Любое общество в любые времена не может быть однородным. Оно всегда как-то разделено и классифицировано, частично официально, частично стихийно. И даже утопическое бесклассовое общество все равно не смогло бы избежать разделения — гендерного, возрастного, по месту жительства или хотя бы по профессиям.

В Средние века для упорядочения и объяснения неравенства была придумана система трех сословий: те, кто молятся, те, кто сражаются, и те, кто работают. Просто и четко, чтобы каждый мог понимать свое место и осознавать свой вклад в общественное благо. Одни молятся за всех, другие защищают, а третьи работают, чтобы прокормить первые два сословия, и таким образом расплачиваются за защиту от врагов и помощь перед лицом Бога. Очень удобная система, особенно, конечно, для молящихся и сражающихся, и спустя много сотен лет производящая впечатление простой и удобной для понимания структуры средневекового общества.

Однако не тут-то было. Эта система хороша только на бумаге, но она совершенно не отражает реальной действительности.

Более-менее что-то понятно с сословием тех, кто молится. Оно было абсолютно неоднородно, но все-таки состояло из людей, давших определенные обеты, особенно после того, как из Рима окончательно продавили целибат для белого духовенства[2]. При этом оно не только делилось на белое и черное духовенство (эти группы жили по разным правилам, подчинялись разным людям), но и сильно различалось по уровню доходов, положению и образу жизни. Были богатые и бедные монастыри, мелкие священники и владетельные епископы, нищенствующие монахи и клирики на высоких светских должностях. Монастыри вели активную хозяйственную деятельность, епископы могли командовать армиями, и все они наравне со светскими феодалами владели землей и крепостными.

Миниатюра из «Городка Дам», Кристина де Пизан. Национальная библиотека Франции

Не более однородным было и сословие сражающихся, которое формально включало в себя все дворянство — от мелких помещиков до короля. Система отношений и подчинения в разных странах варьировалась, но изначально она выросла из раннефеодального распределения земель. Король давал земли крупным феодалам (баронам, графам, герцогам), за что те обязаны были ему служить и выставлять на войны определенное количество людей. Эти феодалы в свою очередь выделяли поместья рыцарям и прочему мелкому дворянству, которое тоже расплачивалось личной службой и выставлением некоего количества воинов, в зависимости от размеров владений.

Формально должно было быть так: король требует армию, феодалы сообщают об этом помещикам, те собирают людей, сколько кому положено, из них феодалы формируют отряды и приводят к королю, — вот и получается армия. Фактически именно в таком виде эта система работала только в Англии, где после норманнского завоевания верховным владельцем всей земли был король. В континентальных же странах многие крупные феодалы были независимы от королей, но в общих чертах распределение земель за службу или ренту работало везде.

Трудно назвать однородным сословие, где на одном конце король, а на другом — тысячи бедных дворянских сыновей, у которых ничего нет, кроме, образно говоря, коня и меча. Но на этом сложности не заканчиваются. Как в эту систему вписать, например, уже упоминавшихся епископов или монастыри, владеющие землей и, соответственно, обязанные нести те же вассальные повинности, что и светские лица? В XI–XII веках в Германии эта двойственность вылилась в так называемую борьбу за инвеституру — крупный конфликт между папой и императорами Священной Римской империи. Суть конфликта заключалась в вопросе о том, кто из них имеет право назначать епископов, если те одновременно становятся и имперскими феодалами, и кому те должны в первую очередь подчиняться — императору или папе?

Другие сложности пришли, так сказать, снизу. Феодальная трехсословная система сложилась в эпоху рыцарства и подразумевала, что сословие сражающихся состоит из профессиональных и хорошо вооруженных конных воинов. Но господство рыцарства на полях сражений было недолгим, и в той же Англии (и не только) довольно скоро большой силой стали лучники, то есть выходцы из третьего сословия, бывшие крестьяне. Мне попадался любопытный документ, где была указана стоимость лука, который один из крупнейших йоркистских феодалов Войны Роз лорд Говард покупал для лучшего лучника своего отряда (сверх того, что вся экипировка тоже обеспечивалась за счет этого же лорда). Заплачена за этот лук была очень большая сумма, лук для самого Говарда, тоже упомянутый в этом же документе, стоил намного дешевле. То есть нетрудно догадаться, кто из них кому диктовал условия найма. Как в систему трех сословий вписать таких лучников — высокооплачиваемых и хорошо вооруженных, но совершенно не дворянского происхождения, из семей, работающих на земле?

Впрочем, самое обширное сословие тех, кто работает, со стороны выглядящее относительно единообразным, на поверку оказывается, наоборот, самым неоднородным. Оно изначально учитывало только тех, кто работал на земле, то есть крестьян, которые в свою очередь делились на свободных и крепостных. Причем и те, и другие могли быть как бедными, так и богатыми. А еще могли арендовать землю или владеть ею. Я уж не говорю о мелких различиях в статусе и положении, которые происходили из обстоятельств рождения (в браке или вне его), ремесла, родственников на важных должностях и т. д., включая даже разделение на местных и пришлых.

Чем дальше, тем крестьянство становилось все менее однородным, с развитием буржуазной системы отношений кто-то нищал и шел в батраки, а кто-то брал в аренду целые поместья, женился на дочерях рыцарей и практически сливался с сословием сражающихся, в то же время продолжая платить налоги как сословие работающих.

Существовали и люди, которых никак нельзя было отнести ни к одному из сословий. Причем таких людей становилось все больше, потому что шло бурное развитие городов и городского самоуправления. Да, торговцы и ремесленники тоже вроде бы должны были относиться к сословию работающих, но в систему они не вписывались, потому что в большинстве своем не платили помещикам, то есть не содержали ни сословие сражающихся, ни сословие молящихся. И несмотря на то, что города в большинстве своем все-таки имели сеньора или платили налоги непосредственно королю, из системы они все же выпадали. К тому же городская верхушка нередко становилась настолько богатой, что могла диктовать свои условия феодалам. В итальянских городах-государствах эта верхушка, бывало, присваивала себе титулы и сама становилась правящим сословием, а в Англии короли чуть ли не принудительно заставляли самых богатых горожан принимать рыцарское звание и входить в сословие сражающихся.

Сельский пейзаж, Пуатье или Коньяк. Тестар Робине. Национальная библиотека Франции

Были и другие тонкости. Йен Мортимер в книге «Средневековая Англия. Гид путешественника во времени» пишет: «Люди, не входящие в сословия, — едва ли не самые интересные из всех, с кем вы встретитесь. Например, слуги. Вы наверняка предположите, что слуги находятся в самом низу общественной иерархии, даже ниже тех, кто работает. Но, как скажет вам любой слуга, за любую службу положена награда, а размер этой награды зависит от того, кому и в какой должности вы служите. Королевский пристав — слуга, но, будучи вооруженным исполнителем королевской воли, он обладает немалой властью — намного большей, чем богатый купец, чьи товары, возможно, его отправили конфисковать. Эконом лорда может сам быть владельцем поместья. Бейлиф, управляющий делами поместья, — тоже слуга лорда, но у него больше власти, чем почти у всех остальных жителей этого поместья. Сыновей лордов зачастую учат хорошим манерам, отправляя в услужение к другим лордам: они тоже слуги, но тем не менее их положение высоко — несмотря на то, что они не имеют никакого дохода. С другой стороны, положение десятилетнего мальчика, прислуживающего в доме зажиточного крепостного или бедного франклина, очень низко — ниже даже, чем у других крестьян. Возможно, когда вырастет, он станет фермером, но сейчас он в самом низу социальной лестницы».

Женщина с прялкой, «Роман о Розе», манускрипт 1490–1500 гг., Франция.

Кроме того, в систему трех сословий совершенно не вписывались люди, ведущие не оседлый образ жизни. Это бродячие торговцы, актеры, работники, перебиравшиеся с места на место и нанимавшиеся на временную работу. В средневековом обществе к ним относились с подозрением и презрением, и они находились на социальном дне, где-то рядом с самой низкоквалифицированной прислугой. Тем не менее это был достаточно большой пласт населения, особенно в неблагоприятные периоды — после войн или эпидемий.

Обшественная иерархия

И наконец, надо упомянуть о людях, которые как бы находились вне общества, хоть и являлись его частью. Это маргиналы — воры, проститутки, нищие, бродяги. Но это уже отдельная тема, тем более что маргинальный слой существовал (и существует) на «дне» любого общества, в любую эпоху.

Британский историк доктор Корделия Битти называет любую социальную классификацию политическим актом, актом власти: «Те, кто классифицирует, решают, что именно такое разделение самое важное, и определяют, кто в какую категорию попадает. Такой выбор имеет последствия. Разделение общества на отдельные группы дает этим группам общую идентичность, которая влияет на то, как люди, объединенные в них, воспринимаются другими людьми. Маркировка конкретных индивидов идентифицирует этих индивидов как членов определенной группы и тем самым отводит им определенное место в социальной структуре. Невписывание ни в одну из названных групп также может иметь последствия».

Для того, чтобы понять, как средневековое общество выглядело в действительности, а не в теориях, я предлагаю посмотреть таблицу из книги Йена Мортимера «Средневековая Англия. Гид путешественника во времени», которая отображает общественную иерархию в Англии XIV века.

Ни о каком разделение на три сословия и речи нет, общество структурировано в зависимости от финансового положения людей и их рода занятий/местожительства. Получилась нормальная и достаточно понятная иерархическая лестница, включающая в себя и представителей клира, и феодалов, и крестьян, и горожан, и наемных работников.

Муары, божества Судьбы. Миниатюра из «Книг любителей шахмат» Эврара де Конти. Тестар, Робине

Эта структура вполне официальная — государственные органы использовали ее для законов, требующих дифференцированного подхода. Например, в законах о роскоши дотошно и достаточно нудно расписаны всевозможные тонкости относительно того, что разрешено разным группам населения. Вообще, средневековое общество было глубоко формализованным, и несмотря на то, что его структура нам кажется крайне запутанной, на деле там каждый достаточно четко осознавал свое место.

Причем даже внутри одной узкой социальной группы равенства не было и быть не могло. Например, возьмем графов. Может показаться, что они все были равны, ведь они имели одинаковый титул. Но на деле среди них тоже была строгая иерархия, зависящая от того, когда именно данный графский род получил этот титул. Чем титул древнее, тем он престижнее. То же самое было и среди горожан — существовала иерархия цехов[3], был личный статус мастеров в зависимости от их возраста, «стажа», места, занимаемого в цехе, участия в городском самоуправлении и т. д.

В каждой стране, разумеется, были свои особенности сословной иерархии, Англия приведена лишь для примера.

Из сборника законов Эдуарда IV. 1463 год. Глава 5. Об ограничениях в одеждах (отрывок).

Перевод Яны Лариной

Дабы ограничить чрезмерность и несоблюдение субординации, постановлено, что:

…Оруженосцам (сквайрам), джентльменам и всякому титулом ниже рыцаря, их женам (кроме сыновей и дочерей лордов, а также личных сквайров короля) не дозволяется носить узорчатый шелковый бархат или имитирующие его ткани, а также corses[4] из узорчатого бархата или атласа и горностаевые меха. Штраф 10 марок.

Сквайрам и джентльменам, равно как и другим мужчинам и женщинам ниже вышеперечисленных титулов, не дозволяется носить дамаск или атлас. Данный запрет не касается сквайров-порученцев (squire menial), сержантов (sergeants officers) из королевского домохозяйства, королевских йоменов, йоменов королевских покоев, и сквайров и джентльменов с доходом 40 фунтов в год, жен и вдов, и незамужних дочерей тех, кто имеет доход 100 фунтов в год. Штраф 100 шиллингов.

Стюарды, камергер, казначей и счетовод/гофмейстер/ревизор домохозяйства короля, королевский посланец и личные рыцари короля могут использовать меха соболей и горностаев.

Мэры Лондона и их жены могут носить такие же одежды, как рыцари-бакалавры; олдермены и судьи Лондона, и мэры, бейлифы и другие представители городской власти/помещики могут носить такие же одежды, как сквайры и другие, имеющие 40 фунтов ежегодно…

Эта запутанная система, которую и системой-то назвать можно только при очень большом желании, становится еще сложнее, когда речь заходит о женщинах. Любое официальное или неофициальное общественное устройство в Средние века, любая классификация и уж тем более законодательство учитывали исключительно мужчин. Женщина как самостоятельная социальная или юридическая единица не существовала.

Однако это формально, а фактически женщины не только составляли половину населения, но и совершенно официально выполняли всевозможную работу, владели имуществом, в том числе и землей, заключали сделки купли-продажи, составляли завещания, а в отдельных (и не таких уж редких) случаях были налогоплательщиками. А для Средневековья быть налогоплательщиком — это значит быть в некотором смысле юридической единицей, потому что налог платился с домохозяйства в целом, и платил его глава семьи. Впрочем, о юридическом статусе женщин и о том, как решался вопрос об их профессиональной деятельности, речь пойдет дальше, сначала надо разобраться, какое же место женщины занимали в социальной структуре общества.

Для начала надо понять, что любая классификация осуществляется по неким переменным, с помощью которых людей объединяют в группы. Например, по возрасту, по семейному положению, по матримониальному статусу, по доходам и т. д. В зависимости от того, какие цели стоят перед тем, кто осуществляет эту классификацию. Чем больше используется переменных, тем сложнее и точнее результат.

В Средние века в качестве таких переменных выступали прежде всего финансы, профессия, происхождение и место жительства. Остальные признаки считались менее важными, да и вообще, официально в социальной структуре общества учитывались только взрослые дееспособные мужчины, женщины и дети были не в счет.

С детьми все понятно, их место мало отличалось от современного, разве что детство заканчивалось раньше. Другое дело — женщины. Разные исследователи расходятся во мнениях, как именно вписывать их в социальную структуру общества. Довольно долго считалось, что вообще никак не надо, женщина была лишь придатком к отцу, а потом мужу, и нет смысла рассматривать ее как социальную единицу. С подъемом феминизма маятник качнулся в другую сторону и появилась тенденция наоборот рассматривать женщин (в случаях, когда те занимались хоть чем-то кроме того, что были женами и матерями) изолированно, без учета их семейного положения и отношений с мужчинами. Ну и третий вариант, который лично мне кажется более перспективным, — это не изолировать гендерный фактор и не зацикливаться на нем, а рассматривать его в комплексе с остальными переменными, чтобы понять, как именно он с ними соотносится.

Великий Бард, как всегда, краток и точен. Комедия «Мера за меру», написанная в XVI веке, очень четко показывает, как классифицировали женщин, начиная со Средневековья и заканчивая практически началом XX века. Сразу оговорюсь — это всего лишь одна сторона медали, тот самый гендерный подход, но именно это — тот «фасад», который всем был виден и позволял легко и быстро определить социальное положение подавляющего большинства средневековых женщин. Не их реальное место в обществе, не их вес или значимость, а ту «ячейку» в структуре общества, которую они занимали в глазах окружающих.

В современных реалиях можно привести в пример, допустим, инженера. Достаточно сказать о ком-то, что он инженер, и у большинства людей в голове складывается система определенных стереотипов — человек с высшим образованием, технарь, прилично зарабатывает. Пара уточняющих слов касательно должности или места работы, и мы довольно четко представляем себе его «ячейку» в структуре общества. При этом его пол и возраст, зарплата, степень квалификации, место учебы, хороший ли он специалист, состоит ли в браке, где живет и т. д. — это дополнительные подробности, которые остаются в тени и в данном вопросе не имеют особого значения, потому что наше общество структурировано в первую очередь по профессиональному признаку. Если спросить о ком угодно: «Кто такой Иван Иванович?» — вам ответят, что он инженер, учитель, менеджер или еще кто-то, то есть назовут его профессию. То же самое касается любой условной «Марии Ивановны», поскольку в современном мире социальная классификация для мужчин и женщин почти не различается (речь, разумеется, о странах так называемого «западного типа»).

В средневековом мире, когда дело касалось мужчин, чаще всего тоже в первую очередь называли профессию, правда, нередко с уточнением касательно места жительства, происхождения или состояния. Сэр Джон — рыцарь из Йорка, мэтр Бономе — хозяин трактира на улице Сен-Жак (то есть в респектабельном районе Парижа), синьор Датини — богатый флорентийский купец.

Но в статусе женщины почти всегда на первом месте стояло ее семейное положение — девица она, замужняя женщина или вдова, причем вне зависимости от принадлежности к тому или иному классу. Дочь графа, например, именовалась леди Мэри Грей, в официальных случаях к этому еще и добавлялось уточнение — «дочь графа Кентского». Дочь купца или ремесленника звалась Мэри Смит и тоже с уточнением, что она дочь, допустим, Джона Смита, плотника.

После замужества все эти женщины практически теряли свое личное имя, которое оставалось для домашнего обихода, и начинали зваться по фамилии мужа — леди Дарнли, мистрис Блэк. В особых, официальных случаях, чаще всего при оформлении важных документов, таких как завещания, уточнялось и имя, которое они носили до замужества. Точнее, имя отца — леди Дарнли, урожденная леди Мэри Грей, дочь графа Кентского. Или мистрис Блэк, жена Томаса Блэка, каменщика, урожденная Мэри Смит, дочь Джона Смита, плотника.

Как нетрудно догадаться, если эти женщины оставались вдовами, они по-прежнему именовались по бывшему мужу, просто добавлялось слово «вдовствующая».

Девицы, замужние и вдовы, аллегория, фрагмент манускрипта рубежа XIII–XIV вв., Германия.

Примеры опять же приведены английские, потому что лично мне английская терминология ближе, но и в других странах система мало отличалась. Все знают окончательно сложившиеся к Новому времени и закрепившиеся в языках обращения к замужним и незамужним женщинам — французские мадам/мадемуазель, немецкие фрау/фройляйн, итальянские синьора/синьорита и т. д., в то время как обращение к мужчинам не зависело от их матримониального статуса. Различия в именовании женщин в разных странах в основном косметические — так, например, в Италии в отличие от Англии было принято гораздо чаще использовать личное имя. У всем известной Моны Лизы дель Джоконда «мона» — вовсе не имя, а вполне традиционное почтительное именование замужней женщины, происходящее от «mia donna» — «моя госпожа». Английский аналог — «миледи». Но если в Англии сказали бы «миледи Джоконда», используя только именование, указывающее на статус знатной замужней женщины, и фамилию мужа, то в Италии, как видите, личное имя дамы тоже использовалось.

В приведенном выше отрывке из Шекспира Марианна затрудняется с определением своего статуса, потому что у нее очень уж необычная ситуация. Она не вдова, тут все понятно. Она была помолвлена с Анжело, но он ее бросил, свадьба не состоялась, поэтому она не может на законных основаниях именовать себя его женой. Но сексуальная связь у них была, поэтому она вроде как уже и не совсем девица. А учитывая английскую особенность брачных традиций, по которым обязательство жениться, закрепленное сексом, считалось законным браком, все становится совсем сложно. Поэтому Марианна действительно оказалась в каком-то подвешенном состоянии, между статусами — уже не девица, но пока брак не будет утвержден, еще не совсем жена.

Но эти тонкости можно понять только после достаточно подробных объяснений. А вот так с ходу, поскольку ответы Марианны совершенно не вписываются в привычные реалии, бестактный Лючио делает предположение, что она проститутка. И винить его тут можно только за наглость и длинный язык, но никак не за само предположение, потому что исключений в этой женской социальной классификации действительно было только два — проститутки и монахини. Поскольку монахиня узнавалась сразу — как минимум по обязательной форме одежды, — оставался только один вариант — проститутка, публичная женщина, оказывающая сексуальные услуги за деньги, существующая вне приличного общества, а следовательно, и вне нормальной классификации.

Может возникнуть резонный вопрос — почему такая социальная классификация сложилась именно в Средние века? Дохристианские культуры, включая развитую Античность, гораздо меньше концентрировались на семейном положении женщин. Важна была принадлежность к определенному роду, семье, сословию, иногда степень родства. Семейное положение стояло в этом списке переменных гораздо дальше, а уж между девицей и вернувшейся в родительский дом овдовевшей или разведенной женщиной чаще всего вообще не было никакой разницы.

Ключевое слово в этом вопросе — «дохристианские». Система девица-жена-вдова была плотью от плоти христианской Европы и могла сложиться только там.

Современные научные исследования доказывают, что многие категории, которые нам кажутся само собой разумеющимися, на самом деле появились искусственно, как плод определенной общественной культуры. Так современное понятие «вдова» когда-то было не таким однозначным. В поздней Античности, например, слово «vidua», которое принято переводить как «вдова», обозначало просто женщину без мужа, не важно, овдовела она, развелась или вообще никогда не была замужем. Тогда как в Средние века, наоборот, существовало несколько разных терминов, в частности то же самое слово «vidua» у христианских авторов (которые писали, разумеется, на латыни) стало обозначать женщину, давшую после потери мужа обет целомудрия, а просто вдовы стали именоваться «relicta».

Вообще классификация девиц и вдов у разных средневековых авторов сильно зависела от сексуальной составляющей. Так, например, многие не только вдов разделяли на тех, кто дал обет целомудрия, и тех, кто не исключил для себя возможность нового вступления в брак, но и к девушкам подходили с той же меркой, выделяя в отдельные категории тех, кто девственницы потому, что еще не вышли замуж, и тех, кто сознательно выбрал путь целомудрия.

Подобные примеры свидетельствуют не только о том, что данные гендерно-социальные категории являются искусственными порождениями средневековой общественной культуры, но и о том, что ключевые факторы, повлиявшие на классификацию девица-жена-вдова, — это доминирующие религиозные и правовые идеи того времени. Конечно, на нее повлияли и некоторые важные социально-экономические и политические события Средневековья, но культурно-религиозная составляющая все же доминировала.

А попросту говоря — все дело в сексе.

Среди новшеств, внесенных христианством в моральные нормы и традиции, было почти фанатичное отношение к целомудрию. И прежде всего это касается именно первых веков его существования, когда многие богословы в принципе не признавали сексуальные отношения возможными для доброго христианина. Для спасения существовал только один путь — целомудрия. По этой причине церковь довольно долго не занималась вопросами контроля над брачными отношениями и браки продолжали заключаться по старым обычаям — по римскому, датскому, франкскому, германскому праву.

Со временем все же возобладала разумная точка зрения тех богословов, которые понимали, что с таким подходом род человеческий может скоро прекратиться. Христианская церковь росла и набирала силу, ее иерархи были уже не просто пастырями, пришедшими по велению души, а настоящими политиками, видевшими, что язычники плодятся и размножаются, а вот принимать истинную веру не спешат. Для торжества христианства требовалось много добрых христиан, и после многовековых споров официальная позиция церкви пришла к практичному варианту, что целомудрие идеально, но законный брак двух добродетельных людей для рождения детей — тоже хорошо. Или, как сказал Чосер:

Вот из этих раннехристианских дискуссий о целомудрии выросла и классификация женщин как девиц, жен и вдов — простая и понятная, если осознавать, что под девицей отцы церкви подразумевали именно девственницу. Так эти три состояния женщины идеально вписывались в иерархию спасенных, используемую в трудах святого Амвросия, святого Иеронима и Августина Блаженного и основанную на состоянии целомудрия человека в момент смерти. То есть те, кто никогда не занимался сексом (девицы), те, кто прекратил им заниматься (вдовы), и те, кто продолжает (жены). Основываясь на притче о сеятеле в Евангелии от Матфея, богословы заявляли, что девственницы заслуживают стократной награды, вдовы — шестидесятикратной награды, а жены — тридцатикратной награды.

Этот подход оказался очень жизнеспособен и поддерживался богословами Высокого и Позднего Средневековья. Так святитель Феофилакт Болгарский[5] писал: «Три же разряда и тех, которые приняли и сохранили семя: одни приносят плод во сто — это люди совершенной и высокой жизни; другие — в шестьдесят, это средние; иные — в тридцать, которые хотя немного, но все же приносят по силе своей. Так, одни суть девственники и пустынники, другие живут вместе в общежитии, иные в мире и в браке. Но Господь принимает всех их, как приносящих плод. И благодарение Его человеколюбию!»

Справедливости ради добавлю, что отцы церкви в этом вопросе не делали различий между полами, иерархия спасенных, основанная на состоянии целомудрия, распространялась на мужчин в той же степени, что и на женщин. Но для выстраивания структуры мужского общества эта модель была, разумеется, совершенно нежизнеспособна, поэтому дальше богословских книг и проповедей дело не заходило. А вот для классификации женщин она подошла настолько хорошо, что с определенными вариациями сохранялась почти до конца XX века.

Объясняется, почему эта система так хорошо прижилась и как появились исключения из нее, очень просто. Юридически женщина полностью зависела от мужчины, а из этого вытекали, соответственно, экономическая и даже физическая зависимость. Поэтому в быту и при возникновении любых юридических вопросов обозначение «девица, жена или вдова» было в первую очередь указанием на то, под чьей опекой женщина находится, какие у нее права и с кого надо спрашивать за ее поступки.

При этом богословская классификация повлияла на форму, но не на содержание. Что бы там отцы церкви ни говорили о великом значении девственности, наименьший вес в обществе был как раз у девиц — незамужняя девушка продолжала практически считаться ребенком и мало принималась во внимание. Ее слова почти ничего не значили, она не могла совершать никаких коммерческих операций и вообще рассматривалась как существо слабое, глупое и нуждающееся в опеке. Даже работающие девушки были юридически несамостоятельны и зависели от отца или опекуна.

Замужняя женщина — это уже другое дело. Несмотря на то, что зависимость женщины от мужа была не меньше, чем от отца, в глазах общества она имела совершенно другой вес, потому что жена являлась как бы представительницей мужа. Если дочь — это просто неразумный ребенок, то жена — это была часть мужа, единое с ним существо. Она могла говорить от имени мужа (с его разрешения, конечно, но в его отсутствие автоматически предполагалось, что такое разрешение есть), требовать от его имени выполнения обязательств, делать покупки от его имени, давать от его имени обещания и т. д.

Самой свободной была вдова — даже несмотря на то, что формально вдовы обязаны были находиться под опекой каких-либо мужчин-родственников. Была в их положении такая любопытная двойственность, что опекун вроде как нужен, но если вдова что-то сделает без его разрешения, она в своем праве.

Так что, когда средневековая женщина, отвечая на вопрос «кто вы?», начинала с того, девица она, жена или вдова, этим она сразу поясняла степень своей самостоятельности и дееспособности. А дальше, называя имя отца или мужа, уже расставляла последние точки над i — помещая себя в соответствующую ячейку социальной структуры общества.

Монахиня выпадала из этой структуры, потому что, принимая постриг, она уходила из-под ответственности частных лиц и переходила в подчинение религиозного ордена. Поэтому монахини, являясь исключением, не выпадали из социальной структуры средневекового общества, а скорее дополняли ее. После пострижения они приобретали свой окончательный статус, и орден становился их опекуном до конца жизни.

А вот проститутки именно выпадали из системы, что, конечно, тоже неудивительно, потому что даже в тех странах, где их занятие было так или иначе узаконено, они все равно находились вне общества и считались маргиналами, наряду с бродягами и попрошайками. Среди проституток хватало и замужних женщин, и вдов, но в глазах общества, становясь публичными или иначе «нечестными» женщинами, они теряли право так себя именовать.

Здесь мы напрямую сталкиваемся с таким любопытным моментом, как использование очень популярного в Средние века термина «честная женщина». Он встречается и в литературе, и в официальных документах, в том числе в судебных записях. И что очень неожиданно на современный взгляд — женщин, осужденных за различные преступления, в том числе воровство, в этих документах нередко продолжают называть «честная женщина». Такой вот нонсенс.

Но в те времена это никому не казалось странным — такое отношение вытекало из положения женщины в целом и ее прав и обязанностей в глазах общества. Какие бы преступления женщина ни совершила, если у нее не было любовников, если она хранила целомудрие или была верной женой, и иногда даже если она жила во внебрачной связи, но только с одним-единственным мужчиной (как та же Марианна у Шекспира), — она все равно оставалась «честной женщиной». И суд по этой причине даже мог проявить к ней снисхождение.

Когда женщина оказывалась замешана в какой-то скандал, ее дальнейшая судьба могла быть напрямую связана с ее репутацией. Если соседи и знакомые свидетельствовали в суде, что она добродетельна, известна только примерным поведением и не имеет порочащих связей, судьи любое преступление могли счесть случайностью, в которой виновата слабость женской натуры. А вот распутница в глазах общества была порочна по определению, а следовательно, способна на любое преступление и опасна для общества. Тут пощады ждать не приходилось.

В качестве примера можно вспомнить громкий процесс Марион ла Друатюрьер, закончившийся казнью обеих обвиняемых — самой Марион и ее подруги, старой сводни Марго де ла Барр.

Несчастная Марион была безумно влюблена в некого Анселина, а тот с удовольствием попользовался всеми удовольствиями, которые мог от нее получить, после чего обручился с куда более выгодной невестой Агнес. Марион впала в отчаяние и пожаловалась старой знахарке на неверность возлюбленного. О дальнейшем Ольга Тогоева пишет в книге «Истинная правда»: «И та обещала помочь, дав рецепт приворотного зелья, которое Марион должна была подлить Анселину в еду… Однако он никак не желал отказываться от женитьбы. Следовательно, необходимо было новое, более верное средство, и оно было найдено все той же Марго — “такая вещь, что этот Анселин, даже если и женится, все равно вернется к ней и будет любить ее как и прежде”. Подруги сплели два венка из ядовитых трав, которые Марион забрала у Марго накануне свадьбы и на следующий день, во время праздничной пирушки, бросила под ноги танцующим молодоженам. Уже через два дня она узнала, что они больны и не могут иметь сексуальных отношений. Еще через какое-то время они умерли».

Марго де ла Барр приговорили довольно скоро, она не имела никаких шансов, потому что ранее была проституткой, сводней, а также занималась ворожбой, просто это никого не интересовало, пока в результате ее предполагаемых действий никто не умирал. Суд сразу же отмел ее попытки назвать себя честной женщиной, она была человеком вне приличного общества, и общество было только радо от нее избавиться. Другое дело — Марион, которая ни в каких других связях с мужчинами кроме Анселина замечена не была и сама себя именовала «женщиной с достойной репутацией». Судьи с этим были не совсем согласны, но тем не менее и они, обсуждая ее дело, ни разу не мотивировали обвинения против нее «распущенным образом жизни», как это было с Марго. Молодость, относительно хорошая репутация и искренняя любовь, которую она питала к Анселину, играли ей на руку, и смертный приговор ей (хотя однозначно именно она была инициатором колдовства, и она же проводила магический обряд) судьи выносили не единогласно, трое до конца настаивали на наказании у позорного столба и изгнании.

Еще один пример, с более счастливым финалом, — дело Франсуазы Бонвэн из Шерминьона в 1467 году. Она тоже была обвинена в колдовстве, причем практически случайно — на другом ведовском процессе обвиняемая под пыткой назвала ее в числе участниц шабаша.

Франсуаза была состоятельной добропорядочной вдовой около 35 лет, владелицей трактира, и к тому же ей хватило ума сразу же нанять опытного адвоката. И вот он в полной мере сумел сыграть на разнице между «честной женщиной» и «нечестной женщиной». Обвинение против Франсуазы строилось только на показаниях уже приговоренной «ведьмы», то есть однозначно «нечестной женщины». Поэтому адвокат собрал свидетельские показания соседей и знакомых своей подзащитной, которые поклялись в суде, что «в ее роду не было ни одного колдуна или ведьмы (т. е. против ее родственников не возбуждались подобные дела), что сама она имеет прекрасную репутацию», и таким образом доказал, что она «честная женщина» и ни с какой стороны не может быть заподозрена в колдовстве. И уж тем более ее слово, добропорядочной вдовы, намного весомее слова «ведьмы».

Итак, система вроде бы проста. Есть честные женщины — девицы, жены и вдовы, опекаемые мужчинами; есть монахини, опекаемые своим орденом и вообще лишенные сексуальной жизни; и есть проститутки — нечестные женщины, блудницы, грешницы, исключенные из системы общественных отношений. Однако была еще одна категория, которую в эту систему поместить нельзя, потому что она была в основном юридической, и в той или иной степени в нее могли входить как честные, так и нечестные женщины. Речь идет о женщинах, обозначаемых в документах как femme sole.

Но прежде чем рассказать о них подробнее, надо прояснить, что же представляла собой женская зависимость от мужчины в Средние века.

Довольно часто средневековая женщина выводится как фактическая рабыня мужчины, безгласная и бесправная, не человек, а вещь, которую можно купить и продать, можно убить или выкинуть на улицу без всяких последствий. Так ли это было на самом деле? Для наглядности в качестве примера вновь отрывок из комедии Шекспира — все-таки ему нет равных в точности характеристик и мастерстве несколькими словами обрисовать ситуацию.

Как это часто бывает, Шекспира и здесь не все понимают правильно. Взгляд цепляется за слово «имущество», и этого бывает достаточно, чтобы вызвать негодование и дальше уже не анализировать. Между тем Петруччо в этой речи ничего не говорит о том, что он имеет право своей жене, как своему имуществу, сделать что-то плохое. Речь идет о том, что он вправе защищать ее, как любое свое имущество, от посягательств со стороны. Теперь он несет за нее ответственность, он ее опекает, и любое посягательство на нее — это вызов именно ему. В данном случае он ловко это использует, чтобы пресечь возражения самой Катарины, но показательно, на какие собственные права он упирает.

Да, дело именно так и обстояло. Муж был хозяином жены, но не ее владельцем, она обязана была подчиняться ему, но не как вещь или рабыня. И хотя ее положение было подчиненным, прав и обязанностей у них обоих было фактически поровну.

Думаю, понятнее будет, если провести аналогию между положением средневековой женщины и положением современного ребенка. Точнее, не совсем современного — сейчас детей стало принято опекать как «растение мимоза в Ботаническом саду» (как писал когда-то Сергей Михалков об очень опекаемых детях), — а ребенка второй половины XX века.

Представьте себе обычные отношения отцов и детей. Ребенок обязан подчиняться родителям — те имеют право ограничивать его свободу, могут давать ему деньги или не давать, сами решают, что ему надевать, чем питаться, куда ходить, покупают ему тоже то, что сами считают нужным. Родители выбирают круг общения своего ребенка, принимают за него решение, чем ему заниматься — музыкой или футболом, решают, в какой вере его воспитывать. За проступки родители наказывают ребенка по своему разумению — кто-то ставит в угол, кто-то лишает сладкого, кто-то читает нотацию, кто-то не пускает в кино, а кто-то и порет ремнем.

В то же время родители несут за ребенка полную ответственность, содержат его, воспитывают, следят за его здоровьем, платят за него штрафы в случае какого-то нарушения общественного порядка. Если с ребенком что-то не так, именно родители подвергаются общественному осуждению, а в особых случаях могут быть лишены родительских прав и даже привлечены к административной или уголовной ответственности.

Ребенок может бунтовать или договариваться с родителями, он может убежать из дома (но его поймают и в большинстве случаев вернут родителям), он может добиваться своего просьбами, лаской, скандалами и прочим эмоциональным давлением. И тут, по сути, все зависит исключительно от личных качеств людей. Кому-то повезло с умными, добрыми и справедливыми родителями, а из кого-то «дурь» выбивают ремнем. И никакой закон не защитит ребенка, если родители из идейных соображений кормят его одной травой или, наоборот, перекармливают его до третьей стадии ожирения, и он к совершеннолетию получает целый букет заболеваний.

А теперь замените в этой системе ребенка на женщину, а родителей на мужчину (отца, а потом мужа), и вы примерно поймете, каким было юридическое положение средневековой женщины. Принципиальное отличие только одно — достигнув совершеннолетия, ребенок имеет право уйти в «свободное плавание», а у средневековых женщин такая возможность была далеко не всегда. В основном они могли полностью освободиться от зависимости только в трех случаях — овдовев, приняв обет безбрачия или официально разъехавшись.

Трудно поверить, но плюсы у такого положения для женщин были, причем немалые. Да, у них формально не было прав как-то участвовать в общественной и экономической жизни. Но, во-первых, они все равно участвовали, просто прикрываясь именем своих мужей, а во-вторых — они и ответственности никакой не несли. Им были положены все привилегии их отцов и мужей, в соответствии со статусом и должностью последних, но отрабатывали эти привилегии только мужчины.

Жена выпытывает у мужа его секреты, «Роман о Розе», манускрипт 1490–1500 гг., Франция.

«Когда король рассылает своим шерифам повестки о сборе армии, рисковать жизнью в бою должны мужчины, а не женщины, — пишет Мортимер. — Тем не менее высокопоставленные женщины пользуются всеми привилегиями, положенными “тем, кто сражается”. Они могут получать в наследство землю — даже если условием ее получения является военная служба. Кроме того, высокопоставленные женщины пользуются и всей полнотой власти своих мужей. Многие вдовы даже радуются, когда люди вспоминают их покойных супругов, — в конце концов, какая вдовствующая графиня хотела бы, чтобы все забыли, что когда-то она была замужем за графом?»

В других странах ситуация была немного другой, учитывая специфику английского феодализма, быстро покончившего с континентальной системой «вассал моего вассала — не мой вассал». В Англии все были вассалами короля. Но тем не менее в отношении женщин ситуация была примерно одинаковой по всей Европе. Потеряв мужа, дама не теряла свой статус. Была графиней — осталась графиней. А отрабатывает свой титул пусть новый граф мужского пола.

Более того, если женщина подчинена мужу, это не значит, что она подчинена мужчинам вообще. Наоборот, это значит, что она подчинена только мужу, хоть королева, хоть простая крестьянка. А кто-либо еще может ею командовать только в судебном порядке.

Женщины от имени своих мужей могли вести дела, управлять замками и даже командовать армиями — в отсутствие мужей женам королей и знатных сеньоров приходилось брать на себя и защиту земель от врагов, и усмирение восстаний, а женам купцов и ремесленников — руководить «бизнесом» своих супругов. При этом, если они совершали какие-то ошибки, ответственность несли мужья, потому что сами женщины отвечали только перед ними, а не перед законом или сеньором.

Женщина подчинялась мужу, но при этом по статусу была ему ровней, то есть все, кто ниже него, были и ниже нее, не важно, какого они были пола. Слуги мужа — слуги жены, вассалы мужа — вассалы жены. В большинстве случаев было именно так. Не юридически, конечно, но фактически.

Вы когда-нибудь задумывались, откуда в Европе пошла традиция давать в качестве оплаты не наличные, а чек, то есть долговую расписку, по которой потом можно получить деньги? Все оттуда же, из юридического положения женщин. Деньги принадлежали мужу, но за покупками-то ходила чаще всего жена. Конечно, ей можно было давать деньги, но попробуй проконтролируй, на что она на самом деле их потратит. Оплата по распискам позволяла намного надежнее контролировать расходы. К тому же носить с собой деньги могло быть опасно, а кое-где женщинам вообще запрещалось делать покупки — как сейчас детям запрещают покупать алкоголь.

Но у такой системы была и оборотная сторона — ведь женщина не несла никакой финансовой ответственности. И уголовной, часто, кстати, тоже. То есть можно было пройтись по лавкам, набрать всего, чего душа пожелает, а платить потом приходилось мужу. А если он не сможет заплатить, в долговую яму бросят его, а не жену. Он со своей стороны может жену за это побить, но ущерб-то понесут оба. А дальше что? Можно избить жену до полусмерти, но на это она имеет право пожаловаться в церковный суд, где мужа приструнят и будут наблюдать за его поведением (чем не ювенальная юстиция). Можно сказать всем лавочникам, чтобы ничего ей больше не продавали, и стать посмешищем в глазах всей округи — с бабой не сумел справиться…

Кстати, многие из этих законов, появившихся в Средневековье, действовали до самого последнего времени. Еще в первой половине XX века в Англии за совместное преступление супругов вешали только мужа, да и сейчас в таких случаях жена автоматически считается только исполнительницей, а основная ответственность на муже. А знаменитые акции суфражисток, рубежа XIX–XX веков, которые сейчас выглядят безумно опасными, на деле мало чем грозили их участницам. Женщины могли устраивать пикеты, демонстрации и даже теракты, но их за это максимум могли подержать месяц в тюрьме, и то если родственники штраф не заплатят.

Учитывая все написанное выше, когда меня спрашивают о правах женщин в Средние века и о том, было ли тогда хоть какое-то равноправие полов, я обычно говорю, что нет, равноправия не было, но был паритет. И здесь опять для иллюстрации стоит обратиться к Шекспиру.

Финальный монолог «укрощенной» Катарины у многих современных женщин вызывает вполне справедливое негодование. Как это так — «муж господин твой»? С какой стати? Однако справедливо оно только для современности, а не для Средневековья или Возрождения. И чтобы понять это, достаточно внимательно прочитать, о чем же именно говорит Катарина.

Шекспировская женщина, так же как и средневековая женщина, в идеале, не работала, а занималась только мужем, домом и детьми. Работать должен был только мужчина. То есть речь в монологе о том, что долг мужчины — заботиться о жене, защищать ее, содержать, трудиться ради этого изо всех сил, а долг женщины — окружать вернувшегося с работы мужчину нежностью и комфортом. Это и есть средневековый паритет в отношениях между полами. У женщины не было мужских прав, но у нее не было и мужских обязанностей.

Определенная логика в этом, согласитесь, есть. Многие женщины и сейчас хотели бы отношения по такому же принципу — муж работает, чтобы содержать семью, а жена обеспечивает ему «надежный тыл». Увы, современные «домостроевцы» все время забывают, что в обмен на женское послушание мужчина обязан был принимать на себя всю ответственность за свое и ее благополучие, не говоря уж о том, что христианский брак являлся нерасторжимым и заботу о жене приходилось брать на себя пожизненно. А в тех случаях, когда женщины тоже работали, мужьям и в Средние века приходилось поступаться частью своих прав.

Суд Париса, «История Трои», манускрипт второй половины XV в., Франция.

Но, конечно, средневековым женщинам завидовать не стоит, не хочу, чтобы сложилось впечатление, будто я пытаюсь приукрасить их жизнь. Большинство женщин на протяжении всего Средневековья, Возрождения и Нового времени имели очень мало прав. И далеко не всех устраивал тот самый паритет, который к тому же мужчины то и дело пытались нарушить, требуя от женщин выполнения их обязанностей, а своими пренебрегая.

«Положение девы или жены, — пишет Йен Мортимер, — зависит от мужчины, который ее обеспечивает. У девушек это отец или отчим. После замужества — муж. Выйдя замуж, женщина оказывается в полной власти мужа. Она не может отказать ему в сексе, взять деньги в долг без его согласия, избавиться от какого-либо имущества… Монахини находятся примерно в такой же зависимости от монастыря — их считают невестами Христа. Только вдовы и старые девы более-менее независимы, и то вдов обычно оценивают по общественному положению последнего мужа. Это самый главный и неотъемлемый аспект жизни женщин. С рождения до вдовства они живут под чьим-либо (обычно мужским) контролем, по крайней мере номинальным».

Этот паритет был хорош для сильных духом женщин, у которых хватало характера отстоять свои права. Или для богатых, защищенных законом и своей семьей, — юридических возможностей оградить женщину от произвола мужа тоже хватало. Выигрывал тот из супругов, у которого было больше ресурсов — моральных, душевных, физических и материальных — чтобы взять верх. Впрочем, разве сейчас по-другому? Одни женщины терпят побои и измывательства, не пытаясь воззвать к защищающему их государству, а другие запрещают бывшим мужьям видеться с детьми, тоже не думая ни о законах, ни о благополучии этих детей, а лишь упиваясь своей властью. Мужчины в свою очередь подчинения требуют, а нести ответственность не желают. Можно сказать, что законы изменились в лучшую сторону, юридическое равноправие появилось, но люди сами ему упорно сопротивляются и держатся за наследие Средневековья не в самом лучшем его проявлении.

«Закон, — пишет Корделия Битти, — был, конечно, еще одной доминирующей силой в средневековом обществе. Как и христианские правила, он не был зафиксирован в одном наборе текстов или в одном учреждении: существовало множество пересекающихся правовых норм… Закон, например, касался всех обычных экономических операций: кого можно преследовать за долги, а кого — нет, и можно ли отказаться от сделки». Именно в этом контексте — правовом — появляется еще одна категория женщин — femme sole. Точнее, надкатегория, потому что она не выделяется в дополнительную группу помимо девиц, жен, вдов, монахинь и проституток, а включает в себя отдельных женщин из этих групп.

Термин femme sole сам по себе достаточно двойственный и в разных документах использовался по-разному. Изначально он, как пишет Корделия Битти, касался «правового положения замужней женщины в соответствии с общим правом. В соответствии с общим правом незамужние женщины (совершеннолетние) могли владеть землей и имуществом, продавать и завещать такое имущество, а также подавать иски и быть привлеченными к ответственности, в то время как замужние женщины не могли этого делать. После вступления в брак вся собственность женщины (недвижимость и другие активы) переходила под контроль ее мужа, за исключением ее личной одежды и драгоценностей. Хотя некоторые называют это «единством личности», лучше рассматривать его как опеку: жена оставалась собственницей, но по общему праву муж нес за нее юридическую ответственность… Именно из-за этой позиции общего права замужняя женщина упоминается в различных правовых документах как coverte de baron (опекаемая своим мужем) или как femme coverte (опекаемая женщина). В противовес этому незамужняя женщина значилась как femme sole, в буквальном смысле — одинокая женщина. Но как юридический термин femme sole — это “женщина, не находящаяся под опекой”». То есть, в том числе так не могли называть и несовершеннолетнюю девушку, потому что она находилась под опекой отца.

Федра, «Послания прославленных дам» Овидия, французский манускрипт конца XV в.

«Общее право наделяет одиноких женщин определенными юридическими правами и обязанностями, которых замужние женщины обычно не имеют, в результате чего категория femme sole, на каком бы языке этот термин ни употреблялся, означает наличие определенных юридических прав и обязанностей». И в первую очередь статус femme sole означал, что женщина занимается не только домом и семьей, а официально работает.

Я буду рассматривать категорию femme sole на английской почве, благо сохранилось много документов, они хорошо изучены и систематизированы. Примеры того, как обстояла ситуация с подобной юридической категорией в других странах, будут в главе о работающих женщинах.

Конкретно термин femme sole стал активно использоваться в документах со второй половины XIV века, хотя сама категория относительно независимых от мужской власти, чаще всего работающих женщин, разумеется, существовала и до этого. Большинство исследователей считают, что дело прежде всего в распространенности этого явления — пока таких женщин было немного, отдельного термина для них не требовалось. Но прокатившаяся по Европе в XIV веке чума сильно уменьшила население, вызвала нехватку рабочих рук, а это в свою очередь привело к увеличению числа работающих женщин, в том числе, что особенно важно, и работающих официально. Поэтому все чаще стала возникать необходимость как-то выделить их в документах.

В пользу распространенности такого непривычного для человечества явления, как относительно независимая женщина, говорит и то, что постепенно наряду с латинским термином стали появляться и обозначения такого статуса на национальных языках. Это говорит о том, что таких женщин стали выделять в отдельную категорию не только высокообразованные чиновники-клирики, но и обычные горожане. Впереди всех, как это часто бывало в том, что касалось женщин, была Англия, где термин «sengle womman» начал использоваться наряду с «femme sole» еще с XIV века.

Думаю, все понимают, что в Средние века никакой единой формы налоговой (как и любой другой) отчетности не существовало. Записи велись, мягко говоря, как попало, и уж тем более не было единой терминологии. В то же время налоговые документы — это, наверное, наиболее точные и надежные документы, оставшиеся от тех времен, потому что уж учет налогов любое государство всегда вело максимально дотошно. Разные категории населения платили разные суммы, и каждый налогоплательщик был четко обозначен, чтобы не возникало вопросов, почему он платит именно столько. Поэтому изучение налоговых архивов и сопоставление данных всегда очень познавательно.

В книге Корделии Битти подробно рассматриваются документы налоговой переписи 1379 года из города Бишопс-Линн[6] в Норфолке. В частности, там упоминается такая любопытная деталь — среди облагаемых налогами женщин часть значатся как puella (девица), часть как vidua (вдова), а часть как femme sole. При этом ни одна из femme sole не названа девицей или вдовой, хотя по логике «одинокими женщинами» или «женщинами, не находящимися под опекой» должны быть именно они, замужняя женщина априори считалась находящейся под опекой мужа.

Поскольку крайне маловероятно, что именно в Бишопс-Линн ни одна девица и ни одна вдова не работали, здесь дело явно в том, что для системы налогообложения статус femme sole был определяющим. За девиц платили один налог, за вдов другой, но если женщина была определена как femme sole, ее семейное положение переставало иметь значение и она платила третий вариант налога.

Тщательный анализ документов позволяет сделать вывод, что девушек, живущих в родительском доме, идентифицировали как девиц, даже если они работали в мастерской отца. А вот служанки и другие наемные работницы уже обозначались femme sole. Что касается вдов, то в их случае, по-видимому, многое зависело от того, как они сами себя идентифицировали — по статусу покойного мужа или по своему собственному профессиональному статусу.

Хотя, возможно, решение принималось и налоговыми чиновниками. В переписи, проведенной в том же 1379 году в Солсбери, девиц и вдов почти нет, подавляющее большинство женщин обозначено как femme sole, то есть, видимо, там при определении статуса в первую очередь учитывали, работает женщина или нет, а не ее семейное положение и родство с работодателем.

Многие женщины в Средние века не только работали, но и являлись членами ремесленных цехов/гильдий/корпораций, то есть имели официальный профессиональный статус. Что, впрочем, не мешало большинству из них все равно писать в документах «жена такого-то» или «вдова такого-то», а уже потом указывать свою профессию. Так всем было удобнее и понятнее. Но некоторые женщины все же и в цеховых документах значились как femme sole.

Прежде всего надо понимать, что женщины в том или ином количестве присутствовали в подавляющем большинстве ремесленных цехов и именовались там «сестрами». В частности, в Англии после анализа более чем 500 уставных документов оказалось, что членство женщин допускали 79,4 % цехов. Правда, чаще всего оно было более ограниченное по сравнению с мужским, и «сестры» допускались не во все сферы цеховой жизни и уж точно не на все должности. К тому же во многих уставах вступительный взнос для женщин выше, чем для мужчин, — что кроме прочего говорит о высокой деловой активности горожанок и их конкурентоспособности, раз их приходилось ограничивать таким способом, чтобы дать преимущество мужчинам.

Елена, «Послания прославленных дам» Овидия, французский манускрипт конца XV в.

Однако этот более высокий взнос касался только женщин, которые вступали в цех самостоятельно, а не вместе с мужем, или не когда выходили замуж за члена цеха. В некоторых уставах взнос для женщины и мужчины был одинаковый, но прописывалось, что мужчина платит взнос за себя и свою жену, если она у него есть, а femme sole — такой же только за одну себя.

Где-то бывало и определенное равноправие — взнос был одинаков для супружеской пары, одинокого мужчины и одинокой женщины, и в случае брака между двумя разнополыми членами цеха членские взносы для каждого из них уменьшались вдвое (точнее, теперь их платил уже только муж, за них обоих).

Торговка грушами, «Книга о свойствах вещей», Варфоломей Английский, французский манускрипт второй половины XV в.

Встречаются femme sole в уставных документах цехов и в качестве основательниц, наряду с мужчинами и семейными парами. В таких случаях перечислялись все основатели, но femme sole подписывали документ сами, а в семейных парах это делали только мужья, выступающие в том числе и законными представителями своих жен, несмотря на то, что эти жены становились такими же членами цеха, как и они.

Это, пожалуй, самый интересный момент, касающийся femme sole. Сам термин, как уже говорилось, означал «женщину, не находящуюся под опекой», но замужняя женщина априори была под опекой мужа.

Тем не менее замужние femme sole существовали вполне официально, по причинам экономического и юридического характера.

Все помнят, что замужняя женщина не несла никакой административной и почти никакой уголовной ответственности. Муж ее опекал, руководил ею, и он же отвечал за нее и ее поступки перед обществом и законом. В личной и семейной жизни мужчин это более чем устраивало, но вот когда доходило до деловых отношений, ситуация резко менялась. Работать женщины могли, в цеха и гильдии их принимали, они руководили мастерскими, занимались торговлей, то есть совершали сделки купли-продажи, брали займы, выдавали расписки, управляли имуществом и т. д. Но в случае, если женщина разорится или совершит что-то незаконное, финансовые риски и юридическую ответственность по-прежнему нес ее муж. И некоторых мужей чрезвычайно активных дам это совершенно не устраивало.

Получалась палка о двух концах — либо не давать жене возможность полноценно работать и полностью ее контролировать, либо идти на риск. Первый вариант не годился именно потому, что если бы он был возможен, никто женщинам и не дал бы так развернуться на деловой арене. Работающие женщины были необходимой частью общества, и зачастую финансовое благополучие семьи зависело от них не меньше, а иногда и больше, чем от их мужей. Второй вариант тоже не всех устраивал, потому что одно дело — отвечать за свои действия, а другое — за чужие, тем более что не всегда отношения между супругами были так хороши, чтобы доверять жене как себе самому.

Результатом этой ситуации и стало появление замужних femme sole, то есть женщин, которые замужем, в семейных вопросах по-прежнему под опекой мужа, но в том, что касается их профессиональной деятельности, полностью от него независимы. Такие женщины обладали всеми правами femme sole наравне с самой свободной категорией женщин — вдовами. Они сами распоряжались имуществом, заключали сделки без согласия мужа, ставили свою личную подпись и печать. И, соответственно, сами несли все финансовые и юридические риски.

Умерщвление тщеславия удовольствие, Рене Данжу

Судя по косвенным свидетельствам, такая практика в Англии появилась впервые в Лондоне, еще в начале XIII века, когда даже термин femme sole еще не вошел в широкий обиход. Первое же прямое и конкретное указание на официальный правовой статус замужней женщины как финансово и юридически независимой найдено в завещании некоего Дарси, датируемом 1330–40 годами. В 1419 году Джон Карпентер[7] почти без изменений внес эти формулировки из завещания в первую Белую книгу Лондона, откуда их потом скопировали в законы и других городов.

Интересно, что замужние женщины, занимавшиеся ремеслом или торговлей и заключавшие сделки как femme sole, должны были нести все риски вне зависимости от того, делали они это с официального разрешения мужа или без него. Судя по формулировкам в законах, это было важно подчеркнуть, потому что некоторые женщины при заключении сделок просто объявляли себя femme sole, и при нарушении ими финансовых обязательств как их мужья, так и деловые партнеры оказывались в юридически запутанной ситуации.

ИЗ ЗАКОНОВ ЛОНДОНА 1419 Г.

В СЛУЧАЕ, КОГДА ЖЕНА ТОРГУЕТ В ОДИНОЧКУ

И если замужняя женщина в пределах упомянутого города самостоятельно занимается каким-либо ремеслом, в которое ее муж никоим образом не вмешивается, такая женщина должна выступать как одинокая женщина [come femme soule] во всем, что касается ее упомянутого ремесла. И если муж и жена предстанут перед судом, в таком случае жена будет выступать в суде в качестве одинокой женщины, и она будет иметь свои законные и другие преимущества в виде возможности признания вины как одинокая женщина. И если она будет осуждена, она будет заключена в тюрьму до тех пор, пока не возместит ущерб; и ни мужа, ни его имущество в таком случае нельзя будет обременить ее долгами или заставить нести ответственность.

О НАЙМЕ ДОМОВ

В случае если жена [une femme] как одинокая женщина [come femme soule] арендовала какой-либо дом или магазин в указанном городе, она обязана платить арендную плату за указанный дом или магазин и должна быть привлечена к ответственности и суду как одинокая женщина, в случае если задолжает, если это будет необходимо, несмотря на то, что она была замужем, когда брала в аренду (если арендодатель не знал об этом).

Еще раз напомню, что изучая социальное положение женщин в Средние века, надо все время учитывать, что даже вещи, которые нам сейчас кажутся совершенно однозначными, в те времена могли иметь не одну, а несколько трактовок. Я уже объясняла, что и базовая схема — девица, жена, вдова — в период Высокого Средневековья для отцов церкви имела один смысл, а для чиновников — совсем другой. Мало того, в XIII веке она была интерпретирована и адаптирована к изменившимся условиям. К тому времени религиозные авторы в большинстве своем уже перестали держаться за устаревшие схемы и стремились лучше понять мирское мировоззрение и установить контакт с широкими массами, поэтому они и на брак смотрели уже куда более позитивно. Брак стал признанным институтом для необходимого продолжения рода и способом удержания добрых христиан от блуда. А в глазах государства он еще служил для таких важных функций, как сохранение и передача собственности в рамках семьи, а также организация деятельности внутри структуры домохозяйства. То есть брак обеспечивал четкую имущественную схему — приданое, выкуп, наследование. И он же создавал семью не просто как систему личных отношений, но и как домохозяйство, в рамках которого все члены этой ячейки общества занимаются совместной деятельностью — ремесленники работают вместе с женой и детьми, передают по наследству ремесло, дворяне управляют поместьем, несут службу, готовят из детей наследников и воинов и т. п.

Аллегория, Двенадцать дам риторики, манускрипт второй половины XV в., Бургундия

Выделение категории femme sole в правовой сфере, вероятно, также вытекало из социальной реальности, в которой все больше женщин оставались незамужними и были вынуждены становиться независимыми единицами, вне традиционных домохозяйств. И не случайно эта категория выделилась именно в городах — с конца XIV века брачный возраст в северо-западной Европе вырос до двадцати с лишним лет, а кроме того, появилось много работающих женщин. По подсчетам Мэриэнн Ковалески, к этому времени 30–40 % всех взрослых женщин в городах и значительной части сельской Англии были девицами и старыми девами, никогда не состоявшими в браке. Если добавить к этой цифре вдов, то окажется, что количество одиноких женщин сильно превышало число замужних, потому что вдов в конце XIV века тоже было на редкость много[8].

Женщины — Житие Людовика Святого, XV век

Некоторые исследователи даже считают, что женщины в этот период специально откладывали вступление в брак, потому что, будучи незамужними, могли более свободно заниматься профессиональной деятельностью и получать за это деньги, тогда как выйдя замуж, большинство из них перешло бы на неоплачиваемый труд в домохозяйстве мужа. Утверждение, конечно, спорное, и касается оно в основном прислуги, для которой работа была единственным способом скопить на приданое. Женщины, возможно, не столько сами выбирали работу, а не брак, сколько вынуждены были так поступать, потому что замужним женщинам оставаться в служанках было не принято, а у большинства молодых мужчин не было денег на то, чтобы содержать семью. Поэтому брак откладывался до того времени, когда оба накопят достаточно, чтобы иметь возможность пожениться и зажить собственным домом.

«Один человек из тысячи может быть чистым; женщина — никогда». (Святой Григорий Чудотворец, III век)

«Женщина — это инструмент, который дьявол использует, чтобы завладеть нашими душами». (Святой Киприан, III век)

«…Укоризна женщине, которая дышит любодейством; она смотрит любопытным оком, вольность сердца выказывает во взгляде, улыбается, вызывает взорами на блуд, разливает из глаз какой-то тлетворный яд — нечто подобное тому, что рассказывают о василиске, который, как говорят, одним взглядом умерщвляет, на кого посмотрит». (Святой Василий Великий[9])

«Бесстыдство — матерь блуда. Женщины, если увидят, что обходишься с ними вольно и говоришь о пустом, то, побудив еще к худшему, доведут тебя до падения». (Преподобный Ефрем Сирин, IV век)

«Женщина — это искусительница, колдунья, змея, чума, хищница, сыпь на теле, яд, палящее пламя, опьяняющий туман». (Марбод Реннский, французский поэт и епископ XII века)

«Из всех диких животных самое опасное — это женщина». (Святой Иоанн Златоуст)

«Женщина — это дочь лжи, страж ада, враг мира». (Святой Иоанн Дамаскин, VII–VIII вв.)

Средневековые богословы были на редкость единодушны, когда начинали говорить о женщинах, не правда ли?

Тертуллиан[10] заявлял, что все женщины подобны Еве, ибо все они — «врата дьявола». Пикантность этой фразы состоит в том, что речь в ней идет об искушении мужчин, давших обет целомудрия, женским телом. Средневековые теологи были удивительно точны в своих религиозно-физиологических аллегориях.

Аквитанский святой X века, аббат Одо Клюнийский напоминал своим монахам предостережение Иоанна Златоуста касательно женщин: «Телесная красота ограничивается кожей. Если бы мужчины могли заглянуть под кожу, вид женщин вызвал бы у них отвращение… Если нам не нравится прикасаться к плевкам или испражнениям даже кончиками пальцев, как можем желать заключить в объятия мешок навоза?»

Жоффруа Вандомский, французский кардинал и богослов, предупреждал Хильдеберта Лаварденского (турского архиепископа, поэта и богослова), что женский пол «ввел во искушение первого мужчину и сбил с пути истинного апостола Петра. Первого это привело к греху, второго — к отречению. Женский пол исполняет свое предназначение, как раба-придверница: те, кого он соблазняет, отлучаются от жизни, как апостол Петр, или допускают смерть в свою жизнь, как Адам в Эдеме».

Хильдеберт, впрочем, был в основном с ним согласен: «Женщина — создание хрупкое, она постоянна лишь в преступлении и всегда несет с собой вред. Женщина — это ненасытное пламя, высшая мера безрассудства, враг, который всегда поблизости, который учится сам и наставляет других всевозможным способам совершать дурное. Женщина — отвратительный forum, общедоступный предмет, существо, рожденное для обмана, успех для нее — это возможность совершить преступление. Всеядная во грехе, она позволяет любому пользоваться собой. Хищница, охотящаяся на мужчин, она, в свою очередь, становится их добычей».

Вавилонская блудница, Откровение Иоанна Богослова, манускрипт 1470-х гг., Бургундия

И этот список цитат можно продолжать и продолжать. Да, именно такой была позиция церковных иерархов по отношению к женщинам. Конечно, Жоффруа так негодовал из-за того, что вполне конкретная вдова графа Вандомского сумела одолеть его в тяжбе за землю, а Хильдеберт имел несколько бастардов от разных любовниц, поэтому вполне резонно мог считать себя большим специалистом по женщинам. Но на самом деле все это никакой роли не играло. Такова была действительно официальная позиция, которой придерживались как лицемерные грешники, так и праведные добродетельные мужи, в том числе и те, кто горой стоял за то, чтобы мужчины жили в законном браке и любили своих жен. По крайней мере так дело обстояло к началу Высокого Средневековья.

Для целомудренных, благородных и даже святых женщин этот церковный антифеминизм тоже не слишком делал исключения. Яркий показатель отношения к женщинам официальной церкви — сохранность источников, где они фигурируют. Письма святого Иеронима к Марселе, Павле и другим женщинам тщательно хранились и переписывались, как и семнадцать писем Иоанна Златоуста к его духовной дочери, диаконисе Олимпиаде, как и письма других раннехристианских святых к благородным, ученым и религиозным женщинам. Но ни одного из ответных писем этих женщин до нас не дошло — по-видимому, их даже не пытались скопировать и сохранить.

Адам и Ева (обратите внимание, что Змей тоже женского пола), Зерцало человеческого спасения, манускрипт второй половины XV в., Франция

Другой пример — два брата-богослова, святые Василий Великий и Григорий Нисский. Василий получил блестящее академическое образование, был теологом, аскетом, вел активную организационную деятельность в церковных рядах. Григорий же обучался дома, был человеком добрым, одним из первых христианских противников рабства, и до того, как принял сан священника, был женат.

И была у Василия и Григория сестра по имени Макрина. О ней известно довольно многое — благодаря Григорию, который в своих биографических сочинениях рассказал о ее жизни, о том, какой она была умной и образованной, как с двенадцати лет отказывалась выходить замуж и как именно она повлияла на Василия, тогда еще светского человека, и обратила его на путь аскетического служения церкви. А вот у самого Василия, после которого осталось множество сочинений и несколько сотен писем, сестра не упоминается ни разу. Похоже, он в своем аскетизме вообще не считал нужным даже упоминать о таких раздражающих объектах, как женщины. Кстати, Василий стал одним из признанных Учителей Церкви, тогда как работы Григория среди западноевропейских богословов были не слишком популярны. Интерес к нему сильно вырос только в XX веке, когда его стали считать одним из наиболее интересных мыслителей раннего христианства, в каких-то взглядах и идеях опередившим свое время.

Трудно сказать, о скольких женщинах, активно участвующих в развитии раннего христианства, мы не знаем и никогда не узнаем, потому что их наследие не считали важным сохранять, а о них самих предпочитали лишний раз даже не упоминать.

Существует распространенный миф о том, что на одном из соборов католической церкви было обсуждение и голосование по вопросу, есть ли у женщин душа. Но, несмотря на все приведенные мною цитаты (которых при желании можно набрать на несколько томов), эта история все же является именно мифом. Настолько далеко христианская церковь никогда не заходила.

Наоборот, можно сказать даже, что при всем безусловном и ярко выраженном антифеминизме, христианская церковь ставила женщину гораздо выше, чем кто-либо прежде, потому что именно она официально признала женщину человеком. Не равным мужчине, конечно, но как бы ухудшенным его вариантом. Об этом уже шла речь в главе о браке, поэтому повторяться нет смысла.

Добавлю, что именно отсюда, из признания того, что женщина — человек, и выросла церковная позиция по поводу браков и разводов. Всегда и во все времена мужчины и женщины в этом вопросе были абсолютно не равны. Женщина была вещью, передававшейся отцом мужу, и даже в тех случаях, когда у нее были какие-то права в браке, они все равно были гораздо меньше, чем у мужчины. В Раннем Средневековье, до установления христианского брака, светские законы позволяли развод, но список возможных поводов для мужчин был намного больше такого списка для женщин. И только христианство формально их уравняло — и требованием, чтобы при заключении брака обоих спрашивали о согласии, и тем, что лишило права на развод обе стороны. Да, это не соблюдалось, но хотя бы декларировалось, что уже было огромным шагом вперед.

Чему же, а точнее, кому женщины были обязаны таким своеобразным к себе отношением? Это нетрудно понять уже из приведенного выше рассказа Григория Турского. Дело в том, что в христианстве, причем особенно в западном, католическом, есть два непререкаемых авторитета — сам Христос и его мать, Дева Мария. Преклонение перед Богородицей достигало самых фанатичных форм. Простые люди в экстазе припадали к ногам ее статуй, совершали паломничества по всем имеющим к ней отношение святыням, преподносили ей в дар драгоценности, молили ее о заступничестве и благодарили за счастливые события в своей жизни. Поэты слагали о ней стихи и песни, экстатические мистики, особенно вдохновитель Крестовых походов, святой Бернард Клервоский, в своих проповедях находили в Деве Марии объект для излияния своих невыразимых переживаний. Ученые богословы также не остались в стороне, и немало страниц в их трудах посвящено обсуждению различных сторон ее жизни.

Дева Мария почиталась и как мать младенца Иисуса, родившая и выкормившая его, и как мать распятого Спасителя — символ всей вселенской скорби матерей по детям. Она была символическим троном Бога, когда Христа изображали у нее на коленях, и была Царицей Небесной, восседающей на троне рядом со своим взрослым сыном.

Но при этом она, как ни крути, — женщина, и даже самым ярым женоненавистникам из числа теологов приходилось с этим как-то считаться.

Для отцов церкви, особенно в Раннее Средневековье, женщины делились на ужасающих искусительниц и восхитительных девственниц, а иногда совмещали в себе и то, и другое, чем еще больше сбивали целомудренных монахов с толку. И богословы все время находились в раздумьях, как совместить в одной системе ценностей ненавистную им Еву — женщину грешную, сбивающую мужчин с пути истинного, и Марию — символ святости и чистоты. Постепенно это вылилось в идею, что Ева принесла в мир грех, но потом Мария этот грех как бы искупила. Не зря у Данте в раю Ева сидит у ног Девы Марии — в самом центре рая.

Это двойственное отношение к женщине, постоянное балансирование между двумя крайностями, было очень характерно для средневекового мировоззрения. Причем встречается оно не только в трудах богословов. Религиозная литература, придворная куртуазная лирика, рыцарские романы и народные сказки — все было пронизано этой двойственностью. Для средневековой литературы типичны идеальные женские образы — не только сама Дева Мария, но и благородные королевы, стойкие христианские мученицы, верные и преданные жены, терпящие любые обиды от своих мужей, чистые девственницы. О них читали с восхищением, их ставили в пример дочерям. Такие женские образы были важной частью воспитания и формировали в обществе образ женщины, которую следует уважать. Жоффруа де ла Тур-Ландри в своей книге поучений дочерям, завершенной в 1370-х годах, даже писал, что особенно важно, чтобы у злых людей были хорошие жены, тогда святость этих женщин сможет компенсировать грехи их мужей.

С другой стороны, не менее популярны были истории о злых, распутных, подлых и жестоких женщинах, которые чаще всего в конце концов получали заслуженное наказание или хотя бы осуждение. Очень показательно, что в йоркских мистериях об Адаме и Еве первая фраза Адама после того, как он откусил яблоко, перекладывает всю ответственность на Еву: «Увы, что я наделал, какой стыд!.. Ах, Ева, это ты виновата!» Впрочем, Ева была виновата всегда и во всем, и богословы очень любили утверждать, что в душе каждая женщина — Ева и в каждой сидят ее подлые наклонности.

Это двойственное отношение к женщинам — либо святая, либо блудница — было распространено в средневековой культуре, но оно было достаточно гармоничным. Богословы и писатели любили играть на этой двойственности, вплоть до того, что могли возносить хвалу первородному греху, совершенному Евой, потому что именно он вызвал потребность в появлении Девы Марии, как матери того, кто спасет мир от этого греха. Как говорилось в одной старой английской песне: «Если бы яблоко не было сорвано, тогда наша госпожа никогда не стала бы Царицей Небесной. Благословенен будет тот час, когда было сорвано яблоко!

Августин Блаженный писал: «Через женщину — смерть и через женщину — жизнь». Ансельм Кентерберийский заявил еще конкретнее: «Таким образом, женщине не нужно терять надежды на обретение вечного блаженства, памятуя о том, что хотя женщина и стала причиной столь ужасного зла, необходимо было, дабы возвратить им надежду, сделать женщину причиной столь же великого блага».

Опороченные и обожествленные, ругаемые и восхваляемые, проклинаемые, как Ева, и почитаемые, как Дева, средневековые женщины казались отцам церкви полностью приземленными и в то же время совершенно чужими, непонятными и даже возвышенными. Неудивительно, что попытки теологов вписать их в систему христианского мировоззрения были глубоко непоследовательны и противоречивы.

Даже Дева Мария была для богословов очень противоречивой фигурой. Ранние христиане уважали мать Господа, но ее восторженное и фанатичное почитание расцвело все-таки в Высокое Средневековье. Объектом массового поклонения она стала только с XII века.

Мадонна с младенцем на троне, св. Екатерина, св. Варвара и донатор

Но теологов очень смущало то, что Дева Мария была матерью. То есть, с одной стороны, это и есть ее главное достоинство — что она родила Спасителя, но с другой, а как же грустные размышления того же Августина, что «мы рождаемся между мочой и калом»? Хочешь или нет, а Христос родился из того же презираемого богословами места.

Здесь надо опять вспомнить о том, что раннесредневековая христианская церковь единственно возможным путем для истинно верующего считала девственность. Поэтому неудивительно, что женщина для богословов того времени была исключительно раздражающим элементом. Ведь как просто было бы остаться добродетельным, если бы не было женщин, этих адских созданий, порождающих у мужчин греховные мысли. Разумеется, в этих мыслях были виноваты не сами мужчины, искренне мечтавшие о чистоте, а дьявольская женская натура.

Но с Богородицей ситуация была особая, поэтому в конце концов своеобразный компромисс был найден — Дева Мария была и осталась девственной. Она зачала от Святого Духа, а потом и родила как-то так же, сохранив при этом девственность. В физиологические подробности раннехристианские богословы старались не вдаваться, но со временем закрепилось очень удобное мнение, что Христос родился с помощью кесарева сечения, — на средневековых миниатюрах роды Девы Марии так и изображали. А учитывая традиции средневековых художников рисовать деятелей прошлого как своих современников, очень любопытно смотреть, как Христос рождается в стилизованном хлеву, но с участием проводящих кесарево врача, ассистента, а иногда и акушерки.

Кстати, по поводу Девы Марии богословов интересовал и такой вопрос — а как она сама была рождена, с участием первородного греха или без? Ее большие поклонники Бернард Клервоский и Фома Аквинский энергично защищали Богородицу от такого пятна на репутации и утверждали, что ее родителям тоже было даровано непорочное зачатие. Но в этом вопросе их позиция никогда не имела большого влияния, и большинство теологов все же смирились с мыслью, что она была рождена как обычный человек в обычном законном браке двух добродетельных людей.

Для обычных женщин Дева Мария была образцом для подражания, но в реальной жизни это приводило к определенным сложностям. Все та же двойственность ее образа не позволяла использовать ее как модель поведения. Ведь нормальная земная женщина не может быть, как она, одновременно девственницей, женой и матерью.

Раннесредневековое стремление избавить мир от секса и создать царство всеобщего целомудрия способствовало распространению подражания только одному из образов Марии — Деве. Но хотя девственность всячески приветствовалась, и монашество объявлялось наиболее достойным путем для добродетельной женщины, это все равно порождало некоторые проблемы. Так, например, монахини первоначально воспринимались как некие бесполые существа, то есть как женщины, одержавшие победу над своими гендерными характеристиками и возвысившиеся над своим полом в благородной бесполой асексуальности. Но проводить параллели между ними и Девой Марией по этой же самой причине не получалось, потому что она всегда и везде воспринималась в первую очередь как женщина.

Ближе к XII веку в рядах отцов церкви появились сильные сомнения и в асексуальности монахинь. Возможно, конечно, дело было еще и в том, что раннесредневековые монахини были и в самом деле по большей части искренне и фанатично верующие аскеты, а к Высокому Средневековью в монастырях было уже слишком много женщин, оказавшихся там по бытовым, денежным и прочим совершенно не духовным причинам. Да и мужчин-монахов это тоже касалось, поэтому они все больше видели в монахинях не столько святых сестер, сколько тягостное искушение. Даже сам святой Франциск Ассизский выступал против присоединения женских монастырей к своему францисканскому ордену — во избежание лишних сложностей.

Богородица с младенцем на троне и ангел

Более того, как пишет Джудит Беннет, «значение девственности менялось в течение Средних веков. В Раннем Средневековье девственность понималась в физическом плане, и страх ее потери был настолько велик, что некоторые монахини даже калечили себя, чтобы избежать сексуального насилия. Девственность без чистоты мысли не была полноценной, но и духовная чистота не была полной без физической составляющей. Для женщин, посвятивших себя благочестивой целомудренной жизни, увечье или смерть иногда были предпочтительнее потери девственности. К Позднему же Средневековью идеалы о чистоте стали сливаться с идеалами супружеской жизни. Жития святых начали изображать женщин-мучениц не столько как замкнутых аскетов, сколько как добродетельных жен… Девственность оставалась важной, но другие благочестивые практики — целомудрие в браке, отказ от пищи и комфорта, паломничество — все это позволяло и замужним женщинам достичь святости. Елизавета Венгерская (XIII в.) и Бригитта Шведская (XIV в.) ознаменовали собой относительно новое явление — замужние святые. Девственность оставалась важной — она была необходима для миссии Жанны д’Арк и критически важна для других святых, таких как Екатерина Сиенская, — но она больше не была единственным путем к святости.

Богородица и младенец со св. Иаковом и св. Домиником, представляющими донаторов и их семьи (Богородица Яна Флоренса) (1490)

Дева Мария предложила обычным женщинам и еще одну амбивалентную модель: властвовать через мужчин, опосредованно. Будучи посредницей между грешниками и Богом, Дева Мария одновременно обладала властью и не обладала ею. Как добрая, заботливая и всегда преданная мать, Дева Мария просила своего сына за других и тем самым мягко помогала нуждающимся, грешникам и даже проклятым. Но она помогала им своим влиянием на сына, а не своими непосредственными силами. Строгий монотеизм позволял всем святым, в том числе и Богородице, лишь заступническую роль, всемогущая власть была только у одного Бога. Тем не менее, ходатайство перед ним являлось особой силой Девы Марии, и в определенной степени эта способность была распространена и на других святых, преимущественно женского пола». Например, мать Марии, святую Анну, а также невесту Христа, святую Екатерину, тоже начиная где-то с XIV века стали активно просить о заступничестве и ходатайстве перед Богом.

Эти представления о заступнических деяниях Девы Марии и других святых были отражением мнения о том, каково должно быть поведение жен и матерей. То есть они показывали, что дело женщин — не действовать самим, а влиять на мужчин и оставаться покорными даже когда их влияние оказывается безуспешным. Такие представления распространялись как на простых людей, так и на верхушку общества. Женщина объявлялась как бы посредницей между ее мужем и теми, кто стоит ниже его. Куртуазные поэты хвалили мужчин опосредованно — восхваляли красоту и добродетели жен, тем самым косвенно воздавая хвалу их мужьям. Священники обращались к женам, чтобы те повлияли на своих мужей и склонили их к щедрости и благочестивому поведению. А в королевских и аристократических семьях эта прививаемая с детства религиозной культурой модель заступничества нередко превращалась в реальную власть. Королева Бланка Кастильская[11] около 1235 года заказала художникам великолепно украшенную Библию, в которой она была изображена рядом со своим сыном Людовиком IX как Дева Мария рядом с Христом (копируя позы скульптурной группы из собора). «Как и Пресвятая Дева, Бланка изображена в короне, на троне, сидящей по правую руку от сына, глядящей ему в глаза и умоляюще жестикулирующей, — пишет Джудит Беннет. — Заступническая власть Пресвятой Девы узаконила собственные полномочия Бланки как матери правящего короля».

Бланка Кастильская, Псалтырь Людовика Святого и Бланки Кастильской, манускрипт 1225-35 гг., Франция

Церкви приходилось признавать существование и других добродетельных женщин, ведь кроме Девы Марии были и ветхозаветные праведницы, и раннехристианские святые. Но если почитать жизнеописания этих святых (точнее, варианты, написанные в тот период) и вообще любые поучительные истории о добродетельных женщинах, легко можно заметить одну особенность — все эти женщины либо девственницы, либо раскаявшиеся грешницы, занявшиеся умерщвлением плоти (как Мария Магдалина и Мария Египетская), либо хотя бы просто питают отвращение к браку. Так о замужних святых обязательно писалось, что они не хотели замуж, питали к супругу отвращение и вообще их просто заставили.

Триптих с Благовещением, известный как «Алтарь Мерод», Роберт Кампен

А вот тут надо немного остановиться на культе Марии Магдалины. Конечно, его нельзя и близко поставить рядом с поклонением Деве Марии, но тем не менее Магдалина — одна из самых популярных святых средневековой католической церкви. История прекрасной блудницы, видимо, будила в богословах какие-то греховные мысли, которые им самим очень сильно хотелось оправдать. Поэтому уже к XI веку Мария Магдалина стала рассматриваться как символ и образец спасения для грешниц: «Совершилось так, что женщина, впустившая смерть в мир, не должна пребывать в немилости. Смерть пришла в мир руками женщины, однако весть о Воскресении исходила из ее уст. Так же как Мария, Приснодева, открывает нам двери Рая, откуда мы были изгнаны проклятием Евы, так женский пол спасается от осуждения благодаря Магдалине».

Когда церковь пересмотрела свою точку зрения и согласилась, что добрым христианам позволено плодиться и размножаться, смягчился взгляд не только на женщину, но, естественно, и на сексуальные отношения. В общих чертах концепция стала выглядеть так: девственность — это идеально, быть добродетельной женой — тоже хорошо, вдовой — хуже, чем девственницей, но лучше, чем женой. Сходила замуж, выполнила свое предназначение по воспроизводству рода человеческого, и хватит, дальше надо хранить добродетель. Тем более вдовами женщины оставались часто, особенно в южных странах, где разница в возрасте между мужчинами и женщинами, вступающими в первый брак, была особенно большой.

Прошу вас, скажите, разве недостаточно я вам покорна и во всем, и всегда послушна? Круглый год я только и выхожу из дома, что в церковь, да и то только после того, как смиренно испрошу у вас на то разрешения. Вам же, напротив, позволено по собственной воле днем и ночью разгуливать где вздумается и проводить время за игрой в кости или шахматы. Дай-то Бог, чтобы вы, против собственной совести, не наделали еще большего зла (я думаю о том, чему вы вполне достаточно и более чем достаточно, — мне стыдно об этом говорить, но я все-таки скажу, — платите дань, и что прекрасно показывает ваше равнодушие и ваше презрение…). Что сказать о доме и о расходах на него? Если бы я их не ограничивала, тогда как вы отличаетесь, если не сказать большего, столь великой щедростью, все шло бы совсем по-другому…

Вот так, вот так мы, ни в чем не повинные женщины, всегда будем проклинаемы этими мужчинами, которые думают, будто им все дозволено, и нет на них законов, тогда как нам ничего не полагается. Они пускаются в разгул и разврат, а нас-то, стоит нам только чуть повести глазами в сторону, обвиняют в супружеской измене. Мы — не жены и не подруги, но пленницы, захваченные у врага, или купленные рабыни. В своем доме эти сеньоры не довольствуются заботливо приготовленным завтраком с утра и обедом вечером; ночью им требуется роскошная постель, они всегда должны иметь под рукой такую одежду и белье, какие им нравятся, не то в тавернах, на перекрестках и в позорных местах, о коих умолчу, они грызут и оскорбляют нас, терзают нас, обвиняют нас, то и дело требуя от нас того, чего сами нам не дают. Они строги к другим, снисходительны к себе: это неправедные судьи…

«Жалоба жены», Жан де Монтрей, философ рубежа XIV–XV вв., секретарь герцога Бургундского

Так какой же должна была быть женщина, чтобы удовлетворить самых взыскательных богословов и философов Средневековья? Высокого и Позднего, разумеется, — большинство раннесредневековых христианских теологов в принципе не признавали за женщинами никаких достоинств и со скрипом делали исключение разве что для монахинь.

Итак, вот список женских добродетелей: целомудрие, смирение, скромность, умеренность, молчаливость, трудолюбие, милосердие, послушание.

С целомудрием понятно, об этом я уже писала: идеальная женщина должна быть девственной монахиней, отличная — просто девственницей, хорошая — верной женой (а лучше — добродетельной вдовой). А вот об остальных добродетелях поговорим более подробно.

Богородица с младенцем на троне, Ганс Мемлинг

Смирение, скромность и умеренность — это некое триединое качество. Авторы поучительных книг для женщин, как, впрочем, и серьезные богословы, любили рассказывать страшные истории о том, как некая девушка нарядилась, вышла из дома погулять, а на улице ее приняли за проститутку и изнасиловали. Такие истории, по правде говоря, имели под собой основание — бродить в одиночестве в вызывающем наряде по темным улицам и сейчас небезопасно, а уж в Средние века это было просто безумием. Но в идеале женщина вообще не должна была никуда выходить, кроме церкви (да и то с сопровождающими), потому что натура она слабая и подверженная соблазнам. Истинно добродетельной женщине даже к окнам не стоило подходить — чтобы не впасть в соблазн и не захотеть от жизни чего-то большего, того, что есть у мужчин или хотя бы у других женщин: свободы, нарядов, развлечений. Все это — от лукавого.

«Иди в сопровождении благородных женщин одного с тобой положения, и избегай подозрительных компаний, — наставлял свою жену парижский горожанин XIV века, — и никогда не позволяй, чтобы тебя видели с женщиной, пользующейся дурной славой. Иди подняв голову и опустив веки, но так, чтобы они не дрожали, и смотри прямо перед собой метров на сорок вперед, не глядя по сторонам ни на мужчин, ни на женщин слева или справа от тебя, не глядя вверх, не перебегая взглядом с одного предмета на другой и не останавливайся на дороге, чтобы поболтать с кем-нибудь».

Молчаливость — что ж, эта добродетель, наверное, не слишком нуждается в пояснениях. Миф о болтливости женщин живет и поныне, хотя научно уже давно доказано, что разговаривают и сплетничают представители обоих полов одинаково. Единственное отличие женщин состоит в том, что они чаще предпочитают проговаривать ход своих мыслей вслух. В Средние века это мужчин тоже сильно смущало — идеальная женщина вообще не должна была иметь собственных мыслей, для того, чтобы думать, у нее был отец или муж. «Проповедники и моралисты, — пишет Карла Казагранде, — были сильно обеспокоены тем, что женщины говорили слишком много и говорили ужасные вещи: они были опытными лгуньями, злобными сплетницами, постоянно спорили, непрерывно ныли и болтали. За века клише женоненавистнической литературы отложились в проповедях и нравственных сочинениях для женщин, дав современным читателям искаженный образ сварливых и болтливых женщин, извращенно злоупотребляющих прекраснейшим из даров человеку — даром речи».

Как ни странно это на современный взгляд, но трудолюбивой средневековая женщина, по мнению богословов и философов, должна была быть вовсе не для того, чтобы зарабатывать на хлеб насущный или помогать мужу. Просто труд отвлекал ее от праздности, а следовательно, от лишних размышлений. Франческо да Барберино, например, писал, что не будет вреда, если даже дочери рыцарей, судей и врачей научатся ткать и шить, чтобы быть готовыми к любым превратностям судьбы. «Даже при том, что в их положении не было нужды зарабатывать на жизнь, — замечал он, — постоянная работа иглой и веретеном поможет им развлечься в часы меланхолии и удалит их от пути праздности».

«При этом производительность и экономическая ценность женского труда, — подчеркивает Карла Казагранде, — были для Франческо вторичны, как и для большинства проповедников и моралистов. В первую очередь они думали о том, что женщин никогда нельзя оставлять без дела настолько долго, чтобы они затаили желания и фантазии, потенциально опасные для устойчивости их умов и чистоты их тел».

В какой-то степени радует, что хоть одну добродетель за женщинами признавали почти все средневековые философы. Милосердие считалось естественным женским качеством и всячески поощрялось. Эгидий Римский, видный теолог XIII века и епископ Буржа, например, писал, что та же мягкосердечность, которая сделала женщин капризными и нелогичными, сделала их неспособными терпеть страдания других людей и породила у них желание немедленно облегчать их.

Поэтому именно благотворительность в Средние века стала основным занятием, позволяющим женщинам всех сословий коммуницировать с окружающим миром. Причем для женщин высшего и среднего класса такое положение вещей сохранялось вплоть до XX века. Уже давно закончилось Средневековье, блеснул Ренессанс, прошло Новое время, а жены и дочери дворян и состоятельных буржуа по-прежнему выходили из дома, не опасаясь косых взглядов, только когда шли навестить бедняков.

Милосердие было основной добродетелью для любой женщины, причем чем выше был ее статус, тем выше были к ней и требования. Идеальная королева, например, должна была посвящать делам благотворительности большую часть своего времени, заботиться о бедных и нуждающихся, в том числе прокаженных, посещать женские монастыри и следить, чтобы ее пожертвования достигали отдаленнейших уголков королевства. Фактически королева (герцогиня, графиня) была руководителем социальной службы во владениях своего мужа, и положение бедняков, больных, калек, сирот, стариков и т. д. напрямую зависело от того, насколько серьезно она этим занималась.

Ну и наконец, послушание. Главное, чего всегда требовали мужчины от женщин (а многие требуют и поныне). Идеальная женщина обязана быть послушной, причем это послушание должно быть не вынужденным, а естественным, добровольным и проистекающим от безмерной любви к мужу.

Впрочем, лучше Шекспира и здесь никто не скажет:

Жан Буридан, французский философ, по иронии судьбы запомнившийся потомкам благодаря притче-анекдоту про своего осла, писал: «Муж любит больше, чем жена, и более благородной любовью, поскольку находится к жене в таком отношении, как начальник к подчиненному, как прекрасное к несовершенному, как дающий к просящему и как благодетель к облагодетельствованному. Муж дает жене ребенка, и она получает ребенка от него».

Как я уже говорила, при том, что браки заключались по деловым соображениям, любовь между супругами считалась некой обязательной добродетелью. Если вы хорошие христиане, то просто обязаны полюбить того, с кем вас связало церковное благословение. Причем это одинаково относилось и к мужчинам, и к женщинам.

Но женщина, как существо несовершенное и волнуемое страстями, должна была любить мужа всепоглощающей любовью, почти как Бога, чтобы у нее не оставалось других интересов. Муж же не мог и не должен был позволять себе такой же страстной любви, потому что у него и кроме жены много дел и забот. Супруги считались партнерами, но имеющими разные права и разные обязанности.

Исследователи средневекового «женского вопроса» до сих пор не могут прийти к единому мнению, когда же он был — «золотой век»? То есть когда все-таки женщинам жилось лучше всего, у них было наибольшее количество прав и возможностей, и они были максимально равны мужчинам.

Пожалуй, большинство исследователей в той или иной степени поддерживают мнение одной из известнейших специалистов по средневековым женщинам, Джудит Беннет. Она еще в 1992 году проанализировала историю вопроса и отметила, что десятки (если не сотни) лет считалось, что Средневековье было отсталой и жестокой эпохой, а следовательно, и положение женщин тогда было ужасным — они были бесправными, неграмотными, забитыми и находились в сексуальном рабстве у своих мужей. А с течением времени, когда человечество становилось все более цивилизованным, статус женщин якобы тоже постепенно повышался. Однако современные исследования показывают, что это заблуждение и положение представительниц прекрасного пола в XIX веке было намного хуже, чем, например, в XIV веке. Так что, если рисовать изменения в правах и статусе женщин христианской Европы в виде графика, он будет выглядеть не как линейная функция ∕, а примерно как парабола вида. То есть статус женщин в основном повышался на протяжении Средних веков, с наступлением Возрождения начал снижаться, а во второй половине XIX века снова пошел вверх и постепенно намного превысил средневековый уровень.

Но это если говорить о женщинах в целом. А если только о представительницах аристократии, то их положение, по мнению некоторых исследователей, достигло своего пика на рубеже Раннего и Высокого Средневековья, а возможно, и раньше, после чего начало ухудшаться. Дэвид Херлихи утверждал, что в Раннем Средневековье правовая система предоставляла женщинам значительные права наследования, а следовательно, и власть, но потом эти возможности им ограничили. Марион Фейсингер, Джо Энн Макнамара и Сюзанна Уэмпл в своих исследованиях пришли к выводу, что звездный час средневековых аристократок был вообще во времена Капетингов, а уже даже знаменитая Алиенора Аквитанская, хоть и была правящей королевой, все равно располагала куда меньшей властью. Жорж Дюби[12] со своей стороны высказал предположение, что все дело было в переходе от дробления наследства к майорату по праву первородства, причем по мужской линии. Это привело к тому, что женщины были отстранены от власти, приданое у них уменьшилось, да и шансы выйти замуж тоже, потому что младшие сыновья аристократов остались без возможности достойно содержать семью и стали реже вступать в брак.

Впрочем, уже в 2003 году та же Макнамара смягчила свою позицию насчет резкого ухудшения положения женщин в Высоком Средневековье, но продолжала утверждать, что «женщины находились в неблагоприятном положении в результате развития более централизованных государств, более иерархичной церкви и городского общества, основанного на денежной экономике». Кроме того, она напомнила, что в Раннем Средневековье для женщин была открыта карьера по церковной линии — аббатисы крупных монастырей имели серьезную власть. С другой стороны, многие примеры таких аббатис — это принявшие постриг принцессы, авторитет которых больше зависел от их происхождения и состояния, чем от занимаемой должности.

Пьянствующие парижанки, книга сочинений Ватрике из Кувена, манускрипт XIV в.

Полина Стаффорд в 1993 году очень точно отметила, что традиция считать Раннее Средневековье, особенно англо-саксонскую Англию, «золотым веком» для женщин пошла с конца XVIII века. И как это часто бывает, факты подгонялись под теорию, потому что цель была не исторического, а скорее морально-философского плана — в то время развитое Средневековье рассматривалось крайне негативно, и донорманнские времена изображались как некое идиллическое время, когда еще не было крепостничества, серьезного имущественного расслоения и религиозного фанатизма. Эта тенденция сохранилась надолго, думаю, все помнят противопоставление норманнов и саксов в «Айвенго». Так и для зарождающегося феминизма Раннее Средневековье было удобно в качестве некоего прекрасного периода, когда женщины наслаждались гармоничной жизнью, трудом по дому на благо семьи, были уважаемы в обществе и выполняли свою главную роль — жен и матерей. Это противопоставлялось Новому времени, где они превратились в работниц, винтики на фабриках капитализма. Да, каким бы странным сейчас это ни казалось, но ранний феминизм в основном не требовал равных с мужчинами прав, а взывал к патриархальным ценностям и тем прекрасным временам, когда женщинам не было необходимости работать.

Аманда Викери придерживалась похожей со Стаффорд позиции и тоже писала, что «неотразимое видение докапиталистической утопии, золотого века для женщин, созданное социалистическими писателями и первым поколением женщин-профессионалов в XIX веке, сопровождалось социальной, культурной и экономической трансформацией, настолько абстрактной, что ее можно было применить практически к любому региону или историческому периоду».

Еще одна крупная исследовательница женского вопроса, Эйлин Пауэр, написавшая книгу о средневековых женщинах еще после Первой мировой войны, была одной из первых, кто посмотрел с нетипичной стороны и предположил, что положение женщин и мужчин в средневековом обществе можно считать примером своеобразного баланса — именно в Средние века женщины впервые заняли в доме и семье по-настоящему устойчивую позицию. Это и создало пресловутый баланс — мужчины работали вне дома, женщины в доме, и те и другие не могли друг без друга обойтись. Аргументы, подтверждающие эту теорию, были слабыми, но сама мысль позволила по-новому посмотреть на роль женщин в Средние века.

Джереми Голдберг в 1986 году рассмотрел женский вопрос с точки зрения экономики. После эпидемии Черной смерти в XIV веке женщины из сельской местности устремились в города, восполняя потери в рабочей силе. Главным образом они требовались для работы в услужении — количество женской прислуги резко выросло, они начали исполнять многие работы, для которых прежде нанимали только мужчин. Но и число женщин-ремесленников тоже сильно увеличилось. В первой половине XV века они вообще могли быть востребованы во многих профессиях больше мужчин, потому что наступил экономический спад, а женщины, как обычно, были готовы работать за меньшую зарплату. Однако к концу XV века — по мере углубления экономического спада — мужчины стали искусственно вытеснять женщин из большинства профессий, используя всевозможные запреты и ограничения (в цеховых уставах, торговых правилах и т. д.).

Джудит Беннет поддержала эту точку зрения, рассмотрев ситуацию с пивоварением в позднесредневековой Англии. Если говорить кратко, это была традиционная женская сфера деятельности, но когда она стала очень прибыльной, против женщин-пивоваров развернулась целая кампания — о них сочинялись сатирические песенки, новеллы и фарсы, а параллельно появлялись цеховые правила, дающие супружеским парам приоритет перед одиночками, ну а в парах, разумеется, жена была под властью мужа.

Как уже упоминалось, в целом большинство серьезных современных исследователей женского вопроса согласны с мнением Джудит Беннет, что положение женщин в Высоком и Позднем Средневековье было лучше, чем в эпоху Возрождения и Новое время, и если изменения в правах и статусе женщин христианской Европы изобразить в виде графика, он будет похож на параболу с пиком в районе конца XIV — начала XV века, последующим снижением и новым подъемом только в конце XIX века.

Но почему все-таки именно Высокое Средневековье стало началом этого условного «золотого века» для женщин? Очень условного, разумеется, потому что золотым его можно назвать только в сравнении с тем, каким было положение женщин в другие эпохи.

Эта тема достаточно бурно обсуждалась историками на рубеже XX–XXI веков и не потеряла актуальности до сих пор. Корифей отечественной медиевистики Ю. Л. Бессмертный считал, что началось все с гипотезы американской исследовательницы Э. Коулмен о том, что «рост сельскохозяйственного производства в XI в. именно потому обеспечил рост населения, что, сняв проблему «лишних ртов», покончил с искусственным ограничением численности лиц женского пола и тем обеспечил увеличение рождаемости». То есть, грубо говоря, еды стало больше, поэтому о девочках начали заботиться так же, как о мальчиках (то, что в Раннем Средневековье девочек могли просто оставлять на произвол судьбы, — известный факт).

По мнению другого американского специалиста, уже упомянутого Дэвида Херлихи, социальное положение женщин постепенно улучшалось с VIII по XII век: «Эта тенденция сказывалась во всех социальных классах и затрагивала многие социальные сферы; в основе ее лежала повсеместная численная нехватка женщин, вызванная меньшей продолжительностью их жизни; но лишь в XIII–XV вв., по мере сокращения частных войн и разбоя (особенно губительных для женщин) и вследствие развития в городе и деревне хозяйственных отраслей, в которых женщины могли участвовать, не подвергая себя физическому перенапряжению, уменьшается риск ранней смерти для женщин, увеличивается продолжительность их жизни и возрастает их общая численность». Однако, по мнению Херлихи, новое ухудшение правового положения женщин к XVI веку связано как раз с тем, что их стало слишком много. Многие специалисты, впрочем, его мнения не разделяют и считают, что это связано с целым комплексом причин, начиная от серьезного роста населения и заканчивая общеевропейской тенденцией возвращения к консервативным ценностям после потрясений Позднего Средневековья (все те же эпидемии и длившиеся десятилетиями войны).

Роберт Фоссье выдвинул другую идею. По его мнению, «укрепление социального престижа женщины начинается лишь с феодальной (сеньориальной) революции XI в. и усиливается по мере роста населения и обособления малой семьи в XII — первой половине XIII в. Исчезновение в то время остатков полукочевого быта, прочное оседание на землю и главное — становление и укрепление таких социальных и хозяйственных ячеек, как «дом», «деревня», «приход», «община» (так называемое rencelulement), предполагало закрепление за женщиной ряда ключевых хозяйственных и культурных функций — как у знати, так и у крестьян; в числе этих функций: «ведение дома», непосредственное распоряжение питанием семьи и обеспечение ее одеждой, воспитание малых детей, культ умерших предков, сохранение родовых реликвий, поддержание в семье необходимого морально-психологического континуума… Все это, вместе взятое, повышало престиж женщины, позволяло ей играть главную роль в цементировании супружеской семьи, обусловливало ее важное значение в формировании цивилизации XI–XII вв. в целом».

Историки-урбанисты в свою очередь считают, что серьезное улучшение общественного положения женщины в Западной Европе началось только к концу XIII века и «объяснялось оно тем, что в быстро растущих городах того времени заметно расширилась правоспособность женщин; им предоставлялись права наследования недвижимости, права свидетельствования, возможность быть членами цехов и магистратов».

В книге «Жизнь и смерть в Средние века» Ю. Л. Бессмертный выстраивает довольно стройную систему того, как и в каких сферах произошли изменения в положении женщин (на примере французского общества). Так, он тоже пишет, что еще в XI веке дискриминация женщины была очень явной, причем у всех сословий. «В сочинениях богословов безраздельно господствовали антифеминистские суждения, подчеркивалась особая приверженность женщин к греху, отмечалась необходимость мужской опеки над ними; непричастность клириков к повседневному общению с женщинами рассматривалась как одно из свидетельств их превосходства над всеми мирянами.

В светской модели мира приниженность женщины в XI веке также не вызывает сомнений. И в рыцарской, и в крестьянской среде почти повсеместно победил тогда агнатический счет родства, земля наследовалась преимущественно по отцовской линии. Для социокультурной оценки женщин поучительно, что с появлением второго имени (prenom) и жена, и дети нарекаются “фамилией” мужа и отца; в грамотах, касающихся крестьян, имя жены все чаще вовсе опускается». По поводу аристократических кругов он указывает также, что младшим сыновьям нередко, чтобы не дробить земельные владения, запрещали жениться, что приводило к сильному перевесу числа женщин на брачном рынке, а следовательно, обесценивало их. Чтобы как-то устроить свою жизнь, девушки, даже из благородных семей, соглашались на нецерковный брак по старому датскому праву, а то и вовсе на конкубинат.

«Подобные оценки женщины в рыцарской среде начали уступать место более позитивным лишь в следующем XII в. в частности в связи с резким ростом числа церковных браков рыцарей. Этому способствовало, с одной стороны, более широкое использование при обзаведении семьей рентных фьефов, а с другой — укрепление престижа церковного брака, обеспечивавшее женщине большую надежность семейного союза. Не случайно, в лэ Марии Французской превозносится именно эта форма брака, которая открыто противопоставляется “бесстыдному” конкубинату или куртуазной любви… Все большее распространение формально нерасторжимого церковного брака и связанной с ним моногамной семьи, несомненно, стабилизировало положение женщины. Особенно это касалось ее положения внутри семьи. Обширные права хозяйки дома, справедливо подчеркивавшиеся Р. Фоссье, приобретали отныне особую важность и стабильность, которые, конечно же, повышали престиж женщины…»

В крестьянской среде тенденции были похожие, только они обуславливались не разрешением жениться, с этим у крестьян проблем не было, а отменой крепостного права. Ну и, конечно, нерасторжимый церковный брак укрепил положение женщин — хозяек дома — и в низшем сословии тоже.

«Сакрализация брака и общепризнанность воспитательных функций женщины в семье сказались и на суждениях авторов дидактических сочинений XII в. Несмотря на сохранение в них аитифеминистских высказываний, появляются, например, попытки рассматривать самые недостатки женщины как ниспосланное богом средство нравственного совершенствования мужчины. Эта идея центральная в доктрине созданного в начале XII в. во Франции ордена Фонтевро. Основатель ордена Робер д’Арбрисель предписывал совместное существование мужских и женских монашеских общин и подчинение первых вторым. По мысли д’Арбриселя, это должно было стать для мужчины школой подавления плоти, школой аскезы и искупления греховности. В этой доктрине исходным мотивом оставалась забота о душевном спасении мужчины, но и оценка социально-культурной роли женщины здесь имплицитно повышалась.

В еще большей мере то же самое можно сказать о куртуазном культе дамы в XII в. Как бы ни оценивать общекультурный подтекст куртуазной литературы XII в. — в плане ли свидетельства явного улучшения социального статуса благородной женщины, в плане ли “сублимации мужского презрения” к ней (как к объекту «завоевания» мужчиной), — ведущей линией рыцарского поведения, отраженного в этой литературе, является нравственное самоусовершенствование рыцаря, измеряемое степенью благосклонности дамы. Но признание за женщиной роли формального судьи мужских деяний не могло не подразумевать утверждение ее авторитета, хотя бы в «мире воображения», воплощавшемся в рыцарской литературе того времени. Впрочем, и за пределами “мира воображения”, в реальной действительности XII в. благородная дама могла порой выступать как сюзерен и даже посвящала иногда юных воинов в рыцари.

Констатируя отдельные благоприятные для женщины изменения, не следует терять общей перспективы; дальше отдельных, более или менее частных нововведений дело в XII в. не пошло. Ни в светской, ни тем более в церковной модели мира не было и речи об уравнении мужчины и женщины. Несовершенство женской природы и заложенное “от века” верховенство мужчин над женщиной остаются общепризнанными во всех общественных слоях и подчеркиваются и церковными и светскими писателями. Именно общепринятость дискриминации женщины делала особенно заметными отдельные сдвиги. Почти все они касались сферы “частной жизни” и потому могли оказать лишь небольшое влияние на оценки современниками общественного статуса женщины».

Бессмертному вторит и Йен Мортимер, когда пишет, что в средневековой Англии «женщины постоянно становятся жертвами предрассудков. Дело даже не в том, что они «граждане второго сорта» — высокопоставленных женщин уважают не меньше, чем мужчин, — а в том, что женщин обвиняют во всех физических, умственных и нравственных недостатках общества. Именно женщина убедила мужчину вкусить запретный плод, из-за чего человечество изгнали из рая — а такую вину трудно искупить. Сам факт, что в Библии написано, по словам Чосера[13], “что землю женщина чуть не сгубила”, служит прочной основой для всевозможных предрассудков (впрочем, к чести Чосера, сам он им не подвержен)».

Что, по мнению Бессмертного, изменилось в XIII–XIV веках? «Пожалуй, наиболее заметно усиливающееся столкновение противоположных тенденций в подходе к статусу женщины. С одной стороны, продолжаются выступления против крайностей в социально-культурной дискриминации женщин. Так, в нравоучительном диалоге отца и сына (середина XIII в.) констатируется: “Женщина не должна быть ни головой (la teste) для мужчины, ни его подножием (ni des piez); она должна быть наравне с ним; не надо превращать ее ни в госпожу над ним (dame par desus lui), ни в его подчиненную (sa baasse), которой можно помыкать”. Еще резче выражает эту мысль Рамон Лулий, подчеркивающий, что “муж должен служить (scrvir) своей жене, как жена служит (serve) мужу и как они оба служат Богу”. Правда, тут же оговаривается еще особая “служба” жены своему супругу, для плоти которого она играет ту же роль, что и другие его органы. Сходным образом Робер де Блуа, писатель середины XIII в. в поэме, обращенной к благородным мужчинам, призывает их не говорить о женщинах плохо, не хулить их зря, не забывать, что все люди рождены и вскормлены ими, и т. д. Даже если считать, что все благосклонные по отношению к женщинам высказывания писателей XIII в. представляют лишь “исключение”, сам факт их существования вряд ли может быть сброшен со счетов. Это же касается и усиления в XIII в. мариинских культов и появления пародийных текстов, в которых мужчины рожают, а женщины воюют. Полностью признается трудовая деятельность женщины…

С другой стороны, тенденция противопоставлять мужчин и женщин по их общественным правам и функциям в XIII в. сказывается еще резче, чем в предыдущем столетии. Тот же Робер де Блуа рассматривает приниженность и несовершенство женщины как непреложный факт, влияние которого можно уменьшить, но не устранить…»

Мария Магдалина, деталь триптиха Ханса Мемлинга, Отдых на пути в Египет со святыми Иоанном Крестителем и Марией Магдалиной, 1475–80 г

Мортимер в свою очередь подтверждает эту же тенденцию и в Англии: «В одной книге XIII века, переведенной на английский язык в XIV веке женщины меньше, смиреннее, сдержаннее, добрее, покладистее и нежнее мужчин, но вместе с тем “более завистливы, более смешливы и влюбчивы, и злобу в душе чаще таят женщины, чем мужчины”. Затем автор добавляет, что “природа женщины слаба, она говорит больше лжи… хуже работает и медленнее двигается, чем мужчина”. Он явно ценит хорошие качества женщин, но в целом его рассказ не слишком-то доброжелателен…

Несмотря на все эти пугающие предрассудки, что-то быстро изменить было практически невозможно. Дело даже не в женоненавистничестве в обществе: люди слишком доверяли законам и социальным нормам. Мужчины исполняли законы, но это не значит, что они могли в любой момент их изменить, — в конце концов, законы вырабатывались долго, в течение многих поколений. К тому же законы не сильно помогли бы справиться с предрассудками против женщин. Трудно сказать, как много народу считало, что проблема вообще существует. Многие женщины просто принимали доминирование мужчин в обществе как должное, считая, что Бог замыслил мир именно таким в наказание женщинам. Ибо если кто-то и пытался изучить подобные вопросы, то за информацией обращался скорее всего к Библии, а Книга Бытия — не единственная, в которой есть сильный сексистский перекос. Кроме того, философия XIII века, на основе которой по большей части формируются мнения века XIV, следует аристотелевской максиме “женщины — это изуродованные мужчины”. Некоторые образованные женщины жестко критиковали такой сексизм, но они мало что могли с этим сделать — разве что писать остроумные полемические трактаты и делиться ими с друзьями и знакомыми».

В 1988 году Мэри Эрлер и Марианна Ковалески опубликовали сборник эссе на тему «Женщины и власть в Средние века». Их целью было рассмотреть понятие «власть» с разных сторон, не зацикливаясь только на государственной или официальной власти. На русский язык то понятие, которое они в этом труде изучали, возможно, правильнее перевести как «влияние». Официальная власть в Средние века бывала в руках женщин достаточно редко — в первую очередь у королев (причем не жен королей, а именно королев, унаследовавших свой титул от родителей), иногда у вдовствующих представительниц титулованной знати и аббатис крупных монастырей, а в Позднем Средневековье еще и у хозяек ремесленных мастерских и торговых компаний.

Но Эрлер и Ковалески изучали не формальные титулы и звания, а признаки реального весомого положения в экономической, социальной и прочих сферах, то есть «способность действовать эффективно, влиять на людей или решения и достигать целей». Поэтому в их сборнике рассматривалось именно фактическое влияние средневековых женщин из различных социальных групп.

В 2000-е годы исследования на эту тему были продолжены, и сейчас уже мало кто из историков сомневается в том, что не обладая официальной властью, средневековые женщины из неаристократических кругов все же могли иметь достаточно рычагов влияния в семейной, экономической, а иногда и общественной жизни. Это легко проследить и по художественной литературе, где представлен целый спектр умных, решительных, деспотичных, смелых, сметливых, хитрых, сварливых и т. д. женщин, показанных когда в позитивном, а когда и в негативном ключе. Но всех их объединяет то, что они так или иначе руководят своими мужьями, уступающими им умом, смелостью и силой характера, а некоторые через мужей управляют бизнесом, мастерскими, а то и целыми королевствами.

То, что литературный вымысел имел под собой вполне реальные основания, нетрудно понять и по сохранившимся семейным архивам. Причем личные письма мужей, жен, братьев, сестер, родителей и детей нередко даже более информативны в этом смысле, чем бухгалтерские документы или завещания.

Ослепление Товита, Историческая библия Эдуарда IV

Здесь я сделаю небольшое отступление, чтобы объяснить, о каких письмах идет речь.

Дело в том, что большинство документов, сохранившихся со времен Средневековья, — это юридические или правительственные записи, финансовые счета, описания недвижимости и завещания. Но к огромной радости историков, есть несколько семей, которые сохранили свои архивы и любезно предоставили нам возможность изучать личную переписку людей, живших несколько сотен лет назад.

Такие письма — настоящий кладезь информации, потому что из них можно почерпнуть много интересного как о событиях общенационального и даже международного значения — войнах, восстаниях, государственных переворотах, придворных интригах и сплетнях, так и о бытовых подробностях — вопросах, связанных с устройствами свадеб и похорон, земельных тяжбах, управлении хозяйством и т. д.

В Италии, например, вечные благословения историков заслужил богатый торговец XIV века Франческо Датини[14], который оставил после себя огромный архив частных и деловых документов, включая переписку с женой. Не менее ценны для изучения женского вопроса 73 письма Алессанды Мачинги Строцци (1408–1471) к ее сыновьям[15], написанные во Флоренции в период с 1447 по 1470 год. Благо в Италии был высокий уровень грамотности, а развитая торговля способствовала участию женщин в общественной и экономической жизни.

Из позднесредневековой Англии до нас дошли два по-настоящему огромных архива — так называемые «письма Пастонов» и письма Стоноров». В собрании Стоноров часть документов датируется 1431–1462 годами, но основная масса приходится на 1470–1483 годы. В основном это переписка главы семьи с родственниками, друзьями и покровителями. Папка семьи Пастонов состоит более чем из тысячи писем, написанных тремя поколениями в период 1422–1509 годов. Это самая старая личная переписка, сохранившаяся на сегодняшний день в Великобритании. В этих письмах отражены события четырех царствований (Генриха VI, Эдуарда IV, Ричарда III и Генриха VII).

Джон Пастон много жил в Лондоне, и в эти периоды его жена подробно описывала ему в письмах жизнь в их норфолкском имении, дела семейные и общественные, а он в свою очередь сообщал лондонские новости. Кстати, по письмам хорошо заметно, какой уровень образования у их авторов. Стоноры и Пастоны там не только о делах пишут, но рассуждают о политике, объясняются в любви, рассказывают о литературе и иногда даже сочиняют стихи.

Представитель первого поколения Пастонов, Клемент Пастон, был крестьянином из Норфолка, но за два поколения Пастоны разбогатели, купили поместья и влились в ряды местной знати. Правнуки Клемента жили при королевском дворе, были посвящены в рыцари, среди них были шерифы и члены парламента от Норфолка. Начиная с сына Клемента, Уильяма Пастона I, все мужчины семьи получали образование в Кембридже и Оксфорде, а также лондонских юридических корпорациях. Семья Пастонов просуществовала до XVIII века, причем набирала все больший вес, получила титул и пэрство, но в итоге прекратила свое существование со смертью в 1732 году сына Марджери и Джона Уильяма Пастона, второго графа Ярмутского. Его жена Шарлотта была незаконнорожденной дочерью короля Якова II.

Стоноры были семейством джентри, то есть землевладельцами благородного происхождения, весьма богатыми и, разумеется, состоящими в родстве с половиной английской аристократии и дворянства. Благо со времен Вильгельма Завоевателя у семейства было время и возможности богатеть и обрастать родственными связями.

Это только несколько примеров — к счастью, средневековые люди были далеко не такие необразованные, как принято считать, поэтому личных писем сохранилось немало. Хотя такие полноценные архивы за много лет, как у Пастонов, Сторонов или Датини, конечно, большая редкость.

Но все же письма, при всей их огромной ценности как исторического источника, показывают в первую очередь неформальное влияние женщин, их авторитет в семье и значение их личных качеств. А вот судебные архивы помогают определить, какие возможности повлиять на собственную судьбу давал им закон.

Например, Кэрол Лансинг использовала болонские судебные записи XIII века для изучения того, как женщины в то время защищали свои интересы в суде. Дана Лайтфут, специализирующаяся на средневековой Испании, на основании гражданских судебных исков и нотариальных записей сделала вывод, что в Валенсии XV века женщины, работавшие прислугой, были куда свободнее в выборе себе мужа, чем их богатые хозяйки. Кстати, Джереми Голдберг пришел к аналогичному выводу касательно женщин позднесредневекового Йорка, и это в очередной раз показало, что законы, правила и традиции в средневековой Европе развивались в разных странах по одному и тому же пути, просто с местными вариациями.

Дана Лайтфут и Мари Келлехер, специализирующаяся на юридических вопросах средневекового Арагона, обе изучали ситуации, когда жены подавали в суд на своих мужей, требуя от них финансовой поддержки или возврата их приданого. Особенно интересно, что Келлехер приводит примеры случаев, когда женщины делали это для того, чтобы защитить имущество от кредиторов, то есть действовали не против мужей, а использовали такую юридическую лазейку, чтобы сохранить хоть часть семейной собственности. Ну и наконец Сара Батлер использовала юридические документы позднесредневековой Англии для анализа бракоразводного вопроса — изучала, как английские женщины расставались с мужьями по собственной инициативе.

Как я уже вкратце рассказывала, в Средние века было очень своеобразное и многоплановое отношение к девственности. Фактически именно оттуда «растут ноги» многих женоненавистнических проблем последующих эпох. Пуританское ханжество, охота на ведьм, викторианские запреты, современное «сама виновата» и многочисленные женские комплексы, связанные с сексуальностью и отношением к своему телу. Все это уходит корнями в средневековые богословские споры о женщине и отношение к девственности как к некому фетишу.

При этом само Средневековье при ближайшем рассмотрении оказывается на удивление умеренным и практичным. Так сложилось, что идеи и реальность развивались параллельно друг другу. Я упоминала об этом, когда объясняла систему девица-жена-вдова: несмотря на то, что этого деления придерживались и теологи, и государство, результат был разный. Церковь однозначно отдавала приоритет девицам, а вот в реальности именно у них было меньше всего прав и возможностей.

Расцвет культа девственности пришелся на Позднюю Античность и Раннее Средневековье — именно в этот период теория и практика целомудрия развивались наиболее синхронно. В трудах богословов немало страниц посвящено такой любопытной теме, как доказательство преимуществ целомудрия перед браком. Речь о добрых христианах, поэтому, разумеется, как альтернатива вечной девственности рассматривался только брак — пусть теологи его и не любили, но отрицать его существование и то, что многие люди к нему стремятся, было бессмысленно.

Мученичество Святой Аполлонии, «Часослов Дюнуа», французский манускрипт 1440-1450-х годов.

Разумеется, главным козырем было то, что людям целомудренным гораздо легче попасть в Царствие небесное. Но отцы церкви были достаточно умны и практичны, чтобы понимать — только духовных преимуществ для большинства людей недостаточно. Поэтому для создания позитивного образа девственной жизни в первую очередь в ход шло описание негативных сторон брака. Благо для этого было достаточно материала даже у целомудренных монахов-богословов — тема страданий в неудачном браке была очень распространена в эллинистической риторической традиции.

Иоанн Златоуст, несмотря на свое лояльное отношение к браку, все-таки тоже ценил девственность гораздо выше, поэтому в его трудах красочно описываются страдания супружества. Ревность — как неизбежный побочный эффект любых отношений мужчины и женщины. Денежные вопросы — если женщина приносит в союз больше собственности, муж должен подчиниться власти жены, а если мужчина богаче, он становится господином жены, и она должна терпеть все, как если бы она была его рабыней. Жизнь замужней женщины полна огорчений и тревог:

Жена боится не одной только своей смерти, хотя она должна однажды умереть, и заботится не об одной душе, хотя имеет одну душу, но боится за мужа, боится за детей, боится за их жен и опять за детей, и чем больше корень пускает ветвей, тем больше умножаются ее заботы; если у каждого из них случится или недостаток в деньгах, или телесная болезнь, или что-нибудь другое нежелательное, то ей нужно мучиться и печалиться не меньше самих страждущих… Когда окончилась и эта забота, тотчас является опасение бесчадия, и напротив того — забота о многочадии; но так как ничего такого еще не видно, то с самого начала они тревожатся заботами о том и другом. Если она тотчас сделается беременною, то опять — радость со страхом (ибо ни одно из удовольствий брака не бывает без страха), со страхом того, чтобы от преждевременных родов зачатое не потерпело вреда, а зачавшая не подверглась крайней опасности… Когда же наступит время родов, тогда чрево, столько времени обремененное, разверзают и как бы расторгают муки рождения, которые одни могут достаточно затмить все удовольствия брака. Вместе с тем ее беспокоят и другие заботы. Жалкая и скорбная женщина, хотя уже сильно измученная прежними страданиями, не менее того боится, чтобы ребенок не вышел поврежденным и уродливым вместо правильного и здорового, и чтобы не был женского пола вместо мужеского… Когда дитя явилось на землю и произнесло первый крик, то следуют новые заботы, о сохранении и воспитании его. Если оно будет с хорошими природными качествами и склонно к добродетели, то родителям опять беспокойство, чтобы дитя не потерпело какого-нибудь зла, чтобы не умерло преждевременною смертью, чтобы не впало в какой-нибудь порок… Но, (скажешь), не у всех брачных бывают дети. Этим ты указываешь еще и на другую причину уныния. Итак, если (брачные) всегда, — есть ли у них дети, или нет, хороши ли они, или дурны, — бывают удручены разными печалями и заботами, то можно ли назвать брачную жизнь наиболее приятною? Далее: если супруги живут во взаимном согласии, (является) опасение, чтобы наступившая смерть не разрушила их удовольствия; а лучше сказать, это уже не только страх и ожидаемое бедствие, но неизбежная необходимость. Никто не может указать, чтобы оба (супруги) умирали когда-либо в один день…

Святитель Иоанн Златоуст, «Беседы о браке»

Сказать по правде, я читала Иоанна Златоуста с восхищением — еще в IV веке он сформулировал большую часть сложностей и неприятностей, ожидающих женщин в браке; и в то же время с ужасом — больше чем за полтора тысячелетия почти ничего не изменилось. Тем, кому кажется, что средневековые люди сильно отличались от современных, я посоветую тоже почитать Иоанна Златоуста, у него много и других ценных наблюдений, написанных словно в наше время.

Мученическая гибель святой Урсулы и тысячи девственниц, Ханс Мемлинг, до 1489 г

Греческий теолог IV века Евсевий Эмесский, живший еще даже раньше Иоанна Златоуста, описывал муки брака примерно так же, хоть и не настолько красочно и убедительно, но зато он в своих трудах обращается к девственницам с очень яркой речью: «Таковы так называемые преимущества, которые соблазняют так много молодых девушек [замуж]. Это предупреждение для мудрых и разумных девушек. Взгляните на этих скромных и благоразумных невест: одна хоронит мужа, другая предается погребальным стенаниям, а третья убита горем. Эта поддалась несправедливости, одна умерла до свадьбы, другая погибла прямо посреди самой свадьбы. Иная плачет о своем женихе, вторая — о своих детях, а третья опечалена жестокостью своего мужа. Вот та, кто плачет о себе, обезумев от ревности, кто пытается обнаружить причину порабощения своего мужа [другой женщиной (?)]. Наконец, вот мать, обремененная детьми: чтобы избавить их от болезней, она проводит ночи без сна; она страдает, она боится, она мучает себя. Она ждет смерти, словно та принесет ей больше добра, чем жизнь. Дева же, напротив, с радостью страдает за Христа и избегает многих трудностей супружеской жизни… Даже самые жестокие страдания девственницы не могут сравниться со страданиями замужней женщины…»

И вот здесь мы подходим к любопытному моменту. Даже призывая женщин отказаться от брака и приводя в качестве основного аргумента свободу от подчинения мужу, теологи то ли считали, что их целевая аудитория не готова даже к иллюзорной независимости от мужчины, то ли сами не могли себе представить, как это женщина и вдруг будет без мужа. Во всяком случае они очень быстро пришли к идее, что осознанно выбранная девственность освобождает от земного брака и приводит к небесному браку с Христом.

На этом в общем-то разговоры о свободе девственниц и закончились — вариант с «небесным браком» гораздо лучше вписался в позднеантичное и средневековое мировоззрение. Призывая девушек не выходить замуж, богословы разрушали традиции, а «выдавая их замуж» за Христа, они возвращались к привычной и понятной всем системе отношений, пусть и в новой форме.

Эти идеи стали поводом для создания и неких практических ритуалов и правил, которых до сих пор придерживается монашество. Поскольку целомудренные девственницы — невесты Христа, они как добропорядочные жены должны были носить покрывало. Обряд пострижения в монахини был аналогом свадьбы. А нарушение обета целомудрия приравнивалось к прелюбодеянию.

Можно сказать, не успели женщины понять, что у них есть какой-то другой путь кроме брака, как им поспешили сделать альтернативу максимально похожей на привычное замужество. Конечно, это объясняется и узколобостью богословов, и неготовностью общества к каким-то серьезным изменениям гендерных стереотипов. Но основной причиной, скорее всего, был все-таки страх, потому что некоторые решительные и религиозные женщины, отказавшись от брака, пошли по такому радикальному пути, что вызвали у современников, как сейчас принято говорить, «разрыв шаблона», к которому общество точно было не готово.

Призывая к пути осознанно выбранного целомудрия, раннехристианские философы делали упор на отказе от телесности и на доминировании духа над плотью. Напоминаю, что именно в этом вопросе различий между мужчинами и женщинами не делалось, путь целомудрия считался одинаково спасительным и для тех, и для других. Следовало отказаться от своей гендерной самоидентификации, забыть о половых признаках, быть только человеком, а не мужчиной или женщиной, то есть фактически стать бесполым.

Мученичество святой Агаты, Жития святых, манускрипт 1170–1200 гг. Германия

Эта идея была широко распространена в Поздней Античности и поддерживалась не только христианскими мыслителями. Порфирий — философ-неоплатонист второй половины III века, критик христианства — писал своей жене Марселе[16]: «…Не хлопочи о теле, не видь себя женщиной, ибо и я обратил на тебя внимание не как на женщину. В своей душе избегай всего обабившегося, как если бы тебя облегало мужское тело. Ибо блаженнейшие порождения возникают из девственной души и юношеского ума. Ибо нетленное — из нерастленного; но все, что рождает тело, все боги полагают скверным. Великое воспитание [состоит в том, чтобы научиться] править собственным телом. Часто отсекают некоторые части ради спасения [телесного целого], ты же <ради> [спасения] души будь готова отсечь целое тело. То, ради чего ты желаешь жить, достойно того, чтобы умереть без боязни. Итак, пусть всякий [душевный твой] порыв будет ведом логосом, выгоняющим от нас страшных и безбожных господ, ибо тяжелее рабствовать страстям, чем тиранам. Невозможно быть свободным, находясь под властью страстей. Сколько страстей в душе, столько и жестоких господ».

Христианские философы проповедовали очень похожие идеи. Григорий Нисский, рассказывая о своей очень уважаемой им сестре Макрине, говорил, что не уверен, можно ли называть ее женщиной, ведь она сумела подняться над тем, что предназначила ей природа. Иоанн Златоуст о своей духовной дочери, диаконисе Олимпиаде тоже писал, что нельзя называть ее женщиной, потому что она мужчина (в значении «человек»), несмотря на внешность. Святой Афанасий Великий, один из признанных отцов церкви, советовал девственницам отказаться от женского мышления, потому что женщины, которые угождают Богу, будут приравнены к мужчинам. А преподобная Сара Египетская, отшельница V века, сама о себе говорила: «Я — мужчина, не по природе, но по разуму».

И все было вроде бы хорошо и понятно, философам-аскетам крайне нравилась эта идея возвышения духа над плотью и отказа целомудренных дев от своей женской сущности. Но на практике все оказалось несколько не так, как они себе представляли. Женщины, отринувшие привычный путь, ставшие аскетами и отказавшиеся от своей женственности, стали чересчур похожи на мужчин — они стригли волосы, носили мужскую одежду и вообще вели себя как мужчины.

Патриархальный христианский мир оказался к этому совершенно не готов, несмотря на все высокие идеалы. Женщина не могла быть равна мужчине и обязана была все равно оставаться женщиной, а теоретическое равенство подразумевалось где-то в ином, более совершенном мире. Поэтому неудивительно, что все идеи о возвышении над природой и бесполости быстро уступили место идентификации обета целомудрия как еще одного, более возвышенного, варианта брака. Со всеми вытекающими, включая подчинение мужчине. Девиц, желающих дать обет целомудрия, с IV века начали объединять в монастыри. А все эти раннехристианские практики аскетического отрицания женщинами своего пола и трансгендерного поведения были объявлены еретическими.

Сано ди Пьетро. Мадонна Милосердие. 1440-е

Однако как и многие другие раннехристианские идеи и традиции, подобный женский аскетизм и религиозный трансвестизм оказался довольно живучим. Официальная церковь могла отрицать и запрещать, но в народе такие отшельники-аскеты любого пола, жившие в уединении (естественно, в монастырях все было только по правилам), всегда пользовались уважением. И та же Жанна д’Арк — не такой уж феномен, а просто самый известный случай возвращения к раннехристианским идеям. Многие из обвинений в ереси, которые против нее выдвигались, точно так же можно было бы выдвинуть против некоторых общепризнанных святых первых веков христианства. И все ее поведение напрямую следовало заветам великих и общепризнанных отцов церкви.

Но христианская церковь к тому времени в чем-то подстроила общество под себя, а в чем-то сама подстроилась под общество, в том числе отказавшись от радикальных идей в пользу патриархальных. Культ девственности сохранился, но стал несколько более теоретическим, поскольку средневековому обществу требовался постоянный прирост населения. Реально в обществе носиться с девственностью снова начали только в эпоху Реформации, когда Европа столкнулась одновременно с перенаселенностью и венерическими болезнями. А вот отказ от гендерной самоидентификации и возвышение над своим полом бросали вызов самому патриархальному устройству общества, поэтому были объявлены ересью.

История оставила немало свидетельств того, с каким пылом многие раннехристианские женщины вели аскетическую и отрешенную жизнь. Элизабет Кастелли, исследовавшая этот феномен, пишет, что «отречение от мира парадоксальным образом давало женщинам возможность выйти за пределы ограничений социально и сексуально условных ролей, осуществлять власть и испытывать чувство собственного достоинства, которое часто было им недоступно в рамках традиционной установки на брак». И действительно, решение остаться девственницей и отказаться от брака и мира давало некоторым женщинам возможность заниматься интеллектуальной и духовной деятельностью, которая в противном случае была бы им недоступна.

В первую очередь это касается представительниц аристократических семей, которых, пожалуй, можно считать самыми несвободными среди средневековых женщин. Они получали лучшее образование и имели доступ к максимуму из возможных материальных благ, но имели гораздо меньше возможности распоряжаться самими собой, чем горожанки, крестьянки или хотя бы мелкие дворянки. Знатная и тем более богатая девушка представляла собой такой ценный товар на брачном рынке, что ее жизнь контролировалась от рождения и до смерти. Даже вдовство, дающее средневековой женщине множество прав и свобод, для аристократок чаще всего становилось лишь небольшой паузой перед новым замужеством, устроенным семьей, сеньором или самим королем.

А вот монастырь действительно предоставлял им альтернативу. Для богатых и знатных девушек обеты аскетизма, послушания и девственности означали, как это ни парадоксально, не отказ от богатства и свободы, а в некотором роде контроль над ними. Дочерей вельмож и тем более принцесс церковь принимала с распростертыми объятиями, ведь они приносили с собой свои богатства и связи. И, разумеется, становились не простыми монахинями, а жили на особых условиях и занимали в обители высокие должности. Монастырь давал таким женщинам своеобразную свободу — они могли заниматься наукой, искусствами, политикой, и больше никто не мог повлиять на их жизнь, церковь надежно защищала их от произвола родственников.

Впрочем, бывали и исключения — когда очень сильно требовалось, девушек извлекали и из монастырей. Так, например, Мария Булонская (1136–1182), дочь английского короля Стефана Блуаского, воспитывалась в монастыре, была пострижена и даже стала там аббатисой. Но так вышло, что все ее родственники умерли, и она оказалась наследницей Булонского графства (по тем временам это было почти отдельное королевство). Поэтому знатный авантюрист Матье Эльзасский быстренько выкрал ее и женился. Несмотря на большой скандал, их брак продлился девять лет, и Матье вернул Марию в монастырь только после отлучения от церкви. Между прочим, несмотря на все это, а также на то, что брак был аннулирован, обе дочери Матье и Марии были признаны законными, и старшая из них унаследовала Булонь. И это было обычной практикой в Средние века при расторжении браков.

Важной частью идеологии девственности была сексуальность. Обет безбрачия не то чтобы давал женщинам свободу или контроль над своей половой жизнью, но все-таки предоставлял хоть какую-то альтернативу. В браке выбора не было — по всем законам женщина не имела права отказать мужу в сексе (он ей, кстати, тоже), а учитывая ненадежность контрацептивных средств, не могла контролировать свою фертильность. Короче, хотела она или нет, но приходилось выполнять супружеские обязанности и рожать. И единственным вариантом избежать этого был обет безбрачия.

Изображение Жанны д’Арк, Париж, Национальный архив

Однако идеология девственности в конечном счете давала всего лишь выбор из двух «несвобод». В позднеантичные времена экзальтированные христианские девы еще могли добиться какой-то возможности управлять своей жизнью. Идеи целомудрия еще не сложились в систему и не вписались в социальную структуру общества, поэтому девушки, которым удавалось вырваться из-под власти родителей и дать обет безбрачия, строили свою дальнейшую жизнь как сами считали правильным. Кто-то организовывал общины вместе с другими девственницами, кто-то становился отшельницами, а кто-то продолжал жить в городе, иногда и в семье, просто соблюдая христианские аскетические обеты. Но постепенно большинство путей было перекрыто, и в Средние века вариант, за редким исключением, остался только один — в монастырь. А там, как я уже писала, господствовала идея духовного брака девственниц-монахинь с Христом.

Легенда о Святой Урсуле

Надо признать, довольно скоро этот образ «духовного брака» приобрел, стараниями некоторых теологов, такую красивую форму, что стал очень привлекательным для девушек, особенно романтичных и склонных к экзальтации. В частности, Григорий Нисский очень красочно описал брак девственного духа с Богом как подлинный архетип такого брака, в котором Бог предпочтительнее всех остальных. Его текст пронизан скрытым эротизмом, и девственность у него выступает как духовная версия сексуальной любви. Более того, он не забыл и о том, что большинство женщин воспитывались в уверенности, что их главное предназначение — стать матерью. В его трактовке все девственницы, давшие обет целомудрия, становятся как бы отражениями Девы Марии, а значит — матерями Христа. Другие теологи от него не отставали и писали, что девственницы, посвятившие себя Богу, получают от него семя учения, как жены от мужей семя новой жизни.

Женщины, взращенные на таких идеях, тоже поддавались религиозно-эротической экзальтации — наиболее яркие описания божественных видений, пронизанные страстью и томлением, принадлежат именно монахиням. Это вполне понятно и даже естественно, потому что при таком подходе к религиозной девственности получалось, что женская сексуальность целомудренных монахинь и отшельниц предлагалась Богу в знак отречения от их земного женского предназначения. Тело девственницы принадлежало небесному жениху, так же как в обычной жизни тело жены принадлежало мужу. А поскольку в христианстве женщина и мужчина в браке были равны (в том, что касалось сексуальной жизни[17]), «Христовы невесты» чувствовали свое право на «небесного жениха» как на мужчину, и это очень заметно сказывалось на форме их общения с Богом.

Из книги Миллы Коскинен

«О ПРЕКРАСНЫХ ДАМАХ И БЛАГОРОДНЫХ РЫЦАРЯХ»

Письма цистерцианского аббата Эйлреда к своей сестре, ставшей отшельницей, почти пугают своей свирепой страстностью: «Пусть для алтаря твоего будет достаточно распятия со Спасителем нашим на нем, что будет постоянно напоминать тебе о его страданиях, которые ты должна прочувствовать. Его руки протянуты, чтобы заключить тебя в объятия, его обнаженная грудь напоит тебя молоком милосердия». Дальше — больше: «Его кровь превратится в вино, чтобы возрадовать тебя, вода — в молоко, чтобы напитать тебя. Раны на его теле, как убежище для тебя, в них ты можешь укрыться, как голубка, когда ты будешь целовать их одну за другой. Твои губы с его кровью на них будут как алый шелк, и слова, исходящие из них, сладки». Эротическое напряжение? Несомненно…

Одной из самых любопытных книг, когда-либо составленных английскими средневековыми отшельницами, смело можно считать Ancrene Riwle (или Ancrene Wisse). Мало того, что этот свод правил жизни для отшельниц написан на разговорном английском того времени (начало тринадцатого века), он еще и предлагает весьма оригинальную трактовку божественной любви.

Эту рукопись написали три отшельницы, Катарина, Джулиана и Маргарет, сестры из хорошей семьи. Поражает, с какой гибкостью и практичностью они подходят к вопросам слабости человеческой плоти и божественной любви. Немудрено, что еще при их жизни рукопись стала, можно сказать, бестселлером…

…В рукописи Христос представляется в виде храброго рыцаря, который прибывает на помощь одинокой гордой леди, окруженной врагами. Чтобы победить врагов леди и завоевать ее любовь, Христос принимает участие в рыцарском турнире. На турнир он является безоружным, с одним только щитом в руке: «Он сразился в турнире, и, как подобает храброму рыцарю, проходил он при помощи этого щита сквозь ряды врагов. Щит скрывал его голову Бога, и был он в форме его мертвого тела». Как и следует, «после смерти храброго рыцаря, его щит был повешен высоко на стене в церкви в его память. И был он распятием, чтобы напоминать нам о смерти Иисуса Христа в рыцарстве его».

И дальше: «При помощи этих двух кусков дерева («with these two pieces of wood») ты должна поддерживать огонь любви в своем сердце. Подумай, как радостно отдать свою любовь этому королю славы, который протягивает к тебе руки и наклоняет голову, словно прося о поцелуе. Отдай ему свою любовь, ты выиграла его («you have won him»). Прикоснись к нему с той любовью, которую ты иногда чувствуешь к мужчине. Он твой и выполнит все твои желания».

Осознанно выбранное целомудрие как бы возвышало девственницу над всеми остальными, поскольку делало ее достойной лучшего в мире жениха — самого Бога. «Это вовсе не означает, — пишет Элизабет Кастелли, — что у каждой девственницы опыт аскетизма и отречения был опытом сознательного отчуждения… Это означает, что практика девственности получила свои контуры и свой тон благодаря идее женской сексуальности как товара в мужской структуре мира, как социальной, так и религиозной. Это становится ясно из двух подборок свидетельств, касающихся девственниц: во-первых, образ небесного брака, который обеспечивает систему отношения девственниц к Иисусу, включая идею о том, что падшие девственницы являются прелюбодейками; и, во-вторых, небольшое, но важное обсуждение тех девственниц, кто покончил с собой, столкнувшись с угрозой изнасилования.

Невозможно сказать, как часто девственницы сталкивались с этой угрозой насилия; Historia Monachorum, in Aegypto говорит о Деве Божьей, изнасилованной разбойниками, и изоляция отшельниц в пустыне, вероятно, делала их жертвами нападений чаще, чем об этом сохранилось записей. Говорят, что мать Макрины хотела остаться девственницей, но вышла замуж, чтобы получить защиту, потому что боялась похищения и изнасилования».

Евсевий Эмесский включил в свою книгу три поучительных рассказа о девственницах, в двух из которых героини покончили с собой, чтобы избежать изнасилования, а третья, Феодора, бежала из тюрьмы, обменявшись одеждой с единоверцем-христианином, который пробрался в ее камеру, чтобы спасти ее жизнь и целомудрие, потому что ей тоже угрожала не только смерть, но и насилие. Они представлены как прекрасные примеры истинно благородных и религиозных женщин, которые скорее умрут от своей собственной руки, чем потеряют девственность. Причем акцент именно такой — ужас изнасилования в этих поучительных историях Евсевия Эмесского и других авторов заключается «не в жестокости или возмутительности нападения, а в том факте, что оно делает тела девственниц ущербным товаром, более не пригодным для небесной жертвы».

Мученичество девственных святых

Поскольку спокойных времен в истории человечества почти не бывало, риск оказаться перед таким выбором был вполне реальным для любой девушки, особенно в позднеантичный и раннесредневековый периоды — набеги варваров и викингов, разбойничьи нападения, гражданские войны создавали такие условия, в которых насилию, бывало, подвергались даже принцессы. Поэтому неудивительно, что отцы церкви долго продолжали спорить, согрешит ли девственница, совершив самоубийство при таких обстоятельствах, ведь потеря целомудрия для нее — все равно что измена небесному жениху, а значит, еще больший грех. Раннехристианские богословы в основном стояли за то, что их вера и жертва достаточно велики, чтобы самоубийство не являлось преступлением. Но уже Блаженный Августин стал возражать против такого подхода и заявил, что бегство от греха не является достаточным мотивом для самоубийства, потому что душевная чистота важнее телесной.

Не тем свято тело, что не повреждены члены его, и не тем, что не загрязнены они никакими прикосновениями. Они могут подвергаться насильственным повреждениям в разных случаях; а бывает, что и врачи, стараясь восстановить здоровье, делают над нами такое, что кажется на первый взгляд ужасным. Повивальная бабка, производя рукою исследование невинности одной девицы, по злому ли умыслу, или по невежеству, или по случайности, уничтожила во время осмотра целость ее. Не думаю, чтобы кто-нибудь был настолько глуп, что подумал бы, будто девица потеряла что-нибудь даже в смысле святости самого тела, хотя целость известного члена и была погублена. Поэтому, пока остается неизменным душевный обет, благодаря которому получило освящение и тело, насилие чужого сладострастия и у самого тела не отнимает святости, которую сохраняет твердая решимость воздержания… Поэтому женщина, безо всякого со своей стороны соизволения насильственно схваченная и обращенная в орудие чужого греха, не имеет в себе ничего, что могла бы наказывать добровольною смертью. А еще менее имеет это прежде, чем такое с нею случится; в последнем случае она совершила бы верное человекоубийство в то время, когда злодейство, притом чужое, еще оставалось под сомнением.

Блаженный Аврелий Августин, «О граде Божьем»

К Высокому Средневековью фанатичные идеи о том, что все добрые христиане должны оставаться девственными, практически угасли, и богословы сосредоточились на создании теоретической базы для обучения паствы целомудренной жизни в реально-бытовых условиях. Так появились Семь ветвей целомудрия — семь путей добродетельной жизни с учетом текущего состояния и положения человека:

Непосредственно связана с отношением к девственности и в целом вся тема, касающаяся сексуальных прегрешений. Со времен григорианского реформаторского движения конца XI века в церковные нормы вошло требование, чтобы священник обязательно учитывал статус грешника и обстоятельства совершенного греха. А когда речь шла о грехе блуда, в первую очередь под статусом и обстоятельствами подразумевались семейное положение и сексуальная жизнь участников прегрешения.

Причины этого были вполне практические — чтобы классифицировать грех в соответствии с различными критериями и назначить соответствующее наказание. Поэтому священников интересовал не только сам факт совершения греха, но еще и как именно он был совершен, с кем и почему.

Монахини, «Житие Людовика Святого», французский манускрипт второй половины XV в.

Казалось бы — ну совершил человек прелюбодеяние, какие тут могут быть особые тонкости? А оказывается, были, и много. Достаточно ранняя и широко распространенная классификация выделяла шесть его типов: просто блуд, супружескую измену, кровосмешение, порок против природы (содомию), соблазнение девственницы и изнасилование. Многие религиозные авторы добавляли к этим шести пунктам еще два — проституцию и кощунство.

Стремление средневековых философов все структурировать привела к тому, что кроме шести-восьми привычных типов блуда появилась еще и сложная «лестница» из четырнадцати степеней распутства, уже в зависимости от того, кто именно в этом блуде участвовал. Они слегка отличались у разных авторов, иногда делились еще на какие-то подстепени или, наоборот, объединялись в группы, так что я приведу один из самых популярных вариантов из «Колодца Иакова» — английского позднесредневекового трактата.

Система в принципе понятная, но хочу остановиться на тонкостях, которые могут быть незаметны на первый взгляд или не совсем очевидны для современного человека. Например, на том, что в первых четырех пунктах и частично в пятом речь идет конкретно о свободном мужчине — то есть неженатом, не помолвленном, не связанном монашеским обетом. Тогда как статус женщины меняется — свободная женщина, проститутка, давшая обет вдова, девственница, замужняя женщина. То есть степень греховности сексуальной связи для обоих партнеров зависела именно от статуса женщины. И на мужчину, соблазнившего замужнюю даму, накладывалось куда более серьезное наказание, чем на его соседа, предающегося любовным утехам с какой-нибудь симпатичной вдовой.

Крестьянки, Часослов Шарля Ангулемского, манускрипт 1475–1496 гг., Франция

Несмотря на то, что речь идет о распутстве, эти пять степеней в некотором роде пять разных грехов. Первая — обычный блуд, вполне простительный, потому что его участников можно пристыдить и сподвигнуть на брак. Вторая — откровенный блуд и больше ничего. Третья — нарушение обета. Четвертая — потеря девственности. Пятая — прелюбодеяние. И несмотря на то, что степень греховности вроде бы зависела от женщины, виновными считались оба, потому что мужчина являлся как бы сознательным соучастником. Его вины не было, только если он не знал, что имеет дело не со свободной женщиной.

С седьмого по девятый пункт другая картина — связь с родственницей была настолько греховной, что уже не имело значения, состоит сам мужчина в браке или нет, поэтому его семейный статус не указывается — не важно, холостяк он, женатый или вдовец, поступок в одинаковой степени греховный. Причем и для женщин в этих случаях тоже статус не указывается, потому что связь с родственником была одинаково постыдна как для замужней женщины, так и для девицы или вдовы.

Расцвет культа девственности пришелся на раннесредневековый период, к Высокому Средневековью он потерял практическое значение и остался скорее в качестве символа или идеала, к которому надо стремиться, а на пороге Ренессанса и вовсе был почти позабыт — чтобы вновь возродиться в эпоху Реформации, но уже в новом, приземленном виде, когда важной станет не духовная чистота, а обычная физиология…

Ну а в Позднем Средневековье Жанна д’Арк с ее целомудрием, аскетизмом и мужским поведением, так напоминающим раннехристианских праведниц, стала феноменом, ошеломившим всю Европу, уже подзабывшую, какими могут быть фанатичные девственные мученицы за веру.

Девственность к тому времени стала чем-то уважаемым, ценным, но совершенно необязательным. В том числе и для святости. Прошли времена, когда считалось, что спастись могут только сохранившие целомудрие, уже в XIV веке даже женскую святость не отождествляли с девственностью, а уж о мужской и говорить нечего.

Свою роль сыграло и то, что строгая христианская моногамия привела к увеличению числа незамужних женщин. В английской налоговой отчетности 1377 года почти треть всех женщин была отмечена в качестве девиц — то есть никогда не бывших замужем. А если добавить к ним вдов, то получалось, что больше половины английских женщин конца XIV века являлись незамужними.

Почему их было так много? Во-первых, потому что мужчин на всех не хватало, а пойти второй женой или хотя бы конкубиной уже стало проблематично, церковь это строго пресекала. Во-вторых, рано выходили замуж только крестьянки и аристократки, а средний брачный возраст горожанок в Позднее Средневековье вырос до 20 лет, а в некоторых странах, включая Англию, — даже до 24. Процент знатных девушек всегда был невелик, крестьянки часто просто не могли себе позволить выйти замуж, а многие горожанки работали, копили деньги на приданое и в конце концов все же вступали в брак, но достаточно поздно.

Более того, исследователи считают, что до десяти процентов женщин позднесредневековой Англии вообще не выходили замуж и не принимали монашеский обет, так и прожив всю жизнь в качестве свободных женщин. Как раз в то время даже появился термин «старая дева», первоначально не имевший оскорбительного значения и применявшийся для незамужних работающих женщин старше 25 лет. Именно с этого возраста юноши и девушки по традиции обретали полную юридическую независимость от родителей. Видимо, увеличение числа незамужних женщин потребовало какого-то термина, чтобы определять степень их дееспособности.

Подобная ситуация была не только в Англии. А. Сванидзе в своем труде «Город в средневековой цивилизации Западной Европы» приводит такие статистические данные: в европейских городах XIV–XV веков женщин было в среднем на 20 % больше, чем мужчин. Так во Франкфурте по данным 1385 года на 1000 мужчин приходилось 1100 женщин, а в Нюрнберге 1449 года на 1000 мужчин — даже 1168 женщин. Флоренция с ее куда более подробной статистикой дает на XV век еще более точную картину: в возрастной группе от 13 до 17 лет больше девушек, после 23 лет мужчин становится больше, чем женщин, а после 40 лет женщин снова больше, чем мужчин.

Почему девушек было больше именно среди молодежи? Потому что это город. Если посмотреть на деревню, картина будет совсем другая. В Средние века молодежь, как, в общем-то, и в любые времена, активно уходила из деревни в город в поисках лучшей доли. И по большей части это были девушки. Сельская жизнь была не только трудной, в ней еще и не всем хватало места — если у тебя нет своего участка земли, тебе там делать нечего. Мужчина мог податься в батраки, тяжелой работы всегда хватало, для девушек же рынок труда был очень мал. Другое дело — город. Там и платят больше, и прислуга всегда нужна, а, если повезет, можно даже замуж выйти и забыть о деревне навсегда.

Полиптих Гумилитас Одиннадцать сцен из Житие святого Гумилитаса, деталь, 1341 г.

Годам к 20 перекос выправлялся, частично за счет того, что некоторые девушки, заработав на приданое, возвращались домой. Но главной причиной того, что количество женщин падало, была, увы, смертность при родах. Это была вообще основная причина ранней женской смертности в Средневековье. А поскольку умирали чаще всего именно от первых родов, численность женщин уменьшалась именно в возрастной группе 20 лет, плюс-минус.

Но та же статистика показывает, что если женщине удавалось благополучно пережить первые роды, ее шансы дожить до старости резко возрастали. И после 40 лет перекос снова смещался в пользу женщин — кроме того, что мужчины гибли в различных военных конфликтах, женщины, как и в наше время, вели более здоровый образ жизни и меньше предавались различным излишествам. А поскольку большинство из них к этому времени уже оставались вдовами, это еще и снова увеличивало процент незамужних женщин.

Изменение статуса девушек и отношения к ним, разумеется, отразилось и в литературе. Добродетельные девы, кончающие с собой, чтобы сохранить девственность в неприкосновенности, уступили место решительным и местами достаточно разбитным девицам.

К примеру, героини фривольных городских песенок XIV–XV веков ведут активную сексуальную жизнь, ловко помыкают мужчинами и наслаждаются радостями бытия. Не все эти песенки, конечно, со счастливым сюжетом, кого-то из героинь бросают любовники, кто-то беременеет, а кто-то становится жертвой насилия. Но как пишет Джудит Беннет: «Что самое интересное в этих песнях, так это то, что эти вымышленные девушки — похотливые, беременные, брошенные или изнасилованные — часто ведут себя удивительно напористо и дерзко. Одни отвергают мужчин, другие высмеивают мужчин, третьи умно отвечают мужчинам. Одна вымышленная девушка нетерпеливо отмахивается от своего потенциального любовника: “Какой смысл во всех ваших разговорах? Ты не найдешь во мне ту идиотку, какую ищешь”, — и отсылает его к более доверчивым женщинам… Другие девушки встречают трудные обстоятельства с поразительным мужеством, придумывая, как заставить отцов платить за содержание своих незаконнорожденных детей, как скрыть свою беременность или как заставить парня на себе жениться… Другими словами, девушки в этих песнях не являются ни целомудренными, ни социально пассивными».

Ориген кастрирует себя, чтобы монахиням было безопасно лежать рядом с ним, Роман о Розе, манускрипт 1490–1500 гг., Франция

Но еще любопытнее, что девственные мученицы из популярных произведений того же времени (как на латыни, так и на местных просторечных языках) тоже стали совсем другими — не пассивными страдающими жертвами, а грозными воинами добра. Например, святая Агата в ее крайне популярном житии, написанном в XIV веке, отважна, остра на язык и местами ведет себя откровенно дерзко, продолжая язвить и оскорблять своих врагов даже во время пыток, которым они ее подвергают. Это святая, так сказать, нового формата — благочестивая, стойкая, чистая, но при этом дерзкая, смелая и непокорная.

Вроде бы два разных жанра, стоящих чуть ли не на противоположных концах культурного наследия своего времени, — простонародные песенки и религиозные «жития». И между их героинями настоящая пропасть, ведь большинство христианских мучениц были девами благородного происхождения и воспитания (или хотя бы преподносились так), а в песенках шла речь о простолюдинках из самых низов — работницах и служанках. Но при этом образы на удивление схожи, и это не случайно, среднестатистическая девушка Позднего Средневековья стала достаточно активной и самостоятельной, чтобы это нашло свое отражение в культуре, причем, как обычно, в преувеличенном виде.

Впрочем, Джудит Беннет видит в этом не только отражение действительности, но и страх, появившийся в патриархальном обществе из-за увеличения числа свободных и относительно независимых женщин. «Эти буйные — и несколько неуправляемые — вымышленные девы — симптомы тревоги по поводу незамужних женщин в частности и женщин вообще… Проще говоря, “безмужние” девицы считались лишенными контроля, необходимого их полу… Одинокие женщины были в какой-то степени независимы, что выходило за рамки идеала, согласно которому каждая женщина должна была находиться под присмотром какого-то мужчины».

Кроме прочего, это был страх перед бесконтрольными женщинами, которые, не дай бог, еще и думать начнут. И это не шутка, в 1486 году в «Молоте ведьм» этот страх был выражен явно: «Если женщина думает в одиночестве, то она замышляет зло». «Это зло лучше всего можно было предотвратить, — пишет Джудит Беннет, — обеспечив, чтобы никакая женщина не жила одна, то есть выдав каждую женщину замуж или отдав каким-либо иным образом под надзор мужчин. Вот почему отцы города Ковентия в 1492 году приказали девицам не жить самостоятельно или с другими независимыми лицами; вместо этого они должны были «идти работать, пока не выйдут замуж». Работающая женщина, даже если у нее не было отца или мужа, все-таки подчинялась хозяину, и это, по-видимому, успокаивало сердца почтенных граждан Ковентри — женщина обретала нормальное подчиненное положение и не ломала привычные патриархальные представления своей «неестественной» независимостью.

Христианская церковь, как я уже писала, первые века своего существования никак не могла прийти к единому мнению по вопросу, можно ли добрым христианам вступать в брак или единственным путем спасения является строгое целомудрие. Поэтому жестко контролировать брачные законы церковь начала только веку к VIII, а кое-где и к XIII. Однако люди при этом продолжали вступать в супружеские отношения, в том числе и без всякого участия в этом христианской церкви.

Как же именно женились в Раннее Средневековье, и по каким законам?

Прежде всего надо понимать, что средневековая Европа унаследовала брачные традиции из нескольких источников: из римского права, из позднеантичной иудео-христианской традиции, а также из германского и датского права. Это довольно условное разделение, потому что все эти традиции друг с другом пересекались. Так, иудео-христианская и римская тесно переплелись в последние века существования Западной Римской империи и получили развитие в Восточной Римской империи. А брачные традиции германских народов нам вообще известны в основном по латинским источникам, более поздним раннехристианским записям и по сборникам общего права, составленным юристами Высокого Средневековья, где все эти традиции уже сильно перемешаны.

Святая Радегунда уходит в монастырь, миниатюра XI в.

В период Раннего Средневековья единый, нерасторжимый и строго моногамный христианский брак еще только формировался, у церкви не было однозначного мнения и конкретных законов, регулирующих супружеские права и обязанности. В разных частях Европы правила были разные, в зависимости от того, какая из старинных правовых систем там доминировала. И христианской церкви приходилось в каждой местности к этим системам приноравливаться, что-то из них брать на заметку, а с чем-то бороться.

Так, в частности, по римскому праву брак являлся моногамным, многоженство было запрещено, и в законах существовало даже такое понятие, как прелюбодеяние. Речь, разумеется, о мужчинах, для женщин-то статьи о прелюбодеянии и супружеской измене всегда были, в любом брачно-семейном законодательстве. Однако в римском праве для мужчин прелюбодеянием считались сексуальные отношения с представительницами своего класса — то есть, если патриций соблазнил знатную женщину, то виновны они оба. Если простолюдин соблазнил знатную женщину — тем более. А вот секс с проститутками, наложницами и даже женщинами низшего класса обычно был не в счет.

Кроме того, в римском праве существовало такое понятие, как конкубинат — в качестве альтернативы браку. Кто вообще такая конкубина? Термин обозначает женщину, живущую с мужчиной постоянно, в некоторых случаях даже ведущую с ним совместное хозяйство, но не связанную с ним никакими зарегистрированными перед лицом закона отношениями. Фактически конкубинат — это то, что сейчас стало принято называть гражданским браком.

Конкубина могла жить с мужчиной как жена, вести его дом, иметь с ним общих детей и т. д. Могла жить отдельно (особенно если у него уже была жена), как содержанка. Но в отличие от жены она не имела никаких прав — мужчина мог в любой момент сказать ей: «Извини, дорогая, я полюбил другую», — и выставить ее на улицу. С другой стороны, она тоже могла в любой момент от него уйти и, например, выйти замуж за кого-то другого, и он тоже не мог вернуть ее никаким законным способом. Свободные отношения, как говорится.

Как к этому относиться, христианская церковь вообще поначалу слабо представляла. Что это — блуд? А если человек живет только с одной женщиной, но по законам конкубината? И что хуже — жить с конкубиной или иметь двух законных, но невенчанных жен по какому-нибудь датскому или германскому обычаю?

Раннехристианская церковь, точнее, те ее представители, которые вообще ратовали за брак как средство воздержания от блуда и продолжения рода человеческого, смотрели на конкубинат достаточно либерально. Тем более что для христианских священников разницы между браком по римскому или германскому обычаю и конкубинатом в принципе и не было, они все числились сожительством, пока не были освящены по христианскому обряду. В постановлении Толедского собора (398 г.) говорилось: «Тот, кто не имеет жены, но имеет вместо жены конкубину, не должен отлучаться от причастия; однако, да будет довольствоваться он союзом с одной женщиной, будь она женой или конкубиной — что его больше устраивает». Однако со временем терпимость церкви все уменьшалась — пропорционально тому, как росло значение христианского брака.

Ревнивый муж, Роман о Розе, манускрипт 1490–1500 гг., Франция

Не устраивал отцов церкви и признаваемый римским правом развод, который можно было получить по целому ряду причин, включая прелюбодеяние, плен или обращение в рабство одного из супругов, половое бессилие и безумие. Христианская церковь стремилась полностью запретить развод, хотя и шла на некоторый компромисс — все эти причины еще долго служили основанием для разъезда, то есть законного раздельного проживания супругов, дающего им практически все свободы разведенных людей, кроме возможности вступить в брак с кем-то еще до смерти нынешнего супруга.

Однако было бы неверным считать, что христианская церковь только вводила новые ограничения в сравнении с либеральным римским брачно-семейным законодательством. В каких-то вопросах она, наоборот, была куда более демократичной и передовой. В частности, в христианстве все люди были равны, и в определении прав на вступление в брак или отношении к изменам социальное положение не учитывалось. Прелюбодеяние с рабыней было в глазах церкви таким же грехом, как и с патрицианкой, а рабы имели такое же право вступать в брак, как и свободные люди.

В итоге, несмотря на существенные различия в мировоззрении, средневековое каноническое брачно-семейное право брака было обязано римскому праву двумя фундаментальными понятиями. Во-первых, твердым правилом, что брак может заключаться только с согласия обеих сторон. Да, это нарушалось, но тем не менее, по христианским средневековым законам согласия родителей или опекунов было недостаточно, свое желание вступить в брак должны были подтвердить и жених, и невеста. В случае нарушения этого правила брак мог быть признан недействительным и расторгнут, неважно, сколько лет прошло и сколько детей у супругов успело родиться.

Второе фундаментальное понятие было не правовым, а скорее эмоциональным, но роль, которую оно сыграло в становлении средневекового общества, огромна. Это понятие супружеской привязанности, супружеской любви. В браке должна была обязательно быть любовь, без этого он считался ненормальным и неправильным. Чуть дальше я расскажу об этом более подробно.

Разумеется, иудейские традиции, трансформировавшиеся в позднеантичный период в иудео-христианские, стали одной из основ будущего христианского брачно-семейного права. Они, конечно, не во всем устраивали богословов, но спорить с Библией было не так уж и просто, приходилось лавировать.

Так, в иудейской традиции ни о каком безбрачии не было и речи, женитьба была обязательна для взрослых еврейских мужчин. Развод был разрешен, хотя поводов для него было не слишком много. Женское прелюбодеяние строго наказывалось, вплоть до забивания камнями вместе с любовником. Мужья-изменники наказывались гораздо легче, тут, как и в римском, датском, германском или англосаксонском праве, действовала политика двойных стандартов, обычная для дохристианских законов.

Конкубинат в иудаизме библейских времен был разрешен, но постепенно исчез из еврейского права, и в Средние века его уже не было. Но то, что библейские персонажи брали себе наложниц, оставалось головной болью богословов еще много сотен лет. Церкви было трудно ратовать за нерасторжимый моногамный брак, когда любой, с Библией в руках, мог доказать, что ветхозаветным праведникам было можно иметь нескольких женщин. Почему же тогда добрым христианам этого нельзя? Даже в XII веке, когда церковь вроде бы уже крепко держала всю Европу в своих руках, оказалось, что в Ирландии процветает конкубинат и местные жители оправдывают его примером Ветхого Завета. Да что там, даже Чосер в XIV веке продолжал шутить на эту тему — его Батская Ткачиха рассказывает о своих многочисленных мужьях и оправдывает это библейским примером:

Здесь я хочу кратко коснуться еще одного любопытного момента. В Библии многоженство и конкубинат были разрешены, но и в христианстве, и в средневековых иудейских законах они запрещались. То есть независимо друг от друга христианское и еврейское право пришли к одному и тому же. При этом отцы церкви умудрялись тысячу лет фактически даже не знать, что иудеи давно уже живут не по библейским законам. «Церковь… представляла себе суть иудаизма ошибочно, — пишет Г. С. Зеленина, специалист по средневековому еврейскому вопросу. — А именно: церковь полагала, что евреи живут по Ветхому Завету, не приняв христианский Новый Завет и дальнейшую литературу Отцов церкви (патристику), и обвиняла их в упрямстве и косности. И вдруг до Рима дошли сведения о Талмуде, то есть о том, что иудаизм не остановился на Ветхом Завете, а тоже имеет свою постбиблейскую традицию — своды раввинистического права, Мишну и Талмуд, которые даже в большей степени определяют жизнь евреев, чем Библия. И Рим вознегодовал, решив, что нынешний иудаизм изменил Библии с Талмудом, искажающим содержание Библии… и потому достоин наказания и излечения».

Возвращаясь к раннехристианским заветам, добавлю, что богословам, обсуждающим брачно-семейные темы, приходилось нелегко, потому что Христос на эту тему почти ничего не говорил, разве что запретил разводиться на иных основаниях, чем прелюбодеяние. Приходилось пользоваться косвенными свидетельствами его отношения к браку, такими как присутствие на свадьбе в Кане и упоминания брака в притчах.

Позиция сторонников брака осложнялась тем, что некоторые фрагменты в Священном Писании очень удобны для проповедования безбрачия, как, например, известное высказывание в Евангелии от Матфея: «И всякий, кто оставит дом, или братьев, или сестер, или отца, или мать, или жену, или детей, или земли, ради имени Моего, получит во сто крат и наследует жизнь вечную». Современные исследователи считают, что такие антибрачные и антисемейные заявления в Евангелиях были связаны с тем, что христианство, как новая религия, приобретало себе сторонников индивидуально, нередко вызывая раскол в семьях, где одни придерживались старых верованиях, а другие признавали нового Бога. Поэтому требовалось обоснование, позволяющее преодолеть крепость семейных уз, порвать с семьей, родом, племенем и последовать за своей верой.

Коитус, Трактат о здоровье, манускрипт XIV в., Италия

Раннехристианская церковь находилась под глубоким влиянием аскетических воззрений, которые приводили к отрицанию брака и возвеличиванию девственности. И хотя разумные доводы начали звучать почти сразу, им понадобилось несколько столетий, чтобы возобладать над сторонниками аскетизма и вечного целомудрия. Между тем еще Иоанн Златоуст[18] писал: «Не брак — порочное дело, но порочно прелюбодеяние, порочное дело — блуд; а брак есть врачество, истребляющее блуд». Именно он одним из первых сформулировал, каким должен быть христианский брак, и фактически заложил основы будущего отношения церкви к брачно-семейным отношениям. Климент Александрийский тоже ратовал за брак, поскольку считал, что он позволяет человеку делать то, что заложено в нем Богом и природой, то есть производить на свет детей. А вот святой Иероним и Евсевий Эмесский приводили в пользу брака довольно забавный, на современный взгляд, аргумент, отличающийся в то же время железной логикой, — брак, по их мнению, был нужен как способ производства девственников обоего пола. Действительно, другим путем их и правда ниоткуда не взять.

Но все равно, даже Августин Блаженный, сформулировавший три блага брака — верность, потомство и таинство, означающие, что христианский брак неразрывен, моногамен и направлен на продолжение рода, — не поставил точку в этом споре. Хотя впоследствии именно его формулировка стала основой для выстраивания церковью системы брачно-семейных отношений для христиан.

При этом, что самое интересное, позиция, к которой в конце концов пришли отцы церкви, что девственность — это идеально, но брак тоже хорошо, была не нова, первым ее высказал еще сам апостол Павел, и именно его высказывания потом многократно обсуждались и интерпретировались в христианской полемике о браке.

Еще раз хочу подчеркнуть — когда я говорю, что церковь долгое время не контролировала вопросы, касающиеся брака, поскольку единственным правильным путем для христианина считалось целомудрие, это не означает, что все до единого священники и богословы придерживались именно такого мнения. В защиту брака высказывалось немало богословов, в том числе и в раннехристианские времена. Но до поры до времени это было только их личное мнение, а полноценно и организованно церковь взялась за внедрение христианского брака только с VIII века.

Для полноты картины надо упомянуть о дохристианском варварском праве — германском, датском, англосаксонском, салическом и т. д. Разумеется, абсолютно ясно, что какие-то обычаи, законы и верования, связанные с браком, у дохристианских варварских племен существовали. Но точно восстановить их довольно проблематично. Самым ранним источником по германским брачным обычаям является «Германия» Тацита, написанная на рубеже I–II веков нашей эры. Но описываемое там общество, где девственность сохраняется до брака, прелюбодеяния строго наказываются, да и в целом царит практически моногамия, за исключением разве что представителей знати, выглядит слишком сомнительным. Большинство исследователей сходятся на том, что Тацит не столько описывал обычаи германцев, сколько создавал поучительную картину вымышленного прекрасного общества, противопоставляемого им развращенному Риму.

Что касается дошедших до нас письменных памятников германского права, то все они написаны довольно поздно, и в них очень заметно римское влияние. Однако можно все-таки с уверенностью утверждать, что в германских, англо-саксонских и прочих дохристианских европейских обществах существовала вполне законная полигамия, хотя и действительно характерная в основном для представителей верхушки общества. Причем статус различных женщин мог быть разным — у одного высокопоставленного мужчины могла быть жена (а иногда и несколько), плюс сколько-то вполне официальных конкубин, причем все они имели какие-то права, в том числе и на наследство, и дети от всех этих женщин считались законными.

С приходом в бывшие варварские земли христианства началось искоренение полигамии. На деле это поначалу привело к тому, что появилась дополнительная градация браков — феодалы и даже короли стали венчаться с одной женой по христианскому обряду, а с остальными женами заключать брак en soignantage или more danico — это термины, используемые в разных частях Европы для нехристианских браков по варварскому праву. Венчанная жена в таких случаях имела более высокий статус, ниже нее стояли остальные жены, а еще ниже — наложницы или конкубины. Церковь это выводило из себя, богословы и епископы призывали на головы прелюбодеев всевозможные кары, пытались убедить, вразумить и наказать, требовали считать детей от невенчанных жен и конкубин незаконнорожденными, но моногамия внедрялась очень медленно. И даже когда она уже практически закрепилась, с конкубинатом справиться все равно не удалось. Тем более что церковь как раз в это время стала активно вводить целибат для священников, тем приходилось формально разводиться с женами, а фактически превращать их в конкубин.

Чтобы понять, как именно обстояли дела с брачно-семейными традициями у германской или франкской знати в раннесредневековые времена, когда христианство к ним уже пришло, но варварские обычаи еще не вытеснило, лучше всего почитать биографии королей из династии Меровингов. Это и познавательно, и очень увлекательно. Тем более что все их брачно-семейные перипетии тщательно описаны Григорием Турским.

Каждый раз, когда я начинаю читать что-то о Меровингах, я удивляюсь, что о них до сих пор не сняли хорошего высокобюджетного сериала. Какие «Тюдоры», да по сравнению с меровингскими королями Генрих VIII — образец моногамии и благопристойности. Какие «Игры престолов» — это жалкая пародия на то, что творилось в государстве франков и германцев в VI–VII веках.

Возьмем для примера Хлотаря I[19], сына Хлодвига и святой Клотильды Бургундской, который при разделе отцовского наследства получил Суассонское королевство.

Сначала он женился на Ингунде, дочери короля Вормса, вроде бы жили они вполне счастливо и успели завести не меньше шести детей. А дальше началось интересное: «Когда король был уже женат на Ингунде и любил ее одну, — пишет Григорий Турский, — она обратилась к нему с просьбой, говоря: “Мой господин сделал из своей служанки то, что он хотел, и принял меня на свое ложе. Теперь для свершения полного благодеяния пусть мой господин-король выслушает просьбу своей служанки. Я прошу о том, чтобы вы удостоили выбрать для моей сестры, вашей рабыни, уважаемого и состоятельного мужа; этим я не буду унижена, но скорее возвышена и сумею еще более преданно служить вам”.

Услышав эти слова, король, человек весьма распутный, воспылал страстью к Арегунде [сестре Ингунды], отправился в виллу, где она жила, и женился на ней. Взяв ее в жены, он вернулся к Ингунде и сказал: “Я постарался выполнить благое дело, о котором ты, моя радость, просила. В поисках богатого и умного мужа для твоей сестры я не нашел никого лучше, чем я сам. Так знай, что я взял ее в жены, и я не думаю, чтобы это тебе не понравилось”. А та в ответ: “Пусть мой господин делает то, что ему кажется хорошим, лишь бы твоя служанка была в милости у короля”.

Не знаю, какую именно цель преследовала Ингунда, но возможно она получила именно то, что ожидала, и они какое-то время счастливо жили втроем.

Параллельно с этими двумя браками Хлотарь женился на вдове своего брата Хлодомера, Гунтеке, чтобы присоединить его земли. Племянников (сыновей Хлодомера и Гунтеки) он на всякий случай убил, кроме одного, который успел постричься в монахи и стал не опасен. Потом этого избежавшего смерти принца, кстати, канонизировали.

На этом брачные приключения не закончились. Во время одного из походов Хлотарь взял в плен дочь тюрингского короля Бертахара Радегунду, которой в то время было восемь лет, и у него родилась гениальная идея воспитать из нее себе идеальную жену. Девочку поселили в одной из королевских резиденций и дали ей блестящее по тем временам образование и воспитание. Еще лет через восемь (Гунтека тогда уже умерла, остались только Ингунда и Арегунда) Радегунду вызвали ко двору для заключения брака. Она вовсе не стремилась замуж, а хотела посвятить себя Богу, поэтому попыталась бежать, но ее поймали, и венчание все-таки состоялось.

Радегунда, в отличие от предыдущих женщин, была не просто женой, а королевой — ее с Хлотарем официально обвенчали в церкви и провозгласили королевой франков. Брак их продлился около десяти лет, детей от него не было, но в остальном Радегунда выполняла все королевские обязанности — руководила двором, помогала мужу, принимала послов и т. д. Одновременно она продолжала быть фанатично верующей, носила власяницу, постилась, помогала бедным, построила больницу, постоянно жертвовала церкви и монастырям. Это не очень нравилось Хлотарю и его окружению, но окончательно брак распался только после того, как по приказу короля убили брата Радегунды (скорее всего, исключительно из политических соображений). Тогда королева окончательно хлопнула дверью, приняла постриг, основала монастырь и стала жить так, как всегда мечтала. Авторитетом она пользовалась огромным, переписывалась с королями и императорами, прожила почти до семидесяти лет и, конечно, после смерти была канонизирована.

После Радегунды Хлотарь без особого энтузиазма завел себе еще парочку жен, но они особого значения ни в его жизни, ни в истории не имели. Зато тут как раз удачно овдовела Вульдетрада — жена Теодебальда, короля Австразии и внучатого племянника Хлотаря. Земли Теодебальда Хлотарь тут же захватил, а на его вдове на всякий случай женился — для легитимности. Но почему-то именно этот брак вызвал недовольство у епископов, и, чтобы не ссориться с церковью, король с ней на всякий случай развелся и выдал ее замуж за герцога Баварии.

Кстати, через пару лет после этого умер Хильдеберт, король Парижа, не оставив наследников, и Хлотарь, как последний оставшийся наследник Хлодвига, завладел его землями и таким образом снова объединил Франкское королевство в одних руках. На вдове Хидельберта он почему-то не стал жениться, видимо, чтобы снова не ссориться с епископами, а просто отправил ее в изгнание.

К Высокому Средневековью, когда христианская церковь превратилась в грозную силу, моногамный нерасторжимый брак все же превратился в норму, но даже в XIII веке Филипп де Бомануар[20] писал: «Много споров возникает между детьми одного и того же отца, который имел нескольких жен». Причем будучи юристом, Бомануар не просто философствовал, а рассматривал различные ситуации, пытаясь определить, кого из детей можно считать законными наследниками, а кого нет, потому что они рождены в «плохом браке».

Книга Жана Бокассе о добродетели дворян и дам, переведенная и впервые напечатанная в Париже

Причем плохим он считал вовсе не брак по римскому или варварскому обычаю, даже в XIII веке это еще было не самым главным. «Плохим» союзом Бомануар называл прежде всего сожительство замужней женщины с женатым мужчиной, а также сексуальные отношения замужней женщины с несколькими мужчинами. Причем главной проблемой таких «плохих союзов» была не их аморальность, а то, что в таких случаях невозможно определить отцовство ребенка. А это, в свою очередь, вело к тому, что и наследниками своих настоящих отцов такие дети быть не могли, и, что еще хуже, они не знали о своем родстве, поэтому в следующем поколении брат мог случайно жениться на сестре, то есть совершить страшнейший грех, считавшийся высшей стадией блуда.

Еще одной формой «плохого союза» Бомануар считал наличие наложниц у женатого мужчины. Но как раз тут причина была из разряда морально-нравственных, поскольку такая ситуация позорила жену. Бомануар даже допускал, что жена в подобных обстоятельствах имела право требовать… не развода, конечно, ведь христианский брак нерасторжим, но разъезда, отделения от мужа, то есть фактической свободы при формальном сохранении брачного союза.

Судя по всему, без церковного благословения по-прежнему жило множество людей, и церкви приходилось лавировать, чтобы не отталкивать от себя такую большую часть прихожан. Как пишет Ю. Л. Бессмертный: «Ни включение в XII в. брака в число основных христианских таинств, ни распространение так называемой компромиссной его модели (учитывающей и теологические, и светские традиции его истолкования) еще не означали превращения канона христианского брака во внутренний императив для всех мирян… Наряду с церковными браками бытовали — особенно в среде неженатых — и иные виды супружеских союзов. Их статус и их терминологическое обозначение не были, как мы видели, тождественными. В среде рыцарства и знати эти союзы (суаньтажи), допускаемые светским правом, могли охватывать чуть ли не всю жизнь — от молодости (когда они чаще всего возникали) до зрелости или старости (когда, скажем, после смерти «законной жены» к ним вновь возвращались)… Что касается простолюдинов, то в их среде подобные союзы подвергались, вероятно, наименьшей социально-правовой регламентации. И быть может, именно поэтому мы о них реже всего слышим».

Браком more danico сочетался, например, герцог Ролло, основатель Нормандской династии, которого вывели в качестве одного из главных героев в популярном сериале «Викинги». Брак с Гизелой Французской был частью сделки Ролло с ее отцом, Карлом Простоватым, но кроме нее (венчанной жены, если она вообще существовала), у Ролло была еще жена more danico, некая Поппа из Байё, от которой у него и родился наследник — Вильгельм Длинный Меч. Возможно, после смерти Гизелы Ролло даже обвенчался с Поппой.

История повторилась с их сыном — Вильгельм Длинный Меч был женат на Литгарде де Вермандуа, но у него была еще некая Спота — в качестве то ли конкубины, то ли жены more danico. Брак с Литгардой остался бездетным, и герцогский титул унаследовал сын Споты Роберт Бесстрашный.

И он в свою очередь тоже имел жену — Эмму Парижскую (и тоже бездетную), и жену more danico — Гуннору де Крепон. После смерти Эммы он обвенчался с Гуннорой и по христианскому обряду, но их старший сын и наследник Ричард Добрый родился еще при жизни Эммы.

Ричард имел наследников от своей официальной жены Юдифи Бретонской, хотя конкубина у него тоже была. А вот его сын Роберт Дьявол, возможно, вовсе не был женат, и его наследником стал сын конкубины Герлевы — Вильгельм, будущий король Англии Вильгельм Завоеватель.

О чем никогда нельзя забывать, изучая средневековую историю, так это о том, что Европа большая, а Средневековье длилось тысячу лет. Поэтому, несмотря на то, что существовали очень четкие общие тенденции и правила, из них была масса исключений. То есть, когда я пишу, что в Раннее Средневековье христианская церковь не играла ведущей роли в брачно-семейном праве и повсюду царили остатки полигамии, это не означает, что в каком-нибудь отдельно взятом графстве не было крайне религиозного правителя, жестко следившего за моралью и ничего не делавшего без благословения епископа.

Кроме того, для всех регионов были характерны какие-то местные особенности, связанные с традициями, обычаями, временем христианизации, степенью урбанизации, системой государственного управления, климатом, политической обстановкой и т. д. Поэтому хоть церковь и пыталась навязать более или менее единообразную этику всему западному христианству, брачные традиции средневековой Англии не были полностью идентичны, допустим, итальянским или французским, не говоря уж о датских или шведских. Все примерно одинаково по всей Европе было только у королей и аристократов, чьи браки во все времена были частью политики, интриг и финансовых сделок.

Ирландия

Например, за Ирландию, куда вообще все нововведения доходили с большим опозданием по сравнению с материковыми странами или с Англией, папские посланцы серьезно взялись только в XI веке. И обнаружили, что за последние триста лет брачные законы там почти не изменились, то есть продолжают процветать полигамия и наложничество, а духовное и некровное родство (крестные отцы и матери, жены братьев, падчерицы) вообще при заключении браков не учитывается. Там по-прежнему были распространены раннесредневековые традиции, которые в других странах церковь начала искоренять еще в VIII веке. Частично это было связано с изолированным положением Ирландии и тем, что она долго не представляла для Рима интереса. Но с другой стороны, скорее всего, свою роль сыграли и особенности местных законов о наследовании, поощряющие браки между членами одного рода.

Пример холерика, «О влиянии звезд на здоровье и характер человека», германский манускрипт, около 1472 г.

Исландия

Еще более изолированной от основных европейских тенденций была Исландия. Там брачное право существовало практически без контроля христианской церкви вплоть до XIII века. Только в 1269 году местные епископы сумели добиться утверждения принципа, по которому для законности брака требовалось согласие обеих сторон. И то не факт, что ему и после этого кто-то следовал, потому что первое документальное подтверждение соблюдения этого принципа относится только к 1429 году. В Исландии сохранялось наложничество, да и супружеская измена была исключительно женским преступлением, мужчин за неверность не наказывали. Зато сохранялся развод, и судя по косвенным источникам, поводом для него могло стать практически что угодно — болезнь, пощечина, обидное слово и даже простое «не сошлись характерами».

Вообще Исландия — настоящий подарок исследователям средневековых брачно-семейных отношений, потому что дохристианские традиции и обычаи там законсервировались и сохранились до эпохи широкого распространения письменности. Благодаря этому исландские обычаи, а также отражающие их литературные произведения, были записаны и дошли до нашего времени. Историки считают, что на примере исландских законов можно представить себе раннесредневековое (а также местечковое, еще долго сохранявшееся в отдаленных сельских районах) брачно-семейное право и других стран, в которых оно уступило место христианскому, прежде чем его успели как-то зафиксировать для потомков.

Италия против Англии

В противовес архаичным традициям Ирландии и Исландии стоит сказать о намного более передовых и одними из первых принявших концепцию христианского брака Италии и Англии. Они интересны в том числе и тем, что при близких вводных (торговые, урбанизированные страны с высоким уровнем образования и сильной властью церкви) брачные традиции там развивались практически в противоположных направлениях.

Англия стала наиболее ярким представителем «северной» традиции, предполагающей достаточно позднее замужество для женщин (после 20 лет) и относительно небольшую разницу в возрасте между женихами и невестами. Англичанки и представительницы других стран с «северной» брачной традицией до замужества вели достаточно активную жизнь, могли работать как у родственников, так и у посторонних людей, а после замужества создавали с супругом отдельное независимое домохозяйство.

В Италии была в основном распространена «южная» традиция, по которой девушки выходили замуж рано (до 18 лет), часто за мужчин гораздо старше себя, а если за молодых, то не отделялись в самостоятельную ячейку общества, а жили вместе с мужем в семье его отца.

Речь, разумеется, о первом браке, вторые и последующие рассматривают отдельно, с учетом вдовьего права. И надо сказать, между повторными браками женщин в разных странах различий почти нет. Второй и последующие разы вдовы обычно выходили за мужчин из своей возрастной группы и создавали собственное домохозяйство. Причина проста — у вдов было гораздо больше возможностей, чем у девиц, самим выбирать себе мужа.

Кстати, статистика говорит, что большинство вдов либо выходили замуж в течение первых двух лет после смерти мужа, либо уже не выходили вообще. Подозреваю, что оставшееся меньшинство — это в основном те, кто заключали второй брак по любви. А большинству все же диктовали условия практические соображения. Если муж был необходим по экономическим причинам (допустим, долго тащить на себе крестьянское хозяйство без мужчины было точно невозможно), или если вдова была слишком богата, поэтому на ее следующем браке настаивали родня или сеньор — тогда приходилось искать нового мужа и побыстрее. А если такой необходимости не было, женщины предпочитали сохранить свою свободу и независимость. И свои вдовьи права.

Раз уж я заговорила об итальянских ранних браках, стоит подробно остановиться на том, какой возраст в Средние века считался подходящим для женитьбы или замужества.

Минимальный брачный возраст по церковным нормам составлял 12 лет для девушек и 14 для юношей. Тем, кого это шокирует, хочется напомнить, что в современной России минимальный брачный возраст — 14 лет. Всего на два года больше, чем во времена Шекспира.

Но то, что в России разрешено вступать в брак с 14 лет, вовсе не означает, что все так и делают. То же самое можно сказать и об Англии — по статистике, к XVI веку только одна на тысячу знатных невест была младше четырнадцати лет. А в среднем английские дворянки выходили замуж в 19–21 год, а юноши женились в 24–26 лет. И это при том, что в знатных семьях всегда было принято заключать ранние браки, ведь свадьба означала союз двух семей и способ увеличить свое богатство и влияние. Люди незнатные, женившиеся не из политических соображений, а по любви или ради приданого, вступали в брак еще позже. Средний брачный возраст англичанок из среднего класса в XVI веке составлял 25–26 лет, а мужчины женились в 27–28 лет.

В других европейских странах дело обстояло примерно так же. В статье Трэйси Дэннисон и Шейлы Огилви «Does the European Marriage Pattern Explain Economic Growth?» («Объясняет ли европейская модель брака экономический рост?») приведен анализ 175 публикаций по исторической демографии, включавших в себя и 1491 исследование возраста при первом замужестве в различные периоды. По их данным, в XVI веке для Германии и Швеции он составлял 24 года, для Англии — почти 25, для Польши — 20, для Франции 20–22, для Испании 18–20 (в зависимости от региона), для Италии — 19.

Сейчас, наверное, у некоторых читателей может возникнуть вопрос: а как же Джульетта? Практически все, кто считает, что в Средние века выходили замуж в 13 лет, опираются именно на слова синьоры Капулетти, заявлявшей, что она сама в возрасте Джульетты была уже матерью.

Даже если не учитывать, что XVI век — это уже не Средневековье, все равно «Ромео и Джульетта» будет не слишком надежным историческим источником по брачным законам как Англии, так и Италии. Шекспир с легкостью создал этот миф, разумеется, ни на минуту не задумываясь, что далекие потомки будут воспринимать его пьесу как серьезное историческое свидетельство. При этом все забывают, что он писал не о родной стране, а об Италии, где ни он, ни его зрители ни разу не были, и напиши он, что там водились люди с двумя головами, публика и это приняла бы на ура. Тем не менее в пьесе есть и такой разговор:

То есть не все герои пьесы считают, что 13–14 лет — это прекрасный возраст для замужества, отец Джульетты предлагает подождать еще два года, пока ей не будет 15–16.

А в оригинальной итальянской новелле, которая легла в основу трагедии, Джульетте вообще 18 лет. Почему она у Шекспира вдруг стала на несколько лет младше? Никто толком не знает. У шекспироведов и просто любителей всевозможных теорий заговоров на эту тему есть множество теорий, но ни одна из них пока не доказана.

Вернемся к сухой статистике. Есть в статье «Does the European Marriage Pattern Explain Economic Growth?» данные и по Средневековью. Так, для X–XV веков там указаны такие цифры: средний возраст первого вступления в брак во Фландрии был 20 лет, во Франции — 15,5–18, в Италии — 17–19 (в зависимости от региона).

Еще стоит вспомнить очень любопытные исследования Марии Денисюк, которая собрала данные по европейским принцам и принцессам XIII–XV веков. Полностью составленную ею статистику можно посмотреть на ее странице https://vk.com/mariadenisyuk2001

Конечно, принцессы — очень специфическая выборка. Именно их чаще, чем других девушек, выдавали замуж в детском возрасте, чтобы скрепить политический союз, и именно от них требовалось как можно скорее родить мужу наследника. Но даже с учетом этих условий можно заметить некоторые закономерности. И в первую очередь то, что как бы рано ни был заключен брак (а в списке есть даже четырехлетние невесты), из 365 принцесс только семь родили первого ребенка в возрасте младше пятнадцати лет. В большинстве же случаев первые роды приходятся на возраст двадцати с лишним лет.

Любопытен и возраст последних родов — у некоторых принцесс он составляет сорок и больше лет, вплоть до сорока девяти. В тех же случаях, когда последние роды были в молодом возрасте, почти всегда причина в том, что дама рано осталась вдовой.

Как ни странно — женщины. Единый, моногамный, нерасторжимый христианский брак поднял авторитет женщин. Да, они по-прежнему являлись «сосудами греха» в глазах церковных авторитетов и по-прежнему были во многом недееспособны, всегда оставаясь на попечении какого-либо мужчины (в основном отца или мужа). Но жесткая позиция церкви в отношении того, что жена может быть только одна и навсегда, вознесла статус замужней женщины на недосягаемую прежде высоту. Мужчина больше не мог сменить надоевшую жену, не мог взять себе вторую, и даже держать в доме конкубину не всегда мог — церковь это осуждала и в случае жалобы со стороны жены вставала на защиту ее интересов.

Когда говорят об униженном положении средневековой женщины, ее урезанных в сравнении с мужчинами правах, невозможности получить развод и т. п., обычно упускают из виду очень важный момент — почти все это существовало и до христианства. Женщины всегда были подчинены мужчине и обладали куда меньшими правами, чем они. Так что средневековые христианские законы, несмотря на откровенный антифеминизм отцов церкви, почти никаких прав у женщин не отняли. Зато они отобрали кое-какие права у мужчин. Женщин по-прежнему наказывали за прелюбодеяние, но по христианским законам за него стали наказывать и мужчин. Женщины не могли получить развод — мужчины теперь тоже потеряли эту возможность. Более того, церковь в приказном порядке требовала любить жену и декларировала, что в сексуальном плане муж обязан и ответственен перед женой точно так же, как и она перед ним.

Это постепенно произвело переворот и в сознании людей. Фактически церковь и правда сделала супругов единым целым. Мужчины стали осознавать, что жена — это единственный человек, который будет с ними до самой смерти, и что у них на самом деле все общее, включая горе и радость. Женщины в свою очередь тоже стали понимать, что брак теперь — это навсегда (по крайней мере формально — о разводах будет чуть позже), а значит, хорош муж или плох, надо к нему как-то приспосабливаться, потому что теперь их благополучие или неблагополучие всегда будет совместным.

Нельзя забывать и о еще одном глобальном изменении патриархальных брачных традиций — перед алтарем стали спрашивать, согласна ли девушка вступить в брак с этим мужчиной. Конечно, отказаться было проблематично, но все равно, сам факт, что хотя бы формально согласие женщины стало считаться необходимым, уже переводил ее из категории объектов купли-продажи в самостоятельного участника брачной сделки.

Можно сказать, что христианский брак сделал невероятное — женщина перестала быть имуществом мужа, а стала как бы его частью (мужа). Тем самым ребром, которое когда-то Бог забрал у Адама, а теперь, после венчания, вручал обратно. Некоторые авторы XIII века даже проводили прямую параллель, утверждая, что жена для мужа — все равно что какой-либо другой жизненно важный орган, как рука или нога, то есть реальная часть его.

Бытовая сцена, Часослов Шарля Ангулемского, манускрипт 1475–1496 гг., Франция

Положение замужней женщины стало стабильным, любое неуважение к ней автоматически становилось неуважением к ее мужу. Нерасторжимость христианского брака привела и к тому, что жена стала играть большую, чем прежде, роль в общественной жизни мужа. Кому можно доверить защиту замка или управление мастерской во время своего отсутствия? Только жене, ведь она плоть от плоти мужа, а попросту — человек максимально с ним связанный, ведь ее благополучие полностью зависит от благополучия супруга. Его выгода — это и ее выгода.

Кроме того, объявив сексуальные отношения вне брака (то есть не с целью законного продолжения рода) грехом, церковь, так сказать, перекрывала мужчинам «доступ к телу». Женщина стала более недоступной, принуждение ее к сексу вне брака стало считаться и грехом, и серьезным преступлением, в том числе и когда речь шла о женщине, стоящей намного ниже мужчины на социальной лестнице. Ну а недоступность женщин, естественно, повышала и их ценность.

Конечно, все это было в основном в теории. Но на таких теориях воспитывались поколение за поколением, что в итоге привело к медленной, но заметной переоценке места и роли женщины в мире и в обществе в целом.

О вопросе «согласна ли ты взять в мужья этого мужчину?» стоит поговорить отдельно. Мы сейчас часто недооцениваем этот вопрос и относимся к нему как к простой формальности. Однако на самом деле это базис, фундамент современного брака, заложенный именно в средневековой христианской Европе. Иногда любители глупых шуток отвечают в загсе: «Нет». Не знаю, чего они после этого ожидают, но по закону регистратор обязан после такого ответа прервать церемонию и удалить регистрационную запись. Конечно, на самом деле все понимают, что жених согласен, и это просто волнение, смешанное с глупостью и отсутствием чувства юмора. Поэтому обычно брачующихся не выгоняют, а прерывают церемонию, объясняют, что гласит закон, и после того как родня, невеста и гости выскажут жениху, что они о нем думают, вопросы о согласии задаются снова.

К сожалению, многие люди просто не понимают, зачем нужно спрашивать, им кажется, что брак всегда был добровольным. Но это совсем не так — брак всегда был сделкой между семьями, куплей невесты, не более. Только древнеримские законодатели впервые пришли к мысли, что брак — это в первую очередь согласие жениха и невесты стать супругами, а христианские канонисты закрепили это в новом церковном праве. Публичная церемония, согласие семей, даже присутствие священника — все это приветствовалось, но не имело решающего значения. Главное, чтобы жених с невестой оба сказали «да».

Принцип согласия постепенно, с ростом влияния церкви, становился обязательным и в государственных законах о браке. Так, в Англии уже в VII веке в «Liber Penitentialis» архиепископа Теодора значилось, что если женщина разорвет помолвку, она обязана вернуть мужчине деньги, которые он ей подарил, и доплатить треть. Из этого следуют два важных вывода: выкуп за невесту платился самой невесте, и женщина имела право быть инициатором разрыва помолвки. В начале XI века, то есть тоже еще до нормандского завоевания, закон короля Кнуда Великого гласил, что «ни одну женщину нельзя принуждать выходить замуж за человека, который ей не нравится, или продавать замуж за выкуп». Да и немногочисленные юридические документы, сохранившиеся с того времени, тоже свидетельствуют, что заключая помолвку, мужчины обязаны были договариваться не только с родителями девушки, но и с ней самой.

В Декрете Грациана[21], ставшем с XII века фактически сводом церковных законов, обязательных к исполнению для каждого христианина, в ответ на вопрос, может ли дочь быть выдана замуж против ее воли, сказано однозначно: «Ни одна женщина не должна выходить замуж ни за кого, кроме как по своей свободной воле».

Конечно, это все было в идеале, некоторые родители и в наше время пытаются подавлять своих детей и устраивать их жизнь по своему усмотрению, а в Средние века это было повсеместно. Но тем не менее церковные требования постепенно становились законами и понемногу влияли на мораль и традиции.

Джоанна, родившаяся в 1328 году, относилась к самым бесправным в вопросах брака женщинам Средневековья — внучка короля Эдуарда I и дочь графа Кента, она представляла собой слишком выгодный товар на брачном рынке, чтобы ей позволили хоть как-то распоряжаться собственной жизнью. В юности она влюбилась в мелкого дворянина Томаса Холланда, но ее, разумеется, с детства обручили с равным ей по положению графом Солсбери.

Джоанна, Прекрасная дева Кента

Однако, несмотря ни на что, Джоанна тайно обвенчалась с Холландом, к тому времени успешно делавшим военную карьеру, — шла Столетняя война, на которой он добыл себе и славу, и деньги, захватив в плен коннетабля Франции и камергера Нормандии. Тем не менее, дочери графа Кентского он был по-прежнему не ровней. После того, как Холланд вновь отбыл на войну, Джоанну по приказу короля все же обвенчали с графом Солсбери. Было им тогда примерно по 20 лет.

Джоанна послушно вышла замуж, благо и второй ее муж тоже отправился на Столетнюю войну. Но через год вернулся Томас Холланд, к тому времени уже рыцарь ордена Подвязки, и заявил на нее свои права. Учитывая участие короля в этом деле, Холланд не постеснялся подать жалобу сразу папе римскому. Джоанна его претензии подтвердила, разразился страшный скандал, граф Солсбери попытался запереть ее дома, чтобы помешать дать показания, но в итоге ему пришлось смириться — папа объявил единственно законным мужем Джоанны Томаса Холланда.

Несмотря на то, что они так грубо нарушили королевскую волю, они вызвали целую бурю в высших кругах английской знати и обвели всех вокруг пальца. Томас и Джоанна вполне счастливо прожили вместе 12 лет и имели пятерых детей. Потом Томас умер, а Джоанне, несмотря на ее скандальное прошлое, предложил руку и сердце самый значительный жених страны — Эдуард, Черный Принц, старший сын короля. Она вышла за него замуж и стала матерью следующего короля Англии — Ричарда II.

Но кроме согласия для заключения брака требовалось еще кое-что. В Средние века брак, для того, чтобы он был признан состоявшимся и законным, должен был быть не только заключен с согласия обеих сторон и желательно освящен в церкви[22], но и подтвержден физически. А если консумации, то есть закрепления его сексом, не произошло, то люди оставались не совсем женаты. Этому трудно найти какую-то аналогию в наше время, когда все решает наличие документа, но в Средние века был другой подход, и одного формального объявления мужем и женой было недостаточно.

Сложилось это правило тоже, разумеется, не сразу и вызывало у богословов немало споров, но в Декрете Грациана было уже четко прописано, что образование брачных уз состоит из двух частей: обмен устным согласием между лицами, вступающими в брак, инициирует брачный союз, а половое сношение между ними завершает его. Грациан также утверждает, что важно согласие на вступление в брак именно жениха и невесты, а не их семей.

Таким образом, заключение брака состояло из двух этапов — помолвки (обручения), во время которой будущие супруги обменивались согласием, и сексуального контакта, который закреплял брак и делал его окончательным и нерасторжимым. Именно поэтому существует определенная путаница — в документах и в личной переписке люди нередко именуются супругами, хотя поженились они гораздо позже, а то и вообще не поженились. Просто после помолвки в глазах церкви, да и окружающих, люди уже считались супругами, но в то же время, пока между ними не было секса, они еще могли отыграть назад и расстаться. Встречались, конечно, особо фанатичные священники, считавшие, что помолвка так же нерасторжима, но официальные церковные власти их не поддерживали.

Письмо папы Александра III епископу Иоанну Норвичскому касательно обязательств некоего Уильяма жениться на двух женщинах является прекрасной иллюстрацией церковных правил о двух этапах брака. Сексуальные отношения до обязательства жениться значения не имели, потому что они такими и были — без обязательств. Поэтому, если мужчина сначала переспал с женщиной, а потом пообещал на ней жениться, они только обручены. А если сначала пообещал жениться, а потом переспал — тогда женаты. Второй женщине Уильям не просто дал обязательство, но при ее отце назвал ее своей женой, в настоящем времени. Поэтому в его случае так и вышло — если он первой женщине пообещал жениться, а потом занялся с ней сексом, то ко второй пришел уже женатым человеком, и мог называть ее женой сколько угодно, это уже не имело значения. А вот если он первой дал обещание, но после этого секса у них не было, он ко второй пришел только помолвленным, и тогда их брак в присутствии ее отца был законным. Вот такая церковная казуистика.

Собственно, из этого обязательного требования соития после обмена клятвами и выросли некоторые брачные обычаи, например, то, что в некоторых случаях гостям после брачной ночи демонстрировали кровь на простыне.

Многие считают, что в Средние века после первой брачной ночи положено было вывешивать простыню с каплями крови, чтобы подтвердить, что невеста была девственницей.

В XIX веке распространилось мнение, что это было свидетельством девственности невесты, до сих пор многие так и считают. Но в Средневековье, несмотря на декларирование важности чистоты и непорочности, девственность на самом деле интересовала далеко не всех (вспомним Генриха VIII), да и вообще мужчины, особенно в аристократических кругах, женились не на девственности, а на приданом и связях.

Оставим в стороне обычаи других народов и религий, в том числе и сохранившиеся до сих пор (точнее, то, во что они выродились сейчас, потому что изначальный смысл многих обычаев давно забылся, и мы толкуем их в соответствии с современными представлениями).

Поговорим только о средневековой Европе. И прежде чем сказать, проверяли ли действительно простыни на наличие следов крови, и если да, то зачем, давайте представим, что все было так, как описывают в романах. Что кровь нужна была в качестве доказательства девственности невесты, а если ее не было, то…

А действительно, что тогда? Вот некий мужчина — дворянин, горожанин или крестьянин, не важно — женился, брачная ночь прошла, он выносит чистую простыню и негодует, что его жена не девственница. Что дальше? Почему-то об этом никто не задумывается. Рассмотрим варианты.

1) Развод? Как бы не так! Церковь не признавала развода. Вообще, никогда, ни при каких обстоятельствах. Брак являлся нерасторжимым. Как я уже писала, его можно было признать недействительным, но уж никак не по причине недевственности невесты. Более того, признавая, что секс был (а иначе как муж проверил, что жена не девственница?), мужчина сразу лишал себя самой надежной причины для признания брака недействительным — после консумации брака отыграть назад было уже почти невозможно.

2) Убить «негодяйку»? Тем более невозможно. Какими бы жестокими средневековые законы ни были, они все же существовали, и убийство было уголовным преступлением.

3) Отослать ее родителям? Можно, но что это даст? Жениться снова нельзя, а приданое, ради которого большинство и женились, придется отдать. Приданое давали только вместе с невестой.

4) Обратиться за справедливостью к церкви? Тоже можно. Женщине назначат покаяние, может быть, штраф (из семейного бюджета), а потом вернут мужу с рекомендацией простить и жить долго и счастливо. Потому что брак нерасторжим.

Возникают два вопроса: так проверяли ли в Средние века кровь на простыне после первой брачной ночи, и если да, то зачем это делали?

Ответ на первый вопрос: да, проверяли. Где-то даже вывешивали эту простыню на всеобщее обозрение.

Ответ на второй вопрос тоже на удивление прост: для того, чтобы брак нельзя было расторгнуть.

В Средневековье женились в основном по расчету. Ради земель, связей, денег или хотя бы для того, чтобы привести в дом хорошую работницу. Причем именно брачный договор был самым надежным — любой другой можно было расторгнуть, но брак заключался навсегда, и гарантией этого выступала великая сила — католическая церковь. Но обстоятельства могли измениться, и одна из сторон или кто-то третий мог попытаться признать брак недействительным. Самым простым способом это сделать было привести доказательство того, что между супругами не было секса, то есть брак не был завершен, консумирован, следовательно, не считался действительным. И этому не могло помешать даже наличие детей — почему бы не заявить, что их отец кто-то другой.

Утренняя кровь на простыне выступала гарантией того, что брак свершен. Предъявляя простыню со следами крови, оба супруга как бы расписывались в том, что они оба признают свой брак свершившимся и пути назад уже нет. Кровь на простыне подтверждала, что брак состоялся, и лишала родню невесты возможности в будущем аннулировать брак по причине несостоятельности супруга.

Поэтому так любимые романистками истории о том, как влюбленные сначала падают друг другу в объятия до свадьбы, а потом после венчания молодой супруг вынужден порезать себе руку, чтобы имитировать кровь на простыне, — на удивление жизненные. Учитывая, что по статистике треть женщин при дефлорации обходится почти или совсем без крови, скорее всего, так и приходилось поступать.

Согласие, как мы выяснили, считалось обязательным. Но давала его невеста слушаясь родителей или из любви к жениху? Вообще, была ли любовь в Средние века? И бывали ли браки по любви?

Трубадуры и менестрели дружно утверждали, что любовь была и она играла большую роль в жизни людей, — их тексты полны любовного томления, сексуальности и высоких чувств, то есть всего спектра любовных переживаний и отношений. В средневековых романах влюбленные умирают ради любви, гибнут, не в силах преодолеть преступную любовь, как Тристан и Изольда или Ланселот и Гиневра, а иногда даже живут счастливо, пусть и недолго, как Лоэнгрин и Эльза или Ивейн и Лодина.

Любовь пропагандировала и церковь, хотя многим современным людям это может показаться удивительным. Религиозное ханжество, характерное для церкви Нового времени, для многих из нас выглядит гораздо привычнее — это результат воздействия современной массовой культуры. Между тем средневековая литература чаще ругала священников вовсе не за излишнее ханжество, а наоборот, за излишнюю подверженность обычным мирским грехам.

Ну а что касается любви, то отцы церкви не просто рекомендовали вступать в брак по любви, но и вменяли это добрым христианам чуть ли не в обязанность. Жену и мужа следовало любить, невзирая ни на что. Если супруга/супругу выбрали родители или у брака была какая-то деловая цель, это ничего не меняло — все равно его следовало полюбить.

Как и в случаях с обетом безбрачия, для брака и объяснения необходимости супружеской любви проводились религиозные параллели. Понятно, что Христос не был женат, но это в земной жизни, а в своем божественном состоянии он, как объясняли богословы, был женат на святой церкви. И создана она была почти так же, как женщина — если Еву Бог создал из ребра Адама, то христианская церковь родилась из крови Спасителя, когда ему на кресте пронзили ребро копьем. Поэтому у Христа женой была церковь, а у обычного человека, потомка Адама — женщина, наследница Евы, и любить ее следовало так же, как Христос любит церковь, то есть безоговорочно, вечно, заботливо. Кроме того, из этих рассуждений о ребрах выросла еще одна важная мысль — что жена для мужа не отдельный человек, а часть его, как бы вернувшееся назад ребро, и относиться к ней надо бережно, как к своему собственному телу.

А Милла Коскинен приводит в пример теолога второй половины XII века Томаса Чобемского, который писал: «в замужестве мужчина отдает свое тело женщине, а она ему — свое. Кроме души, ничто не может быть более драгоценно под этим небом». Проповедник-доминиканец Жерар де Майли говорил о том, что муж и жена должны разделять любовь, глубоко укоренившуюся в их сердцах (intime vel interna cordium dilectione), а Гуго Сен-Викторский, еще один теолог XII века, подчеркивал, что любовь (dilectio) между супругами лежит в основе супружеского таинства, которое является любовью душ.

Но насколько все это соответствовало действительности? Может быть, поэмы трубадуров и рыцарские романы были так же далеки от реальности, как современные романтические сериалы? Да и высокие слова отцов церкви не очень-то вяжутся с реальностью и больше напоминают пропаганду и попытку выдать желаемое за действительное. Любовь декларируется как что-то важное и необходимое, но брак остается сделкой, и получается, что это уже обязанность самих молодоженов — выполнить свой долг добрых христиан и полюбить друг друга.

В жизни случалось по-разному. Как пишет Aбpaмcoн («Семья в реальной жизни и системе ценностных ориентаций в южноитальянском обществе X–XIII вв.»): «Отдельные, отличавшиеся от топоса и редко включенные в текст нотариальных грамот выражения — “любимейшая жена”, “безмерная любовь”, которую жена, по ее словам, питает к мужу, или желание быть похороненными в одной гробнице и т. п. — раскрывают любовь супругов. Выражения типа “по долгу супружеской любви” в нотариальных актах представляли собой клише. Подобные выражения означали нормативность требований, предъявляемых к отношениям между супругами: привязанность, верность, исполнение супружеских обязанностей».

Конечно, теперь не узнать, желали люди быть похороненными в одной гробнице из большой любви друг к другу или просто уже заплатили за роскошное совместное надгробие, а слова о любви — лишь красивое прикрытие, соблюдение приличествующих в хорошем обществе норм. Но вряд ли кто-то усомнится в искренности Маргарет Пастон, писавшей мужу в письме: «Я умоляю тебя носить то кольцо с изображением св. Маргариты, которое я послала на память, пока ты не вернешься домой. Ты же оставил мне такую память, которая заставляет меня думать о тебе и день, и ночь, и даже во сне».

Как пишет Татьяна Мосолкина в книге «Социальная история Англии XIV–XVII вв.», «к браку в городской среде относились очень серьезно и чисто утилитарно — как к способу увеличить состояние, повысить социальный статус, продолжить род…» Но она признает, что для полноценного исследования историкам не хватает источников, а имеющиеся дают разноплановую картину. «Несомненно, материальные вопросы при заключении брака для английских горожан были очень важны. И мнение родителей, безусловно, имело большое значение. Но и чувства молодых людей играли не последнюю роль. Примером могут служить браки в семье лондонских купцов Сели. Средний брат пишет младшему брату Джорджу о предполагаемой невесте для него: “Она интересная молодая женщина: красивая, с хорошей фигурой, серьезная <…> Дай Бог, чтобы это отложилось в твоей голове и затронуло сердце”. Сам Ричард некоторое время спустя тоже решил жениться. Причем сначала он несколько раз встретился с девушкой (конечно, не наедине), чтобы выяснить, понравится ли она ему, и, что интересно, понравится ли он ей. И лишь потом он решил встретиться с ее отцом и узнать, подойдет ли он в качестве жениха, поскольку отец девушки был богатейшим человеком в Котсволде».

Заботливая жена, Часослов Шарля Ангулемского, манускрипт 1475–1496 гг., Франция

В тех случаях, когда сохранилась личная переписка, вопросов о том, были ли какие-то чувства между мужьями и женами, родителями и детьми, братьями и сестрами, даже не возникает. Например, письмо жены Джорджа Сели: «Достопочтенный и милостивый сэр, я обращаюсь к Вам со всем почтением, с каким супруга должна обращаться к супругу, и со всей сердечностью, на какую способна, всегда желая Вам процветания, да хранит Вас Иисус. И если сочтете возможным написать мне о ваших делах, я буду очень рада. Прошу Вас, сэр, не беспокоиться, все ваши товары, слава Богу, в безопасности. И как только Вы сможете завершить ваши дела, прошу Вас поторопиться домой». Неизвестно, почему они поженились — по любви ли, из расчета или по воле родителей, но даже если поначалу чувств не было, они, несомненно, пришли потом.

Еще один пример из жизни городской верхушки, то есть людей деловых, богатых и влиятельных: мэр Бристоля и один из его самых богатых граждан, Уильям Кэнинджес, «похоронив жену и исполнив все свои обязанности по отношению к городу (он в пятый раз был мэром Бристоля), ушел в монастырь. Считают, что попытка короля Эдуарда IV найти ему новую жену заставила его оставить свет и принять духовный сан».

Из письма английского торговца шерстью Томаса Бетсона Катерине Рич, написанного 1 июня 1476 года

Моя дорогая, горячо любимая кузина Катерина, кланяюсь тебе со всем жаром своего сердца. Теперь ты поняла, что я получил посланный тобой подарок, и я испытывал и испытываю истинное удовольствие от него и принял его с радостью; и еще я получил письмо от Холейна, твоего доброго слуги, из которого я понял, что ты находишься в добром здравии и сердце у тебя исполнено счастья. И я горячо молю Бога, чтобы все продолжалось так и дальше, ибо для меня было большим утешением узнать, что он будет беречь тебя, так что помоги мне Иисус. И если ты всегда будешь есть мясо, ты начнешь поправляться и будешь быстро расти и превратишься во взрослую женщину, что сделает меня счастливейшим человеком в мире, даю тебе честное слово…

Я не буду ничего тебе больше обещать, поскольку по возвращении домой я расскажу тебе гораздо больше о том, что между тобой, мной и Господом. И если ты, как настоящая женщина, любящая меня, будешь вспоминать обо мне и хвалить меня всякими разными способами, позволяя мне со всем благоразумием в то же самое время отклонять от себя эти похвалы, как мне больше всего нравится, ради твоего утешения, моя милая кузина, ты поймешь, что с добрым сердцем и доброй волей я приму только половину этих похвал и сохраню их в своей душе; а другую половину с нежной любовью и радостью отошлю тебе, моя милая кузина, чтобы опять же поддержать тебя; и вдобавок я пошлю тебе благословение, которое Богородица дала своему дорогому Сыну. Молю тебя, чтобы ты радостно приветствовала моего коня и попросила его отдать тебе четыре своих года, чтобы ты поскорее выросла; а я, вернувшись домой, отдам ему четыре своих года и четыре лошадиные буханки хлеба в благодарность. Скажи ему, что я молю его об этом. И, кузина Катерина, я благодарю тебя за него, ибо ты очень заботишься о нем, как мне сказали…

И я надеюсь, что ты будешь молиться обо мне; а я буду молиться о тебе и, быть может, не так хорошо, как ты. И Всемогущий Иисус сделает тебя доброй женщиной и дарует многие лета и долгую здоровую, добродетельную жизнь, себе на радость. В большом Кале, с этой стороны пролива, в первый день июня, когда все ушли обедать, а часы пробили девять, и все кричат и зовут меня: «Спускайся, спускайся сейчас же обедать!» — и какой ответ я им дам, ты давно уже знаешь.

Написанное твоим преданным кузеном, любящим тебя Томасом Бетсоном. Шлю тебе в подарок кольцо.

Еще один пример, и снова из Англии — очередное спасибо семейству Пастонов, сохранившему свои архивы.

Джон Пастон, будучи вторым сыном в семье, крайне нуждался в богатой невесте, настолько, что, судя по его письмам, приданое для него было главным критерием при выборе супруги. Но, видимо, он все-таки преувеличивал свою нужду в деньгах, потому что невесту он искал очень долго — слишком долго для привлекательного мужчины из хорошей семьи.

А потом он встретил Марджери Брюс — юную, прекрасную, но не слишком богатую. И тут возник конфликт между умом и сердцем.

Это письмо называют первой английской валентинкой, потому что Марджери в нем называет Джона своим Валентином. Но оно в любом случае крайне ценно, потому что личных писем со Средневековья сохранилось довольно мало, а уж любовной переписки — тем более. Кроме того, по письму можно понять, насколько семнадцатилетняя Марджери хорошо образованна — она не только сама пишет письма (то есть хорошо умеет читать и писать), но и обсуждает деловые вопросы, а также сочиняет стихи.

Из письма можно понять, что между Пастонами и Брюсами шел торг за приданое Марджери, и оба — жених с невестой — воспринимали это как должное. Хотя заметно, что девушка пытается повлиять на своего возлюбленного, намекая, что деньги не главное.

Во втором письме Марджери снова говорит о любви и деньгах, и можно заметить, что в нем она менее эмоциональна и уже не пытается надавить на чувства, а гораздо больше рассуждает о деловой стороне вопроса. Как представительница своего времени и класса, она прекрасно понимала, что, несмотря на всю любовь, Джон просто не сможет себе позволить брак с ней, если не будет решен денежный вопрос. Но в то же время по этим письмам видно, что несмотря на долгие хлопоты и неуступчивость ее отца, Джон Пастон не спешил искать себе новую невесту, а продолжал переговоры, делегировал на них свою мать и вообще старался все-таки устроить свою судьбу именно с Марджери.

Миниатюра с Вирсавией и Давидом. Манускрипт из собраний Оксфордского университета

Свадьба в конце концов состоялась, и они счастливо прожили почти двадцать лет, до самой смерти Марджери. Кстати, старший брат Джона (тоже Джон) так и не женился, и через два года после свадьбы молодая пара унаследовала его владения. А не женился он тоже по личным причинам — он с юности был помолвлен с кузиной королевы Элизабет Вудвилл, но с 1471 года и до самой своей смерти в 1479 году безуспешно пытался добиться аннулирования брачного обязательства.

Интересно, что не только браки простолюдинов и представителей среднего класса, но и браки аристократов, и даже королевские, заключенные по политическим соображениям, довольно часто оказывались счастливыми. Люди, до свадьбы не знакомые или знакомые совсем немного, жили, по утверждениям современников, в любви и согласии, а смерть супруга/супруги воспринимали как трагедию.

Возможно, «пропаганда» супружеской любви, проводимая церковью, была не просто пустыми словами? Возможно, короли и принцессы, вступая в брак, верили в эту «пропаганду», старались друг друга полюбить, понравиться друг другу, и им это удавалось? Иначе как объяснить такую счастливую статистику?

Вера, религия, церковь значили в жизни человека Средневековья очень много. Это была не просто вера, а мировоззрение, религией была пропитана вся жизнь человека, все его мышление — от философских теорий до мельчайших бытовых вопросов. Так было и в том, что касалось брачно-семейных отношений.

Церковь не только проводила церемонию заключения брака (самое смешное, что в той же Англии именно это было не всегда в руках церкви), она занималась решением всех семейных конфликтов — мирила супругов, наказывала неверных мужей и жен, решала споры. Есть немало свидетельств того, как церковь заставляла мужчин бросать любовниц и возвращаться в семью, а женщин — прощать неверных или бивших их мужей и тоже возвращаться под супружеский кров. Причем в Средневековье это решалось не как в XIX веке — с помощью судов и полиции; в руках церкви и так была могущественная сила — спасение души. Угрозы лишить причастия хватало, чтобы человек соглашался идти на мировую и как-то договариваться с другой стороной.

Итак, жену положено было любить. Но любовь бывает разная, думаю, все знают поговорку «Бьет — значит, любит». Родилась она не на пустом месте, за ней стоят века оправданий насилия и женского самоубеждения, что все правильно, так и должно быть, и вообще она сама виновата. Да и преклонение перед силой и бурным выражением эмоций тоже дело распространенное. Можно вспомнить очень психологически тонкий рассказ О’Генри про женщину, которая завидовала подруге, потому что ту муж спьяну бил, а потом чувствовал себя виноватым и пытался загладить вину, покупая ей наряды и выводя в рестораны. У самой героини рассказа жизнь была скучная — ее муж не бил, но и праздников ей не устраивал. Конечно, отношения подруги с мужем мы сейчас назвали бы токсичными, но и понять этих женщин можно — у одной постоянно фонтан эмоций и бурные страсти (причем контролируемые ею, потому что она сама всегда решала, провоцировать мужа на побои или нет), а у другой только рутина и муж, с которым она ощущает себя предметом меблировки — ни по морде дать не может, ни расцеловать, скука.

Я не зря этот рассказ вспомнила, в нем показан очень средневековый подход. Если почитать средневековую городскую литературу, там к рукоприкладству примерно так и относятся — советуют не лезть под руку пьяного или уставшего мужа, а потом подольститься или пристыдить его, и от него можно будет добиться всего, чего жена хочет.

Да, муж в Средние века мог бить жену. Имел право. Более того, что в художественной литературе того времени, что в нравоучительных трактатах это вменяется мужьям чуть ли не в обязанность.

Франко Саккетти, флорентийский писатель XIV века в нескольких своих новеллах расписывал, как муж, решивший проучить жену за непочтительное отношение, избивал ее до полусмерти. Причем в этих новеллах жены после нескольких таких поучительных наказаний становились послушными, ласковыми и заботливыми. Не отставал от него и Боккаччо — у него мужья тоже «выбивали дурь» из строптивых и неверных жен палкой.

Церковь также признавала право мужа бить жену, но настаивала на том, что это должно происходить исключительно по необходимости, в воспитательных целях, а не из жестокости. Иаков Ворагинский, знаменитый итальянский богослов XIII века, писал, что мужья не должны быть слишком строги с женами. Чрезвычайная серьезность — по его мнению — один из главных недостатков мужского пола, причина многих семейных разногласий. «Чтобы отучить жену от “плохих привычек” мужчина должен последовать советам Иоанн Златоуста: во-первых, настаивать на изучении Писания; потом переходить к критике в надежде, что обычная женская застенчивость одержит победу. Использовать палку только в крайнем случае». Причем Иаков Ворагинский рассматривал побои не как способ причинить боль, а как некое позорное и унизительное наказание.

Саккетти, кстати, тоже не был сторонником жестокости и писал, что себя он относит к тем людям, «кто думает, что для дурной женщины нужна палка, но для хорошей в ней нет нужды, так как если побои наносятся с целью превратить дурные нравы в хорошие, то их нужно наносить дурной женщине, дабы она изменила свои дурные нравы, но не хорошей, ибо если она изменит добрые нравы, то может усвоить дурные, как это часто бывает с лошадьми: когда хороших лошадей бьют и изводят, то они становятся упрямыми».

Думаю, здесь снова стоит вспомнить о том, что юридически средневековые женщины имели примерно столько же прав, сколько современные дети.

Давно ли в школах отменили розги? Россия в этом смысле на удивление передовая, в гимназиях официально запретили сечь детей еще при царе-реформаторе Александре II, в 1864 году. В Англии — в 1987 году (в государственных школах, а в частных — в 2003 году), в Германии — в 1983 году. А в Австралии и некоторых штатах США телесные наказания разрешены до сих пор. И это на государственном уровне.

А что в частной жизни? В 1988 году советский журналист Н. Н. Филиппов провел анонимное анкетирование семи с половиной тысяч детей от 9 до 15 лет в 15 городах СССР и выяснил, что 60 % родителей применяли телесные наказания. И положа руку на сердце — что сейчас пишут в комментариях к различным историям об избалованных подростках? Что пороть их надо было, не так ли?

И сейчас я снова хочу обратиться к средневековой литературе и вспомнить фаблио «О женских косах». Там рассказывается история некоего сурового рыцаря, который очень любил лошадей, но недостаточно интересовался своей женой. Его супруга завела любовника, но — вот незадача, рыцарь их застукал. Любовнику удалось ускользнуть, а жену разгневанный муж выгнал из дома.

Что сделала дама: она уговорила свою подругу помочь, отправила ее вместо себя к мужу и не ошиблась. Тот в темноте принял подругу за жену, пришел в ярость, что эта подлая изменница осмелилась явиться домой, жестоко избил бедняжку и отрезал ей косы. После чего положил отрезанные косы под подушку и спокойно улегся спать. Дама пообещала несчастной подруге оплатить весь ее урон, утащила из-под подушки мужа косы и подменила их на хвост, который отрезала у его любимой лошади. А потом тоже спокойно легла спать.

Наутро муж попытался поднять скандал, но обнаружил, что на жене ни синяка, а под подушкой — хвост вместо косы. В итоге ему пришлось просить прощения, а потом отправляться в паломничество, чтобы ему больше не являлись такие жуткие видения. Ну а жена с любовником сполна воспользовались его отсутствием.

Мораль в финале своеобразная — если вам изменила жена, разбирайтесь с ней дома, а не выставляйте ее и свой позор на всеобщее обозрение.

К чему я вспомнила эту историю? К тому, что надо все время помнить — несмотря на то, что женщина была юридически подчинена мужу, физическое воздействие часто было единственным способом действительно добиться подчинения. Я не говорю, что в этом есть что-то хорошее, я вообще очень критически смотрю на телесные наказания кого бы то ни было, просто констатирую факт. Таковы были средневековые реалии — муж нес за жену полную ответственность, ее внешний вид и поведение создавали ему репутацию, развестись с ней было невозможно, а козырь или рычаг воздействия на жену у него был только один — преимущество в физической силе. Все остальные способы приструнить супругу осуждались обществом, а рукоприкладство считалось нормой.

Роман о Фиалке, Бургундия, 1460-е

А когда оно не считалось нормой? Хозяева били слуг, родители — детей, мужья — жен. Сидит где-то в человеческой природе это «право сильного», подзуживающее палкой вколотить во всех, до кого можно дотянуться, «правильные» взгляды, ум-разум, науку и добродетельное поведение. И прежде чем безоговорочно осуждать средневековых людей, стоит положить руку на сердце и проверить чистоту собственных помыслов.

Конечно, были те, кто злоупотреблял, и побои превращались в истязания. Но это каралось, мужчин наказывали, женщинам даже давали право разъехаться с мужем-садистом. Разумеется, добиться справедливости было непросто, но бытовые преступления и сейчас большая проблема, и правоохранительные органы по-прежнему стараются в них не вмешиваться. В конечно счете, все всегда зависело от конкретных людей. В Средние века тоже были женщины, которые и сдачи могли дать.

Что бы там ни пропагандировала церковь и о чем бы ни мечтали молодые люди, тем не менее все равно в первую очередь брак оставался сделкой. В случае с королями и аристократией — политической, у финансовой верхушки — деловой, но у всех и всегда, от королей до крестьян — еще и имущественной.

Интересно, что в позднеантичный и раннесредневековый период в большинстве стран жених платил выкуп за невесту, а в развитое Средневековье уже невеста стала приносить мужу приданое. Основной причиной этого стала смена полигамии на моногамию. Когда можно брать себе много жен, их надо покупать, а когда только одну — уже невеста должна иметь приданое, чтобы найти себе мужа.

Ничего личного, чисто деловой подход, ведь содержать жену обязан был муж, поэтому в обществах с выкупом за невесту жениться могли в основном богатые люди, а многоженство способствовало тому, что достаточно много девушек все же оказывались замужем. При моногамии большинство женщин рисковали вообще не выйти замуж, если не смогут принести в семью хоть какие-то средства на свое содержание. Поэтому приданое превратилось в необходимость.

Конечно, это очень утрировано. Было немало переходных обществ и периодов, когда выкуп и приданое существовали одновременно и применялись в зависимости от ситуации. В некоторых культурах, например, отец давал приданое, а жених преподносил невесте свадебный дар. И то и другое было собственностью женщины на случай развода или вдовства.

В Высокое и Позднее Средневековье самой распространенной практикой все же было приданое, передаваемое родственниками новобрачной ей и ее супругу после свадьбы. Хотя бывали и другие варианты — например, иногда оно передавалось только самой невесте.

А в случае, если в качестве приданого выступала земля, бывало и такое, что женщина по договору между семьями получала ее только после рождения сына. Или они с мужем получали ее после рождения сына. Или они вообще не получали, а земля доставалась их наследникам — был и такой вариант, чтобы лишить мужа какой-либо возможности распоряжаться имуществом, которое давали за женой, но ее саму и ее детей обезопасить от нищеты. Вообще не стоит забывать, что каждая невеста была чьей-то дочерью, сестрой, племянницей. Семья или опекун выдавали ее замуж и обеспечивали ей приданое вовсе не для того, чтобы безвозвратно отдать эти деньги в руки какому-то постороннему мужчине.

Роман о Фиалке, Бургундия, 1460-е

И дело было даже не только в родственных чувствах, а и в таких практических соображениях, что приданое — это средства на содержание женщины. Если она выходила замуж, приданое доставалось мужу, если становилась монахиней — монастырю. И если церкви можно было доверять, то потенциальному мужу семья девушки обычно верила с оговоркой. Мало ли, может, он все растратит, а потом их постаревшая родственница вернется и сядет им на шею, да еще и детей приведет. И придется взять, чтобы не позориться перед соседями.

Поэтому такой важный обычай, как заключение брачного контракта, был широко распространен среди всех слоев населения. Подобные контракты существовали и в римские времена, и в Раннее Средневековье, но долго были устными или базировались на древних местных обычаях. Только где-то с XI века составление брачного договора стало нормой и при заключении христианского брака.

Кстати, в таких контрактах могли прописываться не только имущественные отношения, но и обязательство хранить верность жене, и запрет бить ее, и обязанность выкупить попавшую в плен супругу, что тоже бывало очень актуально для некоторых приграничных земель, особенно тех, где попадание в плен продолжало благодаря остаткам варварского права считаться поводом для развода.

Петруччо Синьор Баптиста, медлить не могу я И каждый день со сватовством являться. Отец мой был известен вам, а я — Наследник всех родительских богатств И приумножил их — не промотал. Итак, коль я добьюсь согласья дочки, Приданое какое вы дадите? Баптиста По смерти — половину всех владений, А к свадьбе дам я двадцать тысяч крон. Петруччо А я намерен закрепить за ней, На случай, если бы вдовой осталась, Имения мои и все аренды. Напишем обязательства сейчас же, И пусть они послужат нам контрактом. Уильям Шекспир, «Укрощение строптивой»

В случае смерти женщины приданое переходило по наследству к ее детям, а если она умирала бездетной или при расторжении брака, в большинстве случаев предполагалось, что приданое возвращается ее родителям. Разумеется, мужчинам это совсем не нравилось, и они часто искали способы обойти закон — заставляли жену продать полученное в качестве приданого имущество, потом вложить во что-то эти деньги, чтобы было трудно найти концы и доказать его реальную стоимость. Но почти все мужья рано или поздно становились отцами и, выдавая замуж уже собственных дочерей, искали способы не допустить подобного же жульничества от зятя. Поэтому с течением времени брачные договоры становились все сложнее, и уже к концу XIII века приданое старались давать в виде денег, чтобы избежать имущественных афер. А если семья все же выделяла дочери не наличность, а недвижимость, то она оформлялась как «земля, находящаяся в совместном владении в течение того времени, пока они будут оставаться мужем и женой».

Интересно, кстати, что и мужчины тоже нередко получали что-то вроде приданого. Когда женился глава семьи, тогда все было просто и понятно — все имущество принадлежало ему, он был полноправным хозяином в доме, и его жена получала положенные права, в том числе и на наследство. Но если женился сын или внук хозяина, молодой и зависящий от отца, родители невесты тоже начинали требовать гарантий, что их дочь получит достойное содержание, а в случае вдовства — какое-то наследство. В богатых семьях чаще всего так и было — это простолюдинам приходилось откладывать брак, пока жених не начинал зарабатывать достаточно, чтобы содержать семью, а богатые люди могли себе позволить женить сына, едва он достиг брачного возраста. В таких случаях ему тоже выделялось «приданое» — возможно, земли на таких же условиях, как и невесте, дом, какая-то доля в торговом деле и тому подобное. И оговаривалось, сколько его отец выплатит его жене в случае его смерти.

Муж уводит жену от галантерейной лавки, Факты и вещи мира, манускрипт 1480-х, Франция

Этот обычай сохранялся и в последующие столетия. Можно вспомнить, как у Шекспира в «Укрощении строптивой» Люченцио сватается к Бьянке, расписывает богатства отца, у которого он единственный сын, и отец девушки соглашается отдать ему ее в жены, но требует тех самых гарантий, потому что Люченцио сам не владелец этих богатств, а только наследник:

Баптиста Признаюсь, ваше предложенье лучше, И если бы отец ваш поручился, — Берите Бьянку. Если ж нет — простите! Умри вы до него — что с Бьянкой будет?

Могли ли женщины оставлять завещания? Могли, хотя на этот счет было немало ограничений. Поскольку замужние женщины формально не могли владеть собственностью, они вроде бы не могли заключать контракты от своего имени и не могли ничего завещать. Но мнение юристов в этом вопросе расходилось с мнением церкви, которая настаивала, что несмотря на то, что в браке муж опекает и жену, и ее собственность, после смерти она может этой собственностью распоряжаться по своему желанию.

Вряд ли эта позиция объяснялась стремлением ко всеобщему равноправию или борьбой против угнетения женщин, скорее дело было в том, что женщины в завещаниях обычно не забывали оставлять кругленькие суммы монастырям и храмам на помин своей души.

В Англии дело дошло до серьезного конфликта между церковными иерархами и парламентом в середине XIV века, когда епископы официально запретили мужьям препятствовать женам составлять завещания и объявили, что женские завещания полностью законны и без одобрения мужей. Точки в этом споре так никто и не поставил, но В. Л. Филаретова в статье «Внутрисемейные имущественные отношения в Лондоне второй половины XIII — первой половины XIV вв.: опыт гендерного анализа завещательных актов» приводит такие данные: «Во второй половине XIII века женщины оставили 54 завещания, а в первой половине XIV в. — 233». А во второй половине XIV века количество оставленных женщинами завещаний еще более выросло, как, кстати, росло и число выигранных вдовами дел по поводу наследства их мужей — женщинам нередко приходилось судиться то с родственниками покойного мужа, то с церковью. Чаще всего это происходило из-за того, что покойный урезал чью-то долю, а чью-то, наоборот, сильно увеличил, и в результате разбираться приходилось через суд.

В XV веке количество женских завещаний снова уменьшилось, но профессор Ричард Гельмгольц, один из известнейших современных исследователей английского средневекового права, считает, что дело не в уменьшении прав женщин (это произошло позднее), а в том, что благодаря новой юридической лазейке замужние женщины стали обходить юрисдикцию мужа.

Брачный договор Ричарда II и Изабеллы, дочери Карла VI, в 1396 году, Хроники Фруассара, 1470-е

Этой лазейкой стало доверительное управление — прототип трастового фонда. Причем ничего нового для Англии в этом не было, эта система уходила корнями в римское право и получила активное развитие в эпоху Крестовых походов.

Суть была в следующем: земли в Англии принадлежали королю и крупным магнатам, все рыцари были лишь держателями этих земель, управляя ими и получая с них доход. Когда крестоносец уходил в поход, он оставлял свои земли кому-то в управление, чтобы в его отсутствие уже тот управлял ими и, разумеется, получал с них доход за это. Но были случаи, когда по возвращении рыцаря этот временный держатель отказывался возвращать земли крестоносцу. Старинное общее право при этом было на стороне жуликоватого держателя, потому что архаичные законы в принципе не предусматривали такого действия, как временная передача земель другому лицу. Отдал — значит отдал.

Тогда крестоносцы стали обращаться в королевский суд, и вот там решения стали выносить без учета архаичного общего права, а «по совести». То есть лорд-канцлер постановил, что крестоносцы являются истинными держателями земель, а те, кому они их передавали, — только временными доверительными управляющими, которые могли получать с земель доход в свою или чью-то пользу, но не имели права совершать с ними какие-либо сделки.

Впоследствии эта система стала широко использоваться в английском имущественном праве и, наконец, добралась и до замужних женщин. В XV веке немалая часть собственности замужних женщин была юридически оформлена как временное доверительное управление, а сами женщины были выгодоприобретателями, поэтому они могли ею пользоваться, но мужья при всем желании не имели возможности как-то у них ее отобрать. Тем более что управляла этими «трастами» обычно церковь, выступающая в качестве надежного посредника, поскольку она подчинялась клерикальному праву, а не общегражданскому, и ей мнение парламента или других светских властей по поводу имущества женщин было глубоко безразлично. Соответственно, и передача собственности наследникам оформлялась тоже через церковное доверительное управление, по договору, а не через завещания.

Правда, не забываем и о брачном контракте — там довольно часто изначально прописывалось, кому переходит ее приданое, если женщина умрет раньше мужа. Обычно оно передавалось ее дочери или дочерям. А поскольку другого личного имущества у замужней женщины могло не быть, то и в завещании не было нужды. Ну а большая часть сохранившихся женских завещаний, что вполне понятно, написана вдовами, обладающими почти всей полнотой юридических и экономических прав.

А что с мужскими завещаниями? Была ли у мужей возможность оставить жену без гроша?

Если очень постараться, то конечно были лазейки. Но вообще средневековые законы на удивление тщательно защищали женщин и детей от произвола мужей и отцов. Просто так лишить наследства было нельзя.

В Англии замужняя женщина, как уже сказано выше, согласно закону, передавала свое имущество мужу на период замужества или, если в браке рождался ребенок, на период жизни мужа. С другой стороны, при заключении брака в контракте оговаривалась обязательная «вдовья доля» жены на случай смерти мужа. По закону, принятому в начале XIII века, эта доля составляла треть имущества, но никто не мешал мужчине увеличить ее.

Интересно, что Джудит Беннет и Г. Хоманс, отдельно друг от друга изучая средневековые английские документы разных графств, пришли к одинаковому выводу, что если дворянство чаще придерживалось этой определенной законом вдовьей трети, то простолюдины гораздо чаще завещали женам половину, а иногда и все свое имущество. Дело, вероятно, в том, что у дворян речь шла в основном о землях, с которыми всегда было связано много ограничений, а ремесленники, торговцы и крестьяне завещали свое хозяйство, мастерские, бизнес, который жена должна была продолжить и делить который, соответственно, было неразумно.

Были, конечно, и ситуации, в которых жену можно было вычеркнуть из завещания, но не очень надежные. Например, в случае доказанной измены жены и «разъезда» супругов она действительно теряла права на наследство. Но если муж не оставил в завещании прямого указания, что лишает жену вдовьей доли, она могла подать в суд и заявить, что муж ее перед смертью простил и принял обратно. Тем более что такое и правда бывало, люди старались умирать с легким сердцем, простив своих врагов, как требовали священники.

Брак Джеффруа, графа Реннского и герцога Бретани, с Авуазой де Нормандии, сестрой Ричарда II, герцога Нормандского

Вообще, что характерно для средневекового общества, в худшем положении были именно аристократки, чья вдовья доля представляла собой земельные владения. Они очень часто судились из-за наследства с родственниками мужа, а иногда и собственными сыновьями (чаще, конечно, не с самими сыновьями, а с назначенными для них королем мужчинами-опекунами). Милла Коскинен пишет, что только в 1227–1230 годах королевскому суду пришлось разбирать около пятисот тяжб из-за наследства.

Основная юридическая сложность с вдовьей долей была в том, что нигде не было толком прописано, от чего надо отсчитывать эту саму треть. От имущества, которым муж владел на момент заключения брака или на момент смерти? В идеале это уточнялось еще в брачном контракте, но когда его не было, а разница в количестве собственности была большая, дело обычно отправлялось в суд. Плюс, делить землю было достаточно сложно, поместья часто представляли собой неделимые объекты, и как сами мужчины в завещаниях, так и остальные наследники иногда пытались оставить вдове не землю, а выделить ее часть другим, менее ценным имуществом. Но в царствование Генриха IV (1399–1413) это было окончательно признано незаконным.

Брак Джеффруа, графа Реннского и герцога Бретани, с Авуазой де Нормандии, сестрой Ричарда II, герцога Нормандского

Хотя, надо сказать, некоторые женщины судиться умели и любили, были юридически подкованы и часто выигрывали дела, особенно у светских персон (судиться с церковью было почти безнадежно). Например, «Мод ФитцБернард в XII веке выходила замуж восемь раз, но всю жизнь успешно судилась с родственниками своего первого покойного мужа за свою вдовью долю. Надо сказать, что в день смерти первого супруга, Джона де Бигуна, ей было 10 лет, то есть фактически женой она ему не стала, но юридически все было честь по чести, и на вдовью долю она право имела. Для Мод эта тяжба-марафон была, возможно, своего рода развлечением, но ее противников она чуть не разорила (леди прожила более 70 лет, то есть 60 долгих лет родня ее покойного первого супруга скрежетала зубами)».

В других странах ситуация была похожая, хотя доля жены сильно варьировалась. Во Флоренции, например, вдове гарантированно оставалось ее приданое и так называемый «утренний дар», который она получила от мужа после первой брачной ночи. Но на практике мужья часто оставляли жене посуду, одежду, постельное белье, мебель, а то и все движимое имущество, какое было в их совместном доме. Сам дом обычно переходил к детям, но нередко с оговоркой, что вдова имеет право пользоваться им до своей смерти или до повторного замужества.

Кстати, интересный момент насчет разницы в восприятии. В средневековых завещаниях периодически оговорено, что если вдова повторно выйдет замуж, она теряет большую часть наследства, кроме положенного ей по закону. Этот пункт обычно вызывает негодование современных комментаторов и воспринимается как признак мужского эгоизма.

На самом деле наоборот — в реалиях XI–XV веков это забота о жене. Богатая вдова — лакомый кусочек. Родственники или сеньор быстренько найдут человека, которого, по их мнению, надо наградить ее богатым приданым, и выдадут за него вдову, не спрашивая. А если она теряет деньги и остается только при своем гарантированном минимуме, то ее с большей вероятностью оставят в покое и дадут самой выбрать, выходить ли ей снова замуж и за кого.

Завершая рассмотрение брака как сделки, хочу вспомнить еще одну сторону брачных традиций, о которой довольно часто забывают или понимают неправильно.

Раньше я уже писала, что традиция выкупа за невесту уступила место приданому. Но то, что невесту нельзя было купить, еще не означало, что ее нельзя было продать. Это не шутка, и я говорю вовсе не о злоупотреблениях, а о странной на современный взгляд форме налогообложения.

Для того, чтобы понять, о чем речь, я предлагаю вспомнить два литературных произведения. Первое — это роман Стивенсона «Черная стрела», где есть очень ценная невеста Джоанна Сэдли, которую один опекун крадет у другого и сначала хочет выдать замуж за Дика, а потом находит ей более выгодного жениха. Читая роман, далеко не все задаются вопросом: а какой опекуну-то прок от ее брака?

Второе произведение — знаменитая «Женитьба Фигаро», где обсуждается так называемое «право первой ночи», то есть право феодала лишить невинности жену своего крепостного в первую брачную ночь. У Бомарше это распространяется и на свободных людей, но он, как и Шекспир, не планировал, что по его комедиям будут изучать историю, поэтому без зазрения совести вставил это как пример развращенности аристократов и жестокости феодальных законов.

Что общего между этими двумя примерами? Несмотря на то, что действие происходит в разных странах, в разные века и с представителями разных классов, они основаны на одном и том же праве — взимать деньги за разрешение вступить в брак.

Сразу уточню насчет права первой ночи. Это выдумка. Вероятно, сеньоры иногда злоупотребляли своей властью и принуждали крестьянок к сексуальному контакту. Но никаких доказательств того, что у них было на это законное право, не существует.

Единственный официальный документ, в котором упоминается что-то подобное, — это указ 1486 года, изданный Фердинандом Католиком: «мы полагаем и объявляем, что господа (сеньоры) не могут также, когда крестьянин женится, спать первую ночь с его женой и в знак своего господства в брачную ночь, когда невеста легла в кровать, шагать через кровать и через упомянутую женщину; не могут также господа пользоваться против воли дочерью или сыном крестьянина, за плату или без платы». Вопрос, можно ли считать этот документ хоть каким-то подтверждением существования права первой ночи, остается открытым, потому что Фердинанд не разрешает, а запрещает так делать.

Ювелир в своей лавке, Петрус Кристус, 1449 г.

То, что миф о праве первой ночи так легко прижился, можно объяснить тем, что он очень соответствует «средневековому духу» и прекрасно вписывается в реалии исторических романов. Французский историк Ален Буро писал: «Безусловно, сексуальное содержание понятия “право первой ночи” способствовало его продолжительной жизни. Обычай очаровывает своей абсолютной инакостью, придавая фантому образ институционального, “юридического” соглашения. Формальный характер “права” подкупает радикальным ниспровержением наших ценностей. В языковой форме торжественная серьезность права соединяется с двусмысленной легкостью сексуального фольклора». Другими словами — это очень красивая эротическая «страшилка», прекрасно вписывающаяся в образ «темного Средневековья», но имеющая мало отношения к Средневековью реальному.

А вот что на самом деле существовало, причем повсеместно, так это налог, который крестьяне должны были заплатить своему сеньору за право вступить в брак по своему выбору. Причем во многих странах это распространялось не только на крестьян. Горожане платили феодалу или городским властям, дворяне — своему сеньору или королю.

Платили за право вступить в брак. Или за право не вступать в брак, хотя уже пора бы по возрасту. Или за право вдов не вступать в повторный брак. Здесь прослеживается ловкая казуистика — заставить пожениться против воли было нельзя, церковь возражала, зато можно было запретить вступать в брак без разрешения или, наоборот, приказать найти себе жену/мужа. Разумеется, совершенно добровольно, по своему вкусу, но в установленные сроки. А потом заплатить налог на брак. Или альтернативу — штраф за отказ от брака.

В «Черной стреле» все крутится как раз вокруг этого налога на брак, который в Англии приобрел особо гипертрофированные черты и стал предметом спекуляции частных лиц.

Еще раннесредневековые брачные законы говорили, что будущий муж должен дать обещание о вознаграждении за воспитание невесты тому лицу, которому оно причитается, — то есть ее отцу или опекуну. Впоследствии в эту систему опекунства и вознаграждения за него были включены и мальчики.

Имущество несовершеннолетних богатых наследников обоего пола находилось под опекой — чаще всего кого-то из их родственников, утвержденных королем, но иногда и просто какого-нибудь королевского любимца, которого он хотел поощрить. Этот опекун кроме всего прочего имел право устроить брак своего подопечного. За что получал деньги — вариант того самого налога.

Право на организацию брака было чем-то вроде актива, ценных бумаг, его можно было продать, подарить, завещать. К тому же его можно было использовать несколько раз. Именно поэтому богатых наследников спешили сочетать браком еще в очень юном возрасте — если повезет, те могли быстро овдоветь и из-за своего несовершеннолетия вернуться под опеку. А это значит, их можно было снова продать и снова получить за это деньги. Собственно, в этом и причина ранних браков аристократии — если опекуну есть возможность получить деньги и за двухлетнюю девочку, зачем ждать, когда ей исполнится четырнадцать?

Конечно, эти законы о праве на организацию брака вступали в конфликт с церковным правилом добровольности. И бывали даже случаи, когда молодые люди, повзрослев, обращались в суд и добивались аннулирования брака по причине принудительности. Но, во-первых, так делали далеко не все, а во-вторых, получить с опекуна деньги обратно было даже сложнее, чем аннулировать сам брак, поэтому игра стоила свеч.

Если подопечные были достаточно взрослыми и самостоятельными (а такое бывало, потому что опекунство нередко длилось до 25 лет), они могли попытаться как-то переиграть опекуна. Например, выкупить у него свое право на вступление в брак за большую сумму, причем иногда это делалось уже постфактум, в качестве мирового соглашения с обманутым опекуном. Такие случаи бывали даже с очень высокопоставленными особами, вплоть до королевских.

Например, Жакетта Люксембургская (1415–1472), дочь графа де Сен-Поля, одного из крупнейших феодалов Бургундии, вышла замуж за герцога Бедфорда, брата английского короля. После его смерти она унаследовала в качестве вдовьей доли треть его земель, и ее опекуном стал сам король. Но она неожиданно без его разрешения вышла замуж за небогатого и незнатного Ричарда Вудвилла. За это ей пришлось заплатить штраф в астрономическую по тем временам сумму в 1000 фунтов. Впрочем, потом они с королем помирились, и Жакетта жила долго и счастливо, ее дочь от Вудвилла, Элизабет, вышла замуж за следующего короля, Эдуарда IV, а внучка — за Генриха VII Тюдора.

Другой громкий случай произошел позже, с ее правнучкой — принцессой Марией Тюдор, сестрой Генриха VIII. Она вышла замуж за престарелого французского короля Людовика XII, овдовела и поспешно, чтобы ее не успели просватать еще за кого-нибудь, обвенчалась с красавцем Чарльзом Брэндоном, который к тому времени успел поменять уже нескольких невест и жен, от каждой из которых получил немалую прибыль. Король Генрих VIII был разгневан, но в итоге удовольствовался штрафом и возвратом приданого Марии.

Вернемся к «Черной стреле» — сэр Дэниэл, опекун Дика Шелтона, похитил леди Джоанну, чтобы получить право и на ее опеку, а потом поженить двух своих подопечных и получить с этого двойные бонусы. Ничего личного, только деньги.

Я собиралась посвятить эту главу вдовам, но во время сбора материала пришла к выводу, что есть еще несколько категорий женщин, которых стоило бы (условно) с ними объединить. Потому что главная особенность средневековой вдовы — это ее свобода в сравнении со всеми остальными женщинами. И в первую очередь свобода от контроля одного конкретного мужчины.

Конечно, вдова продолжала жить в обществе, ее кто-то опекал, она починялась светским властям, слушалась священника, у нее могло быть «начальство» — руководство цеха у ремесленницы, сеньор у землевладелицы. Но над ней не было ее личного господина, властного над ее телом и решающего, как ей жить, то есть ее положение становилось почти таким же, как у мужчин.

Однако, несмотря на то, что подавляющее большинство женщин были девицами, женами, вдовами или монахинями, все-таки кроме вдов были и другие, реже встречающиеся категории женщин, также пользующиеся относительной свободой. Поэтому глава будет посвящена им тоже, а не только вдовам, о которых я к тому же много писала в других своих книгах.

Начнем все же с вдов. В Средние века, как и сейчас, мужчины в основном умирали раньше женщин, а с учетом того, что муж еще и был обычно старше жены, вдов в средневековом обществе было намного больше, чем вдовцов. Тем более что мужчины в большинстве своем очень скоро женились снова, а вот женщины не всегда торопились вступить в повторный брак.

Для начала несколько слов о том, как ко вдовам относилась церковь.

А относилась она к ним с большим подозрением и сомнением, и причин для этого хватало. С одной стороны, как уже говорилось, церковь приветствовала вдовство. Замужняя женщина обязана выполнять супружеский долг, в том числе и в постели, это ее святая обязанность. Вдова же возвращается к целомудренной жизни, то есть почти к девичеству. Церковь поощряла женщин к принятию обета целомудрия, а не к повторному браку. Это считалось прекрасным путем к спасению, целомудренное вдовство, хоть и уступало девственности, но все же устраивало любых самых высокоморальных богословов.

Но это все прекрасно, если вдова — старуха. Старая мудрая женщина, уже отрешившаяся от плотских страстей, матриарх большого семейства, окруженная детьми и внуками, пользующаяся всеобщим уважением, — это столп общества, признаваемый и церковью, и светскими традициями.

Проблема же была в том, что подавляющее большинство вдов были вполне еще молоды. А иногда даже очень молоды. В основном вдовы были физически здоровые женщины в самом расцвете сил и, естественно, с сексуальным опытом. Поэтому в то, что они могут и готовы хранить целомудрие, никто не верил. Достаточно почитать Боккаччо и других новеллистов XIV–XV веков, чтобы понять, каков был типичный образ вдовушки в средневековой культуре. Молодая, горячая женщина, познавшая радость плотских утех и готовая на разные хитрости, чтобы снова их получить. Если девственница теоретически может быть безгрешной в мыслях, то вдова — вряд ли.

Святая Бригитта, гравюра Альбрехта Дюрера, около 1500 г.

К этому добавлялось то, что вдова в большинстве случаев пользовалась куда большей свободой, чем девица или замужняя женщина. Ее больше не опекали ни отец, ни муж, к тому же по закону после смерти мужа ей полагалась вдовья доля. Относительно свободная и финансово независимая женщина настолько не соответствовала представлениям богословов о женском идеале, что вызывала у них вполне естественное негодование одним фактом своего существования. Впрочем, и светские мужи негодовали тоже, но поделать ничего не могли, потому что сложившаяся ситуация была результатом не каких-нибудь демонстраций, а сложившейся к Позднему Средневековью социально-экономической обстановки.

Ну и как тут не вспомнить великолепно созданный Чосером образ Батской Ткачихи, который хоть и отдает дань давней литературной традиции сатирического изображения вдов, но в то же время отчетливо демонстрирует и права средневековых вдов, и возможности женщин с характером.

Джеффри Чосер, «Кентерберийские рассказы.

Пролог Батской Ткачихи» (отрывки).

…Пять ведь раз на паперти я верной быть клялась. В двенадцать лет уж обвенчалась я. Поумирали все мои мужья. А видит бог, я их любила очень. … Всю правду о мужьях своих открою: Хороших было три, а скверных двое. Хорошие — все были старики И богачи. Так были велики Старанья их, что им скорей обузой Супружества обязанность и узы Казалися. Вы знаете, о чем Я говорю. И я была бичом. Чтобы кровать как следует согреть, Что ночь — им приходилось попотеть. … Четвертый муж был пьяница, гуляка, Имел любовницу, знал девок всяких… Несносно было мужа разделять С наложницей, и стала я гулять. … Мой пятый муж — господь да упокой Его в земле! — был вовсе не богат. Он просто по любви был мною взят. … К тому же уйму знал он поговорок. Их было столько, сколько в поле норок Или травинок на большом лугу. Вот слушайте, что вспомнить я смогу… «Поверь, что женщина, чуть платье скинет, Как нету и стыдливости в помине»… Какою яростью, какой печалью Его слова мне сердце наполняли С тех пор, как я пришла из-под венца. И в этот раз поняв, что нет конца Проклятой книге и что до рассвета Он собирается читать мне это, — Рванула я из книги три страницы, И, прежде чем успел он защититься, Пощечину отвесила я так, Что навзничь повалился он в очаг. Когда ж пришла в себя, то увидала, Что на полу я замертво лежала С разбитой в кровь щекой и головой И в страхе муж склонялся надо мной. Он был готов уж скрыться без оглядки, Как застонала я: «Убийца гадкий, Мои богатства думаешь прибрать?… Но все ж по малости заботой, лаской, А то, когда придется, новой таской Был восстановлен мир, и вот с тех пор Такой мы положили уговор, Что передаст узду в мои он руки, А я его от всяческой докуки Освобожу и огражу притом. Дела и помыслы, земля и дом — Над всем я власть свою установила. А чтобы той проклятой книги сила Нас не поссорила, ее сожгла И лишь тогда покой найти смогла…

Если бы можно было, я бы написала эти слова заглавными буквами, да еще и цветом выделила бы. Потому что вдовье право — это самое важное право в жизни средневековой женщины. Почти все, кто пишет романы и снимает фильмы о Средневековье, делают ошибку именно в этом — в непонимании разницы между правами женщины вообще и теми, которые она могла получить по вдовьему праву.

Жена, как я уже говорила, была как бы частью мужа, она пользовалась всеми привилегиями в соответствии с его статусом и отдавала приказы от его имени. Но сама она была практически во всем недееспособна, большая часть ее прав на какую-то социальную и экономическую деятельность сводились к тому, чтобы действовать от имени мужа. То есть общее право гласило, что «муж и жена являются единым правомочным субъектом, как являются единым телом, и этим единым субъектом (телом) является не жена, а муж».

Но вот муж умирает, и что за этим следует? Как ни странно, но вдова наследовала не только положенную ей часть имущества, в большинстве случаев она наследовала также и права мужа. Вдова лорда получала право сама управлять поместьем, вдова ремесленника — руководить его мастерской и заниматься его ремеслом, вдова купца — самостоятельно заключать торговые сделки, вдова фермера продолжала арендовать полученную им землю и обрабатывать ее.

Батская Ткачиха, Кентерберийские рассказы, манускрипт 1410 г., Англия

Как пишет Мортимер: «Жена портного может сама стать портнихой, или, если смотреть шире, женщина может заниматься любым из более сотни известных ремесел — даже стать оружейником или купцом. Маргарет Расселл из Ковентри — главный пример очень богатой провинциальной женщины-купца. Из одной только экспедиции в Испанию она привезла товаров на 800 фунтов. Женщину, которая распоряжается таким капиталом и организует международные торговые экспедиции из Ковентри, трудно назвать угнетенной».

Даже единственная в истории женщина-шериф была таковой по вдовьему праву. Там вообще была любопытная ситуация — должность была наследственной в семье дамы, но сама она, будучи женщиной, не имела права ее занимать, поэтому шерифом был ее муж — по наследственному праву жены. Но, овдовев, она получила возможность сама занимать эту должность — по праву покойного мужа.

Конечно, в большинстве случаев продолжать занятие мужа самостоятельно было довольно сложно, и женщинам приходилось прибегать к мужской помощи — нанимать работников, а иногда и вовсе спешно выходить замуж, чтобы дело не простаивало. Но эти решения они могли принимать самостоятельно, не говоря уж о том, что брачные контракты состоятельных вдов, естественно, составлялись в их пользу, и во втором браке женщины нередко имели намного больше прав и свобод чем в первом.

Но большие права создавали вдовам и большие проблемы. Естественно, оставлять женщин в покое и позволять им жить и дальше почти свободными от мужского руководства никто не собирался. Церковь беспокоило, что вдовы впадут в блуд, да еще и мужчин будут совращать с пути истинного. Светским властям не нравилось в принципе, что женщины могут жить самостоятельно, это казалось им подрывом устоев. Да и окружающие — соседи, знакомые — тоже не приветствовали долгое вдовство. Ведь кто такая вдова в глазах мужчин? Кошелек без владельца, который хорошо бы прибрать, если женщина богата. Сексуальный объект без хозяина и защиты, если женщина бедна. Возмутительный конкурент, если она занимается ремеслом.

Пенелопа, Жизнь знаменитых женщин, Боккаччо, манускрипт 1420–1425 гг., Франция

На богатых вдов давили со всех сторон, заставляя их снова выйти замуж и осчастливить какого-нибудь мужчину (обычно нужного ее семье или сеньору) полученным от мужа наследством. Тех, кто возражал, но не имел достаточно характера или возможностей, чтобы себя защитить, похищали и выдавали замуж насильно. Причем это касалось женщин из разных слоев общества, даже самых высших. Женщину защищал муж или отец, а если у нее не было «хозяина», значит, у нее не было и серьезной защиты.

Даже королева Алиенора Аквитанская так поспешно вышла замуж за Генриха II не потому, что сильно его любила, а потому что на нее — самую выгодную невесту Европы — было слишком много желающих. Конечно, она была не вдова, а разведенная, но в ее случае это было примерно то же самое — она была свободна, независима, полновластная хозяйка своей собственности, и все мужчины понимали, что достаточно только жениться на ней, и они получат целое королевство в придачу. Поэтому она поспешила хотя бы сама выбрать себе нового господина, да и то по пути к нему едва ускользнула от попытки похищения.

На вдов ремесленников или купцов тоже давили, хотя, конечно, риск быть похищенной и принужденной к браку у них был поменьше, чем у вдов землевладельцев, потому что их основным капиталом была не недвижимость, а их дело, которое часто включало рабочие руки самой вдовы. Да и прав у горожанок всегда было побольше. Но на них начинал давить цех или гильдия — для женщин устанавливались более высокие налоги, их отрезали от возможности занять какие-то должности. А бывало, и прямо говорилось — чтобы продолжить свое дело, надо выйти замуж за кого-нибудь из членов цеха.

Но в самом худшем положении были бедные вдовы, потому что они оказывались беззащитны перед произволом. Муж был хозяин своей жене, но в этом был и свой плюс — покуситься на замужнюю женщину означало ограбить ее мужа. А вот изнасиловать бедную вдову можно было практически безнаказанно, ее некому было защитить. Сами же женщины, подвергшиеся насилию, чаще всего к официальным властям не обращались, боясь позора.

Жить и радоваться свободе удавалось лишь небольшому проценту вдов, для остальных же оставалось четыре пути: новое замужество, монастырь, обет целомудрия или проституция.

Да, ряды проституток во многом пополнялись за счет бедных вдов, потому что им, если не удавалось снова выйти замуж, податься было особо некуда. В монастырь тоже не всех принимали, там тоже требовалось приданое.

Но и более-менее состоятельные, не говоря уж о богатых, вдовы не всегда стремились уйти от мира. Все-таки к монастырской жизни нужно было иметь призвание. Или быть настолько богатой, чтобы основать собственный монастырь со своими правилами, — но это была прерогатива в основном принцесс и других представительниц высшей аристократии.

И вот для таких женщин церковь в Средние века предлагала очень нравящийся богословам вариант — дать обет целомудрия и продолжать жить в миру. Целомудренные вдовы носили специальные одеяния, много занимались благотворительностью, контролировались местными священниками, но в целом вели более-менее свободную жизнь, потому что их уже никто не мог принудить выйти замуж, обет защищал их так же, как супружеский или монашеский.

Основным минусом такого решения была его почти полная необратимость — отказаться от него и снова выйти замуж было очень сложно. Для этого нужно было подавать ходатайство самому папе римскому, то есть дело требовало много денег, времени, а результат был очень ненадежным и непредсказуемым. Хотя иногда все же такие прошения удовлетворялись — например, в 1354 году папа разрешил дал освобождение от обета некой Жанне, вдове Джона Вартениса, а в 1403 году — Маргарет, вдове Уильяма де Сленгсби, которая попросила заменить ей обет целомудрия, который она поспешно дала после смерти мужа, другими благочестивыми делами, поскольку из-за слабости плоти она боялась, что не сможет сдержать свой обет, и поэтому хотела снова выйти замуж.

Этим женщинам очень повезло, потому что вообще-то церковь была достаточно негативно настроена по отношению к повторным бракам и допускала их со скрипом, только во избежание блуда. По мнению богословов и епископов, правильным выбором было только целомудренное вдовство, а повторный брак они называли «двоеженством» и «двоемужием». Тем не менее никаких официальных запретов для вдов и вдовцов снова венчаться не было, этот вопрос отдавался под ответственность священников, которые и должны были уговаривать свою паству пойти по благочестивому пути. В некоторых странах на священников, венчавших вдов и вдовцов, даже налагались штрафы.

Впрочем, все эти запреты не работали, все равно подавляющее большинство вдов вступали в новый брак. Например, английская статистика рубежа XIII–XIV веков показывает, что повторными были 20–30 % от всех заключавшихся в это время браков.

По идее, само это словосочетание является нонсенсом. Христианская церковь не признавала развода. Брак считался абсолютно нерасторжимым.

Но это в теории, а на практике в Средние века разводились на удивление часто, гораздо чаще, чем в просвещенное Новое время. В основном, конечно, это касается королей и аристократии, но люди помельче тоже могли просить о расторжении брака и, бывало, получали положительный ответ. Главное — предъявить достойную причину.

Но с причинам все очень интересно. Что могло стать официальной и законной причиной для развода? А ничего. То есть в период Раннего Средневековья, как я уже упоминала, существовали вполне разумные и логичные поводы для расторжения брака, многие из которых актуальны и сейчас, — измена, преступление, исчезновение надолго и т. д. Но уже к Высокому Средневековью, когда церковь окончательно получила контроль над браком, в большинстве стран он стал считаться пожизненным союзом, причем абсолютно нерасторжимым. По принципу: кого соединил Бог, того не могут разлучить люди. Даже если эти люди — сами супруги.

И в то же время людей все равно разводили.

Как такое возможно? Ответ на удивление прост. Расторгнуть брак было нельзя, но можно было найти причину, по которой он признавался изначально недействительным. И список этих причин был довольно длинный: двоеженство или двоемужие (когда один из супругов уже состоял в браке), генетическое родство, родственные связи через браки родственников (нельзя было жениться на сестрах прежней жены, на крестной своего ребенка, на вдове брата и т. п.), принуждение к браку силой или запугиванием, несовершеннолетие, имеющийся в наличии официальный обет безбрачия, ситуация, когда один из супругов не состоит в христианской вере. Если выяснялось, что муж или жена до свадьбы успели принести монашеский обет или солгали о своем имени при заключении брака, это тоже позволяло признать их союз недействительным.

Женщины — Житие Людовика Святого, XV век

Если удавалось доказать, что существует одна из этих причин, брак аннулировался и бывшие супруги считались как бы никогда не состоявшими в браке. При этом дети, родившиеся в то время, что они были женаты, по мнению церкви, оставались законными. Именно так и развелись, к примеру, Генрих II и Алиенора Аквитанская — они вдруг «вспомнили», что состоят в довольно близком родстве.

Разумеется, когда заключались такие близкородственные браки, все об этом родстве знали. В знатных семьях своих предков и родню помнили наизусть. И церковь знала, но либо закрывала глаза, либо, когда родство было уж совсем вопиюще близкое, выдавала разрешение на брак — документ, удостоверяющий, что люди вроде как и не родня и их брак вроде как не кровосмесительный в глазах Бога. С одной стороны, это было очень удобно — всегда оставлялась лазейка для развода, мало ли — вдруг наследников не будет или политические соображения потребуют расстаться. Но с другой — папа тоже мог передумать, сначала дать разрешение на брак, а потом забрать его обратно. Или его преемник мог объявить решение прежнего папы недействительным. Такие случаи тоже периодически бывали.

Впрочем, несмотря на длину этого списка оснований для развода, проведенный Гельмгольцем анализ английских тяжб показал, что уже в Позднее Средневековье судебных разбирательств по поводу развода было очень мало. И это при том, что Англия была в этом вопросе одной из самых либеральных стран. Но чем дальше, тем церковь сильнее «закручивала гайки». Поэтому если знатных и богатых людей все равно разводили, когда папа считал это политически целесообразным или финансово выгодным, то людям попроще отказывали на основании того, что самым главным при заключении брака является добровольное согласие — раз согласились, значит, изменить уже ничего нельзя. Единственными полностью надежными причинами для развода оставались только двоеженство, монашеский обет и принуждение силой.

Существовала всего одна причина, которая могла проявиться только после заключения брака и послужить поводом для его расторжения. Речь об импотенции супруга.

В рукописи Томаса Чобхемского, английского профессора-богослова XII века, есть, к примеру, такая рекомендация: «После того как новобрачные возлягут на кровать, знахарка должна находиться неподалеку много ночей. И если мужские члены всегда будут бесполезны и мертвы, пара имеет право быть разведена».

Строго говоря, при том подходе к браку, который существовал в Средневековье, эта причина тоже была добрачной, и она тоже аннулировала заключенный союз, как будто его и не было. Ведь по каноническому праву брак, не закрепленный сексом, не считался завершенным. Более того, церковь в таком случае и добровольное согласие супруги признавала недействительным на основании того, что если бы она знала, что муж импотент, она бы это согласие не дала.

Алиенора Аквитанская и Генрих II, Большие французские хроники, манускрипт 1332–1350 гг., Франция

О том, как проходила любопытная процедура проверки мужа на его мужскую состоятельность, я уже подробно писала в книге «Блудливое Средневековье». Процедура была анекдотической и очень унизительной, видимо, поэтому для развода она использовалась только в крайнем случае. Все-таки в основном люди старались расстаться полюбовно, а такой способ приводил к вражде не на жизнь, а на смерть.

К счастью, в Средние века законы были гораздо либеральнее, чем, например, в XIX веке, поэтому у супругов, которые отчаянно не желали жить вместе, но не имели оснований для признания брака недействительным, была альтернатива — разъезд.

Конечно, добиться официального разрешения разъехаться было непросто, государство и церковь до последнего пытались примирить супругов. Но все-таки жестокие побои со стороны мужа, измены одной или обеих сторон, впадение кого-то из них в ересь и некоторые другие причины, различающиеся в зависимости от местных традиций, могли служить основанием, чтобы паре дозволили расстаться и «не делить более постель и стол».

Вступить в повторный брак после такого разъезда было нельзя, люди все равно оставались связанными до самой смерти. Однако, учитывая, что, судя по английским судебным архивам, в большинстве случаев разрешение расстаться давалось по иску жены, доказавшей жестокие побои и издевательства со стороны мужа, разъезд был большим достижением в положении женщин в Средние века. В более поздние времена они и это право потеряли.

Не все желающие разъехаться обращались в суд. Если оба супруга хотели расстаться и готовы были договариваться, они обходились без информирования властей. Церковь осуждала такие саморазводы, в которых обе стороны соглашались жить раздельно и иногда даже подписывали взаимное обязательство не подавать иск о восстановлении супружеских прав (на случай, если один из них передумает). Чаще всего такие случаи самостоятельного развода становились известны, только если одна из сторон вступала в повторный брак, а вторая передумывала и подавала иск в церковный суд о принудительном воссоединении семьи. Гельмгольц отмечает, что наиболее частой причиной расторжения брака в средневековых судах было именно появление информации о том, что один из супругов уже был женат/замужем, но разъехался и счел себя свободным человеком.

Бытовая сцена, Часослов Шарля Ангулемского, манускрипт 1475–1496 гг., Франция

«Разъезжались» не только англичане, такая практика существовала во всех странах. Например, в Брюсселе (в те времена это была Фландрия) с 1448 по 1459 год зафиксировано 89 официальных «разъездов» — то есть произведенных не в частном порядке, а через церковный суд, с разделом имущества и подтверждением такого положения дел светскими властями. Причины были традиционные — жестокое обращение, измена, импотенция. Но в 14 случаях в качестве причины была указана просто несовместимость, аналог современному «не сошлись характерами».

Не так давно одна моя очень религиозная шапочная знакомая съездила на богомолье к какому-то старцу, и тот ее благословил жить с мужем как с братом — целомудренным браком. Муж тоже человек глубоко верующий, но услышав от нее подобное заявление, был в самом настоящем шоке. Немного придя в себя, он спросил, почему его мнением не поинтересовались, на что получил ответ, что его старец на это тоже благословил.

Понятно, что друзьям и знакомым нечего было ему посоветовать, кроме как развестись, но для религиозного человека такой вариант закрыт. Знаю, что он возил жену к епископу, чтобы тот ей разъяснил, что нечего слушать разных старцев и что церковь такое принудительное целомудрие не одобряет. Дальше я потеряла их из виду и не знаю, чем дело закончилось. Но такое возвращение в средневековье (в плохом смысле слова) меня несколько ужаснуло.

Надо сказать, в Средние века подобная модель брака хоть и существовала, но тоже считалась довольно спорной.

С одной стороны, ее продвигали еще в раннехристианские времена — тот же Блаженный Августин хоть и был сторонником брака (как способа воспроизводства христиан и защиты от блуда), но считал, что в идеале сексуальные отношения между супругами с возрастом должны прекратиться. То есть выполнили свой долг перед обществом, произвели на свет детей, а дальше — воздержание, мысли о душе и стремление через целомудрие войти в Царствие Небесное.

В качестве идеального примера такого целомудренного брака приводились Дева Мария и Иосиф. Кстати, они доставили богословам немало хлопот, чтобы обосновать, как бы так и Мария осталась девственной, и брак считался свершившимся. Некоторые пытались представить их отношения не как супружеские, а как опекуна с подопечной, но Фома Аквинский красиво подвел под их брак теоретическую базу. Он объяснил, что поскольку целью секса в браке может быть только рождение и воспитание детей, в случае с Марией и Иосифом эта цель была достигнута и без секса. А поскольку они оба дали добровольное согласие на такую форму брака, значит, все формальности были соблюдены и он был завершен.

В средневековой религиозной литературе были и другие примеры целомудренных браков кроме Девы Марии с Иосифом (все-таки это слишком особенный, божественный пример). Например, святая Цецилия или святая Бригитта, которые были замужем, но в житиях их браки прописали как целомудренные.

Хотя церковь и считала супружеское целомудрие идеальной формой брака, она не обязательно поощряла его на практике. Все-таки в том, что касалось сексуальной жизни, муж и жена были равны, и церковь твердо стояла на том, что тело жены принадлежит мужу, а тело мужа — жене. Поэтому человек, состоявший в браке, не имел права давать обет целомудрия без согласия супруга.

Мария и Иосиф — образец целомудренного брака, Часослов Карла VIII, конец XV., Франция

К тому же, думаю, никто не удивится, что в основном желающими дать такой обет были жены. И некоторые приносили такую клятву, а только потом узнавали, что надо было получить разрешение у мужа, после чего оказывались в ситуации морального конфликта — обет-то уже дан, как его можно забрать обратно? Возникал конфликт обетов — перед Богом и перед мужем, — подрывающий основы патриархального общества. Поэтому священникам было строго приказано разъяснять женщинам, что они не могут приносить обет сохранять целомудрие прежде, чем поговорят с исповедником и заручатся согласием мужа. И в то же время они предупреждали обоих супругов, что дав согласие, его уже нельзя будет отозвать назад.

Самой известной женщиной, ратовавшей за целомудренный брак, стала Марджери Кемпе (ок. 1373 — ок. 1438), которая перед смертью надиктовала двум переписчикам «Книгу Марджери Кемпе» с описанием своих странствий и видений. Эту книгу считают первой автобиографией на английском языке и ценным источником о положении женщин в позднесредневековой Англии.

Марджери родилась в семье Джона Бернема — богатого торговца, члена парламента и мэра города Линна. В двадцать лет она вышла замуж за Джона Кемпе, тоже богатого торговца и городского чиновника, и вроде бы была вполне счастлива. Но после рождения первого ребенка у нее была горячка и восьмимесячная постродовая депрессия, которая закончилась видением Христа.

После этого она немедленно выздоровела, встала, занялась хозяйством, домом и бизнесом (пивоварением). Но у нее снова начались видения, после которых она стала очень религиозной, каждый день ходила в церковь, носила власяницу, постилась по пятницам и уговаривала мужа на целомудренный брак. Причем одной из причин такого желания было то, что она считала получаемое ею от супружеского секса удовольствие греховным.

Муж не соглашался, так что, пока все это тянулось, у них родилось еще тринадцать детей, потому что отказывать ему в сексе Марджери как добрая христианка не могла, утешая себя тем, что послушание ей тоже зачтется на высшем суде.

Тем не менее Джон был вполне религиозен и согласился поехать с ней в паломничество по святым местам Англии, где у нее вновь начались видения, припадки и рыдания. Ее поведение раздражало не только мужа, но и представителей духовных властей, вообще скептически относившихся к женским видениям. В это время в Англии был расцвет ересей, а тут женщина, и даже не монахиня, а мирянка, что-то рассуждает о религии. Да еще и роняет авторитет мужа своими попытками освободиться от брачных обязанностей. Марджери даже арестовывали, но доказать ничего серьезного не смогли.

Ревнивый муж избивает жену, Роман о Розе, манускрипт 1490–1500 гг., Франция

В конце концов Джону Кемпе все же пришлось согласиться на целомудренный брак. Причина была экономическая — он разорился, а Марджери согласилась взамен его согласия оплатить его долги. Откуда у нее были деньги, да еще и не находящиеся под контролем мужа, точно не известно. Наиболее распространенная версия — что она унаследовала их после смерти отца. Но возможно и то, что она управляла своим пивоварным бизнесом на правах femme sole или имела какие-то деньги на правах доверительного управления.

После того как они с Джоном принесли наконец совместный обет целомудрия, Марджери вновь посетили видения, после которых она стала носить только белое, как монахиня или девственница (для этого ей пришлось получать разрешение епископа, чтобы вновь не быть обвиненной в ереси), и отправилась в паломничество в Иерусалим.

Там она совершила еще немало религиозных безумств, но щедро жертвовала на бедных и церкви. Вернувшись, она навестила Юлиану Нориджскую — крупнейшего английского духовного авторитета женского пола, — которая предостерегла ее от излишней экзальтации.

В последние годы своей жизни Марджери ухаживала за получившим серьезную травму мужем и надиктовывала книгу о своих духовных исканиях.

Несмотря на то, что католическая церковь никогда не одобряла Марджери Кемпе, после своей смерти она приобрела в Англии определенный авторитет, а после Реформации и создания англиканской церкви и вовсе стала почитаться почти как святая.

В Средние века брак заключался в первую очередь для того, чтобы продолжать род человеческий, — это аксиома, которую надо всегда иметь в виду при обсуждении всего связанного с браками, разводами, семейной жизнью и деторождением.

Способность производить на свет потомство было одним из важнейших качеств, по которому оценивали любого человека. Современные феминистки и чайлдфри могут сколько угодно негодовать по этому поводу, но факт остается фактом — в Средние века женщина считалась полноценной, только если она могла рожать здоровых детей. Причем не важно, крестьянка она была или королева. Бездетность вызывала общественное порицание, предположения о каких-то грехах, за которые послано подобное наказание, могла стать поводом для расторжения брака и т. д. Исключение было только одно — монахини, давшие обет целомудрия.

Справедливости ради надо сказать, что хоть и в меньшей степени, но то же самое касалось и мужчин. Конечно, доказать, что в бездетности виноват мужчина, было сложнее, но тем не менее, если этот факт подтверждался, это навлекало на голову несчастного позор, обвинения в неполноценности, презрение со стороны окружающих, а в некоторых случаях также могло привести к расторжению брака.

Я ни в коем случае не собираюсь упрощать и делать многозначные выводы на основе всего одной из сторон жизни средневекового человека. Но осознание того, насколько важной в то время считалась способность к деторождению, все же очень помогает и в понимании некоторых особенностей средневековой морали. В частности, того, что многие мужчины своих незаконнорожденных отпрысков не только не скрывали, а даже гордились их наличием. Будь ты какой угодно король или император, но если у тебя нет детей, значит, ты неполноценен как мужчина, и следовательно тебя не будут уважать. Чтобы считаться настоящим, как сейчас говорят, альфа-самцом, наличие детей (в идеале — сыновей) было необходимым. Вплоть до того, что мужчины, состоявшие в бездетном браке, заводили романы на стороне не всегда для плотских удовольствий, но иногда и для того, чтобы доказать свою мужскую полноценность.

Рождение Цезаря. Записки о Галльской войне, манускрипт 1473-76 гг., Фландрия

Но конечно в первую очередь виновной в бездетности брака всегда считалась женщина. Связано это было с неравноправием полов, но не совсем в том смысле, как это понимают в наше время. Женщина была виновата не потому, что она «сосуд греха», — все-таки откровенным женоненавистничеством страдали в основном богословы, да и то не все. Тут дело скорее в том, что она как бы не выполняла свой долг, свою основную обязанность, свою работу. Брак заключался для продолжения рода, и женщина была ответственна за то, чтобы обеспечить преемственность и непрерывность этого рода. Это была ее главная функция в глазах семьи, общества и церкви, да и, естественно, в ее собственных глазах тоже. Известно немало случаев, когда женщины погибали в попытках родить наследника — беременели, несмотря на запреты врачей, истощали себя слишком частыми родами. И далеко не всегда в этом были виноваты их мужья, многие женщины шли на этот риск добровольно, из чувства долга.

Хорошая жена должна была в первую очередь быть плодовитой и добродетельной: плодовитой — чтобы обеспечить продолжение рода, добродетельной — чтобы гарантировать законность произведенного на свет потомства. Именно второй пункт и являлся основанием для такого разного отношения к внебрачным связям мужчин и женщин. Неверность мужа могла позорить семью, свидетельствовать о его распущенности, унижать жену, но с практической точки зрения для его семьи и рода никаких проблем, кроме моральных, от нее быть не могло. Тогда как даже подозрение на неверность жены уже вызывало сомнения в законности рожденных в браке детей.

Довольно подробно на эту тему писал французский юрист XIII века Филипп де Бомануар, рассматривая различные виды союзов между мужчинами и женщинами — законный церковный брак, полуофициальный брак по дохристианским традициям, незаконное сожительство, когда в паре один или оба состоят в браке с другими людьми. Я уже писала, что «плохим союзом» он называл прежде всего сожительство замужней женщины с женатым мужчиной, а также сексуальные отношения замужней женщины с несколькими мужчинами, потому что в таких случаях невозможно было точно определить отцовство ребенка. А это в свою очередь вело, во-первых, к сложностям в вопросе наследования, а во-вторых, что еще хуже в глазах церкви, — дети, не знавшие своего настоящего отца, не знали, соответственно, половины своей родни, поэтому в следующем поколении брат мог случайно жениться на сестре.

И это мнение не одного Бомануара — если почитать официальные церковные документы, становится видно, что мнение церкви в целом было примерно таким же, хоть и высказывалось более осторожно. Вот что говорится, например, в пенитенциалии Аллена Лильского (первые годы XIII века). При расследовании случаев сожительства мужчин и женщин, не освященных церковным браком, следует «принять во внимание, являлась ли женщина супругой кого-либо или нет… Если женщина незамужняя или если тот, кто ее познает, холост, то это меньший грех, если женат — больший грех. Если же женатый познает замужнюю — тяжелейший грех. Если же холостяк познает незамужнюю, учесть, лишил ли он ее девственности. Если же он познал недевственницу, учесть, сколько раз он ее познал, ибо это увеличивает грех…»

Достаточно свободные нравы, проблемы с фертильностью и остатки дохристианских традиций, по которым люди иногда долго жили вместе, не заключая законного брака, нередко приводили к тому, что вставала проблема узаконивания незаконнорожденных детей. Ситуации бывали разные — кто-то женился на конкубине после многих лет сожительства, кто-то пытался добиться признания тайного брака, а у кого-то просто не было детей от законной жены, зато были от любовницы.

И вот тут возникла такая парадоксальная ситуация: вопросами законности детей ведала церковь, а вопросами наследования — светские власти. А церковные и государственные законы касательно внебрачных детей в большинстве стран не совпадали.

Возможно многим это покажется удивительным, но церковь стояла за то, что дети, рожденные вне брака, становятся законными, если родители поженятся после их рождения. А вот светские власти обычно отказывались считать таких детей равными рожденным в браке.

Рождение Цезаря. Деяния Римлян, манускрипт 1360-х гг., Франция

Все тот же Бомануар писал: «Если некий мужчина (дворянин) имел от некоей женщины, с которой он жил en soignantage, сына, а потом женился на другой, от которой тоже имел сына, а впоследствии, после смерти супруги, он сочетался законным браком с той, от которой имел en soignantage сына… то старшим его наследником по правам на наследство будет его младший сын, рожденный в первом законном браке». Приоритеты ясны — церковный брак на первом месте. Дети от суаньтажа тоже не исключаются из числа наследников, но они становятся как бы наследниками второй очереди.

Похожая ситуация была и в Англии, причем там, учитывая активность и независимость церковников, это приводило к серьезным юридическим проблемам. В случае тяжб между наследниками церковные власти отказывались отвечать на запросы светских судов, рожден ли один из участников тяжбы до заключения брака между его родителями. Для церкви добрачные и послебрачные дети были равны, тогда как в светской юрисдикции узаконить добрачных детей можно было только по указу короля.

Кстати, такое нередко происходило в самых высших кругах — например, Генрих VII, основатель династии Тюдоров, по материнской линии происходил от Джона де Бофорта, легитимизированного сына принца Джона Гонта, и его любовницы Екатерины Суинфорд, на которой он впоследствии женился. А по отцовской линии тот же Генрих был сыном Эдмунда Тюдора, узаконенного сына от тайного морганатического брака вдовствующей королевы Екатерины Валуа и валлийского офицера Оуэна Тюдора. Обычным же людям приходилось хуже — ради них никто менять законы не собирался.

Сложность с легитимностью потомства возникала и в тех случаях, когда брак признавался недействительным из-за каких-то добрачных причин и расторгался, но у пары уже были дети. Церковь, опять же, признавала их совершенно законными, а вот светские власти действовали в зависимости от множества условий. Так, например, если подобный брак был тайным, рожденных в нем детей могли и не признать.

Но были и дети, которые родились в законном браке, однако лишались права наследования. Такое случалось, когда супруги долгое время не жили вместе, когда муж был признан импотентом или когда он отсутствовал более двух лет, а потом возвращался и находил беременную жену или ребенка младше года. Что делать в таких ситуациях? В разных странах этот вопрос решался по-разному — где-то достаточно было, чтобы муж признал ребенка своим, и тот приобретал все права, а где-то даже после признания ребенок оставался вне списка наследников. Однако признавать, а потом отказываться практически чаще всего было нельзя — признал своим, значит, признал.

Именно это постоянное беспокойство о законности потомства приводило к большинству распространенных в Средние века табу, касающихся женского поведения и женского тела. И в первую очередь, конечно, были табуированы гениталии. Никакой посторонний мужчина, даже врач, не должен был их касаться и даже видеть, поэтому много столетий, вплоть до Нового времени, все стороны медицины, связанные с женским здоровьем и деторождением, были сферой деятельности женщин.

Причем дело было отнюдь не в вопросах морали, скромности, ханжестве или тому подобном. Просто на всякий случай не подпускали посторонних мужчин к частям тела, связанным с деторождением. И это отнюдь не средневековая дикость, достаточно вспомнить мифы, которые ходят до сих пор, и посмотреть, какие вопросы задают современные молодые и просвещенные люди в интернете.

Думаю, многие слышали байки о некой девушке, которая встречалась с негром, потом через несколько лет вышла замуж, а ребенок у нее все равно родился чернокожий, потому что, дескать, некий генетический код где-то там сохранялся. Чем не мракобесие из Темных веков? Но достаточно было, чтобы в эту древнюю байку добавили научные термины, упомянули о ДНК и генетике, чтобы сразу нашлось немало тех, кто в нее поверил.

А что можно сказать о вопросах перепуганных барышень, спрашивающих врачей, можно ли забеременеть от орального и анального секса, а то и вовсе от того, что полежали рядом и потрогали друг друга? Интернет дает возможность людям анонимно говорить о том, о чем они обычно молчат, и становится ясно, что в вопросах, касающихся секса и женской физиологии, мы недалеко ушли от средневековых людей.

Такой подход привел к тому, что в средневековой гинекологии и акушерском деле образовался серьезный разрыв между теорией и практикой. Врачи в подавляющем большинстве были мужчинами, но гинекологическими заболеваниями, ведением беременности и родовспоможением занимались практически исключительно женщины.

Как пишет Клавдия Опитц: «Традиционная и преобладающая мораль запрещала мужчинам обследовать женщин. Когда ученые и богословы озаботились предметом (главным образом в Италии, в медицинской школе в Салерно и других местах), он оставался большей частью теоретическим. И напротив, повитухи обучались на опыте, который передавали младшим женщинам, состоявшим при них ученицами, как в любом другом ремесле или торговле».

Участие мужчин долгое время ограничивалось в основном случаями экстренного хирургического вмешательства, когда речь шла уже о жизни и смерти плода и роженицы. Плюс к ним могли обращаться за советами и лекарствами в случаях бесплодия или, наоборот, при необходимости избежать зачатия или избавиться от плода. Впрочем, для этих целей женщины к кому только не обращались, начиная от придворных врачей и заканчивая всевозможными шарлатанами, не говоря уж о существовании множества молитв, заговоров, амулетов и прочих как религиозных, так и магических «средств». Но это отдельный вопрос, о котором речь пойдет дальше.

Такое разделение сфер деятельности не означало, что акушерки и врачи практически не пересекались. Скорее можно сказать, что они практически не конкурировали, поскольку занимали разные ниши в средневековой медицине, а в сложных случаях работали вместе, соединяя практический опыт одних с научными знаниями других. «Кажется, некоторый обмен информацией между этими двумя группами все же имел место к концу рассматриваемого периода, — пишет Клавдия Опитц, — когда стали доступны переводы греческих и арабских текстов. Одним из указаний на это является появление в медицинской литературе XIII в. ссылок на кесарево сечение, прежде неизвестное в Европе. Другое указание — перевод и возрастающая частота использования фундаментальных гинекологических текстов, известных с XV в. как Liber Trotula…»

Надо остановиться еще и на таком моменте — женщины очень мало представлены в специализированной медицинской литературе Средних веков и в административных записях. Их почти нет среди авторов трактатов и пособий, они редко значатся в числе практикующих врачей, и даже об акушерках нет почти никаких официальных записей. Именно поэтому историки, изучавшие средневековую медицину, довольно долго придерживались мнения, что женщины вообще не были допущены в эту сферу, да и в родовспоможении участвовали неофициально, на семейном уровне.

Но как только исследователи вплотную занялись изучением немедицинских источников, картина резко изменилась. Действительно сфера планирования и ведения беременности, а также родовспоможения, восстановления после родов и ухода за младенцами относилась к семейным вопросам, была почти исключительно практической, мало изучалась в университетах, и большая часть знаний о ней передавалась устно, от опытных в этом деле женщин к ученицам. Но это только пока все шло хорошо. Стоило системе дать сбой, как она тут же выходила на всеобщее обозрение и широко отображалась в документах, которые теперь служат отличными источниками по вопросам средневекового акушерства и гинекологии.

Рождение близнецов, О граде Божьем, манускрипт 1475–1480 гг., Франция

Думаю, нетрудно догадаться, что речь в первую очередь идет о судебных документах. «Наилучшие свидетельства, — пишет Кэтрин Парк, профессор Гарвардского университета, специализирующийся на вопросах женского здоровья в Средние века, — содержатся в немедицинских источниках, таких как свидетельские показания, собранные в ходе судебных разбирательств, касающихся, например, смерти роженицы, которую санитары приписывали халатности акушерки, наследственного спора о том, родился ли живым плод, вырезанный из матки умершей матери, или судебного преследования незамужней служанки за то, что она задушила своего новорожденного ребенка… Также полезны списки чудес и личная переписка или бухгалтерские книги. Дополнительные источники информации включают произведения искусства — надгробные скульптуры, иллюстрации к рукописям, монументальные фрески, изображающие Рождение Девы Марии или Юлия Цезаря (считалось, что они были рождены путем кесарева сечения) — и остатки процветающей материальной культуры, связанной с плодородием и деторождением, такие как амулеты и другие предметы, используемые для повышения плодовитости и рождения здоровых детей».

Что касается женщин-теоретиков, то из любого правила, конечно, есть и исключения, поэтому в Средние века все же было несколько женщин — авторов трудов по медицине. В первую очередь это Тротула Салернская (Тротула де Руджеро), полулегендарная женщина-врач XI–XII веков. Считается, что она была одним из семи врачей Салерно, которые внесли вклад в энциклопедию медицинских знаний «De egritudinum curatione» («О лечении болезней»).

Город Салерно в южной Италии XII века был фактически центром европейского медицинского образования, а его географическое положение благоприятствовало смешению различных народов, культур и традиций. В Салерно было сильно влияние арабской медицины, которое послужило интеллектуальным стимулом для создания новых текстов, в конечном итоге оказавших значительное влияние на европейскую науку.

В числе важнейших научных трудов, созданных в тот период, были и трактаты Тротулы Салернской, состоящие из практических советов и рецептов, которые условно можно разделить на медицинские и косметологические. Медицинские посвящены в основном женским гинекологическим проблемам, начиная от болей при менструации, заканчивая родами и лечением бесплодия. Среди них можно найти советы, что делать при выпадении матки, как избавляться от неприятного запаха влагалища, как уменьшить кровотечение (хоть при менструации, хоть из носа), как лечить различные заболевания половых органов (в том числе не только у самой женщины, но и у ее партнера).

Есть там и советы дерматологического характера, подходящие для представителей обоих полов, но адресованные прежде всего женщинам, потому что они воспринимались уже в какой-то степени как косметологические. Они посвящены вопросам лечения чесотки, удаления прыщей, раздражений и прочих кожных проблем.

Чисто косметологические рецепты Тротулы касаются типовых тем — духов, покраски волос, отбеливания кожи, смягчения потрескавшихся губ, удаления веснушек и т. п. Есть и долгие процедуры, рассчитанные на целый день, как, например, удаление волос с тела.

На самом деле Тротула Салернская вряд ли была единственным автором этого трактата (как и других приписываемых ей произведений). Исследования Моники Грин, крупнейшего современного специалиста по вопросам средневекового женского здравоохранения, доказывают, что он составлен из работ трех разных авторов, один из которых явно был мужчиной. Но в Средние века авторство Тротулы считалось несомненным. Она была авторитетом номер один во всем, что касалось женского здоровья и всех сопутствующих вопросов, включая косметологию.

Аллегория, Двенадцать дам риторики, манускрипт второй половины XV в., Бургундия

Впрочем, в Средние века эти темы не слишком разделяли, наука о способах сохранения красоты считалась частью медицины. В этом смысле особенно интересен каталонский текст конца XIV века под названием «Тротула» (к тому времени это имя стало нарицательным для любого труда по женскому здоровью, примерно как «Ксерокс» для копировального аппарата или «Памперс» для подгузников), написанный предположительно по заказу какой-то дамы из Арагонской королевской династии. Этот трактат адресован не врачам, а самим женщинам, и состоит из совершенно практических рецептов на тему гинекологии, сексуальной жизни, ухода за собой и заботы о своем здоровье. Такой комплексный и практический подход для XIV века был очень передовым явлением.

Любопытно, что нет ни одного средневекового труда, как научного, так и адресованного непрофессионалам, посвященного мужскому здоровью, не говоря уж о внешности. Все работы на медицинские и косметические темы либо общие для мужчин и женщин, либо только для женщин.

Других авторитетных женщин-врачей кроме Тротулы в Средние века не было, но вот авторитетные женские научные труды на медицинские темы были. Причина в том, что подобные трактаты всегда носили медицинско-косметологический характер, а традиции признания авторитета женщин в области косметики Средневековью в наследство оставила еще поздняя Античность. Даже знаменитый врач Гален[25], чей авторитет в Средние века был непоколебим, считал экспертами в области косметики нескольких женщин, включая некую Клеопатру, которую кроме него упоминают и другие медицинские источники, начиная со II века н. э.

Кем на самом деле была эта женщина и какие именно труды она написала, неизвестно до сих пор, но в Раннем Средневековье она считалась авторитетной фигурой в медицинских вопросах, касающихся женщин. А по прошествии некоторого времени ее стали отождествлять с самой известной дамой, носившей это имя, — египетской царицей Клеопатрой VII (69–30 до н. э.), той самой, что обольстила Цезаря и Антония. Ей приписывали латинский трактат по гинекологии, известный в двух вариантах, и несколько других текстов, которые пользовались большой популярностью, в том числе и благодаря имени их предполагаемой создательницы.

Аллегория, Двенадцать дам риторики, манускрипт второй половины XV в., Бургундия

Между тем среди манускриптов XII века действительно сохранился в единственном экземпляре весьма значительный труд, состоящий из сборника рецептов по гинекологическим вопросам, за которым следует раздел косметических рецептов по украшению женской груди, лица, рук и ног и улучшению запаха тела с помощью духов. Автором этого труда значится некая Метродора, и судя по всему, манускрипт является копией, а оригинал был написан в позднюю Античность или Раннее Средневековье. Один из рецептов, посвященных уходу за лицом, автор текста опять же приписывает египетской царице Клеопатре.

Более того, гинекологическая часть трактата Метродоры очень напоминает тот самый, сохранившийся в двух вариантах латинский текст поздней Античности или Раннего Средневековья о женских болезнях «De passionibus mulierum», который в Средние века приписывали Клеопатре. Поэтому неудивительно, что постепенно все эти реальные и выдуманные Клеопатры слились в одну и превратились в еще одно лицо египетской царицы, прославленной умом и красотой. Почему бы такой женщине и не написать труды по косметологии и гинекологии?

Возвращаясь к акушерской практике, приходится с удивлением констатировать: изучение как медицинских, так и немедицинских источников приводит к выводу, что до XIII века такой профессии, как акушерка, в Европе действительно не существовало.

Оговорюсь, что речь идет именно о Средневековье, в античной Греции и Риме это была хорошо известная и уважаемая профессия. Но почему-то распада Западной Римской империи и Темных веков она не пережила. Почему — это еще предстоит изучить, я же пока могу только зафиксировать тот факт, что в Средние века долгое время даже термина для обозначения такого занятия не было.

«По крайней мере до XIII века, — пишет Кэтрин Парк, — роды обычно происходили в домашних условиях и были уделом “матрон” — замужних родственниц или друзей семьи, которым помогали женщины-служанки, если семья могла себе это позволить. Опыт матрон, приобретенный эмпирическим путем во время родов и участия в родах других женщин, состоял из сочетания ручной техники, моральной поддержки и использования молитв, талисманов и амулетов… Среди самых сложных были длинные тонкие пергаментные свитки, на которых было начертано житие святой Маргариты, покровительницы родов, и которые нужно было обернуть вокруг тела роженицы. Матроны также помогали мыть и пеленать ребенка».

Однако, разумеется, не все роды проходили гладко, и в таких случаях требовалась помощь профессионалов. Можно предположить, что в таких случаях приглашали врачей. По крайней мере, судя по одному из трактатов Тротулы Салернской, к XII веку уже существовали некоторые медицинские наработки по родовспоможению — там есть рекомендации, как остановить послеродовое кровотечение, облегчить боль при родах, извлечь мертвый плод. Акушерки, что показательно, там тоже не упоминаются. Только в XIII веке, то есть еще сотню лет спустя, в источниках начинают появляться женщины, которые обозначаются не просто как опытные «матроны», а именно как практикующие специалисты по родовспоможению.

В последующие века «матроны» никуда не делись, просто они теперь выполняли в основном вспомогательные функции. На миниатюре из итальянского манускрипта XIII века «Herbarius», изображающей роды, можно определить, кто какую роль в данном процессе играет. На родильном стуле (в Средние века рожали сидя или стоя) сидит богатая дама. Рядом с ней две «матроны» — родственницы или подруги, — которых можно определить по богатым нарядам и головным уборам. Судя по их позам, они занимаются моральной поддержкой роженицы и ждут появления на свет младенца. Две другие женщины, в обычных головных покрывалах — это акушерки. Одна придерживает роженицу, возможно, помогая ей сохранять нужное положение, а другая караулит внизу, когда начнет появляться ребенок, и возможно еще держит под влагалищем семя кориандра — считалось, что его запах стимулирует роды.

К XIV веку обязанности акушерок были уже достаточно широки. Они подготавливали женщин к родам, помогая им расслабиться при помощи массажа, ванн и ароматерапии. Контролировали сами роды — поддерживали роженицу, стимулировали схватки, поворачивали неправильно лежащий плод, делали эпизиотомию[26] и после родов зашивали разрывы и разрезы. Они же перерезали пуповину, извлекали плаценту, мыли и пеленали ребенка, а иногда осуществляли еще какое-то время и послеродовой присмотр и уход за роженицей.

Herbarius, Псевдо-Апулей, Итальянский манускрипт XIII в.

«Практика родовспоможения становилась все более профессиональной и “научной” в результате усилий, предпринятых городами для обеспечения хорошего акушерского обслуживания жителей, — пишет Клавдия Опитц. — Множество городских документов показывает, что и врачи, и повитухи нанимались общиной для охранения здоровья горожан… В некоторых больших городах повитухи нанимались городским советом и получали регулярную плату… Нюрнберг платил им 1 гульден в квартал в 1381 г., а Брюгге — 12 грошей в день из расчета 270 дней в году… Законы определили условия деятельности и квалификацию практикующих родовспоможение. К концу Средних веков фактически каждый город в Европе имел такой свод правил, не только предписывая повитухам должное обучение и ограничения, но и делая их агентами общественной нравственности требованием от них отчета обо всех незаконных родах и подозрениях на детоубийство».

К XV веку профессия акушерок стала настолько распространенной и востребованной, что, судя по документам, без них при родах обходились уже только совсем нищие женщины. Акушерку стало положено иметь и при каждой городской больнице, в том числе и для бедных.

И вот здесь мы сталкиваемся с очередной особенностью средневекового менталитета. Главной силой, поддерживающей акушерок и стимулирующей городские власти нанимать их на работу и вообще способствовать тому, чтобы без них не обходились ни одни роды, стала церковь.

Почему? Ведь продолжение рода человеческого — не ее дело. Здоровье и вообще дела плоти — тем более. Ее забота — душа.

Все дело в том, что профессиональные акушерки, имевшие, так сказать, лицензию на эту работу, обладали правом совершать экстренное крещение. Без священника, по ускоренной процедуре. Более того, они были обязаны его совершать, даже давали специальную клятву. Если ребенок рождался очень слабым и мог не дожить до обычного церковного крещения, этот обряд совершала акушерка, тем самым спасая его душу.

По этой же причине церковь поощряла кесарево сечение — если роженица умерла или могла вот-вот умереть, а плод был еще жив, его следовало «вырезать из матки», чтобы успеть окрестить, прежде чем он тоже скончается (а если очень повезет, то и спасти ему таким образом жизнь, но это уже второстепенная цель).

К XV веку эта операция уже не считалась чем-то из ряда вон выходящим, а как она проходила, можно представить по миниатюрам. Считалось, что Юлий Цезарь родился именно в результате кесарева сечения, и в достаточно многочисленных манускриптах, посвященных жизни этого великого полководца, очень любили изображать его рождение. На одной из самых известных, датируемой 1360 годом, присутствуют хирург, делающий разрез, ассистентка, придерживающая рот женщины открытым (считалось, что ей надо дышать, чтобы плод не задохнулся), и акушерка, вынимающая ребенка. На более ранней обходятся еще без хирурга. А на более поздней, конца XV века, уже нет акушерки, все функции выполняют мужчины-врачи — началось вытеснение женщин из сферы родовспоможения. Впрочем, оно касалось только самых высших классов общества, все остальные продолжали рожать с помощью акушерок.

Здесь можно сделать небольшое отступление и упомянуть, что другой медицинской практикой женщин заниматься особо не допускали. Но тем не менее и полностью запретить им это не удавалось — сохранилось немало свидетельств того, что женщины не только принимали роды и ухаживали за больными, но и работали практикующими врачами. Я не буду подробно останавливаться здесь на том, что хирург и терапевт в Средневековье были не просто разными специалистами, они вообще учились в разных местах, состояли в разных цехах и почти никак не пересекались. Главное — женщины бывали и теми, и другими.

«Только очень немногие женщины были приняты в университетские медицинские школы, — пишет Клавдия Опитц, — Франческа Романо, которая получила диплом хирурга в 1321 г. от герцога Карла Калабрийского, была исключением, которое подтверждает правило… В Париже в 1322 г. Жаклин Фелисия де Алемания была незаконно отстранена от практики, поскольку она не получила университетскую степень. То же запрещение было наложено на Иоанну Белоту и Маргариту из Ипра, обе были хорошо известными хирургами.

Однако в других странах Европы, где давление академических институтов было менее интенсивно, некоторые женщины-врачи имели высокий престиж и процветающую практику. Во Франкфурте дочь городского врача продолжала вести его пациентов после его смерти; в 1394 г. она дважды получила плату городского совета за лечение наемных солдат. В следующем столетии городские документы показывают, что во Франкфурте было 16 практикующих женщин-врачей, некоторые из которых были еврейками; они, как кажется, в основном специализировались на заболеваниях глаз и глазной хирургии. Насколько много было женщин-врачей, целительниц и цирюльниц-хирургов, оценить невозможно, поскольку огромная часть их никогда официально не регистрировались. Записи касаются только врачей, нанятых городскими властями, изгнанных из города или подвергнутых запрещению практиковать…

Тем не менее, официальные записи свидетельствуют о присутствии женщин во всех областях медицины в течение Средних веков и после, даже в качестве военных хирургов, лечащих раненых солдат, — незначительное, но вездесущее меньшинство».

Отдельно можно сказать об Испании, на большой территории которой в силу арабского владычества подготовленные университетами врачи-теоретики были в меньшинстве, а основу здравоохранения составляли практики — хирурги-цирюльники и аптекари-терапевты, среди которых было и немало женщин. Даже после христианского завоевания Испании многие мусульманские врачи обоих полов продолжали практиковать, получали на это лицензии и успешно лечили как мусульман, так и христиан. В 1329 году в Валенсии под давлением цехового лобби женщинам запретили заниматься медициной, но этот закон еще долго существовал только формально, потому что многие богатые клиентки предпочитали лечиться у женщин, даже если у тех отобрали лицензию.

О женских профессиях еще будет отдельный разговор, а пока вернемся к теме родов, рождаемости и репродуктивного здоровья и затронем еще один связанный с нею вопрос.

Каждый раз, когда я что-то рассказываю по этой теме, меня обязательно спрашивают, как в Средние века обстояло дело с контрацепцией. И здесь в очередной раз проявляется разница современного и средневекового мировоззрений, причем связанная не с какими-то философскими или религиозными вопросами, а исключительно практического плана.

В нашем перенаселенном мире, с его трепетным отношением к детству и качественной системой родовспоможения, вопрос ограничения рождаемости действительно стоит очень остро. Настолько, что в некоторых странах эти ограничения вводятся законодательно. Но даже там, где государство хотело бы увеличить воспроизводство населения, люди сами не стремятся рожать. Общественным мнением установлены очень высокие требования к содержанию и воспитанию детей — к тому, как их кормят, в каких условиях они живут, во что одеваются, какое образование получают. В итоге многие люди просто не могут себе позволить больше одного ребенка.

В Средние века ситуация была совершенно другой. Не было ни ювенальной юстиции, ни всевозможных психологов, объясняющих, какой должна быть идеальная мать и как много сил и времени надо вкладывать в ребенка. Не было и трепетного отношения к детству. Да и длилось оно недолго. Зато детская смертность, да и смертность при родах были делом совершенно обыденным. Природа жестоко отсеивала слабых на самой ранней стадии, и людям было нечего ей противопоставить. По данным археологов, скелеты маленьких детей, не достигших семи лет, составляют до 20 % средневековых погребений, а в некоторые, видимо, неблагоприятные периоды — и до 30 %. Во время же эпидемии чумы детей вообще умирало в два раза больше, чем взрослых.

Причем детская смертность оставалась на примерно таком же уровне до самого конца XIX века. Например, П. И. Куркин в своем специальном исследовании и о детской смертности в Московской губернии за 1883–1897 гг. писал: «Дети, умершие в возрасте ранее 1-го года жизни, составляют 45,4 % общей суммы умерших всех возрастов в губернии». Да что там Средневековье и даже XIX век. В 1913 году, который так любят приводить в пример как год наивысшего процветания Российской империи, в этой самой империи умирал каждый четвертый младенец.

В других странах ситуация была примерно такая же.

То есть до XX века, при всех достижениях медицины в Новое время, все равно умирал каждый второй младенец. В XX веке — каждый четвертый. И только после изобретения антибиотиков младенческая смертность резко снизилась, и в 1946 году умирал уже только каждый десятый младенец.

Если дополнить это достаточно высокой смертностью при родах, всевозможными женскими заболеваниями, отсутствием у медиков многих современных знаний (в том числе таких, которые сейчас известны даже обывателям, например о резус-конфликте) и нерасторжимостью даже бездетного брака, то становится понятно, что в Средние века люди были гораздо больше озабочены вопросами бесплодия, чем контрацепцией.

Филипп Новарский[27] считал, что до семи лет продолжается раннее детство, «в течение которого ребенок требует тщательного надзора (из-за особой подверженности «шалопайству», опасности упасть, попасть в огонь или в воду)», дальше ребенок постепенно начинает что-то соображать, и с десяти лет уже способен различать добро и зло, а следовательно — нести ответственность за свои поступки.

Филипп де Бомануар, еще один юрист и философ XIII века, соглашался с Новарским в оценке семи и десяти лет и даже уточнял, что с десяти лет начинается ответственность за особо тяжкие преступления, например за убийство. Но полная дееспособность, по его мнению, наступала с двенадцати лет, по достижении которых можно приносить судебную клятву, выступать гарантом в сделках купли-продажи и т. д.

Церковь была в этом вопросе солидарна с юристами. С двенадцати лет обычно начинался брачный возраст, а если человек может вступать в брак, значит, он взрослый.

Реальная судебная практика подтверждает, что это были не просто теоретизирования — к судебной ответственности подростки обоего пола в Средние века привлекались действительно с двенадцати лет, практически во всех странах Европы мальчики старше двенадцати (реже четырнадцати) лет становились полноправными налогоплательщиками. Так что фактически детство в современном понимании длилось до пяти-семи лет, потом ребенка начинали готовить к взрослой жизни (кого-то отправляли в школу, кого-то в пажи, кого-то учиться ремеслу или прислуживать), и в двенадцать-четырнадцать лет детство заканчивалось.

В Средние века все были крайне озабочены тем, чтобы оставить после себя наследника, — и речь не только о королях и вельможах, которым нужно было обеспечить продолжение династии. Купцы и ремесленники тоже нуждались в человеке, которому они передадут дело, а крестьяне — в помощниках по хозяйству и, опять же, в наследнике, способном в будущем взять на себя заботу о семье. То есть наличие детей в семье было обязательным и даже необходимым.

Ни о какой философии чайлдфри или желании «пожить для себя» люди и не помышляли. Бездетность приводила к множеству проблем практического плана, а также вызывала осуждение со стороны общества и церкви. Плюс, как уже было сказано, детская смертность была такова, что нельзя было родить одного ребенка и со спокойной душой на этом остановиться, слишком велика была вероятность, что он не доживет до половой зрелости. Поэтому рожали чаще всего столько, сколько удавалось, в надежде, что хоть часть из них выживет. А там уж кому как везло — бывало, что из десятка оставался только один, а бывало, что крепкое здоровье родителей, отсутствие эпидемий и хороший уход приводили к тому, что все дети выживали. Собственно, поэтому и появлялись те достаточно редкие семьи, где значится по десятку и более детей, — разумеется, столько почти никому нужно и не было, это издержки невозможности что-то спланировать и страха остаться без наследника.

Рождение Цезаря, История Цезаря, 1479 г., Фландрия

Озабоченность вопросами воспроизводства населения еще более увеличивалась после крупных эпидемий и особенно после чумы 1348 года, буквально выкосившей многие европейские страны. В это время исследователи отмечают даже расцвет толерантности по отношению к незаконнорожденным детям и их матерям — их перестали штрафовать и требовать публичного покаяния. То есть в очередной раз видно, что несмотря на всю религиозность и экзальтированность средневекового мировоззрения, практические соображения чаще всего перевешивали.

Впрочем, не всегда. Здесь стоит вспомнить, что христианский брак считался нерасторжимым, и ни измены, ни бесплодие одного из супругов изменить этого не могли. Так что люди, состоявшие в бездетном браке, оказывались в своего рода ловушке: личные и семейные интересы (а иногда и государственные), общество, религия и мораль — все требовали от них наследника, но никакого выхода не предлагали, только положиться на волю Бога.

Прекрасная Нест была принцессой Дехейбарта — одного из уэльских королевств. После смерти ее отца в 1093 году королевство было завоевано норманнами, а сама Нест по достижении ею семнадцати лет была выдана английским королем Генрихом I замуж за влиятельного приграничного феодала Джеральда Виндзорского, коннетабля Пембрука.

Стали они жить-поживать, завели пятерых детей, да вот беда — на пиру, устроенном королем соседнего уэльского королевства, в Нест влюбился сын этого короля, принц Оуайн ап Кадуган. Причем настолько, что через несколько дней напал на замок Джеральда и захватил в плен Нест и ее детей (на всякий случай, видимо). Если верить хронистам, сам Джеральд спасся, бежав через замковую канализацию. Хотя это могли придумать и позже, чтобы подчеркнуть, как некрасиво рыцарю бросать жену и детей и спасаться самому.

Скандал вышел изрядный, король Генрих был рассержен, отец принца тоже, ему было приказано вернуть Джеральду жену и детей под угрозой изгнания, лишения всего имущества и прочих санкций. Детей Оуайн вернул, а Нест оставил себе, и никакие уговоры и угрозы не подействовали. В итоге этот конфликт вылился в настоящую войну, из-за чего Нест и прозвали уэльской Прекрасной Еленой.

Оуайна изгоняли, чего-то лишали, но он окопался в своем замке и совершал оттуда набеги, а тем временем Нест родила ему двоих детей. Но в конце концов ему пришлось бежать в Ирландию, а Нест наконец-то вернули мужу. Но Джеральду не она была нужна, а месть — жену он брать назад отказался, а Оуайна через несколько лет, когда тот вернулся в Англию, выследил и убил.

Однако прекрасная Нест (которой тогда было около тридцати четырех лет) не осталась на улице. Ее утешил сам король Генрих I. Учитывая, что он оставил после себя два десятка признанных бастардов, он вообще хорошо умел утешать несчастных красавиц. Не обошел он этим и Нест — она родила ему сына Генри Фитцгенри.

После смерти Джеральда она вышла замуж за Стефана, коннетабля Кардигана, которому тоже родила сына — Роберта Фитцстефана.

Казалось бы, сама Нест просто покорно переходила от одного мужчины к другому. Но интересно, что когда в 1169 году началось англо-нормандское вторжение в Ирландию, туда дружной компанией отправились два ее сына и внук от Джеральда, сын от Стефана и сын от короля Генриха. Причем не просто в составе одной армии, а действительно вместе, практически одной большой семьей.

Думаю, после всего вышесказанного ни для кого не станет сюрпризом, что в Средние века существовал огромный и крайне развитый рынок услуг, имеющих отношение к восстановлению репродуктивных функций.

В медицинских трактатах было немало рекомендаций, как восстановить менструальный цикл, облегчить зачатие и благополучно выносить ребенка. Давались рецепты мазей, отваров, ванн и ароматерапии для восстановления здоровья после родов, снятия воспалений женских половых органов, облегчения болей при менструации и родах.

Женщины обращались к врачам с целью найти причины своего бесплодия или выкидышей, пили травы, накладывали мази, проводили всевозможные процедуры, чтобы забеременеть, потом не потерять плод во время беременности и наконец благополучно родить. Мужчины ходили по врачам реже, но тем не менее таких случаев, когда им приходилось признавать, что вина за бездетность лежит на них, и пытаться как-то с этим справиться, тоже было немало. Хотя чаще всего мужчины лечились не от бесплодия как такового, а от полового бессилия (речь, разумеется, исключительно о репродуктивной медицине, остальные медицинские вопросы сейчас не рассматриваются). Сколько бы сейчас ни говорили о стрессах современного мира, плохо влияющих на мужское здоровье, изучение источников доказывает, что импотенцией и нарушениями половой функции мужчины страдали во все времена. Хотя, по-видимому, эта тема была в первую очередь актуальна для южных стран, где было принято жениться в достаточно зрелом возрасте. Не зря в итальянской литературе XIV–XVI веков были так распространены истории о молодых женах пожилых мужей, страдающих как от недостатка секса, так и от отсутствия детей (в новеллах эта проблема обычно врачами так и не решалась, помочь дамам мог только молодой и активный любовник).

Кроме собственно рецептов и рекомендаций в ученых книгах существуют и косвенные источники, свидетельствующие, как сильно люди в Средние века были обеспокоены восстановлением репродуктивной функции. Один из таких косвенных источников — это судебные архивы. Например, в Провансе в начале XIV века было заведено дело против уважаемого местного хирурга Антуана Имберти, обвиненного в том, что он ложно обещал женщинам, что вылечит их от бесплодия, а мужчинам — что сделает их способными к половому акту. Для этого он использовал всевозможные лекарства, ванны, зелья и другие средства, в том числе амулеты — маленькие мешочки с камнями и бумажками с благочестивыми надписями. Суд внимательно изучил все его методы лечения, причем, что особенно интересно, амулеты на соответствие их религиозным нормам и отсутствие колдовства, конечно, проверили, но без особого энтузиазма, скорее на всякий случай. По сохранившимся документам хорошо видно, что судей по-настоящему интересовал только вопрос: эффективны были его методы или он просто обманывал пациентов?

Другой важный косвенный источник — это частные документы, такие как счета, бухгалтерские записи и личная переписка. К примеру, в конце того же XIV века во Флоренции жила Маргарита Бандини, жена богатого купца Франческо Датини, который оставил после себя огромный архив частных и деловых документов, чем заслужил вечную благодарность историков. Маргарита вышла за него замуж в возрасте около шестнадцати лет, но к тридцати все еще оставалась бездетной, и это очень сильно беспокоило не только ее саму, но и всех, кто ее окружал. Друзья и родственники изо всех сил пытались помочь ей советами, как забеременеть, и список средств, к которым она прибегала, очень показателен и, можно сказать, типичен для Средневековья.

Во-первых, она, конечно, как положено представительнице богатой и образованной элиты (в торговой Флоренции купцы относились к верхушке общества), обращалась к одному из лучших врачей того времени, другу своего мужа, Наддино Альдобрандини. Во-вторых, она делала пожертвования церкви, вымаливая ребенка у Бога. В-третьих, следуя рекомендациям сестры, она применяла некие народные средства. И, наконец, по ее же совету, прибегала к религиозно-магическим, не особо одобряемым церковью ритуалам — в частности носила пояс-талисман[28].

Письмо Маргариты Бандини к Франческо Датини, 1402 г.

Список действительно типичный — медицина, религия, народные средства и магия. Справедливости ради следует заметить, что сомнительные народные средства и тем более магию Маргарите посоветовала ее сестра Франческа, которая вполне могла считаться экспертом, поскольку у нее проблем с деторождением не было. К тому же это было после того, как Маргарита узнала о незаконных детях ее мужа и окончательно убедилась, что в бездетности их брака виновата именно она. Кстати, несмотря на все это их брак с Датини был достаточно счастливым, они были друзьями, поддерживали друг друга, и смирившаяся со своим бесплодием Маргарита как родная мать заботилась о незаконной дочери своего мужа Джиневре. Она воспитала девочку, дала ей образование, помогла устроить ее брак и потом продолжала много общаться с ней и ее мужем, в том числе уже после смерти своего супруга. Ну а законных наследников у них так и не было, поэтому свое огромное состояние Датини оставил госпиталям, воспитательному дому для подкидышей и благотворительному фонду.

Рождение Девы Марии, Алтарь девы Марии, для церкви св. Урсулы в Кёльне, 1460-65 гг.

Еще здесь следует отметить, что и в специальной литературе, касающейся женского здоровья, в большей или меньшей степени мелькали все эти же четыре метода борьбы с бесплодием, которые применяла Маргарита. Конечно, в большинстве своем серьезные врачи к магии и народным средствам относились отрицательно, но некоторые все же включали их в число рекомендаций, отмечая, что хотя научно их действие не доказано, некоторым женщинам эти способы помогают. Ну а чудесную силу молитв, естественно, и вовсе никто не отрицал, наоборот, этот вопрос был изучен и даже структурирован — были определенные святые, которым следовало молиться о ниспослании наследника, а также реликвии, которым рекомендовалось поклониться, и святые места, которые следовало посетить. Приличная доля нескончаемого потока паломников на дорогах средневековой Европы шла к святыням, именно чтобы вымолить себе детей.

Однако, хотя большинство средневековых людей были озабочены тем, чтобы обзавестись надежным количеством наследников, было бы глупо отрицать наличие и тех, кто пытался избежать нежелательной беременности, а то и вовсе избавиться от плода. Поэтому, хотя в специальной медицинской литературе о женском здоровье большая часть тем касалась восстановления репродуктивных функций, вопросы контрацепции там, пусть гораздо реже, но тоже рассматривались.

Кэтрин Парк приводит в пример знаменитого флорентийского врача и писателя второй половины XIV века Никколо Фалькуччи, который включил в одну из своих книг «Practica», длинную главу о том, как можно предотвратить зачатие. «Он безоговорочно заявил, что противозачаточные средства следует использовать, если есть какие-либо основания полагать, что роды или выкидыш могут представлять опасность для женщины или плода; противопоказания к беременности включают состояние матки, слабый мочевой пузырь, который может разорваться во время родов, болезнь и слабое телосложение. Фалькуччи подробно описал широкий спектр противозачаточных средств, включая прерывание полового акта, зелья, свечи и амулеты. Однако он предусмотрительно не привел в этой главе никаких конкретных ссылок на свою собственную практику, хотя делал это в главах, посвященных деторождению».

Никколо Фалькуччи, флорентийский врач и писатель второй половины XIV — начала XV века. Гравюра предположительно XVII века.

Такой осторожный подход неудивителен, большинство врачей старались лишний раз не иметь дела с вопросами контрацепции (по крайней мере официально), оставляя их на откуп народной медицине и всевозможным сомнительным личностям, предлагавшим специальные амулеты и заговоры. Причина была проста — хотя контрацепция и не являлась уголовным преступлением в отличие от прерывания беременности, все же она была предметом постоянных религиозных споров. Поэтому врач, открыто практикующий методы предотвращения беременности, все время рисковал стать жертвой травли со стороны чрезмерно фанатичных священников и даже должностных лиц.

Какое дело было церковным иерархам до контрацепции, я уже подробно писала в книге «Блудливое Средневековье», поэтому здесь поясню лишь кратко. Большинство богословов, формировавших официальную позицию христианской церкви, относились к браку как к неизбежному злу и вообще долго не могли смириться с тем, что даже самые религиозные люди все никак не желают умирать девственными[29]. Однако здравый смысл возобладал, и единый, нерасторжимый брак был объявлен вполне достойным выбором истинно верующего человека.

Обосновали это отцы церкви со свойственной средневековым людям практичностью — если все будут хранить добродетель, род человеческий прервется, значит, сексуальные отношения позволительны, но только в браке. Самые практичные добавляли еще, что поскольку человек слаб и не в силах отказаться от плотских удовольствий, брак — это еще и защита от блуда. Ибо «лучше вступить в брак, нежели разжигаться», как говорил Августин Блаженный.

Но подобный пересмотр взглядов привел к тому, что церковь стала гораздо сильнее вмешиваться в интимную жизнь своих прихожан и, в частности, провела четкую границу между супружеским сексом — полезным занятием по воспроизводству добрых христиан (что стало особенно актуально с началом исламской экспансии) и остальными сексуальными отношениями, имеющими целью только удовольствие.

В период Раннего Средневековья церковь старалась максимально ограничить сексуальные отношения между супругами. Секс (пусть и с благой целью зачатия детей) был запрещен в религиозные праздники (Пасху, Троицу, Рождество и т. д.), по воскресеньям, средам, пятницам и субботам, во время менструации, а также во время беременности и кормления. Если все это соблюдать, в среднем остается всего 5–6 дней в месяц. Но к Высокому Средневековью эти правила смягчились — руководства для исповедников начиная с XI–XII веков уже не требовали запрещать супружеский долг в среду, пятницу и субботу, да и праздничных дней там указано уже меньше.

Тем не менее, можно сказать, что именно церковь в то время и была одним из самых действенных средств контрацепции — ограничивая количество сексуальных контактов, она уменьшала и вероятность забеременеть.

С другой стороны, следуя все той же доктрине, что секс одобряем только ради зачатия детей, церковь была резко против любых способов ограничения рождаемости, кроме воздержания. Прерванный половой акт, бывший основным способом контрацепции с древнейших времен и почти до конца XX века, считался блудом даже с собственной женой. Об оральном или анальном сексе и говорить нечего — тем, что «некоторые мужья злоумышленно используют своих жен в места, для того не предназначенные», возмущались практически официально и на самом высоком уровне.

Однако за эти прегрешения, как и за другие способы контрацепции, такие как различные отвары, промывание влагалища, использование амулетов и т. д., полагалось всего лишь покаяние. Поэтому добрые христиане продолжали их использовать без особого зазрения совести.

Надо сказать, источников о конкретных способах контрацепции — рецептах, молитвах, заговорах и прочем — довольно мало. Причин у этого две — во-первых, врачи если и помогали своим пациентам в столь деликатном вопросе, старались этого не афишировать. Во-вторых, поскольку предотвращение беременности не являлось преступлением, такие случаи редко документировались, поэтому в судебных архивах тоже почти не присутствуют. Естественно, в суд на шарлатанов, обещавших, что их средство предотвратит зачатие, и обманувших, тоже редко подавали, поскольку покупатель в данном случае мог сам быть признан более виновным, чем недобросовестный продавец.

Закрывая тему о средневековой контрацепции, хочу сказать несколько слов о еще одном, довольно любопытном аспекте. С распространением переводов античных и арабских медицинских трудов в среде ученых медиков, пусть и на теоретическом уровне, развернулась достаточно неожиданная для Средневековья (по бытующим о нем представлениям) дискуссия. В этих трудах крайне уважаемых ученых мужей древности и представителей арабской медицины утверждалось, что регулярная половая жизнь крайне важна для женского здоровья и ее нежелательно ограничивать. С другой стороны, частые беременности могут нанести непоправимый вред, а в некоторых случаях роды для женщин вообще смертельно опасны. Это поставило европейских средневековых медиков перед неприятной дилеммой — главной целью медицины декларировалось «благополучие человеческих тел», а законы и традиции требовали, чтобы врач жертвовал здоровьем, а иногда и жизнью женщины во имя религиозных норм. И что тогда делать? Ответа на этот вопрос, разумеется, не было, врачам оставалось поступать так, как подсказывала им их собственная совесть.

Из книги Миллы Коскинен

«О ПРЕКРАСНЫХ ДАМАХ И БЛАГОРОДНЫХ РЫЦАРЯХ»

…Толерантное отношение к реалиям постепенно изменится, и уже в начале пятнадцатого века священникам рекомендовалось объявлять, что «каждый, кто регулярно и сознательно изливает свое семя не в жену, совершает серьезный грех». Хотя, в принципе, грех грехом, но конкретные обстоятельства принимались во внимание.

Рассуждениям на тему еще в двенадцатом-тринадцатом веке придавалась форма, которую нашел бы знакомой любой современный нам студент: case study. Не готовое решение, заметьте. Одна из таких задач предлагает подумать над следующей ситуацией. Что делать, если к священнику обращается молодая женщина, обладающая повышенной фертильностью, которой врачи сообщили, что следующие роды ее убьют. Супруг женщины требует секса, но она знает, что если пойдет ему навстречу, то непременно забеременеет, а если забеременеет, то непременно умрет. Может ли священник порекомендовать паре, чтобы муж пользовался контрацептами, или должен отмахнуться словами о Божьей воле? Мнение составителя задания ясно, потому что для сравнения он предлагает пример женщины, не желающей зачатия из страха родовых болей. Но какое же наказание предполагала церковь тем, кто составлял отвары, вызывающие бесплодие или выкидыш? Покаяние, назначаемое епископом, — с последующим отпущением греха.

В приведенном выше отрывке из книги Миллы Коскинен может вызывать удивление фраза, что за отвары, провоцировавшие выкидыш, полагалось только покаяние. Между тем церковь и государство были едины в своем отношении к аборту — он квалифицировался как детоубийство, и за него полагалась смертная казнь. Причем как самой женщине, так и тем, кто ей в этом помог.

Тем не менее противоречия здесь нет, если знать одну теологическую особенность. Считалось, что Бог вкладывает в плод душу через сорок дней после зачатия. Поэтому как с религиозной, так и с юридической точки зрения прерывание беременности до этого срока являлось чем-то вроде поздней контрацепции. Это позволяло в некоторых случаях считать приемлемыми даже молитвы о выкидыше. Так, например, существует легенда о некой вдове из Пизы, которая после изнасилования обратилась с молитвой к святому Жерарду Каоньоли, и он ниспослал ей избавление от плода.

Надо сказать, о средневековых способах спровоцировать выкидыш на таких ранних сроках нам известно крайне мало, в том числе и потому, что они не подлежали уголовному преследованию. Были какие-то отвары, видимо, действовавшие как медикаментозное прерывание беременности, но сведения о них крайне скудные, и трудно определить, насколько они были действенные и какой вред наносили здоровью женщины.

Гораздо больше изучены способы избавления от плода на более поздних сроках. Судя по протоколам судебных заседаний и королевским письмам о помиловании, большинство прибегавших к аборту или провоцированию выкидыша женщин были служанками, ставшими жертвами сексуальной эксплуатации со стороны хозяев. То есть к этой крайней мере прибегали в основном те несчастные, кому было совсем некуда пойти, — не имеющие родного дома, находящиеся в услужении и полностью зависимые от посторонних людей. Женщины из приличных семей оказывались на скамье подсудимых за аборт гораздо реже.

Расхожие стереотипы, что наличие внебрачного ребенка превращало девушку в парию, не особо соответствуют действительности. Как это часто бывает, на Средневековье были перенесена мораль пуританского Нового времени и ханжеской Викторианской эпохи. В реальности же практичные средневековые люди относились к этому как к делу житейскому, особенно в деревнях, где, судя по записям церковных книг, подавляющее большинство женщин первого ребенка рожали не через девять месяцев после свадьбы, а гораздо раньше, а иногда и вовсе венчание и крестины происходили в один день. Но даже если беременную девицу не удавалось выдать замуж, она в большинстве случаев отделывалась церковным покаянием и продолжала жить как жила. Серьезно осуждались обществом в основном те, кто оказывался в такой ситуации повторно.

В городах и даже в знатных семьях были свои особенности, но в целом отношение все равно было примерно такое же. Согрешивших дочерей старались быстро выдать замуж, а если не удавалось — отправить куда-нибудь, чтобы они там родили, подальше от любопытных глаз. Выгоняли на улицу, предоставляя своей собственной судьбе, крайне редко, потому что подобные действия вызывали резкое осуждение со стороны церкви и общества.

Вот и получалось, что пытаясь избавиться от плода, девушка рисковала куда больше, чем отдаваясь на милость родни. Конечно, она получала немало унижений и даже побоев, ее жизнь шла наперекосяк, но на другой чаше весов вместе с попыткой аборта были риск потерять здоровье, жизнь и погубить свою душу. Тем более что занимались этим опасным делом в основном не врачи и не акушерки, а люди с сомнительной репутацией, часто связанные с криминальным миром. А сами способы прерывания нежелательной беременности вызывают у современного человека содрогание. Женщины прыгали с высоты, их били по животу, затягивали вокруг талии веревки. Они пили всякую отраву, пускали себе кровь. Точной статистики, разумеется, нет, но можно легко догадаться, что до суда доходили в основном случаи успешного прерывания беременности, а множество женщин просто умирали во время этих попыток избавиться от плода.

Тем не менее бывали случаи, когда на этот риск шли и женщины из приличных семей, а родственники им еще и помогали. Например, Кэтрин Парк приводит в пример дело Катрин Арман, жившей на юге Франции во второй половине XV века. Она забеременела, когда ее жених был в отъезде, и с помощью двух своих родственников отчаянно пыталась избавиться от ребенка. Они перепробовали разные способы, консультировались с врачом, аптекарем и цирюльником[30]. Последний согласился им помочь, давал какие-то зелья и порошки, и в результате был приговорен к смертной казни вместе с ними. Впрочем, им удалось добиться смягчения наказания — подробности этой истории как раз и известны из королевского письма о помиловании, датированного 1466 годом. К сожалению, нет данных о том, что именно заставило родственников Катрин Арман идти на такой страшный риск, но можно предположить, что дело было в деньгах, и для них жизненно необходимо было любым способом выдать ее замуж за обманутого жениха.

Рождение Цезаря. Древняя история до Цезаря, манускрипт XIV в., Франция

Думаю, многие зададут закономерный вопрос, почему я не упомянула проституток. О них вообще стоит говорить отдельно. Но есть и другая причина — они попадались на этом гораздо реже, чем несчастные соблазненные или принужденные к сексу служанки. Проститутки знали, к кому обращаться, на «дне» общества такие ситуации обычно были достаточно хорошо отработаны. Так что они либо успешно избавлялись от плода, либо умирали, но и то и другое проходило тихо и незаметно. Приличные же девушки, не связанные с криминальным миром, чаще всего попадались именно потому, что не знали, к кому обращаться, шли к врачам, аптекарям, пробовали что-то сделать самостоятельно, и в результате либо об этом кто-то доносил властям, опасаясь обвинения в соучастии, либо их попытки становились известны соседям и, соответственно, тоже доходили до властей.

Единственным реальным способом избавиться от нежеланного ребенка, не рискуя в процессе погибнуть самой, было детоубийство. Еще один достаточно расхожий миф о Средневековье утверждает, что это было обычной практикой и что младенцев убивали якобы не только незамужние женщины, спасающие свою репутацию, но и семьи, которые не могли прокормить лишний рот.

Доказательств у этого утверждения нет, кроме ссылок на некоторые раннесредневековые обычаи и обряды отказа от ребенка. Но при внимательном изучении становится ясно, что и в этих случаях речь шла не об убийстве младенца, а о добровольной передаче его в другую семью в качестве раба. Подобная практика существовала еще в античные времена и была совершенно легальной, но широкого распространения никогда не получала, в основном в силу того, о чем я уже писала выше, — детская смертность была высокой, поэтому «лишними» дети бывали довольно редко. А вот рабочих рук всегда не хватало, особенно в сельской местности.

С приходом христианства тем более ни о каком лояльном отношении к детоубийству, конечно, не могло идти и речи. Кстати, интересно, что именно это преступление — убийство собственного ребенка — чаще всего разбиралось в церковном суде, возможно, потому что опасность для общественного порядка таких преступниц была невелика, и важнее было добиться не наказания их, а максимального общественного осуждения. Поэтому им обычно назначались (как часть приговора) публичные покаяния, участие в церковных процессиях с атрибутами своего преступления и прочие позорные наказания.

Церковь же следила и за тем, чтобы дети не погибали случайно, а также чтобы детоубийство не маскировалось под случайную смерть. Например, в Англии XIII века был церковный запрет класть младенцев с собой в постель, потому что там существует риск задушить их во сне. Нарушение этого запрета каралось отлучением, то есть убийца в любом случае рисковала получить крайне строгое наказание, даже если злой умысел не будет доказан.

А вот в случае участия в детоубийстве мужчины дело, по-видимому, чаще всего переходило в светскую юрисдикцию. В той же Англии если женщине удавалось доказать, что она убила ребенка по приказу мужчины (мужа, любовника, отца, брата — учитывая юридическую недееспособность женщины, она действительно могла ссылаться на свое подчиненное положение), он становился ее сообщником и нес ответственность по всей строгости закона.

Впрочем, изучение судебных архивов показывает, что детоубийство было крайне редким преступлением. В бюрократической Англии на радость историкам сохранились полные архивы некоторых графств за несколько веков. И количество дел о детоубийстве в них ничтожно малое — одно на несколько тысяч. Понятно, что не все случаи доходили до суда, и в условиях высокой детской смертности было проще замаскировать убийство под случайность, но надо понимать и то, что жалобу в суд мог подать любой посторонний человек. На смерть ребенка в благополучной семье никто не обратил бы особого внимания, посочувствовали бы и все, Бог дал, Бог взял, а вот неожиданная смерть незаконнорожденного, несомненно, сразу вызывала подозрения у соседей, священника и местных властей. Поэтому малое количество судебных дел действительно свидетельствует о редкости подобного преступления (даже с учетом того, что в статистику не попадали подобные случаи в криминально-маргинальных кругах, где умели их скрывать).

В Англии количество детоубийств резко выросло во второй половине XVI века, с увеличением численности населения и приходом протестантской морали, и с тех пор неуклонно росло вплоть до XX века. Одинокой женщине стало сложнее прокормить ребенка, а мягкое средневековое отношение к незаконнорожденным и их матерям сменилось на ханжеское неприятие и осуждение. К тому же в XVI веке появилась фактически презумпция виновности — поскольку проще всего было задушить младенца сразу после рождения и выдать его за мертворожденного, теперь женщина, родившая незаконнорожденного ребенка, обязана была предоставить доказательства того, что он родился уже мертвым.

Большая часть работы, которую выполняли средневековые женщины, это была, конечно, работа по дому. Как писала Барбара Ханавальт: «Жене традиционно отводятся две сферы: повседневное ведение домашнего хозяйства и воспитание и обучение следующего поколения».

Мужчины, разумеется, и в Средние века постоянно считали, что женщины сидят дома и ничего не делают, только наряжаются, болтают и ухаживают за своей внешностью. На этот счет есть замечательная английская баллада о муже, который все время обвинял жену, что она бездельничает и сидит на его шее, пока она в ответ не перечислила все, чем занимается в течение суток. Ночью присматривает и ухаживает за ребенком, пока муж спит. Утром доит коров, пока муж тоже все еще спит. Днем делает масло и сыр, кормит птицу, печет, варит, чинит одежду, кормит скотину и готовит пищу для себя, мужа и детей. И все это, параллельно присматривая за детьми. Думаю, картина всем показалась знакомой — века идут, а люди не меняются.

Работа женщин из богатых и знатных семей также была сосредоточена в первую очередь на ведении домашнего хозяйства, разве что сами обязанности были другие. Они меньше сами что-нибудь варили или чинили, но зато им приходилось вести счета, управлять хозяйством и слугами, а в отсутствие мужа — замещать его в мастерской, лавке или в управлении поместьем.

Женщины портные

«Утром она вставала гораздо раньше, чем современные дамы… — пишет Эйлин Пауэр о богатой горожанке, основываясь на книге парижского горожанина, написанной им в наставление юной супруге, — и шла с дамой Агнесс, бегуинкой [своей экономкой], к мессе, опустив долу глаза и сложив руки поверх своего красочного передника. После мессы, а быть может, и исповеди она возвращалась и проверяла работу слуг, которые должны были подмести зал и комнаты, вытереть пыль, выбить подушки и покрывала и прибрать везде, после чего она давала мастеру Джону-управляющему указания по поводу обеда и ужина. После этого она посылала даму Агнес проверить, накормлены ли ее собачки и птички, “ибо они не умеют говорить, поэтому говорить и думать за них должна ты, если у тебя они есть”. Если она жила в доме своего поместья, то должна была подумать и о скотине на ферме, и дама Агнес должна была проверить, как ухаживают за ней пастух овец Робин, пастух быков Джоссон, пастух коров Арнул, доярка Жаннетон и жена фермера Оделина, которая работала на птичьем дворе. Если же она была в своем парижском доме, то вместе с горничными вытаскивала из больших сундуков платье и меха и расстилала их в саду или во дворе на солнышке, выбивала пыль небольшой палкой, встряхивала на ветру, выводила пятна с помощью того или иного рецепта, проверенного на практике ее мужем, выискивала своим острым взглядом моль или блоху.

Но вот наступало время обеда, самого главного приема пищи в течение дня. Наши предки обедали в 10 часов утра… После обеда она следила, чтобы слуги тоже поели, а затем из занятой домохозяйки превращалась в отдыхающую даму и могла немного развлечься. В деревне она могла отправиться на соколиную охоту вместе с соседями; в городе, зимой, могла поболтать и поиграть с другими замужними дамами своего возраста, загадывая загадки или рассказывая истории по кругу, сидя у огня. Но больше всего она любила гулять по своему саду, сплетая венки и гирлянды из цветов, фиалок, левкоев, роз, тимьяна или розмарина, собирая созревшие ягоды или плоды… Устав от этого, она собирала вокруг себя даму Агнес и своих служанок, усаживалась под украшенными резьбой балками потолка в зале и принималась чинить дублет своего мужа, вышивать облачения для священника, служившего в его фамильной часовне, или ткань, которой она намеревалась обить стены в своей спальне. А быть может, они просто ткали…

Наконец, наступал вечер, и ее хозяин и господин возвращался домой… Начиналась беготня — слуги несли бутылки с горячей водой, чтобы согреть ему ноги, и удобные комнатные туфли; его жена внимательно выслушивала его рассказы и восхищалась всем, что он сделал. Потом все шли ужинать, в обществе гостей или вдвоем при свете заходящего солнца… Наступает ночь, и они вдвоем обходят дом, запирая все двери и проверяя, все ли слуги уже улеглись, ибо наши предки, в отличие от нас, экономили свечи. И они ложатся спать».

Экономический вклад жен в семейный бюджет очень часто не ограничивался приданым и ведением домашнего хозяйства. Женщины, особенно из торговых и ремесленных кругов, в большинстве случаев помогали мужьям в их работе. Причем это касается не только бедноты, но и торговых магнатов. И я бы сказала, что их даже в большей степени — жены богатых ремесленников и торговцев чаще всего были из семей их коллег, были знакомы с делами с юности, приносили большое приданое и сразу же становились не только подругами жизни, но и помощницами своих мужей. А оставшись вдовами, часто продолжали бизнес своего супруга. Об этом осталось немалое количество свидетельств, поскольку богатые торговцы и ремесленники составляли подробные и о многом говорящие завещания. Одно из них — завещание Уильяма Берда — будет приведено в этой главе.

Штандарт Гента работы Агнес ван ден Боссе, 1481–1482 гг.

О горожанах попроще документов осталось меньше, но тем не менее все-таки достаточно, чтобы быть уверенными, что жены ремесленников были чаще всего кем-то вроде их подмастерьев, а не только домохозяйками. Больше всего документов сохранилось во всегда бюрократической Англии, я уже упоминала и цеховые статуты, и взносы для супружеских пар. Есть также интересные косвенные свидетельства. Например, разрешения некоторым ремесленникам взять дополнительного ученика сверх положенного цеховым уставом, потому что «у него нет жены», — из чего можно догадаться, что жены рассматривались как дополнительные рабочие руки в мастерской, ведь для дома мастер мог бы просто нанять служанку, не спрашивая ни у кого разрешения.

У мелких торговцев жена обычно выполняла обязанности продавщицы — обслуживала покупателей в лавке. Часто жены еще вели бухгалтерию и проводили инвентаризацию товаров, тогда как основной обязанностью мужей были закупки, поскольку для этого требовалось куда-то ездить, иногда очень далеко, да и к тому же возить с собой крупные суммы денег. Так что разделение труда было вполне разумное — жена занималась тем, что можно делать дома, муж — делами на выезде.

Ценность жены как помощницы в мастерской и как источника дополнительного дохода делала брак для молодого человека, намеревавшегося заняться торговлей или ремеслом, необходимостью. Но в то же время для женитьбы требовался капитал или свое уже работающее дело. Поэтому юношам приходилось откладывать брак, чтобы сначала закончить обучение, потом заработать какие-то деньги, чтобы хотя бы снять для себя с женой отдельное жилье. И в жены ремесленники стремились брать не юных девочек, только выбравшихся из-под материнского крыла, а девушек, которые уже что-то умеют и, возможно, даже сами работают (а желательно и в той же сфере). Не зря именно в городах у женщин был самый высокий брачный возраст.

Иногда женщины работали не на мужа или отца, а были либо наемными работницами, либо хозяйками собственного бизнеса. Большинство из них трудились либо в прислуге, либо зарабатывали на жизнь традиционными для женщин профессиями. Но были и те, кто занимался «мужской» работой, хотя в большинстве случаев такие исключения — это вдовы, продолжившие дело своих мужей.

Статистика города Экстера в Девоншире свидетельствует, что в конце XIV века там числилось 435 работающих женщин (те, кто трудился дома, на мужей и отцов, не считались). Из них 160 были служанками, 150 варили пиво, 99 работали торговками, 55 — проститутками, 17 — содержательницами борделей, 51 значились как ремесленники (в основном работающие в суконной промышленности). Дополнительно надо отметить, что в число служанок в этой переписи входили также сиделки, акушерки и целительницы — по большей части незамужние девушки. Ну и если сложить все эти цифры, станет ясно, что некоторые женщины работали на двух работах.

В общем-то статистика очень показательная и типовая, именно эти профессии были основными для женщин по всей Европе, и только в некоторых местах существовали какие-то региональные особенности (допустим, были целые «заповедники» золотошвеек).

Большинство женщин работало прислугой или в каких-то вариациях сферы услуг, включая уход за больными. Это занятие не требовало квалификации и было доступно даже для девушек, только приехавших в город из деревни, — всегда требовались грошовые служанки, готовые работать за кров и еду. Но несмотря на тяжелую работу и низкие заработки, желающие всегда были. Во-первых, после нищей деревни даже такой вариант был не так плох, а во-вторых, в прислуге можно было сделать определенную карьеру — научиться чему-то и перейти в дом получше или занять должность старшей горничной, а там и до экономки дорасти. Такие мечты редко сбывались, но зато очень многие девушки, работавшие прислугой, выходили замуж — круг общения у них был большой, да и скопить кое-что на приданое удавалось.

Еще одно занятие, которое было доступно в том числе и только что приехавшим в город девушкам, — это пивоварение. Оно традиционно считалось женским занятием, а в деревнях вообще его варили практически в каждом доме, поэтому кое-какие знания у сельских девушек были. Так что в городе, где пиво было всегда востребовано, можно было достаточно легко устроиться в помощницы к женщинам-пивоварам. Судя, например, по йоркским завещаниям, пивоварение часто бывало не основной или не единственной деятельностью семьи — у состоятельного ремесленника жена могла быть пивоваром. Известны пивоварни, руководимые женой хозяина, которые были устроены в домах каменщика, цирюльника, булочника, торговца и скорняка.

Сбор крови на черный пудинг, Часослов Шарля Ангулемского, манускрипт 1475–1496 гг., Франция

Другое типично женское занятие — какие-то работы, связанные с производством ткани. Этому обучали всех девочек с ранних лет, поэтому обычно у девушек хватало навыков, чтобы наняться чесальщицами шерсти или прядильщицами. Бывали и ткачихи-«надомницы», которым раздавали шерсть, а потом забирали готовую ткань. Правда, последние работали в основном как раз вне города, поскольку отнимали работу у цеховых ткачей.

Бывало и такое, что жены вели бизнес, напрямую связанный с ремеслом мужа. Так, в Йорке первой половины XV века многие жены мясников и кожевников изготавливали и продавали сальные свечи. А в Норидже жены мясников не только свечами занимались, но и держали в своих руках другой бизнес — готовили и продавали черный пудинг (вариант кровяной колбасы), одно из самых популярных блюд у бедноты, имевшее, впрочем, поклонников и среди высших слоев общества.

Пожалуй, самая неожиданная для женщины профессия — это палач. Трудно представить, но бывало и такое. Нет, головы женщины не рубили, но исполнять другие, менее тяжелые наказания им доверяли. Так, в указе Людовика Святого от 1264 года сказано: «Тот, кто злословил или поступил противозаконно, по судейскому решению будет высечен розгами лицом его пола, а именно: мужчина — мужчиной, а женщина — женщиной, без присутствия мужчин».

Нетрудно догадаться, что здесь свое веское слово сказала церковь. Наказание наказанием, а нельзя позорить пусть даже не очень порядочную женщину, заставляя ее представать перед мужчиной-палачом в рубашке, а то и голой.

Другие нетипичные женские занятия, конечно, далеко не так эффектны. Так, например, в Париже существовала такая профессия, как «рекомендательница», — так назывались женщины, содержавшие то, что мы называем сейчас агентством по найму. В указе 1351 года (в котором фиксировалась оплата труда после эпидемии чумы) им разрешалось брать 1 шиллинг 6 пенни за трудоустройство горничной и 2 шиллинга — за устройство сиделки. Хорошая сумма, учитывая, что горничная получала в год около 30 шиллингов и обувь.

Как уже упоминалось в главе про образование, работали женщины и учительницами. В конце XIII века, в частности, в Париже больше двадцати женщин были зарегистрированы как содержательницы элементарных школ для девочек. Учителями в этих школах, естественно, тоже были в основном женщины. В крупных торговых городах северной Италии школы для девочек тоже появились с XIII века, а вот в Германии их начали открывать только в XIV веке, когда распространилась традиция писать на немецком, а не только на латыни. Часть учительниц были бегинками (членами светско-духовного ордена, о котором надо говорить отдельно, но книги на это уже не хватит), часть — женами учителей-мужчин. Нередко супружеские пары открывали школу совместного обучения и занимались ею вместе, как в Бамберге, где городские власти постановили, что учитель и учительница должны состоять в браке друг с другом.

Еще одной на редкость распространенной женской профессией была работа каллиграфами и миниатюристами. Книг, как я уже говорила, писалось много, мастера требовались постоянно, а какое занятие может быть более подходящим и безопасным для женщины, чем работа в мастерской отца или мужа, да еще такая, которую можно делать, даже не выходя из дома?

Минерва играет на волынке перед Юпитером и Юноной, Роман о Розе, манускрипт 1490–1500 гг., Франция

Особенно много женщин, занимающихся каллиграфией и миниатюрой, было, разумеется, в Болонье, где переписывание текстов поставили на поток. Большинство из них остались безымянными, есть только упоминания, что в мастерских переписчиков работали как мужчины, так и женщины. Но некоторые имена архивы все же сохранили. Так в контракте о продаже дома в 1271 году упоминается некая Донателла, миниатюристка и жена миниатюриста. В 1271–1272 годах каллиграф Монтанария, жена Онесто, получила заказ от флорентийского книготорговца Бенчивенне. В 1275 году Родольфо дель фу Родольфо поручил переписывание рукописи своей дочери Антонии. В 1279 году некая Аллегра, жена Ивано, обещала кармелиту, что перепишет для него Библию. Каллиграф Фландина из Тебалдино занималась ремеслом в 1268 году, Улиана де Бенвенуто из Фаенцы подписала контракт в 1289 году. В 1329 году каллиграфией занималась чета Бранка и Анастасио.

Есть примеры и из других стран. В XIII веке в Кёльне работала вдова Тулла, специализировавшаяся на инициалах, а в XIV веке — некая художница Хильда, жена миниатюриста Йоана. В Париже в конце XIII века безымянная художница работала в школе миниатюристов со своим мужем, Ришаром из Вердена. Там же на Сенной улице в середине XIV века жила художница Томасе, а на улице Трусваш — художница Берго (в доме ее отца, Жана Черного, тоже миниатюриста). А вот от миниатюристки Кларисии сохранился даже автопортрет — в Псалтыри, датированной примерно 1200 годом, она изобразила себя в качестве «хвостика» буквы Q.

Точная дата рождения Агнес ван ден Боссе неизвестна, но, вероятно, это было около 1435–1440 годов. Она происходила из уважаемой семьи художников, ее отец Тристран ван ден Боссе, вероятно, даже возглавлял гильдию художников Гента.

Конечно, жены и дочери часто помогали мастерам в работе, это было обычным делом. Но Агнес была не просто помощницей, а полноценным членом гильдии, и ее поручителем при вступлении туда был известный художник Йос ван Гент, который выступал в качестве поручителя даже у одного из величайших фламандских живописцев Хуго ван дер Гуса.

Агнес вышла замуж за Хейнрика Краббе, о котором ничего не известно (возможно, он тоже был художником, обычно женщины, имевшие право работать, выходили замуж за других членов своей гильдии), в 1468 году овдовела, и все это время продолжала работать.

Сохранилось немало записей 1470-80-х годов о выполненных ею для города заказах — в основном различные флаги и вымпелы, в том числе для украшения Гента к торжественному официальному визиту герцогини Марии Бургундской. Видимо, она работала в «команде» все того же ван дер Гуса, потому что самая большая сумма за подготовку города к визиту Марии была выплачена ему. Кроме того, Агнес расписывала балдахин для статуи Девы Марии в соборе Богоматери в Турне.

Женщины — Рисование автопортрета в зеркале (от Джованни Боккаччо Де Кларис, О знаменитых женщинах), 1440 г.

Надо уточнить, что роспись флагов была не самой почетной работой для художника, и по всей видимости, Агнес числилась, так сказать, во втором эшелоне мастеров. По крайней мере, не сохранилось никаких данных о том, чтобы ее приглашали расписывать алтари или рисовать портреты (хотя возможно, что такое и было, просто заказчики были не соборы и вельможи, а мелкие церкви и простые горожане).

Женщины — художница, рубеж XIV–XV вв.

Но тем не менее такое полноценное свидетельство того, что женщина во Фландрии XV века была членом гильдии художников и нанималась городскими властями для росписи флагов, дорогого стоит. Сохранилось немало сведений о женщинах-миниатюристках, расписывающих книги, но из женщин, занимающихся крупным форматом, Агнес единственная, кто известен по имени, да и вообще о ком есть достаточно достоверных сведений.

Единственная дошедшая до наших дней работа Агнес ван ден Боссе — хранящийся в краеведческом музее Гента штандарт города «Дева Гента», с изображением соответственно Девы Гента и Льва. Он был расписан по случаю празднеств в Генте и стал одним из серии флагов, заказанных городом в 1481–1482 годах.

Завещание Уильяма Берда (фрагменты)

Во имя Господа, Аминь. Год от Рождества Христова 1484, 20-й день апреля. Я, Уильям Берд, находясь в полной памяти, составил мою волю и завещание в этом виде. Во-первых, я завещаю мою душу Всемогущему Богу, мое тело [должно] быть похоронено в [церкви] Св. Николая в Бристоле, рядом с женой мастера Спенсера.

[Далее следует перечисление сумм и вещей, прежде всего предметов одежды, оставленных церкви, на благотворительность и на поминовение души усопшего.]

Также я завещаю моей жене мой дом на набережной Бристоля со всей мебелью на срок ее жизни при том условии, что она до конца жизни останется вдовой и не иначе. И после ее смерти или нарушения названного условия я завещаю его моему сыну Генри и его законнорожденным наследникам по крови; и если он или они умрут без потомства, тогда я завещаю названный дом старшей из моих дочерей и ее наследникам, за неимением их — следующему родственнику. Также я завещаю моей названной жене 10 бочек вайды; также 2 моих лучших позолоченных солонки, 2 дюжины ложек. Также 2 лучших чаши на подставках с крышками. Также плоскую чашу с крышкой. Также одно блюдо для пряностей с крышкой и две плоских чаши без крышек. Также третью часть всей моей домашней утвари, исключая посуду, которую я завещал здесь. Также я завещаю моему сыну Генри помимо доходов от моего дома, указанного выше, 2 огороженных участка… Также названному Генри, моему сыну, я завещаю 2 дома, расположенные на набережной Св. Августина. Также я даю и завещаю названному Генри 3 моих склада на набережной на срок моей аренды. Также названному Генри я завещаю 5 бочек вайды; также, я завещаю ему 2 позолоченные колоколообразные чаши. Также две белых чаши на подставках и с крышками.

Также я завещаю моей дочери Элизабет 5 бочек вайды и 2 позолоченные чаши на подставках. Также полдюжины ложек и солонку, покрытую серебром. Также 2 бочки железа. Также я завещаю ей 4 пары простыней. Также я завещаю моей дочери Джоанне 4 бочки вайды. Также я завещаю моей дочери Кэтрин 1 бочку вайды, а ее мужу мое лучшее алое платье, отделанное мехом. Также я завещаю Джону Уидингтону мое льняное алое платье и 1 блюдо для пряностей. Также я завещаю моему сыну Ричарду 2 бочки вайды, чтобы помочь ему стать священником, и мое лучшее льняное голубое платье. Также я завещаю мой сад… моей жене, и после ее смерти моей названной дочери Элизабет в течение оставшегося срока аренды. Также я завещаю Роберту, моему брату, 1 бочку вайды и темно-зеленое платье.

Также священнику of Barthylmewys я завещаю льняное алое платье. Также я завещаю церкви Св. Лаврентия мой серебряный таз с 1 кувшином к нему. Также я завещаю 6 шиллингов 8 пенсов на флаг названной церкви Св. Николая. Все другие мои не завещанные вещи я передаю полностью в распоряжение мастера Эдмунда Уэскота и моей названной жены, которых я назначаю моими душеприказчиками, надеясь, что они должным образом будут исполнять эту мою волю, удовлетворят и уплатят все мои долги. И мое тело по милости Господа и города Бристоля должно быть похоронено, как завещано, и названному мастеру Эдмунду Уэскоту за его усердную работу — 5 марок. В подтверждение этого и всего здесь содержащегося я распорядился это записать и прочитать в присутствии мастера Уильяма Спенсера, которого я просил быть наблюдателем, и в присутствии мастера Джона Бертона, моего священника, в день и год выше указанные.

Утверждено 25 июня 1484 г.

Оглашено в сотенном суде в Гилдхолле Бристоля 27 сентября 1485 г.

Что можно почерпнуть из завещания Уильяма Берда? Много всего интересного — и состав семьи, и данные об имуществе средневекового торговца и красильщика, и сведения о религиозно-благотворительных вопросах, и многое другое. Но поскольку мы продолжаем говорить о женщинах, остановимся на трех моментах завещания.

Во-первых, Уильям Берд оставляет жене 10 бочек вайды. Вайда — это дорогой синий краситель для ткани, причем достаточно скоропортящийся. Предполагается, что жена будет его либо реализовывать, либо пустит в дело. Как уже говорилось, вдовы нередко продолжали дело своих покойных мужей. Кстати, бочка вайды стоила около 12 фунтов — это больше годового заработка пекаря, например. Исходя из этого нетрудно представить масштабы наследства.

Женщина-медик, Медицинский трактат, манускрипт, вторая четверть XV в., Англия

Во-вторых, он назначает жену душеприказчиком, то есть доверяет ей контроль за исполнением своего завещания. Это практически максимальная степень доверия. Выше — только оставить большую часть имущества жене с тем, чтобы она сама распорядилась, кому что отдать. И такие случаи тоже бывали. Татьяна Мосолкина в книге «Социальная история Англии XIV–XVII вв.» приводит такие примеры: «Купец Джон Браун в 1476 году подробно расписал, кому и что он завещает, а затем распорядился, дабы оставшееся имущество передали его жене (свою долю она тоже получила по завещанию), и Кэтрин сама могла решать, как лучше употребить остаток на благо души завещателя, его родителей и благодетелей. Душеприказчицей также была назначена жена… Томас Джоунз не только назначил свою жену душеприказчицей, но и записал, что она может использовать оставшееся имущество, “как сочтет подходящим”. Так же поступил Морис Хейл — остаток имущества нужно было передать жене, «чтобы распорядилась им, как она сочтет подобающим». Она же назначена душеприказчицей. Джон Фланингем, имея брата и сына, доверяет распоряжение имуществом после своей смерти жене Анастасии. И Уильям Роули, имея братьев, назначил душеприказчицей жену Маргарет. Такое же отношение к жене продемонстрировали в XV в. Ричард Форстер, Уильям Сеймор, Лодовик Морс, Уильям Берд, Том Коуган».

И третье — Уильям Берд оставляет вайду не только жене и сыну, но и дочерям, причем из трех его дочерей, судя по завещанию, замужем только одна — Кэтрин. Но при этом он оставляет своей дочери Элизабет (видимо, своей любимице) пять бочек вайды и две бочки железа (железный купорос тоже использовали для окраски тканей). То есть предполагается, что Элизабет либо тоже продолжит отцовское дело, либо уже занимается торговлей (или покраской тканей). Незамужняя женщина. Разве такое возможно?

«Интересно, что среди красильщиков-торговцев мы встречаем и женщин. Алиса Ричардс торговала сукном в Лондоне вместе с Джоном Хенловом, а Маргарет Роули сама доставляла в Бристоль марену. Вероятно, это были вдовы красильщиков-купцов, продолжившие дело своих мужей. В этом отношении интересно завещание Джона Хенлова, который в 1498 г. оставил “все инструменты своего ремесла” жене, а вайду своей дочери, поэтому вполне допустимо ожидать, что они тоже будут организовывать производство сукна и торговать им… В документах того времени довольно часто встречаются сведения не только о работавших по найму прядильщицах или ткачихах, но и о женщинах-мастерах различных специальностей. Женщины начинают заниматься торговлей наравне с мужчинами.

Крупнейший купец и судовладелец Джон Бертон оставил своей жене Изабелле кроме недвижимости, наличных денег и утвари товаров на сумму в 200 ф., 8 мешков шерсти и 1/4 часть собственности на корабль “le Maria de Bristollia”.

Если купец умирал внезапно, то было вполне естественно, что жена заканчивала вместо него начатое дело. Так, Джоанна, вдова Уильяма Роули-старшего, в 1479 г. получила сахар, а в 1480 г. масло и воск из Лиссабона, а также вайду и вино из Испании. В этом же году на имя Маргарет, вдовы Томаса Роули, прибыло три груза вина из Бордо, один — масла из Севильи и из Фландрии марены на 82 фунта. Таможенные отчеты времен правления Эдуарда IV называют 7 женщин-торговцев, которые, вероятно, были вдовами купцов, и 8 других, участвовавших в импорте и экспорте товаров. Часто, когда муж отсутствовал, жена получала товары или деньги, причитавшиеся ему…

Изготовление макаронных изделий; иллюстрация из издания Tacuinum Sanitatis

В деловых письмах английских купцов часто упоминаются женщины, занимавшиеся торговыми и финансовыми операциями. И речь идет не только о вдовах. В 1476 г. Томас Кестен в своем письме Джорджу Сели сообщает: “Я написал, как Вы советовали, жене и попросил ее взять официальное прошение к Томасу Адаму-старшему о сроке уплаты 50 фламандских фунтов. Я прошу также передать ей 40 ш., которые пересылаю Вам». Суммы, которые указаны, довольно большие, если учесть, что годовой доход даже крупных купцов составлял около 100 фунтов. В ноябре того же года Уильям Марион писал из Лондона Джорджу Сели в Кале: «Передайте ему, что моя госпожа, Ваша мать, должна забрать у Джона Сели 8 сэрплей шерсти и 5 сэрплей он пошлет сверх этого». Делами занимается, как видим, не одинокая женщина — у нее есть муж и трое взрослых сыновей. То же самое можно сказать о жене купца Коулдейла или о тетке братьев Сели, которая самостоятельно вела финансовые дела. Она упоминается в нескольких письмах, в одном из которых сообщается: «Извещаю Вас, что моя сестра, Ваша тетя, заключила сделку с Джоном Мэтью, мерсером из Лондона, и должна получить от него в срок, о котором они договорились, 75 ф. 16 ш. 8 п.»…

В судебных разбирательствах по торговым и финансовым делам в XV в. также встречаются женщины. Например, в 50-е гг. XV в. Джордж Айрленд, олдермен Лондона, подал прошение о возмещении долга в бристольский Стапельный суд против Алисы Саттон. Алиса Честер не только вела торговлю с Испанией, Португалией и Фландрией, но и давала деньги взаймы. Известно, что она ссудила 20 ф. приору Тонтона, когда он был в большой нужде и не мог отремонтировать свой дом и уплатить долги…

В источниках иногда встречаются упоминания о женщинах-мастерах в разных отраслях производства. Например, в 1346/47 г. в постановлении портных Бристоля упоминаются мастера-мужчины и мастера-женщины, имевшие статус бюргеров. В 1407 г. среди красильщиков города были и мужчины, и женщины. В ордонансе красильщиков Йорка в 1380 г. среди 59 членов гильдии названы 4 женщины. Значительный процент пивоваров в английских городах всегда составляли женщины. В “Обычаях города Бристоля” 1344 г. подтверждено постановление 1331 г., в котором говорилось о женщинах-пивоварах, нарушавших ассизу о пиве, — что “женщины-пивовары, которые продают эль вопреки ассизе, будут штрафоваться в соответствии с их проступком». К середине XIV в. значительный процент пивоваров в Винчестере составляли женщины — одинокие, вдовы и замужние. То же самое можно сказать и об Йорке. В конце XIV в. в Йорке в списке мастеров-изготовителей пергамента указаны 4 женщины, а Эннис Кипвик была мастером-перчаточником.

Иногда в источниках можно встретить женщин очень неожиданных профессий, например, в 1348 г. в Вестминстере была женщина-кузнец, изготавливавшая инструменты для каменщиков. В 1379 г. в Шеффилде числились 2 женщины-кузнеца; йоркский кузнец Хью Лейфилд в 1485 г. оставил жене Элис 2 наковальни.

Как видим, женский труд использовался практически во всех отраслях производства и, несомненно, женщины составляли значительный процент наемных рабочих. Не случайно в 1461 г. бристольские ткачи жаловались в городской совет, что “различные люди” гильдии нанимают на работу их “жен, дочерей и девушек”, вместо того, чтобы предоставлять работу мужчинам».

Мехтильда из Бремена в апреле 1353 года отказала наследникам 30 марок, включая драгоценности и другие предметы, другая купчиха, по имени Альхейда из Бремена оставила мужу 400 марок, а также ценные украшения, серебряную посуду и дом.

Базельские документы начала XV века о разграбленном корабле свидетельствуют, что из 61 купца, снаряжавших корабль, 37 были женщины. Одна из них, Кристина Офлатерин, вложила 501 флорин, а другая, вдова аптекаря, 270 флоринов. Большинство других женщин вложили маленькие суммы, между 71/2 и 9 флоринами.

В 1420 году купчиха по имени Цакманнина в немецком городе Гёрлице была записана как торгующая арбалетами, переметными сумами, уздечками, упряжью, поводьями, шпорами и стременами, а также серой, купоросом, ярь-медянкой, колчанами, мылом, пергаментом, воском, бумагой и пряностями.

Ювелирная мастерская. Миниатюра из гранильного рисунка Жана де Мандевиля, XV век

В Кёльне существовало четыре женских цеха: бумагопрядильный, золотопрядильный, шелкопрядильный и ткачих шелковых изделий. Сверх того женщины входили как полноправные члены в ряд других цехов: ткачей полотна, ткачей шерстяных изделий, вышивальщиков гербов, кошелечников, поясников, заготовщиков кожи, золотых дел мастеров, золотобитов, игольщиков, бочаров, токарей, портных, скорняков, пекарей и пивоваров, рыботорговцев, мясников. И, наконец, почти во всех остальных цехах, не указанных здесь, женщина могла принять участие в производстве на основании так называемого вдовьего права, предоставлявшего вдове право продолжать дело покойного мужа. Полный запрет женского труда содержится лишь в уставе панцирников.

Действия и слова римлян, Франция, 1473–1480 гг.

В приходе св. Себальда в Нюрнберге между 1439 и 1477 гг. жило 9 женщин-медников, 7 медеплавилыциц, 1 наперсточница, 1 волочильщица, 3 жестянщицы, 1 ободочница и б котельщиц. Похожая ситуация была и в других больших городах, таких как Кёльн и Франкфурт.

В Базеле в гильдиях каменщиков, штукатуров и плотников было много наемных работниц, которые помогали замешивать строительный раствор, крыть крыши и вставлять стекла. В конце XV века в Вюрцбурге на строительстве работало много женщин, однако членами гильдий они не являлись, а нанимались поденно. Причем, судя по документам, их было в три раза больше, чем работников-мужчин, — потому что женщинам платили в полтора раза меньше, и нанимать их было выгоднее.

Отрывки из цехового устава ткачих шелковых изделий. Кёльн, 1469 год

1. …Ни одна женщина, принадлежащая к этому цеху, не имеет права занять положение главной мастерицы по выделке шелка, не проучившись и не прослужив три года в этом цехе. Учение она должна пройти у главных мастериц цеха… таким образом, что если она не уживется у одной мастерицы, то может продолжать учение у другой, не иначе однако, как с ведома цеха.

2. Все прослужившие три года в этом цехе могут стать главными мастерицами по выделке шелка… независимо от того, законного ли они или незаконного происхождения. Главная мастерица имеет право обучать своих детей у себя дома в течение вышеуказанного времени; затем они могут вступить в цех, внеся один рейнский гульден. Другие же ученицы, закончившие срок учения, могут вступить в цех лишь под условием взноса двух рейнских гульденов…

3. Главная мастерица имеет право держать у себя одновременно не больше 4 учениц… не считая ее собственных детей.

6. Девушка, желающая изучить ремесло, должна уплатить цеху 1 марку для осведомления властей о том, что она приступила к учению, чтобы ее могли записать… Окончив трехлетний срок учения, — продолжает устав 1480 г., — девушка должна в течение ближайшего года вновь явиться к старшинам мужского и женского пола и зарегистрироваться как прослужившая свое время…

7. Запрещается вышеупомянутым мастерицам и их мужьям производить шелковые изделия из пряжи, изготовленной не в Кёльне, и отдавать их красить.

23. Каждый год главные мастерицы совместно выбирают двух мужчин из числа своих мужей, которые занимаются торговлей, и двух женщин, принадлежащих к этому цеху, в старшины; однако муж и жена не могут одновременно занимать должность старшин…

По парижской переписи 1297 года 1376 дворов, то есть 14,5 %, находились под управлением женщин, причем не все из них значились вдовами. Что такое двор? Это группа налогоплательщиков, живущая под одной крышей, — обычно семья, ну или семья плюс всякая прибившаяся к ней дальняя родня. Дворы, управляемые женщиной, чаще всего состояли из матери и сына, матери и дочери, матери и ее детей, а также матери, детей и прочей родни. То есть это фактически в большинстве своем неполные семьи, во главе которых стоит мать.

Эти 14,5 % показывают, что женщины могли пользоваться экономической, а значит, и социальной автономией и что такое случалось достаточно часто, раз они попали в налоговые записи, да еще и в таком количестве.

Интересно, что 85,5 % женщин-налогоплательщиц, возглавляющих дворы, даже не указали, замужем они, девицы или вдовы. И это при том, что именно семейный статус определял положение средневековой женщины. Чаще всего о своем семейном статусе сообщали богатые женщины («жена такого-то» или «жена покойного…»). Объяснялось это тем, что жены и вдовы буржуа жили на ренту, поэтому их положение в обществе определялось именно семейным статусом, тогда как работающие женщины считали более важным сообщить налоговым органам свою профессию.

Еще одна удивительная деталь — среди указавших свой статус налогоплательщиц больше замужних женщин, чем вдов. Казалось бы, должно быть наоборот, ведь двор замужней женщины возглавляет муж. Симона Ру выдвигает предположение, что это женщины, которые обладают собственным имуществом или занимаются какой-либо деятельностью независимо от своего мужа и по этим причинам отдельно же платят налоги. Но нельзя исключать и то, что это женщины, «разъехавшиеся» с мужем через церковный суд. В любом случае ясно, что среди парижанок хватало женщин, имеющих определенную экономическую и социальную независимость.

«По числу записей самыми распространенными являются пять ремесел: перекупщицы, горничные (соответственно сорок четыре и сорок две записи), шляпницы, швеи и прачки (примерно по двадцать пять записей).

Таким образом, мы видим, что в 1297 году парижанки работали в сфере питания: перекупщики и перекупщицы продавали в розницу всякого рода съестные припасы, как нынешние бакалейщики. Они также часто становились горничными, то есть прислугой в доме мещан, где занимались уборкой, ходили за покупками, обихаживали хозяина с хозяйкой… Такие женщины названы только по имени, данном при крещении, с пометкой “горничная такого-то”; одна женщина записана даже без имени, просто как “и его горничная”. Все эти указания подтверждают, что личность таких женщин определена посредством дома, в котором они служат (дом указан через его хозяина), а также их подчиненным положением, однако они получают жалованье, чем и объясняется их статус налогоплательщиц…

Пекарь работает вместе с женой, Часослов Шарля Ангулемского, манускрипт 1475–1496 гг., Франция

Крестьяне, Часослов Шарля Ангулемского, манускрипт 1475–1496 гг. Франция

Три остальных ремесла говорят о производстве, связанном с текстилем (швеи), изготовлением предметов туалета и одежды (шляпницы) и со стиркой белья (прачки). Первый взгляд на женскую работу не приносит сюрпризов: он вписывается в старую схему распределения работ между полами в том виде, в каком ее представляли моралисты, проповедники и прочие традиционалисты среди мужчин. И все же есть нюансы: встречается много мужчин-швецов, некоторые даже занимались стиркой, а один назван горничным.

Группа ремесел, относящихся к обработке тканей, пошиву одежды и изготовлению украшений и предметов туалета, набрала двести двадцать пять записей. В их числе есть двадцать две прядильщицы шелка и ткачихи; в цеховых уставах XIII века ясно указано, что обработка шелка в Париже — женское дело… Девять ткачих, восемь “бахромщиц”, пряхи и другие работницы, обрабатывавшие лен, шерсть или коноплю, четыре белошвейки, две вышивальщицы, три гобеленщицы также свидетельствуют о том, что этими ремеслами могли заниматься женщины, и это предусмотрено уставом. В швейной области встречаются двадцать пять швей и двадцать пять шляпниц плюс пять изготовительниц головных уборов… пять старьевщиц, три галантерейщицы (они занимались торговлей богатыми украшениями), три кошелечницы, две женщины, шившие штаны или торговавшие ими, одна продавщица павлиньих перьев, которыми украшали головные уборы. Порой ремесло указано не так, как оно обозначено в уставе, а по типу конкретной деятельности: так, встречаются: “торговка нитками”, женщина, “сматывающая пряжу в клубки”, еще одна, шьющая сумы для милостыни, и две, изготовляющие ночные колпаки.

Вторая группа объединяет ремесла, связанные с пищевым сектором; в ней сто десять записей. Больше всего перекупщиц, но есть еще десять булочниц и одна-две “вафельницы”, восемь “пирожниц”…, восемь зеленщиц, восемь “птичниц”, торговавших яйцами и птицей, четыре торговки требухой, четыре торговки рыбой и три — селедкой, четыре торговки сыром, четыре молочницы, три торговки пивом; совершенно точно, что женщины могли заниматься любой деятельностью, связанной с питанием…

Третья группа более разношерстна… Здесь встречаются пять торговок воском; домашним освещением занимаются девять свечных торговок и одна торговка лампами; восемь торговок горшками трудятся для простого люда, а торговка хрусталем — только для состоятельной публики. Несколько “сыромятниц”, несколько изготовительниц ремней заняты в скорняжном и кожевенном производстве. Упомянуты и женщины, запасавшие дрова, изготовлявшие веревки и различные чехлы и ножны. К этому надо добавить торговок пергаментом, бочками, стеклом.

За этими тремя группами идут еще три, в каждой из которых от семи до пятнадцати записей. Первая объединяет “сельскохозяйственные” ремесла и транспорт, включая “грузчиц”. В ней две торговки сеном, одна — овсом, цветочница, две пастушки и одна коровница. Помимо “грузчиц” есть одна лодочница…

Две остальные группы соответствуют видам деятельности, которыми чаще занимаются мужчины. Речь идет об обработке металлов и о строительстве. Обнаружились одна оружейница (которая продает или делает доспехи), одна торговка полосовым железом (жена торговца?), одна кольчужница (жена изготовителя кольчуг?), одна ножовщица, три “кузнечихи”, две изготовительницы гвоздей и три — булавок, одна женщина-слесарь… Наконец, три «знахарки» и две повитухи напоминают о роли женщин в деятельности, связанной со здравоохранением, а «школьная учительница» — о воспитании девочек…»

Аллегория, Двенадцать дам риторики, манускрипт второй половины XV в., Бургундия

Налоговые источники первой половины XV века дают более печальную картину. Франция разорена Столетней войной, среди налогоплательщиков гораздо больше бедняков, а есть даже те, кто вообще освобожден от налогов, как оставшиеся без средств. Женских дворов в это время стало намного меньше. В перечне 1421 года их 9,6 %, в списке 1423 года — 4,5 %, в перечне 1438 года — 5,8 %. Что поделать, работы в это время не хватало даже мужчинам, понятно, что делиться ею с женщинами они тем более не хотели.

Итак, женщины-ремесленники были, причем, по мнению мужчин, их было даже слишком много (кто бы сомневался), настолько, что они составляли серьезную конкуренцию на рынке труда. Конечно, Англия, как уже говорилось, была в этом смысле страной передовой, но тем не менее данные по Франции и Германии показывают — женщины занимались ремеслом по всей Европе, это не было какой-то местной особенностью.

Здесь надо сделать важную оговорку — рассматривается именно Позднее Средневековье, потому что именно тогда количество работающих женщин достигло своего пика. По идее, в соответствии со средневековым менталитетом, женщина вообще не должна была работать. Ее дело — дом, семья, максимум — работа прислугой, то есть опять же домашнее хозяйство, только по найму. Но эпидемии чумы в XIV веке сильно проредили население, что привело к нехватке рабочих рук, а следовательно, и к неохотному сдвигу общественного мнения в сторону признания женщины вполне приемлемой рабочей единицей.

Уже в XVI веке серьезный рост населения, подъем консервативных настроений, Реформация и вообще усиление религиозной нетерпимости привели к тому, что маятник качнулся в обратную сторону, и женщин постарались задвинуть обратно к «кухне, детям и церкви». В дальнейшем история не раз повторялась — крупные войны, эпидемии и революции приводили к повышению социальной роли женщин и увеличению ее прав и свобод, а в спокойные периоды главными вновь объявлялись дети и домашнее хозяйство. Попытки вернуть женщин на кухню были даже после Второй мировой войны.

Рассказывая о деловых женщинах, самостоятельно зарабатывающих себе на жизнь, нельзя обойти вниманием и такое не слишком почтенное занятие, как проституция.

Что поделать, мужчины в Средние века женились не так уж рано — только верхушка аристократии ради семейных связей заключала браки между детьми, остальные могли себе позволить жену, только когда «встанут на ноги», то есть примерно после двадцати пяти лет. При этом половое созревание мальчиков происходило, даже по мнению церкви, примерно в пятнадцать лет. И что они должны были с этой своей зрелостью делать десять, а то и больше, лет до брака? Хранить целомудрие, как требовали богословы?

Жена купца берет с поклонника деньги за секс, Декамерон, манускрипт первой половины XV в., Франция

Такая наивность осталась далеко в прошлом, священники Высокого и тем более Позднего Средневековья трезво смотрели на мир и знали, что подавляющее большинство молодых людей поддастся зову плоти. Однако законным путем женщины для удовлетворения сексуальных потребностей свободных мужчин были недоступны, ведь девушкам положено было хранить добродетель, а уж соблазнение замужней женщины — это и вовсе осквернение священных уз брака. Про осуждение гомосексуализма и даже онанизма я уже писала выше. О зоофилии и речи быть не может, за это кое-где смертная казнь полагалась.

Нетрудно догадаться, что такой дефицит секса порой приводил к трагическим последствиям, то есть к росту сексуального насилия.

Общество и церковь были в сложной ситуации — прелюбодеяние является подкопом под общественные устои, изнасилование — преступление, выливать дарованную мужчинам Богом сперму куда попало (и тем более, в других мужчин) нельзя. Остается только блуд со свободными распутными женщинами. Это тоже грех, но зато не преступление — то есть действительно лучшее из зол.

Роберт Фоссье называет проституцию в Средние века социальным регулятором. Проститутки удовлетворяют ради сохранения порядка «неудержимые инстинкты молодежи или даже зрелых людей, не получившие удовлетворения». Изучая документы — судебные, изобразительные, нарративные, он пришел к выводу, что «далекая от того, чтобы добиваться воплощения такой безрассудной утопии, как искоренение проституции, о чем во все века мечтали наивные либо невежественные моралисты, средневековая Церковь видела здесь единственно допустимую уступку тирании пола — разумеется, она осуждала проституцию, но плотно ее контролировала. Она брала на себя, причем по согласованию с муниципальными чиновниками и в специальных домах, нередко ей и принадлежавших, содержание «публичных девок», которых, впрочем, она пыталась поместить в общину или на службу к священнику, когда в силу возраста им приходилось оставить эту деятельность. В принципе доход с “дела” получал муниципалитет, но, чтобы избежать постепенного формирования групп мужчин-“профессионалов”, которые бы наживались на девушках, Церковь не отказывалась от пожертвований клиентов, тем самым частично искупавших свой грех. В городах подобные “аббатства”, “веселые замки”, “удобные местечки” или “маленькие бордели” зачастую группировались близ церквей, на мостах, напротив дворцов… Что касается “неорганизованной” проституции на открытом воздухе, она представлялась не менее очевидной: то, что известно о ярмарках, торговых рядах или о процессиях псевдокающихся, показывает, что там были толпы женщин без покрывала, без достойной одежды, тех самых meretrices, которые предлагали себя первому встречному».

Мастер дрезденской молитвенной книги, 1480–1515 гг.

Автор одного трактата XIII века сравнивал проституток с купцами, потому что они тоже продают товар — свое тело, и так же, как купцы, имеют право получать деньги за этот товар. Поэтому то, что они берут деньги, — вовсе не грех. Порочной и бесстыдной продажная женщина, по мнению автора трактата, становится лишь тогда, когда начинает получать удовольствие от своей работы.

Церковь также стремились разделять распущенность и продажность. Для нас сейчас секс за деньги является определяющей характеристикой проститутки, но средневековые церковники гораздо больше беспокоились о распущенности проститутки, чем о деньгах, которые она брала у своих клиентов. Сам Грациан вслед за святым Иеронимом говорил, что проститутка в первую очередь грешит своей неразборчивостью, а материальная выгода второстепенна. Фома Аквинский пошел еще дальше, утверждая, что проститутка не совершает ничего плохого, беря деньги за свою работу. Она, по его мнению, плоха тем, что оказывает сексуальные услуги клиентам, но не тем, что берет за это деньги. Фактически он тоже признавал, что это всего лишь работа, потому что заявлял, что церковь может брать с проститутки десятину и принимать ее пожертвования (хотя в идеале — только после того, как она оставит свое занятие и покается).

Проституция в Средневековье достаточно быстро превратилась в легальное и регулируемое законом занятие. Разумеется, в каждой стране, а то и в городе были свои правила — в зависимости от того, насколько город нуждался в услугах продажных женщин.

Коммерческая проституция, как правило, являлась в первую очередь городским явлением из-за относительной анонимности городской жизни и потому, что концентрация населения создает спрос на широкий спектр услуг. Крупнейшими центрами проституции являлись большие торговые города, где всегда было много молодых и надолго оторванных от дома мужчин — купцов, моряков, солдат. Процветала проституция и в университетских городках, тем более что студенты обычно не имели права жениться, пока не доучатся. Примером средневековой двойной морали является расцвет проституции в городах, где располагались святыни и куда стекались пилигримы. Очень удобно приехать на богомолье, там же еще разок согрешить (дорога была долгая, жена, если и есть, то далеко), а потом поклониться святыне и отмолить все грехи разом.

Но и в остальных городах без проституток обойтись было сложно. Ученики цеховых мастеров, как и студенты, не могли жениться, пока не закончат обучение. Неудивительно, что они были завсегдатаями публичных домов, тем более с XIV века в ученики стали брать мальчиков не моложе тринадцати лет, к XV веку повысили этот возраст до пятнадцати лет, а учиться приходилось — в зависимости от профессии — от двух до двенадцати лет.

Была еще одна категория постоянных клиентов проституток, хотя о ней предпочитали не говорить вслух. Это священники — после того как им запретили жениться, они тоже вынуждены были посещать «веселые дома». Завести в доме постоянную конкубину означало лишиться сана, а поход к проституткам грозил разве что епитимьей.

Неудивительно, что даже города с населением в 500–1000 жителей имели свои, хоть и небольшие, публичные дома. А в Дижоне, столице Бургундии, с населением около 10 000 человек, в XV веке было более сотни официально зарегистрированных проституток, большая часть из которых работала в публичных домах и в общественных банях. Кроме «профессионалок» в каждом городе существовали еще и женщины, которые занимались проституцией время от времени, нигде не числясь.

Поскольку общественное мнение было против проституции, каждый раз, когда к власти приходил строго настроенный монарх или церковь усиливала свои позиции, публичные дома запрещали, а проституток начинали наказывать. Но толку от этого было мало, например, в Лондоне и Йорке запреты на занятия проституцией издавались каждые несколько лет — в 1277, 1301, 1310, 1320 годах, и так вплоть до XVI века, но продолжали существовать официальные публичные дома, посещаемые даже представителями высшей аристократии.

Боккаччо, Декамерон, манускрипт, 15 век

В некоторых городах запрещали проституцию, хотя это никогда не было особенно эффективным. Где-то закрывали на нее глаза, словно этого явления просто не существовало. А где-то пытались регулировать, разрешая только публичные дома с лицензией и под контролем городских властей.

К примеру, в Лондоне столько раз издавались законы против проституции, что уже по одному только их количеству видна несостоятельность законодательства и выполнения этих законов. Так, в 1277 году город запретил бордели (то есть закон был направлен именно против организованной проституции, а не против общей безнравственности). А уже в 1310 году Эдуард II вновь приказал мэру Лондона упразднить бордели, в которых, по его словам, укрывались воры и убийцы. Однако в законах других городов основное внимание чаще уделялось именно аморальным женщинам.

Боккаччо, Декамерон, манускрипт, 15 век

Были города, которые пытались бороться не с самими проститутками, а с явлением в целом. Так в Ковентри в 1495 году незамужним женщинам в возрасте до сорока лет было запрещено жить самостоятельно, без отца, мужа или опекуна. Исключение делалось только для тех, кто официально работал прислугой и за кого могли поручиться хозяева.

А вот мужчин за посещение проституток практически нигде не наказывали: считалось, что не спрос рождает предложение, а присутствие в городе развратных женщин дурно влияет на добропорядочных граждан и сбивает их с пути истинного.

Как пишет Татьяна Рябова, первоначально проституция была локализована при дворах аристократов, но с XIII века постепенно оформляется в официальное ремесло, как и прочие ремесла — по цеховому образцу. «Она регулировалась уставами и статутами; нередко жрицы любви имели своих покровителей-святых. Такие цеха существовали в виде института публичных домов уже в XII веке в Италии, Франции, Германии, а со следующего века также в Англии и Испании. Замаскированными борделями были бани, а зачастую и цирюльни. Продолжала существовать и так называемая “вольная”, внецеховая проституция, которая подвергалась постоянным гонениям со стороны властей…

Проститутки искали клиентов в трактирах, харчевнях, банях, цирюльнях. Девиц легкого поведения было множество на праздниках, куда их часто приглашала городская администрация для увеселения публики. Они обычно сопровождали армию в военных походах. Когда Карл Смелый в 1474–1475 годах осаждал Нейс, в его армии находилось несколько сот публичных женщин».

Публичные дома обычно подчинялись городским властям и существовали под их строгим надзором. Бывали, конечно, и частные, но их контролировали еще жестче и вообще обычно старались закрыть. Причин тому было две. Во-первых, проституция и в те времена часто была связана с криминалом, поэтому и самих продажных женщин, и их хозяев следовало держать под присмотром. А во-вторых, публичные дома приносили хороший доход, и городские власти вовсе не желали отдавать его в частные руки. Деньги там крутились немалые — Татьяна Рябова приводит данные, что «парижские проститутки в конце XIV века облагались налогом в 58 су в год, маркитантки, следующие за армией, — 28 су в неделю; заработок служанки, для сравнения, в это время составлял 30 су в год. Доход от домов терпимости, сданных городом в аренду, поступал не только в городскую, но и в княжескую казну или в церковную кассу».

В отличие от большинства современных законов о проституции, которые запрещают определенные действия (например, домогательство), средневековое законодательство криминализировало или регулировало проституток, никогда толком не определяя, что означает этот термин. Блуд был скорее образом жизни, чем определенным набором действий. Средневековое законодательство фокусировалось именно на репутации женщины, а не на конкретных действиях, которые она совершала. А поскольку судебное преследование часто основывалось на показаниях соседей или мнении присяжных, проживающих в том же городе, любая женщина, имеющая дурную репутацию, рисковала быть причисленной к категории проституток (ранее я уже писала про «честных» и «нечестных» женщин).

В XIII–XV веках по лондонским законам предусматривались позорные публичные наказания за непристойное поведение, особенно пойманным впервые — видимо, с расчетом на то, что это устыдит их. Так, новеньких проституток стригли или брили наголо и под громкую музыку вели к позорному столбу, где зачитывали их приговор. Пойманных во второй раз сажали в тюрьму на десять дней, а в третий — изгоняли из города.

То, что проституция во многих городах превратилась в легальное ремесло, имело много плюсов, но «сотрудницам» борделей приходилось соблюдать и массу правил. И городские власти строго контролировали, чтобы их не нарушали. «За нарушение норм цехового устава (например, если в бордель привели женатого мужчину), — пишет Рябова, — хозяйку публичного дома или саму проститутку наказывали денежным штрафом, кнутом, клеймением, отрезанием носа, выставлением у позорного столба. Чтобы этот контроль был эффективным, городской совет предписывал “жрицам любви” жить компактно, в одном месте, часто под стенами города (в Лондоне, например, место проживания проституток было локализовано “по ту сторону Темзы”). Во многих городах (Страсбург, Париж, Гамбург, Неаполь) существовали целые “веселые” улицы и кварталы. В 1311 году консул Венеции настаивал, чтобы проституток не было рядом с курией и с резиденцией прелатов. Власти обязывали проституток носить особый знак, чтобы отличить их от лиц других профессий (что, кстати, вызывало постоянные протесты со стороны публичных женщин). В Авиньоне XIV века, например, это была красная тесьма или лента на плече, в Берне и Цюрихе — красная шапочка, в Аугсбурге — зеленая вуаль, в Вене — желтый шарф на плече».

Проститутки вынуждены были платить налоги, им запрещалось иметь любовника, были ограничения и по тому, когда можно обслуживать клиентов, а когда нельзя. Во время церковных служб они не имели права работать (а по-хорошему, и они, и их потенциальные клиенты в это время должны были находиться в церкви и каяться в своих грехах).

Валериус Максимус, Памятные вещи

Городские власти контролировали и хозяев публичных домов, заставляя их заботиться о своих работницах. «Статуты отразили и заботу средневекового общества о падших женщинах: об их здоровье, о покое в доме, отдыхе, честном вознаграждении, о возможности возврата к праведной жизни после уплаты хозяину соответствующих выплат. Правила включали санитарные предосторожности. Кстати, и церковь, осуждая проституток за грех, постоянно провозглашала, что нельзя препятствовать им посещать службу по воскресеньям или по праздникам; во многих дидактических произведениях церковных авторов утверждалось, что проститутки имеют право сохранить свои деньги, нажитые неправедным трудом.

Сцена из бани, 1470 год, картина Мастера Антония из Бургундский, Берлинская государственная библиотека

Прием в публичный дом регулировался статутами, обращенными к его содержателю или содержательнице. Так, запрещалось брать замужних, больных, беременных, несовершеннолетних, а также одиноких женщин без их желания. Предпочтение следовало отдавать иногородним и одиноким девушкам».

Клавдия Опитц считает, что не все было так хорошо, как представляется на бумаге. Если во Франции, например, публичные дома были организованы четко, как монастыри, как бы странно ни выглядело такое сравнение, то в Германии местные власти сквозь пальцы смотрели на творившийся там бардак и самовластье хозяев. «Низкие доходы, высокие цены на еду, жилье и более всего на одежду и украшения, нужные, чтобы сделать себя привлекательными для клиентов, означали, что даже организованные проститутки оставались бедными. Многие так глубоко залезали в долги, что становились фактически рабынями или крепостными владельцев борделей: практика, которая официально запрещалась, но была, тем не менее, повсеместной».

С одной стороны, проституцию постоянно пытались запретить или хотя бы ограничить: бордели закрывали, потом опять открывали, выделяли кварталы, где проститутки могут работать, издавали постановления о правилах работы публичных домов и обращении с работающими там женщинами, писали правила поведения для проституток и т. д.

Но сама по себе торговля телом не вызывала в обществе какого-то негодования, потому что вписывалась в существовавшую систему взаимоотношений между полами. Женская сексуальность была товаром, и, как точно заметила Рут Каррас в своем исследовании по истории проституции, все формы женской сексуальности в Средние века были неразрывно связаны с прибылью. Проститутку, предлагавшую секс за деньги, от других женщин отличала именно распущенность, а не продажность, потому что все женщины продавали себя, но в идеале — только одному покупателю. Как в процессе ухаживания, так и в процессе заключения брака ожидалось, что мужчины фактически будут платить за сексуальный доступ к женщине и, конечно же, к ее репродуктивным способностям.

Джудит Беннет пишет, что во «всех слоях общества женщины ожидали, что мужчины будут давать им еду, подарки и даже деньги в обмен на благосклонность, а иногда и на удовольствие от полового акта… И как снова и снова говорится в позднесредневековых песнях об ухаживании, мужчины склоняли женщин заниматься с ними сексом, предлагая перчатки, деньги, напитки, драгоценности и другие ценные вещи. В одной песне приходской священник обещает служанке перчатки; она идет к нему в комнату, чтобы взять их; они проводят восхитительную ночь… А в другой — мужчина, который желает девушку, достает золотое кольцо из своего бархатного кошелька и прямо говорит: “Возьми это, моя милая, За то что ты будешь моей возлюбленной”.

…В процессе заключения брака на всех уровнях женщины продавали свои навыки ведения домашнего хозяйства, свою сексуальность и свои репродуктивные способности в ходе напряженных и тщательно рассчитанных переговоров… Более того, превращение женской сексуальности в товар не было простым обменом между женщинами и их семьями, с одной стороны, и мужчинами-поклонниками и их семьями, с другой. В манориальном и феодальном режимах средневековой Англии… извлекали выгоду, среди прочего, из сексуальности женщин, находящихся под их опекой». За лишение рабыни девственности полагался штраф, а кое-где и за секс с замужней женщиной или вдовой. Даже восстание 1381 года было «отчасти спровоцировано чрезмерно усердными уполномоченными по подушному налогу, которые считали своим долгом «бесстыдно задирать юбки молодым девушкам, чтобы выяснить, не развращены ли они общением с мужчинами», и таким образом собрать с них налог за потерю девственности». Ну а как осуществлялась «продажа» богатых наследниц и брались штрафы с вдов, желающих устроить свою жизнь по собственному выбору, я уже писала.

Сцена в публичном доме Августин, Ла Сит де Дьё, ок. 1475 г.

«Короче говоря, — насмешливо резюмирует Джудит Беннет, — управление сексуальностью было, как в одном средневековом стихотворении учила дочь умная женщина, “бизнесом”, который она даже сравнивала с мясной лавкой, выставляющей мясо на продажу. Молодых женщин воспитывали так, чтобы они хорошо справлялись с этим делом, смешивая сексуальную привлекательность и мечты о любви с деловыми переговорами».

Сексуальное поведение женщин в средневековом обществе контролировалось многими механизмами, как легальными, так и неформальными. Семьи следили за поведением своих дочерей, хотя и не всегда успешно. Соседи наблюдали и сплетничали, и эти сплетни могли перерасти в обвинения в церковных судах. Церковь формировала поведение не только через дисциплинарные меры своих судов, но и через влияние священников на прихожан.

Карл VII передает документ Жанне д’Арк

Клавдия Опитц пишет, что в основном продажей сексуальных услуг занимались незамужние служанки и молодые бедные вдовы — в силу беспомощности и отсутствия средств к существованию. Народный проповедник XIII века Хумберт де Романис предостерегал «бедных женщин в городах» от колдовства, доверчивости и сварливости — от всех «грехов», к которым склонны доведенные до отчаяния бедные, — но более всего от безнравственности, потому что бедность и распутство часто идут рука об руку. Для бедных и не имеющих защиты женщин проституция становилась способом выживания и, как ни парадоксально, даже защитой от насилия.

Похожие данные приводит и Татьяна Рябова в книге «Женщина в истории западноевропейского Средневековья»: «Основная причина обращения к такому виду ремесла была традиционной — бедность; не случайно среди проституток преобладали cлужанки и бедные вдовы, оставшиеся с маленькими детьми. В поисках дополнительного источника существования проституцией занимались и замужние женщины. Нередко женщин подталкивало к проституции и мужское насилие. В редких случаях в бордель отдавали своих дочерей и жен за долги. В XIV веке к этому промыслу пришлось прибегнуть тем женщинам, которые были вынуждены покинуть совершенно обедневшие дома бегинок».

Полетта Л’Эрмит-Леклерк упоминает еще одну категорию женщин, пополнивших ряды проституток в середине XII века, — бывших жен священников, оказавшихся после тотального запрета папы на брак священнослужителей незамужними и мешающих своим бывшим супругам.

Век продажной женщины недолог — потеряв молодость и привлекательность, она теряет и возможность зарабатывать на жизнь. Да и мало кто из проституток дожидался старости, большинство пытались «завязать» пораньше, пока еще есть силы и надежда, что удастся заняться чем-то другим.

Самым удачливым удавалось накопить денег и выйти замуж — благо еще в 1198 году папа Иннокентий III провозгласил достойным делом жениться на проститутке и помочь ей покончить с грешной жизнью. Следуя этому призыву, в некоторых городах даже основывали специальные благотворительные учреждения, устраивающие браки «благочестивых работников» и «бедных грешниц».

Обличение нравов, Валерий Максим, Достопамятные деяния и изречения, манускрипт 1450–1475 гг., Франция

Женщины, обладавшие деловой хваткой, оставались в профессии, но уже как хозяйки борделей или сводни, осуществляющие общение с клиентами.

Но таких было меньшинство. Большинство проституток умирали молодыми, от болезней или убийств, либо сами связывались с преступностью — становились воровками и заканчивали свой путь в тюрьме или на виселице.

Для тех, кто хотел вырваться из сетей «древнейшей профессии», был и еще один путь — просить помощи у церкви. Некоторые монастыри были готовы принимать раскаявшихся грешниц. А уже с XIII века стали появляться ордена святой Марии Магдалины, где кающимся грешницам, в основном проституткам, должны были помогать начать праведную жизнь. Все папы позднего Средневековья поощряли такие усилия, и даже не относящиеся к ордену обители, которые принимали бывших проституток, получали вклады от высокопоставленных лиц.

Монахи в бане, Прага, 1490-1510

В Вене в 1384 году был основан дом для приема «бедных свободных женщин, которые ищут, как отказаться от своей греховной жизни и исправить пути свои». Этот дом, известный как Дом Душ, был устроен как монастырь, но в нем жили без принесения обета. «Некоторые из женщин, искавших в Доме защиты от жизни проститутки, уходили из него женами почтенных горожан, — пишет Клавдия Опитц. — Тем не менее, все эти учреждения могли спасти лишь малый процент женщин от “греха нецеломудрия”… Даже в сельской местности тайная проституция была на подъеме в областях, переживающих социальный хаос и экономический упадок, такой, как во Франции во времена Столетней войны, когда множество молодых одиноких или овдовевших женщин боролись за выживание».

И здесь я не могу удержаться и не рассказать о еще одном варианте коммерции, а в некотором смысле и «продажности» средневековых женщин, причем таком, который иногда, если очень повезет, могли использовать и проститутки, желающие завязать с прошлым.

Средневековая сатира нередко высмеивала пожилых женщин, выходивших замуж за молодых мужчин. Чаще всего речь шла, конечно, о глупых богатых старухах, которых дурачил красивый авантюрист, надеявшийся вскоре остаться состоятельным вдовцом. Даже в рассказе Батской ткачихи есть подобный эпизод, который она, правда, ловко выворачивает наизнанку, — она сама купила себе молодого красивого мужа, а когда он стал наглеть, обвинила его в желании ее убить, напугала и загнала себе под каблук.

Кроме того, такие браки бывали в ремесленной среде, поскольку в некоторых городах действовали законы, по которым вдове, чтобы продолжить дело ее покойного мужа, следовало выйти замуж за кого-нибудь из подмастерьев и поставить его мастером в унаследованной мастерской.

Однако были случаи, когда молодые люди женились на совершенно небогатых пожилых женщинах. Это порицалось обществом и церковью, но запретить было невозможно, тем более никто не мешал паре объявить, что у них духовная любовь и целомудренный брак.

Для чего женщины на пороге старости выходили замуж за молодых парней? Если оставить в стороне сексуальные инсинуации, то все просто — чтобы иметь опору, мужчину в доме, чтобы тот работал и содержал ее. Не зря в такие браки вступали как раз бедные женщины.

А вот ради чего на них женились молодые мужчины? И вот как раз тут причина будет прекрасно понятна и современным людям.

Сцена в бане

Ради «прописки»!

Города постоянно пополнялись молодыми людьми из деревни. Младшие сыновья, которым не досталось ни клочка земли, беглые вилланы, разорившиеся фермеры — все они искали счастья внутри городских стен. Но для того, чтобы стать полноправным горожанином, иногда было недостаточно просто приехать в город, средневековые законы о бродяжничестве были очень суровы. А уж вступить в какой-нибудь цех и начать прилично зарабатывать и вовсе было очень сложно. И даже прислугой наняться в хороший дом можно было лишь по рекомендации. Поэтому иногда наиболее простым способом «легализоваться» была женитьба на почтенной местной вдове. Это давало крышу над головой, возможность свести знакомство со всеми соседями, получить какие-то рекомендации, а если вдова имела отношение к ремесленному цеху — даже устроиться подмастерьем.

Разумеется, такие случаи были единичными, но зато они так хорошо иллюстрируют, что разница между современным человеком и средневековым в сущности не так уж велика…

Каким было образование женщин в Средние века? Принято считать, что никаким. Да и вообще, даже грамотных мужчин было мало, что уж говорить о женщинах. Учили чему-то только в монастырях, светские люди и без наук прекрасно обходились. Даже читать никто, кроме монахов, не умел, в том числе и знатные люди. Действительно, зачем рыцарю образование? Мечом махать и так можно. Королевские чиновники — и те подписывались крестиком. Об остальном народе можно даже не упоминать…

Эту «прекрасную» картину, щедро нарисованную темными красками, портят лишь всякие досадные мелочи вроде огромных судебных архивов, написанных отнюдь не крестиками, или бухгалтерских книг, которые были у любого купца, в любом монастыре и даже у любого ремесленника. А также — тысячи сохранившихся средневековых рукописей, плюс данные о том, что это лишь малая толика от реально существовавшего количества, ведь в каждом монастыре ежегодно переписывались сотни книг, а с XIII века копирование рукописей вообще было поставлено на поток. Не будем забывать и о том, что и бумага, и книга как таковая в принципе были изобретены в Средние века.

Женское образование и воспитание вызывало в Средневековье столько споров, что их отголоски запутывают историков до сих пор. С одной стороны, женщина была вроде как сосуд греха, и вообще ее дело — рожать детей и вести хозяйство, зачем ей образование. Робер де Блуа, например, автор двух трактатов о воспитании, назвал их «Обучение господ» и «Целомудрие дам» — его подход к женскому образованию ясен уже по одним только названиям. В трактате для женщин у него в основном рекомендации не «оголяться», не разрешать другим прикасаться к их телу и губам, не слишком много есть и пить, не останавливаться перед окнами чужих домов, не лгать и т. д.

Валерий Максим, Достопамятные деяния и изречения, манускрипт 1450–1475 гг., Франция

Примерно такое же мнение высказывает и Филипп Новарский, когда пишет о воспитании женщин. По его мнению, девушек, в отличие от юношей, не следует учить чтению и письму, если только они не собираются стать монахинями, потому что ненужные знания ведут только к греховным увлечениям, а для благополучия женщины достаточно плотской и нравственной чистоты.

С другой стороны, практические соображения сильно противоречили идеологии. Кто управлял замком или поместьем, пока рыцарь воевал? Кто вел дела, пока торговец уезжал по делам, причем иногда чуть ли не на другой конец Европы? Кто присматривал за мастерской во время болезни и отсутствия ремесленника? Естественно, жены. По очень простой и практичной причине — жена была единственным человеком, которому можно было полностью доверять. Поэтому, даже если не учитывать того, что и для ведения домашнего хозяйства необходимо как минимум уметь считать, образованная жена была для мужчины помощницей, а неграмотная — обузой. Естественно, речь не об университетском образовании, но уж читать, считать и иметь определенные специальные знания, касающиеся рода деятельности мужа, было практически необходимо.

Нельзя забывать и о вдовах. Они составляли довольно большую часть средневекового общества, причем многие из них были молоды (особенно вторые-третьи жены, которые обычно были намного младше мужей). В Англии, например, в XV веке, когда мужчины активно гибли то в битвах с французами, то в гражданских войнах, в руках вдов находилось до трети всех аристократических земельных владений. Цеховая статистика тоже говорит в пользу женщин — вдовы нередко наследовали мастерскую покойного мужа и продолжали его дело. Вели женщины и торговые дела, особенно в таких купеческих странах, как Англия и итальянские государства.

Все это нашло отражение и в философско-воспитательной литературе. Франческо да Барберино, например, в трактате «Поведение и нравы женщины», написанном в 1318–1320 годах, размышлял об обучении женщин чтению и письму и отмечал, что «многие это одобряют и многие порицают». Сам он, пусть и с неохотой, но допускал, что знатной женщине стоит научиться читать и писать «надлежащим образом» на тот случай, когда, овдовев, она станет «хозяйкой земель и госпожой вассалов». А кроме того, у женского образования, по его мнению, была еще одна важная цель — чтобы потом они, став матерями, могли дать хорошее начальное образование своим сыновьям. Кстати, в качестве учителей для знатных девочек он рекомендовал нанимать женщин. Это само по себе уже говорит о существовании достаточного количества образованных женщин, которые могли бы работать домашними учительницами.

Татьяна Рябова пишет также о «признании допустимости и даже необходимости элементарного образования для девочек (оговоримся, что в большинстве случаев речь шла о представительницах знатных родов). Такую точку зрения можно выявить на материале двух известных произведений педагогической мысли XIII века. Одно из них — трактат “Об образовании детей благородных родителей” (между 1247 и 1249 гг.) Винцента из Бове (ок. 90-х гг. XII в. — ок. 1264), автора едва ли не самой известной в средневековье энциклопедии “Великое зерцало”. В своем педагогическом опусе Винцент собрал многочисленные цитаты из античных, раннехристианских, средневековых авторов, посвященные образованию и воспитанию; подчинив их своему замыслу, он представил стройную систему обучения детей, в которой среди прочих проблем рассматривался вопрос об образовании девочек. Обучению и воспитанию девочек посвящено также несколько глав в трактате другого известного мыслителя того же периода Эгидия Колонны Римского (1246/47—1316) “О наставлении государей” (трактат издан в 1285 году).

Оба автора считают честным, полезным и благородным занятием для девушки знатного рода не только домашнюю работу, но и чтение. Обосновывая это, Винцент ссылается на слова Иеронима, обращенные к деве Евстохии: “Чаще читай, изучай как можно больше. Пусть сон захватывает тебя, когда ты держишь книгу, и пусть лицо твое склоняется на святую страницу” (Винцент, с. 134). Однако чтением они предлагают и ограничить женское образование… В программу чтения для девушек и Винцент, и Эгидий включили лишь религиозную литературу.

Луиза Савойская играет в шахматы, Нравоучительная книга о шахматах любви, манускрипт 1496–1498 гг., Франция

Винцент немало внимания уделяет возрастным особенностям ребенка и необходимости их учитывать при выборе методов обучения. Решая этот вопрос в отношении девочки, средневековый писатель соглашается с основными положениями известного письма Иеронима к Алетии. Во-первых, учить грамоте девочку лучше в игровой форме (“пусть сделают для нее буквы из самшита или слоновой кости… и пусть она играет ими, чтобы и игра была обучением”). Во-вторых, следует использовать ее желание соревноваться с другими ученицами, свойственное возрасту: пусть будут у нее подружки по учению, которым бы она завидовала и чьими успехами она была бы уязвлена. Нельзя наказывать юную ученицу за ее неуспевание, но следует поощрять ее ум, чтобы она радовалась в случае успеха и печалилась от неудач. В-третьих, чтобы девочка могла отдохнуть и заниматься с новой силой, разумно чередовать род занятий, например при помощи молитвы и труда.

Особенности содержания образования девочек и мальчиков определялись различиями его целей. Мальчиков, обучая, готовили к участию в общественной жизни. Главная же цель образования девочки — в этом Винцент и Эгидий единодушны — возможность для нее чтением (и постоянным трудом) избежать влечения к плотскому наслаждению, пустословию, которые суть детища безделья. И если уж женщина по причине природной слабости разума своего не может не тянуться к удовольствиям, пусть эти удовольствия будут достойными и полезными, как то чтение и труд, считает Эгидий Римский. В отношении необходимости обучения девочки трудовым навыкам многими авторами использовался еще один, не менее распространенный аргумент. Всех девушек следует учить ремеслу: бедные смогут работать и тем приносить пользу своему дому; более состоятельные должны знать все о ведении домашнего хозяйства, чтобы впоследствии руководить домашней экономикой; аристократки же обучаются ремеслам “благородным” (вышиванию, например), чтобы достойно занять свое свободное время.

Французский рыцарь Делатур Ландри (вторая пол. ХIII в. — после 1380) в книге, написанной в назидание своим дочерям, также считал, что женщина должна быть обучена грамоте: читая, она сможет утвердиться в вере и избежать тех опасностей, которые подстерегают душу. Хотя, полагал автор, от женщины невозможно требовать, чтобы она хорошо разбиралась в Священном Писании.

Гораздо менее влиятельной была еще одна, третья, точка зрения, согласно которой предусматривалась более широкая программа женского образования. Эта позиция представлена в трактате Пьера Дюбуа “Об отвоевании Святой Земли” (1306–1307). Дюбуа (ХIV в.), предложивший реформировать систему образования в условиях растущей потребности государства в разного рода ученых специалистах, считал, что потребность эту следует удовлетворять в том числе и за счет женщин. Этим объясняется то, что программа образования девочек, предлагаемая Дюбуа, почти не отличается от программы образования мальчиков…

Несколько особняком стоят взгляды на образование женщин, связанные с куртуазной традицией. Показательно мнение Жака д’Амьена (XIII в.): “Дама должна овладеть грамотой, чтобы читать романы; уметь писать, чтобы отвечать на записки возлюбленных; играть в шахматы, поддерживать остроумную светскую беседу, петь и играть на различных инструментах. Прекрасная Дама, блистающая в свете, — вот цель куртуазного образования”.

Но это все теории ученых мужей, перейдем к тому, что было на практике. Для начала надо вспомнить, что детством и юностью средневековых людей можно считать возраст от 5–7 до 14–20 лет — в зависимости от того, когда и по каким причинам для них наступало время полной самостоятельности. Про более ранний возраст особо говорить нет смысла, маленькие дети во все времена вели примерно одинаковую жизнь. В Средневековье малыши до 18 месяцев обычно сосали грудь (в знатных семьях сначала материнскую, потом кормилицы). Потом, под присмотром матерей, старших сестер, других родственниц, а если позволяли финансы, то и нянек, учились ходить, говорить и приобретали прочие необходимые для жизни навыки.

А вот дальше начиналось самое интересное. Если ребенку удавалось дожить до 5–7 лет, что, как мы помним, было уже определенным достижением, его начинали готовить к тому, что через несколько лет он станет взрослым. Времена были суровые, любая социальная политика была лишь в самом зачатке, о ювенальной юстиции и говорить нечего, так что главной целью взрослых по отношению к детям было не подарить им какое-то там светлое и счастливое детство, а научить их зарабатывать себе на жизнь. Поэтому обучение и воспитание проводили очень интенсивно, не жалея розог, чтобы к 14–20 годам юноши и девушки овладели необходимыми профессиональными навыками и были готовы стать самостоятельными. В рамках своего пола и сословия, конечно.

Бракосочетание Изабеллы Французской и Эдуарда II, Староанглийские хроники, манускрипт 1471–1483 гг., Фландрия

Крестьянские подростки очень рано начинали работать как по хозяйству, так и в поле — сначала помогали по дому, а потом постепенно обучались всему тому, что умели их матери и отцы. Английские письменные источники подтверждают, что к работам в земледелии и животноводстве крестьянские дети привлекались уже с 8–9 лет.

Французские источники изучены менее полно, но в целом дают такую же картину. Сначала дети помогали матери, потом пасли гусей, кормили домашнюю живность, носили взрослым еду в поле, а постепенно начинали выполнять и более тяжелую работу. К 14–15 годам крестьянские дети овладевали уже всеми хозяйственными премудростями, так что и взрослыми они становились не условно, а практически по-настоящему.

Городские дети во все времена были в чуть лучшем положении — у них были еще кое-какие варианты, кроме ежедневного изнурительного труда, ждавшего 90 % крестьянских детей (оставшиеся 10 % — это в основном те, кто сумел сбежать в город). Так что и в Средние века детство у них было немного длиннее. Да, они тоже помогали по дому, потом их отдавали в ученики или прислугу, но в целом трудиться наравне со взрослыми городские дети начинали несколько позже деревенских. К тому же в городе можно было учиться.

Безграмотность средневековых людей сильно преувеличена. К Позднему Средневековью около 20 % горожан умели писать, а читать хотя бы по слогам и вовсе подавляющее большинство. Почему такая разница между умением читать и писать?

Современному человеку трудно понять, в чем разница. Мы-то сейчас читать и писать учимся параллельно. Но в Средние века все было по-другому. Вспомните про крестики вместо подписей королевских чиновников в IX–X веках. Неужели кто-то в здравом уме дал бы составлять и подписывать документы людям, не умеющим читать? Естественно, нет, мало ли что им там подсунут для подписи и печати.

Вход Изабеллы Французской в Бристоль, Хроники Фруассара, манускрипт 1470-х гг., Франция

Все объясняется просто — в Средние века читать и писать учились по-разному, и это были два совершенно отдельных процесса. Поэтому множество людей умело читать — кто-то бегло, кто-то с грехом пополам, — но при этом совершенно не умело писать, как уже упоминавшийся Карл Великий.

Аллегория, Двенадцать дам риторики, манускрипт второй половины XV в., Бургундия

Как учили читать? Не по буквам, а по словам и целым речевым конструкциям. Кто изучал иностранные языки по различным ускоренным методикам, поймет, о чем идет речь. В Средневековье для этого часто использовались молитвы (если учились читать на латыни) или какие-то простые, всем известные тексты.

В принципе, так научиться читать можно даже самостоятельно и уж точно — с помощью любого другого умеющего читать человека. Конечно, с таким подходом умение читать бегло напрямую зависело от количества и разнообразия прочитанных книг. Но для большинства людей огромный словарный запас и не требовался — читали они в основном королевские указы, деловые письма и записи в бухгалтерских книгах, а там словарь довольно ограниченный.

Другое дело — умение писать. Этому учили примерно как сейчас — сначала буквы, потом их сочетания, дальше слова, словосочетания и, наконец, предложения. Это требовало времени, сил и денег — учителю надо было платить. Поэтому если читать к XIV веку в городах умело большинство населения, то писать — 20–25 % (в деревнях — от силы 5 %). Чем глубже в Средневековье, тем эта цифра, разумеется, ниже, зато в XV веке уровень образования рванул вверх настолько, что, как я уже говорила, понадобилось книгопечатание, чтобы удовлетворить растущий спрос на литературу.

Итак, городские дети обоих полов ходили в какие-никакие школы, учились читать, считать и понимать Закон Божий, но уже лет в десять их отправляли работать или овладевать азами приличной профессии, то есть отдавали в услужение, а если могли себе позволить, то в ученики. Бывало, конечно, что в услужение отдавали и раньше — иногда даже в семь лет, — но, как правило, хозяева предпочитали брать детей постарше.

Данные о возрасте маленьких слуг, в основном, можно почерпнуть из судебных документов. Так, например, некая Джулиана Чемберлен подала в суд на Уильяма Клерка за то, что он незаконно забрал у нее дочь Элен, семи лет, и сделал служанкой в своем доме — на срок, опять же, в семь лет. По решению суда Элен была отослана обратно к матери, хотя девочки в целом поступали в услужение и обучение раньше мальчиков. Да и вообще слугами становились раньше, чем учениками мастеров: в услужение преимущественно шли дети, чьи родители не могли заплатить мастеру за обучение ремеслу, а для того, чтобы работать прислугой, никакого специального образования не требовалось.

В начале XIV века во многих городах законы устанавливали минимальный возраст начала ученичества у ремесленника в тринадцать лет, хотя на практике учиться отдавали и раньше. В первую очередь это касалось детей из бедных семей — дело в том, что мастеру за обучение надо было заплатить. Однако если у родителей не было денег, он мог согласиться взять ребенка учеником условно бесплатно, но при этом срок ученичества удлинялся. В чем был выигрыш мастера? В том, что он получал бесплатную рабочую силу, — ученик за положенный срок овладевал профессией, а потом, уже став квалифицированным работником, отрабатывал у мастера за свое обучение.

Постепенно минимальный возраст, с которого можно было отдавать детей в ученики, повышался — к концу XIV века он вырос до пятнадцати лет и продолжал расти. Причин было несколько — например то, что некоторые ремесленные цеха стали требовать, чтобы потенциальные ученики умели читать, считать и даже писать, а следовательно, перед поступлением в обучение требовалось сначала получить начальное образование. К тому же цеха стремились искусственно ограничить число мастеров, чтобы избежать обесценивания их труда.

Конечно, в Средние века даже в самых передовых странах большинство девушек обычно довольствовались лишь домашним образованием. Это, в общем-то, естественно: в те времена предполагалось, что женщина не должна работать, ее дело — вести домашние дела, поэтому и обширное систематическое образование ей ни к чему, только зря время потратит. Были, конечно, исключения, были даже женщины, окончившие университет, но все-таки это исключения, а не правило.

Этика, политика и экономика Аристотеля, манускрипт 1453–1454 гг., Франция

Сохранились данные, что во Флоренции 1338 года было около десяти тысяч школьников. Это на город со стотысячным населением. И по свидетельствам современников, в это число входили и девочки. «От восьми до десяти тысяч мальчиков и девочек учатся читать, от тысячи до тысячи двухсот мальчиков в шести школах изучают счет и алгебру, — писал Джованни Виллани. — Тех же, кто обучается грамматике и логике, насчитывается от пятисот пятидесяти до шестисот человек в четырех больших школах».

Учитывая, что в то время около 40 % жителей было моложе 18 лет, нетрудно подсчитать, что в школе учился каждый четвертый ребенок, то есть как минимум 25 % жителей в итоге становились грамотными. В Англии в тот же период, по подсчетам Мортимера, в городах грамотными были около 20 % жителей.

Но, разумеется, даже по этой краткой записи видно, что девочки централизованно получали только начальное образование, в среднюю школу шли только мальчики, а если семья девочки считала, что ее надо учить дальше, ей обычно уже нанимали учителей.

Похожая ситуация была и в других странах, хотя большинство из них несколько отставали от Италии по качеству образования. Но известно, что в Париже в XIV веке школы были разделены на мужские и женские, а до этого практиковалось совместное обучение, из чего можно сделать вывод, что девочек там начали учить в школах как минимум с XIII века, а скорее всего, и раньше. Мальчики и девочки обучались совместно и в Германии, а в Италии были как смешанные, так и раздельные школы.

«Итальянские документы XIV–XV вв., — пишет Рябова, — показывают, что женщин было немало и среди городских учителей. Приведем договор, заключенный учительницей и братом ученика и позволяющий судить о программе образования, по которой предполагает обучать женщина-учительница: “Сеньора Клементия, учительница детей, за вознаграждение 40 сольдо обещала Липпи Казини без каких-либо дополнительных расходов содержать, наставить и обучить его брата… читать и писать в такой мере, чтобы он мог читать Псалтырь, Доната и упражняться в письме…” (Донатом, поясним, называли самый популярный учебник латинского языка по имени его автора, грамматика IV века.)»

В Средневековье на жизнь смотрели достаточно практично, поэтому в каждой маленькой девочке из приличной семьи видели будущую жену, мать и хозяйку дома. А следовательно, ее с детства и готовили к ведению домашнего хозяйства и выполнению прочих обязанностей, положенных ей по статусу.

Чем выше был этот статус, тем больше подразумевалось обязанностей. Дочь состоятельного купца или ремесленника должна была уметь управлять хозяйством, готовить, шить (и вообще рукодельничать), читать, писать, вести домашнюю бухгалтерию и т. д. «О грамотности горожанок, в том числе небогатых, — упоминает Рябова, — свидетельствует тот факт, что среди завещаемого им имущества нередко упоминаются книги».

Дочь знатного дворянина вдобавок ко всему этому должна была танцевать, музицировать, разбираться в литературе, искусстве, геральдике, генеалогии и политике. Причем последнее — обязательно, потому что период феодализма — это время гражданских войн и постоянного противостояния различных партий. Без знания, кто с кем в каких отношениях, кто кому кем приходится и какая предыстория у каждого конфликта, и шагу нельзя было ступить. Кроме того, знатной даме надо было немного разбираться и в военном деле, ведь в отсутствие мужа именно она управляла поместьем и защищала замок от посягательств.

Ну и, наконец, дочери аристократии и тем более королей вдобавок ко всему перечисленному (готовить и шить они тоже должны были уметь) обучались искусству дипломатии, иностранным языкам, читали античных и современных авторов — потому что им в случае необходимости (отсутствия мужа, а также вдовства и опеки над детьми) требовалось управлять графством, а то и целой страной. И случаев, когда такие знания, умения и навыки знатным дамам приходилось применять на практике, в Средние века было немало.

«Веспасиано да Бистиччи с восхищением отмечает “необычайную образованность” многих женских персонажей своего труда, — пишет Татьяна Рябова, — прежде всего имея в виду чтение ими религиозной литературы. Заметим, однако, что он же предостерегает женщин от увлечения книгами, которые могут привести к греху, — такими, например, как “Декамерон” Боккаччо или сонеты. Помимо появления панегириков образованным женщинам, гуманиcтическая культура Италии примечательна созданием трудов, в которых речь идет не только о более широкой, чем ранее, программе образования женщины, но и о возможности для нее участвовать в научных занятиях. Корреспонденты известных итальянских женщин-гуманисток высказывают в своих письмах одобрение их научных занятий и призывают их совершенствовать свои познания. Например, Л. Квирини в письме к Изотте Ногароле рекомендует: “Читай Аристотеля, Боэция, арабов, а не новых философов” (под новыми философами он подразумевал, видимо, схоластов)…

Науки в образе женщин, Этика, политика и экономика Аристотеля, манускрипт 1453–1454 гг., Франция

Но существовали сферы интеллектуального труда, в которые доступ женщинам был закрыт. Поскольку женщина не могла учиться в университете и, следовательно, изучать юриспруденцию или медицину, то она не могла и практиковать как юрист или доктор — ведь соответствующие лицензии городские муниципалитеты выдавали лишь лицам с университетским дипломом. Правда, история донесла до нас интересные свидетельства об исключениях из этого правила. Так, в XIV веке итальянская девушка по имени Новелла, дочь известного ученого Джованни д’Андреа, друга Петрарки, не только посещала занятия в университете, но даже читала там лекции вместо заболевшего отца. Когда это происходило, между ней и студентами ставили ширму — и потому, что это выходило за рамки тогдашних приличий (публичная сфера считалась сферой мужской), и для того, как гласит легенда, чтобы слушатели не отвлекались, взирая на удивительную красоту девушки. Лекции в университете читали также Бетина, сестра Новеллы, Констанция Календа из Неаполя. В 1380 году в Болонском университете преподавала медицину и моральную философию Доротея Букка, дочь болонского философа и медика. Сохранились упоминания и о том, что некоторые женщины, например Элеонора Аквитанская, тайно посещали лекции в университете. Сложнее было нарушить запрет заниматься интеллектуальной деятельностью профессионально. Но и здесь были исключения — власти нередко нарушали запрет и позволяли женщинам-врачам практиковать. Алессандра Джиллани (ум. 1326) из Болоньи во время занятий студентов препарировала человеческие тела, показывая им устройство органов человека».

Из книги Йена Мортимера

«СРЕДНЕВЕКОВАЯ АНГЛИЯ. ГИД ПУТЕШЕСТВЕННИКА ВО ВРЕМЕНИ»

Супруга Эдуарда II, королева Изабелла, известная благодаря Дрюону как «Французская волчица», собирала книги с большим энтузиазмом. У нее было немало религиозных книг, в частности потрясающе иллюстрированное Откровение, двухтомная Библия на французском, книга проповедей на французском, два Часослова Девы Марии, а также различные антифоны и служебники, которыми она пользовалась в личной часовне. Кроме того, у нее была энциклопедия «Сокровище» Брунетто Латини на французском языке и не менее двух исторических книг: «Брут» (в одном переплете с «Сокровищем») и книга о генеалогии королевской семьи. Наконец, у нее было десять, а может быть, и больше романов. Среди них — «Деяния Артура» (переплетенные белой кожей), «Тристан и Изольда», «Аймерик Нарбоннский», «Парцифаль и Гавейн» и «Троянская война».

Десять романов указывают на то, что Изабелла любила читать. Но даже этим дело не ограничивается. Она не только просила книги у друзей, но и брала их из королевской библиотеки. Библиотека располагалась в Тауэре (который тогда еще не был тюрьмой), и в ней хранилось не менее 340 книг. В молодости она брала для себя романы, а для сыновей — такие книги, как «История Нормандии» и трактат Вегеция «О военном деле».

Пьер Мишо, Танец слепых

Ее сына, Эдуарда III, нельзя было назвать большим любителем литературы, но он умел читать и писать и высоко ценил книги. Однажды, в 1335 году, он заплатил 100 марок (66 фунтов 13 шиллингов 4 пенса) за один фолиант. Многие приносили ему книги в дар, и их тоже отправляли в королевскую библиотеку. Когда король просил почитать для него в покоях, кто-нибудь из слуг отправлялся в библиотеку за книгой.

Вот что такое книги для аристократии: сотни ценных светских рукописей на английском и французском языках и религиозные рукописи на латыни, которые передавали из рук в руки и читали вслух. Джоанна, леди Мортимер, взяла с собой в Уигмор в 1322 году четыре романа. Томас, герцог Глостер (младший сын Эдуарда III), к 1397 году собрал в своей личной часовне Плеши сорок две религиозные книги, а в замке — еще восемьдесят четыре, в том числе «Роман о розе», «Гектора Троянского», «Роман о Ланселоте» и «Деяния Фулька Фитцварина». Жена Томаса была из семьи Богунов, графов Херефордов, которые весь XIV век покровительствовали книжным иллюстраторам, так что некоторые книги приятно было не только слушать, но и рассматривать…

Поскольку все книги были рукописные, они были довольно дороги, так что «просто почитать» их обычно не брали. Леди устраивали чтения в садах аристократических домов: сидя на траве в тени деревьев, они слушали, как им читают. Но, кроме таких случаев, читали обычно все же в помещении. Общественные чтения устраивали в холлах, но бывали и приватные чтения для лорда, его семьи и приглашенных гостей, которые устраивали в соляре…

Средневековье невозможно представить без рыцарства, а рыцарскую культуру — без куртуазного культа Прекрасной Дамы.

Считается, что идея куртуазной любви зародилась в конце XI века и первым ее идеологом был трубадур Гильом IX, герцог Аквитании. Само название, правда, не средневековое, термин «куртуазность» придумал в 1883 году французский медиевист Гастон Парис, чтобы охарактеризовать страстную любовь Ланселота и Гиневры в романе Кретьена де Труа. Парис определял куртуазную любовь главным образом с точки зрения мужчины-любовника, характеризуя ее как внебрачную связь, в которой любовник служит надменной и капризной даме и полностью подчиняется ее власти. Чтобы получить ее любовь, поклонник должен был соответствовать образу идеального рыцаря.

Идеи куртуазности развивались в рыцарской литературе разных европейских стран и везде имели свои региональные особенности, но все же классической считается именно французская куртуазная традиция.

Жорж Дюби[31] в исследовании «Женщины при дворе» очень четко и понятно описывает появление и укоренение во Франции XII века новой не только для Средневековья, но и во многом для человечества в целом модели отношений между мужчиной и женщиной, которую современники назвали fine amour («утонченной любовью»). Именно эту модель эмоциональных и физических отношений между рыцарями и дамами сейчас и принято называть «куртуазной любовью».

Турнир, Маленький Жан из Сантре, манускрипт последней четверти XV в., Франция

Кстати, любопытно, что куртуазность во французской литературной традиции не обязательно включает в себя любовь. Влюбленный героический Ланселот у Кретьена де Труа — это действительно образец куртуазного любовника, но его друг, сдержанный и благородный Гавейн, не менее куртуазен в своем поведении, хоть и не влюблен. Любовь — это награда, но идеальный рыцарь должен вести себя соответственно и без ожидания награды. Именно потому, что он рыцарь.

«Несомненно, что традиция более благосклонного отношения к женщине была тесно связана с распространением культа Девы Марии. С XI века культ распространяется параллельно с ростом рыцарства и получает в рыцарской среде свое подобие в форме поклонения Прекрасной Даме. Этот широко известный атрибут рыцарства имел два противоречивых источника: христианскую доктрину любви возвышенной, духовной, отрицающей сексуальность и идущий от Античности идеал эротической любви, причем эротический элемент постепенно отходит на второй план. Поклонение Даме культивировалось при многих блестящих дворах Западной Европы: в Бретани, Бургундии, при дворе Элеоноры Аквитанской и Генриха II в Англии (XII в.) и при дворе французского короля Людовика VII (XII в). Дамы сами способствовали распространению этого культа, они покровительствовали трубадурам и являлись главными вдохновителями и подлинными ценителями искусства куртуазной любви…

Наиболее обстоятельно куртуазная теория представлена в сочинении «О любви» (ок. 1184–1186), принадлежащем перу Андрея Капеллана, духовника французского короля. Любовь, по словам Капеллана, преображает человека: даже грубого и невежественного заставляет блистать красотой, низкородного одаряет благородством нрава, надменного благодетельствует смирением. Андрей Капеллан выделяет три пути достижения любви: красота облика, доброта нрава и красноречие.

В системе правил для любящих, представленной Капелланом, тридцать одно правило. Приведем некоторые из них:

— супружество не причина к отказу от любви;

— кто не ревнует, тот не любит;

— что берет любовник против воли другого любовника, в том нет вкуса;

— любовь разглашенная недолговечна;

— легким достижением обесценена бывает любовь, трудным — входит в цену;

— кого безмерное томит сладострастье, тот не умеет любить.

Все более опутываясь бесчисленными правилами, куртуазная любовь превращается в род ритуала, игры. Много общего она имела и со средневековой схоластикой. Любили головой, а не сердцем; как схоластики дебатировали в университетах, так поэты дебатировали при дворах — что можно, а что нельзя считать любовью; что соответствует строгим правилам куртуазности, а что расходится с ними.

Кодекс рыцарской любви долго существовал и после того, как рыцарский дух его покинул. Безусловно, культ Прекрасной Дамы, созданный в рамках куртуазной культуры, оказал сильное влияние на преодоление женоненавистничества и подготовил почву для рождения одухотворенной индивидуальной любви. Однако об этом благотворном влиянии можно говорить скорее применительно к последующим эпохам, чем собственно к Средневековью. Разумеется, культ женщины был идеалом маленькой аристократической касты…»

Т. Б. Рябова, «Женщина в истории западноевропейского Средневековья»

Андрей Капеллан[32] в своем трактате «О науке куртуазной любви» писал, что «любовь есть некоторая врожденная страсть, проистекающая из созерцания и неумеренного помышления о красоте чужого пола, под действием каковой страсти человек превыше всего ищет достичь объятий другого человека и в тех объятиях по обоюдному желанию совершить все, установленное любовью».

То есть куртуазная любовь при всей ее красоте, замысловатости, стремлении к подвигам и возвеличиванию предмета любви до небес, в основе своей имела все то же сексуальное влечение. И все, что рыцарь совершал ради дамы, он совершал, томимый плотским желанием. А вершиной, кульминацией романтических отношений с возлюбленной выступал секс. Кстати, Андрей Капеллан, блюдя мораль и беспокоясь о том, что куртуазные отношения обычно предполагались между замужней дамой и неженатым рыцарям, советовал так называемую «простую» любовь заменить тем, что он называл «смешанной» любовью. Историки, изучавшие его трактат, в том числе и в переводах (тоже средневековых) на разные языки, сходятся на том, что он имел в виду применение таких способов сексуального контакта, которые позволяли бы получить удовольствие, но без риска появления незаконнорожденного потомства.

Все эти оригинальные подробности становятся более понятными, если принять во внимание, что формулировка Андрея Капеллана — это не фундамент, на котором начала строиться идея куртуазной любви, а скорее наоборот — вывод, результат размышлений об этом феномене, выросшем в рыцарской культуре. Еще до него сочиняли стихи трубадуры, воспевавшие красоту своих возлюбленных и свое неимоверное желание, причиняющее им жестокие страдания. Да и средневековые врачи оставили сведения о совершенно реальных недугах некоторых знатных господ, страдавших от любовной тоски, которая иссушала их и только усиливалась от неразумного излишнего созерцания красоты желаемого объекта.

Наказание соперника в присутствии неверной дамы, Маленький Жан из Сантре, манускрипт последней четверти XV в., Франция

Были и невизуальные формы красоты, которые также вызывали у мужчин страсть, сексуальное влечение. Это был и голос, который считался таким мощным оружием, что богословы вполне серьезно запрещали участие женщин в любых дебатах, потому что они, как сирены, заставят мужчин терять разум, и те не смогут рассуждать здраво. Некоторые философы даже считали голос большей силой, чем внешность. Как говорил Генрих Гентский[33] о влиянии женщин на мужчин: «Это происходит главным образом из-за сладости ее голоса и удовольствия слышать ее слова».

«Модель проста, — пишет Дюби. — Фигура женщины — в центре: “госпожа” (dame). Термин происходит от латинского domina, “госпожа”, и означает, что положение женщины — доминирующее, он же определяет статус: это женщина замужняя. Молодой человек, jeune (в те времена это означало неженатого юношу), замечает ее. Ее лицо, которое он видит, ее волосы (покрытые) и ее тело (скрытое под одеждой), которые он воображает, лишают его покоя. Все начинается с единого взгляда. Говоря метафорически, этот взгляд пронзает, как стрела, проникает прямо в сердце и воспламеняет желание. Раненный любовью (имейте в виду, что в словаре того времени “любовь” означает плотское вожделение), наш юноша уже ни о чем не помышляет, кроме как об обладании возлюбленной. Он приступает к осаде для того, чтобы взять и разрушить стены крепости, используя военную хитрость: обуздывая себя, он изображает преклонение перед дамой. “Дама” — жена господина, часто господина этого самого юноши. Во всяком случае, она хозяйка дома, в котором он часто бывает. В социальной иерархии того времени ее статус выше, чем его. В своем поведении он подчеркивает это различными способами. Он преклоняет колени — как вассал. Словами он свидетельствует свою преданность, и, как подданный, дает обет не исполнять службы ни для кого другого. Он идет еще дальше. Наподобие раба, он преподносит себя ей в дар.

Турнир в Лондоне в 1390 году, Хроники Фруассара, манускрипт 1470-х гг., Франция

Он больше не свободный человек. Женщина, со своей стороны, все еще вольна принять или отвергнуть предложенное им. В этот момент проявляется власть женщины. Мужчину испытывает женщина, избранная им, требуя, чтобы он доказал пылкость своих чувств. Но если, по окончании этого испытания, она принимает дар, если уши ее открыты, и она позволяет опутать себя словесной паутиной, то, в свою очередь, и сама становится пленницей, потому что в этом обществе любой дар подразумевает отдарок. Созданные по образцу договора вассальной верности, предполагавшего, что господин вознаграждает верную службу вассала той же мерою, правила куртуазной любви обязывали избранницу вознаградить верную службу, в конце концов — полной мерою. По своим устремлениям куртуазная любовь не была платонической, как думают некоторые. Это была игра, и, как во всех играх, игрока вела надежда на победу. Выиграть означало, как в охоте, захватить добычу…

…Молодой человек с надеждой ждал вознаграждения, милостей, которыми его избранница и госпожа должна была одарить его. Однако законы любви требовали, чтоб эти милости жаловались частями и понемногу, женщина таким образом снова приобретала преимущество. Она отдавалась, но не сразу. По предписанному ритуалу, сначала она позволяла себя поцеловать, затем целовала сама, после этого переходила к более пылким ласкам, целью которых было еще больше возбудить партнера. Куртуазный поэт описал заключительное испытание — assaig (essai) называли его трубадуры — последний тяжкий искус, быть подвергнутым которому грезил любовник. Это было наваждение, захватывающая дух фантазия. Любовник воображал себя возлежащим подле госпожи, которая разрешила ему приблизиться к своему нагому телу, но только до определенной точки. В самый последний момент правила игры требовали, чтобы он отпрянул назад, воздержался, чтобы доказать свою значимость, демонстрируя полный физический самоконтроль. Реальное обладание возлюбленной, тот момент, когда ее слуга мог обрести с ней блаженство, откладывался на неопределенное время».

Признаться честно, когда-то, когда я впервые стала изучать эту тему, такой неплатонический характер куртуазной любви стал для меня большим ударом. Я, как все юные девы, верила в то, что в служении Прекрасной Даме все было чисто и возвышенно, а оказалось, что это был просто способ «задурить» женщинам голову и добиться от них секса.

Но на самом деле такой взгляд тоже крайне однобокий, и при более глубоком изучении феномена куртуазной любви становится понятно, насколько она все-таки была возвышенной при всей своей приземленности.

И вот здесь я снова дам слово Жоржу Дюби, потому что тема настолько тонкая, что лучше, если ее основные тезисы будут озвучены не мной, а уважаемым историком-медиевистом, одним из лучших французских специалистов по Высокому Средневековью.

Турнирный церемониал, трактат «Военное искусство», составленный для короля Франции, вторая половина XV в.

«Люди в том обществе, — пишет Дюби, — делились на два класса. Один состоял из работников, преимущественно селян, живших в деревнях, так называемых вилланов. Другой — из господ, живших за счет труда других людей… Гость при дворе, знатный ли, простой ли кавалер из свиты государя, вступал в любовную игру. Он пытался обходиться с дамами весьма изысканно, чтобы обнаружить умение покорить их не силой, но лаской слов и движений, с целью показать, что он принадлежит к привилегированному меньшинству… Так он отчетливо демонстрировал дистанцию между собой и простым мужиком, который в итоге был отвержен, так как жил в невежестве и скотстве.

Практика куртуазной любви была первым и основным критерием различий внутри мужского общества. Вот почему эта модель, предложенная поэтами, стала такой действенной и почему была способна влиять определенным образом на отношения между мужчинами и женщинами… Дамам и девицам, вовлеченным в куртуазную любовную игру, подобали определенные знаки уважения, и они, пока длилась игра, наслаждались некоторой властью над партнерами».

Церемония награждения

То есть куртуазная любовь для рыцаря была символом того, что он принадлежит к числу благородных людей. Женщина оставалась сексуальным объектом, но в первую очередь куртуазность подразумевала не смену отношения к ней, а смену модели поведения. Это мужлан, простолюдин, мог относиться по-скотски к женщине, потому что только такое, почти животное отношение и было ему доступно. Благородный же человек должен был быть способен на куда более высокие чувства, и именно это было важным маркером его благородства.

Разумеется, это распространялось в первую очередь на женщин своего же круга. «Не в том дело, что их [рыцарей] сексуальная активность была сдержанна до минимума, — пишет Дюби, — для них не было проблемой найти на стороне отдушину для своей похоти среди множества проституток, служанок и незаконнорожденных, находящихся при всяком большом доме, или среди селянок, чьих дочерей они могли взять силой, когда захотят. Но такая добыча была слишком легкой. Удача принадлежала тому искусному рыцарю, который сможет совратить достойную женщину и обладать ею». Таким образом, был просто секс как удовлетворение физической потребности, и была любовь к Прекрасной Даме, тоже чувственная, но подчеркнуто благородная, ибо она была доступна только благородному человеку.

Куртуазная любовь выступала для рыцарей в некотором роде метафорической заменой подвигам, поискам Святого Грааля или еще каким-либо деяниям рыцарей Круглого стола. Молодые люди грезили о тех легендарных временах, когда можно было сразиться с колдуном или убить дракона, и в своем служении Прекрасной Даме использовали ту же символику, что и те образцы рыцарства, на которых они равнялись. Поэтому куртуазная любовь в принципе не могла быть простой, она обязана была пройти через множество испытаний, в которых рыцарь показал бы свою храбрость, стойкость, благородство, и получил благосклонность дамы как заслуженную награду. Причем «заслуженную» здесь — ключевое слово.

Дополнительную остроту этой любовной игре придавало то, что средневековая женщина не была хозяйкой самой себе, она всегда принадлежала мужчине — сначала отцу, потом мужу. Определенная относительная свобода была у вдов, но это отдельная сложная тема, на которую я много писала в «Блудливом Средневековье». В любом случае что девица, что дама, что вдова обязаны были блюсти добродетель. И замужних женщин это касалось прежде всего — «достойная женщина была защищена строгими табу, поскольку законность наследования зависела от ее поведения; она должна была быть не только плодовитой, но и верной: никакое семя, кроме супружеского, не должно было попасть в ее лоно». Уличенная в неверности благородная дама рисковала своим положением, а иногда и жизнью, а уж ее любовник тем более имел мало шансов остаться в живых. И чем выше было положение дамы, тем опаснее, а значит, и увлекательнее, было добиваться ее благосклонности.

Еще одной важной составляющей любовного подвига было признание рыцарем власти женщины над собой. В обществе, где женщина априори стояла ниже мужчины, это было одновременно и жестом смирения, и важной формальностью — влюбленный рыцарь клялся даме забыть себя, служить ей верно и пожертвовать ради нее жизнью, если понадобится, то есть давал практически те же обеты, что и своему сеньору. «Поэмы, развивающие тему куртуазной любви, — пишет Дюби, — придают особое значение самоотречению, подразумеваемому при служении даме, которое означает служение не равному, не другому мужчине, но низшему, женщине».

Со временем культ куртуазной любви стал вырождаться, что неудивительно — он просуществовал несколько столетий и видоизменялся вместе с обществом и вместе с рыцарской культурой. Турниры к XVI веку тоже утратили свое прежнее значение и все больше превращались из проверки доблести и аллегории рыцарских подвигов в развлекательное шоу и возможность покрасоваться. Суть, идея того, для чего была создана куртуазная культура, отошла на задний план, и важнее всего стали внешние проявления. Если в XV веке все-таки многие еще оставались рыцарями по духу, то в XVI веке уже в основном только играли в рыцарство.

Так и куртуазная любовь утратила свой смысл. Она сыграла свою роль — дворянство Позднего Средневековья впитывало почтительное отношение к дамам и благородные манеры «с молоком матери». Но времена великих королев и истинных Прекрасных Дам прошли, пошел откат в сторону патриархальности, а с ним и куртуазная любовь превратилась в самопародию и стала восприниматься просто как способ добиться женщины, используя рыцарские идеалы в качестве прикрытия.

Кристина Пизанская преподносит свою книгу герцогу Орлеанскому, Послание Отеи, манускрипт 1410–1414 гг., Франция

Впрочем, некоторые исследователи считают, что вырождение куртуазности началось гораздо раньше, практически на пике рыцарской культуры. «От любви до ненависти один шаг, — пишет Татьяна Рябова, — и этот шаг был сделан в знаменитом “Романе о Розе”, ставшем символом вырождения куртуазной любви. Его первая часть была написана французом Гийомом да Лоррисом в 1240 году и представляла собой типичный образчик куртуазной поэзии. Слава романа не была бы столь велика, если бы к нему в 1280 году не написал продолжения другой французский поэт — Жан де Мен. Прошло всего сорок лет, но мы видим уже совершенно другое отношение к женщине. Любовь занимает центральное место и в этом романе — но не верная, бескорыстная, платоническая любовь к недостижимой Прекрасной Даме, а любовь плотская. Тот, кто хочет войти в сад любви, также должен обладать добродетелями, но как же эти добродетели отличались от рыцарского кодекса любви куртуазной! Добродетели последней — это качества, с помощью которых рыцарь облагораживается. Согласно же Жану де Мену, добродетели поклонника — всего лишь средство охоты за женщиной. Центральное место занимает не поклонение женщине, но жестокое презрение к ее слабостям. Сами женщины предстают перед нами хитрыми, безнравственными, похотливыми».

Кристина Пизанская

Возможно, так оно и есть, но не стоит забывать, что высмеивать великие и пафосные идеи всегда начинали задолго до того, как этим идеям приходил конец. Поэтому куртуазная культура и пародия на нее вполне могли еще долго существовать параллельно. Тем более что, несмотря на широчайшую популярность «Романа о Розе», далеко не все были согласны с Жаном де Меном, и вокруг его части романа развернулась широкая полемика. Более того, женоненавистническая работа Жана де Мена совпала по времени с ростом женского образования и самосознания (и это, разумеется, не случайное совпадение — именно поэтому такая книга и должна была появиться). Поэтому возражали автору не только мужчины, но и образованные женщины. Именно в полемике с «Романом о Розе» оттачивала свое умение вести споры Кристина Пизанская, и во многом благодаря собранным во время этих споров материалам и аргументам было создано ее лучшее произведение — «Книга о Граде Женском».

Уже на излете Средневековья, в 1424 году, французский поэт и дипломат Ален Шартье написал поэму «La Belle Dame Sans Merci» — «Прекрасная дама, не знающая жалости». Она написана строфами из восьми восьмисложных стихов, в форме спора между Дамой и Влюбленным, как бы подслушанного автором. Сюжет ее заключается в том, что молодой человек напрасно домогается любви дамы и, не добившись ее «милости», умирает с отчаяния.

Поэма предназначалась для «Любовного двора», основанного в 1400 году Пьером де Отвилем для прославления прекрасных дам, но там она вызвала настоящую бурю возмущений, вплоть до того, что Шартье пришли гневные письма (тоже в стихах) от придворных дам и мужчин, обвиняющих его в клевете на женщин, и ему пришлось принести им извинения в своей следующей поэме.

Поэма вызвала длинный ряд литературных откликов и подражаний, Шартье критиковали за якобы клевету на женщин через портрет бессердечной дамы, и клевету на саму куртуазную любовь, писали поэтические продолжения, где ставили «La Belle Dame Sans Merci» перед судами любви. На протяжении XV и начала XVI веков эту поэму обсуждали, критиковали, одобряли, опровергали, осуждали. Ее даже изображали на театральных подмостках с актерами в ролях Рассказчика, Влюбленного и Дамы. Сохранилось около пятидесяти рукописных копий текста, и уже в 1489 и 1490 годах он был напечатан. Поэма была переведена на английский язык в 1440-х годах, на каталонский около 1460 года, на тосканский — в 1471 году.

Так в чем же была причина такого взрыва негодования?

«La Belle Dame Sans Merci» можно назвать наследницей полемики вокруг «Романа о Розе». Текст Жана де Мена был пародией на идеи куртуазной любви, но женщин он изображал в максимально привычном виде. Это был в некотором роде откат назад, от рыцарских идеалов к старому привычному женоненавистничеству. Поэтому и возмущение он вызвал прежде всего у передовых людей. Но в начавшейся после него полемике стал рождаться образ новой женщины рубежа Средневековья и Ренессанса.

И вот одну из этих новых женщин и нарисовал Ален Шартье. Его Влюбленный — типичен, хоть и тонко прописан. Он обожает Даму, пытается добиться ее благосклонности, применяет все традиционные куртуазные уловки. Но Дама остается холодна. Она не уступает Влюбленному не по каким-то традиционным причинам — муж, верность, целомудрие. Она просто остается к нему холодна, красноречиво парирует его признания, разбивает его уловки, не испытывая к его любовным страданиям ни малейшей жалости.

Всеобщее негодование вызвало именно это — Дама слишком не похожа на традиционный безмолвный, идеализированный женский образ из куртуазной лирики. Она настолько независима и свободна от обычных женских страстей и слабостей, что многим современникам это показалось клеветой на прекрасных дам. «La Belle Dame Sans Merci» нарушала все правила и стереотипы. А никто не любит, когда разрушают его тщательно лелеемые стереотипы.

Если о роли Прекрасной Дамы в рыцарской культуре все имеют более-менее ясное представление, то о роли женщин непосредственно на рыцарских турнирах известно меньше. Это касается как любителей Средневековья, так и исследователей, изучающих этот период, но не специализирующихся конкретно на истории турниров.

Аллегория, Книга Трех Добродетелей Кристины Пизанской, манускрипт 1450-75 годов, Франция

В этом нет ничего особенного или удивительного, довольно часто случается, что даже в хорошо изученной теме есть какое-то направление, которому по стечению обстоятельств почти не уделялось отдельного внимания. Турниры — тема широкая, они вроде бы изучены вдоль и поперек, но все равно остается много белых пятен. Во-первых, в силу того, что они сильно видоизменялись за столетия своего существования и не менее сильно различались в зависимости от региона. А во-вторых, потому что в силу глобальности и многоплановости этого явления турниры в большинстве случаев исследуются специалистами только с какой-то одной стороны. Одни авторы изучают их в контексте рыцарской культуры, другие рассматривают их роль в подготовке рыцаря, третьи сосредотачиваются на боевой стороне, четвертые ставят своей целью показать эволюцию турнира, пятые — его роль в политических играх, и т. д.

Так сложилось, что пока не было автора, который изучал бы конкретно роль женщин на турнире, начиная от создания идей куртуазности и заканчивая совершенно реальными практическими действиями в качестве зрительниц, судей, участниц постановочных сценок и иногда даже бойцов. Поэтому широко распространено мнение, что дамы на турнирах присутствовали исключительно как зрительницы, а какое-либо их активное участие — не более чем выдумки Вальтера Скотта и других писателей.

Оставим пока в стороне специфический вопрос о женщинах с оружием в руках и их возможности участвовать в поединках против мужчин. Это отдельная тема. Рассмотрим источники, сообщающие о том, чем обычно занимались дамы на большинстве турниров и насколько активную и важную роль они там играли.

Прежде всего я обращусь к книге Колтмана Клифана «Рыцарский турнир. Турнирный этикет, доспехи и вооружение». Он рассматривает в первую очередь именно эволюцию турнира, но делает это на основе источников, из которых можно почерпнуть много интересного и касательно прекрасных дам.

Начнем с XII–XIII столетий, когда турниры стали приобретать знакомый нам вид. «Обычный порядок проведения самых первых турниров описан в “Кодексе 69” (Харлеанская библиотека)… Иллюстрация из рукописи XIII столетия, хранящейся в Королевской библиотеке, приведена в разделе «Спорт и развлечения». Она изображает въезд на пространство ристалища двух верховых предводителей рыцарских отрядов, одетых в кольчуги и нагрудники, но без оружия. Они останавливают своих лошадей, а глава геральдической палаты стоит между ними, держа их стяги, по одному в каждой руке. В глубине сцены видны горнисты.

Присутствие дам украшало турнир, к ним относились с большим почтением: до их сведения доводили имена и деяния удачливых победителей, и именно они вручали подготовленные призы. День состязания обычно завершался банкетом и танцами…»

«В 1279 году Круглый стол созывал граф Роджер Мортимер в своем замке Кенилворт, что описано в хронике таким образом: “Он [Мортимер] пригласил сто рыцарей и такое же число дам на единоборство на копьях в Кенилворте, которое он с широким размахом отмечал в течение трех дней. Затем он провел Круглый стол, и золотой лев — приз победившему рыцарю — был присужден ему”. Об этом турнире английский хронист сэр Джон Хардинг[34] писал:

Описывая турниры XIV века, Клифан пишет, ссылаясь на Фруассара[35] и Холиншеда[36]: «Сразу после Дня святого Михаила в 1390 году в Лондоне состоялся королевский турнир, организованный Ричардом II в честь королевы Изабеллы… Определить победителей должны были присутствовавшие дамы, они же и увенчать самых достойных… Приз лучшему копью из принявших вызов рыцарей в первый день турнира был вручен дамами графу де Сен-Полю, а самому искусному рыцарю из зачинщиков турнира — графу Хантингдону…»

Уильям Кекстон[37] об этом же турнире писал: «Затем четыре и двадцать дам, которые были призваны судить деяния рыцарей, вели за собой четырех и двадцать лордов с золотыми цепями на выях, и все они были облачены в те одежды, о которых я писал выше, и проследовали они из Тауэра верхом через Сити в Смитфилд».

Далее XV век, Англия: «На седьмом году правления Генриха V[38] «состоялись праздничные поединки и турниры, в которых отличились граф Арунделл и побочный сын Сен-Поля, которым, по рассуждению благородных дам, и были вручены почетные призы».

В это время пальма первенства по проведению турниров уже стала переходить к герцогам Бургундским, ставшим настоящими законодателями мод во всем, что касалось рыцарской культуры: «Во время другого турнира, состоявшегося в Брюсселе… граф де Шаролуа[39] сражался мужественно и успешно, так что вечером, по завершении турнира, женщины присвоили ему первый приз. В финансовом отчете за 1452 год мы находим сумму в 360 ливров, потраченных на его снаряжение».

«L’histoire Du Bon Chevalier, Sans Reproche, Gentil Seigneur De Bayart» повествует нам о подвигах Байяра на поле ристалищ. Шевалье родился в 1476 году и умер в 1524 году, а впервые вышел на поле для пеших и конных поединков еще неоперившимся подростком в возрасте восемнадцати лет. Это произошло, когда бургундский рыцарь Клод де Валдри появился в Лионе в 1494 году с намерением совершить дело чести — “полетом копья и ударом топора”… После того как несколько рыцарей французского двора померились силами с де Валдри, на ристалище вышел и Байяр. Хронист не сообщает нам никаких подробностей собственно о поединке, но упоминает, что новичок действовал отважно и в соответствии с правилами чести, так что мнение большинства дам склонилось в его пользу».

Думаю, приведенных примеров достаточно, чтобы понять, какой была основная роль женщин на турнире. Я не зря поставила заголовок «Суд Прекрасных Дам» — несмотря на то, что существовали судьи, следившие за правилами и считавшие число нанесенных ударов и преломленных копий, чаще всего именно дамам предоставлялось право решать, кто из рыцарей стал победителем турнира.

Роман де Гирон ле Куртуа

Возможно, на современный взгляд это выглядит странно, но рыцарский турнир — не спортивное состязание, а способ на других посмотреть и себя показать. И чтобы стать лучшим, было недостаточно выбить из седла максимальное количество соперников. Существовало немало ограничений, и как судьи, так и дамы или устроивший турнир вельможа, могли вмешаться и остановить поединок, если видели опасность для жизни одного из участников, нечестные приемы или некуртуазность поведения.

Разумеется (хочу это отдельно подчеркнуть), Суда дам как такового, как специального органа, на турнирах не существовало. Он был неформальным, но при этом действительно имел большую власть. На любом турнире была одна особо уважаемая дама, обычно жена, невеста или дочь устроителя или его самого высокопоставленного гостя (иногда их могло быть несколько). Вокруг нее сам по себе организовывался кружок из статусных дам — их никто не назначал, в Средние века и так все знали, кто на что имеет право. Эти дамы и были фактически тем самым Судом, в руках которого находилась судьба участников турнира.

Корни всего этого тянутся еще из XII века, из куртуазных Судов Любви. Идея, что высший суд для рыцаря — это суд Прекрасных Дам, как существовала, так и продолжала существовать, причем ярче всего реализовывалась именно на турнирах. Ведь турнир проводился как бы для них — рыцари показывали свою удаль во имя любви, куртуазности и служения Прекрасной Даме.

Еще одна роль дам на турнирах связана с формой их организации как мероприятия. Как я уже писала, средневековый турнир был вовсе не спортивным состязанием. Скорее он был чем-то средним между фестивалем, Олимпиадой и роскошным корпоративом. Рыцари и дамы собирались для того, чтобы показать себя во всей красе, пообщаться, развлечься, а параллельно завести знакомства, поинтриговать и просто развеять скуку.

Поэтому даже если турнир организовывался в результате частного вызова одного рыцаря другому, это не означало, что они просто съедутся, проведут оговоренное количество поединков и разъедутся. Мероприятие в любом случае анонсировалось, туда стекались сотни людей, устраивались пиры, танцы, охоты, а поединки становились кульминацией этого грандиозного празднества.

Я не зря упомянула об Олимпиаде — из современных спортивных мероприятий именно она, с ее масштабными церемониями открытия и закрытия, торжественными награждениями, шумихой вокруг костюмов, интригами, вопросом о том, кто понесет знамя, репортажами с вечеринок, устраиваемых представительствами разных стран, имеет больше всего сходства со средневековыми турнирами. Олимпиада — это не только сами соревнования, но и вся эта «мишура» из официальных церемоний и развлекательных шоу.

Так и турнир без шоу был совершенно немыслим. К примеру, вот как Клифан рассказывает о турнире, организованном Ричардом II в честь королевы Изабеллы в 1390 году в Лондоне: «Воскресные состязания были провозглашены празднеством зачинщиков. В три часа пополудни красочная процессия двинулась от лондонского Тауэра. Шестьдесят крытых попонами боевых коней с восседающими на них дворянами двигались на дистанции одного фута друг от друга; за ними следовали шестьдесят знатных дам, облаченных в богатые одежды и сидящих на изящных лошадях, двигавшихся тоже гуськом, причем каждую лошадь вел под уздцы рыцарь в полном доспехе, держа ее за серебряную цепь. Процессия в таком порядке проследовала по улицам Лондона от Чипсайда до Смитфилда, сопровождаемая певцами и музыкантами… По прибытии процессии в Смитфилд рыцари сели на своих коней и изготовились к состязанию, которое и началось вскоре».

Но и турниры меньшего масштаба не отставали от королевских в желании пустить пыль в глаза, и в этом увлеченно участвовали как рыцари, так и дамы: «Существовала разновидность турнира, называвшаяся Espinette[40]. Такой турнир состоялся в Лилле в честь святых мощей, хранившихся в этом городе… Хьюитт приводит выдержку из “Хроники Фландрии” о празднестве, состоявшемся там в 1339 году: “Жеан Бернье отправился на турнир, взяв с собой четырех девиц, а именно — жену вельможи Жеана Бьенсема, жену Симона де Гардена, жену монсеньора Армори де ла Вигня и свою собственную жену. И упомянутый господин Жеан Бернье въехал на поле для поединка, его конь был ведом двумя упомянутыми девицами за две позолоченные цепи, тогда как две другие несли каждая по копью. И королем Espinette этого года стал Пьер де Куртрей, на гербе у которого на черном поле были три золотых орла с двумя головами и красными клювами и лапами”.

Причем это было еще до того, как игровая часть турнира достигла своей кульминации. В XV веке бургундские герцоги стали проводить так называемые падармы (Pas d’armes) — турниры со сценарием. Нет, бои там были самые настоящие, не постановочные, но участвующие в падарме благородные рыцари не просто били друг друга тяжелыми предметами, а, говоря современным языком, проходили некий квест — спасали прекрасную даму, например, или защищали замок. Для этого им требовалось выполнить задания — сразиться с определенным количеством рыцарей, выполнить некие обеты и т. д.

Оформлялся этот «квест» очень пышно, с торжественными церемониями и игровыми персонажами. Так, например, в сценарии падарма «Перрон феи» были задействованы фея, «сумасшедший рыцарь», великан, мавры и турки, дикари, музыканты, пажи, лучники и шуты.

Первым падармом во Фландрии стало «действие военного подвига» (entreprince fait d’armes), устроенное Антуаном де Краоном в 1400 г. Расцвет же падармов пришелся на правление Филиппа Доброго и Карла Смелого. Различные тонкости турнирного церемониала нашли отражение во множестве источников, в том числе фолианте «Трактат о форме и организации турнира», автором которого был страстный почитатель турниров Рене Анжуйский, номинальный король Сицилии.

«Турниры стали теперь часто объединять с маскарадами, карнавалами и живыми картинами, — пишет Клифан. — Герцог де Клев в 1453 году посетил с визитом своего дядю Филиппа, и в его честь была проведена целая серия турниров в городе Лилле. Во время банкета в зал вошла прекрасная девушка, несшая венок из цветов, который она и возложила на голову герцога. Это был знак, что действо в его честь начинается. Торжества начались на следующий день, в час пополудни. Из дворца в полном боевом облачении вышел рыцарь ордена Лебедя — это был герцог де Клев собственной персоной, которому предстояло в этот день защищать рыночную площадь Лилля от всех прибывающих в качестве зачинщика турнира. Перед ним двигалась фигура громадного лебедя высотой с лошадь, по обе стороны от птицы шли дикари в боевой раскраске, ведомые рыцарем на золотой цепи. Рыцаря окружали маленькие ангелочки. Вся процессия проследовала до поля для единоборств, где рыцарь Лебедя преломил копья с графом де Шаролуа, графом де Сен-Полем, сэром Энтони, побочным сыном графа Бургундского, и многими другими. По окончании турнира герцог препроводил дам во дворец, где уже был сервирован банкетный стол».

Другой, еще более роскошный падарм состоялся в Брюгге в 1468 году по случаю бракосочетания Карла Бургундского с Маргаритой Йорк, сестрой короля Эдуарда IV Английского. Он известен во всех подробностях, в первую очередь благодаря мемуарам Оливье де ла Марша[41].

Турнир, Книга боевых подвигов и рыцарства Кристины Пизанской, манускрипт 1470-80-х гг., Франция

«Поле для поединков было организовано вблизи Большого дворца, прямо перед которым росло золотое дерево — большая ель, ствол которой был покрыт позолотой и которая и дала имя самому турниру. Сын герцога Бургундского и Адольф де Клев, владетельный сеньор де Равастайн, его германский родственник, приняли на себя роли рыцарей Золотого дерева и принесли обет защищать его. Все празднество должно было продлиться больше десяти дней. Утром первого дня герцог занял свое место на трибуне, и один из герольдов, одетый в костюм золотого цвета, поднес ему послание от принцессы с неведомого острова, в котором она обещала свою благосклонность любому рыцарю, который сможет освободить похищенного титана, пребывавшего под покровительством ее карлика. Карлик, одетый в яркий костюм из малинового и белого атласа, при этих словах появился на ристалище, ведя за собой титана на цепи. Приковав его цепью к Золотому дереву, он уселся около него на ступенях с трубой и песочными часами в руках. Затем карлик, протрубив в свою трубу, перевернул песочные часы с полуминутным интервалом, чем дал отсчет времени пребывания на ристалище Адольфа де Клев в качестве рыцаря Золотого дерева. Последний, подъехав ко входу на поле, стуком дал знать о себе, и все тот же герольд спросил об его имени и намерениях. “Я прибыл, — ответил де Клев, — дабы завершить эпопею титана, и прошу разрешения въехать”. Его герб был доставлен для решения карлику, и тот дал свое согласие. Де Равастайн появился на поле ристалища в паланкине, несомом двумя вороными конями…

На трибуне рядом с герцогом сидела герцогиня; рыцарь, обнажив голову, пал пред ней на колено и подробно объяснил все подробности той миссии, которую он на себя принял, после чего стал просить ее дать позволение осуществить этот план. Позволение такое было ему милостиво дано, и рыцарь удалился в свой шатер, где, облачившись в доспех и вооружившись, снова появился на поле ристалища уже верхом на коне. После сигнала карлика к началу поединка его противники, роскошно одетые и сопровождаемые оруженосцами, также вышли на поле. Когда они были повержены рыцарем, карлик снова протрубил в свою трубу, и де Клев был вручен приз. Рыцари затем сходились в поединках друг с другом, и первый день турнира закончился банкетом. Разного рода поединки, пиры и увеселения продолжались в каждый из последующих дней турнира».

Это, конечно, только небольшой отрывок, но по нему, так же как и по отрывкам из описаний турнира в честь Изабеллы и падарма 1452 года, видно, что дамы принимали в постановочной части турнира и церемониале активное участие. Тут были и парадные выезды, стилизованные под заявленную тему, и игра в принцесс и фей, и благословение рыцарей на подвиги, и вручение призов победителям.

«В 1428 году состоялся крупный турнир в Брюсселе, — пишет Клифан. — На нем присутствовал герцог Бургундский, которого развлекал и чествовал его кузен герцог Филипп Брабантский и магистрат города Брюсселя. Призы участникам турнира вручала леди Гезбек». «В «Романе о Персефоресте»[42] описано, как дамы в ходе турнира срывали с себя части своих туалетов и отдавали их своим преданным рыцарям. Рыцарь часто носил «шарф прекрасной дамы» на своем шлеме как амулет, подаренный ему возлюбленной».

Ролевой элемент присутствовал не только на самих турнирах, он был очень популярен в светском обществе — дамы и рыцари на маскарадах вполне серьезно отыгрывали своих персонажей. Один раз это даже привело к страшной трагедии, потрясшей всю Европу. На бале-маскараде в Париже 28 января 1393 года король Франции Карл VI и пятеро его приближенных нарядились дикарями, надели маски, сковали друг друга цепями и в таком виде танцевали, кривлялись и дразнили других гостей, совершенно вжившись в роли «диких людей». По словам одного из хронистов, участники этой шутки зашли слишком далеко, спровоцировали кого-то из гостей, тот бросил в них факелом, и поскольку их костюмы оказались легковоспламеняющимися, все шестеро тут же оказались объяты пламенем. Короля спасла стоявшая рядом с ним герцогиня Беррийская, догадавшаяся накрыть его шлейфом своего платья. Еще один «дикарь» успел прыгнуть в чан для мытья посуды. Остальные скончались от страшных ожогов. После этой трагедии психически нестабильный король окончательно сошел с ума.

Прекрасная дама начинает воспитывать из юного пажа Сантре идеального рыцаря, Маленький Жан из Сантре, манускрипт 1460-х гг., Франция

Впрочем, Карл VI и до этого был со странностями, а его двор славился своей чрезмерной экстравагантностью. В большинстве случаев ролевой элемент, вносимый в церемонии и развлечения, был куда более куртуазным, изысканным и уж тем более безопасным. К тому же в Средние века очень любили играть с символикой и во все вносить религиозно-философский смысл. Ярким примером этого может служить «Банкет Фазана» (или «Пир Фазана»), на котором бургундские рыцари и их союзники приносили обеты перед Крестовым походом. В поход они так и не отправились, зато церемониал, которым все это было обставлено, можно назвать лучшим образцом рыцарской культуры XV века.

«В завершение пира, после того, как все желающие принесли обеты, а герольд “Золотое Руно” их зафиксировал, в зал вошла пышная процессия из 12 пар кавалеров и дам, — пишет А. В. Куркин в статье «Танцевальная церемония на банкете «Пир Фазана», 1454». — На плече каждой дамы было написано ее имя — “Вера”, “Надежда”, “Милосердие”, “Справедливость”, “Разум”, “Рассудительность”, “Умеренность”, “Сила”, “Правда”, “Великодушие”, “Трудолюбие” и “Мужество” — олицетворявшее одну из двенадцати добродетелей.

Возглавляла процессию прекрасная дева в белоснежном шелковом одеянии — “Милость Божья” (это имя было выведено золотыми буквами на ленте, прикрепленной к ее левому плечу)…»

Все эти дамы и кавалеры были наряжены в одинаковые одеяния, но являлись вовсе не актерами, а представителями самой высшей знати — начиная от графов и заканчивая принцами и принцессами. «Каждая из “добродетелей” обратилась со словами одобрения и поддержки к герцогу Бургундскому, после чего станцевала со своим кавалером. Затем дамы подвели итоги прошедшего утром падарма “Рыцарь Лебедя” и по количеству “наиболее изящно преломленных копий” определили победителя. Оным стал Карл, граф де Шароле, тут же получивший из рук мадемуазелей де Бурбон и д’Этамп главный приз турнира — фигурку золотого лебедя на цепочке с рубином — и удостоенный поцелуев.

По окончании церемонии из зала были вынесены столы, а пирующие, разбившись на пары и вооружившись факелами, пустились в пляс».

«Банкет Фазана» интересен в том числе и тем, что дамы в сопровождавших его мероприятиях принимали особенно активное участие. Они выбирали победителя турнира, награждали его, давали наставления и благословения участникам будущего похода, разыгрывали роли «добродетелей» (которых действительно в те времена было принято изображать в виде дам, и у них уже были устоявшиеся атрибуты) и наконец танцевали какой-то заранее поставленный танец. Очаровательная смесь любительского театра, торжественного мероприятия и ролевой игры.

Бывали случаи, когда дамы принимали не менее активное участие и в самом турнире. Колтман Клифан, приводит пример описания турнира, состоявшегося в конце XV века, из журнала «Antiquarian Repertory»: «Король назначил четырех придворных дам в качестве третейских судей замка, который был назван “Верным”. Они должны были решить, как этот замок будут штурмовать и оборонять. Замок представлял собой имитацию крепости, одной из тех, которая была знаменита в истории своим штурмом. Дамы поручили ее оборону и охрану капитану и пятнадцати рыцарям, которые и должны были защищать ее от нападающих.

На поле был воздвигнут единорог, на четырех ногах которого были закреплены четыре щита, окрашенные соответственно в белый, красный, желтый и голубой цвета. Первый щит символизировал открытие конных единоборств на поле, в которых должны были сойтись соперники в доспехах, усиленных вставками; второй щит обозначал, что в состязаниях, которые последуют за первыми единоборствами, соперники должны будут обменяться двенадцатью ударами меча. Третий щит представлял пешие поединки у барьера с тем же самым количеством ударов одноручным мечом. И наконец, четвертый щит символизировал оборону и штурм замка, причем участники штурма и обороны должны были быть вооружены мечами, щитами и пиками. Острия и лезвия всего оружия должны были быть затуплены, за исключением длинных шпаг.

Любого рыцаря, взятого в плен, за исключением предводителя отряда, можно было выкупить за три ярда атласа, но предводитель мог вернуть себе свободу только ценой тринадцати ярдов».

Фактически готовый сценарий для современного корпоратива или анимации на фестивале, надо только придумать отвечающие современным возможностям правила единоборств. Очередной пример того, что люди не слишком меняются, и даже знатные персоны в Средние века любили игры и соревнования, а турнир был отнюдь не войной до смерти, а способом показать свою удаль — иногда серьезно и торжественно, с церемониями и сценарием, а иногда весело и в игровом формате.

Такой подход сохранился и дальше: «Турнир, состоявшийся в Вестминстере под предводительством Уолтера, графа Эссекса… был организован по случаю прибытия в июне 1572 года в Лондон констебля Франции Анна де Монтгомери для получения ордена Подвязки. Королева Елизавета дала ужин в ознаменование этого события, присутствовала на нем и в положенное время направилась в свои апартаменты… Внезапно на террасе появился граф Эссекс в сопровождении двенадцати дворян верхами и полностью вооруженными. “Граф и его конь были облачены в белые одежды, отливающие серебром, а люди, сопровождавшие его, в белый атлас. Склонившись перед ее величеством, они прошли на восточную сторону двора и, собравшись там группой, заняли позицию. Затем появился Эдуард, граф Ратленд, в сопровождении такого же числа своих сторонников, подобным же образом вооруженных и облаченных в синие одежды. Почтительно склонившись перед королевой, они затем проследовали к западной стороне двора и встали там. Перед каждым из этих отрядов остановилась колесница, ведомая вооруженным рыцарем, и стоявшие в ней девицы произнесли на французском языке приветственные речи в честь ее величества. Когда эта церемония закончилась, королева дала вооруженным рыцарям сигнал к началу сражения…»

Средневековье, а за ним и Ренессанс ушли в прошлое, но турниры не исчезли. Дальнейшая их судьба выходит за пределы периода, о котором я рассказываю в этой книге, но могу кратко добавить, что весь XVI век дамы и кавалеры продолжили играть в куртуазные игры, носить всевозможную символику, устраивать пышные церемонии и ориентироваться на рыцарей Круглого стола. Потом турниры все же почти сошли на нет, но уже в XIX веке возродились, только теперь леди и джентльмены разыгрывали из себя не персонажей легенд о короле Артуре, а героев из средневековой истории. Появились новые церемонии и традиции, частично опирающиеся на исторические источники, частично придуманные. С тех пор в Западной Европе турнирная традиция не прерывалась, и на ристалище в доспехах выходили самые разные люди, включая знатнейших аристократов и ученых с мировым именем. И все было в чем-то по-новому, а в чем-то как прежде — звенели мечи, ломались копья, развевались флаги, а вожделенный приз победитель получал, преклонив колено перед Прекрасной Дамой.