джеймс Коберн, Дэррен Макгэвин, Вик Морроу, Роберт Калп, Брайан Кит и Дэвид Кэррадин).

Но Джонни Лансер хоть и написан как для приглашенной звезды, здесь — нешуточный герой всего гребаного сериала. И он ничем не похож на остальных ковбоев, скачущих по прериям большой тройки телесетей.

«Кто бы ни был этот говнюк Джим Стейси, — думает Рик, — ему неслабо подфартило, когда он оторвал себе эту роль».

Но и Калеб Декото — не какой-то стандартный злодей. Это чертовски славная роль, и у него чуть ли не лучшие реплики в сценарии. Прогуливаясь по пустынным пыльным улицам Ройо-дель-Оро в сторону салуна в вестерн-декорациях, Рик прогоняет в уме некоторые диалоги. Проходя мимо одного вестерн-заведения на главной улице, он замечает в стекле витрины свое отражение. Ненадолго задерживается и присматривается.

Глядя на конечный результат в зеркале трейлера, когда был в окружении девушки с париками, костюмерши и режиссера, он не особенно проникся. «Как меня вообще кто-нибудь узнает, если не прочитает в сраном ,,ТВ-Гиде“», — вот что на самом деле думал Рик. Но теперь он пообвыкся, прогулялся («сапоги-то удобные»), увидел себя в отражении в панорамной витрине в вестерн-стиле, в окружении Дикого Запада, — «а все не так уж плохо». Шляпа ему пришлась по душе с самого начала, но что теперь действительно его покорило, так это коричневая хиппи-куртка. Бахрома на рукавах — очень даже. Он начинает жестикулировать, наблюдая в отражении за эффектом. Довольно круто, как болтающаяся бахрома подчеркивает движения. С этим можно работать. «Вполне себе ничего, Ребекка», — думает Рик. А еще думает: «На меня совсем не похоже. Но, может, Сэм прав: это не так уж плохо. Это похоже на Калеба. Может, не на того Калеба, которого представлял я, когда прочитал сценарий впервые. Тот Калеб был просто похож на меня. В смысле, раз они позвали меня, то, значит, хотят, чтобы он был похож на меня, верно?

Но, может, Сэм и прав. Ну или как минимум когда Джонни Лансер убьет меня, он не убьет Джейка Кэхилла».

Но, глядя, как Калеб в витрине глядит в ответ на Рика, он видит и кое-что еще. Он начинает видеть, что ему втолковывал вчера в своем кабинете Марвин Шварц. Среди прочего он назвал Рика «актером эпохи Эйзенхауэра в Голливуде эпохи Денниса Хоппера».

Глядя на отражение в полном костюме Калеба Декото, он лучше понимает, к чему вел Марвин Шварц, и не воспринимает в штыки. Сейчас в моде патлатые парни. И этот парень в витрине, в куртке с бахромой, — вылитый Майкл Саразин. Без помпадура Рик не просто другой персонаж, но и другой актер. Он так долго ходил с одной и той же прической, что незаметно помпадур стал им. Но теперь? Если приглядеться к отражению без него? Рик больше не смахивает на стареющего актера-ковбоя из пятидесятых. Он больше похож на современного актера, который в теме. Вот этот парень уже не динозавр из времен Эйзенхауэра. Вот этот парень мог бы сниматься и у Сэма Пекинпы.

Наконец оторвавшись от отражения и размышлений о своей карьере, Рик замечает захваченный Калебом салун «Позолоченная лилия», где его персонаж заправляет зверской шайкой скотокрадов. Подойдя к крыльцу салуна, он видит режиссерский стул с именем своего персонажа на спинке. В телесериалах постоянным актерам достается стул с именем актера. Но приглашенным звездам обычно достается стул с именем персонажа, потому что нередко их нанимают всего за несколько дней до съемок.

На втором стуле рядом с его пустым, на деревянном настиле прямо перед распашными дверями салуна, сидит девочка в историческом костюме, которую он видел за разговором с Сэмом, когда только приехал. Он не знает ее настоящего имени и не помнит имени ее персонажа, но играет она восьмилетнюю дочку Мердока Лансера (от очередной матери, только эта не дала деру при первой же возможности. Вместо этого она трагическим образом свернула себе шею, когда ее сбросил рыже-чалый красавец, подаренный Мердоком на их третью годовщину. Тот самый рыже-чалый красавец, которому Мердок Лансер прострелил голову, вернувшись домой с похорон).

Далее по сценарию Калеб похитит девочку за выкуп в десять тысяч долларов.

Похищение ребенка станет эмоциональным переломным моментом сюжета. Отец зовет в город Джонни Лансера, чтобы отбиваться от Калеба и его людей, но сценаристы пилота заготовили сюжетный поворот для этого стандартного развития событий. Во-первых, Джонни ненавидит отца, которого не видел с десяти лет. А во-вторых, вышло так, что Джонни Мадрид и Калеб Декото, о чем на ранчо никто не подозревает, знают и уважают друг друга. Уж по крайней мере Калеб нравится ему куда больше, чем отец, которого он винит в смерти матери. Сын мечтал о мести за мать с тех пор, как восемнадцать лет назад похоронил ее в песке Энсенады.

О той мести, что сейчас вполне успешно осуществляет Калеб Декото. И тут Джонни оказывается в сложном, но богатом с драматической точки зрения положении, когда ему приходится решать не только, на чьей он стороне, но и кто он: Лансер или Мадрид? Похищение ребенка Калебом — эмоциональный катализатор, который в итоге толкает Джонни на сторону ангелов и подписывает его на еженедельный вестерн-телесериал вместе с новообретенной семьей.

Позже сегодня у Рика и этой юной актрисы сцена, в которой он выдвигает требования выкупа Скотту Лансеру, пока девочка сидит у него на коленях с пистолетом у виска.Но самая большая сцена Рика и девочки — завтра. Издали разглядывая маленькую светло-русую актрису, сидящую на собственном раскладном стуле с большой книгой в черной твердой обложке, он дает ей лет двенадцать. Сейчас обед, а она на площадке сама по себе, без опекуна или еды. И не отрывается от книги, когда он подходит к ступенькам в салун. Даже когда он прочищает горло и говорит:

— Привет?

«Да уж, — думает он, — здорово будет с эдакой сучкой работать». Он повторяет приветствие с напором:

— Привет?

Поднимая глаза от книги на коленях, она с явным раздражением здоровается с косматым ковбоем, стоящим перед крыльцом.

— Я тебе не помешаю, если присяду рядом и тоже почитаю? — спрашивает Рик, показывая свой вестерн в мягкой обложке.

Она смотрит с каменным лицом и отвечает в стервозном стиле карликовой Бетт Дэвис.

— Не знаю. Не помешаешь?

«Остроумно, — думает Рик. — Что, эта кнопка ходит с командой авторов, которые пишут ей стервозные подколки в ответ на риторические вопросы?»

— Я постараюсь, — мягко говорит Рик.

Она откладывает большую черную книгу на колени и недолго осматривает его, потом оглядывается на пустой стул, осматривает его, потом снова переводит взгляд на Рика.

— Это же твой стул, да?

— Ага, — говорит Рик.

— Кто я такая, чтобы запрещать тебе сидеть на твоем стуле?

Снимая ковбойскую шляпу и учтиво кланяясь:

— И все-таки, — говорит он, подключая все свое обаяние, — благодарю покорно.

Она не хихикает, не улыбается, просто опускает глаза обратно к своему чтению.

«Да идет она на хуй, блядь мелкая», — думает Рик. И его ковбойские сапоги грохочут по деревянным ступенькам крыльца громче, чем нужно. Он подходит к режиссерскому стулу, забирается на него, тихо крякнув, как и всегда в таких случаях.

Она не обращает внимания.

Затем он достает из кармана черных девайсов расхераченную пачку сигарет, берет одну из этой мятой пропотевшей пачки и сует себе в губы под приклеенным конским волосом. Раскуривает «раковую палочку» серебряной «Зиппо» в стильной (шумной) манере крутого мужика из пятидесятых. Успешно запалив конец сигареты, он захлопывает крышку «Зиппо», чуть ли не рубанув ударом карате наискосок; металл лязгает по металлу с громким «щелк».

Она не обращает внимания.

Он глубоко затягивается, заполняя легкие дымом, как когда был актером помоложе и наблюдал, как закуривает Майкл Паркс, — только в случае похмельного Рика это вызывает приступ кашля, и ему снова приходится сплюнуть мокроту зеленого пополам с красным цвета, что красочно шлепается на деревянный настил.

Вот на это она уже обращает внимание.

На личике маленькой леди мелькает выражение ужаса, словно Рик только что нассал ей в хлопья; она в шоке таращится то на Рика, то на склизкий плевок на земле.

«Ну ладно, это правда уже перебор», — думает Рик и искренне извиняется перед крошечной коллегой. Она пытается проморгаться от сей картины, опуская голову, чтобы снова найти место в большой черной книге, на котором остановилась.

Говоря по правде, заверив, что не помешает ее чтению, Рик вообще-то только этим всю дорогу и занимался. И еще не закончил. Притворяясь, что читает свою книжку, и пытаясь как можно незаметнее выковырять засевшую в носу упрямую козявку, он небрежно спрашивает:

— А ты что, не обедаешь?

— У меня сцена сразу после обеда, — безэмоционально отвечает она.

— Да? — спрашивает Рик. Словно на самом деле говорит: «Ну и?»

Теперь он наконец завладел ее вниманием, так что она закрывает книгу, кладет на колени и оборачивается, чтобы объяснить свой метод.

— Если я обедаю перед сценой, то играю вяло. Я считаю, что работа актера — и я говорю «актера», не «актрисы», потому что слово «актриса» — это несуразица, — так вот, работа актера — избегать всех помех своей игре. Работа актера — стремиться к стопроцентной эффективности. Естественно, успеха добиться невозможно, но здесь главное — старание.

Несколько секунд Рик просто молча таращится на нее, пока наконец не произносит:

— Ты кто?

— Можешь звать меня Мирабеллой, — говорит она.

— Мирабелла — и? — спрашивает он.

— Мирабелла Лансер, — отвечает она так, словно это очевидно. Рик отмахивается и спрашивает:

— Не-не-не, я имею в виду — как тебя зовут на самом деле?

И снова она отвечает, словно учительница:

— Когда мы на площадке, я предпочитаю, чтобы ко мне обращались только по имени героини. Это помогает мне проникнуться реальностью сюжета. Я пробовала и так, и эдак, и я играю чуточку лучше, когда не выхожу из образа. А если я могу играть чуточку лучше, то готова ради этого на все.

На это Рику особо ответить нечего. Так что он просто сидит и курит.

Девочка, что называет себя Мирабеллой Лансер, смеряет взглядом ковбоя, облаченного в сыромятную куртку с бахромой, и говорит:

— Ты плохой парень Калеб Декото, — именно говорит, не спрашивает, и произносит имя на манер «Жан Кокто».

Рик выпускает сигаретный дым и говорит:

— Я думал, произносится Калеб Да-ко-та.

Снова отворачиваясь к большой черной книге, Мирабелла отвечает, словно самодовольная всезнайка:

— Уверена, произносится «Де-ко-то».

Глядя, как она читает, он с сарказмом спрашивает:

— Что там такого интересного?

— А? — поднимает она взгляд от книги, не улавливая никакого сарказма.

— Что читаешь? — переспрашивает он уже искренне.

У серьезной девочки происходит серьезный всплеск энтузиазма, и она взбудораженно тараторит:

— Это биография Уолта Диснея! Так интересно, — сообщает она. Затем делится мнением с коллегой-актером: — Он, между прочим, гений. Я хочу сказать — такой гений, что рождается раз в пятьдесят или сто лет.

Наконец Рик задает вопрос о том, что мучает его весь их разговор:

— Тебе сколько, двенадцать?

Она качает головой. Она привыкла, что взрослые постоянно ошибаются, и ей это нравится.

— Мне восемь. — Она передает Рику большую черную книгу о Уолте Диснее. Он ее рассматривает, листает страницы, спрашивает:

— И ты здесь все слова понимаешь?

— Не все, — признается она. — Но в половине случаев о смысле можно догадаться по контексту предложения. А если я совсем-совсем не понимаю, то составляю список слов и потом спрашиваю у мамы.

Впечатленный, он возвращает книгу и говорит:

— Нехило, восемь лет — и уже свой сериал.

Возвращая книгу себе на колени, она корректирует комплимент:

— «Лансер» — далеко не мой сериал. Это сериал Джима, Уэйна и Энди. Я просто постоянная актриса в амплуа «маленькая проказница». — Потом, ткнув крошечным указательным пальцем в актера, сообщает: — Но только дай срок — и однажды у меня будет свой сериал. И уж тогда, — предостерегает она, — берегись.

«Ну и девчонка, охренеть можно», — думает Рик. За свою карьеру он встречался и снимался со множеством охренительных детей-актеров. Но до этой маленькой Лилли Лэнгтри самым охренительным был одиннадцатилетний мальчишка, чье имя он, понятное дело, не запомнил, хотя его самого не забудет никогда. За год до того, как он попал в «Закон охоты», Рика позвали в пилот сериала, который так и не состоялся; назывался сериал «Страна большого неба». И в главной роли играл скучная звезда пятидесятых Фрэнк Лавджой. Это была история об овдовевшем городском шерифе (Лавджой) и его семье. Рик играл старшего сына, и у него были одиннадцатилетний брат и девятилетняя сестра. Телесеть отказалась от сериала, но продюсировала его телекомпания «Фор Стар Продакшенс», и один раз она провела показ для съемочной группы в своем кинозале. Рик ходил на тот показ и там натолкнулся в мужском туалете «Фор Стар» на одиннадцатилетнего мальчонку, игравшего его младшего брата. Рик направлялся к писсуару, а мальчик как раз домыл руки у раковины. Если бы сериал заказали и он добился успеха, они бы работали вместе следующие пять лет или дольше. Маленький мальчик стал бы на глазах Рика подростком, а то и мужчиной. Стал бы для него либо настоящим братом, либо просто раздражающим юным коллегой, — а может, и тем и другим. На этой почве они могли бы сродниться до конца жизни. Или сериал бы не заказали — как и случилось, — и тогда это последний раз в жизни, когда они увидятся. Доставая из штанов хрен и направляя в писсуар, Рик спросил через плечо, как дела у его молодого коллеги. Маленький актер ответил, ожесточенно вытирая руки бумажным полотенцем: «Ну, я тебе одно скажу. Своего агента я теперь шлю в жопу, уж это точно!»

Пока Рик вспоминает того ребенка, этот ребенок спрашивает:

— А ты что читаешь? — имея в виду вестерн в мягкой обложке. Он пожимает плечами:

— Ну так, вестерн.

— Что это значит? — спрашивает она, не понимая такого пренебрежения. — Хороший?

— Ну да, ничего такой, — отвечает он с заметно меньшим воодушевлением, чем она рассказывала о своей книге.

Ей все мало.

— О чем?

— Я еще не дочитал, — отвечает он.

«Ну и ну, — думает она, — как он все буквально понимает».

— Я спрашиваю не о сюжете целиком, — подчеркивает девочка. Пробует другой заход: — В чем завязка?

Книга называется «На диком жеребце», и написал ее Марвин X. Альберт — он же написал неплохую книжку про войны с апачами, «Восстание апачей», которая нравилась Рику и из которой получилось довольно посредственное кино с Джеймсом Гарнером и Сидни Пуатье, «Дуэль в Диабло». Теперь Рик ненадолго задумывается о сюжете этой книги, выстраивает факты в правильном порядке, затем пересказывает их девочке.

— Ну, это про парня, который объезжал мустангов. И про историю его жизни. Зовут его Том Бризи. Но все называют его просто Изи-Бризи.

И вот когда Изи-Бризи было двадцать с лишним и он был молодой и красивый, мог объездить любого коня, какого ни подай. Тогда он... э-э, просто мог, и все тут. Понимаешь, о чем я?

— Ага, — отвечает она. — У него был дар объезжать лошадей.

— Во-во, точно. У него был дар. Короче говоря, вот ему уже под сороковник, и он неудачно падает... Он не покалечился, ничего такого, но ноги слушаются его уже не так, как раньше. Теперь у него проблемы со спиной, каких никогда не было. Теперь он мучается от боли чаще прежнего...

— Ничего себе, — перебивает она, — похоже, хороший роман.

— Да неплохой, — вроде бы согласен он.

— Ты сейчас где? — спрашивает она.

— Где-то на середине, — отвечает он.

— И что сейчас происходит с Изи-Бризи?

Рик читает бульварные вестерны с двенадцати лет. И с тех пор как стал актером, только этим и занимается между дублями и в трейлере, пока ждет, когда его вызовет на площадку помреж. Иногда он прослаивает их детективами, триллерами или приключениями на Второй мировой, но возвращается всегда к вестернам. Хоть они ему и нравятся, на самом деле он их не запоминает. Запоминает имена авторов, которые ему нравятся, — вроде вышеупомянутого Альберта, Элмора Леонарда, Т. В. Олсена, Ральфа Хейса, — но не названия книг. Если учесть, что эти названия ни о чем не говорят — «Техасец», «Гринго», «Беззаконник», «Засада», «Два ствола для Техаса», — его вполне можно понять. Но за все годы, сколько он сидел на площадках и читал вестерны, хоть его и могли спросить, что он читает, еще никто не просил пересказать сюжет. Об этом Рик никогда не задумывался, но теперь как бы понимает, что чтение вестернов — одно из самых одиноких его занятий. Так что он не привык формулировать по чужой просьбе, что сейчас происходит в книге.

Но ради нее старается изо всех сил.

— Ну, он уже не в лучшей форме. — Уточняя: — На самом деле далеко не в лучшей. И он смиряется... — Рик подыскивает слово, подходящее для дилеммы Изи-Бризи, — с тем, что с каждым днем становится... э-э... всё... э-э... — Он открывает рот, чтобы сказать «никчемнее», но изо рта вырывается только громкий всхлип.

Всхлип застает врасплох Рика и привлекает внимание Мирабеллы. Он снова открывает рот, чтобы сказать «никчемнее», но слово застревает в горле. С третьей попытки он выдавливает «никчемнее», после чего по щетинистым щекам проливается поток слез, а сам он сгибается пополам.

«Ну отлично, — думает он, — что, теперь я рыдаю перед детьми из-за своей просранной жизни? Твою ж мать, я превратился в дядю Дэйва».

Мирабелла как можно быстрее вскакивает со стула и оказывается на коленях у ног Рика, поглаживает ему правое колено, чтобы успокоить. С силой вытирая слезы с глаз, от стыда и презрения к себе, он посмеивается, чтобы показать малышке, что он в порядке.

— Хе-хе, м-да, старею, видать. Не могу говорить ни о чем трогательном, не залившись слезами, хе-хе.

Девочка думает, что все понимает, и продолжает утешать расклеившегося ковбоя, который теперь в ее глазах напоминает Трусливого Льва.

— Все хорошо, Калеб. Все хорошо, — успокаивает она. — Похоже, это очень грустная книга. — Сочувственно качая головой: — Бедный Изи-Бризи. — Пожимая плечами: — Я и сама чуть не плачу, а я ведь даже не читала.

— Подожди, когда исполнится пятнадцать, и еще сама это проживешь, — говорит он себе под нос. Она не расслышала и переспрашивает:

— Что?

Он цепляет улыбку под приклеенными усами:

— Ничего, солнышко, просто подшучиваю. — Потом, поднимая свой вестерн, объявляет: — И знаешь, может, ты и права. Может, эта книга задевает сильнее, чем я думал.

Девочка прищуривается, поднимается во весь рост и сообщает:

— Мне не нравятся прозвища вроде «солнышка». Но раз ты расстроен, мы обсудим это в другой раз.

Он слегка посмеивается про себя из-за ее реакции, пока она забирается обратно на свой стул. Устроившись поудобнее, она обводит взглядом Рика во всей его косматой коричнево-бахромно-курточной красе.

— Значит, это твой костюм Калеба Декото, да?

— Да. Как тебе? Не нравится?

— Нет, ты стильный.

«Да, она права. Не так уж плохо», — думает он.

— Просто... Я и не знала, что Калеб должен выглядеть стильно.

«Ну бля, я так и думал».

— Я слишком похож на хиппи?

— Ну, — размышляет маленькая актриса, — я бы не сказала «слишком».

— Но вообще похож?

— Ну, — отвечает она, сбитая с толку, — в этом же и задумка, разве нет?

— Видимо, — пренебрежительно фыркает Рик.

Маленькая актриса дает более подробный анализ своего первого впечатления:

— Слушай, это не то, что я себе представляла, когда читала сценарий, но идея неплохая. — Потом, оглядывая его пристальней и учитывая описание персонажа: — На самом деле чем больше я смотрю, тем больше мне нравится.

— Неужто? — спрашивает Рик. Но этим не довольствуется. — Почему?

— Ну... — Восьмилетняя девочка задумывается. — Лично мне хиппи кажутся... довольно сексуальными... довольно гадкими... и довольно страшными. А сексуально, гадко и страшно — весьма удачный выбор для образа Калеба.

Рик снова фыркает и думает: «Да что эта мелкая смыслит в сексуальности?» Но ее слова все же унимают тревоги из-за внешнего вида Калеба Декото.

Теперь, когда даны ответы на все вопросы Рика, приходит черед Мирабеллы.

— Калеб, можно задать личный вопрос?

— Валяй, — просто говорит он. И она спрашивает о том, что ее действительно интересует:

— Каково это — играть злодея?

— Ну, для меня это в новинку. Раньше у меня был свой ковбойский сериал. И в нем я играл хорошего парня.

— Кого тебе больше нравится играть? — спрашивает она.

— Хорошего, — отвечает он без тени сомнений.

— Но, — возражает девочка, — Чарльз Лоутон говорил, что лучшие роли — это злодеи.

«Ты больше слушай этого жирного пидора», — думает Рик. Но, вместо того чтобы беседовать с девочкой о жирных пидорах, пытается объяснить, почему ему больше нравится играть хороших парней.

— Слушай, когда я был маленьким и играл в ковбоев и индейцев, я не напрашивался в чертовы краснокожие. Я был ковбоем. К тому же это герой целует главную героиню или — в случае телесериалов — приглашенную звезду недели. Это у героев все постельные сцены. Злодею постельные сцены достаются, только когда надо кого-нибудь изнасиловать. А еще плохой всегда проигрывает хорошему.

— Ну и что? — говорит она. — Ведь не по-настоящему проигрывает.

— Да, но это смотрят люди, — объясняет он, — и теперь они будут думать, что этот парень может меня победить.

Она закатывает глазки:

— Ну и хорошо: это значит, что они верят в историю.

— Это позорно, — говорит с нажимом он.

«О боже, — думает она, — с ним с ума сойти можно».

— Сколько тебе-то лет? — утомленно спрашивает она. — Я точно уже слишком взрослая, чтобы так думать.

— Эй-эй-эй, полегче. Когда меня спрашивают, что мне нравится больше, то хочется верить, что тут нет правильного и неправильного ответа.

Из чувства справедливости молодая актриса вынуждена согласиться.

— Знаешь что, Калеб? Ты на сто процентов прав.

Он признательно кивает.

Потом она кое о чем напоминает:

— Помнишь нашу большую сцену завтра?

— Ага, — припоминая, — наша большая сцена и правда завтра, да?

— Да. И в ней ты на меня орешь, хватаешь и пугаешь.

— Не бойся, — успокаивает он. — Я ничего тебе не сделаю.

Она начинает свои инструкции с оговорки:

— Ну, я и правда не хочу, чтобы ты мне что-нибудь сделал. — Потом она прищуривается и показывает на Рика своим маленьким пальчиком. — Зато я хочу, чтобы ты меня напугал. — Она напористо продолжает: — Кричи так громко, как пожелаешь. Хватай меня, хватай не сдерживаясь. Тормоши — вытряхни из меня все дерьмо. Напугай. Чтобы я не играла испуг, а испугалась. Если будет что-то меньшее, значит, ты относишься ко мне как к ребенку, а я не люблю, когда взрослые относятся ко мне как в ребенку. — Перестав напористо тыкать пальцем, она возвращается к своей обычной чопорности. — Я хочу взять завтрашнюю сцену в свое портфолио. А единственная причина, почему я не могу взять сцену в портфолио, — это когда в сцене плохо играют взрослые. Я бы не хотела, чтобы мой возраст мешал тебе играть в полную силу, — ладно?

— Ладно, — говорит он.

— Обещаешь? — настаивает она.

— Обещаю, — заверяет он.

— Давай пожмем руки.

Достигнув понимания, актеры пожимают руки.

Хотя в каскадерском сообществе все знают, что Клифф Бут — дублер Рика Далтона, больше всего он известен не этим. Это просто самая профессиональная из его заслуг. И в списке того, чем известен Клифф Бут, стоит только где-то на четвертом месте. На первом месте в списке того, за что он был известен, — его невероятный послужной список в армии. Больше подтвержденных убийств японских солдат, чем у любого другого американского бойца во всем Тихоокеанском театре военных действий, — чертовское достижение. И это только подтвержденные. Спроси любого братского бойца из филиппинского сопротивления, сколько неподтвержденных убийств японских солдат за спиной у Клиффа Бута, и он ответит: «Кто ж, блин, знает?»

Но как только широко разошлись слухи, что в 1966 году Клифф Бут убил свою жену, его статус военного героя опустился на второе место в рейтинге того, чем он больше всего известен в каскадерском сообществе.

Третье в списке того, чем больше всего известен Клифф Бут в каскадерском сообществе, — его талант рингера.

В киноиндустрии шестидесятых Клифф Бут был лучшим рингером.

Что такое рингер? Даже не ищите; термин неофициальный.

Вот, скажем, ты старший каскадер, и твой режиссер — настоящая сволочь, постоянно орет на твоих мужиков. Или ты работаешь с каким-нибудь гребаным зазвездившимся актером, который то и дело салит твоих мужиков и потом винит их за ошибки. Старший каскадер или кто угодно из его бригады не может дать леща режиссеру или врезать актеру в ответ.

Но что бригадир может, так это нанять каскадера на день (не из своей команды). И вот он называется рингером.

И он может то, чего не может команда. То есть, по сути, взять и уебать говну по жопе, желательно — на глазах всей съемочной группы.

Скажем, работаешь ты целый год на жарком солнцепеке Миссисипи с поганым лысым нацистом Отто Премингером в фильме «Поторопи закат». И этот сраный садист год напролет унижает и поносит работников на глазах у всех. Тогда ты нанимаешь на один день Клиффа Бута и даешь ему задание: нарочно запороть кадр перед Отто. После чего вместе со всей бригадой просто откидываешься и наслаждаешься шоу.

Бут врезал Премингеру в челюсть на полуслове, отправив прямиком в грязь Миссисипи. Оправдание Клиффа — он герой Второй мировой, ему в голову ударило прошлое, когда Премингер заорал на него со своим немецким гестаповским акцентом, и он забыл, где находится. А когда на следующий день директор съемочной группы вручил ему билет на автобус до дома, Клифф Бут покинул Миссисипи с лишними семью сотнями долларов в заднем кармане (мимо бухгалтерии). И в тот вечер, когда они отмечали в баре отеля, ему ни разу не пришлось за себя платить.

Или, скажем, состоишь ты в каскадерском составе вестерн-телесериала «Дикий дикий Запад». Звезда Роберт Конрад гордится тем, что сам выполняет (многие) свои трюки. Ну, это более-менее правда.

Но его совсем не волнует, сколько каскадеров пострадает в процессе. Особенно когда дело доходит до осаливания каскадеров во время рукопашного боя (определение слова «салить»: случайно ударить кого-то взаправду в постановочном бою). И за это он никогда не брал на себя ответственность. Вечно виноваты были они. Это они стояли не там, где полагается. Это они непрофессионалы. Это они виноваты, что у него рука теперь болит. Дошло до того, что в каскадерском сообществе он заслужил прозвище Роберт «Никогда-не-встречал-каскадера-на-которого-не-смог-все-свалить» Конрад.

Так что день, когда Клифф Бут — «случайным» размашистым ударом — вышиб Боба из его обтягивающих штанов, был признан славным и великим.

Несколько каскадеров прослезились.

И снова Клифф Бут покинул площадку с лишними семью сотнями в заднем кармане и ящиком пива в багажнике.

Затем в баре, во время съемок «Ста винтовок» в Альмерии в Испании, он заслужил славу единственного белого человека, когда-либо побеждавшего Джима Брауна в драке. Ну, может, история о Джиме Брауне и крутая, но как раз таки она и может оказаться городской легендой. Для начала — сомнительно, что, когда Джим Браун и Берт Рейнольдс снимались в Испании в «Ста винтовках», где-то рядом подвернулся Клифф. Скорее всего, он в это время работал с Риком над серией «Бинго Мартина» (в Альмерию Рик и Клифф отправятся только позже, в 1969-м, на съемки «Красной крови, красной кожи» с Телли Саваласом). Да и вообще легенда о том, что белый победил Джима Брауна в драке, может быть не более чем, собственно, легендой. Предположительно тут одно из четырех: а) Клифф в испанском баре на «Ста винтовках»; б) Род Тейлор в Кении на площадке «Темноты солнца»; в) опять же Род Тейлор, но не на площадке «Темноты солнца», а в особняке «Плейбой» перед фонтаном; г) не было такого.

Но в первую очередь свою печальную известность Клифф заслужил «дружеским поединком» с самым прославленным мастером единоборств всех времен — Брюсом Ли.

На момент события, которое вошло в послужной список Клиффа под названием «Инцидент с Брюсом Ли», Брюс еще не стал ни суперзвездой, ни легендой. Он был просто актером в роли Като, помощника Зеленого Шершня из телесериала «Зеленый Шершень» — дешевого шоу, зарабатывающего на популярности сериала «Бэтмен». Но в голливудском сообществе Брюс Ли даже больше, чем за роль в сериале, был известен как «тренер по карате» для богатых и знаменитых («тренер по карате» — так выражался Голливуд, а не сам Брюс). Так же, как впоследствии знаменитости будут заниматься у себя на заднем дворе с личным тренером по часу в день, Стив Маккуин, Джеймс Коберн, Роман Полански, Джей Сибринг и Стерлинг Силлифант брали уроки у Брюса. Забавно представлять, что один из самых талантливых мастеров единоборств всех времен добровольно тратил часы на то, чтобы научить Романа Полански, Джея Сибринга и Стерлинга Силлифанта прямому удару ногой. Это как если бы Мухаммед Али кучу времени учил боксу Джеймса Гарнера, Тома Смазерса и Билла Косби. Но у Брюса Ли был план. Как и для Чарльза Мэнсона, для него это амплуа духовного сифу оставалось лишь подработкой. Чарльз Мэнсон хотел стать рок-звездой, а Брюс Ли — кинозвездой. Джеймс Коберн и Стерлинг Силлифант были его Деннисом Уилсоном. Стив Маккуин и Роман Полански были его Терри Мелчером. На каждую четвертую тренировку с Романом Полански Брюс приносил «Немую флейту» — сценарий, который пытался написать совместно с автором-оскароносцем Стерлингом Силлифантом (он, как Деннис Уилсон в случае с Чарли, действительно верил в потенциал Брюса), где снялись бы Джеймс Коберн и Брюс (в четырех разных ролях). Брюс даже сопровождал Романа и Шэрон в поездке на швейцарский горнолыжный курорт, чтобы убедить Романа взяться за проект.

Ну прям Роман Полански стал бы закреплять успех «Ребенка Розмари», снимая претенциозный боевик с Джеймсом Коберном. Роман по-настоящему уважал Брюса. Даже восхищался им. Но всякий раз, когда Брюс вспоминал про свою «Немую флейту», он принижал себя в глазах Романа. И даже больше: из-за этого Роман начинал задумываться о том, что Голливуд пробуждает худшее в людях.

Одно из различий между Ли и Мэнсоном: у Брюса было все, чтобы стать феноменом. Не в те времена, когда он играл в «Зеленом Шершне». Но через несколько лет, сперва в гонконгских фильмах с Ло Вэем, потом — в большой карате-феерии от «Уорнер Бразерс»: «Выход дракона».

Но в 1966 году, когда он еще исполнял роль помощника Зеленого Шершня Като, у Брюса Ли уже сложилась репутация среди американских каскадеров, работавших с ним в шоу.

Причем плохая.

Брюс Ли не отличался вниманием или уважением к американским каскадерам. И из кожи вон лез, чтобы это неуважение продемонстрировать. Один из вариантов — салить их летящими кулаками и ногами в боевых сценах. Его раз за разом предупреждали, и, как у Роберта Конрада, каждый раз у него находилось оправдание, что виноваты они. Дошло до того, что с ним отказывалась работать целая толпа каскадеров.

Сказать по правде, Ли не понравился Клиффу с первого же взгляда. Еще до того, как Рик пришел на роль приглашенного злодея в сериале. Впервые Клифф увидел технику экранных боев Ли, когда возил Рика на площадку «Двадцатый век Фокс» на примерку для серии на следующей неделе. Они вдвоем стояли в сторонке и наблюдали, как Брюс и его коллега Ван Уильямс снимают бой на улице, во время которого Ли исполнял множество поразительных молниеносных ударов ногой и прыжков в духе Нуриева. Когда Ли закончил, группа разразилась аплодисментами. Рик определенно впечатлил ся, обернулся к Клиффу и сказал:

— Во дает, а?

Клифф, что на него было непохоже, пренебрежительно фыркнул:

— Да ни хрена он не стоит! С тем же успехом могли позвать и Расса Тэмблина[30]. Он просто танцоришка сраный. Отправляйте плясуна обратно в «Вестсайдскую историю».

— Но он охренеть какой быстрый, — возразил Рик. — И удары у него отличные.

— Выглядят они отлично — в кино, — начал поучать Клифф. — А силы в таком ударе ни хуя. Ну да, он быстрый, спору нет. Но быстрый слабак — все равно слабак. Все эти педики-каратисты ни хера не стоят в настоящей драке. Дзюдо — немного другой разговор. Если ты изучал дзюдо и связываешься с тем, кто не знает, что делает, его еще можно чутка по земле повалять. Но у этих педиков-каратистов вообще нет силы, и ни один из них не умеет держать удар. — Тут Клифф, подчеркивая мысль, показал на Като. — Особенно этот карапет.

Клифф редко ударялся в критику, так что Рик дал ему выговориться.

— Рукопашный бой, блин. Вот это тема. Гребаный зеленый берет его уроет. А это все для показухи. Али и Джерри Куорри[31] дерутся, чтобы причинить ущерб. Зеленый берет дерется, чтобы убить. Посмотрел бы я на этого пидорка в джунглях, как он дерется с япошкой тяжелее его на дюжину кило, с ножом в руке и убийством на уме. — Клифф фыркнул. — Тогда Зеленый Шершень уже искал бы себе нового шофера.

— Ладно, слушай, — попытался примириться Рик, — может, в ситуации жизни и смерти ты прав...

— А я прав, — перебил Клифф.

— И все-таки, — продолжил Рик, — эти быстрые удары ногой впечатляют.

— Растяжка, — отмахнулся Клифф. — Это все растяжка. Могу приходить к тебе на дом и заниматься с тобой растяжкой по три часа, с понедельника по пятницу. Через три месяца ты уже повторишь любую его хрень.

Рик ответил скептическим взглядом, и Клифф пошел на попятный:

— Ну ладно, может, не прям любую. Но все-таки.

Драка Клиффа и Брюса состоялась, когда Клифф работал на площадке «Зеленого Шершня» дублером Рика. Брюс, как обычно, разглагольствовал перед съемочной группой о своем могуществе. И тут кто-то задал ему вопрос, который Брюсу задавали всегда: если он будет против Али, кто кого заборет? Этим Брюса донимали постоянно. И каждый раз он отвечал по-разному, в зависимости от момента и настроения. Позже, на площадке «Выход дракона», когда об этом спросил Джон Сэксон, Брюс, предположительно, сказал: «У него кулаки больше моей головы». Но все же Брюс восхищался мастерством Али и взял за привычку изучать 16-миллиметровые пленки с его боями. И совершил открытие: Али открывается справа.

На боксерском ринге, знал Брюс, Али его убьет.

Но, если честно, Брюсу казалось, что нет человека, которого он не может победить. Главное, чтобы в драке Али был без перчаток, а Брюсу разрешалось бить ногами.

Так что, когда его спросили в тот день на площадке «Зеленого Шершня», он ответил:

— Если закрыть нас в комнате и сказать, что никаких правил нет? Я его вырублю.

А Клифф — каскадер на эпизод — рассмеялся.

— Что смешного? — спросил Брюс.

Сперва Клифф вяло пытался избежать конфликта.

— Эй, слушай, я тут просто по работе.

Но Брюсу этого было мало.

— Но ты смеешься над тем, что я сказал, а я не сказал ничего смешного.

— Да как бы сказал, — хмыкнул Клифф.

— И что тут, по-твоему, смешного? — спросил разозленный Брюс.

«Ну ладно, погнали», — подумал Клифф.

— По-моему, тебе должно быть стыдно думать, будто от тебя останется что-то больше, чем мокрое место сзади на трусах Мухаммеда Али.

Все глаза на площадке уставились на Брюса.

Но Клифф, который понял, что с этого момента его работе капут, решил, что можно хотя бы уж развлечься, так что на этом не остановился:

— Такой прыщ, как ты, вырубит чемпиона мира в тяжелом весе? Гребаный актеришка вырубит Али? Хрен с ним, с Али, — да Джерри Куорри забьет тебя в землю, как гвоздь! Дай-ка спрошу, Като: ты хоть когда-нибудь получал всерьез?

— Нет, не получал, каскадер. Потому что никто не может меня ударить, — ответил рассерженный Брюс.

— Я так и думал, — сказал Клифф. Взглянул на бригаду, которая наблюдала за происходящим с круглыми глазами. — Поверить не могу, что вы ведетесь на пиздеж этого прыща.

Повернувшись к Брюсу:

— Приди в себя, мужик. Ты же гребаный актер! Получишь фингал — драке конец. Выбьют зуб — драке конец. Джерри Куорри со сломанной челюстью продержался пять раундов против ебучего Мухаммеда Али! Знаешь почему? Потому что у него есть то, о чем ты даже не слышал ни хрена, — дух!

Брюс в своем костюме шофера встал в позу крутого парня, вперился в землю, покачал головой, потом поднял глаза на каскадера и улыбнулся:

— У тебя большой рот, каскадер. И я бы с удовольствием его заткнул, особенно на глазах у своих друзей. Но, понимаешь, мои руки зарегистрированы как смертельное оружие. А это значит, если мы подеремся и я случайно тебя убью — я сяду в тюрьму.

Клифф не отмалчивался:

— Любой, кто кого-то случайно убьет в драке, сядет в тюрьму. Это называется «непредумышленное убийство». И, по-моему, твой пиздеж про «смертельное оружие» — просто отмаза, чтобы вам, танцорам, по-настоящему не драться.

А вот это уже был настоящий вызов, брошенный на глазах у коллег Брюса. Поэтому Брюс и предложил Клиффу «дружеский поединок». Два раунда из трех. Никто никому не пытается что-нибудь сломать. Просто до момента, когда кто-то упадет.

— Забились, Като, — был ответ Клиффа.

На глазах взбудораженной группы двое мужчин приготовились схлестнуться. Чего Брюс не знал, так это что Клифф обожал вызовы два-из-трех. Хотя обычно они проходили на стоянках возле баров в час ночи.

Когда Клифф участвовал в таких поединках — особенно с человеком, который что-то соображал в драках, — он применял коварную технику, настолько очевидную, что он сам удивлялся, почему она всегда срабатывает.

Техника простая.

Первый раунд он уступает.

Оказывает небольшое сопротивление и готовится выдержать все, на что способен противник. Настолько небольшое сопротивление, что противник, особенно если он опытный боец, решает, будто Клифф просто какой-то барный верзила, который хочет прыгнуть выше головы.

Еще Клифф знает, что в таком поединке противник использует приемы или комбинации приемов, в которые верит больше всего. Так что в первом же раунде противник обычно раскрывает свой лучший удар.

И если Клифф покажется неумехой и противник поверит, что справится, в девятнадцати случаях из двадцати он повторит тот же самый прием. А Клифф, уже его зная, ждет, парирует и укладывает засранца.

Что до Брюса, он не собирался травмировать этого белого нахала. Просто хотел заткнуть ему рот и выставить дураком перед всей группой. Начать с того, что если Брюс травмирует этого парня всерьез, то у него будут большие неприятности. Каскадеры и так жаловались, что Брюс их бьет, и ставили в известность Рэнди Ллойда, своего старшего, что не хотят с ним работать. Плюс недавно, выпендриваясь на площадке, Брюс случайно свернул художнику-постановщику челюсть неудачным ударом ногой. Если Брюс сломает челюсть кому-нибудь еще, ему хана.

И Маленький Дракон решил, что лучший план действий — сделать что-то такое, что выглядит красиво, но больно не сделает. Просто свалит с ног. Но в то же время продемонстрирует этому говнюку, с кем он связался.

Удар с разворота в ухо снесет ублюдку башку напрочь, а то еще и оставит на всю жизнь с проблемами в арифметике. Мощный прямой удар ногой отправит в полет через ту машину у него за спиной, и бог знает, что он там себе сломает. Но, как и Рудольф Нуриев, Брюс Ли умел зависать в воздухе так, как умел мало кто в истории. Нуриев и Ли как будто плыли в воздухе, доделывали все то, что задумывали, и мягко опускались на землю только тогда, когда хотели.

И вот Брюс решил, что самым безопасным приемом будет прыжок с зависанием в воздухе, который больше про высоту, чем про лобовой удар. Он может взлететь, покрасоваться как следует, потом прекратить полет, коснувшись ногой груди этого засранца, отбросить его назад, уронить на задницу и преподать урок.

Ровно так он и сделал. Усадил Клиффа прямо на задницу под овации команды. Светловолосый каскадер придурковато улыбнулся с земли и сказал:

— Неплохо скачешь, плясун, — и, поднявшись, прибавил: —Давай-ка еще разок.

«Ладно, тогда я прошибу эту мразь ногой насквозь, — подумал Брюс. — Главное, чтобы эта скотина не сломала себе копчик».

И вот он прыгнул на каскадера второй раз — больше вкладываясь не в высоту, а в силу удара, — но тот в последний момент развернулся всем телом. И мастер боевых искусств практически свалился в поджидающие руки. Затем Клифф, взявшись за ногу и ремень, с силой швырнул мастера в припаркованную машину, как кота.

Брюс услышал, как хрустнуло что-то внизу спины, когда врезался в автомобиль с пассажирской стороны и задел лопаткой ручку. Ему было по-настоящему боль-

но. Лежа на цементе, Брюс увидел, как улыбается белый каскадер.

Брюсу и правда не хотелось травмировать Клиффа. Хотелось только научить уму-разуму. Но зато Клифф хотел травмировать Брюса. Если бы, приложив Брюса о машину, он разъебал ему спину и шею до конца жизни, то нисколько бы не переживал.

С трудом поднимаясь на ноги, Брюс видел, как Клифф занимает боевую стойку для третьего раунда. И узнал в ней армейскую стойку для рукопашного боя.

Брюс чертовски злился на ублюдка за то, что он сделал. Но еще он впервые разглядел в противнике, кто он есть. Не просто какая-то деревенщина на работе ковбоя-каскадера. Брюс понял: Клифф знает, что делает. Брюс осознал, что Клифф специально закосил под дурачка, чтобы заставить повторить тот же прием. Брюс мог бы атаковать Клиффа четырнадцатью разными способами, которые тот бы в жизни не заблокировал. Но, прикинувшись неумелым увальнем, Клифф вынудил Брюса схалтурить и сыграть ему на руку. Не будь его ответ таким безжалостным, Брюс мог бы чуть ли не восхититься.

Еще Брюс быстро смекнул, что, хотя у Клиффа нет того опыта, как у оппонентов Брюса с разных турниров боевых искусств, он был тем, кем не были они.

Он был убийцей.

Брюс видел, что Клифф уже убивал людей голыми руками.

Видел, что борется Клифф не с Брюсом Ли.

Клифф борется со своим инстинктом убить Брюса Ли.

Мастер часто задавался вопросом: если настанет день, когда он окажется в ситуации жизни и смерти против опытного бойца, то как он себя поведет? Что ж, похоже, этот день настал сегодня.

К счастью, не успел начаться третий раунд, как их разняла жена старшего каскадера. И, как Клифф и знал с самого начала, его быстренько уволили. Незадача была в том, что Клиффа позвали на площадку «Зеленого Шершня» не в качестве однодневного рингера, чтобы устроить Като публичную порку. А только чтобы дублировать Рика во время его гостевого появления. Старший каскадер, Рэнди Ллойд, вообще не хотел нанимать Клиффа: он верил, что тот виновен в убийстве жены. И Рэнди работал вместе со своей женой, Джанет, а та ни разу не сомневалась, что Клифф виновен. И, если честно, они бы лучше наняли кого-нибудь без репутации женоубийцы. Люди были готовы списать много прегрешений, особенно в шестидесятых. Но каскадер, который убил жену и вдобавок пытался переломить хребет звезде сериала на глазах у съемочной группы, — не тот случай. После Инцидента с Брюсом Ли Клифф, по сути, и перестал быть дублером Рика и стал его посыльным.

Рик так взбесился из-за Инцидента с Брюсом Ли, что Клифф уж было решил: и он его тоже уволит. Но кто тогда будет возить Рика на работу? Конечно, кого-нибудь найти можно всегда. Но в конечном счете было легче простить Клиффа. Рик платил ему номинальный оклад за то, что тот его возил, помогал по мелочам и всегда был под рукой, когда надо. Оклад, к которому, по задумке, прибавлялись каскадерские приработки. Но после Инцидента с Брюсом Ли заказы — и так ничтожные из-за слухов о том, что он убийца, — иссякли совсем. Голливудскому каскадерскому сообществу не требовался лишний повод не нанимать Клиффа, но теперь он у них имелся, причем подал его сам Клифф. У утренней байки Рика о помреже-мудаке на «Битве в Коралловом море» был ценный урок.

Впрочем, Клифф знал: среди прочего самое интересное в Голливуде то, что это городок до хрена маленький. Рано или поздно на улице, на стоянке, в ресторане или на светофоре он снова увидит этого мелкого пиздюка Брюса Ли. И тогда их не разнимет уже никто, кроме полиции!

Поставив Рику телеантенну и не зная, чем заняться до половины восьмого, когда надо будет забрать шефа с площадки, Клифф ехал на «кадиллаке» Рика по бульвару Сансет в кинотеатр.

Ожидая на светофоре и представляя, как сносит башку Брюсу Ли, Клифф бросает взгляд направо, на кинотеатр «Аквариус» с большой красочной фреской хитовой постановки «Волосы». И замечает двух тех же самых девчонок-хиппи, которых видел этим утром, в том числе ту игривую высокую брюнетку с огурчиками, что встретилась с ним взглядом и показала «пис». Теперь обе стоят перед «Аквариусом», выставив большие пальцы, ловят попутку. Брюнетка все еще одета так же: обрезанные левайсы, вязаная майка, босые ноги и слой грязной пыли.

Хиппи-брюнетка с огурчиками замечает Клиффа через улицу — уже в другой машине, по пути в противоположном направлении.

Она улыбается, машет, показывает на него и верещит:

— Эй, ты!

Он улыбается и машет в ответ.

— Куда делся «фольксваген»? — Она перекрикивает машины с другой стороны улицы.

— Это машина моего шефа! — кричит он в ответ. Она поднимает большой палец.

— Подвезешь? — и качает рукой. Клифф показывает в противоположном направлении.

— Мне в другую сторону.

Она грустно качает головой:

— Очень зря!

— Наверняка! — кричит он в ответ.

— Будешь думать обо мне весь день! — предупреждает она.

— Наверняка! — кричит он.

Сигнал светофора на бульваре Сансет сменяется на зеленый, машины снова приходят в движение.

Он шутливо отдает ей честь, она машет на прощание, как маленькая грустная девочка, и кремово-желтый «кадиллак» укатывает прочь.

Доехав до перекрестка Сансет и Ла-Бри, он сворачивает налево по бульвару Ла-Бри. Сэм Риддл, обеденный диджей на радио KHJ, зачитывает рекламу масла для загара «Таня». Не лосьона для загара, который защищает от вредных лучей солнца, а масла, усиливающего загар. Клифф проезжает мимо «Хот-догов Пинка» на углу Ла-Бри и Мелроуз. Перед лотком столпилось столько народу — можно подумать, тут бесплатно дают. Причем вовсе не чили-доги по завышенным ценам. Клифф встает на «кадиллаке» в правую полосу и, доехав до бульвара Беверли, сворачивает направо. Недолго едет по Беверли, тормозит перед маленьким кинотеатром и паркуется.

В тридцатых здесь был водевильный театр под названием «Слэпси Мэксис».

В пятидесятых именно здесь впервые в Лос-Анджелесе выступали Мартин и Льюис[32].

Позже, в 1978 году, здесь откроют кинотеатр «Нью-Беверли Синема», где показывают классику. Но в 1969-м он еще назывался «Эрос Синема» и был одним из голливудских кинотеатров эротических фильмов (другой — «Виста» на пересечении бульваров Голливуд и Сансет).

Не порнографии, которой позже присвоят рейтинг «XXX».

А просто секси-фильмов, обычно из Европы или Скандинавии. На козырьке «Эроса» написано:

Два фильма Кэрролл Бейкер Нежные руки Деборы Рейтинг R плюс

Паранойя Рейтинг X

Клифф выходит из «кадиллака» и берет в кассе билет. Проходит по темному проходу и находит место в середине четвертого ряда. На серебряном экране «Эроса» Кэрролл Бейкер, одетая в обтягивающий латексный костюм изумрудного цвета, сексуально танцует под звуки барабанов. Клифф закидывает ноги в мокасинах на спинку кресла перед собой. Развалившись поудобнее, он смотрит, как Кэрролл Бейкер покачивает большими зелеными бедрами.

«Бог ты мой, — думает он, — здоровая, как кобыла!» Потом улыбается.«Прям как я люблю».

Восьмидорожечный кассетник в черном «порше» Шэрон Тейт играет первый англоязычный альбом Франсуазы Арди, Loving. В стереодинамиках спортивной машины — ее исполнение вещи Фила Оукса «There but for Fortune». Шэрон обожает эту песню и, пока едет по бульвару Уилшир за рулем «порше» в направлении Вествуд-Виллиджа, подпевает.

Пока она поет, по щекам бегут слезы. Актриса выехала по делам. Забрала одежду из химчистки. Теперь на крючке за пассажирским местом висят в прозрачном целлофане три коротких платья в стиле модов, достающие до середины бедра Шэрон, и синий двубортный блейзер Романа. Еще она забрала туфли на увесистой платформе из крошечной обувной мастерской, расположенной на бульваре Литтл-Санта-Моника. И теперь едет по последнему делу дня. Она заказала в подарок Роману первое издание «Тэсс из рода д’Эрбервиллей» Томаса Харди. И вчера приятный старичок, хозяин магазина, позвонил ей и сказал, что книгу доставили. Так что, подпевая мадемуазель Арди и наслаждаясь слезами, что льются свободно, без страха, Шэрон несется к Вествуд-Виллиджу.

Где-то через милю после поворота с бульвара Санта-Моника на Уилшир она замечает на обочине молодую хиппи, голосующую большим пальцем. На вид эта беспризорная хиппарка кажется славной, у Шэрон — славное настроение, и она думает: «Почему бы и нет?»

Спустя год ответ на этот вопрос будет таким: потому что попутчица может тебя убить. Но в феврале 1969 года даже те, у кого было что украсть, вроде Шэрон в ее крутом черном «порше», мыслили иначе.

Она останавливается у обочины перед милой веснушчатой хиппи, опускает кнопкой окно с пассажирской стороны и сообщает автостопщице:

— Я только до Вествуд-Виллиджа.

Девушка, отклячив попку, наклоняется к окну. Может, у нее и вольный дух, но она не полезет в машину ко всем подряд. Впрочем, увидев за рулем красавицу блондинку, хиппи улыбается шире и говорит:

— Эй, выбирать не приходится.

Шэрон улыбается в ответ и приглашает садиться.

Следующие тринадцать минут, за которые Шэрон добирается до Вествуд-Виллиджа и паркует машину, девушки непринужденно болтают. Хиппи говорит, что ее зовут Шейенн, она едет автостопом до Биг-Сура на встречу с друзьями. Они собираются на уличный музыкальный фестиваль, где выступят Кросби, Стилз и Нэш (но без Янга), а еще The James Gang, Баффи Сент-Мари и к тому же The 1910 Fruitgum Company. Шэрон думает, что это очень даже клево. Будь это через два дня, когда Роман уже улетит в Лондон, она бы подумала подбросить Шейенн до Биг-Сура и присоединиться к ней и ее друзьям на концерте. Может, все-таки не поехала, но подумала бы. У Шэрон всегда был импульсивный характер. У Романа — нет, поэтому она хоть в чем-то круче своего модного мужа-режиссера. Все тринадцать минут в дороге они обсуждают Биг-Сур и Кросби, Стилза и Нэша, слушают Франсуазу Арди и лузгают семечки из кожаного мешка Шейенн.

— Ну, пока-пока, хорошо развеяться в Биг-Суре, — последние слова Шэрон, когда они обнимаются с Шейенн на платной парковке за кинотеатром «Вествуд-Виллидж», где на стену приклеен огромный, два на два метра, плакат фильма «Джоанна» от друга Романа Майкла Сарна. Потом Шэрон идет пешком на запад, в Вествуд-Виллидж, чтобы забрать книгу, а девушка-хиппи продолжает свое калифорнийское путешествие на север.

Пока белые лакированные кожаные сапожки гоу-гоу Шэрон минуют хэдшопы[33], кофейни, пиццерии и газетные автоматы с «Лос-Анджелес Фри Пресс», она достает из сумочки большие черные круглые очки и надевает, пряча глаза от света калифорнийского солнца. На пути к своей цели замечает, что в «Брюин Синема» прямо по курсу крутят ее новый фильм — приключенческую комедию «Команда разрушителей» про секретного агента Мэтта Хелма. На большом козырьке написано:

Дин Мартин в роли Мэтта Хелма

в фильме

«Команда разрушителей»

Э. Зоммер Ш. Тейт Н. Кван Т. Луиз

Переходя с улыбкой улицу, она останавливается перед своим изображением на киноплакате. Опускает глаза на имена и находит свое. Проводит по нему пальцем. Насладившись именем, насмотревшись на фантазию художника о том, как карикатурный Дин Мартин качает ее на шаре для сноса зданий, и отметив, что фильм идет в одном из лучших кинотеатров Вествуда, она шагает мимо здания в книжный, в четырех заведениях дальше. В «Редких книгах Артура на продажу» радио за стойкой источает «Stormy» от The Classics IV. Стоит Шэрон войти и заслышать вокал Денниса Йоста, как она расслабляется всем телом. Наряду с Артом Гарфанкелом у Денниса Йоста из The Classics IV самый красивый голос в современном рок-н-ролле, думает Шэрон. А самый сексуальный — у Дэвида Клейтона-Томаса из Blood, Sweat and Tears.

— Чем могу помочь, голубушка? — спрашивает Артур.

Она приветствует старичка за стойкой и снимает солнечные очки.

— Да, здравствуйте, — я за первым изданием, насчет которого вы звонили.

— Какая книга? — спрашивает он.

— «Тэсс из рода Д’Эрбервиллей» Томаса Харди. Я делала заказ несколько недель назад. — Потом она уточняет: — На фамилию Полански.

— О-го-го, девочка, — говорит Артур, — вот это я понимаю — книга.

Она сияет.

— Знаю! Правда, чудесная? Покупаю в подарок мужу.

— Что ж, твоему мужу повезло, — говорит Артур. — Во-первых, хотел бы я сам прочитать «Тэсс из рода Д’Эрбервиллей» впервые. А во-вторых, снова стать молодым, чтобы жениться на такой красавице.

Шэрон снова улыбается и касается пятнистой руки старичка на стойке. Он улыбается в ответ.

Пока в голове продолжают играть The Classics IV, Шэрон выходит из магазина Артура и возвращается к машине. Длинные стройные ножки под белой мини-юбкой несут ее по тротуару бульвара Вествуд к кинотеатру, где идет ее фильм. Сперва Шэрон проходит мимо, но не успевает к зеленому свету на углу, так что приходится дать передохнуть черным каблукам ее белых сапожек. Пока Шэрон стоит спиной к кинотеатру с редким первым изданием в руке, глядя на красный сигнал светофора, что-то позади цепляет ее внимание. Что-то не дает перейти улицу, когда свет наконец становится зеленым. Почти как форель на невидимой леске, она разворачивается, заходит во внутренний дворик «Брюина» и разглядывает мини-постеры перед кинозалом. На одном — Дин и Элке Зоммер. По соседству — она с Дином подглядывает через стену, шпионит за чем-то интригующим. На фотографии Шэрон — в милом голубом костюме и очаровательной голубой кепке с пушистым помпоном, которую она не снимает все последние сорок пять минут картины. На следующем постере — снова она с Дином. Это фотография момента ее появления в фильме. На постере она лежит на спине посреди лобби отеля в Дании, только что изобразив комичное падение, а Дин наклонился и помогает ей подняться. Ох, тот день до сих пор не идет из головы. Она так нервничала. Еще ни одна роль не требовала от нее быть смешной, не говоря уже об эксцентрической комедии! То был первый раз. «Неуклюжая бестолочь» — вот и вся идея ее персонажа. Поэтому она и согласилась на роль. Но все равно нервничала, когда должна была впервые шлепнуться на задницу для комического эффекта. Мало того, еще и прямо перед Дином Мартином, который двадцать лет кряду смотрел, как перед ним шлепается на задницу Джерри Льюис. Так что, если бы она облажалась, Дин бы заметил. Ну, в итоге и Дин, и режиссер Фил сказали, что у нее хорошо получилось. А кому знать, как не им? И все же они оба такие джентльмены: даже если бы получилось плохо, они бы все равно не признались. Шэрон не смущается из-за комедийного жанра в целом. Она уверена, что в конце концов наловчится в слэпстике[34]. Просто она не уверена в том первом падении.

Это правда смешно — или это ее «сексуальная малышка» пытается изобразить комедию? Как узнать самой красотке?

«От публики, дурочка, — думает она. — Публика либо смеется, либо нет».

Табличка в окошке кассы гласит, что начало сеанса — в 15:30. Она сверяется с узкими золотыми часами на изящном запястье — 15:55. Ну и хорошо, где-то в это время она и появляется в фильме. «Твою мать, серьезно? — думает Шэрон. — У меня разве есть время смотреть предвечерний сеанс „Команды разрушителей“, если надо успеть подготовиться к сраному „Ночному плейбою“, на который я подписалась, сегодня вечером? Так, погоди, Шэрон, каких-то сорок минут назад ты себя нахваливала за то, какая ты спонтанная в сравнении с Романом. Мол, если б не Роман, ты бы сейчас ехала с Шейенн в Биг-Сур и танцевала босой в грязище под Кросби, Стилза и Нэша. А теперь будешь торчать на тротуаре и двенадцать минут обсуждать сама с собой, пойдешь ты на собственный фильм или нет? Шэрон, — думает она, — ну ты, конечно, и лицемерка».

— Один билет, пожалуйста, — просит она у милой девушки с живым личиком и кудряшками, заключенной в стеклянный куб кассы.

— Семьдесят пять центов, — отвечает та через металлическую решетку в стеклянной коробке.

Шэрон начинает копаться в сумочке в поисках трех четвертаков, потом останавливается, когда в голову приходит мысль.

— Эм-м-м... а что... э-э... если я есть в фильме?

Кудрявая кассирша морщит лоб.

— В каком смысле? — спрашивает она.

— В том, — объясняет Шэрон, — что я есть в фильме. Я Шэрон Тейт. Мое имя у вас на козырьке — я «Ш. Тейт».

У кудрявой кассирши поднимаются брови.

— Вы есть в фильме? — переспрашивает она с легким недоверием. Шэрон улыбается и кивает.

— Да, — потом добавляет: — Я играю мисс Карлсон, растяпу.

Она подходит к мини-постерам и показывает на тот, где они с Дином глядят через стену.

— Это я.

Кассирша щурится через стекло кассы на афишу, потом обратно на улыбающуюся блондинку.

— Это вы?

Шэрон кивает.

— Ага.

— Но это же девушка из «Долины кукол», — замечает кудрявая девушка. Шэрон снова улыбается, пожимает плечами и говорит:

— Ну, это я — девушка из «Долины кукол».

Кудрявая кассирша начинает понимать, но у нее еще осталась последняя претензия. Она показывает на афишу:

— Но там вы рыжая.

— Меня покрасили, — отвечает Шэрон.

— Зачем?

— Режиссер хотел, чтобы героиня была рыжей.

— Вау! — восклицает кудрявая кассирша. — А в жизни вы красивее.

Так, отметим для протокола: если вы когда-нибудь будете идти по улице, и вдруг увидите актрису, и подумаете, что она красивее, чем в кино или на телевидении, то переборите желание ей об этом сказать. Потому что актрисам такое слышать не нравится. Они тогда теряют уверенность в себе. Но Шэрон знает, насколько красива, так что, хоть ее это малость и раздражает, в общем и целом она не против.

— Ну, — говорит она, давая кассирше оправдание, — я недавно была в парикмахерской.

Кассирша кричит в открытую заднюю дверь дневному управляющему Рубину, который стоит в фойе «Брюина»:

— Эй, Рубин, поди сюда!

Рубин выходит во двор «Брюина», кудрявая кассирша показывает на Шэрон и говорит:

— Это девушка из «Долины кукол».

Рубин останавливается, смотрит на Шэрон и уточняет у кассирши:

— Пэтти Дюк?

Та качает кудрявой головой:

— Нет, другая.

— Которая из «Пейтон-Плейс»? — спрашивает он.

Она снова качает кудрявой головой.

— Нет, другая.

В угадайку вступает Шэрон.

— Та, которая в итоге снимается в похабщине.

— А! — узнает ее Рубин.

— Она в нашем фильме, — говорит кудрявая девушка.

— А! — повторяет Рубин.

— Она «Ш. Тейт», — говорит кудрявая кассирша.

— Шэрон Тейт, — поправляет актриса, потом поправляет сама себя: — Вообще-то Шэрон Полански.

Включившись теперь в ситуацию, Рубин превращается в любезного управляющего, встречающего знаменитую гостью.

— Добро пожаловать в «Брюин», мисс Тейт. Спасибо, что пришли в наш кинотеатр. Вы бы хотели посмотреть фильм?

— А можно? — учтиво спрашивает она.

— Милости просим, — и он жестом предлагает войти в открытую дверь.

Шэрон проходит фойе и открывает дверь в темный зал. Теряя время с кудрявой кассиршей в стеклянной будке, она молилась, чтобы не пропустить свой выход и комическое падение. Попав в зал, она тут же слышит, как в будке над ней вращаются катушки в кинопроекторе и даже легкое «щелк... щелк... щелк...» 35-миллиметровой пленки, бегущей через фильмовый канал проектора. Она обожает этот звук.

В Техасе, когда она ходила в кино на папиной военной базе или в местный городской кинотеатр «Ацтека» — либо с подружками на что-нибудь вроде «Великолепия в траве», либо когда ей поручали отвести младшую сестру Дебру на новый диснеевский мультик, либо в «Старлайт Драйв-ин» с парнем на новый фильм Элвиса или новую «Пляжную вечеринку» (и неизменно заводя шутливую борьбу, пока она пыталась смотреть, а парень — целоваться), — Шэрон никогда не считала фильмы «кинематографом». Или, если честно, «искусством» вообще. Киношки — не искусство, в отличие от книги Томаса Харди у нее в руках. Просто славный способ убить время. Развлечение. Но жизнь с Романом убедила ее, что кинематограф может быть искусством. Его «Ребенок Розмари» — не такое искусство, как «Тэсс из рода Д’Эрбервиллей» Томаса Харди, но все равно искусство, просто другое. Она читала книгу «Ребенок Розмари» и видела фильм Романа, и фильм искусней. И раньше она не понимала, что некоторые режиссеры создают фильмы с той же мощью, что и великие авторы. Не все. Не большинство. Ни один из тех режиссеров, с кем работала она, не считая ее мужа. Но некоторые.

Она помнит случай на площадке «Ребенка Розмари», после которого в этом не осталось никаких сомнений. Оператор Билли Фрейкер подготовил кадр; снимали персонажа Рут Гордон, миссис Кастевет. Она в квартире Розмари, просит позвонить с аппарата в другой комнате. Розмари предлагает ей позвонить из спальни, поэтому миссис Кастевет садится на кровать и недолго говорит по телефону. И кадр снят с точки зрения Розмари — взгляд мельком на то, как старушка звонит из спальни. И вот Билли Фрейкер поставил камеру в коридоре так, чтобы снимать Рут Гордон через проем. Он выбрал такой ракурс, чтобы Рут Гордон обрамляли дверные косяки. Когда Роман посмотрел в видоискатель сам, ему что-то не понравилось, и он внес правки. Когда сняли так, как хотел Роман, миссис Кастевет не было видно целиком. Ее загораживал левый косяк. Когда в видоискатель заглянула Шэрон (а она всегда смотрела на кадры Романа через видоискатель), она не поняла, почему Роман его изменил. Если в кадре должна быть миссис Кастевет, то этот вариант явно хуже предыдущего. От нее осталась только половина.

Оператор тоже ничего не понял. Но хозяин — барин, так что Фрейкер сделал как сказано. Пока Роман, сидя на ящике из-под яблок, попивал кофе из белого одноразового стаканчика, а бригада двигала камеру, Шэрон спросила, почему он изменил кадр.

Роман только мудро и озорно улыбнулся и сказал: «Сама увидишь». Потом встал и ушел.

«Какого черта это значит?» — думала Шэрон. Потом совершенно об этом забыла. Через полгода они вдвоем пришли на самый первый предпремьерный показ, проходивший в кинотеатре «Алекс» в Глендейле, штат Калифорния. Роман и Шэрон сидели ближе к концу, держась за руки. Роман, на чужих фильмах обычно любивший сидеть поближе к экрану, на своих садился подальше — потому что на зрителей смотрел даже больше, чем на фильм.

Зал был битком. Вот пошла сцена с миссис Кастевет в квартире Розмари. Рут Гордон спросила Миа Фэрроу, можно ли ей позвонить из другой комнаты. Миа сказала «да» и показала, где спальня.

Роман придвинулся к жене и прошептал:

— Помнишь, ты спрашивала, почему я изменил кадр?

Она уже и забыла, но теперь вспомнила.

— Да.

— Смотри, — произнес он и показал — но не на экран. А на целое море голов перед ними — где-то шестьсот человек.

На экране Миа Фэрроу в роли Розмари бросает взгляд на старушку в спальне, склейка — и нам показывают, что она видит. Тот самый кадр, где Рут Гордон в роли миссис Кастевет сидит с трубкой на кровати, частично закрытая дверным проемом слева.

Тут вдруг Шэрон увидела, как все шестьсот голов перед ней слегка наклонились вправо, чтобы заглянуть в дверной проем. Шэрон тихо охнула. Конечно, лучше разглядеть они ничего не могли: кадр есть кадр. И даже не заметили осознанно, что наклонились направо; они это сделали инстинктивно. Так Роман заставил шесть сотен зрителей — а скоро и целые миллионы по всему миру — сделать то, чего бы они никогда не стали делать, если бы задумались. Но они не думали. За них думал Роман.

Почему он это сделал?

Потому что мог.

Она взглянула на него, а он улыбнулся ей все той же мудрой и озорной улыбкой, как на съемках в тот день, но в этот день она наконец все поняла. И единственная мысль в ее голове была: «ВАУ!»

Временами Шэрон осознает, что влюбилась и вышла не просто за хорошего режиссера. Она влюбилась и вышла за кинематографического Моцарта. Тогда было как раз такое время.

И все же проецирующейся на экран «Брюина» 35-миллиметровой пленке, на которой есть она, до этого уровня киноискусства как до Луны. «Команда разрушителей» — не кино, а киношка. И даже не такая уж хорошая. Если только вас не забавляет, как Дин Мартин играет Мэтта Хелма. А раз это четвертый фильм с Дином Мартином о Мэтте Хелме, выходит, многих забавляет смотреть, как Дин Мартин играет Мэтта Хелма. (Контракт Мартина на фильмы о Мэтте Хелме был так удачен, что на первых трех он заработал больше, чем Шон Коннери — на первых пяти фильмах о Бонде. Шотландского жмота Коннери это приводило в ярость.)

Спускаясь по проходу в темном зале в поисках места, Шэрон видит, что на экране показывают сцену, когда Мэтт Хелм прилетает в Данию.

«О, отлично», — думает она: сцена в отеле, где будет ее большое появление, — следующая. Пролезая боком по пустому ряду, она мельком оглядывает тусклый зал. По огромному пространству рассеяно от тридцати пяти до сорока человек.

Когда она садится поближе к середине ряда, на экране Дин в роли Мэтта перешучивается с сексапильной стюардессой, и публика смеется.

«Это хорошо, — думает она, — они смеются вслух, и им нравится фильм». Шэрон достает из сумочки большие очки, в которых всегда смотрит кино, надевает и усаживается как раз тогда, когда секретный агент Мэтт Хелм в своем стандартном ансамбле из водолазки и пиджака входит в лобби датского отеля.

За ним ведут наблюдение две злодейские шпионки, Эльке Зоммер и Тина Луиз. Пока Хелм беседует с датчанкой за стойкой, «Г. Луиз», разговаривающая якобы с венгерским акцентом, подходит к секретному агенту, вступает с ним в контакт и назначает свидание на вечер.

Когда она ускользает, Мэтт Хелм оборачивается к стойке и шутит в знакомом мартеновском стиле: «Ну у вас тут и отель».

Входит Шэрон Тейт в своем неуклюжем образе — «Фрейя Карлсон», секретный агент под прикрытием...

Стоя за кадром на площадке в Дании и ожидая, когда режиссер Фил Карлсон скажет «мотор», Шэрон вспоминала, как впервые прочитала сценарий пять месяцев назад.

Услышав, что ей предлагают роль в новой пародии Дина Мартина / Мэтта Хелма на фильмы про секретных агентов, она, естественно, решила, что ее зовут играть соблазнительную и шикарно одетую секс-бомбу из шпионских фильмов. И если бы ей предлагали одну из ролей, которые достались трем другим звездам фильма — Эльке Зоммер, Нэнси Кван и Тине Луиз, — она бы угадала правильно. Но ее героиня Фрейя Карлсон — это красивая, но неумелая и бестолковая помощница Мэтта Хелма. До «Команды разрушителей» Шэрон уже побывала в двух комедиях: секс-фарсе с Тони Кертисом «Не гони волну» и фильме Романа «Бал вампиров». Но ей нигде не дали попробовать себя в юморе. Пока остальные актеры (Тони Кертис, Роман Полански, Джек Макгоурэн) маниакально носились кругами, смешно падали и корчили рожи, Шэрон просили просто стоять с отсутствующим видом или выглядеть привлекательно (или отыгрывать «сексуальную малышку»). Весь ее комический вклад в «Не гони волну» ограничивался тем, что она до нелепого красиво смотрелась в бикини. Но в этом фильме комедийный потенциал ее персонажа так и не раскрыли — не то что у Ли Тейлор-Янг в «Я люблю тебя, Элис Б. Токлас!».

Зато роль Фрейи Карлсон была другой. В этой комедии уже она отвечала за комедийный дух. Причем в паре с Дином Мартином — одним из лучших легких комиков в деле. И раз ее персонаж — растяпа, а вся роль строилась на физической комедии (падения на задницу, в грязные лужи, задевание вещей), то, по сути, ее просили сыграть роль Джерри Льюиса в паре с Дином Мартином! Шэрон схватилась за такую возможность обеими руками.

Но это — тогда, а что теперь?

А теперь, на локации в Дании, в лобби датского отеля, в ожидании того, когда режиссер скажет «мотор» и будет выход ее героини — она вбежит в кадр и изобразит свое первое комическое падение, — Шэрон была в ужасе. Не от того, что ушибется, хотя сперва ее слегка беспокоило, не ударится ли она затылком о твердый пол. Старший каскадер, Джефф, научил, что при падении надо прижимать подбородок к груди — и тогда все будет в порядке. Под ее костюм поддели подушку, чтобы защитить ягодицы и поясницу. Джефф дал несколько советов: при падении прижать подбородок к груди, держать бутылку шампанского повыше, чтобы та не разбилась о пол и не осыпала ее осколками. Еще камера будет, по сути, смотреть прямо ей под юбку, так что, если при падении у нее разъедутся ноги, нужно их сжать. Но самым страшным во всем этом было исполнять смачное комедийное падение на глазах бывшего партнера Джерри Льюиса.

Тогда, за кадром в ожидании сигнала, пока руки полны барахла, а голова — того, что надо сделать, Шэрон еще никогда не чувствовала такого слияния со своим персонажем. Как и Фрейя, она прыгнула выше головы (Фрейя — как секретный агент, Шэрон — как комик) и боялась опытного партнера (Мэтта Хелма, величайшего секретного агента в мире после Джеймса Бонда, — и Дина Мартина, половину одного из величайших экранных комедийных дуэтов). Еще, как и Фрейе, ей не терпелось сделать все правильно, но в то же время было немного страшно облажаться. Как-то раз ей сказали, что на роль Фрейи подумывали взять Кэрол Бернетт. Очевидно, почему они в итоге решили пойти в другом направлении. Но пожалеют они о своем выборе или нет, теперь целиком зависит от того, как Шэрон исполнит этот гэг.

Приятный джентльмен Фил Карлсон, режиссер картины, сказал ей, что этот момент определит ее персонажа для зрителя. Ранее шли обсуждения того, чтобы, может, ввести ее героиню в виде очередной стильной красотки, как и других звезд фильма. А уже потом, когда зрители встретят ее по «одежке» старлетки шестидесятых, фильм раскроет, что на самом деле она смешная растяпа. Но — к немалой радости Шэрон — Фил отверг этот подход. «Ты лучший персонаж во всем этом дурацком фильме», — сказал он ей. Больше того, Карлсон переосмыслил ее образ целиком. До середины фильма ее героиня не появится ни в чем даже отдаленно сексуальном. Ее длинные светлые волосы перекрасили в рыжий и завязали сзади в узел. В противоположность Зоммер, Кван и Луиз, представленных зрителю в платьях разных необычных стилей, Шэрон в первый раз появляется в форме сотрудницы датского совета по туризму. На нее нацепили большие смешные очки, всю первую половину фильма она сменяет коллекцию нелепых шляп. «Как по мне, — говорил ей режиссер, — по-настоящему фильм начинается только с твоим появлением. Так что появиться ты должна громко».

Естественно, тогда она пришла в восторг от уверенности режиссера в ее таланте, но вот громкий момент настал, и теперь она надеялась, что это будет гром аплодисментов, а не треск провала.

На экране «Брюина» в сцену вбегает Шэрон в роли

Фрейи Карлсон, с бутылкой шампанского в руке, и вопит имя персонажа своего напарника: «Мистер Хелм, мистер Хелм, мистер Хелм!» Когда Дин оборачивается, она пятится, спотыкается о его чемодан с фотоаппаратом и приземляется ровно на задницу.

Вся дневная аудитория «Брюина» хохочет от души. «Вау! Приятно», — думает она. Даже оборачивается посмотреть на улыбки на их лицах. Если бы она могла, лично бы пожала им всем руки и поблагодарила каждого. Когда она снова поворачивается к экрану, на прелестном личике — довольная улыбка до ушей. «Правильно я зашла», — думает она. Расстегивает белые сапожки гоу-гоу, высвобождает голые ноги, забрасывает на спинку кресла перед собой и откидывается, чтобы насладиться сеансом.

Актер Рик Далтон в костюме Калеба Декото и режиссер Сэм Уонамейкер сидят на складных стульях на площадке «Лансера» и обсуждают героя Далтона.

— Я хочу, чтобы ты представил себе гремучую змею, — говорит Сэм. — По-моему, твое тотемное животное — гремучая змея.

Обычно режиссеры телесериалов так заняты графиком, что не успевают побеседовать о духовных животных. Но Сэм — из серьезных режиссеров в духе британского театра. И раз его настолько воодушевляет талант Рика, то Рик, пожалуй, не против отвечать в том же духе.

— Какое совпадение, — врет он. — Я как раз подыскивал для Калеба тотемное животное.

— Ну, бери змею, не ошибешься, — говорит Сэм, потом показывает на звезду «Лансера» Джима Стейси, который сидит на другом конце площадки с Труди Фрейзер на коленях — маленькой актрисой, играющей Мирабеллу Лансер. — А его представляй себе мангустом. Это дуэль. Сегодня снимем сцену с вами двумя. И я хочу, чтобы все было в глазах.

«Чтобы все было в глазах? Это еще какого хрена значит?» — думает Рик. И поэтому задумчиво повторяет вслух:

— Чтобы все было в глазах.

— Помнишь, как я раньше говорил об «Ангелах Ада»? — напоминает Сэм.

Рик кивает.

— Представь себе, что ты на здоровенном чоппере, — Сэм снова показывает на Стейси в его красной рубашке с оборками, стоящего на другом конце площадки, — а этот парень хочет вступить в твою банду.

И ты устроишь ему точно такое же испытание, какое устраивает главарь Ангелов Ада.

— Понимаю, — говорит Рик. — То есть лошади — почти как мотоциклы?

— Так и есть, — соглашается Сэм. — Мотоциклы своего времени.

— Ясно, — кивает Рик.

— И твоя банда — это банда байкеров.

— Ясно, — кивая.

— И они захватили этот городок точно так же, как мотобанда захватывает городок и запугивает всех до усрачки, — говорит Сэм.

Хоть Джим Стейси сидит далеко и слышать их не может, Рик придвигается к Сэму поближе и доверительно спрашивает:

— А Стейси правда хотел усы?

Сэм со смехом отвечает:

— Уж можешь поверить, словами не пересказать, как я сражался из-за этих чертовых усов. Он так хотел, чтобы у Джонни Мадрида были усы. Для него они и являлись персонажем. Понимаешь, Стейси, как и Мадрид, — бунтарь. Но не какой-нибудь мрачный бунтарь в духе Актерской студии. А бунтарь в стиле «рано или поздно он точно сядет», — подстрекает Сэм. — И да, конечно же, он хочет сняться в этом сериале. Но не хочет быть как Даг Макклёр или Майкл Лэнд он. А усы его отличают. И вдруг CBS похерили всю его задумку с усами.

Рик ненавидит ебучую мохнатую гусеницу, прилипшую к лицу. Но, признаться, из-за того, как жаждет усов Стейси, Рик радуется им все больше и больше.

— Кстати, о фальшивых усах, — продолжает Сэм. — В последний раз сам я носил фальшивые усы на театральных подмостках, в «Лире» — с Оливье. И каждый вечер после сцены грозы он выходил промокший до нитки от дождя и пота. Потом смотрел на меня — а я играл герцога Корнуэльского... — Вдруг, словно в припадке вдохновения: — Рик, дорогой мой мальчик, а ты когда-нибудь играл Шекспира?

Рик сперва смеется, потом понимает: «Охренетъ, да он не шутит».

— Я? — переспрашивает Рик.

— Да.

«А что, похоже, будто я, блядь, играл Шекспира?»

— Нет, — говорит Рик, — я мало работал в театре.

— Ну, по-моему, ты прирожденный Эдмунд.

— Эд... Эдмунд? — переспрашивает Рик.

— Бастард Глостера, — напоминает Сэм. — Бастард, что всю жизнь прожил с ненавистью в сердце.

Любого персонажа с ненавистью в сердце можно назвать персонажем, которого прирожден играть Рик.

— Ну, такое я умею, — без ложной скромности говорит Рик.

— Он живет с ненавистью, потому что его обошел вниманием отец.

— Понятно.

— Из тебя бы вышел убийственный Эдмунд, — объявляет Сэм.

«Правда, что ли?» — думает Рик.

— Ну, спасибо, — говорит Рик. — Я польщен.

Рик даже прочитать Шекспира не может, куда уж там сказать из него реплику и уж тем более понять ее.

— И для меня была бы честь поставить спектакль с тобой, — заявляет Сэм. Рик, чуть ли не зардевшись, повторяет:

— Ну, я снова польщен.

Сэм начинает фантазировать:

— Я хочу сказать, мы вполне можем сыграть вместе. Думаю, пришла та пора, когда я достаточно поседел для Лира.

Рик искренне признается:

— Ну, мне бы сперва наверстать в чтении. Если честно, я мало что читал у Шекспира.

«Го есть вообще ни хрена», — думает Рик.

— Не вопрос, — не сдается Сэм. — Я могу тебя подтянуть.

— А там прям обязательно с британским акцентом?

— Господь милосердный, нет! Я этого не допущу, — говорит Сэм и объясняет: — Я понимаю: выглядит так, словно у британцев монополия на Барда.

«Какого еще Барда?» — думает Рик.

— Но, на мой взгляд, — провозглашает Сэм, — американский английский намного ближе к тому английскому, на котором говорили в дни Уилла.

— Какого Уилла? — спрашивает Рик. — А, блин, Шекспира!

— Да, не эта напыщенная, наигранная, вычурная проза школы Мориса Эванса.

«Напыщенная наигранная вычурная чего? Мориса кого?»

— Лучшие шекспировские актеры — американцы. Вообще-то, откровенно говоря, лучшие шекспировские актеры — это испанцы или мексиканцы, когда исполняют на английском. Макбет Рикардо Монтальбана — это блестяще! Но американцы ближе всего подходят к тому, чтобы уловить поэзию улиц, а в этом и есть суть Шекспира, когда его ставят правильно — что бывает редко. Другими словами, когда американский актер не пытается играть с британским акцентом. Хуже ничего не придумаешь.

— Да, я это ненавижу, — поддакивает Рик. — Ну, как я уже сказал, я не особо играл Шекспира. Я в основном по вестернам.

— Что ж, ты удивишься, в каком количестве вестернов шекспировский сюжет, — замечает Сэм. Потом

снова показывает на Джеймса Стейси на другом конце площадки, все еще с маленькой Труди Фрейзер у него на коленях: — Видишь ли, каждый раз, когда идет борьба за власть или за то, кто будет главным, — это и есть чистейший Шекспир.

Рик кивает и говорит:

— Да, понимаю.

— А в этом и заключаются ваши отношения, Калеба и Джонни, — в борьбе за власть. И когда мы снимем твою последнюю сцену на сегодня — сцену выкупа девочки, — можем обсудить и «Гамлета».

— То есть Калеб — он как Гамлет? — спрашивает Рик.

— И Эдмунд.

— Ну, боюсь, я не знаю, в чем тут разница.

— Что ж, они оба разгневанные молодые люди с внутренним конфликтом. Поэтому я и взял тебя. Но в основе Гамлета, в основе Эдмунда — гремучая змея.

— Гремучая змея?

— На мотоцикле.

Джим Стейси дожидался собственного сериала больше десяти лет. И теперь, в первый день съемок пилота «Лансера», его время наконец пришло.

В середине шестидесятых он снялся в двух пилотах: получасового ситкома «...А с ребенком нас трое», где играл молодого педиатра, а на вторых ролях были Джоан Блонделл и Гэвин Маклауд из времен до «Шоу Мэри Тайлер Мур». И получасового боевика «Шериф» — о шерифе пляжного городка, которого играл мексиканская кинозвезда Гилберт Роланд, и банде буйных серферов со Стейси во главе. Ни одному шоу не дали зеленый свет. Но «Лансер», продюсируемый «Двадцатым веком Фокс» для CBS, — это дорогой пилот и беспроигрышный выбор для осенней телесетки.

Человек, ныне известный как Джеймс Стейси, уродился Морисом Элиасом в Лос-Анджелесе. Крутой футболист с разбойничьей красотой стал актером так же, как и многие другие юноши его эпохи. Морис был звездой уже в старших классах благодаря выигрышной комбинации внешности и успехов на футбольном поле. Из-за преклонения перед Джеймсом Дином он (опять же, как и многие другие юноши его эпохи) перенял диновский хмурый образ, каким сам его понимал, и пошел на актерские курсы. И, как многие другие юноши и девушки, которые были красивее всех в старших классах, Морис решил переехать в Голливуд и рискнуть на актерском поприще. А раз он был родом из Глендейла, то и ехать далеко не пришлось.

Морис Элиас сменил имя на Джеймс Стейси. Имя — в честь Джеймса Дина, фамилия — в честь любимого дядюшки Стейси. Набриолинил волосы, натянул обтягивающие джинсы и слонялся у аптеки Швабов[35], ожидая, когда просияет его звезда.

Его первой настоящей ролью был второстепенный персонаж — один из приятелей Рикки Нельсона в «Приключениях Оззи и Харриет». Семь лет он болтался у местной забегаловки в составе команды Рикки, ел гамбургеры и пил молочные коктейли. А еще мелькал на заднем плане в военных фильмах с другими будущими телезвездами: «Эскадрилья ,,Лафайет“» с Томом («Билли Джек») Лофлином, Клинтом («Сыромятная плеть») Иствудом, Дэвидом («Ричард Даймонд») Джэнссеном и Уиллом («Шугарфут») Хатчинсом. И «Юг Тихого океана» — тоже с Томом Лофлином, Дагом («Тропа по бездорожью») Макклёром и Роном («Тарзаном») Эли.

Стейси стал получать заметные роли в качестве приглашенной звезды в эпизодах телесериалов: «Есть оружие — будут путешествия», «Перри Мейсон», «Шейенн» и «Хейзел». Его первая крупная роль в большой полнометражке — в диснеевской «Летней магии» вместе с Хейли Миллз.

Позже он с Уильямом Уэллманом — младшим, сыном режиссера «Эскадрильи ,Дафайет“», снимется в двух киношках в стиле «Пляжной вечеринки», только не про пляж. В «Зимнем танцполе» 1964-го, где действие происходит на горнолыжном курорте у озера Тахо, Стейси крутит шуры-муры с главной кошечкой шестидесятых Беверли Адамс (которая позже выйдет за Видала Сассуна). Джим даже поет стильную песенку «Hip Square Dance», написанную Бойсом и Хартом, хит-мейкерами The Monkees. Затем, год спустя, он снова присоединится к «Дикому Биллу» Уэллману — младшему — в «Свингующем лете», где действие происходит на озере Эрроухед. Здесь есть отличное гостевое появление The Righteous Brothers, исполнивших единственный рокешник из своего репертуара —«Justine». Но если кто-то и помнит эту киношку, то благодаря одному из первых появлений Рэкел Уэлч, укравшей всю славу в роли очкастой заучки, которая отбрасывает свои очки, как у Бадди Холли, и превращается в секс-бомбу, исполняя большой музыкальный номер «Get Ready to Groove» с аккомпанементом не кого-нибудь, a Gary Lewis and the Playboys!

За это время Стейси успел жениться на одной из самых очаровательных актрис шестидесятых — Конни Стивенс; брак продержался четыре года. Затем, спустя множество гостевых ролей в конце шестидесятых, Стейси согласился на проект, после которого он войдет в плеяду телезвезд.

На то время одним из самых популярных сериалов в сетке CBS был «Дымок из ствола». Но в конце шестидесятых звезда «Дымка» Джеймс Арнесс старался появляться в сериале как можно меньше. Хоть Арнесс и превратился в приглашенную звезду в собственном сериале, шоу уже стало одной из визитных карточек телесети, и на рейтинги это никак не влияло. Так что CBS спускало ему это с рук (Арнесс не планировал уйти в кино, просто ему не хотелось работать). Зато у телесети появилась возможность строить эпизоды на основе интересных приглашенных звезд. А если приглашенной звезде удавалось проявить себя в «Дымке из ствола», то на следующий осенний сезон ей практически гарантировался собственный сериал на CBS.

Ну и Джеймс Стейси урвал себе один из лучших эпизодов всего сериала. А это о чем-то говорит, учитывая, что «Дымок из ствола» находится в ряду самых качественных шоу тех дней.

Эпизод Джеймса Стейси под названием «Месть» вышел в тринадцатом сезоне. Написал его Кэлвин Клементе, один из величайших сценаристов телевестернов своего времени, а поставил Ричард С. Сарафьян — талантливый телережиссер, еще не успевший перейти в полнометражное кино и снять культовую классику вроде «Исчезающей точки» и «Человека диких прерий» (в «Исчезающей точке» Бэрри Ньюман со своей еврейской шевелюрой и в белой рубашке с пуговицами на воротнике — вполне ничего в роли Ковальски, перегонщика «Доджа Челленджера», но Джеймс Стейси был бы и сексуальней, и куда круче). «Месть» — двухчастный эпизод с приглашенными звездами Стейси, Джоном Айрлендом, Полом Фиксом, Морганом Вудвардом, Баком Тейлором (сразу после он присоединится к сериалу в роли Ньюли О’Брайена, помощника маршала Диллона), а еще Ким Дарби за год до «Настоящего мужества».

Стейси играет Боба Джонсона, который вместе со старшим братом Заком (Морган Вудвард) и их названым отцом Хиллером (Джеймс Андерсон) бродяжничает по прериям. Будучи опытными бродягами, они знают, что по неписаному закону прерий раненых телят убивают, чтобы не привлекать волков ко всему стаду. И когда они, втроем проезжая через чье-то стадо, замечают раненое юное животное, то исполняют свой долг и готовятся угоститься бесплатным стейком на ужин. Тут-то и подъезжают бесчестный скотовод Паркер (Джон Айрленд) в окружении сыновей, работников с ранчо и своего ручного шерифа (Пол Фикс). Убитый теленок принадлежал Паркеру и находился на земле Паркера. Братья Джонсоны пытаются объясниться. Но Паркер принимает их за скотокрадов.

Хиллера убивают, Зака избивают и оставляют парализованным, а раненого Боба бросают на погибель — с благословения проплаченного шерифа (здесь веет «Случаем в Окс-Боу»).

Боб выживает и дотаскивает брата до близлежащего городка Додж-сити — вотчины звезды сериала, маршала США Мэтта Диллона (Джеймс Арнесс). Маршал Диллон сообщает братьям, что Паркеру принадлежит собственный город Паркертаун, когда-то состязавшийся за звание районного центра с Доджем. Но Додж вырос и вошел в маршрут дилижансов, а Паркертаун так и остался захолустьем, где правит богатое семейство Борджиа с Дикого Запада. Маршал Диллон верит истории братьев Джонсонов и прекрасно знает, что Паркер вполне способен на то, в чем его обвиняют, но факт остается фактом: они все же были на земле Паркера, и это все же был теленок Паркера. А шериф, возглавлявший экзекуцию, пусть и слабовольная марионетка Паркера, все же представитель закона в Паркер-тауне. Так что экзекуция хоть и несправедлива, но законна.

Маршал Диллон велит Бобу сидеть смирно, оправляться от раны и предоставить Доку (Милберн Стоун) позаботиться о прикованном к постели брате.

Но никто в Додже или Паркертауне не знает, что у Боба Джонсона молниеносная рука. Так-то он хорошо понимает, что не может просто пойти и перестрелять Паркера с его сыновьями, не закончив после этого на виселице. Но еще он знает, что может спровоцировать на дуэль сволочного сынка Паркера, Леонарда (Бак Тейлор), чтобы убить его законно. И тогда Боб начинает поливать Паркеров грязью перед всем честным народом Доджа, чтобы выманить Леонарда в город. И план срабатывает. Сыграв на психологии, он вынуждает недалекого сына Паркера напасть — посреди города, на танцах, в окружении практически всех жителей Додж-сити.

И законно его убивает.

Естественно, Паркер со своими людьми въезжает в город, бряцая оружием и требуя возмездия. Но маршал Диллон сообщает кровожадному скотоводу: как аукнется, так и откликнется. Хотя он не мог по закону вмешаться в первоначальное убийство из-за теленка, не может он вмешаться и в случае этого убийства, потому что в свидетелях Боба — весь город и город в один голос скажет, что это была самозащита.

Тем не менее Мэтт Диллон отлично знает, что все это чертово происшествие подстроено Бобом. И не рад тому, что в Додж-сити приезжают какие-то бродяги и превращают главную улицу в бойню ради личной вендетты. Поэтому он говорит Бобу, что, как только его брат будет в состоянии сесть в седло, пусть они валят из Доджа ко всем хренам. Увы, Заку не суждено покинуть Додж. Паркер подсылает в ночи убийцу, чтобы расправиться с покалеченным братом Боба.

Все знают, что виноват Паркер, но доказать это — уже другой разговор.

И под завершение «Мести. Часть 1» мы видим, как Джеймс Стейси (один) едет в дыру под названием Паркертаун, чтобы столкнуться в бою с Джоном Айрлендом в роли Паркера и всеми его людьми.

Вау! Ну и клиффхэнгер!

«Месть. Часть 2», тоже по сценарию Клементса и в постановке Сарафьяна, продолжается с того же места, где закончилась часть первая. Далее следует одна из самых остросюжетных перестрелок, когда-либо снимавшихся для вестерн-сериала шестидесятых. Начало «Мести. Часть 2» больше похоже не на эпизод «Дымка из ствола», а на волнительную кульминацию отличного вестерна о мести из семидесятых.

Что происходит? А вы как думаете? Боб выкашивает всех сукиных детей в городке до последнего.

Ура! На хуй этих мудаков!

И даже ждать не приходится, это происходит — бам — прямо с ходу. Но после такого начала второй части, как мог бы предсказать любой знаток структуры «Дымка из ствола», серия буксует. Потому что с этого момента мы знаем, что Мэтт Диллон застрелит Боба Джонсона, и просто убиваем время в ожидании развязки. И вот, перед самой концовкой, ровно это и происходит. «Ждите новый увлекательный эпизод „Дымка из ствола“ на следующей неделе!»

Каждый молодой актер с претензиями в округе хотел сыграть Боба Джонсона. Рик Далтон отдал бы за роль задние зубы. Но на неделе, когда в «Мести» снимался Джим Стейси, Рик пинал балду в ботаническом саду, играя в пробковом шлеме на пару с практически голым Роном Эли в роли Тарзана. Впрочем, стоит посмотреть ту серию, как уже трудно представить в образе кого угодно, кроме Джима Стейси.

Второстепенный сюжет эпизода — развивающаяся романтическая линия Боба и невинной молодой девушки из Додж-сити в исполнении Ким Дарби. В сериале Дарби играет нежную девицу, влюбленную в неоднозначного разбойника Джонсона. А во время съемок нежная девица Ким Дарби влюбилась в неоднозначного разбойника Джима Стейси. После съемок они поженились, а через год — развелись.

Продюсеры CBS знали, как горяч Стейси, когда брали его на вожделенную роль приглашенной звезды в «Дымок из ствола». Теперь, увидев результаты, они уже были в этом уверены.

СКЛЕЙКА, Джим Стейси в алой, как сангрия, рубашке Джонни Лансера и в накинутой куртке из коричневой кожи сидит на деревянном стуле перед отелем «Ланкастер», на площадке для вестернов студии «Двадцатый век Фокс», в первый день съемок пилота своего нового сериала. Вытянув перед собой ноги в штанах с серебряными заклепками, он прихлебывает «Севен-Ап» из зеленой бутылочки.

В этот момент он чувствует легчайшее, но нескончаемое раздражение. Причина — усы Рика Далтона. Впервые услышав, что злодея Калеба Декото в пилоте его шоу сыграет Рик Далтон — сам Джейк Кэхилл, — он пришел в восторг.

По нескольким причинам. Во-первых, он всегда обожал Далтона. Как в «Законе охоты», так и в «Четырнадцати кулаках Маккласки» (еще ему нравился тот вестерн Далтона с Ральфом Микером, но название вылетело из головы).

Во-вторых, тот факт, что «Фокс» на пару с CBS потратились на настоящую телезвезду в роли злодея в пилоте, означал, что они уверены в потенциале сериала. А с точки зрения эго — в-третьих, — наконец настал тот день, когда такой человек, как Рик Далтон, играет злодея в паре с героем Джима Стейси. Еще это мощный способ раскрутить Джонни Лансера. В конце, когда Джонни побеждает Калеба, он победит не просто очередного плохого парня этой недели. Зрители увидят, как Джонни Лансер выступает против Джейка Кэхилла (иконы телевизионного вестерна) и выходит из схватки победителем. Он помнит, как обсуждал это с режиссером пилота Сэмом Уонамейкером. На роль Калеба рассматривались два варианта. Первый — Далтон: путь статусной приглашенной звезды. Второй — интересный молодой актер Джо Дон Бейкер, один из заключенных в «Хладнокровном Люке» и один из семерки в последнем сиквеле «Великолепной семерки» с Джорджем Кеннеди (Джим пробовался на маккуиновского персонажа, но уступил Монте Маркэму). И Уонамейкеру нравился Бейкер. Он выглядел как киноактер, Сэму нравились его габариты (Бейкер был крупнее Стейси). Но мысль о том, чтобы взять известного телековбоя и вывернуть его образ наизнанку, была слишком уж соблазнительной, чтобы Уонамейкер так просто ее упустил. Он не хотел, чтобы этот проект походил на «Бонанцу», «Большую долину» или любой другой из десятков вестерн-сериалов на телевидении шестидесятых. Спагетти-вестерны из Италии ввели новый мрачный стиль, и американские фильмы теперь начали их догонять. Да, в прокат по-прежнему выходил хлам от Эндрю Маклаглена и Берта Кеннеди с Уэйном, Стюартом, Фондой, Митчемом и прочими старыми пердунами, что еще выжимали деньги из ностальгии сокращающейся аудитории. Но у американских вестернов 1969-го начал проступать иной оттенок. Отчасти в ответ на внезапную сексапильность Иствуда в вестернах Леоне звезды помолодели. Стали одеваться с большим вкусом, чем у стандартного гардероба «Вестерн Костюме» на бульваре Санта-Моника. И стали куда чаще попадать в категорию антигероев. Вплоть до того, что свое амплуа решил изменить и кое-кто из звезд постарше, оставшихся со времен Эйзенхауэра.

Уильям Холден в «Дикой банде» возглавлял банду убийц и мерзавцев. Его первая же реплика в фильме — о невинных клиентах банка, который они грабят: «Если шевельнутся — убивайте!»

Генри Фонда начинает свою роль в «Однажды на Диком Западе» Леоне с выстрела в лицо пятилетнему мальчику.

Актеры, которые всю карьеру играли злодеев как в вестерн-фильмах, так и практически во всех вестерн-сериалах на телевидении, вроде Ли Марвина, Чарльза Бронсона, Ли Ван Клифа и Джеймса Коберна, теперь вдруг стали положительными героями... и звездами кино!

А злодеи в этих новых вестернах были не просто нехорошими людьми; они стали кровожадными садистами и маньяками. И еще поощрялась любая параллель с животрепещущими политическими темами эпохи. В «Маленьком большом человеке» и «Солдате в синем мундире» сражались во Вьетнамской войне. В «Скажи им, что Вилли-Бой здесь» беглый индеец Роберта Блейка был де-факто «черной пантерой». А когда в этих фильмах убивали, то персонажи не просто хватались за живот, кривились и стонали, после чего медленно заваливались на землю. Теперь из них вышибали весь ливер, и кровища заливала экран. Если за камерой стоял Сэм Пекинпа, то ливер вышибали на скорости сто двадцать кадров в секунду, а визуальная поэзия брызг из мешочков с бутафорской кровью затмевала обыкновенную жестокость в стиле Дона Сигела.

Естественно, Сэму Уонамейкеру мало что из этого разрешили бы в телесериале CBS, который шел в 19:30 по воскресеньям. Но зато он мог стремиться к духу этой новой вестерн-стилистики. И для этого хотел работать в двух направлениях. Во-первых, внешний вид, особенно в отношении костюмов. А во-вторых — личность одного из трех героев сериала, персонажа Джима Стейси — Джонни Лансера, он же Джонни Мадрид. Из всех персонажей вестерн-сериалов на телевидении той эпохи (и вообще-то «Лансер» отметил начало ее конца) Джонни Лансер, бесспорно, подошел к антигерою максимально близко.

И Стейси, и Уонамейкера будоражила мрачная сторона персонажа. И оба хотели ее разработать, подарив Джонни Лансеру усы. Правда, Джим Стейси хотел усы не только из-за цельности образа. Одно из клише вестерн-телесериалов шестидесятых: когда есть два главных героя, то почти всегда у одного волосы темные, а у второго — светлые. Уэйн Мондер — партнер Стейси, игравший его сводного брата Скотта Лансера, — светловолосый. А Джим — брюнет. Но Джим знал, что с усами он еще больше отвлечет внимание зрителей от своего партнера и глубже зайдет на новую территорию.

Телесеть заявила Стейси и Уонамейкеру: «Мысль интересная. Но перебьетесь. Так приспичило кому-то приклеить усы — приклейте злодею».

И вот, пожалуйста: первый день на площадке — и Рик Далтон просто охуительно выглядит в коричневой кожаной куртке с бахромой да с такой сказочной щеткой на лице, какую Стейси не разрешат и через миллион лет. «Вот же, блядь, мудилы, — думает Стейси. — Однажды они все-таки прогнутся и разрешат какому-нибудь придурку ходить в своем сериале с усами; и тогда уже с усами станут ходить все. А ведь этим придурком мог быть я!»

Но в горячечных мыслях Стейси засели не только усы Рика. Вчера вечером он повторял диалог их большой совместной сцены, и до него дошло, что все лучшие реплики — у Далтона. Когда телесеть зарубила задумку с усами, Сэм театрально сокрушался перед Стейси. Но не мог скрыть радости от вестей, что на роль Калеба берут Рика Далтона.

Причем такой радости, думает теперь Джим, что режиссера больше интересует не введение в сюжет Джонни Лансера, а переосмысление амплуа Рика Далтона. И эта-то мысль не дает актеру покоя, пока он сидит на своей площадке в первый день своего сериала и смотрит, как его режиссер и Рик Далтон хохочут и болтают на складных стульях так, будто это уже их пятый совместный фильм. «Да что у них там творится?» — гадает Стейси, попивая газировку.

Тут вприпрыжку подходит Труди Фрейзер — малолетняя актриса, играющая его сводную сестру Мирабеллу Лансер, — и шлепается Джиму на колени.

— Как дела, док? — спрашивает она. Замечает, что он вперился в актера, играющего Калеба, и режиссера Сэма, которые сидят на стульях и задушевно чешут языками. — Оцениваешь конкурента? — подкалывает она.

Оторвав взгляд, он смотрит на девочку на коленях.

— Что случилось, мелкая?

— Ну, я видела, как ты мечешь глазами молнии в Калеба с другого конца площадки. Вот и решила подойти и успокоить уязвленное самолюбие.

Он не спорит с ребенком и не оправдывается, что его вовсе не раздражает антагонист. Вместо этого отвечает:

— Поверить не могу, что чертовы усы отдали ему, — цедит Стейси. — Я хотел, чтобы усы были у Джонни Мадрида. А гребаные неучи с телесети — ни в какую.

— Ты знаком с актером, который играет Калеба? — спрашивает она Джима.

— Еще нет.

— Ну... — она протянула руку в сторону актера с пышными зарослями на лице, — вот же он. Чего ты ждешь? — бросает она вызов. — Это твой сериал. Он — твой гость. Подойди, представься и поприветствуй его на борту.

— Обязательно, милая, — обещает он. — Но сейчас он разговаривает с Сэмом.

Она укоризненно качает головой, потом бормочет себе под нос:

— Оправдания, оправдания, оправдания.

— Слушай, мелкая, да подойду я к нему, — говорит он, раздражаясь. — Чего пристала.

Труди поднимает ладони.

— Ладно-ладно-ладно. Твой сериал, тебе лучше знать. Не торопись.

Джим Стейси фыркает и делает большой глоток из зеленой бутылочки «Севен-Апа».

Труди ерзает у него на коленях и спрашивает:

— Ты знаешь Калеба как актера?

— Как актера? — переспрашивает он. — Еще бы я не знал...

Она быстро перебивает:

— Не говори его настоящее имя. Я хочу, чтобы для меня он оставался просто Калебом!

— Ну, в таком случае, — рассказывает он, — у Калеба лет шесть назад был собственный сериал про ковбоев.

— Он там был хорош? — искренне интересуется она.

Джим бросает взгляд на Рика Далтона — с очень модным и очень нестандартным видом в костюме Калеба, с усами, о которых мечтал сам Стейси, на то, как он спелся с режиссером, — и говорит больше себе, чем ей:

— Он был неплох.

Рик Далтон в костюме Калеба сидит на складном стуле в тенечке, читая книжку «На диком жеребце». Читая, чтобы убить время перед своей первой большой сценой (первый помреж говорил, что они приступят, наверное, часа через полтора), теперь он погружается в сюжет куда серьезней, чем до своей эмоциональной встречи с девочкой. Она была права, роман охренительно хорош. А Том «Изи» Бризи — охренительно хороший персонаж. Может, даже стоит попробовать приобрести права и снять фильм, чтобы в нем Рик сыграл Изи-Бризи. Может, получится подбить на это Пола Уэндкоса.

Его первая сцена дня — это одновременно и его первое появление по сюжету. И сцена довольно клевая. Перед тем как мы встречаем его персонажа, о нем много рассказывают другие. А это всегда задает ожидания к моменту, когда персонажа наконец раскрывают для зрителя. Будь это фильм, он бы потребовал, чтобы такую сцену не снимали в первый же хренов день! Но это телевидение, а на телевидении снимают не по сценарию, а по графику. И если большую сцену имеет смысл сделать в первый день — даже первым делом с утра, — то ее и сделают. В ней он работает с двумя актерами: Джеймсом Стейси в роли героя сериала Джонни Лансера и Брюсом Дерном в роли своего подручного Боба «Бизнесмена» Гилберта. Рик знает Брюса уже несколько лет (кто же не знает долбаного Брюса Дерна). И Рик знает исполнителя второй главной роли, Уэйна Мондера, по его прошлому сериалу, где тот играл Кастера. Рик там не снимался, зато снимался его приятель Ральф Микер. И однажды вечером, когда Далтон и Микер бухали в «Риверботтом Бар энд Грилл» (на другой стороне улицы от «Бербанк Студиос»), вошел Мондер и присоединился к ним на пару стаканчиков. После того вечера Рик и Уэйн ни разу не виделись, так что теперь поздоровались и Уэйн поблагодарил его за участие в сериале. Как поприветствовал и Эндрю Дагган, исполняющий главу семьи Мердока Лансера (Дагган появлялся в «Законе охоты» дважды). Как только Далтон вышел из гримерного трейлера, они с Дагганом выкурили по сигаретке и обменялись новостями. Далтон поздравил Даггана с, по всей видимости, успешным новым сериалом. Но своему партнеру по сцене, Джеймсу Стейси, официально Рик еще не представился.

Он уже замечал его на площадке. Но приличия предписывали: когда на твое шоу приглашают известного актера — особенно имеющего за плечами собственный сериал, — то это звезда обязана подойти к гостю и выразить признательность.

Что Рик и делал, когда в «Закон охоты» в качестве приглашенных звезд приходили Даррен Макгэвин, и Эдвард Г. Робинсон, и Говард Дафф, и Рори Кэлхун, и Луис Хэйуорд, и даже Дуглас Фэрбенкс — младший. Это Рику полагалось их приветствовать и благодарить за участие. Было уже два, а Джим Стейси все еще не представился и не пообщался с Риком. Ван Уильямс в «Зеленом Шершне» его приветствовал. Рон Эли в «Тарзане» — приветствовал. Гэри Конуэй в «Земле гигантов» — приветствовал. Ефрем Цимбалист — младший в «ФБР» — приветствовал. А мелкий хуесос Скотт Браун в «Бинго Мартине» — ни хрена. Если ты человек с именем, а главная звезда сериала так с тобой и не поздоровалась, пока вы не вышли на камеру, считай, что тебе перед всей съемочной группой говорят «Иди в жопу!».

Оба уже пробыли на площадке столько, что Джим должен был поздороваться. Но Далтон был готов дать Стейси поблажку. Все-таки первый день его первого сериала. Человек действительно мог перенервничать. Но если он в ближайшее время не придет в себя, то обзаведется врагом на всю жизнь.

Что ж, долго Рику ждать не пришлось. Читая свою книжку, поверх страниц он замечает нового племенного жеребца CBS: тот в своей красной рубашке с оборками и черных джинсах с серебряными заклепками идет через пыльную площадку «Двадцатого века Фокс» в его сторону.

«Явился, не запылился», — думает Рик. Актер делает вид, будто не замечает Джима, и читает дальше.

Подойдя к стулу, дьявольски привлекательная звезда шоу произносит имя с вопросительным знаком:

— Рик Далтон?

Глаза Рика отрываются от вестерна, он опускает книгу на колени.

— Еще бы, — был его ответ.

Джим Стейси протягивает руку:

— Джим Стейси. Это мой сериал; добро пожаловать на борт.

Рик улыбается и пожимает племенному жеребцу руку.

— Мы очень рады, что такой профи играет в пилоте злодея, — говорит Стейси. — Просто хотел сказать, что я большой фанат «Закона охоты». Чертовски хороший сериал, и ты должен им гордиться.

— Что ж, спасибо, Джим, — отвечает Рик. — Да, хороший, и да, горжусь.

— И должен тебе сказать, — продолжает Джим Стейси, — что еще вот чуть-чуть — и я бы попал к тебе в «Четырнадцать кулаков Маккласки».

— Серьезно?

— Ага, — отвечает Стейси. — Я пробовался на роль, которая отошла Казу Гарасу. В смысле против него у меня не было ни шанса, он к тому времени уже снялся у Генри Хэтэуэя. Но мне очень уж хотелось попробовать.

— Ну, я тебе так скажу, — подбадривает добродушный Далтон, — я свою роль получил по чистой удаче. Еще за две недели до съемок ее должен был играть Фабиан. Тут он ломает плечо на съемках «Виргинца» — и ее получаю я. Режиссер Пол Уэндкос работал со мной, когда я только начинал, и снял пару серий «Закона охоты», вот и предложил меня «Коламбии».

Джим Стейси садится на пустой стул рядом с Риком, где ранее сидел Сэм, наклоняется к звезде «За-

кона охоты» и доверительно спрашивает:

— Рик, я тут о тебе кое-что слышал и хотел поинтересоваться лично. Правда ли, что ты чуть не получил роль Маккуина в «Большом побеге»?

«О боже, — думает Рик, — снова-здорово. Все тот же тупой мачо задает все тот же тупой пассивноагрессивный вопрос».

Рик помнит, как сидел на площадке «Зеленого Шершня» и звезда сериала Ван Уильямс, при всем параде Зеленого Шершня, спросил о том же слухе. Или Рон Эли, практически голый, в одной куцей набедренной повязке Тарзана. И ни в том, ни в другом случае им не хватило актерского таланта скрыть жалость в уголках глаз.

Рик дает Джиму Стейси краткий вариант ответа на тот же вопрос, который уже вчера задавал Марвин Шварц.

— Ни разу не ходил на прослушивание, ни разу не вел переговоры, ни разу не встречался с Джоном Стерджесом. Не сказать, что я чуть не получил роль...

Рик замолкает, но в воздухе повисает недоговоренное «но», так что Стейси его произносит:

— ...Но?

Рик нехотя продолжает:

— Но... история такая... на короткое время Маккуин чуть не отказался от фильма. И за это короткое время я — оказывается — попал в список четырех кандидатов.

Брови Стейси задираются, он придвигается еще ближе.

— Ты — и кто?

— Я и три Джорджа: Пеппард, Махарис и Чакирис.

Стейси болезненно морщится и машинально хлопает Рика по плечу.

— Ох, блин, вот это наверняка обидно. На фоне этих трех педиков точно выбрали бы тебя. В смысле Пол Ньюмен — тут, может, и нет, но гребаные Джорджи?

Сытый по горло Рик быстро отвечает:

— Ну, мне роль не досталась. Досталась Маккуину. И, если честно... у меня не было ни шанса.

Стейси смеется и кивает, но потом добавляет: «И все-таки...» — и изображает, как втыкает себе нож в сердце и проворачивает лезвие.

Рик секунду-другую смотрит на лыбящегося мудака на соседнем стуле, а потом спрашивает:

— Эй, Джим, у меня тут вопрос... что скажешь про мои усы?

После Второй мировой Клифф ушел из армии с деньгами и двумя медалями Почета в кармане. Еще ему предстояло решить, что дальше делать с жизнью. А если честно, последние несколько лет он и не верил, что доведется над этим задумываться. Пока Клифф воевал в Сицилии, ему казалось весьма вероятным, что там он и погибнет. Впрочем, когда его перевели на Филиппины сражаться плечом к плечу с партизанами против японских оккупантов, он уже ни хрена не сомневался, что больше не увидит родного дома. А потом, угодив в плен к японцам, в импровизированный лагерь военнопленных в джунглях, Клифф Бут считал себя ходячим мертвецом. Если бы он уже мысленно не распрощался с жизнью, никогда бы не решился на отчаянный побег, во время которого возглавил пленных филиппинцев, чтобы свергнуть захватчиков, казнить всю охрану лагеря, сбежать в джунгли и воссоединиться с братьями по сопротивлению.

Побег получился таким отчаянным и захватывающим, что «Коламбия Пикчерс» выпустила о нем неплохой военный боевичок режиссера Пола Уэндкоса «Битва в Коралловом море». Фильм Уэндкоса — очень увлекательный, но в основном вымышленный рассказ. В нем успешный побег из тюремного лагеря провернули не Клифф с кучкой филиппинцев. В этом героическом приключении поучаствовал экипаж американской подводной лодки во главе с ее капитаном в исполнении Клиффа Робертсона. И, по странному совпадению, задолго до знакомства с Бутом одного из матросов Робертсона сыграл Рик Далтон.

В фильме избавились от множества реальных подробностей. Выкинули Клиффа Бута, выкинули филиппинцев, да и японцы не отрубили большинству персонажей головы, как в реальной жизни. Не показали и то, как выжившие военнопленные сами обезглавили охрану японского лагеря, когда поменялись с ними ролями. Да и жестокий командир не был таким умудренным обходительным благородным интеллектуалом, как в картине.

«Бля, — подумал Клифф, когда досмотрел, — будь этот гребаный невменяемый садист таким клевым, я бы там до конца войны досидел». На самом деле главным гадом Буту показался как раз Клифф Робертсон. Позже он признался Рику (который эту картину обожал): «Из-за гребаного фильма я чуть не начал болеть за долбаных япошек».

И все-таки детали самого побега более-менее совпадали с реальностью. Впрочем, поскольку Клифф был практически уверен, что не вернется из джунглей живым, теперь, когда все же вернулся, выживание становилось малость обременительным. На вопрос, чем заняться до конца жизни, Клифф ни хуя не знал ответа.

Прежде всего он не больно спешил возвращаться в Соединенные Штаты. Так что сразу после отставки подумал навестить Париж. И вот пока несколько месяцев болтался в Париже, трескал сыр с багетами и хлестал красное вино, словно кока-колу, он и познакомился с профессией, о которой раньше слыхом не слыхивал, — «джентльмен без определенных занятий».

Эта профессия более известна как сутенер. Как Клиффу, так и большинству американцев его эпохи была чужда сама идея сутенерства. Он еще мог понять, когда мадам заведует борделем. Но в Париже Клифф встретил французов, которых называли le maquereau[36], или сокращенно maqs («маки», если по-английски). Эти французские типы стильно одевались, весь день ошивались в барах и выставляли женщин на панель, чтобы те торговали телом, а деньги потом отдавали своему «маку». Для американского мужчины того времени сама мысль, чтобы женщина торговала киской, а потом отдавала выручку мужику, была невообразима. Но эти французские типы все устроили по науке. Благодаря своей смазливости Клифф всю жизнь манипулировал женщинами, заставляя действовать против их интересов. Уболтать их предложить свое тело ему — проще простого. Но уболтать торговать своим пионом, а потом выложить наличку Клиффу? Ох, вот это уже манипуляция высшего класса. Знать бы, как это проворачивают французы, и он бы занялся тем же, когда вернется домой. Так Клифф и познакомился с парочкой этих котов.

— Что при таком раскладе выигрывает девушка? — спросил Клифф. Француз разложил все по полочкам:

— Женщины платят, чтобы ты о них позаботился. И ты о них заботишься. Защищаешь. От клиентов, копов, отморозков и других женщин. Ты их выводишь в свет и показываешь в лучшем виде. Да, деньги тебе достаются, но немалую часть ты тратишь на них же. Можно было бы просто давать им долю, но это неромантично. К тому же в конце концов они умнеют, а когда они умнеют, им все это не нравится. Но если ты берешь то, что зарабатывают они, и тратишь целую кучу денег на них же: покупаешь, что им нравится, — платья, парфюм, брюлики, парики, чулки, журналы, конфеты — и водишь, куда им хочется, — по ресторанам, барам, киношкам, на танцы, — то они забывают, что это их деньги. Пока они делают, как говорит папочка, папочка о них заботится.

— Неужто это все? — спросил Клифф.

— Не стоит недооценивать потребность женщины в том, чтобы о ней позаботился папочка, — ответил французский мак. — Но все же ты прав, — признал он. — Это далеко не все. Есть кое-что поважнее. Например, найти девушку правильного типа. Но, хоть это важно, есть и еще кое-что поважнее.

Наверняка хватает мужиков, которые могут послать бабу на панель, но слать ее на постоянной основе? Вот признак истинного мака. А выставлять несколько женщин, да на постоянной основе? Это действительно охрененный мак. И прежде всего для этого нужно одно.

— В чем же секрет? — спросил Клифф.

— Все просто, — сказал мак. — Надо хорошо их ебать. Очень хорошо. Ебать их очень хорошо и очень часто.

Клифф улыбнулся, но француз поспешил его разочаровать:

— Эй, это не так-то просто. С ними нельзя ебаться, как ебешься со своей подружкой. С ними нельзя ебаться, как ебешься с подружкой своего лучшего друга. С ними нельзя ебаться, как ебешься с любовницей отца. Это все ебля для развлечения. А тут — работа. На работе они ебутся за деньги с клиентами. На работе ты ебешься за деньги с ними. И поверь мне на слово, их удовлетворить труднее. Если хочешь, чтоб они ходили по струнке, — еби их получше и еби их почаще. А значит, придется ебаться, даже когда ебаться не хочется, причем ебаться что надо. И чем больше у тебя сучек, тем чаще надо ебаться. Чем больше сук, тем чаще ебаться. Не спать на работе. Обленишься даже денька, блядь, на четыре — и сука очнется на хуй. Чары рухнут. А когда чары рухнут, это тебе не «Ну вот, видимо, и все; пока-пока». Когда чары рухнут, сука тебя возненавидит. И не просто возненавидит — она будет желать тебе смерти. И, может, попытается тебя убить. И, может, попытается тебя грабануть. И, может, позвонит своему бате, может, позвонит брату, а может, позвонит парню, с которым встречалась в юности, и попросит ее спасти. И теперь уже он идет за тобой с ножом, или ее брат — с пистолетом, или ее батя — с ебаным дробовиком.

Или она вспомнит, как ты же сам и научил ее торговать пиздой, и таким манером завербует какого-нибудь лоха, чтобы тебя кончить.

Другими словами, мак работает без выходных. У истинного мака не бывает отпуска от ебли.

Ты с ней ебешься, и ебешься еще, и никогда не перестанешь ебаться, и никогда не перестанешь ебаться хорошо.

Нельзя, чтоб тебе надоело, нельзя, чтоб тебе стало тошно, всем насрать, если ты не в настроении. Ты ее мужик — и с тебя причитается, причем каждый блядский раз.

И вот что главное: разные позы. Не обязательно ебаться с ней лучше любого другого мужика, но надо ебаться не так, как любой другой мужик.

Тебе интересно, что от расклада выигрывает она? Вот это и выигрывает. И знаешь что? Это охуительная сделка. Она заботится о тебе — и тебе уж лучше позаботиться о ней. Да, она отдает деньги, но, мон ами, тебе их еще, блядь, надо заработать.

Клифф все понял. Понял очень хорошо. А еще понял, что он заебется с такой работенкой. Лучше въехать в кирпичную стену на скорости шестьдесят миль в час (за что ему будут потом платить), чем трахаться с сучкой, с которой не хочется трахаться. Как в той старой поговорке: на лошадях не любят ездить только ковбои.

И как только Клифф осознал, что не рожден для сутенерства, он вернулся в Штаты и несколько лет слонялся по Америке, в конце концов прибившись к берегу в Кливленде, штат Огайо. Там он нашел старую подружку со школьных времен, Эбигейл Пендергаст. Эбигейл была пергидрольной блондинкой и любовницей бандюгана с подвязками в мафии — Рудольфо «Лопуха» Дженовезе.

Клифф Бут и мисс Пендергаст сидели в пиццерии «Гей Найнтис» — с опилками на полу, клетчатыми скатертями, музыкой из механического фортепиано и 16-миллиметровым фильмом Чарли Чаплина, который проецировался на стену.

Когда мисс Пендергаст укусила кусочек пиццы и по ее подбородку потекла вязкая моцарелла, она развернулась на стуле, чтобы попросить у официанта салфетку. Тогда-то она их и заметила: Пэта Карделлу и Майка Зитто, с пивком за барной стойкой, глядящих на ее столик с перекошенными рожами.

«Вот блин», — подумала сногсшибательная платиновая блондинка.

Обернулась к своему парню, который, поскольку не ел корочку, умял свой ломтик в два с половиной укуса.

Наклонилась над столом к Клиффу:

— Мы не одни.

— Чего? — спросил Клифф со ртом, набитым непрожеванной вязкой пиццей. Она показала глазами на барную стойку.

— Два парня за стойкой.

Он уже начал оборачиваться, но она схватила его за запястье и прошептала:

— Не смотри.

Он вопросительно поднял брови.

— Это Пэт и Майк, — прошептала она. — Они работают на Руди.

И тогда, несмотря на все возражения, он развернулся и хорошенько пригляделся к двум молодчикам сурового вида, которые расселись на барных стульях и посасывали пиво. Они ответили бывшему солдату взглядом, очевидно говорившим «на хуй пошел».

Он обернулся обратно и отделил от пиццы еще ломтик, слушая, как она говорит:

— Рано или поздно они подойдут и прогонят тебя.

Он поднял глаза от ломтика в руке на бледнокожую крашеную блондинку.

— Ну прям?

Эбигейл состроила виноватую мину и извинилась:

— Прости, Клифф, я и не думала, что Руди так бурно отреагирует. Не то чтобы я ему хренова жена и у него нет других восьми подружек.

— Ага, — сказал Клифф. — Но ты-то видать, его любимая. Я могу его понять.

Эбби зарделась.

Он велел ей отлучиться в дамскую комнату. Она заспорила, и он повторил приказ:

— Отлучись в дамскую комнату. Запрись и не открывай, пока я не скажу, что можно.

Она не поняла.

— Пошла, — скомандовал он.

Она послушалась, встала, извинилась, ушла в дамскую комнату и заперлась.

Как только мисс Пендергаст удалилась из зала, к столику Клиффа направились два итальянских молодчика.

Майк Зитто сел на опустевшее место Эбигейл, а Пэт Карделла придвинул стул от незанятого столика.

Клифф, кусая пиццу, отвернулся от Чарли Чаплина на стене к двум присоседившимся детинам с габаритами шкафов.

Пэт поставил свой стакан пива и сказал Клиффу:

— Ладно, дружок, вот как все будет. Ты встанешь из-за стола, потащишь свою задницу вон за ту дверь... — ткнув большим пальцем себе за спину,

на выход, — и если он или я... — переводя большой палец между Майком и собой, — увидим тебя с мисс Эбигейл еще раз, ты надолго ляжешь в больницу.

Клифф продолжал жевать пиццу.

— Уяснил, пиццеед? — спросил Майк.

Клифф проглотил кусок и положил корочку обратно в тарелку. Взял салфетку и, стирая жир с пальцев, спросил молодчиков:

— А вы, господа, случайно не итальянского происхождения будете?

Два темноволосых бандита машинально переглянулись, потом посмотрели обратно на блондинчика.

— Ну да, — сказал Пэт.

Клифф показал пальцем на одного и на второго.

— Оба?

Майк выпятил грудь и сказал:

— Нуда, мы оба итальянцы, и что?

По лицу Клиффа расползлась ухмылка, он придвинулся и сказал:

— А вы знаете, сколько итальянцев я убил?

Пэт придвинулся сам и шепотом переспросил:

— Прошу прощения?

— Ой, не расслышал? Давай повторю, — и Клифф спросил второй раз: — Вы знаете, сколько итальянцев я убил?

Потом залез в нагрудный карман со словами:

— Давай подскажу.

Пэт и Майк смотрели, как он достает из кармана медаль Почета и бросает на стол между ними. Она приземлилась на дерево с громким стуком.

— В день, за который мне ее дали... — показывая на медаль, — я убил как минимум семерых. А может, и девятерых. Но семерых — это как минимум, — продолжил Клифф. — И это только в один сраный день. На Сицилии я убивал итальянцев каждый день.

Откинувшись на спинку:

— А я был на Сицилии очень-очень долго.

Лица итальянских гангстеров раскраснелись.

— Больше того, — продолжил Клифф, — я убил столько итальянцев, что меня назвали героем войны. Следовательно, раз я герой войны, могу с полным правом носить вот это.

Клифф достал из другого кармана короткоствольный пистолет 38-го калибра и с грохотом положил на столик рядом с медалью Почета. Пэт и Майк так и подскочили, увидев, как он спокойно достает оружие.

Клифф придвинулся и прошептал двум громилам:

— Знаете что? Готов спорить, что могу просто взять пистолет и пристрелить вас обоих — сию же минуту — в этой засранной пиццерии. Прямо на глазах хозяина, официантов, посетителей и Чарли Чаплина. И знаете что? Готов спорить — готов спорить на что угодно, — что это сойдет мне с рук. Потому что я герой войны. А вы двое — просто дегенератский итальянский мусор.

Тут с Майка Зитто хватило, и пришел его черед говорить. Он злобно ткнул пальцем в зарвавшегося блондина.

— Слушай сюда, пидор армейский...

Клифф перебил тем, что схватил короткоствол со стола и всадил по пуле в голову Пэта и Майка. Из дырок в черепах хлынула красная кровь, брызнув на скатерть, рубашку, лицо Клиффа и почти через весь зал.

Клиентки закричали, клиенты бросились на пол. Оба гангстера вывалились со стульев на засыпанный опилками пол. Пока они лежали, Клифф выстрелил в них еще два раза на дорожку.

Потом, когда Клиффа допрашивала кливлендская полиции, он заявил:

— Ну, они пытались похитить меня и мисс Пендергаст. Жирный сказал, что собирается застрелить меня и плеснуть кислотой в лицо мисс Пендергаст, чтобы преподать ей урок. — И добавил: — Я не знал, что делать. Я жуть как испугался.

Теория Клиффа оправдалась. Кливлендские копы отлично знали, кто такие Пэт Карделла и Майк Зитто. И если герою Второй мировой возжелалось застрелить их в пиццерии, то полиция угостит его пиццей. От Клиффа даже не требовалась убедительная версия событий. Хватало и правдоподобной.

Вот так Клиффу Буту сошло с рук убийство... в первый раз.

Калеб Декото.

Когда Мердок Лансер сказал, что заправилу сухопутных пиратов, которые угоняли его скот, зовут Калеб Декото, Джонни потребовались все его навыки игры в покер, чтобы не выдать чувства. Старый гордый озлобленный ублюдок — Мердок Лансер, его отец, — в отчаянии. И причиной тому Калеб Декото. Джонни и его единокровный брат Скотт ехали из разных краев в бывший дом детства только ради тысячи долларов за то, чтобы выслушать предложение отца. Ни тот ни другой не думали, что человек, которого они не видели с детства, сможет хоть чем-то их заинтересовать.

И тот и другой ошибались.

В радиусе где-то двухсот миль их отец, Мердок Лансер, был самым богатым человеком по американскую сторону мексикано-калифорнийской границы. У него было самое большое ранчо, самый большой дом и самое большое стадо во всей долине Монтерей. Но теперь этот гордый и богатый человек в отчаянии, а отчаяние — не самое привычное ему чувство. Слабее он из-за него выглядеть не стал. У Мердока Лансера по-прежнему были сила, достоинство, еще и морда станционной лошади. Но он стал выглядеть беспокойно. Дела определенно шли плохо, но тревога на его лице показывала, что они могут пойти намного хуже.

С тех пор как Калеб Декото и его шайка мерзавцев перебрались в округу Ройо-дель-Оро, они с таким усердием взялись за коров Мердока, будто Калеб вел личную вендетту в отместку за какой-то прошлый проступок. Но все было намного проще. Просто в маковом поле Мердок Лансер казался самым высоким цветком, а такие срезают первыми.

Начиналось все с кражи нескольких голов каждую ночь. На первых порах Мердок выставлял в ночной караул пару работников со спальными мешками, чтобы отвадить страстных любителей стейков. Казалось, это сработало. Но потом на работника Педро накинулись сразу восемь жестоких ребятишек Калеба. Они забили беднягу Педро в кровавую кашу, потом привязали к дереву и хлестали кнутами чуть ли не до смерти. В ту ночь ублюдки увели двадцать бычков и еще шесть пристрелили просто назло.

Беда самого крупного землевладельца на территории — если у тебя нет личной армии злобных уебков с пушками наперевес, то с таким агрессивным посягательством справиться почти невозможно. Ближайший законник — федеральный маршал в ста пятидесяти милях отсюда. (И сказать по правде, охрана собственности богачей не вызывала энтузиазма у блюстителей правопорядка с получкой пятьдесят долларов в месяц.) Калеб не только уводил по ночам быков в больших количествах, но и открыто продавал в загоны в шестидесяти милях от ранчо Лансера (даже не скрывая клейма на шкурах).

Затем Калеб и его люди въехали в ближайший к ранчо Лансера городок — Ройо-дель-Оро. Сперва захватили там городской салун, превратив владельца Пепе в запуганного слугу в собственном заведении.

Мэр — считавший службу общественности своим долгом — пытался поговорить с Калебом. За все старания его выпороли кнутами посреди Главной улицы. Сухопутные пираты поставили в известность торговцев Ройо-дель-Оро, что если те не хотят, чтоб их маленькую красную школу[37] спалили дотла, а женщин растлевали на ежедневной основе, то, когда речь заходит о Пепе, его заведении, Мердоке и его коровах, им лучше не совать нос в чужое дело.

Затем Калеб переехал в президентский номер отеля «Ланкастер». И уже скоро сухопутные пираты еженедельно собирали дань со всех предпринимателей городка.

План Калеба был прост. Медленный, планомерный, но непрерывный эксперимент с тем, сколько говна готовы сожрать Мердок и граждане Ройо-дель-Оро. И опыт за опытом демонстрировали, что у местного общества просто неутолимый аппетит.

Но Калеб не настолько потерял голову от власти, чтобы думать, будто его террор продлится вечно. Рано или поздно вызовут армию. Но она в трехдневном марше от города. И ко времени, когда прибудут синепузые, Калеба с бандой уже и след простынет. У Калеба осталось только одно препятствие: деньги Мердока Лансера. Когда принципиальный человек сражается с мерзавцем, поначалу всегда ведет мерзавец. Потому что есть вещи, на которые принципиальный человек пойти не готов. Тогда как мерзавец добивается своего любой ценой. Но это пока принципиального человека не доведут до точки кипения и до предела его характера. На этом стоит почти вся греческая трагедия, половина английского театра и три четверти американского кинематографа.

У граждан Ройо-дель-Оро, не считая отъезда из города, выхода не было. Но деньги предоставляли Мердоку разные варианты. Он мог потратить их на собственных мерзавцев. И последнее преступление Калеба — убийство снайпером доверенного помощника Мердока, Джорджа Гомеса, — наконец толкнуло старика через проведенную им же самим черту.

Предложение Мердока Лансера для сыновей было простым. Разделить его империю на троих. И скот, и земельные владения, и ранчо, и банковские счета. Для этого братья должны были согласиться на две вещи: помочь Мердоку прогнать Калеба и его кровожадных воров. И затем десять лет работать на ранчо и участвовать в управлении скотоводческой империей. Через десять лет, если им захочется уйти и обналичить свою долю, их никто не остановит. Но оба молодых человека последние годы пробавлялись на подножном корму: Скотт, речной картежник, жил от игры до игры, а Джонни предлагал свою пушку тому, кто больше заплатит, и по нему уже давно плакала виселица отряда линчевателей. Оба брата рисковали большим, чем могли бы надеяться выиграть. Сыновья и отец не питали друг к другу теплых чувств, но Скотту с Джонни пришлось задуматься над его предложением, потому что ни при каком другом раскладе на сей божьей земле они бы не сколотили такое состояние, какое предлагал Мердок. Не сколотили бы что законным путем, что незаконным. Мердок Лансер был не просто богат. Он владел состоянием. Не просто землей и успешным предприятием — он управлял империей. Империей, которую, по его словам, был готов разделить на троих.

Перед Джонни стояла только одна проблема. Он ненавидел старого ублюдка. Тот же ублюдок выставил его с матерью под дождь. Тот же ублюдок превратил его мать в жадную до денег шлюху. Тот же ублюдок, в конце концов, виноват в том, что она оказалась в одной комнате с другим зажиточным ублюдком, который перерезал ей горло. Джонни было двенадцать лет, когда того ублюдка судили за убийство и признали невиновным. Четырнадцать лет — когда он его прикончил. И следующие десять лет Джонни казнил всех до единого присяжных из ублюдочного жюри, помиловавших эту мразь. Всем перерезал горло, чтобы они знали, как умерла мама. Захлебываясь кровью, не в силах вымолвить ни слова, умирая медленно, в ужасе глядя на своего убийцу. Тогда Джонни улыбался при виде их мучений и говорил: «Марта Кончита Луиза Гальвадон Лансер передает hold».

Десять лет понадобилось на то, чтобы убить тринадцать человек, но в конце концов Марта Гальвадон Лансер была отмщена. Лишь один человек по сей день не заплатил окончательную цену за убийство матери — тот, кто и толкнул ее на путь унижения. Его отец. Мердок Лансер.

И все же это много коров, много земель, много домов и много денег. Больше, чем Джонни заработает и за десять жизней. И всего-то надо удержаться от убийства старикана и самому не погибнуть от рук кровожадной банды скотокрадов. Но у Джонни имелся секрет. То, чего не знали ни Мердок, ни Скотт, никто другой на ранчо Лансера.

Джонни Мадрид и Калеб Декото были друзьями.

Джонни Мадрид ехал на лошади по главной улице Ройо-дель-Оро. Когда два дня назад он сошел с дилижанса «Баттерфилд — Уэллс-Фарго», городок выглядел как сотня других, виденных раньше. Но это до того, как Мердок рассказал ему и его сводному брату здешние новости. Теперь Джонни видел, что выделяет Ройо-дель-Оро на фоне прочих: этот городок охвачен ужасом. Едва приехав, Джонни заметил большой салун, заметил перед ним кучку стервятников. Конечно, в куче городков есть салуны с кучей своих стервятников. Но теперь Джонни знал, что это не какие-то стервятники. Это их Джонни должен был спровадить или убить. Это они несли ответственность за страдания Мердока. Это — сухопутные пираты под началом Калеба Декото.

Проезжая мимо «Позолоченной лилии», он чувствовал, как его сверлят взглядами. Уголком прищуренного глаза насчитал четырех молодчиков. Один — черный малый, одетый как мексиканский бандит. Двое — мексиканские бандиты, одетые как мексиканские бандиты. Но внимание Джонни привлек четвертый. Большой и белый, старше остальных. Остальные нацепили типичные тряпки мексиканского отребья, а на нем — ковбойский черный костюм с иголочки и щегольские ковбойские сапоги из черной кожи. На голове красовалась большая стильная ковбойская шляпа, на верхней губе — большие усищи, щедро смазанные воском. Большой человек сидел на кресле-качалке на веранде «Позолоченной лилии» и вырезал карманным ножиком деревянную лошадку. У блестящего сапога скопилась горка опилок. Не считая возраста и одежды, он отличался от трех стервятников и во всем остальном. Они — сброд; он — ковбой высокого разряда. Джонни не мог его разгадать. Но хоть он и не знал, кто этот человек, он знал, что это за человек. Этот большой человек в черном костюме, черных сапогах и с большими усами — большая шишка с большой репутацией. Остальные псы прерий из банды делили добычу от поднятого ими шума и неразберихи. А этому большому человеку отваливал авансом мешок золота лично Калеб.

В истории про гангстеров его бы называли «заезжим головорезом». В ранних главах своей истории большой человек мог бы быть героем — да и был. Но на этой странице — сегодня — он предложил свой пистолет тому, кто дал больше. А в этой истории больше дал Калеб Декото.

Джонни слез с лошади и привязал ее к коновязи перед «Ланкастером». Большой человек в черном сложил ножик и убрал в карман. Джонни начал переходить главную улицу Ройо-дель-Оро в сторону салуна. Большой человек в черном поставил лошадку на бочонок перед собой, поднялся с качалки и двинулся навстречу. Джонни был в девяти шагах от нижней ступеньки из трех, что вели на веранду салуна, как тут его окликнул большой человек в черном:

— Ни шагу дальше, олух.

Джонни остановился.

— Меня не олухом звать, — поправил он.

— Что ты здесь забыл, парень? — спросил большой человек.

— Выпить охота, — ответил Джонни и показал на заведение. — Это же салун, да?

Большой человек в черном обернулся и взглянул на большую вывеску над входом с надписью «Салун», потом повернулся обратно к Джонни:

— Да, это салун. Только тебе сюда нельзя.

— Почему? — спросил Джонни. — Вы что, закрылись?

Большой человек улыбнулся и погладил рукоятку пистолета, примостившегося на поясе, прямо под животом.

— Да нет, мы в деле.

Джонни, начиная понимать, улыбнулся в ответ и спросил:

— Значит, туда нельзя только мне?

Большой человек улыбнулся еще шире, в этот раз продемонстрировав зубы:

— Вот именно.

— Почему?

— Ну, понимаешь, дамочек мы обслуживаем только в вечер для женщин.

Остальные три стервятника на веранде заржали над шуточкой. Джонни тоже посмеялся и сказал:

— Смешно. Надо будет запомнить.

— Еще шаг к салуну, — предупредил большой человек, — и ты уже ничего никогда не запомнишь.

Уперев руки в бока, стрелок в черном объяснил молодому человеку в красной, как сангрия, рубашке с оборками его ближайшее будущее.

— Теперь слушай сюда, олух: ты залезешь обратно на свою клячу и похлещешь ее ко всем чертям из города — слыхал, шкет?

Джонни прищурился:

— О, я-то слышу отлично, а вот ты, видать, нет. Потому что я уже один раз сказал: меня — зовут — не — олух.

Вот тогда рука Джонни легла на пистолет, устроившийся в кобуре на бедре, и расстегнула кожаный ремешок на курке его вдоводела.

В ответ рука большого человека опустилась впереди, где за пояс была заткнута его артиллерия.

И тут, когда веранда, улица, городок и штат затихли, пока мужчины подрагивали в боевых стойках, ВНЕЗАПНО распахнулись скрипучие двусторонние двери салуна и из них вышел злодей этой истории — Калеб Декото.

Главарь преступников был в коричневой куртке из сыромятной кожи с кожаной же бахромой на рукавах и ел жареную куриную ножку. Джонни чувствовал, как Калеб ступает наружу, но был занят игрой в гляделки с бандитом, так что не повернулся поприветствовать старого друга.

— Мистер Гилберт, — сказал Калеб со спины здоровяку, — вы там не отвлекайтесь от заработка денег, что я вам плачу: я же знаю, как вам скучно, когда кончаются тамале[38]. — Калеб откусил большой кусок от ножки и, не дожевав жирное мясо, сказал с набитым ртом: — Но на вашем месте я бы сперва узнал, как зовут олуха.

— Кто это, Калеб? — спросил главаря Гилберт.

Калеб прислонился к косяку, проглотил мясо и сказал:

— Позвольте вас познакомить.

И показал куриной косточкой на спину человека в черном:

— Это у нас Боб Гилберт.

«Значит, это Бизнесмен», — подумал Джонни.

— Бизнесмен? — спросил Джонни.

— Он самый, — сказал Боб. — Бизнесмен Боб Гилберт. А тебя как величать?

Не успел Джонни ответить, как Калеб оторвал зубами еще один здоровый кусок мяса и кожи с кости и сказал:

— А его зовут Мадрид. Джонни Мадрид.

— Какой еще Джонни Мадрид? — саркастично спросил Боб, передразнивая имя с насмешкой. Остальные три стервятника на веранде засмеялись, пока Калеб не метнул на них взгляд в стиле «захлопнитесь-на-хер-пока-взрослые-разговаривают». Они притихли.

Бизнесмен Боб был сбит с толку, раздражен и начинал беспокоиться. Калеб нанял его отпугивать или убивать таких, как этот олух в красном. И платил за это щедро, золотой монетой. Так с чего вдруг тот, кто ему платит, ведет себя так любезно?

— Я серьезно, Калеб, это что за черт с горы?

Калеб бросил остатки ножки на улицу между стрелками и сказал своему наемнику:

— Вот сейчас и узнаешь, Бизнесмен.

И на этом исчез за барными дверями. Джонни Мадрид повернулся боком и взглянул на Боба искоса, из стойки для дуэли, демонстрируя, что готов довести дело до конца. В горле Боба Гилберта пересохло, когда Джонни, неподвижный, как статуя, произнес:

— Готов в любой момент, Гилберт.

Рука Боба сдвинулась к кобуре.

Джонни моргнул.

Тело Боба дернулось влево, когда рука схватилась за рукоятку пистолета, а потом его тело с силой дернулось вправо, когда пуля Джонни вгрызлась прямиком в его бьющееся сердце.

Пистолет, только что освобожденный из кобуры, выпал из непослушных пальцев, отскочил от деревянной веранды в мелкий бурый песок. Большой человек в черном пошатнулся на больших черных блестящих каблуках и рухнул ничком на улицу, перевернув бочонок и проливая в грязь соленья и рассол.

«Так и закончилась славная карьера Бизнесмена Боба Гилберта», — подумал Джонни. Человек в красной, как сангрия, рубашке с оборками, стоя на улице с соленьями у ног, навел дымящийся ствол на остальных трех стервятников и спросил по-испански:

— Еще желающие?

Когда Джонни вошел в салун, семеро других сухопутных пиратов Калеба, игравших за столами в покер, куривших сигары или попивавших в баре, подняли глаза на малого в красной рубашке, который вывел Боба из бизнеса. Этот поворот событий никого не огорчил. Видать, в бизнес Боба не входило заводить друзей. Затем, откуда-то над головой, раздалось:

— Джонни Мадрид!

Джонни Лансер поднял взгляд и увидел на площадке второго этажа своего стародавнего приятеля Калеба Декото: тот облокотился на резные деревянные перила и глядел на него с широкой, как Техас, улыбкой на усатом лице.

— Сколько мы не виделись? — спросил злодей в коричневом у злодея в красном.

Джонни не пришлось задумываться — он знал.

— О, со времен Хуареса. Года три.

Калеб выпустил дым из трубки и сказал:

— Ну, заходи, выпьем.

Направляясь через салун к основанию лестницы, Джонни спросил:

— Значит, мне не надо ждать вечера для женщин?

Два суровых мужика обменивались суровыми шутками.

— Ну, правила созданы, чтобы их нарушать.

«Ха-ха>>, — подумал Джонни.

— Что ж, в этом случае я угощаю, Калеб?

— А то, Джонни, — ответил тот, медленно спускаясь навстречу. — Как насчет мускаля? Как в тот раз в Хуаресе.

Джонни тихо усмехнулся, покачав головой из-за той истории, и сказал:

— Много народу в тот день полегло.

— Да, много, — сказал Калеб, спустившись. — Зато мы славно погуляли, верно?

— Да, славно, — ответил Джонни с заговорщицкой улыбкой из-за мрачного, но яркого воспоминания. Потом показал на длинную коричневую стойку в другом конце зала: — После тебя. Декото.

Когда двое шаг в шаг подошли к стойке, Калеб окликнул жалкую развалину, владевшую заведением:

— Пепе, тащи сюда свой зад — у меня гость!

Пока Джонни шел, его глаза впитывали обстановку «Позолоченной лилии». Салун был довольно впечатляющим — под стать городу, построенному на прибыль с продажи скота. А еще он обдумывал дальнейший план действий. Или, по крайней мере, обдумывал бы, если бы этот план был. Стоило узнать, что ему предлагают треть состояния за убийство старого друга, показалось совершенно естественным встретиться с Калебом еще разок. Но ради чего конкретно? Что ж, про «конкретно»

Джонни еще сам не понял. Раз он знал Калеба, то, если он поддерживает затею Мердока, умным ходом будет предложить свои услуги банде. Тогда можно будет действовать изнутри. Что ж, если план все еще не изменился, то это план хороший, если только Калебу неизвестно, что Джонни — сын Мердока. Если известно, то Джонни конец. В общем, если план — остановить Калеба и заработать богатство отца, то пока все шло неплохо. Но с двенадцати лет, с того самого дня, когда Джонни вырыл могилу матери, у него был другой план: заставить Мердока Лансера заплатить за все, что он сделал ему и маме. И, если честно, в этом отношении Калеб справлялся куда лучше, чем Джонни мог и мечтать. Старик доведен до ручки. Он в отчаянии. Так что на самом деле вопрос звучал так: чего Джонни хочет больше? Денег или крови? Ранчо отца или мести за мать? Надежности или сатисфакции?

Пене прошел за стойку принимать заказы.

— Dos mescal, — сказал Джонни. Потом спросил по-испански: — Пожрать есть?

— Только фасоль и тортильи, — ответил Пепе.

Джонни повернулся к Калебу.

— Как тут фасоль?

— Бывает и хуже, — был ответ.

Джонни повернулся к Пепе и сказал по-испански:

— Тарелку фасоли.

— Один доллар, — последовал недружелюбный ответ Пепе на английском.

Джонни повернулся к Калебу и заметил:

— Доллар за фасоль — что-то крутовато или это я с ума сошел?

Кулаком раздробив на стойке скорлупу арахиса, Калеб пояснил:

— Эй, Пепе же тоже надо зарабатывать.

Затем выбрал орехи из горки шелухи и отправил в рот.

— А твои парни, как я понял, тратиться не любят? — фыркнул Джонни. Шлепнул на стойку большую монету. Пепе с шумом сгреб ее, скривился Джонни и принес бутылку мескаля. Разлил в две глиняные чашки.

— Тост! — подняв чашку, провозгласил Калеб. Джонни повторил за ним. — За мою жену и за всех моих подружек — да не встретятся они никогда.

Джонни и Калеб чокнулись чашками и опрокинули огненную выпивку в глотку. Калеб показал на одинокий коричневый столик в дальнем конце салуна.

— Сеньор Мадрид, не желаете присоединиться ко мне за столом, где я принимаю гостей?

— С удовольствием, мсье Декото, — отвесил небольшой поклон Джонни. Калеб направился к столу, гаркнув через плечо:

— И бутылку прихвати.

Джонни развернулся на каблуках и взял бутылку мескаля со стойки.

Главный сухопутный пират со скрежетом выдвинул стул из-под стола и уронил на него задницу.

— Ну, Джонни, что тебя привело в Ройо-дель-Оро?

— О, ты же меня знаешь, Калеб, — ответил он, наливая себе и хозяину еще по капле. — Деньги.

Калеб залпом проглотил огненную воду и спросил:

— И кто тебе здесь платит?

Джонни сделал глоток и сказал:

— Ты, надеюсь.

Уделяя гостю безраздельное внимание, Калеб задал вопрос на миллион песо:

— И что ты обо мне слыхал?

— Я слыхал о ранчо Лансера, — честно ответил Джонни. — Я слыхал о скоте, что ты присвоил. Много

И никого, кроме старикана и каких-то мексиканцев с ранчо, чтобы тебя выпроводить.

Прибыл Пепе с большой тарелкой расплывающейся фасоли и большой деревянной ложкой и поставил перед Джонни.

Калеб подлил себе еще и спросил:

— И какое, позволь справиться, тебе до этого дело?

— Такое же, что и у Бизнесмена Боба. Работу ищу, — сказал Джонни, переходя прямо к сути. И добавил: — А раз у тебя только что образовалась вакансия, я не прочь ее занять.

— Чтобы что? — спросил бандит.

Джонни сделал еще глоток алкоголя, потом после небольшой драматичной паузы ответил:

— Чтобы убить Мердока Лансера.

Тут его старый приятель воздел кустистые брови.

Джонни взял дольку лайма, что шла к мескалю, и выдавил на фасоль.

— Ты хорошо прижал старика. Но у старика водятся деньжата. А для тебя, старина Калеб, богатство Лансера — это беда с большой буквы «Б». Ведь так же верно, как то, что боженька сотворил зеленые яблоки, рано или поздно в один прекрасный день Лансер наймет стволы и прижмет тебя в ответ. А эта игра будет не просто «его парни против твоих» — и пусть победят сильнейшие. Эта игра будет зваться «Убить Калеба Декото».

От этого заявления Калеб скривился.

Джонни взял кувшинчик с острым соусом и спрыснул фасоль, продолжая:

— А когда ты помрешь? Все эти псы прерий, что ходят под тобой, сыщут себе какую-нибудь другую дыру. Когда ты помрешь? Жизнь вернется в свою колею. А когда ты Мердок, мать его, Лансер, жизнь эта чертовски славная. Да уж, — сказал Джонни, зачерпывая приправленную фасоль большой деревянной ложкой, — Мердок Лансер выложит за это кругленькую сумму. — Джонни сунул ложку в рот и принялся жевать.

Бандит сощурился:

— Может, уже выложил.

— Может, — сказал Джонни с набитым ртом, потом проглотил и добавил: — Но, может, мне не нравится Лансер, и, может, мне не нравятся его сапоги.

— А чем тебе не угодили сапоги Мердока Лансера? — спросил Калеб.

— Тем, что он в них делает, — ответил Джонни.

— И что он в них делает?

— Людей топчет.

Затем, показав пальцем на хозяина, Джонни прибавил:

— Но ты, Калеб, — ты мне нравишься. Я бы лучше работал на тебя и утер нос старику, чем сражался против тебя, защищая коров Лансера. — После драматической паузы Джонни договорил: — При условии, что ты потянешь мою цену. — И, сказав это вслух, он понял сам: «А ведь все это недалеко от истины».

— И во сколько ты нынче обходишься, Джонни? — справился Калеб с улыбкой.

Джонни сунул деревянную ложку с фрихолес в рот, пожевал, размышляя, потом сказал с набитым ртом:

— Ну, думаю, нынче я обхожусь дороже, чем ты платил Бизнесмену Бобу, — проглотил и ухмыльнулся Калебу.

Тот улыбнулся в ответ и решительно ответил:

— Бери свою лошадь. Ставь в наше стойло, — показал на одну из дверей наверху. — Сегодня будешь спать там. Завтра утром мы ударим по ранчо Лансера. Умелым людям я плачу четырнадцатикаратными золотыми монетами.

— Сколько? — спросил Джонни.

— О, где-то вот столько. — Калеб изобразил руками среднего размера мешок с золотом.

Все время, сколько Джонни размышлял, застрелить или не застрелить Мердока Лансера, он ни разу не принимал в расчет, что может на этом подзаработать. Но теперь еще как принял, улыбнулся и сказал:

— Если уж я убиваю Мердока Лансера... — Джонни изобразил руками мешок побольше, — то хочу вот столько.

Калеб поднял глиняную чашку и чокнулся с Джонни. Оба поднесли жгучую жидкость к губам и выпили.

Но за что именно он поднял тост? За успех тайной операции, благодаря которой Джонни проник в ряды врагов отца? Или за новообретенный союз со старым другом против заклятого врага? Что для него важнее, будущее или прошлое? Он Джонни Лансер — или Джонни Мадрид? Похоже, времени решать ему оставалось до утра.

Заметив, что у фильма с Кэрролл Бейкер в «Эросе» на бульваре Беверли рейтинг X, Клифф подумал, что будет велика вероятность увидеть, как Кэрролл Бейкер взаправду с кем-нибудь ебется. Не свезло. В отличие от «Я любопытна — желтый», где кажется, будто взаправду ебется Лена Найман, ебля в итальянском фильме с Кэрролл Бейкер была просто киноеблей.

Европейская киноебля — это когда все жестко и красочно, но взаправду на площадке никто не ебется.

Облом.

Но детектив все равно получился неплохой, да с шикарным сюжетным поворотом в конце. В общем и целом не худший способ убить время. Но все-таки если бы Клифф знал, что Кэрролл Бейкер не ебется взаправду, сходил бы, наверное, на «Полярную станцию ,,3ебра“» в «Синерама Доум».

На радио 93 KHJ Рил Дон Стил представляет «Bring а Little Lovin’», новую песню Los Bravos (это которые еще «Black Is Black»), пока Клифф несется по Форест-Лоун-драйв, поворачивает направо на Голливуд-вэй и встает в ряд для поворота налево. Он ждет, пока сигнал светофора сменится на зеленый, после чего свернет на Риверсайд-драйв.

Заценив напор энергичной мелодии Los Bravos, Клифф выстукивает пальцами ритм песни на руле.

Потом замечает ее — на углу Риверсайд-драйв и Голливуд-вэй, перед автобусной остановкой с рекламой Джорджа Путаема, ведущего с «Канала 9». Она ловит попутку — точно так же, как когда он видел ее перед кинотеатром «Аквариус».

Только в этот раз она одна.

«Господи, — думает Клифф, — какова вероятность увидеть одну и ту же автостопщицу три раза за один и тот же день в трех разных районах Лос-Анджелеса? — Потом думает: — Кто знает, молодняк нынче так часто гоняет автостопом, что в этом нет ничего особенного». Но кажется, что все-таки есть. Только на этот раз сексапильная красоточка собирается в сторону Клиффа. Больше того, как только он увидит зеленую стрелку, он свернет прямо к ней. Недолгая поездка может легко вылиться в минет на ходу (Клиффов любимый). Или хотя бы двадцатиминутный сеанс французского поцелуя. Он слегка приподнимается на сиденье в предвкушении того, к чему может привести поездка.

Пока Клифф тешит себя этой мыслью, хиппи-брюнетка с огурчиками замечает, как он простаивает в кремово-желтом «кадиллаке».

Как только она его видит, подскакивает на месте и неистово машет. Клифф кивает в ответ. Она резко выкидывает вперед кулачок на длинной руке и тыкает вверх большим пальцем: «Подбросишь?»

Он отдает честь от виска: «Подброшу».

В ответ она взвизгивает и судорожно пляшет на углу улицы. Танец можно назвать сочетанием пируэта и прыжка ногами врозь.

«Только гляньте на этого кузнечика на углу», — думает Клифф. «Кузнечиками» он называет тощих, сексапильных, высоких девушек, которые сплошь локти и коленки. Он их так называет потому, что, когда они обвивают тебя длинными ногами и костлявыми руками, ты будто трахаешься с кузнечиком.

Но Клифф считает, что трахаться с кузнечиком — это очень даже сексуально. Так что для него это ласковое прозвище.

Затем, сидя в «Кадиллаке Куп Девиль» Рика и дожидаясь светофора, Клифф замечает, как на углу

Риверсайд-драйв сворачивает направо синий «Бьюик Скайларк», ехавший по Голливуд-вэй в противоположном направлении, и останавливается прямо рядом с хиппи-брюнеткой с огурчиками.

Придвинувшись вперед, Клифф произносит вслух: «Какого хуя?» И наблюдает через дорогу, как хиппи наклоняется и беседует с водителем через открытое окно с пассажирской стороны.

После недолгих переговоров она согласно кивает.

Ненадолго выпрямляется, смотрит через дорогу на блондина в кремово-желтом «кадиллаке», преувеличенно пожимает плечами и заскакивает в «Скайларк».

Пока машина девушки с огурцами удаляется, становится зеленой стрелка Клиффа. Он сворачивает налево на Риверсайд-драйв и падает на хвост «Бьюика Скайларка». В эфир возвращается Рил Дон Стил и напоминает слушателям: «Тина Дельгадо жива!»

Через заднее окно «Скайларка» Клифф очень четко видит очертания мужчины-водителя и девушки-пассажира. Водитель, похоже, тоже из хиппи — с длинными кучерявыми рыжими волосами. Может, тот странноватого вида парень, который играет Берни в «Комнате 222». Клифф наблюдает, как косматые силуэты оживленно беседуют. Рыжий патлатый водитель «Скайларка» что-то говорит, а девушка с огурцами в ответ смеется, хлопая по голой коленке.

— Так, ну вот это она уже мне нарочно, — говорит себе Клифф.

Он дергает руль влево, и «кадиллак» срывается с Риверсайд-драйв на Форман и встает на открытой стоянке у обочины, на другой стороне от большого бежевого магазина ковров. Клифф выключает зажигание и Рил Дон Стила, потом выходит из «кадиллака» и переходит оживленную Риверсайд-драйв пешком. Минуя бар и гриль «Мани Три», идет по тротуару района Толука-лейк в сторону магазина пластинок «Хот Вакс».

Как только он толкает дверь магазина, прямо в уши бьет привязчивый хит «The Last Train to Clarksville» от The Monkees. Здесь пахнет так же, как нынче пахнет почти во всех магазинах для молодых. Какое-то сочетание благовоний и пота. Ассортимент перебирают еще четыре клиента, все — младше двадцати пяти.

Черный парень в дашики разглядывает одноименный альбом Ричи Хэвенса.

Девчушка, напоминающая пухленькую певицу Мелани из «детей цветов»[39], в которую влюблен Клифф, держит в руках Bookends Simon & Garfunkel.

Парень, выглядящий как сын кого-нибудь из армейских приятелей Клиффа, прочесывает отдел саундтреков.

Четвертый посетитель, как и водитель «Бьюика Скайларк», — тоже кудрявый парень, словно что-то среднее между Иисусом Христом и Арло Гатри. Он обсуждает будущее Ринго Старра после The Beatles с тощим двадцатидвухлетним продавцом с плоской рожей.

С тех пор как Клифф впервые услышал песню Тома Джонса «Делайла» три недели назад по радио, она не идет у него из головы. Ему хочется прислушаться к сюжету песни, но запомнился только припев. А ловить ее по радио бесполезно. Клиффа, что вполне естественно, притягивают песни о мужиках, убивших своих женщин.

Он подходит к стойке и спрашивает Плоскорожего, где у них тут восьмидорожечные кассеты.

— Ключ у Сьюзан, — говорит Плоскорожий. — Надо попросить Сьюзан, тогда она откроет витрину.

Оказывается, магазины считали восьмидорожечные кассеты настолько ценными, что прятали их под замком. Их нельзя было просто посмотреть, выбрать, какую хотел, и пойти на кассу. А нужно было попросить работника открыть запертую витрину ключом, после чего он будет стоять над душой и смотреть, как ты знакомишься с ассортиментом и выбираешь. И потом еще приглядывать, пока ты идешь к кассе и, собственно, покупаешь эту хреновину. Да, действительно, во внутреннем кармане пиджака куда проще спрятать восьмидорожечную кассету Rubber Soul, чем пластинку. И все-таки можно подумать, будто они торгуют бриллиантами. К тому же как-то странно предполагать, что все твои посетители — воры.

Не успевает Клифф спросить «Где Сьюзан?», как Плоскорожий показывает на золотистую блондинку из любительниц позагорать, одетую в застегнутый жилет «Левайс» и белые обтягивающие джинсы с нашивкой на заднем кармане «Keep on truckin»[40], Она украшает общественную доску объявлений, когда Клифф подходит к ней и спрашивает:

— Это ты будешь Сьюзан?

Та оборачивается и мгновенно улыбается Клиффу такой улыбкой, о которой Плоскорожий мечтал уже полгода. Волосы у Клиффа и Сьюзан настолько светлые, что, стоя рядом, они напоминают два солнца из разных галактик, вращающиеся на одной орбите. Девушка подтверждает собрату-блондину, что она в самом деле Сьюзан.

— Откроешь для меня витрины с кассетами?

Она невольно корчит мину, мгновенно сообщающую Клиффу, что для нее эти кассеты как кость в горле, хотя Клифф сомневается, что хозяин магазина готов платить ей за украшение доски объявлений.

Голосом без интонации, как будто обязательным для этого типа спортивных сексапильных пляжных блондинок из Калифорнии, Сьюзан говорит:

— A-а... ну да, без проблем. Схожу за ключом. — Она показывает, где стоит витрина. — Встретимся у кассет.

Клифф провожает взглядом ее задницу в белых обтягивающих джинсах, исчезающую за занавеской из бус, хотя, раз ключ от кассетной витрины всего один и доверен ей, он должен лежать у нее в кармане, а не в столе в каком-то чулане за занавеской из бус.

Переходя к искомой витрине, он так и чувствует ненависть Плоскорожего. Если бы Клиффа кто-то спрашивал, он бы сказал, что у Плоскорожего наверняка был шанс со Сьюзан месяца четыре-пять назад. Но если тот до сих пор ничего не сделал, она, видимо, сочла его бесполым чудом в перьях, и теперь уже неважно, как часто они ходят после работы посидеть в кафешке с пивом и пиццей. По мнению Клиффа, лучше бы Плоскорожему сосредоточиться на миловидных посетительницах.

Клифф проглядывает выбор кассет за запертым стеклом в поисках «Делайлы» Тома Джонса среди других названий. Steppenwolf. The Fifth Dimension. Иэн Уиткомб. Кросби, Стилз и Нэш. Бродвейский мюзикл «Волосы». Оригинальный саундтрек «Грека Зорбы». «Alice’s Restaurant» Арло Гатри. Сольный альбом Мамы Кэсс. Две кассеты Билла Косби. Какой-то комедийный дуэт Хадсон и Лэндри, о котором Клифф слыхом не слыхивал.

Пляжная блондинка возвращается и отпирает витрину, с силой дергает за ручку и с шумом отодвигает крышку. Клифф наклоняется разглядеть названия. Чувствует, как его самого разглядывает Сьюзан, положив руку на выставленное бедро. Находит, что искал, и вылавливает «Лучшие хиты Тома Джонса». Сьюзан тихо, но слышно хмыкает и прикрывает улыбку рукой.

Он поднимает брови.

— Что? Смешно, что я выбрал Тома Джонса?

Золотоволосая Сьюзан кивает, словно говорит:

«Ну да, не без этого».

Клифф выходит из музыкального магазина (все еще слегка злой на Сьюзан) на тротуар, с бордовым пакетиком с логотипом «Хот Вакс». Двигает на угол Риверсайд-драйв и Форман, чтобы перейти улицу к своей машине. И тут снова замечает на другой стороне ее. Босоногая брюнетка с пышной шевелюрой, в обрезанных джинсах и вязаной майке, — видимо, дожидалась его возвращения у кремово-желтого «кадиллака». Завидев его на углу, она подпрыгивает и исступленно машет. Когда Клифф наконец дожидается зеленого и переходит оживленную улицу по направлению к машине и длинноволосой босоногой хиппи-брюнетке с огурчиками, он кое-что замечает. Она моложе, чем казалось через грязное лобовое стекло. Насколько моложе, он точно сказать не может. Но явно попытается прояснить этот вопрос.

Длинноволосая босоногая хиппи-брюнетка с огурцами говорит, облокотившись на его «кадиллак»:

— Похоже, три — волшебное число.

— Я думал, наш третий раз был на Риверсайд-драйв и Голливуд-вэй, — заявляет блондин в желтой гавайской рубашке. — И ничего волшебного там не случилось.

— Придирчивый какой, — дразнит длинноволосая босоногая хиппи-брюнетка с огурцами. — Ладно, мистер Дотошный, будь по-твоему, — и очень наигранно произносит: — Четыре — волшебное число.

«Да сколько ей лет, блин?» — думает Клифф.

— Как огурчики? — спрашивает он.

— Отличные, — отвечает длинноволосая босоногая хиппи-брюнетка с огурцами. — Из дорогих.

Клифф поднимает брови — мол, «рад за тебя».

— Подвезешь? — умоляет она голосом милой девочки, а потом ради эффекта закусывает нижнюю губу.

— А куда делся Берни? — спрашивает он.

— Кто?

— Парень в «Бьюике Скайларке».

Она вздыхает.

— Похоже, он ехал не в мою сторону.

— А какая сторона — твоя? — справляется Клифф.

Явно несовершеннолетняя, приходит к выводу

Клифф, но насколько? Ей не четырнадцать и не пятнадцать. Вопрос:      шестнадцать или семнадцать?

А может — чем черт не шутит, — восемнадцать? И тогда официально она совершеннолетняя — по крайней мере, если спрашивать управление шерифа округа Лос-Анджелес.

— Я в Четсворт, — сообщает она.

Он невольно хмыкает.

— Четсворт?

Она кивает как будто всем своим марионеточным телом.

Клифф спрашивает с усмешкой:

— То есть ты просто гоняешь автостопом взад-вперед по всей Риверсайд-драйв, пока кто-нибудь, у кого полно времени и бензина, не согласится довезти тебя в сраный Четсворт?

Она отмахивается от его недоверия.

— Много ты понимаешь. Туристы обожают меня катать. Это их любимый момент отпуска в Лос-Анджелесе...

Она бурно жестикулирует, и тут он замечает, насколько у нее крупные руки. «Боже мой, какие длинные пальцы, — думает он. — Им самое место на моем хуе, да чтоб сжимала покрепче, а большим пальцем потирала головку».

— ...до конца жизни будут рассказывать о том, как подвезли голливудскую хиппи...

Пока она щебечет, он бросает взгляд на ее ступни. «Хрена, тоже ведь немаленькие».

— ...до киноранчо.

Секунда.

Вторая.

Третья.

Четвертая.

— До «Киноранчо Спана»? — наконец спрашивает Клифф.

Лицо Дебры Джо озаряется.

— Ага!

Клифф переносит вес с правой ноги на левую и подсознательно перекладывает бордовый пакетик «Хот Вакс» с кассетой из левой руки в правую, уточняя:

— То есть ты туда едешь, на «Киноранчо Спана»?

И снова ее копна волос кивает в кукольном подтверждении и в сопровождении «угу».

— И зачем? — спрашивает Клифф с неподдельным интересом.

— Я там живу, — отвечает она.

— Одна?

— Нет. С друзьями.

«Чего-чего?» — думает он. Сперва, когда она только сказала про «Киноранчо Спана», Клифф решил, что она просто хиппи-внучка или хиппи-сиделка старика Джорджа. Но когда хиппи говорят «друзья», они имеют в виду других хиппи.

— Итак, — уточняет он, — давай еще разок: ты и куча друзей вроде тебя живете на «Киноранчо Спана»?

— Ага.

Каскадер сперва катает эти новости в голове, потом открывает для нее дверь со стороны пассажира.

— Заскакивай, подброшу.

— Отлично! — восклицает она, влезая на сиденье.

Клифф хлопает за ней дверцей. Обходя «кадиллак» к водительской двери, переваривает сведения, которые только что сообщила ему длинноволосая босоногая хиппи-брюнетка с огурцами. Если она сказала правду, то на ранчо Слана, похоже, творится что-то странное. В конечном счете, наверное, ничего такого, думает он. Но все-таки Джордж Спан уже стар, не повредит его проведать. Надо-то всего лишь проехаться до Четсворта. Сегодня ему больше нечем заняться. Почему бы и не заглянуть к старому другу. А тем временем он намерен флиртовать с Локтями-Коленками и, может, разузнать побольше об этих самых «друзьях» и откуда они такие взялись.

Скоро они несутся по Риверсайд-драйв. По радио шутит Рил Дон Стил во время рекламы масла для загара «Таня». Дебра Джо, которую подвозят часто, немедленно начинает командовать, как доехать до ранчо.

— Значит, надо выехать на Голливуд-фривей...

Клифф перебивает:

— Я знаю, как ехать.

Она откидывает голову с копной волос на подголовник и с интересом оглядывает блондина в гавайской рубахе.

— Ты что, какой-то старый ковбой, который снимался на ранчо в кино?

— Вау, — восклицает Клифф так, что застает Дебру Джо врасплох.

— Что? — спрашивает она. Он отвечает, пока вертит руль:

— Просто удивляюсь, как точно ты меня описала. Какой-то старый ковбой, который снимался на ранчо в кино.

Дебра Джо смеется:

— Так ты снимался на ранчо в вестернах?

Он кивает.

— В былые деньки? — добавляет она.

— Ну, если под былыми деньками ты имеешь в виду телевидение восемь лет назад, то да, — говорит он.

Дебра Джо закидывает огромные чумазые ступни на приборку «кадиллака», прижимает грязные пятки к гладкому холодному лобовому стеклу и спрашивает:

— Ты был актером?

— Нет, — отвечает он. — Я каскадер.

— Каскадер? — возбужденно переспрашивает она. — Это же намного лучше!

— Правда? — спрашивает он. — Почему это «намного лучше»?

— Актеры — фуфло, — говорит она с видом знатока. — Они просто повторяют слова, которые за них пишут другие. Понарошку убивают людей в своих дурацких сериалах, пока во Вьетнаме каждый день людей убивают по-настоящему.

«Ну, можно, конечно, взглянуть и с такого угла», — думает Клифф.

— Но каскадеры? — продолжает она. — Вы совсем другие. Вы, на хрен, с крыш прыгаете. Поджигаете себя. Вы приветствуете страх. — Затем углубляется в философию, подхваченную у Чарли: — Только приветствуя страх, можно покорить свою истинную суть. Покорить страх значит стать непокоримым, — говорит она с довольной улыбкой на красивой мордашке.

«Это еще что за хрень», — думает, но не озвучивает Клифф, выруливая на Голливуд-фривей на север.

В передаче «Биг 93» по радио KHJ звучит новая песня The Box Tops «Sweet Cream Ladies, Forward March».

Успешно влившись в движение, Клифф решает узнать:

— Как тебя зовут?

— Друзья зовут меня Киской.

— А на самом деле?

— Ты не хочешь быть моим другом?

— Конечно я хочу быть твоим другом.

— Тогда я уже сказала: друзья зовут меня Киской.

— Тоже верно. Рад знакомству, Киска.

— Алоха. Ты знаешь, что «алоха» значит и «здравствуй», и «прощай»?

— Вообще-то знаю.

Коснувшись плеча его желтой рубашки:

— Ты что, гаваец?

— Нет.

— Так как тебя зовут, мистер Белый?

— Клифф.

— Клифф?

— Да.

— Клиффорд или просто Клифф?

— Просто Клифф.

— Клифтон?

— Просто Клифф.

— Не нравится Клифтон?

— Это не мое имя.

Она опускает ножки с приборки и хватает бордовый пакетик «Хот Вакса» с переднего сиденья.

— Что тут у тебя?

— Эй, минутку, мисс Невоспитанность, — протестует Клифф. — Сперва спроси разрешения.

Она сует в пакетик свою ручищу, извлекает восьмидорожечную кассету «Лучшие хиты Тома Джонса» и разражается смехом.

В противоположность своей реакции на усмешку Сьюзан на подколку Киски Клифф улыбается.

— Слушай, иди ты, оборзевшая хиппи. Нравится мне «Делайла». Какие-то проблемы?

Поднимая кассету с фотографией Тома Джонса, она саркастично спрашивает:

— А что такое, у них закончился Энгельберт Хампердинк?

Наклонившись к ней поближе:

— Он мне тоже нравится, что пристала?

Она отмахивается широкими ладонями — мол, «без проблем»:

— Эй, Марк Твен сказал: «Если бы все люди думали одинаково, никто не играл бы на скачках».

— Так Марк Твен и сказал? — спрашивает он. Она пожимает плечами.

— Ну как-то в этом роде.

Ее длинные пальцы срывают с кассеты целлофан. Она снимает картонку, в которой сидит громоздкая пластмассовая кассета, потом переключает магнитолу «кадиллака» с радио на проигрыватель.

The Box Tops вырубаются.

Пока Клифф одним глазом приглядывает за ней, а вторым — за Голливуд-фривей, Киска вставляет кассету. Раздается громкий щелчок, потом секунду-другую они слушают из динамиков просто шипение, а потом в полном стерео гремит грандиозный хит Тома Джонса «Что нового, Киска?».

— Ладно, — признает Киска. — Эта песня мне нравится.

Она поворачивает ручку и делает погромче, начинает двигать под музыку плечами, исполняя для Клиффа небольшой сексуальный танец на пассажирском сиденье «кадиллака». Поднимает ноги с пола и подворачивает под попку. Потом, привстав на коленях, расстегивает металлическую пуговицу на обрезанных левайсах.

Клифф, до сих пор не издававший ни звука, поднимает брови.

«Ладно, может, это и стоит всего бензина до Четсворта», —думает он.

В ответ на его реакцию брюнетка поднимает коричневые брови, похожие на двух гусениц, и расстегивает ширинку шортиков. Затем стягивает их с задницы и ног, пока они не оказываются в ее руке, и обнажает испачканные розовые трусики с маленькими вишенками. Она крутит левайсы на пальце в такт напоминающему каллиопу пианино из «Что нового, Киска?», потом бросает их на пол.

Покачивая задницей под вокал Тома, Киска подцепляет большим пальцем грязные розовые трусики с вишенками, медленно спуская с ног и их. Затем ложится спиной к дверце и раздвигает ноги, открывая водителю лес темных лобковых волос. Волос таких же буйных и густых, как и на голове.

— Нравится, Клифф? — спрашивает она.

— Еще бы, — честно говорит он.

Она ложится спиной на сиденье «Куп Девиля» Рика, приложив голову с шатеновой копной к дверце. Поднимает левую ногу и упирается пяткой в подголовник Клиффа, поднимает правую и кладет между приборкой и лобовым стеклом, целиком раскрываясь для довольного водителя.

Затем, в ритм песни Тома Джонса о Киске, облизывает два пальца и потирает клитор.

Клифф едет по Голливуд-фривей, одним глазом наблюдая за дорогой, а вторым — за темной небритой киской Киски.

Девушка закрывает глаза и говорит голосом, в котором звенит возбуждение:

— Сунь в меня пальцы.

— Сколько тебе лет? — спрашивает Клифф.

Глаза Киски распахиваются.

Это так давно никого не волновало, что она даже решила, что ослышалась.

— Чего?

— Сколько тебе лет? — повторяет Клифф.

Она недоверчиво смеется.

— Вау, вот это меня спрашивают в первый раз за очень долгое время.

— И какой ответ? — не сдается он.

Она привстает на локтях, но не сводит ноги, саркастически отвечая:

— Ну что, будем играть в детские игры? Восемнадцать. Полегчало?

— У тебя есть какие-нибудь документы? — спрашивает Клифф. — Ну, знаешь, права или еще что?

— Ты прикалываешься? — выпаливает она в удивлении.

— Нет. Мне нужно видеть какое-нибудь официальное подтверждение, что тебе восемнадцать лет. А его у тебя нет, потому что ты младше.

В ответ на это Киска сдвигает ноги и садится, изумленно качая лохматой головой.

— Такого обломщика, чувак, еще поискать.

Все еще без шорт, она снова вытягивает длинные ноги и закидывает огромные ступни на приборку, подложив руки под голову и разлегшись на сиденье целиком.

— Очевидно, я не слишком маленькая, чтобы трахаться с тобой, но зато, очевидно, ты слишком старый, чтобы трахаться со мной.

У Клиффа своя точка зрения, которой он и делится с Киской:

— Я слишком старый, чтобы сесть за перепихон. Тюрьма по мне всю жизнь плачет. Но пока еще ни разу не достала. Но когда все-таки достанет, то не из-за тебя. Уж не обессудь.

Оставшись без ебли пальцами, девица, зовущая себя Киской, натягивает шорты обратно, и они болтают всю дорогу до Четсворта, хотя Клифф ни разу не раскрыл пассажирке ни то, что знает Джорджа Слана лично, ни истинной причины, почему согласился ее подвезти.

Он выуживает больше сведений об этих «друзьях», живущих на ранчо Джорджа.

А она только рада прожужжать о них все уши. Особенно о чуваке по имени Чарли, который, уверена она, без вопросов заценит Клиффа.

— Уверена, Чарли в тебя конкретно врубится, — вот ее точные слова.

Сперва Клифф больше заинтересовался стайкой двадцатилетних цыпочек, которые верят в свободную любовь и практикуют ее. Но чем больше она рассказывает об этом самом типчике Чарли и чем больше цитирует его учения, тем меньше тот похож на гуру мира и любви и тем больше — на сутенера.

Да уж, похоже, этот Чарли взял учебник сутенера и хитроумно переписал для поколения девушек, обозленных на своих родаков. Слушая, как Киска совершенно искренне пересказывает всю бредятину этого малого, Клифф старается прикинуть, откуда она родом. Если бы в пятидесятых он воплотил свои намерения и зашел в сутенерское дело, его бы и близко не подпустили к такой красивой и явно грамотной девице, как эта. Но из-за хиппарской хуйни весь мир слетел с катушек. И вот теперь эта девица предлагает потрахаться за попутку до Четсворта.

А девушки, которые раньше дай бог подрочили бы тебе в автокинотеатре, теперь трахнутся и с тобой, и с твоим другом.

Те французы обеспечивали своих девочек шампанским, помадой, чулками и «Макс Фактором», а Чарли обеспечивает своих кислотой, свободной любовью и философией, которая все это связывает воедино.

«Вообще-то гениально, — думает Клифф. — Теперь даже хочется глянуть на этого Чарли».

— И где ты с ним познакомилась? — спрашивает Клифф.

— С Чарли?

— Да, с Чарли.

— Впервые я с ним встретилась в четырнадцать, — говорит Киска. — Я жила в Лос-Гатосе, Калифорния, и его подвез мой отец.

— Погоди-ка, — удивленно переспрашивает Клифф. — Ты познакомилась с Чарли через отца?

— Ага, — говорит Киска. — Он подобрал его на обочине, подбросил, а потом пригласил домой на ужин. В общем, мы вместе ужинали, — продолжает она. — И нас явно влекло друг к другу, так что той ночью, когда все легли, мы смылись из дома. И потрахались на заднем сиденье машины моего папы, а потом уехали.

«Вау, — думает Клифф, — а он наглый ублюдок. Спиздил у мужика и машину, и его горячую четырнадцатилетнюю дочурку? Ладно бы трахнул ее в ночи. Одно это уже некрасиво. Но он еще и угнал машину, и уехал на ней с девчонкой?

Отцы херачили в парней из дробовика и за куда меньшее говно. Тут можно завалить чувака с чистой совестью. Ни один коп не арестует, и ни один суд присяжных не осудит».

— Ну и что случилось? — спрашивает Клифф у Киски.

— Ну, мы два дня развлекались в дороге. Но потом Чарли сказал, что я должна вернуться. Сказал, мои родители наверняка послали за нами копов. И еще дальше была граница штата, а на краденой машине ее пересекать нельзя.

«А он ни хрена не дурак», — думает Клифф.

Девушка из Лос-Гатоса продолжает свой рассказ голливудскому каскадеру:

— Но Чарли сказал, если я хочу быть с ним, то мне надо вернуться домой. Вернуться в школу. Вернуться в свою комнату. Дальше смотреть телик с семьей. А потом — выйти за первого встречного. Потому что, как только я выйду за первого встречного, я немедленно освобожусь от родителей. Ну, я и вышла за какого-то лопуха, а потом послала Чарли весточку, что освободилась. Он послал мне в ответ весточку, где можно встретиться. Я сбежала от Мистера Дебила и встретилась с Чарли.

Клифф никогда не сочувствовал мужикам, которые позволяют бабам ими помыкать, но даже ему жалко бедолагу, женившегося на этой ходячей катастрофе.

— И что потом? — спрашивает Клифф.

— А потом, — объясняет Киска, — из простого существования моя жизнь превратилась в судьбу.

И вот тут у Дебры Джо стекленеют глаза, как у всех девочек Чарли, если слишком долго не мешать им трепаться.

— Значит, все это случилось потому, что твой папаша подвез автостопщика? — уточняет Клифф.

Она смеется своим громким судорожным смехом.

— Похоже! Никогда так об этом не думала, но, видимо, да.

— И что говорит о таком повороте событий твой отец? — с любопытством интересуется Клифф.

— Ну, тут есть смешная история. Из-за этого от папы ушла мама.

«И это смешная история?» — думает Клифф.

— А папа пытался снести Чарли башку из дробовика.

«Спохватился, блядь», — думает Клифф.

— Я так понимаю, он не преуспел?

Смешливый котенок качает головой.

— И что случилось?

— Случилось то, — объясняет Киска, — что Чарли есть любовь. А любовь нельзя убить из дробовика.

— А что это значит на старом добром американском? — интересуется Клифф.

— Это значит, что Чарли превратил ненависть моего папы в любовь, — продолжает распинаться Киска. — Чарли сказал папе, что готов умереть, и если умереть ему суждено сегодня, да будет так. Папа успокоился. В тот же вечер Чарли включил папу. А потом ему отсосала одна из девочек — Сэди или Кэти, не знаю, меня там не было. И на следующее утро они расстались уже друзьями.

— «Включил»? — переспрашивает Клифф. — Что это значит?

— Они закинулись кислотой.

— Твой папа закинулся кислотой с тем, кто сломал ему жизнь?

— Мой папа закинулся кислотой с тем, кто показал ему, какой жизнь может быть крутой, — говорит она. — Потом папа спрашивал у Чарли, можно ли ему вступить в «Семью».

— Твою мать, да ты явно прикалываешься! — восклицает Клифф. Киска качает головой: не прикалывается. Потом уточняет:

— Но Чарли это показалось слишком странным. Он сказал: «Господи, нельзя так, он же, блядь, отец

Киски». Так что папа не член «Семьи», но все-таки друг «Семьи».

Послушав дикую историю Киски, Клифф даже проникается уважением к этому типчику Чарли. В смысле манипулировать кучкой хиппарок, сбежавших из дома, — это одно. С этим, наверное, и Клифф бы справился. Но на разгневанных отцов с дробовиками Клифф особого влияния не имел никогда.

И он подытоживает:

— Ладно, давай еще разок: мужик подбирает на дороге хиппаря? Везет хиппаря домой на ужин со своей женой и четырнадцатилетней дочкой? Хиппарь трахает четырнадцатилетнюю девочку и уезжает с ней на машине этого мужика? На той самой машине, которая его подвозила? Из-за хиппаря дочка выходит замуж в пятнадцать, а потом сбегает с этим хиппарем? Жена бросает мужика из-за всей кутерьмы в жизни, которая началась из-за того, что он подвез гребаного хиппаря? Мужик берет дробовик и выслеживает хиппаря, но вместо того, чтобы снести ему башню, принимает кислоту и с ним развлекается? А потом еще просится к нему в ученики?

Киска кивает.

— Я тебе говорю, Клифф, Чарли — нереальный чувак. Ты его заценишь, и я знаю, что он до хрена запенит тебя.

Снова глядя на дорогу, Клифф признает:

— Ну, надо сказать, мне интересно встретиться с этим Чарли.

Пока Рик Далтон с помощью катушечного диктофона повторяет реплики для следующей сцены, в дверь его трейлера стучат. Он нажимает паузу, затыкая диктофон на полуслове.

— Да? — говорит он двери.

— Здравствуйте, мистер Далтон, — говорит ассистент второго режиссера. — Если вы готовы, Сэм хотел бы переговорить с вами на площадке.

— Сейчас буду, — отвечает Рик.

Он оглядывает трейлер. «Вот блин, надо бы прибраться перед уходом, — думает он. — И надо бы придумать хорошее оправдание, почему окно разбито». На самом деле окно разбито потому, что, вернувшись в трейлер после недавней сцены, он был так зол на самого себя, что как следует швырнул ковбойскую шляпу через все помещение. А на себя он разозлился из-за неловкого момента на площадке, когда то и дело лажал с репликами. Так-то актеры постоянно забывают слова. Но Рик переживал из-за того, что о нем подумают. И вчера вечером Рик три часа старательно учил реплики. Он знал, что на сегодняшних съемках слов у него много. Профессионалы свои слова знают, а Рик — профессионал.

Но обычно профессионалы не пьют восемь «Виски сауэров» подряд, пока не вырубятся, забыв, как попали в кровать. Ну, некоторые профессионалы — пьют. Но за годы уже наловчились с этим справляться. Только эти актеры (Ричард Бертон и Ричард Харрис) — профессиональные алкоголики. А Рик — он все еще любитель.

В поколении до времен, когда в моду у членов Гильдии киноактеров вошли наркотики и травка, камнем на шее многих актеров был алкоголь. Пить многие начали по тем же самым причинам, почему их дети начнут употреблять наркоту. Это способ сбежать от жизни — пока он не выходит из-под контроля. Но некоторые заработали свой алкоголизм честно.

Не надо забывать, что многие звезды пятидесятых побывали на Второй мировой войне. А многие из тех, кто пошел в актеры в конце пятидесятых и начале шестидесятых, побывали в Корее. И на войне многие из них видели такое, чего уже никогда не развидеть. И поскольку их поколение это понимало, в целом с алкоголизмом во многом мирились.

И герою Второй мировой Невиллу Брэнду, и выходцу из пехтуры Ли Марвину позволяли присутствовать на площадке в нетрезвом виде без того, чтобы страховая компания закрыла производство. Казалось, что Марвина с возрастом все больше и больше преследуют духи убитых им на поле боя. В кульминации вестерна 1974 года «Банда Спайкса», когда персонаж Марвина должен застрелить молодую звезду Гэри Граймса (паренька из «Лета 42-го»), то ли вид Граймса, то ли его возраст, то ли все сразу, судя по всему, напомнили Марвину о молодом солдате, которого он убил на войне. Оскароносный ветеран заперся в трейлере и допился до ступора, чтобы набраться смелости и столкнуться с тем, что он сделал, и с тем, что сейчас должен изобразить. И результат налицо. В целом «Банда Спайкса» — неплохой вестерн семидесятых. Довольно приятный, но быстро выветривается из головы. Не считая только жестокой перестрелки в кульминации и свирепого выражения на рубленом лице Марвина.

В контракте звезды Джорджа К. Скотта был пункт, что из-за его алкоголизма будет потеряно три дня производства.

Пока в семидесятые Альдо Рэй не опустился окончательно, кинокомпании соглашались терпеть избыточное пьянство даже в его случае, хоть и с оговорками.

У Рика Далтона таких оправданий нет. Его запой вызван тройной комбинацией ненависти к себе, жалости к себе и скуки.

Рик хватает шляпу Калеба, влезает в коричневую сыромятную куртку с бахромой и выходит, проследив, чтобы ассистент второго режиссера не заметил бардак, который он натворил в трейлере. Пока киношники суетятся, а кони бьют копытами в грязи, Рика ведут по главной улице вестерн-площадки городка Ройо-дель-Оро и возвращают в штаб Калеба Декото — салун «Позолоченная лилия». Войдя в барные двери, он видит, как с одной стороны операторы готовят камеру. Напротив 35-миллиметрового объектива в одиночестве стоит Сэм Уонамейкер, рядом с красивым стулом из красного дерева с высокой спинкой. Режиссер манит его к себе.

— Эй, Рик, подойди на минутку, хочу тебе кое-что показать.

— Конечно, Сэм, — говорит Рик, с удвоенной скоростью торопясь к мистеру Уонамейкеру.

Сэм встает за прочный деревянный стул, кладет руки на спинку и говорит:

— Рик, с этого стула ты выдвинешь требования выкупа за Мирабеллу.

— Ну, это отлично, Сэм, — говорит Рик. — Чертовски красивый стул.

— Но я не хочу, чтобы ты считал его стулом, — поправляет Сэм.

— Не хочешь, чтобы я считал его стулом? — переспрашивает озадаченный Рик.

— Нет, не хочу.

— А чем ты хочешь, чтобы я его считал?

— Я хочу, чтобы ты считал его троном. Троном Дании! — заключает режиссер.

Не зная «Гамлета», Рик понятия не имеет, что Гамлет из Дании, так что не понимает отсылки.

— Троном Дании? — переспрашивает он у режиссера с некоторым недоверием.

— А ты — злой сексуальный Гамлет, — смачно произносит Сэм.

«О господи, опять его понесло про ебаного Гамлета», — думает Рик. Но говорит не это, а просто повторяет за Сэмом:

— Злой сексуальный Гамлет.

Сэм с силой указует на него перстом и говорит:

— И-мен-но, — таким тоном, будто говорит: «Эврика'.» Затем продолжает речь о своей постановке в шекспировском духе: — А малышка Мирабелла — твоя миниатюрная Офелия.

Рик не знает, кто такая Офелия, но предполагает, что это персонаж из «Гамлета», так что просто кивает, пока Сэм продолжает плести свою паутину шекспировского подтекста:

— Калеб, Гамлет. У обоих есть контроль. У обоих есть власть.

— У обоих есть власть, — повторяет Рик.

— Оба безумны, — говорит Сэм.

— Оба безумны? — переспрашивает Рик.

Сэм кивает.

— В случае Гамлета — из-за смерти отца от рук дяди, — и добавляет в скобках: — Который также трахает его мать.

— Вообще-то я этого не знал, — тихо бормочет Рик.

— А в случае Калеба — из-за сифилиса.

— Сифилис? — удивляется Рик. — У меня сифилис? Я сумасшедший?

Сэм кивает в ответ на каждый его вопрос.

— Слушай, Сэм, — напоминает Рик, — я же говорил, что особо не читал Шекспира.

Пренебрежительно отмахнувшись, режиссер успокаивает:

— Это неважно. Тебе нужно только захватить престол.

— Захватить престол?

— Ты должен править Данией.

«Видимо, Гамлет — датчанин», — думает Рик.

И Сэм довершает аналогию с принцем датским:

— И править ты будешь жестоко, править ты будешь беспощадно, править ты будешь ковбойскому де Саду подобно, но ты будешь править!

«Де Сад? Это еще кто? — гадает Рик. — Еще один персонаж из ,,Гамлета“?»

Сэм продолжает режиссерскую речь:

— Для Лансеров Мирабелла — самое главное сокровище.

— Она замечательная девочка, — вставляет Рик.

— Она — воплощение чистоты, — вторит Сэм. — И эти суровые мужчины, которые вели суровую жизнь, поклоняются своей малышке. И вот происходит худшее, что только могло произойти. Ты, беспринципный негодяй, отнял драгоценный сияющий самоцвет их жизни! А теперь должен не оставить у них и тени сомненья, что убьешь ее просто на раз... — Сэм щелкает пальцами, и Рик щелкает в ответ, — если только они не станут плясать под твою дудку. Понял? — спрашивает своего актера режиссер.

— Понял! — отвечает актер.

И тогда с последним театральным жестом Сэм указывает на деревянный стул:

— Займи же датский престол, Калеб!

Рик проходит мимо режиссера и опускается на стул, а устроившись, вцепляется в подлокотники,

распрямляется и изо всех сил старается изобразить короля на троне.

Лицо Сэма просветляется, и он провозглашает всей площадке и съемочной группе:

— Узрите — Гамлет, принц датский!

Рик не понимает и три четверти того, что только что наговорил Сэм, но ценит его энтузиазм. И, видимо, Сэм уже забыл, как Рик запорол реплики. Режиссер отворачивается для указаний группе, а Рик сидит на троне, мысленно повторяет слова и пытается представить себя принцем датским.

В салун входит восьмилетняя актриса, которая играет Мирабеллу, жуя на ходу луковый бейгл, щедро покрытый белым пышным крем-сыром, который липнет на щеки каждый раз, как она его кусает.

— Ты же вроде говорила, что не ешь на площадке? — спрашивает Рик.

— Я говорила, что не обедаю, когда у меня сцена после обеда, потому что тогда я становлюсь вялой, — поправляет Мирабелла, — но к трем или четырем мне нужно поесть, иначе я разряжаюсь.

— Ну, ко мне на колени ты не сядешь, пока не доешь этого монстра и не вытрешь пальцы, — предупреждает он. — Не хочу, чтобы эта белая фигня ухряпала мне весь парик.

— Ты просто завидуешь, что тебе не досталось, — дразнит она.

— Ну а то. Я весь сраный день пожрать не могу из-за этой херни в стиле Трусливого Льва на роже. В прошлой сцене ел курицу, так каждый укус волосня лезла в рот.

Девочка хихикает.

— Но должен признать: твоя идея насчет обеда, особенно когда сцена идет после еды, оказалась сильным решением.

— Вот видишь, я же говорила.

К актерам подходит первый помреж, Норман, и велит Мирабелле сесть Рику на колени. Она избавляется от бейгла и лезет на борт. После этого налетают парики и костюмы и начинают возиться с обоими, чтобы подготовить к дублю. Почистив им перышки, гримерный цех сваливает восвояси, и теперь актеры ждут, пока Сэм договорит с группой и даст сигнал для начала. Но есть затруднения из-за яркого солнечного света, падающего в большое панорамное окно салуна. И режиссер задерживает съемки, пока один из работников замазывает окно кремом от загара.

Сидя на коленях Рика в ожидании их первой совместной сцены, девочка спрашивает партнера:

— Калеб... можно задать вопрос?

— Валяй, — говорит он.

— Если Мердок Лансер не заплатит выкуп или что-нибудь случится с деньгами, — спрашивает она, — ты меня по правде убьешь?

— Но он же заплатит, — констатирует факт Рик.

— Боже ты мой, — она утомленно закатывает глаза, — я разговариваю не с Риком, который читал сценарий, а с Калебом, который не знает, что случится, пока оно не случится. Еще раз, Калеб, если Мердок Лансер не заплатит выкуп, ты меня убьешь?

— Обязательно, — отвечает он с ходу.

Ее слегка удивляет отсутствие всяких колебаний.

— Правда? Обязательно? Без вопросов, без сомнений?

— Без всяких там, — отвечает он. — Это моя фишка, когда я играю злодеев. Я их делаю нешуточными, реально, реально плохими парнями. Вот был я в идиотском сериале про Тарзана с Роном Эли. Сериал идиотский, но я сыграл настоящую сволочь. Я играл

браконьера — знаешь, кто такой браконьер? — спрашивает он у девочки.

Она отрицательно качает головой.

— Тот, кто убивает диких животных, которых нельзя убивать, — объясняет он. — И вот я прихожу в сериал с огнеметом, поджигаю джунгли, чтобы выгнать зверей туда, где я смогу их спокойно перестрелять. Как я сказал, сам сериал херня собачья, но мне понравилось играть такую поганую сволочь. И здесь так же. Я целиком отдаюсь жестокости Калеба. По-моему, это сильное решение.

Слушая его объяснение, она кивает; затем, когда он договаривает, предлагает свою трактовку:

— Ну, я, естественно, понимаю, о чем ты говоришь. То есть ты по сюжету злодей, значит, у твоего персонажа есть такие повествовательные аспекты, каких нет у моего персонажа. Но если отложить ярлык «злодей»... — Она изображает пальцами кавычки и продолжает: — Ты же все равно персонаж, а на персонажа может влиять широкий спектр явлений, из-за которых он может выйти из образа.

«Интересный ход мысли»,— думает Рик и наклоняется к ней, чтобы показать, что она целиком завладела его вниманием.

Она приводит пример, чтобы объяснить, что имеет в виду:

— Я хочу сказать, судя по тому, как ты говоришь в большой сцене, которую мы снимаем завтра, может показаться, что я тебе даже нравлюсь. Не в этой сцене, — тут же уточняет она. — В этой сцене ты меня еще не знаешь. Я все еще просто дочурка Мердока Лансера. Но в нашей последней большой сцене мы вроде бы познакомились поближе.

— Ну да. Мы провели вместе несколько дней и ночей в седле, пока скакали в Мексику.

— Вот именно, — гнет свою линию девочка. — И... судя по всему... я тебе нравлюсь?

— Судя по всему, — признает он.

Девочка пронзает его взглядом, и тогда раздается громкий щелчок. Возможно, это просто кто-нибудь из сухопутных пиратов баловался с бойком пистолета, но совпало очень точно.

— Что во мне тебе нравится? — спрашивает она.

Он устает от умничанья и говорит:

— Ох, я и не знаю, Тру...

Она перебивает раньше, чем он успевает назвать ее настоящее имя:

— Мирабелла!

Исправляясь, он раздосадованно повторяет:

— Ох, я и не знаю, Мирабелла.

— Нет, это все отговорки. Ты знаешь. Если я нравлюсь Калебу, то Калеб знает, чем именно. — И она наставляет: — И ты должен знать.

— Ему нравится... — начинает Рик.

— Тебе нравится, — перебивает она.

Он закатывает глаза, но подыгрывает правилам, которые она решила установить в этой игре.

— Прошу прощения, — исправляется он, — мне нравится то, что с тобой не надо обращаться как с ребенком.

— О-о, отличный выбор. — Она коротко изображает аплодисменты. — Такой ответ мне по душе.

— Еще бы, — усмехается он.

Подняв палец, чтобы подчеркнуть свои слова, она произносит:

— И возвращаясь к моему первоначальному вопросу: ты меня забьешь... но не хочешь убивать?

— Нет, — уступает он.

— Что — «нет»? — не унимается она.

Он поддается и медленно проговаривает все, что она хочет услышать:

— Нет, я не хочу тебя убивать...

Тут она быстро вставляет:

— Но все-таки убьешь?

— Убью, — убежденно заявляет он. Она выжидает секунду, потом спрашивает с поднятыми бровями:

— Уверен?

Он моргает в ответ на такой вопрос.

— Да... вроде уверен.

Ее лицо озаряется.

— О, то есть теперь уже «вроде уверен» — значит, может, и не убьешь?

— Может, — признается он.

Тогда она произносит тихим заговорщицким голоском:

— А тебе интересно, что, по-моему, случится?

— Ну, я же понимаю, что тебе неймется рассказать, так что давай уж, рассказывай, — отвечает он только с легким намеком на шутливую подколку в голосе.

Она продолжает говорить тихим заговорщицким голоском, но теперь ее саму захватывают собственные фантазии:

— Так, я думаю, что ты думаешь, что можешь меня убить. И другим сухопутным пиратам говоришь, что можешь. И сам себе говоришь, что можешь. Но когда дойдет до дела и тебе придется выполнять обещанное, убить меня ты не сможешь.

— Ну ладно, деловая колбаса, — говорит он, — почему не смогу?

— А потому, — отвечает она, — что ты вдруг понимаешь, что влюбился в меня. И берешь меня на руки, и несешь к лошади. И мы мчимся во весь опор — словно «Пони Экспресс»[41]. — к ближайшему священнику.

И ты под прицелом пистолета заставляешь его нас поженить.

Рик улыбается, но с насмешкой.

— Ого, неужели? — спрашивает он скептически.

— Ужели, — уверенно говорит она.

— Не женюсь я на тебе, — пренебрежительно отвечает он.

— Ты на мне не женишься — или Калеб на мне не женится? — пытается прояснить она.

— Да мы оба, — говорит он.

— Почему?

— Сама знаешь почему. Ты еще маленькая.

— Ну, в наше время — да, еще маленькая. Но тут времена Дикого Запада. Тогда у всех подряд были девочки-невесты, — сообщает она историческую правду. — Я имею в виду, в то время жениться на тринадцатилетней — это были пустяки.

— Тебе не тринадцать, а восемь, — напоминает он.

— А для Калеба Декото это так уж важно? — спрашивает она с недоверием. И напоминает: — Пять минут назад ты рассуждал о том, как убьешь меня на раз. — Она щелкает пальцами, чтобы это подчеркнуть. — Ты сказал Скотту, что бросишь меня в гребаный колодец. То есть убить восьмилетнюю — нормально, а жениться — вот тут Калеб Декото проводит черту?

Рик теряется. Она это замечает и усмехается:

— Видимо, ты над этим не задумывался.

— Естественно, я над этим не задумывался, — оправдывается он. — Это же твоя безумная затея.

— Не безумная. Может быть, провокационная, — признает она, — но не безумная.

Рику это надоедает, и он хочет ей наконец втолковать, что ему неловко из-за таких разговоров:

— Труди, мне неловко...

Но она перебивает раньше, чем он договорит:

— Боже ты мой, Рик, мы же это не снимем! Просто мысленный эксперимент для персонажей. В Актерской студии их проводят все время. Сценарий есть сценарий. И работаем мы по сценарию. В сценарии Лансер действительно платит. Так что тебе и не придется делать выбор. В сценарии тебя убивает Джонни, так что ничего этого не случится. Но в Актерской студии задаются вопросом: а что, если бы в сценарии ничего такого не было? Как бы тогда поступил твой персонаж? Какой бы выбор сделал? Просто для понимания, кем является твой герой, если он не следует тексту.

— Ну, может быть — просто представим, — я вообще не хочу жениться, — парирует Рик.

— Ну, вот видишь, — она разводит руками, — это уже выбор героя, — и углубляется в детали: — Значит, дело не в моем возрасте. И не в том, что ты меня не любишь...

— Я вроде и не говорил, что тебя люблю, — перебивает он. Труди только отмахивается:

— Не говори глупостей — разумеется, любишь. Так вот, дело не в возрасте и не в том, что ты меня не любишь: просто Калеб не из тех, кто женится, правильно?

Он пожимает плечами.

— Ну да, наверное.

— И мы просто будем жить вместе?

— Я сейчас не это сказал.

— Ну, это же логично, — рассудительно заключает она. — Мы вместе, мы влюблены, мы не женаты — значит, мы просто живем вместе. Я-то и не против. — Потом уточняет: — На какое-то время. Но рано или поздно я заставлю тебя жениться.

— Заставишь?— скептически переспрашивает он.

— Ага, — объясняет она, — это будет важным моментом нашей линии.

— Что будет важным моментом?

— Что ты главный, ты руководишь бандой, — поясняет она. — Они беспрекословно делают все, что ты скажешь. Но когда рядом никого нет? Я главная! И ты делаешь все,что скажу я.

«Я просто охереваю с этой коротышки»,— думает

Рик.

— О, неужели?

— Да, ужели.

— И почему это я делаю все, что ты скажешь?

— А потому, что я тобой помыкаю. Не будь у меня такой власти, ты бы бросил меня в колодец, как и обещал с самого начала. Но все нормально: тебе нравится, что у меня над тобой власть. В смысле я в банде главная, но я справедливая, я никогда не злоупотребляю властью против тебя. Потому что я тебя люблю. Не так сильно, как ты — меня. Но все-таки люблю.

— Ладно, — говорит он, — а если нет?

— Что «если нет»?

Оспаривая ее теорию:

— Что, если я тебе не подчинюсь?

— Не забывай, — напоминает она, — я никогда не раскрою перед бандой — или перед кем угодно, — какую имею над тобой власть. Для всего мира главный — ты.

— Ладно, это я уже понял, — отвечает он. — Но ты сказала, я делаю все, что ты мне говоришь, да?

— Да, — говорит она. — Как пес. Это команда. И ты обязан подчиниться.

— Правда? — усмехается он. — А вот если нет?

— Но ты подчиняешься.

— Ну и кто теперь раб сценария? — парирует он. — Тебе так хочется поиграть в «Что, если»? А что, если я не подчиняюсь?

— Ну... — Она ненадолго задумывается. — Логично, что будут случаи — на первых порах, — когда

ты не подчинялся. И тогда мне пришлось тебя наказать.

— Тебе наказать меня? — переспрашивает он. Она кивает, потом завершает:

— И после наказания ты уже всегда делаешь то, что я хочу.

И вот в этот миг, пока Рик соображает, как на такое ответить, Сэм Уонамейкер кричит актерам:

— Мотор!

И тогда Калеб с Мирабеллой играют сцену.

Из всех девушек на ранчо Слана самое завидное положение занимает Пискля. В «Семье» у женщин гражданство второго сорта; они считаются ниже мужчин. Но Чарли подчеркивает, что они и ниже собак, живущих на ранчо. Когда женщина из «Семьи» хочет поесть, сперва она должна предложить свою миску собаке. Авторитета нет почти ни у одной девушки (меньше всех — у Мэри Бруннер: первой в «Семье», матери ребенка Чарли, Медвежонка Пуха).

Я говорю «почти», потому что две девушки все-таки занимают в иерархии особое место. Одна — Джипси: в свои тридцать четыре она намного старше всех женщин в «Семье». Положение Джипси можно сравнить с начальницей призывного пункта. Когда на ранчо заманивают новых девушку или парня, первым делом их представляют Джипси.

Но ближе всех к власти в этой социальной структуре — именно озорная Пискля. «Семья» живет на ранчо благодаря сделке, которую Чарли заключил с владельцем Джорджем Спаном. И заботиться о Джордже — обязанность Пискли.

Джордж Спан — восьмидесятилетний старик, долгие годы сдававший Голливуду свое киноранчо с декорацией в виде главной улицы вестернового городка — для фильмов и телепостановок. В свое время по главной улице ранчо Слана скакали Одинокий Рейнджер, Зорро и Джейк Кэхилл. Но в последнее время Голливуд перебрался в другие места, а декорации обветшали. Время от времени сюда приезжают за фотосессией для журнала или обложки альбома (здесь сняли обложку James Gang). На ранчо по-прежнему остались лошади, здесь все еще предлагают семейные конные экскурсии по каньонам Санта-Сусана.

Но единственное кино, что здесь еще снимают, — это эротические фильмы на тему Дикого Запада или эксплотейшены Эла Адамсона категории Z. А сам Джордж Спан почти ослеп. Старик, позабытый индустрией, нашел себе компанию в виде «Семьи» Чарли Мэнсона. По большей части он не покидает своего домика, что торчит на холме и выходит на городок. Домик под завязку забит старыми сувенирами, которые Джордж уже не видит, — они символизируют времена расцвета ранчо: киноплакаты старых вестернов, снимавшихся здесь, выцветшие от солнечного света фотографии актеров прошлого поколения. Коллекция сёдел и даже парочка настоящих статуй ковбоев и индейцев от Джорджа Монтгомери.

А верховодит Джорджем и всем домохозяйством Пискля. И в уходе за Джорджем Пискля уже показала себя не только способной, но и бесценной.

Тем самым она обеспечила себе ту независимость внутри «Семьи», о которой другие девушки могут только мечтать. Для начала, она живет в доме. И выставляет себя «хозяйкой дома». С этим не спорит даже Джордж. Может, ранчо и принадлежит ему, но все домохозяйство в какой-то момент стало принадлежать Пискле. Остальные девушки работают по ранчо и копаются в мусорках. Пискля стряпает для Джорджа, одевает Джорджа, убирает дом и составляет ему компанию. Остальные едят вонючие отбросы, плесневелый хлеб, страшненькие овощи, мятые и гнилые фрукты, а иногда приходится отсосать работникам супермаркета или потрахаться с ними ради привилегии пошарить у них в мусоре. Пискля за счет Джорджа готовит и ест настоящую еду. Да, ей время от времени приходится лечь под старика или передернуть ему раз-другой. Но она в целом и не против. И уж лучше кувыркаться с Джорджем, чем с мерзкими мудаками-байкерами, что ошиваются на ранчо. Но еще из-за того, что Джордж целыми днями слушает радиостанцию кантри-музыки, Пискля на самом деле единственный член «Семьи», у которого есть связь с внешним миром. Впрочем — наряду с настоящей едой из холодильника в противоположность мусору из баков — самое завидное в положении Пискли, засевшей в уюте со стариком, — это ее телевизионное право.

Чарли не разрешает своим детям смотреть телевизор. В детстве, когда просмотр запрещали или ограничивали их родители, те заявляли, что эдак мозг сгниет. Чарли же говорит, что ящик крадет душу.

Но правда в том, что единственный реальный способ Чарли контролировать своих детей — это контролировать их окружение и реальность. Чарли переживает не из-за сериалов. Привлекательность «Деревенщины из Беверли-Хиллс», «Гомера Пайла», «Напряги извилины» и «Острова Гиллигана» не поставит его авторитет под вопрос. А переживает он из-за рекламы (истинного опиума для народа). Из-за усиленного соблазна запретного плода, которым они когда-то наслаждались, но теперь бросили. Ему ни к чему короткометражки от гениев с Мэдисон-авеню, созданные с единственной целью: искушать, напомнить его детям о жизни, оставшейся позади. В равном состязании с родителями — которым подростки не доверяли, которых ненавидели, — Чарли победит. В прямой конкуренции с истеблишментом, который они презирают, Чарли победит. В прямой конкуренции с философией, противоречащей философии Чарли, он победит. Однако в прямой конкуренции с забытыми удовольствиями «Тутси-Роллс», «Фрут-Лупс», «Кларк Барс», рутбира «Хайрс», «Кентукки Фрайд

Чикен», помады «Ревлон», макияжа «КаверГерл» и жевательных витаминов «Флинтстоуны» Чарли рано или поздно проиграет.

Но Пискля может смотреть телевизор сколько влезет.

Может, поначалу сделку с Джорджем Спаном и закрепило предложение секса с Писклей, но на практике положение «Семьи» на ранчо сохраняется благодаря тому, как она ухаживает за стариком. Пискля составляет ему компанию. Одевает его, выводит на прогулки, кормит, смотрит с ним телик, пересказывает слепому Джорджу, что там делают Картрайты в «Бонанце».

Но сегодня Чарли и большая группа его детей — в Санта-Барбаре. И, как говорится, кот из дома — мыши в пляс.

Пискля пригласила детей в дом посмотреть телик. Раз сегодня суббота, они смотрят рок-блок Дика Кларка на АВС. Сперва «Американ Бэндстенд», где ведущий — сам Дик, а потом шоу «Итс Хэппенинг», где он только продюсер, а ведущие — Paul Revere and the Raiders. Сегодняшние гости — Canned Heat.

Как и подобает ее положению в доме, веснушчатая Пискля сидит в удобном кресле с откидывающейся спинкой, раздвинутом до упора, вытянув перед собой призрачно-белые ноги, торчащие из обрезанных девайсов, и смотрит на экран между грязных босых ступней. Остальные пятеро членов «Семьи», передавая по кругу косячок, развалились на полу и на диване.

Маленький динамик играет музыкальную тему «Итс Хэппенинг» от Paul Revere and the Raiders, пока проносится начальная заставка. Черно-белые кадры того, как Пол Ревир и солист Марк Линдси безбашенно гоняют и скачут по песчаным дюнам на багги (настолько безбашенно, что Марк Линдси во время съемок чуть не погиб).

Пока все притоптывают и кивают в такт музыке, Пискля слышит в отдалении, как к воротам ранчо подъезжает машина. Хозяйка немедленно вскакивает из откинутого кресла, ее босые ноги касаются пола.

— Машина, — говорит она громко. Хватает большой пульт, два раза жмет на кнопку звука и усиленно вслушивается. До нее доносятся шум двигателя и шин по песку. — Незнакомая машина, — решает она. — Змея, подорвись посмотреть, кто там, — почти по-военному отдает она команду.

Змея, младшая из девочек «Семьи», шлепается с дивана на пол и идет из гостиной в кухню, чтобы глянуть в прозрачную дверь с москитной сеткой. Девочка вглядывается через закопченную сетку и ищет глазами автомобиль. Дом Джорджа расположен на вершине холма в углу ранчо. С этой высоты Змея обозревает весь участок. Смотрит на остатки старых вестерновых декораций и на начало главной улицы, где обычно паркуют машины. Там-то она и видит большой винтажный «кадиллак» кремово-желтого цвета.

— Что-нибудь видишь? — гаркает из гостиной Пискля.

— Ага. Прямо-таки охренительный желтый «Куп Девиль». Какой-то взрослый чувак в гавайской рубашке подвез Киску, — докладывает она Пискле.

Из соседней комнаты:

— Только подвез?

— Нет. Теперь она ведет его на ранчо знакомиться. К ним навстречу только что вышла Джипси.

Пискля снова откидывается в кресле и нажимает кнопку на громоздком пластмассовом пульте, делая погромче.

— Стой там у двери, скажешь, если он пойдет сюда.

Змея смотрит, как Киска и гаваец беседуют с Джипси, пока рядом с ними понемногу собираются в кружок остальные девушки. С точки зрения Змеи кажется, что обстановка вполне мирная, время от времени слышатся смех и хихиканье. Даже «Текс» Уотсон подъезжает на коне вместе с Лулу, перебрасывается парой слов с гавайцем и уезжает.

— Что там? — требует отчета Пискля.

— Гаваец вроде бы ничего такой, — рапортует Змея. — Все дружелюбно общаются. Даже Текс подъехал его заценить, потом ускакал с Лулу.

— Смотри дальше, — отдает Пискля приказ. — Если двинется сюда, дай знать.

Затем, где-то через десять минут после того, как уехали Текс и Лулу, Змея замечает перемены в общении между девочками из «Семьи» и незнакомым мужиком в гавайской рубашке. Теперь смех и хихиканье прекратились. Как и раскрепощенный хиппарский язык тела девочек. Они становятся неподвижными, одеревенелыми, уходят в оборону. Тут Змея видит, как гаваец смотрит на дом и даже показывает на него пальцем.

— Что-то происходит, — передает Змея. — Девчонки странно себя ведут, а гаваец показывает на дом.

— Бляха-муха, так вот и знала, — говорит Пискля.

Клем, пацан из «Семьи» со сколотым зубом, спрашивает у Пискли:

— Мне с ним разобраться?

— Не сейчас, милый, — по-матерински улыбается Пискля. —Я справлюсь.

— Ой блин, — говорит Змея.

Хотя Пискля и так знает ответ, она все равно спрашивает:

— Чего?

— Гавайский мужик идет сюда, — с тревогой говорит Змея.

Пискля выпрямляет раздвижное кресло, поднимается со своего трона и идет на кухню, чтобы посмотреть, что там видит через дверь Змея. И теперь сама наблюдает, как мужик в гавайской рубашке в одиночку идет к лестнице, ведущей к их двери.

Пискля закусывает губу и думает: «Это что еще за хрен ?»

Потом бросает остальным детям:

— Ладно, ребят, сдристните. Сама справлюсь с уебком.

Пока Пискля ждет у экранной двери, остальные гуськом выходят из дома и спускаются по лестнице мимо приближающегося незнакомца в гавайской рубашке.

Все смотрят на него косо. Как только из дома выходит последний, Пискля возвращает крючок двери в металлическую петлю.

Гаваец поднимается по лестнице, пока не оказывается по ту сторону грязной двери — прямо перед Писклей.

— Значит, это ты здесь мама-медведица? — спрашивает он добродушно.

Пискля думает ответить ему саркастичным «алоха», но решает, что это слишком уж располагает к беседе. И тогда говорит резко и нервно, будто треск ветки:

— Могу чем помочь?

Гаваец сует руки в задние карманы и пытается наладить контакт:

— Надеюсь. Я старый друг Джорджа. Думал, заеду и поздороваюсь.

С двумя фарами, которые у нее вместо глаз, она обращает на чужака в гавайской рубашке полную силу своего пронзительного, вытаращенного, неморгающего взгляда.

— Очень любезно с твоей стороны. К сожалению, ты выбрал неудачное время. Джордж сейчас дремлет.

Гаваец снимает солнечные очки:

— Да, вот ведь неудача.

— Как тебя зовут?

— Клифф Бут.

— Откуда знаешь Джорджа?

— Я каскадер. Я здесь снимал «Закон охоты».

— Это что?

Гаваец посмеивается.

— Вестерн-сериал, который мы тут раньше снимали.

— Да что ты говоришь.

— Говорю, — он тыкает большим пальцем себе за спину, на вестерн-городок, — что меня состреливали с седла на каждом дюйме этой главной улицы. Что я падал в стога сена с крыши каждого дома. И что слишком часто пробивал головой окно в кафе «Рок-Сити».

— Правда? Как интересно. — Ее пронзительный взгляд прожигает чужака так, что позавидовал бы и Ральф Микер, любивший зыркать во время своих сцен.

— Я, понятное дело, не хвастаюсь, — говорит гаваец, — просто поясняю, что я тут не впервой.

С бесстрастными властными манерами патрульного на шоссе Пискля спрашивает:

— Когда ты в последний раз видел Джорджа?

Тут посторонний осекается, ненадолго задумывается.

— О, дай-ка подумаю, э-э... где-то... а, лет восемь назад.

Наконец в уголки ее губ вкрадывается улыбка.

— А, прости. Я и не поняла, насколько вы с ним близки.

Гаваец, поклонник откровенного сарказма, смеется.

— Ну, когда он проснется, — сообщает она, — я скажу, что ты заходил.

Гаваец опускает глаза, для эффекта снова надевает темные очки, потом поднимает голову и смотрит через дверь на ее веснушчатое лицо.

— Ну, мне бы очень хотелось ненадолго зайти сейчас, раз уж я заехал. Я проделал долгий путь и правда не знаю, когда меня занесет сюда в следующий раз.

— О, я понимаю, — с напускным сочувствием говорит Пискля. — Но, боюсь, это невозможно.

— «Невозможно», — удивленно повторяет Клифф. — Почему это «невозможно»?

Пискля выпаливает на одном дыхании:

— Потому что в субботу вечером мы с Джорджем любим посмотреть телевизор: «Шоу Джеки Глисона», «Шоу Лоуренса Уэлка» и «Джонни Кэша». Но в такое позднее время Джордж засыпает. Поэтому я отправляю его проспаться сейчас, чтобы не обломаться с совместным вечерним просмотром.

Гаваец улыбается и снова снимает очки:

— Вот что, Веснушка, я все равно войду. И собственными глазами погляжу хорошенько на Джорджа. И вот это, — он стучит по экрану прямо перед носом Пискли, — меня не остановит.

Пискля и гаваец по разные стороны пыльной кухонной двери начинают игру в гляделки, и тут она вдруг отчетливо моргает.

— Да пожалуйста.

Затем с шумом снимает крючок, поворачивается к гавайцу спиной, идет в гостиную и снова шлепается в кресло, откидывает спинку, берет пульт и делает телевизор погромче.

Она обращает все внимание на черно-белый телевизор, стоящий на другом, поломанном «Зените» в корпусе из дерева. На экранчике как раз скачут по сцене Paul Revere and The Raiders, исполняя свою песню «Mr. Sun/Mr. Moon».

Если Джорджа надо уговорить что-то сделать, Пискля обычно справляется. Но когда надо убедить слепого скупердяя отслюнявить деньги на цветное телевидение, оказывается, что и у силы ее убеждения есть пределы.

Она слышит, как скрипит ржавая петля, когда входит гаваец. Не оборачивается, но слушает, как он идет в гостиную.

— Где его спальня? — спрашивает он.

Она показывает босой ногой в коридор.

— Дверь в конце, — рявкает она. — Тебе его придется растормошить. А то я его оттрахала с утра. — Оборачивается к гавайскому чужаку и говорит с усмешкой: — Он небось устал.

Гаваец не отвечает на это шокированным выражением, как она надеялась, или вообще каким угодно. Просто проходит в коридор. Как только он скрывается из ее поля зрения, она говорит:

— А, и, мистер Восемь Лет Назад? Джордж ослеп. Наверно, придется ему объяснять, кто ты есть.

Гаваец секунду медлит, потом идет дальше по коридору и пропадает из виду.

Raiders в маленьком телевизоре допевают, Марк Линдси говорит жителям телестраны не переключаться с «сообщений „Хэппенинга"», после чего следует реклама телесериала «ФБР» от АВС. Пискля слышит, как гавайский каскадер легонько стучится в спальню и спрашивает:

— Джордж, ты спишь?

Пискля орет с кресла:

— Да конечно спит, я тебе, бля, что говорю! И не услышит, как ты там в дверь по-девчачьи скребешься. Раз уж решил его будить, просто открывай, входи и тормоши его жопу!

Она слышит, как открывается дверь в главную спальню. Хватает здоровый пульт и два раза щелкает, делая потише закадр Ефрема Цимбалиста — младшего в рекламе «ФБР».

Слышит, как гаваец тормошит Джорджа и зовет его по имени, потом слышит, как сбитый с толку старик испуганно приходит в себя.

— Так! Что происходит? Ты кто? Чего тебе надо?

Слышит, как гаваец объясняет:

— Все хорошо, Джордж. Все хорошо. Прости, что потревожил. Это Клифф Бут. Просто заехал поздороваться, поглядеть, как тут у тебя дела.

— Ты кто? — спрашивает Джордж в замешательстве.

Гаваец гнет свое:

— Ну, я здесь снимался в «Законе охоты». Был дублером Рика Далтона.

— Кого? — каркает Джордж.

— Рика Далтона, — повторяет гаваец.

Джордж что-то бормочет, чего Пискля в другой комнате не слышит. Зато слышит, как гаваец повторяет имя с нажимом:

— Рика. Далтона.

— Это кто? — спрашивает Джордж-

— Он был звездой «Закона охоты».

Джордж снова путается:

— А ты кто?

— Я был дублером Рика, — отвечает гаваец.

Пискля смеется, когда слышит Джорджа:

— Какого Рика?

— Да не важно, Джордж. Я старый коллега из прошлых времен, просто заехал проверить, что у тебя все хорошо.

— Ну, у меня все плохо, — сообщает Джордж.

— Что такое?

— Я ни хрена, блядь, не вижу! — отвечает Джордж, и Пискля снова заливается смехом.

Гаваец что-то говорит, чего она не слышит, потом Джордж что-то говорит, чего она не слышит, потом гаваец говорит что-то еще, чего она почти не разбирает, не считая слов «эта мелкая рыжая».

Ответ Джорджа она разбирает без труда:

— Я же сказал, что ни хрена не вижу! Откуда мне, блядь, знать цвет волос девахи, которая вокруг меня вечно вьется?

Потом она слышит, как гаваец что-то бормочет, а Джордж ему отвечает:

— Слушай, я тебя не помню, но спасибо, конечно, что навестил... — Все остальное, что мямлит слепой старик, Пискля уже разобрать не может. Дальше — просто бормотание на разные голоса, а потом слышно, как гаваец повышает голос, чтобы докричаться до Джорджа:

— То есть ты разрешил этим хиппи здесь поселиться?

На этот вопрос слышится разъяренный ответ Джорджа:

— А ты, блядь, кто вообще такой?

Она слышит, как гаваец снова пытается растолковать, зачем приехал:

— Я Клифф Бут. Я каскадер. Мы раньше вместе работали, Джордж. И я хотел проверить, что у тебя все в порядке и эти хиппи тобой не пользуются.

— Пискля? — спрашивает Джордж. И отвечает: — Она меня любит, сэр.

На это рыжая девушка улыбается. Берет большой пульт, жмет три раза и смотрит, как Canned Heat играют «Going Up the Country» в «Итс Хэппенинг».

Минут через шесть гаваец выходит из спальни и встает в гостиной, глядя на нее в кресле. Она, не оглядываясь, спрашивает:

— Удовлетворен?

— Я бы выразился по-другому, — отвечает он и сует руки в карманы.

Она оборачивается к нему и говорит с огнем в глазах и улыбкой на лице:

— Я думаю, именно так выразился бы сегодня утром Джордж.

Клифф хмыкает из-за ее пошлого ответа и садится на двойной диван напротив ее кресла.

— Значит, регулярно занимаешься сексом со стариком, а?

— Ага, — говорит она. — Джордж прекрасен. И готова спорить, что у него стоит дольше, чем у тебя, Ковбой.

— Слушай, — говорит гаваец. — Джордж мой старый друг...

— Да он в упор не въезжает, кто ты, на хрен, такой! — перебивает она.

— Пусть так, — не смущается он, — я просто хотел убедиться, что он счастлив и все понимает.

— Он понимает,что я занимаюсь с ним сексом пять раз в неделю, и очень по этому поводу счастлив.— Пискля показывает в сторону спальни: — Если очень хочешь, чтобы ему было неловко, можешь спросить его самого.

Гаваец снимает солнечные очки, придвигается и спрашивает:

— А ты занимаешься с Джорджем сексом пять раз в неделю потому, что его любишь?

Пискля встречает этого гавайского уебка своим фирменным неморгающим взглядом и говорит:

— Еще бы. Я люблю Джорджа от всей души, всем, что у меня есть, и всем, что я есть. И веришь ты в мою любовь или нет, мне, — она понижает голос до шепота, — фиолетово.

Гавайский уебок встречает ее неморгающий взгляд саркастичным вопросом:

— И ты его не подбиваешь переписать завещание или еще на что-нибудь незаконное, а?

На этот вопрос Пискля все-таки моргает — один раз. Но не теряет самообладания и не забывает о своем праведном возмущении.

— Нет, я не подбиваю его переписать завещание. Я его подбиваю на свадьбу.

«Выкуси, умник».

Пискля подытоживает:

— Давай-ка еще раз, помедленнее: в последний раз ты видел Джорджа в ебучих пятидесятых, а тут внезапно заявляешься и хочешь его спасти... от брака? От секса пять раз в неделю? А ты уверен, что ты друг Джорджа? Ты ездишь по округе и спасаешь от брака всех — или Джордж какой-то особенный?

Гаваец сидит на диване, выслушивает все это, а потом говорит:

— А знаешь что... и в самом деле.

И на этом встает с диванчика, идет через дом, выходит в дверь и спускается по лестнице. Удовлетворенная Пискля скрещивает ноги и возвращается обратно к музыкальному шоу Дика Кларка.

Альмерия, Испания Июнь 1969 года

Звезда пятидесятых Альдо Рэй сидел на грязном матрасе в душном номере отеля в Испании, по его волосатым плечам и спине стекал пот. Однако он не размышлял о том, где в жизни свернул не туда, раз теперь оказался в этой гнетущей комнате. И не терзал себя мыслями о тех днях однажды в Голливуде, когда работал с такими режиссерами, как Джордж Кьюкор, Майкл Кертиц, Рауль Уолш, Жак Турнёр и Энтони Манн. Он не переживал, что давно лишился своей шикарной квартиры в «Эль Рояль»[42] или миниатюрного «порше», который, хоть и быстрый, был маловат для этого крепыша размером со шкаф. Нет, сидя в жарком номере отеля без кондиционера, в первый вечер съемок новой картины в Испании, Альдо думал о том же, о чем думал в это время каждый вечер. О бутылке.

Когда Альдо Рэй снимался на локации, съемочную группу, актеров, служащих отеля и, честно говоря, всех, кого только можно было запрячь, привлекали в Алъдо-патруль. Заселяясь в отель или мотель на локации, фактически Альдо находился под домашним арестом. Ему не позволяли выходить на улицу из-за опасений, что он найдет выпивку. Его не пускали в бар отеля. Ему не разрешалось иметь при себе никаких денег. И за всеми входами и выходами тщательно присматривали. Каждому члену съемочной группы давали строгий недвусмысленный приказ: как бы Альдо ни просил, ни умолял и ни уговаривал, ему не наливать. В автобиографии «Бесконечное шоссе» Дэвид Кэррадайн вспоминает, как снимался с Альдо в малобюджетном фильме Фернандо Ламаса «Жестокие». Мистер Кэррадайн писал, что любому молодому актеру, знавшему и уважавшему мистера Рэя с ранних лет, в случае если выпадало встретиться с ним на съемках, давали задание: «Позаботься об Альдо».

К лету шестьдесят девятого Альдо был очень далек от своих высот пятидесятых, когда снимался бок о бок с Богартом, Трейси и Хепберн, Ритой Хейворт, Энн Бэнкрофт и Джуди Холлидей. Но никто и представить не мог, как низко ему еще предстоит упасть. К 1975 году он уже был не в состоянии сыграть роль, требовавшую больше двух съемочных дней (самое долгое, сколько он мог оставаться трезвым).

По мере того как семидесятые переходили в восьмидесятые, человек, которого открыл Джордж Кьюкор — в ходе проб, когда Альдо бросал игральные карты в шляпу, — мог найти работу только у таких бракоделов, как Эл Адамсон и Фред Олен Рэй (не родственник).

В семидесятых годах он снялся в порнофильме, став (тогда и поныне) единственной бывшей звездой Голливуда, получившей награду на церемонии «Эротик Филм Эвордс» — за лучшую мужскую роль в «Сладкой дикарке» 1979 года с Кэрол («Глубокая глотка») Коннорс (в восьмидесятых в порнофильме еще снимется Кэмерон Митчелл).

Также Альдо Рэй стал первой бывшей голливудской звездой, на которую подала в суд Гильдия киноактеров за участие в дешевых непрофсоюзных фильмах.

С самого возникновения Голливуд повидал немало бывших звезд в трудное для них время: о тяготах Рамона Новарро, Фейт Домерг, Тэба Хантера и даже бедного Ральфа Микера красноречиво говорила разница между их новыми и старыми фильмами. И все же никто не сравнится с Альдо Рэем в общеизвестности и тяжести несчастья. В каком бы отчаянии он ни был в ту ночь в Испании летом шестьдесят девятого, двадцать лет спустя эта ночь покажется ему «старыми добрыми временами».

Но тогда мистеру Рэю эта ночь ни хрена не казалась старыми добрыми временами. А казалась точно такой же чертовой ночью, как и любая чертова ночь, когда здоровяку не наливали.

В тот же вечер в том же отеле в той же стране, но в другом номере, без кондиционера, Клифф Бут плеснул себе два пальца джина комнатной температуры в пластиковый отельный стаканчик. Глубокий порез над правой бровью, оставшийся сегодня после удара прикладом «Винчестера», снова закровоточил, кровь потекла по лицу и капнула на пропотевшую майку-алкоголичку. Мало того, раздувшаяся бровь как будто не собиралась заживать. Если она вообще не начнет сдуваться, завтра на площадке от Клиффа не будет толку. Он уставился на себя в зеркало ванной. Коснулся распухшей брови — болит ли. Болит. Надо бы приложить лед, вот что, да побыстрее.

А раз уж пошел за льдом, то и пара кубиков для теплого джина вовсе не повредит. Не потому, что у Клиффа были предпочтения в выборе между охлажденным джином и джином комнатной температуры. Ему любой джин на вкус был все равно что жидкость для зажигалок, а со льдом — как охлажденная жидкость для зажигалок. Но добавь пару кубиков льда — и вот ты уже как будто пьешь коктейль, а не депрессивно заливаешь глаза теплым джином из пластикового стаканчика в дешевом отеле в тысячах миль от дома. По пути к столику, где стояло маленькое пластмассовое ведерко со льдом от отеля, Клифф бросил взгляд на маленький телевизор, прикованный цепью к трубе отопления. На экране разыгрывалась черно-белая мексиканская мелодрама начала пятидесятых, где на испанском языке из зрителя вовсю вышибали слезу Артуро де Кордова и Мария Феликс. Клифф понятия не имел, кто это.

Клифф отправился в Европу со своим шефом Риком Далтоном, и впервые за долгое время — в качестве дублера. Это был уже их четвертый европейский фильм подряд. Первые два («Небраска Джим» и «Убей меня быстро, Ринго, сказал гринго») — снятые в Италии вестерны. Третий — киношка про секретных агентов с закосом под бондиану «Операция ,,Дин-О-Мит“» — снят в Афинах, Греция. А этот — «Красная кровь, красная кожа» с Телли Саваласом и Кэрролл Бейкер — снимался в Испании. Когда съемки закончатся, Клифф и Рик вернутся домой, в Лос-Анджелес.

Оба неимоверно наслаждались долгой пятимесячной поездкой в Европу. Рику нравилось внимание папарацци, а Клиффу — снова работать каскадером. В Риме они жили в дорогих апартаментах со здоровским видом на Колизей. Рик то и дело выходил в итальянские рестораны, попивал коктейли в ночных клубах и вообще вел жизнь американской кинозвезды в Риме, а Клифф был его верным вторым пилотом. За время командировки Клифф перетрахал кучу итальянок. Куда больше Рика, но Рик всегда был разборчивей. Как по Клиффу, телка есть телка, но к итальянским телкам он питал особую слабость. И хотя было лучше, чтобы ему в постели сосала нагая итальянка, а не приходилось спать одному, еще лучше — чтобы каждый раз нагая итальянка была новая. Их внешний вид Клиффа волновал мало. Если дают укусить себя за задницу да не прочь отсосать, то, как по Клиффу, они все красавицы.

Однако перелет домой будет совсем не то, что перелет в Европу.

Во время работы над шпионским фильмом в Греции Рик познакомился с крупной темноволосой итальянской старлеткой Франческой Капуччи. А потом, как рассказывал Клифф друзьям на родине, «ни с того, блядь, ни с сего взял да женился на этой сучке». Стоило Клиффу сообразить, к чему все идет, как он понял: его договору с Риком капут. Он больше не понадобится Рику, он не понравится Франческе, да и Рик, собственно, не сможет его себе позволить.

Не подумайте, Клифф не зацикливался на себе. Если бы ему казалось, что Рик и Франческа созданы друг для друга, он бы изящно удалился, без проблем. И не то чтобы он считал Франческу какой-то зловещей фам-фаталь, что воспользовалась его наивным другом. Но думал он, что они — пара дурачков, которые решили круто изменить жизнь, не задумавшись о последствиях. Клифф давал им два года. Ей-то ничего, но через несколько лет алименты влетят Рику в копеечку. Вплоть до того, что ему наверняка придется продать дом в Голливуд-Хиллз. А Клифф знал, что это значит для Рика. Рик и в этом доме пребывал в депрессии. Рик Далтон в кондоминиуме на озере Толука — это будет гораздо хуже.

Клифф взял со столика пластмассовое ведерко со льдом и заодно полотенце для рук в ванной. Потом, открыв дверь, поскрипел по коридору к автомату со льдом. Консистенция грязного ковра под ногами напоминала пластилин «Силли Путти». Все двери в «Сплендидо» — мотеле, ближайшем к скальным формациям в духе Дикого Запада, благодаря которым Альмерия в Испании и сходила за Аризону, — стояли настежь открытыми. Поскольку кондиционеров в заведении не было, испашки поставили каждому гостю в каждом номере шумный вентилятор.

Проходя мимо номера 104, Клифф мельком заглянул внутрь и увидел, как ему показалось, унылого пожилого амбала в широкой, словно палатка, льняной рубашке, прилипшей к спине, который сидел в изножье кровати рядом с вентилятором, уставившись в грязный ковер под ногами.

«Это Альдо Рэй», — подумал Клифф, проходя мимо двери. «А это автомат со льдом», — подумал Клифф, увидев его в конце коридора. Зачерпнул кубики ведерком, больше напоминающим корзину для бумаг. Потом залез в лед рукой, достал четыре кубика и завернул в белое полотенце. Приложив холодный компресс к раздувшейся брови, поплелся обратно к себе.

Второй раз проходя мимо номера Альдо Рэя, он бросил быстрый взгляд, чтобы убедиться, что вспотевший здоровяк и в самом деле Альдо Рэй. Но в этот раз звезда «Мужчин на войне» смотрел не в ковер, а прямо на него. Стоило Клиффу пройти мимо, как он услышал узнаваемый мягкий наждачный голос:

— Эй?

Каскадер вернулся к дверному проему.

— Ты американец? — прозвучала знаменитая хрипотца.

— Да, — сказал Клифф, прижимая полотенце со льдом к правой стороне лица.

— Работаешь на этом вестерне?

— Да, мистер Рэй.

Услышав это, «мистер Рэй» улыбнулся, выставил свои пять пальцев-сосисок и сказал:

— Зови меня Альдо. Я тоже снимаюсь в этом фильме.

Клифф вошел в номер, прошел несколько шагов между дверью и кроватью и пожал руку звезде «Уорнер Бразерс» пятидесятых.

— Клифф Бут, — сказал Клифф Бут. — Я дублер Рика Далтона.

— А, Далтон тоже тут? Я знал про Телли и Кэрролл Бейкер, но про Далтона не знал. Кого играет?

— Брата Телли, — сказал каскадер.

Альдо хохотнул.

— Да уж, вылитые родственники. Так, блин, и мы с Мантаном Морлэндом[43] можем сыграть братьев.

Тут уже оба рассмеялись.

Оба прошли Вторую мировую (Альдо служил водолазом во флоте). Рэй был приблизительно возраста Бута. Но, глядя на них в тот вечер, вы бы так ни за что не подумали. Клифф все еще был сложен как боксер в среднем весе, тогда как у Альдо Рэя грудь колесом перетекла в брюхо навыкате. Мощное атлетичное тело, которым он запомнился в «Мисс Сэди Томпсон», где играл в дуэте с Ритой Хейворт, уже размякло, широкие плечи скруглились, придавая ему обезьянью осанку. Клифф выглядел на десять лет моложе своего возраста, а Альдо — на добрых двадцать лет старше. Обезьяноподобный Рэй уставился на лицо Клиффа снизу вверх и наконец заметил распухшую бровь.

— Господи, парень, — ужаснулся он. — Какого хрена у тебя с лицом?

— Прилетело сегодня прикладом в глаз.

— Что случилось?

— Ну, — объяснил Бут, — мы снимали на скалистых утесах, и в кадре один из бандито бьет меня в лицо «винчестером». Вот только итальянец, который играл мексиканца, ни разу не снимался в боевиках, поэтому мял сиську и мазал мимо меня на милю. Пять дублей — все без толку. Но я каждый раз исправно падаю навзничь на ебучие камни. Наконец подхожу я к первому помрежу — он единственный в испанской группе, кто может связать пару слов на английском, — и говорю: «Скажи ему просто приложить меня по роже, а то не могу я уже падать на эти ебучие скалы», — закончил Клифф.

— Вот он и поставил тебе фонарь, а? — больше констатировал, чем спросил Альдо. Клифф пожал плечами.

— Такая у меня работа. Огребать за Рика.

— Давно с ним работаешь?

— С Риком?

— Да, с Далтоном.

— Уже лет десять будет.

— О, вы двое, значит, друзья?

— Ага, друзья, — улыбнулся Клифф.

Альдо улыбнулся в ответ.

— Это хорошо. Здорово иметь друга на площадке. — И тогда Альдо спросил дублера Рика: — А вы были знакомы, когда он снимался у Джорджа Кьюкора?

— Ага, — сказал Клифф, — но я там не работал. Это его единственный фильм без трюков.

— Да, это какой-то фильм, основанный на популярной тогда книжке. «Уорнер» бросил на него всех своих контрактных актеров. Некоторые были хороши, там снималась Джейн Фонда — никогда не встречался с Хэнком Фондой?

— Нет, — сказал Клифф.

— Не суть, — продолжил Альдо, — Далтон попал в этот ансамбль. Вообще это именно Джордж Кьюкор открыл для меня двери в большое кино, в «Спасти брак» с Джуди Холлидей. Потом взял меня в «Пэт и Майка» с Хепберн и Трейси.

Вдруг сменил тему:

— А знаешь, кто играл в эпизодах в обеих лентах?

Клифф покачал головой.

— Чарли, чтоб его, Бронсон, — сказал Рэй. — И тогда он был даже безобразнее, чем сейчас, если это вообще возможно.

На миг Альдо погрузился в себя, словно вспоминал, каково было работать с Бронсоном, когда звездой считался Альдо, а Бронсон — просто актером эпизодов.

После недолгой паузы Рэй пробормотал:

— Слыхал я, сейчас Чарли поживает неплохо. Вот Чарли — молодец.

Потом Рэй вскинул голову:

— Так о чем это я?

— О Рике и Джордже Кьюкоре, — напомнил Клифф.

— Да-да-да, точно — никогда не встречался с Джорджем Кьюкором? Прекрасный малый, — объявил Рэй. — Я ему обязан всем.

— Я слышал, он был главным пидором Голливуда.

— Ну, Джордж был гомосексуалом, — сказал Рэй. — Но вроде ничего в связи с этим не предпринимал. Он был жирноват.

Потом, взглянув на Клиффа, Альдо вдруг ударился в философию. Согласно автобиографии Дэвида Кэррадайна, здоровяк был склонен к этому.

— Знаешь, меня все время спрашивали: раз Кьюкор сделал из меня звезду, не пытался ли он ко мне подкатить? И грустный ответ на этот вопрос: нет. А жаль. Была у Джорджа какая-то внутренняя печаль, — размышлял вслух Альдо, — которую я бы исцелил, если б мог. Но, — вздохнул Альдо, — боюсь, к моменту нашей встречи его уже было не исцелить. Насколько я знаю, все свои годы в Голливуде он прожил монахом. По-моему, меня больше трахали во флоте, чем его — за все сорок лет в Голливуде.

Альдо помолчал, потом добавил:

— Пиздец как жалко человека, скажу тебе.

Здоровяк снова помолчал и снова спросил:

— Так о чем это я?

— О Рике и Джордже Кьюкоре, — снова напомнил Клифф.

— Ах да. Короче, Рик Далтон работает с Кьюкором в этой зашибенной картине. И Далтон играет в сцене, да? Тут ни с того ни с сего Далтон прерывает съемки — «стоп-стоп-стоп-стоп-стоп-стоп». Уж поверь, вся чертова группа нервно сглатывает. На площадке Кьюкора никто не кричит «стоп», кроме Джорджа. Гребаная Кейт Хепберн не станет кричать, на хуй, «стоп». А Рик Далтон — нате, кричит, на хуй, «стоп».

Ну, Кьюкор смотрит на него с режиссерского стула и спрашивает: «У вас какие-то затруднения, мистер Далтон?» А Далтон отвечает: «Знаешь, Джордж, я тут подумал, что это отличный момент для драматической паузы. Что скажешь?» И Кьюкор, та еще язва, говорит... — Альдо пытается своим хрипловатым голосом передать интеллигентную утонченность Кьюкора: — ... мистер Далтон... я горячо верю, что до сей поры вся ваша карьера была одной долгой драматической паузой.

Оба вспотевших мужчины гогочут в душном номере испанского отеля. Рик — лучший друг Клиффа, но Клифф побольше других знает, какой Рик мастер выставлять себя шутом, особенно в те времена.

Не успел он досмеяться, как Альдо вдруг посмотрел на него серьезно и искренне:

— Слушай, приятель, мне совсем паршиво. Не принесешь бутылочку?

— Ого, — замялся Клифф. — Прости, Альдо, ты же знаешь, тебе нельзя пить. Всем на производстве разослали предупреждения, чтобы тебя не спаивали. Что бы ты ни говорил, тебе наливать запрещено.

Альдо вздохнул и отчаянно покачал головой:

— Денег мне не дают. Отелю меня велели не обслуживать. За дверями поставили следить человека. Я здесь под домашним арестом.

Альдо взглянул на Клиффа, впился глазами в глаза каскадера и взмолился:

— Пожалуйста... пожалуйста, парень, мне очень тошно. Будь человеком. Пожалуйста... пожалуйста... не заставляй меня умолять... хоть я и готов.

Клифф вернулся к себе, взял свою бутылку, вернулся по коридору с грязным пластилиновым ковром и отдал джин постояльцу номера 104. Альдо Рэй принял бутылку у благодетеля и, сжав в руке — да не руке, а целой бейсбольной перчатке, — пристально на нее уставился.

Выпить есть.

Сегодня все будет хорошо.

Он выпьет все до дна.

И начнет прямо сейчас.

Альдо перевел глаза с бутылки на Клиффа. Потом обратно на джин. Потом обратно на Клиффа. Сощурился и спросил:

— Ты что, в парике?

Только тут Клифф сообразил, что на нем остался парик Рика с дневных съемок.

— А, да, я и забыл. — Он снял парик, впервые разоблачив перед Альдо светлые волосы. Помахал здоровяку и сказал на прощание: — Доброй тебе ночи, Альдо.

Альдо Рэй перевел взгляд обратно на бутылку и сказал старине бифитеру на этикетке:

— Она будет доброй.

Прикончив бутылку Клиффа, на следующий день Альдо не мог работать, и его посадили на первый же самолет домой. Испанские продюсеры землю носом рыли, чтобы узнать, кто снабдил Рэя бухлом, но, к счастью для Клиффа, так и не узнали. Клифф настолько переживал, что не рассказал об этом даже Рику. По крайней мере, пока не прошло два года.

— Что-что ты сделал? Клифф, когда тебе выдают карточку SAG в гребаном офисе профсоюза, — проинформировал его Рик, — есть всего три правила. Первое — тебе обязаны предоставлять выходные. Второе — не снимайся без разрешения профсоюза. И третье — если когда-нибудь будешь сниматься с Альдо Рэем, не наливай ему ни при каких обстоятельствах.

Но если бы Клифф вернулся в прошлое... вашу мать, он бы повторил все в точности.

Сидя перед зеркалом в своем трейлере на площадке «Лансера», Рик обтирает фальшивые усы и верхнюю губу ватным шариком, смоченным растворителем для театрального клея. Он уже снял длинноволосый парик, и его родные шоколадно-каштановые волосы торчат на макушке потным гнездом. Тщательно промочив верхнюю губу и заполнив ноздри ароматом спиртных паров, он медленно и довольно болезненно отдирает двумя пальцами конский хвост и аккуратно выкладывает на столик.

В маленьком телевизоре футбольная звезда Рози Грир в своем синдицированном[44] шоу-варьете «Шоу Рози Грира» поет «Yesterday» Пола Маккартни. Слушая вполуха, Рик берет банку с лекарственным кольдкремом «Нокзема», зачерпывает побольше двумя пальцами и размазывает по всему лицу. Услышав тихий «тук-тук», он откидывается на стуле, поворачивает ручку двери и толкает наружу, являя глазам крошечную Труди Фрейзер, которая глядит на него снизу вверх с асфальта. Рик впервые видит ее в повседневной одежде. В данном случае — в белой рубашке с белым же накрахмаленным воротничком на пуговицах под бежевым комбинезоном. Из-за одежды Труди выглядит не на двенадцать лет, как ей бы хотелось, а скорее на те восемь, сколько девочке на самом деле и есть.

— Что ж, я уезжаю, — сообщает она, — и просто хотела сказать, что, на мой взгляд, ты превосходно отыграл нашу сцену.

— О, спасибо, милая, — скромно отзывается он.

— Нет, это не просто вежливость, — заверяет она. — Это одно из лучших исполнений, что я видела за всю жизнь.

«Вау». Рика это трогает сильнее, чем он мог подумать. На сей раз его смущение не наиграно.

— Ну... спасибо, Мирабелла.

— Мы уже не на работе, — напоминает она. — Можешь звать меня Труди.

— Ну, спасибо огромное, Труди, — говорит Рик с кольдкремом на лице. — А ты одна из лучших актрис...

— Актеров, — настаивает она.

— Прошу прощения, актеров — любого возраста, — с кем я работал, — искренне говорит он.

— О, благодарю, Рик, — отвечает она серьезно.

— Больше того, — развивает Рик комплимент, — не сомневаюсь, что когда-нибудь я еще буду хвастаться, что мне повезло с тобой сниматься.

— Когда я получу свой первый «Оскар», ты правда будешь хвастаться, что снимался со мной, когда мне еще было только восемь лет, — уверенно заявляет Труди. — И всем расскажешь, что я была таким же профессионалом тогда, как сейчас. — На всякий пожарный она поясняет вполголоса: — Под «сейчас» я имею в виду будущее, когда получу «Оскар».

Рик не может не улыбнуться дерзости этой мелкой.

— Уверен, что буду хвастаться, и уверен, что получишь. Ты только поторопись, чтобы я это застал.

Она улыбается в ответ.

— Буду стараться изо всех сил.

— Как всегда, — говорит он.

Она кивает. Потом из ожидающей машины раздается громкий голос ее матери:

— Труди, иди сюда скорей, хватит приставать к мистеру Далтону. Ты еще увидишь его завтра!

Раздраженная Труди разворачивается к матери и кричит в ответ:

— Як нему не пристаю, мам! — Театрально махнув в его адрес: — Я поздравляю его с выступлением!

— Ну, тогда поторопись! — приказывает мать.

Труди закатывает глаза и возвращается к Рику.

— Прошу прощения. О чем я говорила? А, вспомнила... Браво. Ты сделал все в точности так, как я и просила. В этой сцене ты меня напугал.

— Ой, прости, я не хотел, — выпаливает Рик.

— Нет, не извиняйся, ведь как раз это и будоражило в твоей игре. А следовательно, поэтому и я сыграла хорошо. Благодаря тебе я не играла испуг. Я испугалась. А именно об этом я и просила, — напоминает она. — Ты отнесся ко мне не как к какой-то маленькой восьмилетней актрисе. Ты отнесся ко мне как к коллеге-актеру. И не сюсюкался. Ты пытался перетянуть сцену на себя, — говорит она с восхищением.

— Ну, спасибо, Труди, — теперь уже с ложной скромностью, — но не думаю, что мне удалось ее перетянуть.

— Да конечно, удалось, — отмахиваясь от возражений. — Все лучшие реплики — у тебя. Но, — предупреждает она, — в нашей завтрашней сцене все будет по-другому. Берегись!

— Сама берегись, — предупреждает он.

Она цепляет огромную ухмылку:

— Вот это настрой! Пока, Рик, до встречи завтра, — и машет ему на прощание.

— Пока, милая, — шутливо отдает честь он.

Рик отворачивается обратно к зеркалу, а она начинает закрывать за собой дверь, но сперва успевает сказать вполголоса:

— Не забывай завтра слова.

Тут Рик снова разворачивается к ней, не веря своим ушам.

— Что-что?

Личико Труди глядит через щелку почти закрытой двери трейлера.

— Я сказала: не забывай завтра слова. Знаешь, меня очень удивляет, сколько взрослых актеров не знают свои слова, хотя им за это платят. — И добавляет с самодовольной ноткой в конце наблюдения: — Я всегда знаю свои слова.

— О, вот как?

— Еще как, — подчеркивая каждое слово. И быстро добавляет: — Если не будешь знать слова, я выставлю тебя перед всей группой на посмешище.

«Ах ты сучка мелкая», — думает он.

— Ты это что, угрожаешь мне, засранка? — спрашивает он.

— Не, я тебя подъебываю. Дастин Хоффман так все время делает. Впрочем, это не угроза, а обещание. Пока-пока. — Она закрывает дверь раньше, чем он успевает опомниться.

Труди Фрейзер так и не получила Премию академии.

Зато номинировалась три раза. В первый раз — в 1980-м, в девятнадцать лет, на лучшую роль второго плана за исполнение как бы подружки Тимоти Хаттона в «Обыкновенных людях» Роберта Редфорда. Уступила Мэри Стинберген из «Мелвина и Говарда».

Вторая номинация в той же категории была в 1985 году, в двадцать четыре года, за роль сестры Агнессы в «Агнце божьем» Нормана Джуисона. Труди проиграла «Оскар» Анжелике Хьюстон из «Чести семьи Прицци», зато получила «Золотой глобус» за лучшую роль второго плана. Ее единственная номинация на «Оскар» за лучшую роль первого плана — в фильме 1999 года Квентина Тарантино «Дама в красном», ремейке гангстерского эпоса, написанного сценаристом Джоном Сэйлзом. Фрейзер играла бордельную проститутку Полли Франклин, ставшую в тридцатых главарем шайки грабителей банков, в паре с Майклом Мэдсеном в роли врага общества номер один — Джона Диллинджера. И уступила свою последнюю номинацию Хилари Суонк из «Парни не плачут».

Рик болел за нее каждый раз.

Через сорок минут Рик стер кольдкрем с лица, зачесал волосы обратно в халтурный вариант своего обычного помпадура, влез в повседневную одежду и прибрался в трейлере после недавней истерики. Он закуривает сигарету «Ред Эппл» и уже хочет найти первого помрежа Нормана, чтобы рассказать какую-нибудь отмазу насчет случайно разбитого окна, когда вновь раздается стук в дверь. Он решает, что это второй помреж с завтрашним вызывным листом пришел сказать, во сколько ему надо приехать. Так что Рик немного удивлен, когда поворачивает ручку и обнаруживает перед трейлером Джима Стейси.

— О, привет, — говорит Рик.

— Привет, Рик, отлично поработал в последней сцене.

— Блин, слушай, да и ты тоже, Джим, — отвечает Рик, — и поздравляю с первым днем твоего нового сериала.

— Первым днем пилота, — замечает Джим. Рик только отмахивается от поправки.

— Да ну, херня, ты и сам знаешь, что CBS даст добро. Они бы не стали выкидывать такую уйму денег на ветер.

— Не говори гоп, — напоминает Стейси.

— И к тому же... это хороший сериал, — добавляет

Рик.

— Ну, после твоих двух сцен он явно стал лучше. Слушай, Рик, я тут хотел спросить: не хочешь сегодня сходить вместе выпить?

— Ну, бляха-муха! — восклицает Рик. — Ты же знаешь, что хочу.

Стейси улыбается.

— Куда надумал?

— Да у меня рядом с домом в Сан-Габриэле есть одно местечко, — объясняет Стейси. — Там уже как бы ждут, что я заеду отметить свой первый день. Надеюсь, для тебя не далековато?

— Бля, мне-то что, — отвечает Рик. — Моя машина в ремонте, так что меня катает дублер.

— А он не против?

— Ни фига, — уверяет Рик. — Он просто охренительный, вам двоим надо познакомиться.

— Ну, давай схожу переоденусь, сотру грим, чтобы люди не приняли меня за какого-нибудь пидора из Канзас-Сити, и тогда вы езжайте за моим байком до бара.

Рик на пассажирском и Клифф за рулем следуют за Джимом Стейси, пока наконец не сворачивают за его мотоциклом на стоянку бара, раскрашенного в ярко-красный цвет, с колоритным названием «Зал славы алкоголиков». На красных стенах изображены карикатуры на знаменитых голливудских выпивох. У. К. Филдс, Хамфри Богарт, Бастер Китон и Ли Марвин в образе из «Кэт Баллу».

Стейси встает на гравийной дорожке, потом глушит двигатель. Клифф ставит «кадиллак» Рика рядом. Очевидно, это одно из любимых местечек Джеймса Стейси.

Трое мачо заходят в бар. В восемь вечера темный зал еще не переполнен, но завсегдатаи уже на месте. «Зал славы алкоголиков» — ностальгический и уютный кабак для местных жителей, актеров и музыкантов. Стены увешаны сувенирами от знаменитых граждан

Голливуда, сломавших себе жизнь выпивкой. Самые большие плакаты в рамках на стене — местный красный уголок — изображают четырех святых — покровителей бара.

У. К. Филдс в сером цилиндре смотрит на карты в руке. Хамфри Богарт, сексапильный в своем тренчкоте и фетровой шляпе с загнутыми полями. Знаменитый профиль Джона Бэрримора времен дозвукового кино, когда он был так красив. И каменное лицо великого Бастера Китона в плоской шляпе и черном жилете из его дней славы в немом кино.

Прочие знаменитые алкоголики расположились в верхней части бара, над полками с бутылками, — черно-белые фотографии 20 на 25 сантиметров в рамочках, уже пожелтевшие или побуревшие. Где-то — рекламные снимки, где-то — кадры из конкретных фильмов, некоторые подписаны специально для бара. Широко ухмыляется в камеру Ли Марвин в своих белой рубашке и черном жилете Либерти Вэланса (подписано Ли для «Зала славы»). Сэм Пекинпа в огненно-красной бандане рядом с кинокамерой (подписано Сэмом для бара). Здоровяк Альдо Рэй в потной майке — кадр из «Боговой делянки» (подписано Альдо для бармена Мейнарда). Сравнительно свежий снимок грузного и мордатого Лона Чейни — младшего (подписано Лоном для бара). Ричард Харрис из фильма «Майор Данди» (без подписи). Уставилась в фотокамеру глазами навыкате «Большеротая» Марта Рэй с широко раскрытым ртом — комический рекламный снимок из тридцатых (без подписи). И кадр с Ричардом Бертоном из «Ночи игуаны» (без подписи).

В левом конце стойки вокруг старомодной печатной машинки скучились четыре фотографии знаменитых писателей-алкоголиков: Ф. Скотт Фицджеральд, Эрнест Хемингуэй, Уильям Фолкнер и Дороти Паркер (все без подписи).

Среди прочих тематических безделиц, примостившихся на полках за стойкой, — лампа, сделанная в виде карикатуры на У. К. Филдса, спьяну привалившегося к уличному фонарю.

Возле банки для чаевых на стойке стоит фигурка Человека-Волка (Лон Чейни — младший) от компании «Аврора».

На двери в мужской туалет висит психоделический плакат Джона Бэрримора от Элейн Хевлок. На двери женского — психоделический плакат Джин Харлоу от Элейн Хевлок.

В той части бара, где стоит пианино, на стене за самим пианино висит большой, метр на два, постер нового фильма «Дикая банда», снятого завсегдатаем и членом «Зала славы» Сэмом Пекинпой (подписано для «Зала славы» Сэмом, Уильямом Холденом и Эрнестом Боргнайном).

На стене в той части, где находится бильярдный стол, висят психоделический плакат с У. К. Филдсом и Мэй Уэст от Элейн Хевлок, плакат 69 х 105 сантиметров для нового фильма с Ли Марвином «Сержант Райкер», а также стандартное украшение хэдшопов — афиша старой ленты с Богартом «На протяжении всей ночи».

Не считая четырех огромных изображений Филдса, Богарта, Бэрримора и Китона, ни один плакат — не в рамке. Просто приколоты к стене булавками.

Войдя в двери, троица слышит, как пианист играет «Green apples» О Си Смита.

Бог не создал зеленые яблочки,

И летом в Индианаполисе не идет дождь.

Не бывает доктора Сьюза и Диснейленда,

Матушки Гусыни и детских стишков.

Джим Стейси машет человеку за пианино, а человек за пианино кивает Джиму. Стейси ведет Рика и Клиффа к стойке, где радостно пожимает руку бармену.

— Как жизнь, Мейнард?

— Как твой первый день? — спрашивает дружелюбный бармен. Еще не отпуская руки, Джим говорит:

— Ну, завтра меня ждут снова, а значит, могло быть и хуже. — Обернувшись к двум новым друзьям, он представляет их главному в «Зале славы»: — Парни, это Мейнард. Мейнард... — показывая на Рика и Клиффа, — это парни, Рик Далтон и его дублер Клифф.

Мейнард пожимает обоим руки, начиная с Бута.

— Клифф.

— Мейнард, — повторяет тот имя бармена.

Затем Мейнард пожимает руку Далтону, и его лицо

сияет.

— Черт возьми, Джейк Кэхилл собственной персоной. Рад свидеться, охотник за головами.

— Ия, Мейнард. Доктор принимает? — отпускает его руку Рик.

— Еще как принимает, — хохочет Мейнард. — Чем могу угостить?

Рик:

— «Виски сауэр».

— А ты как, каскадер?

— Какое пиво есть? — справляется Клифф.

— В банках: «Пабст», «Шлиц», «Хэмме», «Коре». В стекле: «Бад», «Карлсберг», «Миллер Хай Лайф». На кранах: «Буш», «Фальстафф», «Олд Чаттануга» и «Кантри Клаб».

— «Олд Чаттануга», — говорит Клифф.

Мейнард показывает на Джима, завсегдатая, и воспроизводит его заказ:

— «Бренди Александр» для нашего Лансера. — Затем доктор приступает к обслуживанию пациентов.

— Для тебя я Джонни Мадрид, говнюк! — кричит вслед Джим. Все трое смеются.

К троице подходит еще один актер из Сан-Габриэля: грубое лицо типа «такой страшный, что даже секси», буйные волнистые волосы песочного цвета и черная косуха. Это к ним присоединился Уоррен Бэндере с «Пабст Блю Риббон» в руке.

Джим и Уоррен тепло приветствуют друг друга, потом Джим смотрит на Рика и тыкает большим пальцем в Уоррена.

— Знаешь его?

Рик отвечает ухмылкой.

— Блин, а то.

Рик и Уоррен пожимают руки, как старые знакомые, а Рик объясняет:

— Вэндерс снимался, должно быть, в трех «Законах охоты».

— Четырех, неблагодарная ты сволочь. Раз в сезон заезжал на ранчо Спана, чтобы мне начистил рожу Рик Далтон, — объявляет Уоррен. — «Закон охоты» кормил меня четыре года.

Пианист переходит к инструментальной версии «Alley Cat».

Когда Мейнард ставит заказ клиентов на стойку, все четверо рассаживаются по стульям. Бармен остается рядом, пока его не вызывает мучимый жаждой посетитель.

Клифф и Уоррен все еще трудятся над пивом, но Рик довольно быстро высосал свой «Виски сауэр» через соломинку, а Джим уже расправился с «Бренди Александром».

Бармен возвращается и спрашивает Джима и Рика:

— Еще по одной?

— Ага, — говорит Джим.

— «Виски сауэр», — повторяет Рик.

Пианист Курт Заступил как раз заканчивает «Alley Cat», когда к его рабочему месту подходит Джим с тремя друзьями и выпивкой в руках.

— Привет, Курт, как жизнь?

— Отлично, Джим, а у тебя какие новости? — отвечает Курт, отпив свой «Харви Волбенгер»[45].

— Очень даже хорошо. Сегодня отсняли первый день моего пилота.

— Бля, мужик, отлично же. — Курт начинает наигрывать «Вновь настали счастливые дни»[46].

— Придержи коней, Либераче, — осаживает его Джим. — Дай сперва доснять пилот. Дай глянуть, хорошо ли получится. Дай встать в сетку CBS на осень. Вот тогда уже «Вновь настанут счастливые дни». По крайней мере, на несколько недель.

Джим знакомит барного пианиста с двумя новыми друзьями. Уоррен Курта уже знает. Больше того, Уоррен подарил сыну Курта его первую собаку — Барона. Пианист жмет руки актеру и каскадеру. Джим хвастается своим приятелем-музыкантом:

— Курт может отыграть любую песню что на пианино, что на гитаре. Причем отлично, особенно «Ме and Bobby McGee». Он ее играет на манер кантри...

— Это и есть кантри, — объясняет Курт.

— Знаю, но ее так больше никто не играет.

— Это потому, что они просто повторяют аранжировку Дженис Джоплин. Но если послушать песню, акустика ей подходит больше, потому что это кантри, — и Курт уточняет: — Не такое кантри, как у Эрнста Табба. А современное.

Джим продолжает хвастаться другом-музыкантом:

— Я вам говорю, если б Курт записал «Me and Bobby McGee», у него на руках был бы хит. И «Криденс Клируотер» у него получается что надо. Особенно эта песня про «ду-ду-ду».

— Что еще за песня про «ду-ду-ду»? — не понял Курт.

— Ну ты знаешь... — Актер напевает: — «„Ду-ду-ду", выглядываю в заднюю дверь»[47].

Курт наигрывает начало песни на пианино и заводит:

Все четверо аплодируют.

— Отлично, — говорит Рик.

— Ну, не прям отлично, но и не плохо, — скромно отвечает Курт и добавляет: — У меня сын любит эту песню. Так что, когда я репетирую дома, всегда играю ее для него.

— Сколько твоему сыну? — спрашивает Клифф.

— Шесть в следующем месяце.

— Вылезай давай из-за пианино и покажи им, что умеешь на гитаре, — подгоняет Джим.

— Ладно, — соглашается Курт, берет гитару и кладет на колени. Настраивая гриф, он говорит Рику: — Должен сказать, Рик, я твой большой фанат. Обожаю «Закон охоты». «Закон охоты» и «Стрелок» — мои самые любимые сериалы тех времен. До сих пор их смотрю. И еще люблю твой вестерн.

— Какой? — спрашивает Рик. — «Таннер»? Он больше всего нравится людям.

— А кто в нем еще? — спрашивает Курт, пока возится с настройкой.

— В «Таннере» я и Ральф Микер.

— Не, там был не Микер — Микер мне нравится, но это был не он. — Курт задумывается, потом вспоминает: — Гленн Форд!

— А, Гленн Форд, — говорит Рик. — Это «Адское пламя, штат Техас». Да, тоже ничего. Но мы с Гленном не поладили. Он старался меньше меня. Типа, знаешь, иногда можно пересниматься в кино, и в этом была беда Гленна. Но в целом картина неплохая.

Джим говорит Курту, который закончил подготовку:

— Сыграй что-нибудь такое, чтобы показать себя во всей красе.

— А, значит, я тут себя продаю. А я и не понял. Спасибо, что предупредил.

— Ну, это будет по-честному, — подразнивает Рик. — Ты сказал, что тебе нравится моя фигня. Будет честно, если я послушаю и решу, нравится ли мне твоя.

Курт приступает к знаменитому вступительному риффу из «The Secret Agent Man Theme» Джонни Риверса. Узнав мотив, мужчины улыбаются. Затем Курт поет первый куплет:

Курт останавливается, ждет похвал — и заслуженно дожидается.

— Тоже любимая моего сына. — Потом, глядя на Рика, спрашивает: — Ну что, мы с тобой достигли взаимоуважения?

— И охренеть какого. — Рик поднимает «Виски сауэр». — За трубадура.

Все поднимают стаканы и бутылки и пьют за Курта.

— А, еще к слову о моем сыне и о тебе: мы с ним оба поклонники «Четырнадцати кулаков Маккласки», — говорит Курт Рику.

— Ну, это из моих хороших.

— Знаешь, когда смотришь такой фильм — о команде мужиков, которые ввязываются в какую-либо херню, — то как бы выбираешь среди них своего любимчика и болеешь за него до конца, надеясь, что он выживет.

Все невольно кивают.

— Ну, у моего сына любимчик — ты.

— О, приятно такое слышать, — говорит Рик.

— Вообще я недавно познакомил его с «Законом охоты», когда тот шел по телику, — говорит Курт. — Сериал начинается, я показываю на тебя и говорю: «Эй, Квинт, — моего сына зовут Квентин, — эй, Квинт, а знаешь, кто это?» Он мне — «нет», а я говорю: «Помнишь дядю из „Четырнадцати кулаков Маккласки“ с повязкой на глазу и с огнеметом, который выжигал нацистов на хрен?» Ну он такой — «да», и я говорю: «Это тоже он».

Заканчивает Курт риторическим вопросом:

— И знаешь, что он мне сказал? Он сказал: «Это из тех времен, когда у него еще были оба глаза?»

Все смеются.

— Можешь дать ему автограф? — просит Курт.

— Еще бы. Ручка есть?

У Курта нет, зато есть у Уоррена Вэндерса.

И Рик подписывает для сына Курта, Квентина, коктейльную салфетку — черкает «Для рядового Квентина», уточнив, как пишется имя, и потом добавляет: «Майор Маккласки и сержант Льюис приветствуют тебя». Потом подписывается — «Рик Далтон» и ниже — «Сержант Майк Льюис». И наскоро рисует сержанта Майка Льюиса с повязкой на глазу, в рубашке с надписью «Квентин крут», и добавляет ниже постскриптум: «Горите, нацисты, горите!»

Джим Стейси стонет:

— Эх... «Четырнадцать ебучих кулаков Маккласки». Какая боль. Кэз-сука-Гарас. Чтоб он сдох — прости, наверное, вы с ним друзья, — говорит он Рику. — Но все равно — чтоб он, сука, сдох.

Он рассказывает Курту, Клиффу и Уоррену Вэндерсу, как чуть не получил в «Маккласки» роль Кэза Гараса.

— Оставались трое. Гарае, Клинт Ричи и я. Но Гарае на тот момент уже засветился в фильме Генри Хэтэуэя. И вот Хэтэуэй звонит начальникам «Коламбии», вписывается за своего парня, и на этом для нас с Ричи все и кончилось, — вздыхает Стейси.

— А где Гарае снимался у Хэтэуэя? — спрашивает Уоррен Бэндере.

— Да в каком-то говне про Африку со Стюартом Грейнджером.

— Я тоже снимался в каком-то говне про Африку со Стюартом Грейнджером, — говорит Рик и добавляет: — С таким гондоном я еще ни разу не работал.

— Кстати о штопаных гондонах, — перебивает Стейси. — Генри Хэтэуэй — вот кто штопаный гондон! — Потом быстро добавляет: — В смысле режиссер он хороший, делает хорошие фильмы. Но как же он, на хуй, орет! А уж когда он принимается орать и материться, то генерал Шерман в сравнении как будто прошел по Джорджии, собирая букетик[48]. В его последнем фильме снималась моя жена. Она милая, нежная, как птичка. Так он орал на нее каждый божий день, днями напролет. Конец съемок — и у бедняжки чуть ли не контузия. Вот попадись мне этот гондон в баре... — Стейси осушает стакан.

— А кто твоя жена? — спрашивает Рик.

— Ким Дарби.

— Твою мать, — говорит Рик. — Ты женат на Ким Дарби? Из «Настоящего мужества»?

— Да, познакомился с ней в прошлом году на «Дымке из ствола», — объясняет Стейси. — И двух месяцев после свадьбы не прошло, как она отхватила главную роль в «Настоящем мужестве».

— Ебать-колотить, ты женат на звезде, — восторгается Рик.

— А у тебя не было возможности попробоваться на роль Глена Кэмпбелла в «Настоящем мужестве»? — спрашивает у Джима Курт.

— Не-е-е-е-ет, — сокрушается Джим. — Как только Хэтэуэй узнал, что Ким замужем, да не просто замужем, а замужем за молодым и красивым мужчиной, меня даже к площадке не подпускали. Он и видеть меня не желал.

Все смеются.

— Вряд ли он кого-нибудь вообще прослушивал, — предполагает Джим. — Роль просто отдали Глену Кэмпбеллу.

Рик раздосадованно шлепает ладонью по пианино.

— Ну вот что творится у Герцога[49] в башке? Себе отжимает ковбойские роли для молодых ребят и вдобавок набирает пидорских певцов, которые не умеют играть. Рикки Нельсон. Фрэнки Авалон. Глен Кэмпбелл. Фабиан, блядь. Дин Мартин.

— Ну, Дин Мартин все-таки другого калибра будет, — влезает Джим.

— Да такой же певец ебучий, как и все остальные, — замечает Рик.

— Да, — признает Джим, — но играть он умеет.

— Да, умеет играть, как ебаный макаронник!

Тут все смеются. Рик продолжает:

— Даже не буду об этом гребаном Фрэнки Авалоне, умирающем во время гребаной битвы при Аламо.

Снова смех. Уоррен Бэндере, глядя на Рика, но показывая на Джима, добавляет:

— А знаешь, на ком он был женат, не?

Рик и Клифф отрицательно мотают головами.

— Конни Стивенс, — объявляет Уоррен. Рик непроизвольно подскакивает.

— Ебать! Ты был женат на Конни Стивенс?

— Был женат и ебал Конни Стивенс.

Рик грустно качает головой.

— Жадная же ты скотина. А как я по ней сох.

— Ты и вся Америка, приятель, — добавляет Джим.

— Я все требовал ее к себе в «Закон охоты», но АВС не отпускали ее в сериалы NBC, так что ни фига не выгорело. Но если бы выгорело, — добавляет Рик, — то уж не сомневайтесь, это я бы вел ее к алтарю.

В этом Стейси сомневается, но оставляет реплику без комментария. Он привык к ревности других мужчин из-за его послужного списка в плане женщин. Так что он снова сокрушается из-за «Маккласки»:

— Ну, блин, тебе достался «Маккласки», а мне Стивенс. Но Стивенс у меня больше нет, а «Маккласки»

у тебя будет вечно, — жалуется Стейси. — Я бы мог побывать в крутой команде в жопонадирательском фильме, хуярить там нацистов. А в итоге мне надрал задницу в «Монро» этот клоп Майкл Андерсон — младший.

Все смеются над эпитетом Майкла Андерсона — младшего.

— Впрочем, мне ли жаловаться, — говорит Стейси. — Да, я мог бы стать четвертым парнем слева в «Четырнадцати кулаках Маккласки», но вот ты... — показывая «Бренди Александром» на Рика, — мог бы стать долбаным Королем карцера.

«О нет, снова, сука, здорово про Маккуина», — думает Рик.

Клифф морщится, зная, как он ненавидит эту историю. Рик пытается сменить тему, отболтаться:

— Брось, мы эту хрень уже проходили.

Уоррен Вэндерс спрашивает Стейси, о чем речь.

Джим берет «Бренди Александр», снова показывает стаканом на Рика и начинает разглагольствовать перед компанией.

— Вот эта хитрая жопа... подобралась вот так близко... — сблизив два пальца свободной руки на дюйм, — к роли Маккуина в «Большом побеге».

И Курт, и Уоррен Вэндерс бурно реагируют на это откровение.

Рик сам поднимает два пальца, сведенных на дюйм:

— Не вот так, — потом разводит руки как можно шире: — А вот так.

Остальные смеются, но спорят с тем, что превратно принимают за скромность.

— По моим меркам, это охренеть как близко, — говорит Уоррен Вэндерс.

Курт пожимает плечами.

— Ой, чуть не получил знаковую роль Маккуина. Подумаешь.

Стейси показывает на Курта.

— ВОТ ИМ-МЕН-НО, — потом оборачивается к Рику и обводит пальцем всю честную компанию. — Расскажи им.

«Чтоб меня, — думает Рик, — не буду я пересказывать одну и ту же ебалу два раза за один чертов день, особенно тому же самому засранцу».

— Ну серьезно, — говорит Рик парням, — нечего рассказывать. Просто сплетни в стиле «Спортсмен Лодж».

Раз Рик кокетничает, Джим Стейси не упускает возможность и рассказывает сам:

— Оказывается, Маккуин чуть не отказался от роли. И тогда режиссер составляет список. Четыре имени. Наверху списка? — Тыкая в Рика. — Вот эта скотина!

— Про верх списка он уже выдумывает, — уточняет

Рик.

— А остальные трое кто? — спрашивает Уоррен Бэндере. Джим отвечает за Рика:

— Остальные трое — вы только прикиньте — три Джорджа.

— Какие три Джорджа? — спрашивает Курт.

— Леппард, Махарис и Чакирис, — говорит Джим.

И Курт, и Уоррен болезненно морщатся, Курт добавляет:

— Блин, из списка с этими тремя пидорами точно выбрали бы тебя!

— А я что сказал? — обращается Джим к Рику, а потом к Курту: — Я ему так и сказал.

Тут из-за стойки кричит Мейнард:

— Курт, надеюсь, ты там хорошо отдохнул. А теперь будь добр, развлеки остальных тридцать человек

в зале!

Джим, Рик, Клифф и Уоррен уходят от пианино, а Курт садится обратно и приступает к работе.

Остальные прутся обратно к стойке, где Мейнард наливает всем еще по одной (уже третья порция для Рика и Джима и второе пиво из крана для Клиффа). Клифф угощает. Уоррен Вэндерс расплачивается, прощается с парнями и уходит, пока еще может сесть за руль.

В такие ночи Клифф обычно помалкивает. Не то что специально сдерживается — время от времени что-нибудь да вставит, — но он просто знает, что эти вечера не для него. А для того, чтобы два актера-коллеги принюхались друг к другу и выработали творческие и рабочие отношения. Это их вечер.

Двое оставшихся телеактеров дальше беседуют, пьют и делают все то, что обычно делают актеры. Сверяют впечатления. Обычно о режиссерах и актерах, с которыми работали. Оказывается, Стейси тоже знает Томми Лофлина — играл в «Молодом грешнике», режиссерском дебюте Томми. Стейси работал с режиссером «Таннера» Джерри Хоппером в сериале «Есть оружие — будут путешествия». И оба поработали с Виком Морроу. Вик заходил в «Закон охоты», а Джим — в серию «В бою», шоу Морроу. Еще они обсуждают любимых режиссеров, то есть обычно тех режиссеров, которые любят их и брали их на работу. Рик поет дифирамбы Полу Уэндкосу и Уильяму Уитни, а Стейси нахваливает Роберта Батлера.

— Так как ты скорешился с CBS? — спрашивает Далтон.

— Ну, сам знаешь, как бывает, — говорит Стейси. — Работаешь у одного телережиссера, у другого. Наконец попадаешь к тому, который от тебя реально тащится. Становишься одним из его ребят. Если он снимает четыре серии в год в разных сериалах, то в одну-две воткнет и тебя, если сможет.

— Да, в точности моя ситуация с Полом Уэндкосом и Биллом Уитни, — добавляет Рик.

— Ну и вот мой человек, который считает меня своим человеком, — говорит Стейси, — это Роберт Батлер. Он пристроил меня в несколько своих сериалов, и даже там, куда меня в итоге не взяли, потому что искали кого поизвестнее — Энди Прайна или Джона Сэксона, — я смог впечатлить кастинг-директоров и продюсеров. И вот в CBS обо мне пошли слухи, потом вышел тот звездный двухчастный эпизод «Дымка из ствола». Притом мне его не подали на блюдечке, сперва пришлось заслужить. Впечатлять начальников сети, продюсеров сериала и режиссера эпизода Дика Сарафьяна.

— Дик Сарафьян написал сценарий полнометражки, в которой была моя первая главная роль, — вставляет Рик.

— Правда? Какой?

— Фильм «Репаблик» про хот-роды под названием «Гонки без тормозов». Снял Билл Уитни. Там был хороший состав: Джин Эванс, Джон Эшли, Дик Бакалян. На главную роль я обошел Боба Конрада. — Тут Рик шутит: — Уитни не хотелось каждый день копать яму, чтобы в ней стояли другие актеры и Боб мог смотреть им в глаза.

Все смеются над шуткой про рост Роберта Конрада.

Затем Рик спрашивает Стейси насчет эпизода «Дымка из ствола».

— Получается, в твоем случае начальники телесети влезли в подбор актеров на эпизод?

— В том-то и штука, — объясняет Стейси. — Они могли бы просто взять известное имя, и тогда бы роль отошла Крису Джорджу. Но они не хотели известное имя. Они хотели взять молодого актера, представить его зрителям вестернов с помощью эпизода «Дымка из ствола», а в следующем сезоне дать ему собственный сериал.

— Ну, — говорит Рик, салютуя Джиму пустым стаканом, — ты чертовски везучий сукин сын, и я надеюсь, ты это ценишь.

Джим Стейси слегка обижается.

— Я бы не сказал, что это везение. Это успех. В смысле я же не просто приехал в город на грузовике и вывалился из горы турнепсов. Я семь лет вкалывал в гребаном «Оззи и Харриет», повторяя: «Эй, Рикки, хочешь гамбургер?»

Рик уточняет:

— Воу-воу-воу, я же не говорю, что ты этого не заслуживаешь. И не намекаю, не подумай. Сегодня я тебя видел — ты это охереть как заслуживаешь. Просто хочу сказать: я был тобой. Весь город заходился от меня в восторге потому, что я побывал в одной серии «Историй Уэллс-Фарго». И это напрямую привело к «Закону охоты». Короче, суть в том, что это твой звездный час. И надеюсь, ты ценишь его больше, чем я в свое время.

— Аты не ценил?

— Ценил-ценил, — уверяет Рик. Потом тыкает Джиму в плечо пустым стаканом из-под коктейля: — Но не так, как сейчас.

Когда Мейнард подает Рику четвертый «Виски сауэр», Джиму — четвертый «Бренди Александр», а Клиффу — третье пиво, они переходят к излюбленной теме секс-символов — телкам.

Джиму интересно, перепало ли Рику с Вирной Лизи, а Рику интересно, перепало ли Джиму с Хейли Миллз.

Джиму не перепало, ну или он не хочет рассказывать. Рику не перепало, но он пытался. Рик рассказывает, как ему перепало с Ивонн Де Карло и Фейт Домерг, когда они приходили в «Закон охоты». С Де Карло, по сути, он потрахался потому, что с двенадцати лет хотел трахнуть Элизабет Тейлор. И решил, что никого лучше Ивонн Де Карло в этом плане не будет.

— Трудно было закрутить интрижку с Ивонн Де Карло? — спрашивает Джим.

Рик поднимает пустой стакан и говорит:

— Не труднее, чем заказать еще один «Виски сауэр».

Все трое смеются над фразочкой Рика и ее своевременностью. Джим заказывает им еще по одной, но Клифф говорит «пас». Актеры ждут, когда Мейнард принесет им последние на сегодня коктейли.

Рик знает, что ему еще нужно домой, работать над завтрашней сценой. Упаси господь не знать свой текст вдоль и поперек, когда придется играть с этой мелкой стервой.

Она-то наверняка помнит и свои слова, и его.

Это просто значит, что на сегодня с него хватит. Что сегодня он ляжет спать, а завтра наутро вспомнит, как ложился спать.

Но перед тем как сказать «адъос» коллеге, Рик говорит:

—Джим?

— Да?

— Помнишь эту фигню про «Большой побег», о которой ты меня спрашивал?

— Да.

— Мне эта история нравится меньше, чем, судя по всему, всем остальным, — признается Рик. —

В смысле, будь я Чезаре Дановой — тогда еще ладно. Но моя ситуация — совсем не его ситуация.

— Минутку, — смешался Стейси, — откуда сейчас вылез хренов Чезаре Данова и в чем его ситуация?

— Ну, — объясняет Рик, — однажды, давным-давно, Уильям Уайлер всерьез — целых минуты две — подумывал взять Чезаре Данову на роль Бен-Гура.

— Правда? Блин, я и не знал.

— Ты не знал, потому что через две минуты Уайлер пришел в себя и взял Чарлтона Хестона, — объясняет дальше Рик. — Но зато можно сказать, что Чезаре Данова почти был Бен-Гуром, потому что он им почти был. Но его ситуация — совсем не моя ситуация.

Джим уставился на Рика, гадая, к чему тот клонит.

Актер продолжает:

— Слушай, я тяжело работал в «Законе охоты». И если я известен за это — хорошо, это справедливо. Но всех вокруг как будто больше интересует не сериал, где я снимался. А хренова роль, которую я так и не сыграл. Роль, на которую у меня не было ни единого шанса.

— Ты же попал в список, — напоминает Джим.

— Список, ебаный список! — От досады Рик повышает голос. Мейнард и несколько клиентов поворачивают головы. Джим похлопывает Рика по ладони на стойке и тихо говорит:

— Все нормально, расслабься. Выпей.

Рик посасывает «Виски сауэр» через трубочку, а Джим смотрит на него широко раскрытыми глазами.

— Список, — повторяет Рик саркастичным шепотом, — от которого все в таком восторге, — даже он под блядским вопросом. В смысле своими глазами я никогда его не видел. Но просто допустим, что список есть, я — в нем, три Джорджа — в нем... — Тут Рик спрашивает: — Ты хоть понимаешь, сколько невозможного безумия должно было случиться, чтобы я получил эту роль?

— Что-то не пойму.

— Прежде всего, — начинает Рик, — Маккуин должен совершить самую большую глупость в жизни — отказаться от «Большого побега» и согласиться на «Победителей». Ну знаешь, то, чего он не сделал, потому что он не ебаный дебил.

После паузы Рик продолжает:

— Но чисто теоретически скажем, что Маккуин ебаный дебил и отказывается от яркой роли в эпическом фильме, написанном специально для него его ментором Джоном Стерджесом. Значит ли это, что тогда Хильцем, Королем карцера, стану я? — спрашивает у Джима Рик и, не дав ответить, продолжает: — Конечно, нет.

Если список и был, в то время на самом верху стоял бы Джордж Пеппард. В смысле о чем тут вообще говорить. И если бы Маккуин отказался, они бы просто пожали плечами и с ходу позвали Леппарда. А раз Пеппард снялся в той роли в «Победителях», от которой отказался Маккуин, то, если бы Леппарду предложили «Большой побег», он, не будь дебилом, немедленно сказал бы «да». И на этом, мистер Стейси, точка, — заключает Рик.

«Логично», — думает Джим, улыбаясь из-за подачи Рика. Только Стейси не подозревает, что тот еще не закончил.

— Но... — заводит Рик заново, — чисто теоретически скажем, что раньше, чем Пеппард успевает сняться, он вылетает на своем «Астон-Мартине» с Малхолланд... нет, погоди, это клише. Пеппарда сожрет акула, пока он серфит в Малибу. И поэтому он недоступен.

Рик снова подытоживает для Стейси ситуацию, удостоверяясь, что тот не отстает от мысли.

— То есть Маккуин совершает самую большую глупость за всю жизнь, а Леппарда сожрала акула. Получу я роль теперь? — спрашивает один актер у другого.

Джим кивает.

Но Рик качает головой. Потом растолковывает, как пятилетнему ребенку:

— Нет, не получу. Ее получит Джордж Махарис.

Джим Стейси начинает возражать, но Рик поднимает руку раньше.

— А почему я так говорю? Дай объясню.

И переходит к объяснению:

— Смотри, из-за своего телесериала он был довольно популярен в шестьдесят втором. Мало того, через два года Стерджес взял Махариса на главную роль в триллере «Дьявольский микроб», а значит, он испытывает симпатию к Махарису. В смысле меня-то он в гребаного «Дьявольского микроба» не позвал. Итак, — продолжает Рик, — если Стив Маккуин совершает самую большую ошибку во всей своей жизни, а Джорджа Пеппарда сожрала акула, тогда... Хильцем, Королем карцера, будет Джордж Махарис.

Рик поднимает коктейль, отпивает каплю через соломинку в честь Махариса.

— Но чисто теоретически скажем, что до съемок Махариса застают в общественном туалете за сексом с мужиком.

Джим Стейси фыркает от хохота. Рик продолжает:

— Итак, Махарис вычеркнут, Стерджес возвращается к списку. Возьмет он меня теперь?

— Из пары с Джорджем Чакирисом — еще бы, бля! — настаивает Стейси.

Рик качает головой из стороны в сторону и говорит:

— Нет-нет-нет-нет-нет, Джим, конечно же, роль предложат Джорджу Чакирису.

Стейси изображает на лице несогласие, а Рик доказывает свою мысль, подняв руку и отсчитывая причины по пальцам.

Первый палец:

— Во-первых, его необъяснимый «Оскар»[51].

Стейси кивает, мол: «Да, есть такое».

Второй палец:

— Во-вторых, «Большой побег» продюсировали братья Мириш для «Мириш Кампани»[52].

Третий палец:

— У Джорджа Чакириса контракт с «Мириш Кампани». Он делал с ними «Эскадрилью 633». Он делал с ними «Алмазную голову». Он делал с ними ту чушь про ацтеков. То есть он им не просто нравится — у него с ними гребаный контракт!

Увидев логику в гипотезе Рика, Стейси кивает. А Далтон подытоживает:

— Так что роль получает Джордж Чакирис — и точка.

Стейси кивает и уже было раскрывает рот, когда Рик останавливает его, подняв указательный палец.

— Но... просто скажем — чисто теоретически — Маккуин совершает самую большую глупость, что только можно учудить в жизни, Леппарда сожрала акула в Малибу. Махариса застали с мужиком в толкане... и тут выясняется, что Махарис ебался... с Чакирисом!

Тут Стейси давится коктейлем от смеха.

— Так что пока-пока, Бернардо, — говорит Рик с широким жестом. И тут, сгорбившись, спрашивает Джима Стейси: — Что, получу я роль теперь?

Джим ставит коктейль.

— Да естественно, получишь, ты ж последний в этом ебаном списке!

— О том-то и речь, Джим, — объясняет Рик. — С каких пор у нас нанимают последнего в ебаном списке? Когда в ебаном списке остается последний, ты выкидываешь ебаный список к хуям и начинаешь новый ебаный список!

«Бля, — думает Стейси, — а ведь так и делают».

— И теперь в списке не три ебаных Джорджа, а два ебаных Боба. Редфорд и Калп. И теперь героя решат сделать британцем, и внезапно роль обломится Майклу Кейну. Или, — завершает Рик, — они решают не выебываться и заплатить Полу Ньюмену, сколько он просит. Или им там звонят люди Тони Кертиса и предлагают вменяемую сделку с Тони. Неважно — у меня не было ни единого блядского шанса.

Теперь Рик привлекает внимание Клиффа и показывает, что им пора валить, поставив пустой стакан на стойку с театральным жестом, символизирующим завершение вечера.

— И на этом, мистер Лансер, я говорю adieu. Мне еще сегодня учить хуеву кучу реплик, и уж лучше постараться, а то мне завтра вставит эта самодовольная деловая колбаса.

После того как Рик сказал adieu Джиму Стейси и посетителям «Зала славы алкоголиков», Клифф высаживает его у дома где-то в пол-одиннадцатого. Еще хватает времени подучить слова для завтрашней работы и отправиться на боковую в полночь или полпервого. Как только Рик входит, он, как и все актеры в мире, первым делом проверяет автоответчик на предмет важных сообщений. И действительно, там есть одно от агента Марвина Шварца.

«Вау, быстро», —думает Рик.

Так что он споро набирает номер, оставленный агентом, и Марвин берет трубку на третьем гудке.

— Марвин Шварц.

— Здравствуйте, мистер Шварц, это Рик Далтон.

— Рик, мальчик мой, — по-свойски приветствует его агент, — как я рад, что ты позвонил. У меня для тебя два слова: «Небраска Джим» — Серджио Корбуччи.

— Небраска что? Серджио кто? — спрашивает Рик.

— Серджио Корбуччи, — повторяет Марвин.

— И кто это?

— Режиссер спагетти-вестернов номер два во всем мире, — сообщает Марвин. — Сейчас снимает новый. Называется «Небраска Джим». И благодаря лше он задумался о тебе.

— «Небраска Джим». Это я Небраска Джим?

— Да, это ты.

— И он делает предложение?

— Нет.

— То есть я не получаю роль?

— Ты получаешь ужин. Он только что встречался с тремя молодыми актерами. Благодаря мне он встречается с четвертым. Ты, Серджио и его жена Нори, в чет-

верг через неделю в его любимом японском ресторане в Лос-Анджелесе.

— Кто остальные трое? — интересуется Рик.

Марвин бойко перечисляет:

— Роберт Фуллер, Гэри Локвуд, Рикки Нельсон и Тай Хардин.

— Это уже четверо, — замечает Рик.

— А, точно, — осознает Марвин. — Тогда прости, ты пятый.

— Рикки Нельсон? — изумленно переспрашивает Рик. — Он всерьез рассматривает долбаного Рикки Нельсона?

— О, милый мой мальчик, Рикки Нельсон — одна из звезд «Рио-Браво», — напоминает Марвин. — А «Рио-Браво» в сто раз лучше всего, в чем снимался ты.

— Послушайте, мистер Ш-Ш-Шварц, — заикается Рик, — это все замечательно. Но можно говорить с вами прямо?

— Всегда.

— Эти самые спагетти-вестерны, — начинает Рик.

— Да-да?

— Я их не люблю.

— Не любишь?

— Нет. Вообще-то, по-моему, они ужасные.

— Ужасные?

— Ага.

— А ты много видел?

— Ну, парочку.

— И это твое экспертное мнение?

— Послушайте, мистер Шварц, я вырос на Хопалонге Кэссиди и Хуте Гибсоне. А это итальянское говно с ковбоями — ну просто не мое.

— Потому что оно ужасно? — уточняет агент.

— Ага.

— В сравнении с высококачественной незабвенной классикой Хопалонга Кэссиди и Хута Гибсона?

— Ну бросьте, вы меня поняли.

— Слушай-ка, Рик, — говорит агент. — Не хочу показаться бесчувственным, но твой послужной список, когда мы говорим о полнометражных картинах, не такой уж звездный, чтобы ты воротил нос от фильмов, куда тебя подумывают взять на главную роль.

— Я это ценю, мистер Шварц, — уступает Рик. — Но, может, вместо того чтобы сбегать в Рим, с моей стороны было бы умнее остаться в городе и постараться изо всех сил в следующий сезон пилотов? В смысле кому-то да повезет; почему бы и не мне.

— Послушай, мальчик, — говорит Марвин, — давай я тебе расскажу историю одного своего клиента. До того как мы начали засылать ковбоев скакать по декорациям «Чинечитты», мы засылали их в Берлин. Пока светлая мысль снимать вестерны не пришла в голову гребаным итальянцам, в деле были немцы. Понимаешь, был такой немецкий писатель Карл Май. И он сочинил серию книг о Северо-Западной Америке времен первопроходцев. То, что сам Карл Май ни ногой не ступал в Америку, не помешало этим книгам прославиться среди немецкой публики. Книги рассказывают о похождениях двух человек. Один — вождь апачей по имени Виннету. А второй — его белый брат по крови, житель гор Старина Разящая Рука. Так вот в пятидесятых по этим романам немецкая кинокомпания стала снимать немецкие фильмы. На роль индейца взяли французского актера Пьера Бриса. Но на роль Старины Разящей Руки я уговорил их взять моего американского клиента, настоящего жеребца Лекса Баркера. Перед тем как уехать в Германию, Леке поснимался в Америке. Даже Тарзана довелось сыграть — и, если спросишь меня, Тарзан из него вышел что надо. Но он был женат на Лане Тернер. Так что, как бы он блядь ни лез из кожи вон, всегда оставался мистером Лана Тернер. И вот я отвоевал ему немецкий фильм. А он ни в какую не хочет ехать. Немецкий вестерн? Это что за хуйня? Немецкий вестерн с французским, блядь, индейцем? Он говорит: «Марвин, что за говно ты пытаешься мне подсунуть? Есть же пределы тому, что актер сделает за деньги». А я говорю ему, как сейчас говорю тебе: «Ты там, часом, не зарвался? Во-первых, в Америке не такая уж длинная очередь из тех, кто хочет тебя позвать в свой фильм. Во-вторых, ты же не в армию, блядь, идешь. Ты едешь в Германию, поснимаешься — ну пять недель, ну шесть, — подзаработаешь, вернешься. Раз плюнуть. Одна нога здесь, другая — там». И вот я его уговорил. А остальное, как говорится, уже история немецкого кинематографа. Картина сорвала банк. И не только в Германии, но и по всей Европе. В итоге Леке сыграл Разящую Руку шесть раз! Стал одним из самых популярных актеров в истории немецкого кинематографа! Но его фильмы крутят по всей Европе. Он так популярен в Италии, что Феллини берет его в «Сладкую жизнь». И знаешь, кого он там играет?.. Лекса Баркера! Вот какая он звезда. После шести фильмов он ушел с роли. Его заменяют большими американскими звездами вроде Стюарта Грейнджера и Рода Кэмерона. Но их уже не зовут Стариной Разящей Рукой. Они уже играют всякую мелочовку: Старина Дробящая Рука, Старина Верная Рука, Старина Огненная Рука. Почему? Потому что в Германии все знают: Разящая Рука — это Леке Баркер и только Леке Баркер!

Агент переходит к фактам:

— Слушай, милый мой, ты спрашивал, можешь ли говорить со мной прямо. Что ж, теперь я буду говорить с тобой прямо. Ты попробовал перейти из телика в кино — не получилось. Ну, это вообще редко получается, так что добро пожаловать в гребаный клуб. — Пользуясь примерами, среди которых нет Рика, Марвин расписывает: — Да, получилось у Маккуина, получилось у Джима Гарнера и, самое невероятное, у Клинта Иствуда. Но такие, как ты, Эдд Бернс, Винс Эдвардс, Джордж Махарис, которые всю карьеру вычесывали свои помпадуры, — вы теперь в одной лодке. Стоило вам отвернуться, как культура изменилась. Сегодня, чтобы сниматься в кино, нужно быть чьим-нибудь сыночком-хиппи. Питер Фонда, Майкл Дуглас, пацан Дона Сигела — Кристофер Табори; Арло, сука, Гатри! Волосатые андрогины — вот звезды наших дней.

Марвин делает эффектную паузу, потом говорит:

— Ты до сих пор ходишь со сраным помпадуром. Да гребаный Элвис уже не ходит с помпадуром! Рикки, сука, Нельсон не ходит с чертовым помпадуром! Эдд, сука, «Куки» Бернс снимается в рекламе спрея для волос и говорит: «Мокрая голова мертва, да здравствует сухая прическа». Гребаный Куки! Но не ты, Рик, — ты так и вцепился в свой ебучий помпадур мертвой хваткой!

Рик возбужденно отвечает:

— Ну, между прочим, там, где я снимаюсь сейчас, я без помпадура.

— Проснулся он, блядь! — говорит Марвин. — Если спросишь меня, тебе давным-давно надо было перейти на спрей для волос и горячую расческу.

Затем Марвин сбавляет напор:

— Но суть не в этом. Суть в том, что в Италии можно делать что хочешь. Хочешь вдруг пощеголять как Тони Кертис, — на здоровье. Хочешь ходить с такой же прической, как последние двадцать лет, — да пожалуйста, блядь. Итальянцам насрать. Знаешь, как эта хиппарская херня расползлась по всему Голливуду, по всей Америке? То же самое было и в Риме. Но вот в чем разница: своих бомжей итальянцы выгнали пинком под жопу. Следовательно, поп-культура не сходит с ума по всему молодежному, как у нас с этими пидорскими хиппи.

«Пидорские хиппи», — повторяет Рик себе под нос с горечью.

И тогда великий Марвин Шварц наносит последний удар:

— Итак, Рик, вот тебе вопрос на шестьдесят четыре тысячи долларов. Где ты хочешь быть в это время в следующем году? В Бербанке, чтобы тебе начистил рожу этот schvartze[53], в «Отряде ,,Стиляги“»? Или в Риме... и сниматься в вестернах?

Роман и Шэрон Полански несутся в английском «родстере» с открытым верхом по бульвару Сансет. Шэрон ненавидит эту машину.

Ненавидит ее возраст.

Ненавидит звук, с которым Роман переключает передачи.

Ненавидит хреновый прием у радио.

Но больше всего ненавидит то, что это кабриолет и что Роман всегда требует ехать с открытым верхом.

Роман на пару с Уорреном Битти подшучивает, что «жизнь слишком коротка, чтобы не ездить в кабриолетах».

Ему, с его прической-пажом, легко говорить. Но Шэрон тратит много сил, чтобы уложить волосы как следует. А когда укладывает и выглядит роскошно, их что, надо прятать под шалью?

Это преступление против красоты.

Голливудская парочка закончила съемки в телешоу Хью Хефнера «Ночной плейбой». Десять часов, они мчатся от здания 9000 по Сансет, где проходили съемки, и проносятся мимо «Кофейни Бена Франка» и кинотеатра «Тиффани», где на козырьке рекламируют «Одиноких ковбоев» Энди Уорхола.

Роман сам знает, что ему не стоило соглашаться на новое мероприятие на следующий же день после вечеринки в особняке «Плейбой», и чувствует ее враждебное молчание. Он отлично понимает, что этот вечер она планировала провести в постели с книгой. И знает, что ей прихорашиваться для телевидения куда сложнее, чем ему.

И все-таки она прихорошилась, и вышла из дома, и вытерпела ради него все.

Но теперь настает время холодной войны. У Шэрон настолько солнечный характер, что, когда она прячет свое солнце, эффект леденящий.

В хреновых динамиках «родстера» то глохнет, то оживает голос ночного диск-жокея на радио 93 KHJ, Хамбл Харва, а также нелепая песенка Дайаны Росс и The Supremes «No Matter What Sign You Are, You’re Gonna Be Mine You Are». Для Романа пришла пора продемонстрировать раскаяние и благодарность и разбудить светловолосого медведя.

— Послушай, милая, — начинает он, — я знаю, что сегодня ты не хотела сниматься.

Через лобовое стекло «родстера» видно красную крышу «Дер Винершницеля» на Ларраби, когда Шэрон смеряет его взглядом и кивает.

— И я знаю, ты обижаешься на то, что я сперва не спросил твое мнение, потому что я поступил нетактично, — продолжает он.

И снова она кивает.

— И я знаю, что ты относишься к этому очень терпеливо.

Вообще-то в компании Джея она ныла весь день, но Роман этого не знает.

Наконец светловолосый сфинкс молвит:

— Да, все это правда.

— Ты настоящий ангел, — говорит он, — и за это я тебя люблю.

«А, так вот за что ты меня любишь?» — думает она и закатывает глаза.

Благодаря этому он и понимает, что, пожалуй, можно было бы сказать что-нибудь поумнее.

Проезжая мимо «Лондон Фог» на одной стороне Сансет и «Виски-э-Гоу-Гоу» — на другой, Роман пытается примириться:

— В общем, просто знай: я понимаю, что я перед тобой в долгу.

— И что это за долг? — не теряется она.

— Ну, я хочу сказать, я в долгу перед тобой за то, что ты все это делаешь.

— Я знаю. Я-то согласна. Так чем ты собираешься расплачиваться по долгам?

Если честно, Роман относился к своим словам не так серьезно, как, видимо, отнеслась она, поэтому слегка растерялся.

— Ну, наверное, как бы... — он соображает на лету, — ты можешь без подготовки предложить мне сделать то, чего не хочется мне.

«Вот, точно», — думает он. Это справедливое возмещение.

Чтобы привести примеры, он говорит:

— В смысле иногда ты находишь какую-нибудь благотворительность и серьезно интересуешься ее поддержкой...

Она перебивает всего парой слов:

— Вечеринка. У бассейна.

— Что?

— Вечеринка. У бассейна.

— Вечеринка у бассейна? Запросто. Когда?

— Сегодня.

— Сегодня?

— Да, сегодня.

— Ой, малыш, я так устал. Завтра я вылетаю в Лондон. Мне так хотелось вернуться домой и...

— Хнык-хнык! Вчера вечером я тебе говорила все то же самое, когда ты подписал нас на эту хренотень. Но где я теперь? Здесь. Приоделась, разыгрываю «сексуальную малышку» для Хью Хефнера, телекамер и кучки голливудских придурков.

Потом она говорит, словно обвиняя:

— Ты же знаешь, что я сейчас читаю книгу?

Он кивает.

— Знаешь, что сейчас я хочу лежать в постели и читать?

Он кивает.

— Знаешь, что я не люблю разыгрывать представление два вечера подряд, если это необязательно?

Он кивает.

— Ноя согласилась, да?

Роман издает стон.

— Не ной мне тут, балбес, — порицает она.

Роман выкручивается изо всех сил.

— Ты же только что уложила волосы.

«Неплохая попытка, приятель», — думает Шэрон.

— Есть какая-то внезапная неизвестная мне причина, почему завтра понадобится моя прическа с «Ночного плейбоя»?

— Нет. — Он пожимает плечами, капитулируя.

— Никаких договоренностей, о которых я не знаю? Никаких появлений на публике?

— Нет.

— Мне можно почитать книжку?

— Да, — отвечает он со вздохом.

— Ну, тогда сегодня будет вечеринка у бассейна — и мы в расчете, — и она добавляет для эффекта: — Или твое слово ничего для тебя не значит?

— Ладно, — говорит Роман, не сдержав побежденный вздох.

— Ладно, теперь скажи это с улыбкой.

Он улыбается и говорит:

— Мы можем устроить вечеринку у бассейна.

— Теперь попроси меня, — требует она.

Тут уже он закатывает глаза.

— Правда? Тебе все мало?

— Попроси.

Роман давит в себе досаду, цепляет услужливое выражение и дает Шэрон то, что она хочет:

— Шэрон, ты бы не хотела закатить сегодня вечеринку у бассейна?

Шэрон взвизгивает и хлопает в ладоши:

— Роман, какая прекрасная идея! — целует его и продолжает: — Едем же домой. Мне нужно обзвонить столько людей.

Рик замечает, что в резиденцию Полански все прибывают и прибывают машины. «Видимо, устроили вечеринку», — думает он. Рик Далтон стоит на своей подъездной дорожке в красном шелковом кимоно, купленном во время одной из поездок в Японию, поливает из шланга розы в саду и одновременно повторяет реплики для завтрашнего диалога с помощью диктофона. Однажды японский садовник посоветовал поливать розы ночью, чтобы питательные вещества усваивались целиком и большая их часть не испарялась на солнце. Рик прогоняет реплики из завтрашней сцены с девочкой. Он ни за что не позволит этой спиногрызке его подловить.

После того бара в Сан-Габриэле Клифф высадил Рика около половины одиннадцатого.

По телефону с Марвином Шварцем он проговорил минут двадцать. Затем намешал себе полную пивную кружку «Виски сауэра» и начал повторять реплики. Теперь твердил их уже около часа — без пяти минут полночь, и он вполне уверен в своем владении диалогом. Пока его не одолел соблазн очередной кружки «Виски сауэра», Рик отправится в постель.

Он слышит, как на его дорожке отдается шум вечеринки у Полански. Слышит музыку, смех, беспечность и периодически — плеск в бассейне. Актер до сих пор не познакомился ни с режиссером, ни с его женой.

И увидел-то впервые их обоих только вчера днем. Он на вид — мелкий ушлепок. Но она — очень даже. Может, однажды он застанет ее, когда она пойдет за почтой.

Вверх по Сьело-драйв слишком быстро пролетает кабриолет «порше» и останавливается у ворот резиденции Полански. Рик бросает на машину раздраженный взгляд, как вдруг замирает, узнав водителя. «Ебать-колотить, это ж Стив Маккуин!»

— Стив! — зовет Рик.

Водитель за рулем «порше» смотрит туда, откуда его позвали, и видит мужчину в красном шелковом кимоно с пивной кружкой, диктофоном и шлангом. Прищуривается, потом вдруг узнает его. Неуверенно отвечает:

— Рик?

Далтон подходит к машине.

— Здорово, приятель, давно не виделись.

— Да уж. Как дела?

Далтон наклоняется и пожимает Маккуину руку.

— О, не жалуюсь.

Вообще-то Рика так и распирают жалобы на карьеру, жизнь и мир, но Стиву он жаловаться не собирается.

Кинозвезда смотрит мимо него на дом.

— Твой?

— Ага. — Рик улыбается. — Дом, который построил «Закон охоты».

Маккуин поднимает брови.

— Ты сам его построил?

— Да нет, — говорит Далтон, — это просто выражение такое.

«Ебанат».

Стив отвечает фирменной улыбочкой на тоненьких губках.

— Ну, рад за тебя. Ты умно распорядился деньгами. Как я слышу, Уилл Хатчинс и Тай Хардин сейчас на мели.

«Другими словами,— думает Рик, — я поживаю лучше других бывших звезд. У меня даже есть дом. Так сказал Буллит».

— Ну, в «Песчаной гальке» я, конечно, не снимаюсь, — напоминает Рик о единственной оскаровской номинации Маккуина, — но на жизнь хватает.

— Значит, ты уже опережаешь остальные восемьдесят процентов, — говорит с улыбкой Маккуин, прицеливаясь в него указательным пальцем.

«Самая высокооплачиваемая звезда в мире поздравляет меня с тем, что я зарабатываю на жизнь актерством. Ну спасибо».

— Кстати, — говорит Далтон, — я болел за тебя на «Оскаре», — снова ссылаясь на «Песчаную гальку».

На это Маккуин ничего не отвечает; только сидит и улыбается.

Рик знает, что это значит. Их любезный разговорчик окончен.

Но пока ворота не открылись и Маккуин со своим «порше» не исчез из его жизни, Рику хочется наладить с ним контакт. Сейчас они существуют в двух отдельных реальностях. Но в прошлом, когда они еще жили вместе, был один случай, о котором Рик мог бывспомнить, не показавшись слишком жалким.

— Эй, Стив, такой вопрос, — сказал Рик, — помнишь тот раз — это было во время первого сезона моего сериала и второго сезона — твоего, — когда мы играли в бильярд в «Барнис Бинери»?

Маккуин и в самом деле помнит.

— Да, помню, — и возвращаясь в прошлое: — Мы же сыграли три партии, да?

— Ага, — говорит Рик, довольный, что Стив не забыл. — Тогда это считалось большим делом. Джош и Джейк играют в бильярд.

Маккуин не спорит.

— Ну, так оно и было. Джош и Джейк играют в бильярд? Можно было хоть билеты продавать.

Рик смеется над шуткой Стива. Подумав, Маккуин продолжает:

— Вообще-то я вроде помню, что за нашей первой партией наблюдал весь бар. — Маккуин показывает на него. — Ты выиграл. И вторую партию смотрела уже только половина бара, — он показывает большим пальцем на себя, — ее выиграл я, — а потом он смеется, вспомнив: — А на третью игру всем уже было наплевать.

Растроганный Рик кивает. «Помнит».

— Но я уже забыл — кто выиграл третью партию? — спрашивает Маккуин.

— Никто, — отвечает Рик. — Мы так и не доиграли. Тебе надо было уходить.

Маккуин понимает, что это значит: скорее всего, он проигрывал.

Затем к «Порше» Маккуина подъезжает еще одна машина, направляющаяся на вечеринку Шэрон, и подводит их воссоединение к концу. Оба оглядываются на машину, затем опять друг на друга.

— Так ты живешь там? — Маккуин показывает на дом Рика.

— Ага, — отвечает Рик.

— Что ж, может, однажды я к тебе постучусь, и мы пойдем в «Барни», доиграем ту партию.

Рик знает, что этому не бывать, но ему это приятно слышать.

— Было бы здорово, — и добавляет от всей души: — Рад был повидаться, Стив.

— Я тоже. Береги себя, — затем Стив поворачивается к домофону перед домом Полански и нажимает на кнопку.

— Алло? — раздается из динамика голос Шэрон.

— Это я, детка, открывай, — говорит Стив в микрофон.

Ворота открываются. Машина Стива и следующая за ним въезжают и исчезают из виду.

Рик стоит с пивной кружкой, диктофоном и садовым шлангом, глядя, как закрываются ворота перед резиденцией Полански. Делает большой глоток «Виски сауэра». И тут слышит, как в доме звонит телефон.

«Кому я, блядь, понадобился в полночь?»

Он плетется на кухню и берет трубку со стены.

— Алло? — говорит он.

— Рик? — слышится женский голос на другом конце линии.

— Да?

— Ты учишь слова? — спрашивает голос.

«Какого хрена?»

— Это кто?

— Это Труди. Ну, знаешь, Мирабелла с работы. Искренне удивленный, Рик спрашивает:

— Труди? Труди, ты знаешь, который час?

Она ворчит на другом конце провода:

— Глупый вопрос. Конечно, я знаю, который час. Я не ложусь, пока реплики не отлетают от зубов. Я не верю в чушь про то, что слова надо учить днем. Особенно в случае телевидения. Но ведь непохоже, чтобы я тебя разбудила, верно?

— Не разбудила, — признается он.

— Ну и в чем проблема?

— Ты сама знаешь в чем. — В его голос вкрадывается раздражение. — Твоя мать знает, что ты звонишь?

Труди хохочет в трубке:

— К десяти сорока пяти моя мать опустошает три-четыре бокала шардоне и обычно дрыхнет с открытым ртом на диване перед включенным телевизором, пока ее не разбудит гимн под завершение вещания и не отправит в спальню.

— Труди, не звони мне в такое время, — настаивает Рик.

— Имеешь в виду, что это неприлично?

— Это неприлично.

— Хватит менять тему и ответь на вопрос.

— Какой вопрос-то?

— Ты учишь слова?

— А. Ну, вообще-то, маленькая мисс Всезнайка, учу.

— Ну конечно, — с сарказмом говорит она.

— Правда! — настаивает он.

— Небось смотришь «Джонни Карсона», — пренебрежительно отзывается она.

— Не смотрю. Я учу гребаные слова, сучка ты мелкая!

Лишившись самообладания и назвав ее сучкой, в ответ на другом конце линии он слышит только девчачий смех. И тогда из-за ее хихиканья хихикает и сам.

Тут посреди хихиканья она спрашивает:

— Так ты учишь нашу сцену?

— Да.

— Я тоже, — говорит она и спрашивает: — Хочешь порепетировать вместе?

«Ладно,— думает он, — это зашло слишком далеко».Пора поставить эту хулиганку на место.

— Слушай, Труди, я правда думаю, что нам с тобой нехорошо разговаривать по телефону в полночь, когда твоя мама ничего об этом не знает, — честно говорит он.

— Ты ведешь себя так, будто завтра утром я проснусь и отправлюсь в маленькую красную школу, — с бесконечным терпением отвечает Труди. — Я буду работать с тобой. И мы будем снимать эту сцену. Ты не спишь, я не сплю. Ты разучиваешь сцену, я разучиваю сцену. Ну, — предлагает она, — так давай разучивать вместе. Тогда завтра мы придем на работу, там никто не знает, что мы подготовились, а мы их сразим! — А потом, почти поддразнивая, она добавляет: — Знаешь, Рик, нам платят не просто за то, чтобы мы сыграли. Нам платят за то, чтобы мы сыграли на пять.

«А эта кнопка дело говорит. В смысле она же просто коллега по сериалу. И судя по тому, как Сэм отреагировал на нашу последнюю совместную сцену, если завтра мы придем во всеоружии, то и вправду их сразим».

— Ты будешь по памяти? — спрашивает он девочку.

— Думаю, да.

— Да, я тоже. Ладно, мелкая, ты начинаешь.

Труди на другом конце провода вдруг меняет голос, чтобы передать избыточно драматическое напряжение Мирабеллы — травмированной жертвы похищения.

— Что вы намерены со мной сделать?

Меряя кухню шагами в своем красном шелковом кимоно, Рик делает большой глоток «Виски сауэра» из кружки и переходит на ковбойский диалект Калеба Декото:

— Знаешь, юная барышня, я и сам еще толком не решил. Можно много чего сделать с тобой. Можно много чего сделать тебе. Но еще я могу отпустить тебя, коль твой папаня все сделает правильно.

— Что он должен сделать, чтобы вы меня отпустили? — спрашивает Труди в образе Мирабеллы.

Рик в образе Калеба разражается маниакальной тирадой:

— Он может сделать меня богатым человеком, вот что! Он может выдать корзину, полную деньжат, и забыть обо мне. Или же я ему выдам корзинку, полную мертвой дочери, и тогда уж он меня не забудет никогда.

Невинное дитя спрашивает у закоренелого преступника:

— Значит, вы меня убьете? Не из ненависти ко мне или даже к моему отцу... — Труди делает драматическую паузу, затем: — ...но всего-то из-за жадности?

— На жадности мир стоит, деточка, — беспечно отвечает Калеб.

Деточка произносит свое имя:

— Мирабелла.

— Чего? — переспрашивает Калеб.

Восьмилетнее дитя повторяет свое имя главарю бандитов:

— Меня зовут Мирабелла. Если вы собираетесь хладнокровно убить меня, я не хочу оставаться для вас просто дочерью Мердока Лансера.

Что-то в ее словах отзывается в преступнике. И внезапно Калебу становится важно объяснить ей справедливость своей точки зрения.

— Слушай, тебе не о чем волноваться. О чем разговор, коль твой папаша отдаст мои деньги. Ты того стоишь, он может себе это позволить. А когда он отдаст мои деньги, я отпущу тебя невредимой.

На линии полторы секунды висит пауза. Затем ее голос возвращается, но уже не с избыточной драмой, а с удивительно аналитическим наблюдением:

— Интересный выбор слов.

— Что? — спрашивает сбитый с толку Калеб.

И Мирабелла Лансер, удивительно напоминая Труди Фрейзер, объясняет вожаку сухопутных пиратов:

— Ты сказал «мои деньги». Это деньги моего отца. Деньги, которые он не украл, а заработал, разводя скот и продавая на рынке. Но ты сказал — «мои деньги». Ты правда думаешь, что имеешь право на деньги моего отца?

И от такой подачи малышки Мирабеллы и малышки Труди что-то сдвигается в психике как бандита, так и актера, и Рик Далтон в образе Калеба Декото — прямо посреди кухни, все еще в красном шелковом кимоно — преображается обратно в язвительного мегаломанского кровожадного бандита, которым был всегда, и отвечает на едином взрывном дыхании:

— Вот именно, Мирабелла, имею! Я имею право на все, что могу взять!А когда возьму, имею право на все, что могу удержать! Твой папаша не хочет, чтобы я снес твою дурную головушку? Тогда пусть платит мою цену!

Другими словами: гремучая змея на мотоцикле.

Дитя задает простой вопрос:

— И моя цена — десять тысяч долларов?

Запыхавшийся преступник и актер отвечает:

— Да.

— Довольно много за такую малышку, — отмечает лукавая заложница.

— Вот тут ты и ошибаешься, Мирабелла, — искренне отвечает Калеб. Затем в приливе чувств импровизирует: — Будь я твоим папашей... — Он осекается.

— Что? — требует продолжения голос на другом конце провода.

Рик открывает рот, но слова не идут.

Девочка на другом конце не унимается:

— «Будь я твоим папашей» — и что?

— Да я бы руку дал на отсечение, лишь бы тебя вернуть! — выпаливает Рик.

Комнату и сцену наполняет тишина, но Рик так и слышит самодовольную улыбку Труди.

Затем — после драматической паузы таких размеров, что через нее можно проехать на трех фурах, — на линию возвращается Труди в образе Мирабеллы и спрашивает:

— Это был комплимент, Калеб?

И тут же выходит из образа и дает авторскую ремарку:

— Затем к двери подходит Джонни. Тук-тук.

— Кто там? — спрашивает Калеб.

Труди говорит глубоким ковбойским голосом:

— Мадрид.

— Заходи, — приказывает Калеб.

Труди говорит Рику:

— Все остальные твои реплики — с Джонни. Так что за Джонни буду читать я, — и своим гортанным голосом Джонни Мадрида спрашивает: — Какой у нас план?

— План такой, что через пять дней с этого самого мгновения Лансер встречается с нами в Мексике и отдает десять тысяч долларов.

— Многовато денег для долгой поездки, — растягивает она слова.

— Это уже беда Лансера, — фыркает Калеб.

— Случись что с деньгами — и это будет наша беда, — замечает Труди в образе Джонни.

Калеб разворачивается к Джонни и свирепо бросает ему:

— Случись что с деньгами — и это будет ее беда! — Он выпаливает с огнем в глазах: — Приди в себя, парень! В пятидневный срок Мердок Лансер отдаст мои десять тысяч долларов! А случись что с моими десятью тысячами долларов до того, как они попадут к нам в руки, — и мы не простим. Наша игра называется не «Я пытался». Мердок Лансер как миленький положит все десять тысяч долларов на бочку — или я размозжу ей голову камнем!

После этого взрыва Рик и Калеб тяжело дышат. Выдержав заслуженную драматическую паузу, в которой ему отказывал Джордж Кьюкор, Рик спрашивает:

— Ну так что, тебя что-то не устраивает... Мадрид?

И Труди в роли Джонни отвечает:

— Меня не устраивает только то, Калеб, что ты зовешь меня Мадридом.

Калеб фыркает:

— Это же твое имя, разве нет?

И тогда она говорит:

— Больше нет. Теперь... меня зовут Лансер. Джонни Лансер.

Рик выхватывает воображаемый пистолет на бедре, а Труди кричит:

— Бах-бах-бах!

Рик издает мучительный крик, падая на линолеум кухни и хватаясь за лицо, словно туда попал Джонни.

— Что это было? — спрашивает Труди на другом конце.

Рик отвечает с кухонного пола:

— Я отыгрываю, что мне выстрелили в лицо.

— О-о-о, хорошая мысль, — воодушевленно откликается она. Затем, после паузы, возбужденно говорит: — Эй, офигительно хорошо получилось!

Рик садится на полу и прислоняется спиной к холодильнику.

— Ага, и правда, — соглашается он.

— Завтра мы сделаем эту сцену!

«Она права».

— Ага, — говорит он, — похоже на то.

Между двумя актерами настает момент тишины.

После чего младший актер напоминает старшему:

— Вау, Рик, ну разве у нас не замечательная работа? Как же нам повезло, да?

И впервые за десять лет Рик понимает, как же ему повезло и как везет до сих пор. Со сколькими замечательными актерами он поработал за годы: Микер, Бронсон, Коберн, Морроу, Макгэвин, Роберт Блейк, Гленн Форд, Эдвард Г. Робинсон. Скольких актрис целовал. Сколько романов крутил. С какими интересными людьми сотрудничал. Сколько мест посетил. Сколько веселых историй пережил. Сколько раз видел свое имя и фотографию в газетах и журналах. Сколько хороших гостиничных номеров сменил. Сколько с ним возились другие. Сколько писем фанатов он даже не стал читать. Сколько раз проезжал через Голливуд, будучи местным жителем с достойной репутацией. Он оглядывается в своем великолепном доме. Купленном на деньги за то, что в детстве он делал бесплатно: притворялся ковбоем.

И тогда он говорит:

— Да, Труди. Нам и правда повезло.

Его маленькая партнерша по сцене прощается:

— Спокойной ночи, Калеб. До завтра.

А невероятно благодарный Рик Далтон отвечает:

— Спокойной ночи, Мирабелла. До завтра.

И на следующий день на площадке «Двадцатого века Фокс», на съемках «Лансера», двое актеров сразили всех.