Tо, о чем речь хочу вести, случилось во время давнее, в городе Гамельне, расположенном, как ведомо каждому, в северных землях германцев, в их Священной империи. Совершилось там дело страшное, невиданное.

Многие языки о том сказывали. И сказ облетел весь мир, и был сотни раз на бумагу положен. С годами жуткие злоключения оборотились детскою сказкой. Побасенкой, какую шепчут малюткам в кроватках, дабы населить сон их всякой гнусью.

В каждой земле сказывают ее отлично, но главная нить всегда едина. Итак! Вот ее суть: град Гамельн заполонили крысы. Вдруг является странник, молодец в пестрых одеждах. Сговаривается с бургомистром. И чарует крыс звуком флейты, и те идут за ним, словно овцы. Чужак ведет их за городские стены и топит, заманивши в реку. Кончив сие, юноша возвращается, дабы забрать оговоренную плату. Но скупердяй бургомистр отказывает в награде. Недолго ждать мести чужака. Ночью он возвращается в город. И новой диавольской музыкой очаровывает сто тридцать гамельнских чад. Дети идут за чужаком и пляшут, а он уводит их за городские врата. Только глухая девочка да хромой мальчуган не могут идти. Лишь они и спасутся: чужак топит детей в реке, как потопил он крыс, а после уходит.

Так гласит сказка. Увы! Не верьте детским небылицам да досужим сплетням. Не так всё приключилось, как толкуют. Что было – то гораздо хуже.

Выше всех в Гамельне, во главе града, стоял бургомистр. То был человек зрелых лет и пышной плоти. Вдобавок знал латынь. Сундуки его ломились от флоринов. Он сумел выгодно родиться и недурно нажиться.

Ниже всех была Мирелла. Но нет нужды ее расписывать. Перечтите, что сказано о бургомистре, выверните наизнанку, и будет вам Мирелла.

В то утро бургомистр пробудился с намерением необычайным и храбрым: облаголепить свой вид. Для чего собирался нарядиться попышнее, дабы во всей красе предстать на вечернем пиру. Пир он давал в своих хоромах, во славу святой Альдегунды, покровительницы вдов и кляч. Вино будет течь рекой, и за курами последуют пироги с оленятиной и поросятиной да жареные козочки.

В то же утро Мирелла утвердилась в намерении не менее отчаянном: держаться как можно незаметней и услужливей. Для чего собиралась пониже склонять голову и сторониться всех, дабы избегнуть неробких взглядов и настойчивых рук и пережить в Гамельне еще один день.

Оба не ведали, сколь трудно будет исполнить задуманное.

Из почтения к чину его начнем с бургомистра. Во всей Священной империи народа германского только пятеро человек имели настоящее зеркало. И бургомистр был в их числе. (Иные, ежели доставала их охота узреть свою наружность, щурили глаз и созерцали размытый образ на натертой до блеска железке.)

Бургомистр купил зеркало у бродяжного торговца, державшего путь из Константинополя. Отдав тысячу звонких золотых флоринов, он возобладал сим чародейским предметом. То был серебряный коробок, в коем лежало стекло, покрытое слоем олова со ртутью. Чуть сдвинешь крышку – чудо: зрящий находил в коробке свой лик, до того четкий, будто столкнулся нос к носу с соседом.

Что не всегда было благом.

Бургомистр склонился над зеркалом и тотчас отпрянул. Со дна коробка взирал на него Диавол. Ибо кто, как не лукавый, мог иметь столь жуткое обличье?

Бургомистр высунул язык, и тут же Диавол явил ему свой, толстый, зернистый и серый. Тогда почтенный муж заключил, что пред ним собственное его лицо, а не исчадия адова.

Сальная кожа с россыпью сочных прыщей – то была его кожа. Ему же принадлежал и череп, на диво схожий с каменистыми южными землями: на песочно-желтой равнине то там, то тут росли редкие пучки лоснящихся клоков.

Зубовный сумбур удивлял неожиданным цветом: темно-зеленым, всё ближе к черноте. Бургомистр поскреб резцы ногтем. Под темной коркой проглянула желтизна.

– Душа моя! Беда! Беда! Спасай меня, выручай!

Заслышав крики, супруга побросала свои труды и, подъяв юбки, побежала на выручку мужу.

Нашла она его в великой печали и страдании: воздев руки к небу, клялся он кровью Господней, что нет на земле твари, что превзошла бы его в мерзости лица. Она как могла укрепила его дух, заверив, что облик у него вполне величественный. Бургомистр не слушал: он нещадно колотил грудь свою и стенал:

– Будь проклят тот час, когда узрел я свой лик! – возопил он.

Повторив сотню раз, что вид у него весьма почтенный, она решилась под конец предложить:

– А не свершить ли вам сегодня ежегодное омовение?

Бургомистр задумался над сим предложением и счел, что оно хорошо.

Он вышел из спальни. В просторной трапезной суетилась челядь, приготовляя всё к пиру: ставили стол, скамьи, стелили на глиняный пол свежую солому, пересыпанную для запаха лепестками цветов. Бургомистр покинул свое жилище – просторный дом из превосходного кирпича и камня, второй ярус коего нависал над мостовой: он любил посмотреть на жителей своего града из высокого окна.

Дом его стоял в удачной близости с каланчой, острогом и главной площадью. Бургомистр обошел помост, где по праздникам плясали, а в прочие дни вешали разных прохвостов. И наконец вошел в мыльню.

Хозяин встретил его многими поклонами и провел меж общих чанов к креслу, куда и пригласил водрузиться. Тотчас же трое цирюльников подскочили к нему. Первый вложил зубочистку меж его десен и покопался средь восемнадцати имевшихся зубов. Второй со всею отвагой взялся кропотно выуживать ногтечисткой грязевые избытки. Третий выгребал ушной сор копоушкой. Ни один изгиб, проход и закоулок господских ушей не избегнул его стараний. Плодом их стал без малого пуд прекрасной желтой серы.

После сего холения мыльщик помог бургомистру снять одежды прекрасных ярких тканей. Освободил его от сорочки и туфель. Затем направил шаг к высокому чану. Бургомистр ступал следом, колыхаясь чревом и задом. Был он невысок, но мясист, так что короткость членов искупалась обширностью торса.

– Вода, мессир, погрета до теплого, ради вашего приятства, – поклонился мыльщик. – Милые девы развлекут вас во время омовения, – прибавил он, указав на трех отроковиц.

На них были длинные прозрачные сорочки. Тонкая ткань, влажная от пара, облегала крутые изгибы и заманчивые груди. Они потрясали вениками, коими натирали посетителям спины.

– Мойтесь, мессир, – продолжил мыльщик, – а ежели вас терзает голод, мы поднесем на доске скромную снедь. Что вас прельстит? Солонина, колбасы, сало, ветчины? Или рыбы сушеные?

Но бургомистр не внимал его речам. Он с подозрительностью осматривал чан.

– Вода-то у вас не чиста! – произнес он.

Хозяин помрачнел. Бургомистр усомнился в порядочности его заведения.

– Вода не чиста?! – воскликнул он. – Лишь пятеро омылись в ней прежде вас. Взгляните сами: и двадцати блох не будет!

Неуступчивый Бургомистр задрал подбородок. Чтобы ступил он в воду после низшего чином – не бывать тому.

Пришлось мыльщику смириться. Он вышел наружу и зазвонил в колокол, дабы призвать воду.

Мы же покамест можем обозреть город. Гамельн походил на чугунок. То было обширное круглое селение с высокими стенами, до краев полное бурлением разного люда. В каждом колене узких и многоизгибных улиц – заторы из повозок, всё кишело лавками да мастерскими.

Стоял шум и гам.

Суконщики, кондитеры, ткачи, стекольщики и сапожники зазывали прохожих с порогов. Их гомон перекрывался натужным ором уличного торга, отловщиков собак, продатчиков кошачьих кож. К тому мешалась болтовня простолюдинов, простолюдинок и их простолюдинчиков, кои с зарей покидали свои лачуги, дабы потолковать под чистым небом.

Вдруг общий гвалт рассек звонкий и ладный напев. То была песнь водоносов. Мыльщик опорожнил чан наполовину и раздул угли. Водонос выплеснул внутрь два больших ведра чистой воды. Лишь тогда бургомистр изволил в него окунуться. Он ввергнул тело свое в воду, довольно воздохнул и воскликнул:

– И где ж моя доска со снедью? А ну отвечай!

Покинув мыльню, водонос уширил шаг. Но вглядимся пристальней: так и есть, то не водонос – пред нами водоноска. Вот ведь! Острый же нужен глаз, чтобы углядеть отроковицу под лохмотьями холстины, коими укрыто ее тело!

Ибо весь наряд ее, с головы до пят, сплошь был из отрепья. Лоскут скрывал волосы, оставя лоб и лицо. Другой обрывок ужимал груди, дабы не цепляла их поперечина, что распирает ведра. И последней тряпкой была она опоясана навроде юбки. Полы она подвернула, пропустив меж бедер по образу брэ, дабы легче было сновать по улицам. Рубище ее имело вид еще печальней, чем у нищих, и по первому взгляду никак было не угадать под оным юницу.

Однако наблюдатель повкрадчивей подивился бы малости босой ноги, черной от пыли. И дивился бы дальше, глядя на поступь девицы – как бы с легким приплясом – особенно когда ведра пусты.

Грязь и смрад тронули ее меньше, чем прочих жителей Гамельна, ибо за день она многократно вступала в реку, наполняя ведра. Худоба тела была обычна для тех, кто недоедает с рождения. Тонкие, но закаленные многолетним трудом мышцы не прятались под мягкостью плоти. Но то была не чахлая худоба нищих, иссушенных годами лишений. Груди ее не отвисали под собственным весом, как у гамельнских простолюдинок, спина не гнулась горбом, и зубы не были желты, ибо хоть и вышла она из детской поры, но еще не стала женщиной. В сей час тело ее хранило свежесть юности, но уже решительно зрели иные изгибы. Она вступала в самый опасный для девицы возраст.

Ходила она вечно потупясь, избегала чужих взглядов и не улыбалась.

Вы, верно, уж догадались, что мы повстречали Миреллу. Но наблюдали ее лишь миг: она спешно двинулась прочь.

Через улицу встретился ей такой же водонос, за тяжким трудом своим. Он скупо кивнул ей на ходу.

Возможно, вам дивно видеть в Гамельне такое круговращение воды. Что ж, надобно сказать: селение сие блистало изобретательными находками. Под просвещенным радением бургомистра Гамельн стал градом воистину передовым.

Вот вам пример. Во всех иных городах Священной империи германской жители выплескивали помои из окон, клича: «Отхожие воды!» По сей причине немыслимо было выйти из дома так, чтобы хоть единожды не быть орошену зловонным содержимым ночного горшка.

В Гамельне же ежегодно во время торжественной обедни священник освящал сточные канавы и ночные горшки всего града, а также потроха всей своей паствы. Благодаря чему если и случалось какому ротозею омочиться или омараться зловонной жижей, то с помоями принимал он и святое помазание, полезное для спасения души.

Другой пример. Во всех иных городах Священной империи германской хождение по ночам было делом опасным. На темных улицах властвовали разбойники и душегубы, кои не погнушаются рассечь горло прежде, чем отнять кошелек.

В Гамельне же улицы имели сродную славу, и душегубства там совершалось не меньше. Но бургомистр, в великой щедрости своей, положил в уплату каждой семье убиенного три флорина вспоможения, но только если ближний их будет мертв совершенно, а не лишь покалечен. Благодаря чему, с тех пор как вышел указ, каждый вечер внушительное число увечных или немощных горожан в почтенных летах находили смерть свою на улицах града. Лишь дивиться оставалось, чего ради сии толпы лишних ртов резвились по ночам?

И последний пример, самый ошеломительный. Во всех иных городах Священной империи германской пожары ежемесячно сжирали по улице, ибо деревянные дома лепились один к одному и живо вспыхивали.

В Гамельне пожары приключались не реже. Но жильцы скоро их тушили, ибо стараниями бургомистра по всему граду бежала вода.

Сим водяным снабжением бургомистр по праву гордился особо. Задумал он его несколько лет назад. Для чего избрал десять водоносов из числа гамельнских подкидышей. Сих беспризорников с малолетства пеленали, кормили, холили и лелеяли милостивые монашки. Может ли что быть честнее, чем отплатить родному граду десятком лет преданной службы?

Бургомистр отобрал чад, кто поменьше хромал да был не так тщедушен. Избранник получал пару ведер и закрепленную за ним часть города для снабжения.

Да, должно признать, по первости вода в Гамельне не бежала, а всё больше семенила, а то и волоклась к исходу дня.

Тогда бургомистр взошел на помост со славною речью:

– Добрые сограждане! Потщимся же ободрить водоносов в трудах их. Ибо если всем миром поможем мы им, вскоре вознаградимся славой первого града Священной империи, орошаемого с достатком. А посему заклинаю, не щадите сил ваших. Ежели водоносы бегут не слишком скоро, возьмите палку и лупите их по икрам со всею строгостью.

Горожане были преданы своему граду и своему бургомистру. А потому охотно исполняли наказ. С годами их благодетельные удары закалили и укрепили водоносов. Они научились обегать свою часть города рысью. С тех пор вода в Гамельне воистину бежала.

Мирелла направилась дальше. Она подошла к городской заставе. Но у самых ворот ее окликнул нищий:

– Эгей, безстыдница! – крикнул он. – А ну воды!

Поелику ничто не ушло от усмотрительной заботы бургомистра, в Гамельне было трое законных нищих. Ибо несомненно, что кишение сих паршивцев на улицах есть верное бедствие. Однако же град совсем без убогих есть град печально неполный. Они в нем служат справедливости в распределении достатка: зажиточные горожане могут подавать им милостыню и тем вернее обрясть место в раю.

Бургомистр провел смотр всех гамельнских попрошаек и отобрал троицу, да так, чтобы всякое убожество было представлено во граде должным образом.

В южной части, обильно озаряемой солнцем, нес службу слепец. Увечные очи его, коим не суждено боле видеть света божьего, чудесно благоприятствовали жалобности горожан. В зажиточную часть назначен был карлик. Так полнотелые господа имели возможность умиляться, взирая на его скудный рост с верхних ярусов своих хором. И под конец измыслил бургомистр изящную шутку. В торговой части, где лавки завалены ходким товаром, побирался хромой – из-за увечной ступни уже не ходок. Само собою, иных неимущих он повыгнал.

Законным же нищим было пожизненно жаловано право: побираться во всех пределах своей части града. И никому, помимо этой троицы, не дозволялось очутиться на улице, равно как и просить милостыни.

В сей час воду у Миреллы требовал хромоногий.

Он подходил ко службе со всем радением. А потому был хил, тщедушен, малозуб и косоглаз, как и подобает побирушке.

Он сидел на голой земле и изгибал шею, дабы узреть под лохмотьями ягодицы мерзавки. Увы! Края ткани плотно прижимались к ляжкам.

На донце ведер еще оставалась вода. Мирелла наполнила нищему флягу. Он осушил ее в пару глотков и велел наполнить сызнова. Она подчинилась не мешкая. Когда фляга была полна, нищий затребовал еще воды, дабы омыть руки. Водоноска плеснула последние капли.

Тогда возжелал он омочить затылок.

Мирелла ясно видела, что он лишь глумится над ней. Но об ослушании не могло идти и речи. Мир устроен был в незыблемом порядке. И сверху вниз, от самого могучего до самого ничтожного, в нем имелись:

Чем ниже ступень сей лестницы, тем важнее склонять голову. Мирелла же с детских лет приучилась гнуться до земли. Склада она была робкого и опасливого. И с восхода солнца держалась услужливо и покорно. Она повиновалась, пряча взор, благодаря чему и по сей час ходила в живых.

А посему вылила то, что еще оставалось в ведрах, нищему на затылок. И коль скоро он требовал снова, Мирелла обещалась на обратном пути поднести еще, когда ведра будут полны. Она вскинула на плечи ремень и двинулась дальше.

Хромец на прощанье хлопнул ее по заду. То был добрый шлепок: таким погоняют осла. Мирелла стиснула зубы. И хотя от омерзения по коже пробежали мурашки, но она снесла шлепок и зашагала дальше не оглядываясь.

Шел июнь месяц, самый зачин лета: всё во граде пеклось от жара. Вам, верно, хочется знать и год, когда сие приключилось? Помню, что не сказано еще того мною.

Но, увы, не так-то просто дать вам ответ. Давешний нищий не ведает даже, в какой век он побирается. А ежели спросить у прекрасной трактирщицы, что держит здесь постоялый двор, она, верно, заключит, что идет год 1284-й.

– Помнится мне, – скажет она, – шел год 1274-й, когда медведь к обедне явился. А уж лет минуло не меньше десятка.

(В 1274-м в церковь и правда как-то забрел медведь и сожрал целый короб облаток. Священник возопил о чуде: дикая неразумная тварь восприяла благодать Божию и взалкала причастия. Священник благословил медведя и хотел проводить его в исповедальню, ибо у зверя, без сомнения, скопилось немало грехов. Но тот, безо всякой любви к ближнему, оторвал священнику руку и, утолив глад прихожанкою, покинул храм Божий.)

А ежели в тот миг в трактир пожалует член магистрата, он воскликнет:

– Ничуть не бывало! Год ныне 1280-й! Ибо три года минуло с тех пор, как почил глава городского совета.

(В 1277-м во время торжественного шествия сей глава совета, шагая чинно и твердо, ступил на влачащийся по земле край длинной белой бороды своей, отчего грянулся оземь и расшиб чело так, что вскоре почил с миром.)

Под конец, всего верней, вмешается пристав:

– Куда там! Скорей уж 1275-й на дворе. Как раз четыре зимы назад был случай с вдовою Мориц.

(В 1271-м у той вдовы, растившей в одиночку десять рыжеволосых чад, за столом в трапезный час очутились одиннадцать мальцов. Один рыжее другого. Не в силах опознать чужого отпрыска, вдова порешила принять в семью лишний рот, взмолившись только, чтобы чудесное умножение чад более не повторялось.)

Ежели, конечно, сказ наш не идет пятью, а то и десятью летами позже: иные жители вспомнят и зиму 1279-го, когда случился великий спор об облаке, что на вид не то Священный Грааль, не то псина. Или же осень 1283-го, когда почтили Гамельн крестоносцы, выбрав его, а не соседствующий город для разграбления.

Словом, то, о чем сказываем, случилось в правление Рудольфа Габсбурга, в ту эпоху, что ныне зовется Высоким Средневековьем. В те времена мужчина, сумевший дожить до тридцати, был стариком, а женщины имели по пять-шесть детей к двадцати годам. Мылись тогда у всех на виду. В домах было по одной широкой кровати, где спали всей семьей, вместе со слугами и захожими странниками. Никто не сказал бы вам, сколько времени; день размечал церковный колокол, звоня Первый час, потом Третий, Шестой, Девятый[1], затем Вечерню и на закате – Повечерие. Картошки, шоколада и помидоров не было еще и в помине.

Пока предавались мы исчислениям, Мирелла не стояла даром. Она уже миновала заставу и вышла за городскую стену. У врат, опершись на алебарды, дремала пара стражей.

Мирелла шагала тропой через поле. Вдали от сутолоки Гамельна и от взоров его жителей она просветлела лицом. Расправила плечи. Вскинула голову.

Но ненадолго. Вскоре тело ее вновь напряглось от тревоги.

У реки она увидала Бедвика. Сей рослый детина, тоже из водоносов, был старше на несколько лет. Чернявый, скуластый, с грубым звериным лицом и будто дубленой кожей, он был вдобавок заносчив и буен, как необъезженный жеребец.

Польстясь пустынностью окрестных полей, он растянулся на мягкотравье и задремал.

Мирелла пошла крадком, молясь, чтобы он не пробудился. Воды нигде больше не почерпнуть: Везер река бурная. Лишь здесь умеряла она у берега свой клокот. В ином же каком месте ступишь в воду – того и гляди течением снесет.

Водоноска нагнулась наполнить ведра. Но едва окунула руки по локоть, кто-то стиснул ей ляжки. Бедвик спал вполглаза. Приметив девицу, он покрался по пятам и ухватил ее. Мирелла не пыталась вырваться из его хватки. Она была благоразумна. Дернись она посильнее, Бедвик может осердиться. Тогда, глядишь, еще зашибет, а то и, чего доброго, завалит в траву.

– Отступись! – проговорила она мягко. – Бедвик, пусти меня, нельзя мешкать, воду ждут.

Бедвик что-то проворчал в ответ. И продолжил свои изыскания. Руки его прокладывали путь вверх по девичьим бокам. Мирелла силилась хранить спокойствие. Нельзя было поддаться ужасу, что рождали Бедвиковы руки, лапавшие ее упорно и нагло. Водонос предпринимал героические усилия, тщась протиснуть ладони под плотные обмотки. Напитанная водою ткань противилась ему. Тогда стал он дергать ее, дабы порвать.

– Полно, – вновь начала Мирелла, как можно покойнее.

Бедвик распрямился во весь свой рост. С детства помня его повадки, Мирелла ясно видела: он распалился так, что вот-вот кинется на нее и придавит всем весом. Она почуяла знакомую угрозу быть силой взятой и поруганной.

Чтобы помешать подлым его замыслам, она перехватила поперечину от ведер и, повернув через бок, ткнула концом ее назад. Конец угодил Бедвику прямо в живот. Тот согнулся пополам. Мирелла вырвалась из его рук, взвалила ведра на плечи и бросилась прочь, пока не перевел он дух. Как ни тяжелы были ведра, она взбежала до самых ворот. Издали слыхала Мирелла, как громко бранится он ей вослед, но уже достигла стражей.

Она миновала ворота, не замечая хромца, укрывшегося в нише куртины.

Нищий давно уже шел за Миреллой. Едва ступила она за ворота, он поднялся с земли. Увечная нога чудесно исцелилась. Он побежал за ней до самой реки, надеясь еще урвать свою долю ласки от водоноски. Схоронившись за куст, он подглядывал за ней. Не ушло от него и общение Миреллы с Бедвиком: с увлеченьем наблюдал он, как юница дает себя щупать.

И вновь Мирелла вступила в гамельнский уличный гомон. И пропала в толпе, потупя взор, замкнувшись духом, напрягшись телом и навострив уши на звонящие по воду колокола. Угрозы удалось избегнуть. В этот раз.

Но сие не значило, что можно быть покойной. Она чуяла, некто шагает по ее пятам: она замрет – и он станет, она пойдет – пойдет и он.

Неспешно, дабы не встревожить и не оскорбить шедшего сзади, она оборотилась. Но бросила все любезности, едва узрела, что был то ребенок – то есть существо неопасное.

– Что тебе надо от меня? – спросила она.

Малец был ростом со стол, вида тщедушного и жалостного. Светлые волосья его запылились землею, тусклые щеки впали. Рубаха была ветхая, а штаны велики и подвязаны веревкой.

– Коли снеди ищешь, малыш, не в ту дверь стучать удумал, – сказала Мирелла. – Сам видишь, ничего у меня нет! Могу водицы дать, и только. Да смотри, чтоб стражник не приметил, как ты побираешься. А то несдобровать!

Мальчик пролепетал что-то о приюте, брошенных младенцах и наряде на водоношение.

– А, так тебя на смену прислали?

Мирелла смягчилась.

В Гамельне по тем временам безродный ребенок был только лишним ртом, и не больше. Всем было ведомо, что у этих мальцов голова еще не окрепла как следует и нет ни воли, ни рассудка, пока не минует им десять годов. И всё же нужно было их как-то содержать, с надеждой, что, выросши, они сгодятся в дело. В лестнице миропорядка дети были на самом низу:

– Ну и как тебя кличут? – спросила Мирелла.

Мальчик потупил взор и промямлил три неразборчивых слога.

– А ну повтори четко, чтоб тебя!

– Меня звать Панкратий, – молвил он, краснея.

Столь нелепо было имя, что на миг водоноска замерла, разинув рот. И тут же расхохоталась во все белые зубы. Лицо ее, обыкновенно замкнутое, будто засветилось от искренней нежданной веселости.

– Меня подкинули в день святого Панкратия, – пояснил мальчик.

– Вот оно как! Ну имечко! Прямо тебе под стать. Отвели сестры душу на крестинах! – всё хохотала Мирелла.

– Это святой покровитель детей и обмороженных, – прибавил он.

– Верю-верю. Ну а коли я буду звать тебя Паном? Как тебе?

Мальчик поднял взор. «Пан» звучало славно.

– И полно хмуриться, мне сестры тоже имечко дали то еще, когда нашли, – добавила водоноска. – Назвали меня Резхен[2].

– Резхен? – подивился Пан. – Почему?

Смех водоноски тут же смолк.

– Зови меня Мирелла, и довольно с тебя, – отрезала она. – Это имя я сама себе дала, и все знают меня так.

Пан усердно закивал.

Мирелла оглядела мальчонку. Член магистрата выбрал его из всего беспризорного выводка. Он взял того, у кого спина пряма и ноги равны в длине. Помимо же сих двух достоинств Пан не мог похвастать ни ростом, ни крепостью. Тяжек будет ему водоносный труд в первые месяцы.

– Ну, довольно трепу, пора! – заключила она. – Ступай за мной.

На ходу она объяснила:

– Ты вместо Конрада будешь. Он ушел, потому как отработал свои десять лет. Дальше уж может на себя. Повезло ему: кузнец в подручные взял.

– Значит, мне с сего дня работать десять лет? Десять лет носить воду?

– Так и есть. Годов тебе сколько?

– Не знаю.

Мирелла оглянула его навскид.

– Лет десять тебе, пожалуй, на мой глаз.

– Ну да, – согласился Пан, довольный круглостью числа.

– А теперь сочтем-ка. Бросить водоносный труд ты сможешь, когда будет тебе…

Мирелла свела брови и крепко задумалась. Уста ее шевелились, пока ум силился припомнить цифры.

Пан же отважно взялся было считать на пальцах, однако скоро их перестало хватать, и числа в голове его спутались в клубок.

– Когда будет тебе тридцать лет! – воскликнула Мирелла под конец. – Погоди, больно уж много выходит. Как знать, сносят ли тебя так долго ноги. Начнем-ка сызнова. Надобно взять десяток да еще десяток добавить…

Вновь нахмурились брови.

– Ну вот, – заключила она, – пойдешь на волю в двадцать лет.

Пан, разинув рот, потрясенно кивнул. Его впечатлили и названные лета, столь отдаленные и недостижимые, и счетные дарования Миреллы.

– Ну а тебе? – спросил Пан. – Сколько осталось лет?

На сей вопрос у Миреллы ответ был готов. На водоношество она заступила в восемь. И с первого же дня стала насекать на стене метки, там, где спала. Так она в каждый вечер причисляла еще один пережитый день.

– Я уже семь лет воду ношу, – сказала она.

В сей миг, что очень впору и нашему сказу, Пан и Мирелла кончили разговор, ибо подошли к бургомистрову дому. Мирелла обогнула его со двора и постучала в низенькую заднюю дверь.

Под бургомистровым началом был совет из десяти членов магистрата – благородных мужей, поддерживающих дела града в добром порядке. Один из них начальствовал над водоносной братией. Он вручил Пану два ведра, кои на десять лет станут продолжением его рук.

Мирелла помогла вскинуть на шею кожаную лямку, чрез меру длинную для щуплых детских плеч. На концах ее висело по большому деревянному ведру. Поперечина удерживала их равновесно, враспор.

Пан не медля приступил к трудам под надзором Миреллы, сопроводившей его к реке. Бедвика было не видать.

– Смотри берегись, Везер бурлив, – предупредила Мирелла. – Коли упадешь – не вылезешь.

Мирелла показала, как становиться на колени, дабы не сверзиться в бурные воды.

И, наполнив ведра, они двинулись назад. Мирелла указала ему границы его участка. Малец с трудом поспевал за ней.

К середине дня Мирелла порешила наполнять ведра свои по самый край, когда у Пана они налиты были лишь до половины. Так на двоих воды выходило вроде обычного. Но, невзирая на это, мальчонка на каждом шагу спотыкался с усталости.

– Знаю, что тебе нужно, – сказала Мирелла. – Ты должен разучить песнь водоносов.

И стала напевать:

Они зашагали в такт песне.

Пан слушал, как свежо, ладно звучит Миреллин голос, и чувствовал, что дух его крепнет. Ему чудилось, будто коленца песни пособляют ему идти.

– Эй! – воскликнула она вдруг, прервав песнь. – Что-то не слышу, как ты подпеваешь.

Пан пробурчал, что не умеет петь, ему милее слушать. Да и дыхание бы не сбить. Мирелла держалась противного мнения:

– Всяк петь умеет, – отрезала она. – Разве учил меня кто? А пою, сам слышал. Звуки – они сами собой идут.

И она встала пред мальцом, чтобы он лучше уразумел ее слова.

– Когда отрядили нас на водоношение, бургомистр назначил нам особый крик. Должно нам было кричать: «Вода! Вода!» – всякий раз, как на иную улицу свернем. – Лицо ее брезгливо скривилось. – Тогда я напев этот и выдумала. И все прочие водоносы тоже его поют. Так что и ты должен петь, раз в водоносах ходишь!

Дабы не осердить ее, Пан принялся подпевать. И вскоре сам подивился чуду: с песней и впрямь ноша легчает. Когда подхватывал он запев с Миреллой на пару, то и нога ступала в такт, и ведра колыхались согласно, и вода в них словно теряла в весе.

И всё же, когда в церкви зазвонили вечерню, он ощутил такую немоготу, что едва не рухнул наземь. Все члены его были разбиты, истерзаны, надсажены. И дух, и ноги подкашивало так, что на каждом шагу он ждал обморока. Слишком тяжелы были труды для нежных его годов.

– Крепись! – окликнула его Мирелла. – Сей час домой придем.

Домом звала она большой сарай, прежде служивший конюшней. Член магистрата переназначил его в общую ночлежку. Водоносы спали здесь на подгнившей соломе, спиной ко всем сквознякам. Трухлявые, источенные червем доски разошлись и пропускали зимний холод, летний зной, а в остальное время года – дождь с ветрами. Располагалось сие жилище недалеко от площади, в весьма удобной близости от бургомистрова дома.

Вся стая уже воротилась в гнездо. Бедвик примостился в углу, в окружении еще семерых парней. Этих крепких балагуров будто кроили по одной мерке: широкий торс, поджарые икры, весь стан квадратный, а подбородок вдавлен в грудь, ибо хоть и было в них силы по летам, но годы водоношества уже исказили, сгорбили плечи.

Мирелла пересекла сарай, обойдя их стороной, и укрылась в углу. Пан, оробев, неотступно шел за нею. Водоносы влекли его: подмывало подойти и заручиться их дружбой. Но он крепко боялся, что те осмеют его и прогонят. С Миреллой было покойнее, хоть и печалился он, что выглядит мальцом, уцепившимся за водоноскину юбку.

Зной еще бился в сарайные стены. Мирелла потянулась, разминая плечи, сперва одной, потом другой рукой. Она освободилась от части лохмотьев, дабы их постирать. Размотала покрывавшее голову сероватое полотнище. И по спине ее разметались огненные пряди. Пан, разинув рот, взирал на киноварь волос, горящих ярче углей. Во всю жизнь не видал он подобных. Так вот почему сестры окрестили ее Резхен, «Розочкой».

Прятать волосы Мирелла стала тогда же, когда наметилась ее грудь. Пока была она девчушкой, горожане не замечали ее, разве когда хотели воды, но и тут глядели лишь на ведра. Но чем дальше росла она в слишком коротком своем одеянии, тем чаще ловила мужеские взоры. И коль скоро огненный волос ее цеплял чужой глаз, она решила его прятать.

В сарай вошел тот же член магистрата, что наделил Пана ведрами. За спиной его слуга держал поднос. Всяк водонос получил свой паек: грубую миску с бурой похлебкой, в коей Пан углядел как будто редкие кусочки капусты и лука. Все уселись прямо наземь и принялись хлебать с жадностью.

– Экая погань! – воскликнул Деодат. – Баланда нынче перчена как черт!

– Чем больше приправ, тем еда гнилее, – шепнула Мирелла Пану. – Кухарь сыплет травы изрядно, чтобы гнилость вкуса прикрыть.

Похлебка подавалась с сухарем – его водоносы грызли впотьмах, как скроется солнце, дабы не видеть, как копошатся в нем черви.

Первый десяток лет своей юной жизни Пан провел в приюте, окруженный заботами добрых монашек. А значит, обладал редким везением, раз дожил до сей поры и не полег от голода, холода или какого недуга. После дня тяжких трудов сарай показался ему уютным гнездышком, а сей ужин – сытной трапезой.

Мальчик замечал, что Мирелла всё держится особняком. Парни были старше ее на два, на три года. Когда же ходила она мимо, они не скупились на издевки. Бедвик, оглянув ее тонкие жилистые ноги, кои она оголила, плюнул с омерзением:

– Бесовская сила! Это на каких же тростинках она ходит! Чисто солома!

Заслышав острое словцо, прочие водоносы покатывались со смеху.

– А вот будь бы средь нашей братии красивая деваха… – воздохнул Бедвик с притворным сокрушением.

И пустился в мельчайших чертах расписывать образчик женского совершенства. Его измышления возбудили живой интерес средь товарищей: всяк добавлял свой штрих в прелестную парсуну:

– Мне по душе чернушки, душки, толстушки, мягкие, как плюшки, – сказал один.

– Ряшка круглая и румяная как рак, и чтобы грудь колыхалась на каждый шаг, – прибавил другой.

– Да лишь бы посочней да понежней, чтоб было что месить на ней.

– А я неразборчив до пустяков: с меня довольно целых зубов.

– Твоя правда, брат! Но надобно еще, чтобы ляжки радовали взгляд да попышнее зад!

Последнее замечание отпустил Бедвик. Руки его обводили в воздухе заветные изгибы, будто в надежде, что из сего трепа по волшебству зародятся вожделенные пласты женской плоти.

Исчерпавши женскую красоту как предмет рассуждений, они принялись зубоскалить по поводу Миреллиных волос. Для острот не нужно было трудить ум – шутки были всё те же, за годы повторений выученные наизусть. То парни дергали за прядь и кривились, будто опалили пальцы. То звали дщерью Сатаны и принимались тереть ей виски, отыскивая рога.

Каждую шутку Мирелла встречала деланым смехом. В том было одно из правил выживания, что за годы впитались в ее плоть и кровь: всегда отвечать на задирки парней веселым видом. Злиться – нельзя и думать. Не ей тягаться с ними. Пригнуть главу – тоже опасно: еще сильнее распоясаются парни. Вот Мирелла и прыскала, хоть на время обезоруживая обидчиков. Но Пан ясно видел по потухшим ее глазам, что веселье водоносов ей чуждо.

Мирелла вернулась в свой угол. Кончив вечерние приготовления, она взглянула на зыбкое отражение свое в оставшейся на донце воде. Ни разу не видела она себя в зеркалах. А потому гадала, так ли страшна она, как говорят водоносы. Ей и самой не нравилась бесовская рыжина ее волос.

Пожав плечами, она выплеснула воду. Внешность ее значения не имела. По счастию, выпало ей быть здоровой да стойкой на лишения, шагать на твердых ногах и сберечь все зубы. Чрево ее отличалось упорством – хоть камни придорожные глотай. Тому благодаря ходила она в живых. А прочее заботило ее мало.

Мирелла опрокинула ведра, поставила их друг на дружку и, шагнув на сию приступку, взлезла в старую лошадиную кормушку, навешенную вдоль стены. Сие ложе избрала она за трудную его досягаемость. Ибо опасалась, что водоносы, осмеивая ее наружность при свете дня, с приходом ночи сочтут ее не столь отвратительной, что и поспешат засвидетельствовать.

Пан в свой черед принялся искать куда прилечь. Спать близ парней он остерегся: те уже храпели согласным хором.

Мирелла глядела на его копошение с высоты своей кормушки. И протянула ему руку.

– Поделишь со мной лежанку? Ну, влезай.

Мальчик с облегченьем ухватил руку. Мирелла втянула его в свой схорон.

Он скользнул ей за спину и сомкнул глаза под покойное дыхание водоноски. Он решил, что спать будет вполглаза. И если кто сунется их тревожить, он разбудит Миреллу и защитит ее. Но вскорости сон его взял. Следом уснула и Мирелла, сжимая в кулаке зазубренный ножик.

День только занимался, колокол не отзвонил еще и первого часу, когда объявилась первая крыса.

Кузнечный подмастерье и дочь торговца огнем сговорились свидеться за кузницей. После трех недель любезностей и ухаживаний подмастерье твердо решил обменяться с прелестницей первым поцелуем. И поскольку та охотно закрывала глаза, он склонился к ней. Лицом ощутил он жар от близости милых уст. И прильнул к ним своими, дивясь пушистой нежности девицы. В том был он, конечно, несведущ, однако и думать не думал, что девичий рот столь мохнат. Ворсинки потерлись о его губы и тихонько взвизгнули. Юница открыла глаза и разразилась пронзительным вскриком. С балки навеса сверзилась крыса. И упала ровно меж сдвинутых юных лиц. Носы их, сблизившись, сослужили грызуну скатом, так что живая тварь мягко опустилась меж протянутых губ. Дочь торговца огнем бросилась наутек, подъяв юбки. И никогда впредь не решался подмастерье заговорить с нею.

А когда отзвонил третий час, уже на долю священника выпали чудные злоключения во время службы. Когда раздавал он облатки, из коробки, подобно Святой Троице, выскочили три крысы. И под возгласы прихожан пробежали весь центральный неф.

В полдень член магистрата с приятным чувством уселся за стол, дабы подкрепить себя трапезой да и пойти почивать. Он поднял колпак, накрывавший серебряное блюдо, что поставил пред ним слуга. Взору его явилось аппетитное рыльце молочного порося. Член магистрата осмотрел кушанье со вниманием. Яблоко в свиной пасти было сплошь изгрызено. Шестеро крыс вдруг исторглись из зева и засеменили под стол. Свиная плоть дрябло осела: тушка была выедена изнутри и нашпигована крысиным пометом.

К повечерию супруга бургомистра собралась на покой после хлопотного дня. Муж ее уже почти разделся. Она скользнула в постель, вытянув ноги по самый дальний край, и с удивлением ощутила там меховую муфту.

– Любезный супруг, – заметила она, – вечер нынче и без того знойный. Нет нужды в меховых покрывалах.

Муж ее проворчал, что не ведает, о чем она толкует. Вдруг покрывало укусило супругу его за палец ноги. Взвизгнув, она откинула покровы, и дюжина крыс пронырнула в зазор за кроватью.

Гамельнцы расставляли всюду крысоловки, разбрасывали яд. Затем все вернулись к привычному ходу жизни, и никто не смекнул, что те первые крысы были лишь предвестием грядущих великих бед.

– Я всё обдумал, – сказал Пан.

Он сидел на берегу Везера рядом с Миреллой. Встал он ранним утром, с трудом подняв одолеваемое ломотою тело. После трех совместных с Миреллой ходок до реки и обратно он улучил краткий отдых. Час был совсем еще ранний, а уже едва гнул он дрожащие руки.

– Решился я. Пойду лучше в нищие, – продолжил он.

В награду за такое решение был прозван он «дурошлепом» и щелкнут по носу. К чему в добавку принужден в следующую ходку налить ведра на три четверти.

К середине дня Пан заявил:

– Раз так, сбегу из Гамельна и сделаюсь скоморохом.

За что получил именование «болвана стоеросового» и приказание нести воду на бегу.

К вечерне он выпалил:

– Добудь мне черный плащ да ножичек. Уйду в лихие люди. Буду жить грабежом да разбоем.

Мирелла обозвала его «шельмой конченой» и заставила рысью тащить полные до краю ведра.

А когда смерклось, спросил он тихим голосом:

– Что, если сходить мне до богатых горожан без детишек, вдруг усыновят меня?

За что он целован был в лоб и ласково оглажен по волосам в ободрение.

– Всё осилишь, – заверила его Мирелла, – я поначалу ведра и поднять-то едва могла. Первые дни тяжелей всего, а потом притираешься помаленьку.

Услыхав сие, Пан приободрился.

– А пока говори себе, что хуже уж никак не станет.

Почему – неведомо, однако на сих словах почудилось водоноске, будто голос ее звучит фальшиво.

Заметив, сколь обильно льется солнце в щели между стенных досок, Мирелла подскочила. Вот же разморила духота, чума ее возьми! Проспала! Проворонила утренний разнос! Но вдруг Мирелла успокоилась. Ибо заслышала тяжелое сопение сотоварищей и вспомнила, что нынче утро прокаженных.

Во всей Священной империи германской прокаженные изгонялись из городов. Едва приметив у себя признаки недуга, они уходили в лепрозории, поселения, где и жили всем скопом. Входить в церковь, в трактир, на мельницу, рынок или в мыльню им было заповедано. И ежели покидали они стены лепрозория, предписано им было крутить трещотку на каждый пятый шаг и закликать, дабы всякий, слыша, что они идут, укрывался подальше. Ибо самое ничтожное касание до недужного могло стать роковым.

В Гамельне прокаженные изгонялись так же. Но бургомистр, по великому милосердию своему, пожаловал им особое право. Одно утро в месяце отводилось им на то, чтобы могли они войти в город и просить подаяния либо навестить свои семьи.

Среди тех же, кто в добром здравии, сей «день прокаженных» звался «днем сонного утра». В такое утро горожане замыкали калитки на засов, а окна на ставни и хоронились в четырех стенах (даже нищие, не имея крыши над головой, прятались в церкви). Посему прокаженные могли вволю разгуливать по пустынному граду.

Водоносы, как и все прочие жители, оставались бездельны. Мирелла отважилась на многотрудный подвиг расчесать Пановы вихры. Она и так и сяк запускала в лохмы его деревянный гребень, расплетая колтуны и вылавливая вшей. Годы водоносного труда загрубили и усыпали мозолями ее ладони, однако пальцы сохранили тонкость и проворство. Она осторожно пробиралась ими в гущу Пановых волос, он же с наслаждением вверил ей свою голову и закрыл глаза.

Но тут вошел член магистрата: «Господину нашему бургомистру нужна вода», – объявил он и тут же вышел, торопясь замкнуться у себя, покуда не встретил прокаженного.

Водоносы в сарае переглянулись.

– Бургомистров дом в Миреллиной части, – сказал один.

И, поскольку любезность не была в числе их добродетелей, едва отзвучали сии слова, каждый увлекся неким безотлагательным делом: кто скреб дно ведра, кто выбирал грязь меж пальцев ног, кто чистил внутренность уха, и всё тому подобное.

Мирелла знала, что перечить без толку. Пан тут же вскочил на ноги, предлагая пойти с ней. Что совсем нежданно тронуло ее.

– Не вздумай, – сказала она, – ты меня задержишь. Я побегу скоро, дабы кого не встретить.

Город пересекла она широким шагом, всё по мелким проулкам. При затворенных ставнях и безлюдных улицах во граде должна бы стоять тишь. Но Мирелла содрогалась от беспрестанного укромного шороха. Расшатанные камни мостовой скрежетали под ее шагом. Дома и кладовые гудели, когда торопливо шла она мимо. Могло показаться, будто весь город фырчит.

Гудение это гораздо ее тревожило. Не так обыкновенно говорил Гамельн. Вдруг из стенного разлома показалась округлая спина черного чудища, с теленка вышиной, и, повизгивая, чудище пошло через проулок. Мирелла подскочила, не сразу уразумев, что перед ней не единая тварь, но целая волна черных крыс. Гамельн трясся от грызунов. Во всю жизнь не видала Мирелла такого их засилья. Дрожь пробрала ее до кишок.

К Везеру вышла она быстро и беспрепятственно. На обратном же пути, поскольку ведра были весьма тяжелы, решила идти напрямик. И ступила на Гауптштрассе, широкую главную улицу, пересекавшую Гамельн насквозь. Прокаженного она увидала издали: он шел в ее сторону. Тогда решила Мирелла свернуть в проулок по правую руку. Но в тот же миг застрекотала оттуда трещотка и послышался крик: «Сжальтесь над прокаженным!» Заслышав сие, она замерла, напрягши слух. И третий стрекот зазвучал за спиной. Окружена.

Сжав зубы, пошла она дальше по Гауптштрассе.

И вновь раздался клик: «Сжальтесь над прокаженным!» Что же, и она подхватит проказу? Говаривали, что довольно оказаться в одном дуновении ветра с больным, чтобы миазмы недуга прилепились и стали точить тело. Чтобы ободрить свой дух, стала она на ходу молча слагать считалку:

Прокаженный приближался. Мирелла представляла, как проказа бежит за ним, будто пес. Недуг виделся ей крошечной жабой с подтрещинами на коже: подступишься близко – она прыгнет, ввернется в твою плоть, точно грибы-наросты на древесных стволах.

Мирелла задумалась, каких запахов будет недоставать ей без носа. Если поразмыслить, до чего же в Гамельне смрадно! Горожане выплескивали на улицы помои и свои испражнения. Летом из сточных канав поднимался стойкий гнилостный дух, а в нем роились бессчетные мухи. Лишь один отрадный запах вспомнился ей: мокрой земли на берегу Везера. Прокаженного уже можно было разглядеть. Мирелла решила, что проживет и без носа.

Без пальцев таскать воду она не сможет. Придется ей уйти в лепрозорий. Что там за жизнь? Может, и не хуже, чем у водоноски. Мирелла подошла еще на пару шагов. Прокаженный постукивал в двери, предлагая мелкий товар: ткани, ленты, деревянную утварь. Тщетно: никто не открывал. Кому взбредет в голову купить то, до чего касался прокаженный?

Мирелла замерла. Без ушей – прощай, музыка. Не слыхать ей ни своих напевов, ни музыкантов по бургомистровым празднествам. Вдруг проказа предстала ей гораздо жуткой участью.

Она огляделась кругом. И уже задумала было бросить ведра и бежать. Да только некуда: всюду пришлось бы миновать прокаженного. Она взглянула на запертые дома. Постучи она в такой, впустят ли хозяева? Голос трезвого рассудка шепнул ей, что нечего и пытаться.

Прокаженные неумолимо приближались. И уж мерещилось Мирелле, как ползет на нее жуткий недуг. Кожу проняла дрожь. Пальцы на ногах поджались. Она мечтала умалиться до крошки.

Один прокаженный уже добрел до Миреллы. Узрев ее, он замер на миг и разинул рот – до того обык видеть град безлюдным. И тут же ринулся к углублению в стене. Он потупил голову и вжался в него всем телом, дабы занять поменьше места, дать ей пройти. Мирелла уняла дыхание и решилась.

Когда же поравнялась она с прокаженным, тот заметил, что пола его балахона отстала. Он подобрал ее к ноге, дабы увериться, что водоноске не грозит быть мимоходом задетой тканью. Что-то в Мирелле поворотилось от его движения. Будто зерно запало в душу, только неясно – какое.

Она раскрыла рот, вновь вобрала ноздрями воздух. И вспомнила о великой лестнице мира, мысленно дополнив ее:

Повинуясь порыву, она вдруг стала пред прокаженным и спросила:

– Не желаете ли воды, сударь?

Прокаженный поднял взгляд и оторопело воззрился на нее. Болезнь не успела искалечить его лицо.

Робко, как бы еще неуверенно прокаженный вынул из мешка плошку, коей его наделили вместе с трещоткой в день, когда должен он был оставить свой дом и вступить в сословие прокаженных. Отныне лишь сими двумя вещами мог он владеть. Мирелла протянула ему ведро.

– Мне нельзя окунать плошку в ведро, таков запрет, – сказал он.

Мирелла кивнула. Она подняла ведро двумя руками. И налила воду так, чтобы не коснуться ведром плошки. Жажда у прокаженного была велика. Он пил с наслаждением, крупными глотками. Мирелла взглянула на его руки, все в повязках. И отвела взор. Пальцев недоставало.

Прокаженный любезно поблагодарил ее, и Мирелла, чье лицо обыкновенно хранило суровость, улыбнулась в ответ. Она распрямилась, взвалила ведра на плечи и пошла прочь. И вновь в голове ее зазвучала та музыка, в такт шагам.

Позади прокаженный продолжил свой путь. Заслышав трещотку и заунывный крик «Сжальтесь над прокаженным», Мирелла остановилась – ей пришла в голову мысль. Оставив ведра, она пробежала улицу вспять и похлопала прокаженного по плечу. Тот вздрогнул и обернулся, дивясь прикосновению.

– Вам нужна песня! – заявила Мирелла.

Прокаженный взирал на нее, не понимая, чего хочет эта девчонка.

Но нет, перед ним не девочка, а едва ль не молодая женщина, хоть и прячет она изгибы своего тела под слишком тугими обмотками. Издали то была жалкая, понурая оборванка. Но чем ближе смотреть на нее, тем сильней поражала ее красота. Щеки ее зарумянились от бега под жарким солнцем. Лицо горело, отчего и темные зрачки будто блестели в тени долгих ресниц. Но не в том одном было дело. Удивительная сила виделась прокаженному в этой тщедушной девчушке. С чего бы так, черт возьми?

Не ведая, что углядел в ней прокаженный, Мирелла разъясняла суть песни водоносов, которую придумала она взамен данного бургомистром клича. Прокаженный с трудом поспевал за ее бойкой и живой речью. Вдруг решив, видно, не тратить боле попусту слов, она замолкла – и принялась петь:

Песнь прокаженных

Прокаженному почудилось, что переменился ветер. Встревожась, он отступил вбок. Ему было строго заповедано заговаривать с кем-либо, стоя с ним по ветру, дабы воздух не донес тлетворные миазмы до тех, кто в добром здравии. Смутившись, шагнул он вправо, влево, но понял наконец, что ни единое дуновение не колебало знойный и тяжелый воздух, придавивший улицу еще с зари.

Просто волоски на руках его встали дыбом от юницыной песни. Ее голос, прорезавший тишину пустынного града, вмиг увлек его.

– Ну как, запомните? Удержите в памяти напев да слова?

Прокаженный собрался с духом и кивнул. Девица, довольная ответом, простилась и ушла. Прокаженный смотрел ей вослед. Сердце еще неистовствовало в его груди. Он глядел, как взваливает она ведра на плечи. И скоро вновь стала она простой водоноской, нищей безымянной девчонкой.

Прокаженный взглянул на небо. Солнце стояло высоко. Близился шестой час, а с ним – конец утру. Скоро вход в город снова будет ему заказан. Пора возвращаться в лепрозорий. Он двинулся в путь. А по пути напевал ту песнь, что выдумала ему странная девица. И за каждой строкой поводил трещоткой. И казалось ему, что от напева и идется прямее, и ноги гордо несут увечное, истерзанное тело.

Едва колокола церкви Святого Бонифация возвестили, что утро кончилось и начался день, все окошки в Гамельне разом распахнулись. Горожане в большом нетерпении покидали свои темные, душные и недоступные для сквозняков жилища. Возбуждало спешность и то, что в сей день назначен был праздник, а до танцев и увеселений все были охочи.

В Средние века на каждый третий день приходилось по празднику. На этот раз поминали святую Вильгефорту, прозванную Избавительницей. Мученица сия смогла избегнуть приставаний и надруганий пьяных солдат. Бог защитил ее, внезапно одарив чудесной густой бородой. Насильники сочли облик ее столь неблаговидным, что отступились с миром.

Зной стоял до того крепкий, что и не продохнуть. Дабы горожанам, пока идут они через город, не свариться вкрутую, как яйца, мостовые обильно поливались, а меж домов натягивались веревки, поверх которых накидывали для тени тростник.

Праздник открывался торжественным шествием от каланчи до церкви. Многоимная знать проходила на радость горожанам. Простой люд толкался, стремясь получше разглядеть вельмож, втянуть сладкий дух их благовоний и ароматных мазей, а то и огладить украдкой полу их богатых нарядов. Но, по счастью, путь шествию расчищала цепочка стражников, охраняя тела благородных господ обоего пола, без чего течение толпы непременно бы их унесло.

Первым выступал бургомистр в изысканных одеждах, заполняя широкую накидку своим дородным торсом. Обильно умащенный ароматами, он гордо ступал под сенью драгоценнейшей оперенной шляпы, и упитанные телеса его благолепно колыхались.

Второй шла супруга его с властным лицом под двурогим головным убором, вся обсыпанная жемчугами и шуршащая шелками да атласами. Она превосходила всех величавостью осанки, надменная стать ее внушала трепет.

Третьими выступали члены магистрата, задрав носы и выпятив грудь, дабы все могли узреть их отличный знак – руно на цепочке.

Четвертыми следовали чиновные люди: судьи и прокуроры, ученые мужи, титулованные врачи, люди почтенных занятий и именитые горожане, выстроенные по знатности.

Пятыми шли самые имущие из мещан, а следом – их ликующие супруги, разодетые по такому случаю в лучшие свои наряды.

Все шествовали грузным шагом, изнемогая от собственной важности и навалившегося зноя. Церковная прохлада была как нельзя более кстати. Участники шествия смиренно расселись в первых рядах. За ними стоя разместился весь Гамельн. Мелкота, как могла, понабилась за колонны внутрь нефа.

Мирелла стояла средь черни, прижимая к себе Пана, а он приник к ней спиной. Прочие водоносы были недалече.

Чудесная речь священника произвела на собравшихся изрядное впечатление. Потрясая единственной рукою, он живописал в мельчайших подробностях мучения адовы. Поведал о смертоносном смраде серных паров. О том, как медленно жарятся грешники да как обгорают, потрескивая, их волосатые кожи, а ногти плавятся, въедаясь в мякоть пальцев. Как диаволицы наматывают кишки их на веретена вместо пряжи. А диаволята вонзают вилы в мясистые ягодицы, и адские пиявки вползают в ноздри, дабы высосать из мозгу кровь.

Прекрасные его слова поселили в сердцах прихожан благой ужас, пособный удержать их на праведном пути. В конце добрый священник ободрил паству:

– Будьте набожны и благоразумны, и никогда нога ваша не ступит на жгучие камни, коими вымощена дорога к диаволовым вратам. Ад назначен для убийц, воров, душегубов и строптивых жен.

Засим мальчик-служка из хора обошел сидящих, собирая пожертвования и дары. Горожане побогаче могли купить индульгенции: так с помощью презренного металла они сокращали срок пребывания в чистилище на указанное число дней.

Жители Гамельна покидали церковь, полные благих зароков, кои они положили себе соблюдать с завтрашнего же дня, – как только кончится гуляние на главной площади.

Помните ли: главная площадь была в самом центре города, меж каланчой, острогом и бургомистровым домом. Посреди нее высился ладный деревянный помост. Здесь столпился весь Гамельн. Горожане ждали в нетерпении, когда же начнут играть музыканты и почнут винные бочки.

Пан примкнул к стайке сирот из приюта, с которыми вместе рос. Он возвышался среди тощей, недокормленной и чумазой ребятни, чуть младше его годами. Монашки бросили их на площади, и мальцы живо щебетали. Пана засы́пали расспросами о новом его ремесле. Он отвечал сдержанно, нарочито небрежно, словно не замечая, как они восторженно таращатся на него.

Мирелла стала в стороне, как можно дальше от толпы. Но едва грянула музыка, не удержалась и подступила ближе.

Бургомистр не счел нужным Гамельну держать музыканта на жалованье. По праздничным дням всякий сколь-нибудь одаренный житель града выволакивал свой инструмент и услаждал сограждан своим талантом. Оттого происходил веселый гвалт, ибо игрецы не стремились к согласию звуков, но норовили заглушить игру соседа своею собственною.

Франц бил по стержням колесной лиры. А что гудела она по временам фальшиво – ну и пусть, зато живо! Кримхильда скребла смычком струну своей скрипки. Герфрид надрывал горло варганом. Криста теребила кро́ту за струны. Клаус с Кунибертом брюзжали и харкали в такт: кто крумхорном с гнутым концом, кто извивным корнетом. Были еще Кордула с волынкой и Кунигунда, что елозила кулисой своего сакбута, выдувая крикливые кантаты. Но разве беда, что сумятица, – при стольком-то веселии!

Мирелла с жадностью внимала сей праздничной какофонии, что была ей куда милей заунывных церковных песнопений. Подавшись вперед всем телом и навострив уши, она не упускала ни звука. С какой охотой подошла бы она, дабы насладиться еще сильней, но не смела приближаться к помосту. Еще подумают, будто она напрашивается на танец, и засмеют, а то и прогонят. Но украдкой, незаметно и для нее самой, стопы ее сами отбивали такт и бедра подрагивали согласно.

А на помосте юноши в воскресных нарядах мелко припрыгивали, выпрямив стан и следя, чтоб не спутать порядок шагов. Дамы изящно вздымали полы юбок в фестонах и игриво обходили кавалеров. Те же кланялись, выступали вперед, отступали назад, старательно выплясывая предписанные кадрилью или бурре колена.

На скамьях сидели старушки, следя, чтоб юноши не слишком прижимали к себе юниц. Поодаль от помоста и чинных взрослых забав носились под музыку дети. Они взялись за руки и весело кружились, влекомые звуками. А потом пошли петлять цепью меж зевак.

Возле Миреллы змейка распалась, и горстка ребятишек обступила ее. Водоноска признала мальцов, которых на днях одарила водой. Они сцепились вокруг нее в хоровод. Мирелла не сдержала смеха. Поддавшись задорным наигрышам и круженью детворы, она на миг забыла сдержанность и пустилась в пляс посреди их круга.

Движения ее были плавны и полны природной прелести. Ребятня вторила ей. Их потешные неуклюжие шажки приходили в согласие, ведомые Миреллой. Сцепив руки, они сходились и расходились разом, в блаженстве следуя за юницей.

Мирелла отдалась усладе танца. И позабыла обо всём.

Но не совсем. С младенчества приучившись быть начеку, она вдруг замерла, учуяв что-то нутром. И открыла глаза. Ей померещилось, что чье-то сварливое лицо гневно смотрит в ее сторону. Она замедлилась, вгляделась и узнала Лотхен, трактирщицу. Та хмурила брови и призывно махала другим горожанам – верно, родителям круживших хороводом мальцов. Вкруг Лотхен стали собираться взрослые горожане: они всё прибывали и недобро поглядывали на водоноску. Мирелла втянула голову в плечи. И, разорвав хоровод к великой досаде малышей, скользнула в толпу, подальше от хулителей.

Но уйти вовсе ей не хватило решимости. Рыская среди зевак, она углядела укромное место между помостом и каланчой. Здесь она была сокрыта ото всех, но вблизи играющих.

Мирелла закрыла глаза, и уши ее налились звуками. И звуки понесли ее прочь из града, вдаль от шума и толкотни улиц, от озлобленных горожан, от приставаний Бедвика, от угроз трактирщицы. И, будучи скрытой от взоров, она закружилась вновь, радостно отдаваясь танцу, чуть не взлетая – столь легки были ее ноги. Пята ее отбивала дробь о каменья мостовой, и дрожь сообщалась бедрам, взбегала по бокам, и руки вздымались сами собой. Мирелла порхала над Гамельном.

Вдруг твердая рука опустилась на ее плечо. От внезапности у Миреллы подкосились ноги. Она едва не пала наземь от страха, но удержалась за стену позади. Открыв глаза, она с ужасом узрела священника. Хоть и был он однорук, однако хватку имел крепкую. Пальцы его сжимали узкое плечо водоноски, впившись в плоть и не давая ей вырваться. Лицо побелело от гнева.

– Бесстыдница! Дрянь вертлявая! Непотребница! – бранился он. – Видано ли, чтоб плясал кто с таким исступлением, точно ведьма на шабаше!

Заслышав слово «ведьма», Мирелла ощутила, как задрожало ее нутро. Она смиренно склонила голову, уперев взор в мостовую.

Священник продолжил отповедь. Танец есть деяние нечестивое! Конечно, по праздникам его терпят, но и здесь, предаваясь танцу, следует сдерживать и умерять себя!

Миреллин подбородок уже уперся в грудь. Священник, каждый воскресный день наставлявший паству, всегда страшил ее. Когда живописал он столикого Диавола, юница забивалась в угол церкви, ибо уверена была, что однажды он ткнет в нее пальцем и отправит на костер.

– И знай: Богу всё ведомо, – прибавил он. – А чрез него и я узнаю́ о всяком прихожанине подноготную. Ведомо мне, что ты путаешься со своими дружками на речном берегу! И даже с нищим голубишься, потаскушка несчастная! Доколе будешь влачить столь нечестивую жизнь?

Он повел рукой, указуя на ее лохмотья.

– И как смеешь ты таскаться по граду в столь непристойном одеянии?

Мирелла согнулась еще ниже. Она сносила священникову брань с покаянным видом. Ни в жизнь не станет он ее слушать. Нечего и пытаться сказать ему, что нет у нее иных одежд, кроме сего отрепья. Мирелла как могла берегла свое рубище все семь годов. Она росла в этих тряпках, а потому, в силу непреложной закономерности, они и стали ей коротки.

Священник гневался гораздо, ибо давно держал водоноску на примете. Не мог он вынести, что по городу снует незамужняя девка. Девицам место – в четырех стенах, за юбками наставниц, откуда не ввергнут они во искушение горожан. Эта же негодница каждый день казала всем свое свежее личико и юное тело с белыми членами, в самом соку. Омерзение пробирало его от такой нескромности.

Увлекшись пламенем своих речей, он уже расписывал в подробностях ее беспутные похождения с половиной града. Чем распалил себя до крупной дрожи в сжимавшей Миреллино плечо руке. Отдуваясь и багровея, он перечислял похотливые ласки, коими докучает она, ненасытная, честным прихожанам.

Мирелла молчала: всё лучше слыть развратницей, чем ведьмой, ибо, как виделось Мирелле, это почитается куда меньшим грехом.

Наконец обличительный пыл священника иссяк. Столь усердно отчитывал он эту блудную овцу, что его прошиб пот. Она же, к удовольствию его, являла признаки раскаяния: склонив поначалу голову, затем согнув и спину, под конец она пала ниц. Священник вздохнул с облегчением. Удалось-таки внедрить толику христианской морали в сие нечестивое тело. Рука его разжалась.

Вдруг раздался превеликий грохот, поднялся крик, инструменты взвыли. Священник обернулся. Мирелла же не преминула улизнуть. Скорым шагом покинула она площадь.

Танцовщики и игрецы, суча ногами по воздуху, лежали навзничь средь груды обломков. То рухнул помост. Крысы подгрызли опоры.

С началом июля-месяца солнце решило, что из Гамельна выйдет превосходная жаровня. Стоило выглянуть из дому, и голову будто обдавало огнем. Горожане проводили самые знойные часы в тени, мужественно снося нестерпимый жар.

Мирелла носилась по солнцепеку, умягчая глотки жаждущих, что предпочитали преть за глухими ставнями. На каждой остановке она опускала руку в ведро, мочила лоб и затылок и шла дальше – напоять чахнущий град.

Лишь одним утешались жители: крысы пропали. Верно, неистовое солнце изжарило их, а может, вредители ушли к горам в поисках тени.

На берегу Везера Мирелла задержалась. Она ласкала руками волны, отдавшись прохладе буйных вод. Затем вновь взвалила ремень с ведрами на плечи.

Уже собираясь уходить, завидела она странное шествие. Трое людей направлялись к реке. Они несли бадью с широким верхом, к которому крепилась необычайно длинная дужка. Мирелла узнала прокаженного, коего встретила пару недель тому назад. Заметив ее, все трое замерли, не решаясь приблизиться. Водоноска приветствовала их и отошла, уступая дорогу.

Тот, знакомый, ответил на ее приветствие. Мирелла удивленно взирала на необычную бадью. Он разъяснил:

– Дужку я смастерил сам. Чтобы сподручно было нести втроем. Ибо, изволите видеть, на троих у нас лишь дюжина пальцев, вот мы и беремся все вместе.

Мирелла кивнула. Ее поразило и совокупное число их пальцев, но особо – как прокаженный обратился к ней на «вы».

Но, тут же позабыв удивление, она уселась вместе с ним на берегу, и они завели беседу. Разговаривать с кем-то, кто не злословит на ее счет, для Миреллы было ново и очень отрадно. Прокаженный был счастлив поговорить с кем-то, кто жил вне стен лепрозория, и восхищенные взгляды его спутников добавляли тому приятства. Поначалу те ошеломленно разглядывали юницу, что, завидев их, не бежит прочь. Изумление их еще усугубилось, когда открылось им, что перед ними сочинительница песни прокаженных. Всяк в лепрозории уже разучил ее. Услыхав сие, Мирелла зарделась от гордости.

По ходу беседы знакомец расспрашивал ее про Гамельн, про бургомистра, про совет. Мирелла отвечала как могла. Прокаженный понурил голову. Отголоски городского житья вогнали его в печаль и тоску.

– Прежде я был членом магистрата, – объяснил он.

Мирелла оглянула его, слабого, немощного, просто одетого. С трудом верилось, чтобы сей муж был некогда из первых богатеев Гамельна и заседал в совете.

Когда поразил его недуг, то, как и велит закон, был он изгнан из города. В церкви отслужили по нем заупокойную службу.

– Панихида прошла умилительно. Бургомистр сказал чу́дную речь. Супруга моя лила обильные слезы, держа на руках сынишку. В ту пору было ему всего несколько месяцев. Ныне, должно быть, годов уж пять или шесть. А потом мы вышли из церкви. Всё добро завещал я супруге, сбросил богатые одежды, украшения. Взамен наделили меня желтым балахоном, миской да трещоткой. Священник возложил мне на голову ком земли, показывая всем, что погребает меня, а после я ушел в лепрозорий.

Судьба прокаженного предстала Мирелле весьма суровой. Да, сама она знала нужду, но не страдала от нее, обыкнув с годами. Зато, на свое счастье, была здорова.

Она глядела вслед троим, что, хромая, несли полную свою бадью. Потом встрепенулась, вскочила и вернулась к трудам. Но прежде чем воротиться в город, она, любопытствуя, подошла к лепрозорию.

То было простое, длинное строение с белеными глинобитными стенами и крепкой сланцевой кровлей. Снаружи – ни души. Видно, больные, как и весь Гамельн, укрылись от зноя внутри. Мирелла оглядела огромную бочку близ дверей, назначенную собирать дождевую влагу. Бочка была пуста. Добрый десяток раз пришлось Мирелле ходить до реки, чтобы наполнить ее по края. Никто не видал водоноску за этим трудом. Она воротилась в Гамельн.

Солнечный зной отнимал у Пана последние силы. Руки тряслись до того, что ведра наполнял он лишь на четверть. А потому принужден был без конца бегать к речке. Он несся по Гамельну галопом, не разбирая дороги, и плескал по три глотка воды то тем, то этим, в награду собирая тумаки да попреки.

Колокол зашелся над воротами дома, где он не бывал прежде. Властный перезвон его подстегнул Пана, что кнут: мальчик ринулся к двери и ворвался вовнутрь, не глянув даже на вывеску. А на ней красовались пила, бритва и зуб.

Едва ступив за порог, Пан очутился в кромешной тьме. Ставни были затворены. После ослепительного солнца глаза его никак не могли приноровиться к темноте.

Во мраке раздался вопль. Пан отшатнулся. Зычный голос затребовал:

– Воды, воды!

Вздрогнув, Пан подчинился. Трясясь коленями, он побежал на голос, но от усталости, туманом застлавшей ум, забыл ведра у порога. Наконец глаза его стали хоть что-то различать в темноте. И он узрел мужчину сплошь в крови.

А вошел Пан в дом хирурга-брадобрея-зубодера. В Средние века всяк, кто был крепок телом и хоть сколько-нибудь смыслил в устройстве человеческого тела, мог объявить себя хирургом. Гамельнский хирург имел добрую славу: одним махом рвал он гнилые зубы, умел изъять жеребенка из чрева кобылы, когда та никак разрешиться не может, а однажды, по случаю, даже произвел трепанацию, пробуравив в черепе безумицы дырку штопором собственной конструкции. Случалось ему и брить бороды, и стричь волосы.

В сей день снесли к нему кузнеца: он стонал от боли, ибо на руку ему свалилась наковальня. Всё запястье было всмятку: нужно отсекать. Хирург со всею решимостью принялся пилить лучевую кость, но кровь хлестала изобильно. Ему нужна была вода, дабы промыть рану, ибо он не видел толком, где и пилит.

Больной лежал на столе. Подручный держал его за плечи, чтобы тот не противился. Окровавленная рука отведена была вбок, прочь со стола. Расшибленной частью лежала она на бочонке. Хирург-брадобрей пилил в просвете, на весу. Разъяренный тем, что воды всё нет, кровь брызжет ему в глаза, а зной прошибает реками пота, он зарычал. И, вновь ухватив пилу двумя руками, подналег.

От испуга Пан запнулся. Он угодил ногой в склизкую кровяную лужу и растянулся на полу. А плиты пола уложены были с легким уклоном, дабы легче было стекать крови, ибо, когда хирург трудился, струилась она вольной рекой. Пан соскользнул под стол.

Вдруг кость хрустнула под пилой. Влекомая своим движением, пила продолжила ход и наткнулась на детское бедро Пана, коего выворачивало наизнанку как раз под ней. Железо глубоко впилось в плоть.

Хирург-брадобрей разогнул плечи, ворча на путавшегося под ногами мальчугана. И тут узрел, что полотно пилы крепко засело у Пана в бедре. Он возопил в беспритворном восторге:

– Святая Пуденциана![4] Двоих разом! Двоих разом! Видал? – спросил он своего подручного.

Он был необычайно горд. Впервые провел он ампутацию сразу у двоих, одним махом. Если слух о том пройдет по Гамельну, верно, отбоя от желающих не будет.

Вот только бедро у мальца было лишь надрезано. И, дабы не запятнать грядущей славы, хирург схватил мальчугана. Недоделок он не терпел: надо было довершить начатое.

Как и во всякий день, Мирелла заглядывала набегами на Панов участок, остерегаясь лишь приближаться к трактиру, где ей были не рады. Стоило лишь напрячь уши: заслышав, как бьют на улице бессчетные колокола, гневно требуя воду, она бежала обслужить горожан, дабы хоть на малость облегчить ему спешку. Оттого и случилась она неподалеку, когда раздался его крик. Мирелла бросила ведра и вбежала в дом хирурга-брадобрея.

На миг она застыла. Ноги ее ступили в кровавую лужу. На большом столе покоился изнемогающий муж – у него недоставало одной руки. Рядом лежал Пан: близ первого больного казался он совсем крохой. От пояса книзу весь он был в крови. И что есть мочи бился в руках у подручного: тот силился уложить его смирно на стол.

– Надобно резать! – твердил хирург-брадобрей. – А то рана загниет. Потому кончай брыкаться и дай мне допилить, что начал. Дело пустяшное, раз – и всё, я уж почти всю мякоть отсек.

Мирелла не раздумывала. Она закричала:

– Нет!

Никто не слышал, как она вошла. Крик ее застиг подручного врасплох, и он выпустил Пана. Мирелла подхватила мальчугана немедля. Пан обвил ее шею дрожащими руками. Мирелла выбежала с ним из дому, не внимая крикам хирурга, пророчащего гангрену.

К врачу ребенка не снесешь. Он врачевал лишь городскую знать да изредка – разбогатевших крестьян, с коих драл за свои услуги три шкуры. Мирелла дошла до сарая и уложила Пана в кормушку. Он был без памяти. Затем пошла за ведрами – своими и Пана.

Воротившись в сарай, увидала она, что кровь уже не течет, но всё бедро сильно вздулось. Пана мучила лихорадка.

Вечером, выдавая еду, член магистрата окинул мальчика взором.

– Нам нужен новый водонос, – сказал Бедвик.

– Да ладно тебе, Бедвик, – возразила Мирелла, – и этот оправится.

– Да он скоро подохнет, – ответил Бедвик. – А коли и нет, хромой будет. Лучше сразу другого взять.

Член магистрата отер лоб. Изнурительный зной путал мысли. Конечно, запасы найденышей на смену водоносу были обильны. Но слишком уж малы и тщедушны были прочие в их ораве. Много трудов ушло у него в прошлый месяц, дабы выискать средь них годного пострела – чтоб был повыше ведер, которые ему таскать. Не по нраву ему было менять водоносов так скоро. И других забот хватало.

– Раз этот жив, будете покамест обносить и его участок, – объявил он. – Через несколько дней поглядим, сумеет ли он вернуться к работе.

Водоносы всячески выказали возмущение. Едва член магистрата ушел, они попытались завладеть пайком Пана, ибо мальчик, верно, слишком слаб для трапезы. Но Мирелле удалось отставить и сберечь его миску.

Она окатила рану струей чистой воды и омыла всё его хилое тело, дабы сбить лихорадку. Потом стала напевать считалочку своего сочинения. И дуть на лоб, остужая его. От того дуновения да от водоноскиного голоса мало-помалу Пану стало покойнее. Он заснул.

Мирелла кончила петь, и в тишине послышался шорох. Теперь уж она знала, что́ так шуршит. Крысы. Ничуть не сбежали они от жары, как помстилось горожанам. Лишь попрятались на день. Но едва закатилось солнце, завладели Гамельном. И в тот вечер шуршали они еще громче прежнего.

На постигшее Гамельн нашествие уже нельзя было закрыть глаза. Крысы объявлялись повсюду: в сундуках, за дверцами посудных шкафов, под кроватями, на потолочных балках. Всюду ставились ловушки, клался яд. Но на место одной убиенной твари являлся десяток новых. Они чинили разорения в погребах и кладовых, пачкали всё пометом. Стоило одному грызуну проскользнуть в бочонок сушеной рыбы, и уже весь бочонок шел в помои.

Женщины, особенно после заката, не знали, куда и ступить. Крысы проныривали меж их пышных юбок и, прежде чем их успевали оттуда выдворить, добирались до самых ягодиц. Во всякий час юницы вдруг подпрыгивали, пронзительно взвизгнув, и подымали юбки. Иные завидовали мужчинам из-за узости их штанов, куда грызунам не пробраться.

Потом крысы стали драть мелкую живность. Горожане находили в курятниках клоки цыплячьего пуха. Следом пришел черед крольчат. Матери стали бояться за младенцев. Подвешивали люльки повыше. Но и тогда не были покойны, ибо вредители умели карабкаться по стенам и балкам.

Столь лютым было нашествие, что жители столпились пред каланчой и стали взывать к бургомистру. Заслышав из сарая шум толпы, Мирелла вышла поглядеть, что творится. Пан еще лежал, не подымаясь, но рана на бедре его была чиста, и вспухлость спала.

Бургомистр вышел из своих чертогов и поднялся на помост. Его сколотили заново после празднества: иначе как вешать очередного мошенника или плута? Новый настил, толстый, дубовый, был в два раза крепче. И пока не поддавался грызунам.

Бургомистр облачен был в атлас и кружева. Какое-то время стоял он пред толпой в молчании столь значительном, что народ мало-помалу стал утихать.

– Жители Гамельна! – воскликнул он наконец. – Стенания ваши достигли моих ушей. Но, не отчаявшись пред лицом столь пагубного бедствия, я подготовил отпор. Я назначил истребителей крыс, кои очистят улицы от вредителей.

По толпе прошел одобрительный гомон.

– Истребители сии хорошо вам знакомы: это наши гамельнские водоносы, кои наделяются отныне новой обязанностью! – гордо провозгласил бургомистр.

Бургомистр потерпел уже немало убытков из-за крыс, уничтоживших добрую часть его припасов. А потому не намерен был отсыпать звонких флоринов наемным крысотравам. Отчего и явилась ему светлая и простая мысль: прибегнуть к тем рукам, что уже есть у него в услужении задаром. Члены магистрата принялись рукоплескать, а следом за ними – и охваченная общим ликованием толпа. Мирелла у ворот сарая тихо вздохнула.

Затем бургомистр торжественно, будто жалуя орден, вручил водоносам по увесистой палке. Как же, думала Мирелла, таскать ее зараз с двумя ведрами и где улучить время, разнося воду по двум участкам города, чтобы еще и изводить в них крыс.

Но замечательнее всего было то, что сказал бургомистр в заключение: дабы новые обязанности принесли крысобоям заслуженную славу, убиенных крыс они будут носить вокруг пояса как трофеи. Толпа вновь рукоплескала.

Бургомистра на помосте сменил священник. Он пообещал отслужить особую мессу, на коей горожане сообща смогут умолять Господа об избавлении от сей напасти.

– И помните, – прибавил он, – капканы и крысоловки действенны, лишь если осенить их крестным знамением с поминанием святой Гертруды Нивельской[5].

Все расходились приободренные. В тот же вечер бургомистра посетило второе озарение. Супругу его беспрестанно кусали крысы, что было прискорбно. И оттого явилась ему мысль. В столовой зале выставлен был старый доспех его деда. Бургомистр облачился в сию надежную броню, не исключая и шелом, дав себе зарок не снимать ее, покуда в городе кишат грызуны. Супруга подтвердила, что вид у него в таком наряде весьма доблестный. Жаловаться она не стала, даже когда муж лег в постель в полном боевом облачении. Всё равно по ночам крысы нападали пуще всего – до того, что с утра она просыпалась вся в царапинах, на перепачканных кровью простынях.

Мирелла избегала укусов без большого труда. Лохмотьев было на ней так мало, что грызунам и не влезть под ткань. Да и на ногу она была быстра: ежели меж ступней оказывалась крыса, Мирелла увертывалась, прыгнув в сторону. Одного она боялась: как бы грызуны не напали на Пана во сне. Днем ему хватало мочи отгонять их. Ночью же Мирелла спала вполглаза, настороже.

По первым дням водоносы забавлялись своей новой работой. Но палки оказались слишком скудным оружием против врага: крысы были юрки и проворны. Прикончив несколько штук, водоносы обвешивались трофеями и гордо ходили, болтая трупами на поясах и задирая нос. А запасы зерна и снеди продолжали таять.

Как-то, разнося воду, Мирелла наткнулась на Бедвика, и показалось ей, что тот мечет на нее взоры куда мрачнее обычного. Увы! Еще заботой больше. Дни напролет стучала она по мостовой, отпугивала крыс, напояла свою и Панову часть града. Вечерами сил ей доставало лишь промыть ему рану, спеть колыбельную и уснуть.

Затем пошли дни, когда и прочие водоносы стали поглядывать на нее косо. Мирелла же обыкла, чтобы ей досаждали открыто. В один вечер, едва вошла она в сарай, все смолкли. Она весьма встревожилась от этих перешептываний и взоров украдкой. В ту ночь она едва сомкнула глаза: ей не спалось оттого, что рядом восемь детин неведомо что задумали на ее счет.

Наконец однажды, приметив, что Бедвик поджидает ее у реки, Мирелла поняла, что сейчас всё разрешится. Она осторожно приблизилась. Лицо водоноса было гораздо угрюмо.

– Они ждут тебя, – сказал он сердито.

– Это кто же? – спросила Мирелла.

– Сама должна знать, о ком речь. Вот уж три дня они тебя у реки ищут, но ты всё бегаешь козой, потому и поймать тебя не могут. А теперь вот к нам пристали, ко мне и парням, чтобы мы тебе передали.

Мирелла всё не могла взять в толк, о чем речь.

– О прокаженных я, – сказал наконец Бедвик.

– О прокаженных? – изумилась Мирелла.

Водонос пришел в невыразимую ярость:

– И чего ради ты с ними якшаешься? Нешто рехнулась? Ей-богу, ежели проказа у тебя и ты от нас сокрыла, крепко же ты пожалеешь!

И он воззрился на Миреллины руки, ища первые следы недуга.

– Что за вздор! О чем ты? – удивилась Мирелла, показывая ему ладони. – Я в полном здравии. И чего они хотят, не знаю.

– Скоро узнаешь. Тебя призывает их королева.

И, нависши над ней всем своим ростом, он прибавил:

– И заруби себе на носу: я не желаю их тут видеть, когда мы к реке подходим. А не то донесу бургомистру.

Бургомистр не погнушается запретить прокаженным черпать из Везера воду. Мирелла умягчила Бедвика, как могла, и обещала, что всё будет как он хочет.

Едва он ушел, Мирелла направилась к лепрозорию. Шла она не без опаски.

Вход в лепрозорий был заказан всем, кроме самих прокаженных. А что у них есть королева, Мирелла и знать не знала. Помедлив у ворот, она под конец решилась дернуть колокольчик.

Двери распахнулись на две стороны. Мирелла отпрянула. Четверо прокаженных несли подобие паланкина. Невзирая на хрупкость свою, шли они, гордо подъяв голову, и руки их не дрожали. Они прошли вперед, а за ними, шагая попарно, проследовали колонной все обитатели лепрозория.

Носильщики поставили паланкин наземь и открыли дверцу. Внутри величаво восседала королева. Мирелла изумилась столь церемонному явлению, но скоро догадалась, что иным образом королева идти не могла. Рукава белого ее блио, как и края юбки, свисали пусты: ни стоп, ни кистей у нее не было.

Мирелле казалось, будто королева явилась из иного мира. Кожа ее словно просвечивала. Низ лица скрывала тончайшая газовая вуаль. Складки на ней не было, ибо не было под ней и носа. Видны были лишь глаза: огромные, пронизывающие, бледно-голубые. На ее гладкой, безволосой голове покоилась почти невесомая корона, плетенная из тонкой проволоки белого золота.

Королева вскинула рукав, подавая знак. Один прокаженный из ее окружения подошел к Мирелле. В руках его был бумажный сверток, который он и возложил к ее ногам.

– Подарок, – проговорила королева, – той, что сочинила нам песнь и наполнила нам бочку.

Никогда прежде Мирелла не получала подарков. И не знала, что подобает делать. Нужно ли нагнуться, взять сверток и развернуть тут же? Или подождать? Как отблагодарить королеву? Делают ли в таких случаях реверанс? Она была столь поражена, что так и стояла столбом. А вдруг это западня? Пожалуй, лучше ничего не делать.

Королева радушно улыбнулась.

– Подойди, – сказала она.

Мирелла подчинилась, зачарованная. Она подошла к прокаженной куда ближе, чем дозволяли закон и здравый смысл. Ни страха, ни отвращения она не ощущала. Королева протянула к юнице то, что осталось от руки, и огладила ее щеку культей. Мирелла не вздрогнула.

– Какие прелестные волосы, – прошептала королева.

Мирелла, повинуясь привычке, провела пальцами по краю обмотки, дабы убрать выбившуюся прядь. Но ни единой пряди не было. Ткань плотно укрывала их.

– Прокаженных жалеют, – сказала королева, – но наша беда может стать нашей силой. Мы научаемся видеть дальше внешнего. Мы судим о людях по их сути, по тому, каковы они есть, и ни жалкий наряд их, ни кожа не задержат нашего внимания. Оттого иные думают даже, будто у меня есть дар провидицы. Говорят, что я немного ведьма.

Мирелла вздрогнула. И хотя палил зной, в затылок ей дохнуло холодом. Узнай Бедвик, что она видится с ведьмой, ей несдобровать.

– Ты тоже особенная, – прибавила королева.

Мирелла отступила на шаг, потупив взор. Беседа принимала опасный оборот. Она не желала слышать боле ни слова. Ей захотелось сбежать.

– Если примешь дар, реже будешь знать страх, – сказала королева.

Мирелла втянула голову в плечи и огляделась. Она боялась, как бы кто из города не заметил ее. Пора было кончать разговор. Королева вздохнула, столь тихо, что слышала одна Мирелла. И вновь подала знак рукавом. Прокаженные унесли паланкин. Врата лепрозория сомкнулись следом.

Мирелла схватила лежавший у стоп ее сверток и побежала прочь.

Но едва очутилась там, где никто ее не увидит, сдержаться уже не могла. И в возбуждении развернула подарок. Из бумаги вынула она ладно скроенное платье из роскошной материи. Мирелла робко пощупала платье. Никогда прежде ее мозолистые ладони не касались столь мягкой ткани. И вообще новой одежды никогда не держала она в руках.

Но самым поразительным был, бессомненно, его цвет: ярко-зеленый. Мирелла догадывалась, что прокаженные мастерят всякую мелочь из дерева и железа, ибо закупать товар у городских торговцев они не вправе. Не диво и то, что ткут они одежу. Но то, что они ее красят, ошеломило Миреллу.

В Гамельне не было своей красильни. Все ведали, что дело то противное природе и посягающее на исконный порядок вещей. В Средние века красильщиков чурались, ибо они меняли окрас мира, назначенный Божьим произволением, и совершали это при помощи разных зелий и ядов, отчего и ткань, верно, пропитывалась заразой. Жители Гамельна благочестиво носили платье серых и бурых цветов, исключая зажиточных граждан, кои щеголяли в багряном и золотом. Но, разумеется, эти яркие ткани добывали они у заезжих купцов.

Изо всех цветов напитать ткань зеленым было сложней всего. Мирелла держала в руках одеяние крайне драгоценное и редкое. Облачиться в него она не смела. Нужно было спрятать платье – не то отберут водоносы. Она притиснула его к спине обмотками и вернулась к своим трудам.

Весь день мысли ее витали вокруг чудесного подарка. Довольно было подумать, что под ее обносками спрятана сия дивная ткань, – и сердце ее полнилось восторгом. Шли часы, и скоро лишь единое желание обреталось в ее голове: вот бы примерить его, ощутить материю кожей. День шел к концу. Она оставила немного воды в ведрах, дабы поглядеться в них. Сердце ее колотилось от нетерпения.

У трактира ее окликнул парень, ходивший у Лотхен в подручных. Мирелла опустила взор и хотела пройти своей дорогой. Но тот грубо ухватил ее за локоть.

– Дай мне воды, да живо! Лотхен не заметит.

С той поры, как слег Пан, парню самому приходилось черпать из реки воду. И сие новое бремя не добавляло ему радости. Мирелла не смела противиться. Парень вылил припасенную ею воду и вытолкал водоноску из кухни.

Мирелла спешно ушла с прохожей улицы. И укрылась в закутке за трактиром, вдали от чуждых взоров. Воды, чтоб оглядеть себя, в ведрах не осталось. Мешкать с возвращением в сарай было нельзя: не то водоносы схлебают и ее, и Панов паек. Но ей хотелось хоть раз облачиться в платье, прежде чем спрятать его заново.

Тупик был тесен и пуст. Мирелла огляделась. Затем вынула свой наряд и надела его.

И задрожала, упиваясь тем, как ласкает кожу новая ткань. Ей чудилось, будто она стала кем-то другим. Увидеть себя она не могла, но ей думалось, что в таком платье она уж наверно красива.

До чего же приятно было прикосновение мягкой и струистой ткани к ее плоти. Она закружилась, чтобы полы платья раздулись колоколом. Подпрыгнула, чтобы почувствовать бедрами, как взлетает и опадает ткань, вскинула руки, веселая и игривая, как никогда прежде. Ей захотелось носить это платье всегда.

Но вдруг тревожный холодок пробежал по затылку, предрекая угрозу. Мирелла оборотилась. На ее кружение взирала, разинув рот, Лотхен. В великом испуге трактирщица осенила себя крестом.

Лотхен нетрудно понять. По тем временам страшнейшей угрозой были не разбойники, не вражеские воины, не недуги, не суровые зимы, не голод, не смерть при родах, не несчастный случай. Нет! Страшнее всех и всего был Диавол, что рыскал среди смертных, жадный до их душ.

– Отче! Отче! – вскричала Лотхен.

Мирелла растерялась. Ей хотелось сбросить платье, спрятать выбившиеся пряди, но от страха пальцы не слушались.

Священник был вызван к постели некой старушки, чей дом соседствовал с трактиром. Лотхен только что обменялась с ним приветствием, когда вышла вылить помои. Заслышав ее крики, священник со всею решимостью поспешил на спасение страждущей души. Он выбежал в тупик и застыл на месте.

Солнце садилось. В его низких лучах локоны Миреллы горели ярче углей. Рыжиной своей напоминали они волосы Иуды-предателя. Волнами спадали они на платье, пылающее зеленью, а всем ведомо, что это цвет беспорядка и безумия. Священнику пришлось укрыть глаза, ослепленные буйством диавольских красок.

– Проклятая безумица! – воскликнул он, потрясая пред собою четками.

– Отец мой, это дщерь Диаволова во плоти! – взволнованно прибавила Лотхен. – Она колдовала пляской!

Сердце Миреллы неистово забилось. На сей раз ей не уйти. Ее ждет костер.

– Или думала завлечь сюда мужчин, дабы предаться с ними утехам, – проговорил священник, скривив лицо в омерзении. – Говаривают, она всюду беспутничает, даже с городскими нищими.

Он тряхнул четками и, читая молитву, стал подступать к Мирелле. С удовлетворением увидел он, что юница покорилась Слову Божию, ибо тут же опустилась на колени.

Увидев ее в столь явной покорности, священник собрался с духом. Он подошел к чертовке, схватил край ее диавольского одеяния и дернул столь сильно, что боковой шов треснул. В пальцах его остался лоскут ткани.

– У кого стащила ты это платье? – вопросил он, ощутив тонкость выделки.

Мирелла чуть пригнула голову. И отвечала едва слышно:

– Меня им одарили прокаженные. Оно их работы. Это в обмен за услугу. Я нанесла им много воды.

Священник тут же выпустил заразный лоскут и отер пальцы о сутану. Ему надо было спешно воротиться во храм и опустить руку в святую воду. А затем крепко помолиться Господу, дабы избегнуть проказы.

Юная распутница уже не слишком его заботила. Пробурчав короткую отповедь, он развернулся и удалился бегом.

Лотхен осталась наедине с Миреллой. Лютый страх кривил ее лицо.

– Ведьма! – крикнула она с яростью. – Всегда знала, что ты опасна! На всех на нас беду накличешь! Чтоб не смела мне на глаза попадаться!

Трактирщица пошла прочь от этой диавольской оборванки.

Мирелла выждала, пока уймется сердце. Потом сняла порванное платье, бросила наземь и топтала его в пыли до тех пор, пока не сделалось оно сплошь серым. Таким, запятнанным и рваным, оно уж не вызовет ни зависти, ни нареканий. Она смотала его в ком, сунула под свои обноски и заспешила домой.

Отныне было несомненно, что Бог прогневался на Гамельн. Крысы продолжали заполонять город. У кого имелись в подвалах пожитки или что съестное, наблюдали, как припасы их тают на глазах, ибо крысы не щадили ничего, сгрызая даже ткань и древесину.

У Лотхен в трактире забот было не счесть. Казалось, твари сии оказывают особое предпочтение ее заведению. Приходилось зорко охранять запасы, выгонять крыс из обширной трапезной, вычищать посуду, дабы ненароком не налить посетителю пива в грязную кружку.

И поскольку обслужить всех должным образом она не успевала, ее подручному приходилось теперь трудиться вдвойне: и на кухне, и на разносе. В сей послеобеденный час он носился, пытаясь поспеть ко всем, а гости теряли терпение.

Когда Мирелла с ведрами и дубинкой шла мимо, парень окликнул ее:

– Эй, ты! А ну иди сюда.

Мирелла колебалась. Но парень скорей готов был ослушанием накликать на себя неудовольствие хозяйки, чем лишиться заработка, если упустит гостей, не поспев ко всем столам.

– Входи же! – настойчиво позвал он.

Потупив взгляд, водоноска вошла в подсобную дверь, ведшую в кухню и кладовую. Лотхен была в трапезной и ничего не видала.

– Присматривай за шкафами, покуда я приму заказы и самую толпу обслужу, – сказал он. – Чтоб ни одна крыса не подлезла! Я недолго. Скоро вернусь. Никто не узнает, что ты мне помогала.

Мирелла боялась Лотхен, но подручный был здоровяк двадцати годов, и не послушай она – добром это не кончится. Она поставила ведра и вынула из-за спины свою палку. Уходя, парень пригрозил, нависнув над ней:

– И без выкрутасов! Ты у меня на примете.

Из трапезной донеслись крики жаждущих выпивки гостей. Парень поспешил к ним.

Мирелла услышала шуршание и вскинула палку. Крысы подбирались к крынке молока, шевеля жадными мордами. От крепкого удара об пол они разбежались.

Мирелла так и стояла, с палкой наготове, навострив слух и следя за углами. Ничего. Ни шороха. В затишье чуялось ей дурное предвестье, будто крысы затевали какое-то коварство. Ее охватила смутная тревога. Она, одна, стояла посреди кладовой, и лукавый страх сжимал ее нутро. Что-то шло неладно. Но что – она не знала. И даже не могла укрепить дух песней – до того пересохло во рту и сдавило грудь.

Наконец она увидела их. Дыханье ее участилось. Три крысы пробежали мимо ее ног.

Уже много недель кряду наблюдала Мирелла стаи грызунов, все они были с темной лоснящейся шерстью и длинным серым хвостом, что взбивает пыль позади.

Но эти три были иными. Не наружностью: морды их были столь же шерстисты, что и у собратьев. Но повадкой. Они не копались, не замирали, нюхая воздух, не петляли. Они семенили по прямой, тихо, держась рядом и не меняя шага. Будто трое солдат, послушных приказам незримого полководца.

Крысы решительно направлялись к трапезной.

Зной не стих ни на чуть, и половине Гамельна не терпелось утолить жажду кружкой свежего ячменного пива. Лотхен, как капельмейстер, распоряжалась заказами. Она здоровалась, подмигивала, поводила бедром, но главное – не спускала взгляда с полов, посуды и съестного. Ее подручный бегал от стола к столу, держа над головой увесистый поднос со снедью. Посетители, сливаясь в единый оркестр, гоготали, хлебали из кружек, икали да бурчали чревом, шлепали друг друга по ляжкам, а рыгали с таким напором, что хоть дымоход продувай. Как добрые товарищи и лихие собутыльники, они чокались, чесались, обнимались, деля с соседом вшей и хмельную радость.

Мирелла наблюдала питейную залу, стоя за дверью кладовой. Тревога ее росла, и уже слышала она, как бьется в сжатых кулаках кровь.

По зале медленным шагом ступал человек в черных одеждах. На нем был долгий плащ, полы его касались сапог. Лицо скрывалось в тени капюшона. Он шел меж столов. Но никто не поднял на него взора. Все продолжали веселье, размахивая кружками как ни в чем не бывало. Мирелла оцепенела от страха.

За одним столом захмелевший выпивоха откинулся на спинку стула. Глаза его затуманились, на устах была блаженная улыбка; товарищи тем временем смеялись и пили напропалую.

Никто из них не обратил внимание на подошедшего черного человека. Он склонился над плечом выпивохи. Лица его Мирелле видно не было. Но ей почудилось, будто темный незнакомец что-то прошептал пьяному на ухо, после чего беспрепятственно удалился. Хмельной посетитель на стуле улыбался прежней блаженной улыбкой.

Когда незнакомец ушел, Мирелла смогла чуть перевести дух. Она вернулась в глубь кладовой. И простояла там, привалившись к стене, никак не в силах унять глухой тревоги. Наконец посетители схлынули, и подручный трактирщицы пришел отпустить ее.

Вечером она вскарабкалась в кормушку на стене сарая. Уже много лет не ощущала она себя такой маленькой и напуганной. Ей казалось, будто возвратилась она в младенческие годы, когда в одиночку плакала на тюфяке под раскаты грома. Она прижала Пана к груди и насилу заснула. И грезы ее полнились ужасными видениями.

С утра чугунное солнце, гнетом навалившееся на город, чуть разогнало ночные тревоги. Но помимо воли страх и неодолимая тяга влекли Миреллу вернуться к трактиру.

Он был еще заперт. В окно, чрез масляную бумагу, узрела она чистую и пустую трапезную залу. Подручный стлал на пол солому. Лотхен стояла за прилавком и с кем-то толковала. Мирелла сощурилась. Сгорбленная спина собеседника была ей знакома. Она знала всех горожан Гамельна, ибо участок ее менялся без счету, и за долгие годы она перетаскала воду всем. Наконец, проборонив всю память, она вспомнила.

То был могильщик. Мирелле хотелось бежать со всех ног, но вопреки собственной воле она стояла недвижно, точно камень.

Лотхен подозвала подручного. Вместе они скрылись на лестнице, а воротились, таща завернутое в простыню окоченелое тело. Могильщик принял жуткую ношу. Лотхен, с лицом весьма кислым, распахнула дверь и сопроводила его на улицу. Могильщик опустил тело на тележку. Край простыни отогнулся, обнажив лицо мертвеца. Мирелла не хотела смотреть на покойника, но не смогла отворотить взгляд. Она признала вчерашнего выпивоху, коему шепнул на ухо человек в черном. Шея его и щеки были сплошь в пятнах.

Увидав Миреллу, Лотхен вскричала:

– А ну, пошла вон, паршивка! Это ты на нас несчастье накликала! Где ты, там жди беды!

Она призвала могильщика в свидетели:

– И так всегда: что ни напасть, то эта девка рядом крутится… Точно знаю, это твоих рук дело, напакостить решила или заклятие какое придумала! Уж я-то тебя, гадину, вижу! Ведомо мне, как ты на свет явилась, диаволово отродье!

Мирелла вжала голову в плечи и пустилась наутек, не слушая дольше ее речей.

Весь день Мирелла слышала, как горожане шепчутся меж собой. Говорили о покойнике, а главное – о темных пятнах. Мирелла вспомнила незнакомца в черных одеждах. Уж не Диавол ли то был? И отчего никто, кроме нее, будто его не приметил? Но мысли эти вселяли такой ужас, что Мирелла старалась прогнать их прочь.

Весь Гамельн чего-то ждал. Ввечеру жители вновь столпились перед каланчой, призывая бургомистра. Бургомистр взошел на помост. Явление его, с головы до ног облаченного в боевой доспех, произвело сильное впечатление. Жители согласились меж собою, что вид у него воинственный. Они решили, что господин их готов одолеть любые невзгоды. И не подозревали, что под железной броней исходит он обильным потом.

– Любезные сограждане! – начал он. – Стенания ваши достигли моих ушей. Многие средь вас пребывают в беспокойстве. Urbs pestilentia adflicta est.

Поскольку никто в толпе не шелохнулся, бургомистр перевел:

– То есть в городе чума.

Ропот ужаса прокатился по толпе от сего страшного слова. Весь день жители шептали его друг другу. Теперь же бургомистр возвестил во всеуслышание: выходит, истинно так. Черная чума, переносимая заразными крысами, за считаные недели выкашивала целые города. Бургомистр поднял ладонь, призывая горожан к тишине.

– Но могу вас успокоить. Город у меня под надзором. Зараза задушена на корню. Мы схватили сеятелей чумы прежде, чем успели они довершить свои козни.

Он подал знак. Двое стражников вышли вперед. Они вели горстку мужчин и женщин в кандалах, с одичалыми лицами.

Первым на помост бургомистр велел ввести старого еврея, у коего не осталось родни и коего заметили, по бургомистровым словам, когда он отравлял соседскую воду. Старик стал возражать.

– Это всё сущая клевета! Сжальтесь, милостивый бургомистр! – взмолился он, простирая руки.

Стражи осадили его, огрев по макушке копьем. Толпа, изрядно разъярившись, осы́пала его бранью.

Следом по указу бургомистра ввели пятерых цыган. Двух женщин и троих мужчин, темных кожей и волосами, в весьма жалких обносках, – они озирались с видимой тревогой. Один из них принялся торопливо и долго говорить что-то на своем напевном наречии, но никто не понимал, что он там лопочет.

Бургомистр пояснил, что чужаки миновали городскую заставу в сей же день, после полудня. А значит, явились в Гамельн, аккурат когда умер первый чумной: верно, тут не простое совпадение. Горожане согласились со своим градоначальником.

– Всем ведомо, цыгане – один сброд да колдуны. Без сомнения, они наслали злые чары на наш прекрасный город, – подытожил бургомистр.

– Смерть чужеродцам! Вздерни их, да повыше! – кричала толпа.

Бургомистр вызвал палача, тот соорудил виселицу.

Жители ликовали. Веселость их подкреплялась и облегчением, что удалось избегнуть мора.

Вдобавок солнце склонилось к заходу – а казнь при факелах, как известно, прелестное зрелище.

Палач по одному завел виновных на помост. Священник благословил их перед последним вздохом. Он с безмерным участием шел с ними до самой петли, рыдая от глубочайшей жалости к этим грешникам, коим уготован ад.

Но нужно было скорей управляться с делом, ибо разгоряченная толпа могла забить каменьями первого осужденного прежде, чем его повесят. Гнев горожан вспыхнул с новой силой, когда на шею ему наконец накинули петлю.

Мирелла, стоя вдалеке, у сарая, узнала в толпе потрясавшую кулаком Лотхен: лицо ее кривилось от злости. Порыв всеобщего гнева и рев толпы увлек и водоносов. Они голосили до хрипа.

Самые заботливые отцы и матери приводили детишек. Такие привыкли баловать своих чад: пичкали сластями и не упускали ни единой забавы. Не могли же они лишить отпрысков своих столь чудного зрелища. Вдобавок первая казнь для юного зрителя – прекрасный нравственный урок. Родители указуют малышу на виселицу и напоминают, что и он кончит так же, ежели будет бузить во время проповеди или упустит коз, пока пасет их на лугу.

Карапузы, напуганные ревом толпы, хныкали. Многие прятались, спасаясь от коленей взрослых, то и дело пинавших их в толкотне. Один папаша посадил сынишку на плечи, дабы тому было лучше видно. Малыш разрыдался, и все вокруг засмеялись, умиляясь невинности чада. Мальчик заерзал, надеясь слезть со своей вышины. Но заботливые руки толпы удержали его на месте, принуждая смотреть.

Мирелла была рада, что Пан остался лежать – у него опять поднялся жар. Сама она опасливо держалась вдали от гневной толпы. Как часто грезилось ей в кошмарах, что жители Гамельна ведут ее на костер!

Как только первого приговоренного вздернули и тело его забилось в агонии, Мирелла вернулась в сарай. И затворила дверь, дабы не слышать сухого хруста, с каким ломается шея у затылка, под радостные вопли толпы.

Наконец гомон умолк. Успокоенный Гамельн засыпа́л мирным сном. Однако с утра из-за запертых ставен послышались крики. Подручный трактирщицы и четверо постояльцев были найдены бездыханными в их постели. На всех телах – черные пятна.

Врач, аптекарь и хирург-брадобрей осмотрели тела. В третий час на каланче зазвонил колокол. На верхушке башни взвился черный флаг, возвещая, что в городе чума.

Вновь горожане сбирались на площади. В сие тяжкое время они уповали на бургомистра, не сомневаясь, что он найдет чудесное избавление.

Бургомистр был человек мудрый. Потому, едва служители врачебного искусства вынесли свой вердикт, он заперся у себя в чертогах. Покуда зараза гуляет по городу, он и носа не высунет вон. Припасов у него довольно, чтобы переждать сию осаду. Для пущей предосторожности он выставил перед дверьми дома стражей, будто те алебардами могут преградить недугу путь.

Вот почему на площадь вышел глашатай. Он взобрался на помост, развернул пергаментный свиток и прочел:

– Дражайшие соотечественники, темный час пришел для нашего города. Но не думайте, будто я покинул вас. Дабы предотвратить распространение чумного Зла, я решил учредить нижеследующее. Гамельн разбит на участки. Каждое утро гонцы будут стучать в каждую дверь. Все, кто обретается под кровлей того дома, должны показаться им, в полном числе. Ежели кто не подходит к дверям, значит, он в постели. Ежели он в постели, значит, он болен. Ежели он болен, значит, опасен. В таковом случае гонец начертает мелом на двери крест. В дом, отмеченный сим знаком, входить будет запрещено.

Одобрительный ропот пронесся по толпе, успокоенной столь рассудительным указом. Глашатай продолжил:

– Гонцами, кому доверено наносить сии метки, назначаются городские водоносы и крысобои.

Мирелла воздела очи к небу. Глашатай сворачивал пергамент. Водоносы должны были подняться на помост и получить по черной повязке на рукав: знак их новых обязанностей. Все расходились по домам.

На следующее утро водоносы заступили на новую службу. Мирелла обегала и свой, и Панов участок. Улицы были пустынны. Прилавки убраны, ставни закрыты, двери крепко заперты, – добрые горожане прятались в четырех стенах. Обстановка была еще мрачнее, чем в дни прокаженных. Мирелла стучала в двери, в одну за другой. Ей спешили отворить, боясь, как бы не начертала она роковой крест. Порой, пользуясь случаем, у нее спрашивали воды.

Но вот в одном доме на стук никто не вышел. Мирелла упорно била о доски вновь и вновь, ждала. Наконец спустя долгое время вынула мел и начертала крест. Сердце ее колотилось, когда проводила она линию, потом другую. Безотчетно она затаила дыхание, словно боясь втянуть отравленный воздух сего дома. И пела про себя, дабы не думать о том, что там, по другую сторону двери.

В тот день Мирелла нарисовала много крестов. А назавтра жуткая служба продолжилась.

В воскресенье горожане покинули дома и отправились на мессу. Церковь была набита битком. Благородные горожане принуждены были потесниться пред алтарем, ибо сзади напирал зажиточный люд и ремесленники, потесненные в свой черед всякой мелкотой, что забила проходы меж колонн.

При всей тесноте заразиться никто не боялся: жители меченых крестом домов в церковь не допускались, а главное, всем и так ведомо, что Зло не может войти в обитель Господа.

Не ставя под сомнение Божье могущество, Мирелла всё же держалась от горожан поодаль. Для чего забралась в исповедальню, притворив за собой дверцу. Пан сидел у нее на коленях.

Священник, по обыкновению, изумлял паству своим красноречием. Обрушившееся на город несчастье вдохновило его на пламенную речь. Он клеймил простолюдинов, что мерли один за другим. Тлетворные миазмы бесчинствовали в бедных, неухоженных кварталах, в то время как богатые жилища недуг обходил стороной. Бог карал голытьбу за непристойный образ жизни. Священник призвал всех брать пример с зажиточных сограждан, коих, в их высоких чертогах, Зло не коснулось.

– Всякое бедствие есть промысел Божий, – продолжал он, – а потому должно терпеливо сносить ниспосланное вам наказание. Вспомните о муках наших святых.

И священник поведал о жизнях и подвигах святого Илариона и святой Риктруды, кои истомили своих палачей, ибо могли часами с улыбкой на устах терпеть, когда прокалывали их копьями, вздыхали от блаженства, пока их жарили на решетках, и сами поворачивались на другой бок, дабы плоть их румянилась и покрывалась хрустящей коркой равномерно.

– Или, положим, святой Раймунд Ноннат, – перечислял священник. – Тюремщики проткнули ему верхнюю губу, потом нижнюю и сцепили их навесным замком, который отпирали ключом лишь изредка, когда приносили скудную пищу.

Горожане слушали, завороженные.

– А святой Онуфрий! Ему вырвали глаза. Он же, ничуть не смутясь сим увечьем, сыграл партию в карты со своим палачом и выиграл!

Святого Аустрегизила бросили в яму со львами. Один из них заглотил его живьем. На следующий день хищный зверь уже ходил на задних лапах, обратился в христианскую веру и свершал молитвы.

Святая Хлодозинда прославляла Господа в духовных песнях. Язычники зашили ей рот, но голос ее слышен был как прежде, ибо исходил из ее ушей.

И вот вам последний пример, святой Варфоломей[6]. Его пытали, содрали с него кожу, обнажив мышцы. Он же собрал ее, выдубил, нарезал листами и переплел в прекрасную книгу, где и написал житие свое. В сии смутные времена, – заключил священник, – думайте о том, что ваши беды – ничто рядом со страстями наших святых угодников и угодниц, а они сносили их безропотно.

Прихожане возвращались по домам, проникшись величием Божьим и каясь в своих грехах. В последующие дни Гамельн молился с глубочайшим раскаянием.

Однако Зло всё множилось. Вскоре Мирелла поняла, что охотно и дальше гнула бы спину, разнося воду, или даже гонялась за крысами, лишь бы не чертить кресты на дверях.

В тиши безмолвного града все звуки усиливались многократно. Она слышала крысиный писк, глухой шорох собственных стоп о мостовую. И как некто идет за ней, держась поодаль. Он объявился на второй день. Мирелла уловила его шаги и скрип колес ручной тележки, как только начертала мелом крест. И тут же тишину нарушил крик:

– Мертвых вон!

То был гамельнский могильщик. Увидя очередной крест, он закликал о мертвых: три слога точно многоточие за Миреллиным мелком.

В одно утро она постучала в дверь. Подождала, держа мел наготове и слушая частый стук сердца. Она уже надавила на мел, как дверь вдруг приоткрылась. За ней стояли, держась за руки, двое детей. Годов семи-восьми. Одинаковые волосы жалостно спадали с голов, одинаковые глаза туманились от горя. То были близнецы. Мирелла вопросила сдавленным голосом:

– Где ваши родители?

Дети не ответили. Дрожащей рукой Мирелла начертила на их двери крест. Раздалось: «Мертвецов вон!» Она вздрогнула. Это уж слишком. Со всех ног пустилась она прочь. Мирелла убегала всякий раз, когда крик могильщика приближался. Она не хотела говорить с ним. Не хотела видеть его тележку и то, что в ней.

Она бежала столь скоро, что перехватило дух. Пришлось остановиться и отдышаться. Она так и видела перед собой испуганные детские лица. Мирелла потрясла головой, потерла глаза, умылась водой. Но тщетно.

Она воротилась вспять.

Могильщик еще стоял перед домом, где она только что начертила крест, но собирался уходить. Тележка его укрыта была грубой холстиной. По тому, как вздыбилась ткань, видно было, что тележка полна. Близнецы всё стояли на пороге, не шелохнувшись, будто обратились в изваяния.

Могильщик добродушно, по-товарищески, приветствовал Миреллу.

Такое радушие на его лице удивило ее. Он беззлобно улыбнулся в седоватую бороду. И пошел дальше, вновь закликая:

– Мертвых вон!

И снова три слога громко раздались в тиши, так что Мирелла и дети поежились.

Внезапно Мирелла уразумела: не столько тележка, сколько сам этот крик леденил ей душу. И, пригнувши голову, ринулась вопреки бередившему нутро отвращению. Она нагнала могильщика. Тот недоуменно остановился.

Мирелла открыла рот, толком не зная, что сказать. И тут ее оспенило:

– Вам нужен другой крик, – сказала она.

Могильщик воззрился на нее в изумлении.

Мирелла закрыла глаза. Вслушалась в тишину, объявшую Гамельн. В этом томительном безмолвии чувствовался тот же напряженный покой, полный невысказанного чувства, что и у ночного бдения у гроба. Надо было отдаться этому току чувств, подхватить его и обратить вспять. Мирелла улыбнулась – вот оно!

И запела:

Напев был бодрый и прыгучий, как считалка. В городе, где люди мерли как мухи, где страх затворил все окна и сковал жильцов, Миреллина песня дохнула вольным, непокорным ветром. Могильщик разразился крепким смехом. Близнецы вышли из оцепенения и тоже засмеялись, да так, что слезы потекли из глаз их неудержными ручьями. Мирелла смотрела на них с облегчением. Куда лучше слезный поток – его можно сдержать запрудой, – чем пересохшее русло.

Могильщик разучил песню и удалился едва не бойким шагом, напевая себе под нос. И всюду, где он ступал, звуки ее прогоняли грусть.

Мирелла вошла в дом близнецов.

– Родители ваши умерли в постели? – спросила она.

Дети кивнули.

– Вы спали с ними?

Помотали головами. И указали на смежную комнату. Мирелла была в доме стекольщика, с роскошной лавкой. Мастер был столь богат, что имел две спальни.

Мирелла придвинула к двери родительской спальни тяжелый сундук.

– Не входите туда.

Потом отворила дверь в комнату близнецов. Визжа, кинулись врассыпную крысы. Мирелла обошла дом, обнаружила кладовую, где хранились припасы. Пол в кладовой был выше, а дверь толще, – крысы туда еще не пробрались. Продовольствие было не тронуто. Мирелла взялась за детскую постель, перетрясла простыни, дабы увериться, что ни одна тварь в ней не укрылась. Затем снесла ее в кладовую. Наполнила водой два больших кувшина. Суета оживила дом и чуть привела детей в чувства.

– Затворитесь здесь, – велела она, покончив с приготовлениями. – Воды и еды у вас вдоволь.

Она сцепила им руки.

– Вам повезло, что вас двое. Держитесь друг друга. Каждое утро, как я постучу, открывайте мне. Но из дому ни ногой. Нынче шнырять по улицам опасно. Ждите, когда колокол с каланчи отзвонит конец мора. Зло, должно быть, скоро покинет город.

И Мирелла улыбнулась детям, чтоб не догадались они, сколь сомневалась она в последних своих словах.

Врач и аптекарь, в силу долгого и прилежного учения, знали всё о проявлениях, опасностях и осложнениях черной чумы. Они перечли все трактаты. Гиппократ, Гален и Эрасистрат сходились на одном спасительном средстве, кое выражалось в трех предписаниях: «Уходи скоро, уходи далеко и воротись поздно». Уважая мудрость своих учителей, сии ученые мужи при первых же признаках мора собрали пожитки и покинули Гамельн.

Хирург-брадобрей остался и, потирая руки, распахнул свои двери. Многие годы по Гамельну гуляла слава о его мастерстве по части ампутаций. Теперь же, когда все чумные стекались к нему, великий замысел посетил его. Проведя многочисленные опыты, он докажет, что чуму можно излечить, отымая определенные части тела.

Подмастерью же, едва умевшему держать в руках перо, приказано было запечатлевать на бумаге плоды его опытов. Впоследствии хирург-брадобрей издаст трактат, что прославит имя его во всей империи.

Всяк чумной, переступавший его порог, служил поводом опробовать новый способ лечения. Некоторых одолевала невыносимая слабость, иные страдали поносом, расстройством кишок или вялостью языка. Дабы дать отток желчи, что разливалась по членам, вызывая в больном немощь, хирург попробовал – правда, без убедительных последствий – отрезать пальцы ног.

Многие больные страдали от бубонов, что десятками выступали на шее, в подмышках или в паху. Они росли, как грибы, наливаясь гноем. Потом лопались, распространяя тухлый смрад, а затем отмирали, оставляя черные пятна. То, без сомнений, был очаг недуга, оплот заразы, откуда и разливался огонь, пожирающий нутро и пробирающий тело неуемной дрожью. Хирург пытался вырезать почернелые части и только диву давался, что чумные – конечно, ослабленные и сильно всюду надрезанные, но зато начисто лишенные зловредных очагов, – всё же умирали прямо на столе.

Он крепко бранил сих недужных, не желавших хоть чуть-чуть постараться, дабы помочь ему на пути к славе.

Но хирург не унывал. Напротив: каждый погибший больной давал новые сведения. А значит, прибавлял еще страничку к его трактату, а он и должен выйти толстым, всеохватным, расписанным изящными буквицами.

Что до чумных, они всё шли к нему потоком, ибо им было предпочтительней умереть у лекаря, чем в постели: на худой конец, хоть деньги не пропадут.

Душой и телом отдаваясь своим изысканиям, хирург и сам подвергался немалой опасности подхватить заразу. Дабы противостоять такому исходу, он приделал к пиле длинную рукоять в полсажени и теперь мог резать чумных, не подступая к ним. А пока резал, не забывал читать «Отче наш».

Кресты всё множились под Миреллиным мелком. Теперь они появлялись и на воротах богатых домов.

Но священник не думал сдаваться. Он пригласил всех, кто пока еще избегнул болезни, совершить совместное истязание плоти, дабы явить Господу покаяние. Шествие прошло от каланчи до паперти. Прихожане пели гимны и бичевали себя в такт. Хлестаться надобно было тридцатью тремя ударами, по одному на каждый год жизни Христа. Что все исполняли с прилежанием, ибо не сомневались, что кожаные плети очистят их и Бог, завидев такое смирение, сжалится над ними. В итоге кожа на спинах кающихся покрылась кровавыми полосами, так что любая зараза могла легко проникнуть через эти раны.

Следует сказать, что хирург не снискал столь желанной ему славы. Ибо и сам познакомился с черной чумой. Злой недуг не медлил, и вскоре у него уж не было сил провести ампутации самому себе, как он поначалу рассчитывал. Он усоп, умоляя подручного кончить трактат за него. Тот же скончался спустя несколько дней, не выпуская пера из рук.

Уход их отворил двери толпе мошенников, охочих нажиться на чуме. Всяк стал врачевать во что горазд. Мыльщик предлагал ванны с целительными травами, торговец огнем брался вытравить заразу из дому, возжигая шалфей, розмарин и камфору. Повитуха за баснословную цену отпускала уксус, настоянный по тайному рецепту. Им следовало напитать губку и подвесить за шнур на край шляпы так, чтобы свисала она до подбородка. И можно не страшиться, что бубонные миазмы залетят вам в нос или глотку. Из-под полы расходились защитные амулеты, снадобья и всевозможные противоядия.

Один костоправ растрезвонил повсюду, что нашел новый и безотказный способ отгонять зерна Зла. К нему ломились толпой и, оставив изрядно флоринов, внимали его секрету. Он же учил их особому приему харкать так, чтоб исплевывать миазмы. Восхищенные горожане упражнялись под его руководством. Почти с час они плевались, кашляли друг другу в лица, пока не усвоили искусство изрыгания. Но вскоре костоправ прикрыл лавочку: видно, способ его оказался не слишком действенным.

Гамельн угасал. Смерти шли чередой. Бургомистр не показывал носа. Никто не ведал, как противиться невидимой осаде, загнавшей каждого в свой угол.

И вот тогда-то у городских ворот показался чужестранец.

Меж тем знамя над градом было приспущено, и все путники обходили Гамельн стороной, как можно дальше. Оттого стража немало удивилась, когда юный незнакомец заглянул в бойницу привратной башни, прося дозволения ступить за городские стены.

То был миловидный юноша. Из-под круглой красной шапочки с пером во все стороны торчали белокурые локоны. Темные живые глаза придавали ему плутоватый вид.

Мирелла была на площади. Она барабанила в ворота бургомистрова дома. Но двери были на запоре. Она требовала пайка: член магистрата, коему вверено было снабжать водоносов, заперся в своем жилище и не утруждал себя разносом пропитания. Другие водоносы порой рыскали по брошенным домам, но никогда не делились добычей. Пан уже два дня ничего не ел.

Чужак шел через Гамельн, пристально оглядывая всё вокруг. Город был выстроен так же, как и все, какие он обошел, а их было немало. Он дошагал до каланчи. Ступил на помост, достал тамбурин и флейту. И навел знатный шум и грохот, управляясь правой рукой с одним, левой – с другим инструментом.

Чужак умолк. Старания его были тщетны. Затворенные ставни глядели безучастно. Ничто не являло признаков жизни. Лишь одна юница, до того робкая, что он и не приметил ее поначалу, стояла и взирала на него. Тело ее пряталось под лохмотьями, а лицо – под пеленой недоверия. Голову она чуть втянула в плечи и напряглась всем телом – чуть что, готовая ринуться прочь. Юница напомнила ему пугливого зверька.

Нимало не смутившись столь холодным приемом, чужак возобновил свои свистозвоны.

– Внимайте, жители Гамельна! Я могу помочь вам!

Шумом своим он пробудил любопытство жильцов кое-каких окрестных домов. Им хотелось взглянуть на лицо чужака, и они с любопытством высовывались из самых верхних оконцев, но тут же молча юркали назад.

Под конец в верхнем окне роскошных чертогов показался шелом. То был бургомистр: глаза его потускнели, губа отвисла.

Завидев его, чужак объявил:

– Милостивый господин, вы – властитель сего града, как вижу я по ясному лику вашему.

Бургомистр, польщенный, подался чуть вперед.

– И, верно, вы человек большой мудрости, – прибавил юноша, – ибо облачились в доспех, защитив себя от укусов. Это крысы разносят Зло по вашему славному граду. Но я, ваш покорный слуга, ежели дозволите, очищу Гамельн от сей скорбной напасти.

На это у бургомистра был лишь один вопрос, вместимый в одно слово:

– Сколько?

Мирелла приблизилась.

– Сто тысяч флоринов, ни больше ни меньше, – ответствовал чужак.

Мирелла, не сдержавшись, удивленно вскрикнула. Бургомистр чуть не сверзился из окна. Он ухватился за створки и захлопнул их с сердцем. Мирелла пожалела, что не окликнула его вовремя, чтобы испросить еды. Теперь придется выкручиваться самой, тоже воровать.

Она оборотилась к чужаку, который, очевидно, вконец потерял разум, коли запрашивает такую небывалую награду.

Чужак, будто прочтя Миреллины думы, пояснил:

– Во всяком деле, сударыня, нужно уметь ждать. Вскоре вы в том убедитесь.

И он решительно уселся на край помоста, как бы готовясь к долгому ожиданию. От обращения «сударыня» Мирелла покраснела. Слово сие жгло ей щеки. Столь нелепо звучало оно при ее никчемном виде, что сомнений быть не могло: чужак сказал его в насмешку. Она отступила в тень дома. Но любопытство удержало ее на площади.

Время шло. Чужак ждал, а Мирелла наблюдала за ним. Первым делом он вычистил лоскутом флейту изнутри. Мирелла надеялась, что он сыграет еще, чтобы занять время. В мертвом, безмолвном городе добрый наигрыш ободрил бы и поднял их дух. Но, кончив холить флейту, чужак убрал ее в дорожный мешок.

И всё же Мирелла осталась недаром, ибо следом он сделал нечто немыслимое. Он вынул книгу. И спокойно принялся листать ее, вот так, сидя посреди улицы. Мирелла стояла, разинув рот. В Гамельне книги имелись лишь у бургомистра, двух-трех членов магистрата да еще у священника. Бургомистр владел не меньше чем восемью томами, что говорило о размахе его богатства. Книги те хранились в особом ларе и затянуты были в кожу, дабы схоронить их от пыли и влаги. И чтобы вынес он их под открытое небо – то было немыслимо, невозможно. Вид чужака на улице, листающего на коленях книгу, казался наваждением. То было всё равно, как если б вздумалось ему высыпать бриллианты на грязь мостовой для лучшего их пересчету.

Возможно, сие зрелище и подтолкнуло бургомистра к решимости, ибо он наконец отворил ставни. Через стекло показал он небольшой ларец. Чужак поднял голову с интересом. Он закрыл книгу, убрал ее и подошел ближе.

– В ларце лежит сорок тысяч флоринов, – сказал бургомистр. – Ежели сумеете очистить мой город, они ваши.

– Значит, мы сговорились, – объявил чужак.

Бургомистр унес ларец и поспешил затворить окошко.

Мирелла следила за их разговором со вниманием. Чужак потер руки. И оборотился к ней.

– Сударыня, – сказал он, – не соблаговолите ли указать мне, где остановиться на ночлег?

Мирелла снесла вторую «сударыню» и знаком показала идти за ней.

Чужак оглядел трактир. И вошел в пустую залу. Явилась Лотхен, с лицом скорбным и недоверчивым. Чужак положил на прилавок золотой. Вмиг вся подозрительность сошла с ее лица. Уже многие недели трактир ее стоял без посетителей. Чужак был подарком небес.

– Добро пожаловать, путник, – приветствовала она его. – Храни вас Господь в радости, сытости и добром здравии. Я тотчас пойду обустроить вам комнату. Присаживайтесь, покуда ждете. Поднесу вам доброе ячменное пиво и легкую снедь, чтоб укрепили вы силы после долгой дороги.

Гастен – так звался чужестранец – окинул придирчивым взглядом трапезную залу и спросил:

– Сколько будет стоить ночлег и стол?

Лотхен оглянула гостя с головы до ног и прикинула: добротные одежды, заплечная сума крепкой кожи, звонкий кошель, уверенный взор повышали цену, но юные лета, чужеродство, неимение высоких покровителей – понижали. Кончив свои многомудрые исчисления, она объявила:

– Десять флоринов за ночь.

Чужак поморщился.

– Я дам вам два, – сказал он.

Лотхен будто поперхнулась. Но вдруг оба оставили свои деланые лица и взглянули друг на дружку в открытую.

– Где вы сыщете другого постояльца в городе с черным флагом? – спросил Гастен. – Я ваш единственный гость на эту неделю. Едва ли вы можете привередничать.

Лотхен скрестила руки на обширной груди.

– А у вас-то что за дела в нашем скорбном граде? Вы сюда пришли с каким-то умыслом, уж это точно. Вам нужен ночлег. Мой двор пуст и потому чист от заразы. И сама я в добром здравии. Где еще найдете вы столь верное и безопасное жилье?

Карты были открыты.

– Шесть флоринов, – сказала Лотхен.

– Пять.

– Заколото-заметано. – Лотхен протянула свою ладонь.

Они ударили по рукам.

– Сочтемся – а там и слюбимся, – сказал Гастен, задержав ладонь трактирщицы чуть дольше потребного.

Замечание сие сопроводил он взглядом на ее призывные груди. Такие речи были трактирщице весьма по душе.

– Мы хорошо поладим, – отвечала она со смехом. – А покамест садитесь, подам вам наконец чего-нибудь выпить.

Чужак осмотрелся. Все столы пустовали. Пить в одиночку в столь обширной зале – веселия мало. По тени, что виднелась в дверном проеме, он догадался, что маленькая голодранка так и стоит перед трактиром, наблюдая за ним.

– Сударыня, – крикнул он, – составьте же мне компанию! Входите, выпейте со мной.

Мирелла снаружи слышала его слова, но не уразумела. Ни в жизнь бы не поверила она, что некто может пригласить ее выпить с ним. Чужаку пришлось дойти до дверей и повторить приглашение. Мирелла вылупила глаза. Кровь прихлынула к ее коже, сперва точно застелив лоб красным покровом, потом сбежав и на плечи.

Пригнув голову, готовая отступить, водоноска взглянула на Лотхен. Трактирщица замахнулась было, словно хотела прогнать муху, но сдержалась. Портить столь удачный уговор, обидев единственного постояльца, было непозволительно. Сверкнув суровым взглядом, она принесла вторую кружку.

Мирелла медлила. Она привыкла держаться в стороне, быть неприметной. Первым ее порывом было вежливо отказаться, дабы не разозлить Лотхен, не накликать на себя ее гнев. Но у нее живот подвело от голода. Да и город, пустующий не первую неделю, уже не жил по прежним порядкам. Наконец, чужак со флейтой и книгой сильно ее занимал. Мирелла переступила порог.

Она села против незнакомца. И стала ерзать на стуле, исследуя новое сие положение. В сарае она всегда садилась прямо наземь. А в приюте, в детские годы, ютилась с другой ребятней на скамье. Сидеть вот так, в трактире, было для нее точно облачиться в новые одежды. Лотхен поставила на стол две пивных кружки.

Чужак поднял свою, желая сказать тост. Мирелла неловкой рукой взяла другую и подняла пред лицом. Она решила вторить всякому движению незнакомца, ибо не имела понятия, что должно делать.

– За чуму, – произнес чужак, подмигнув.

Мирелла остолбенела от такой дерзости. Чужак отпил пива. Водоноска наблюдала за ним. Потом решилась отпить в свой черед и поднесла кружку ко рту. Гладкость и холод стеклянного края были ей удивительны. С детства она утоляла жажду, хлебая воду из деревянной миски или из собственных ладоней.

Глоток янтарной влаги скользнул по языку. Сотни крошечных пузырьков бросились в небо. Изумительное чувство. Мирелла рассмеялась.

Чужак оглядывал свою гостью. Обыкновенно он не обращал внимания на оборванок, но в этой сокрыто было нечто чудное. Он много странствовал и за один взгляд умел увидеть человека насквозь. Эта паршивка будила любопытство. За боязливым видом своим она, несомненно, скрывала какую-то тайну. Но пока она настороже. Одно резкое движение, и – выскочит в окно.

– Меня зовут Гастен, – сказал он.

Молчание.

– Мирелла, – ответила наконец юница.

– Счастлив знакомству, Мирелла, – сказал Гастен, почтительно склонив голову.

В этот раз Мирелла уже не знала, точно ли все любезности к ней – издевка.

Гастен отпил большой глоток ячменного пива. Потом поставил кружку и довольно вздохнул вздохом путника, который прошагал весь день и смог наконец усесться и напиться. Он снял суму и положил ее на стол. Повел плечом, потом другим, разминая мышцы.

Мирелла с любопытством воззрилась на приоткрытую суму: часть содержимого было видно.

Чудны же были пожитки путника! Средь вороха одежд Мирелла углядела олений рог и маленькие склянки. Наружу торчал мундштук флейты. Мирелла не удержалась: провела по нему концами пальцев. Дерево было гладким, стертым от касаний.

– Вы музыкант? – спросила она.

Гастен поспешно затолкал флейту в суму. Но опечаленный лик юницы умягчил его сердце. Он достал инструмент и, не играя, указал ей, какой звук дает каждая дырка и как надобно ставить пальцы. Она вбирала речь его взором и слухом, склонившись над столом. Гастен заключил, что под своими лохмотьями она решительно очень мила и изящна. И ее восхищенные взгляды ему льстили. Так, убирая флейту, он как бы невзначай вытащил книгу.

Мирелла откликнулась незамедлительно. Так же, как со флейтою, она, едва касаясь, провела концами пальцев по коже переплета, словно не смея тронуть.

– Это колдовская книга, – сказал Гастен с гордостью.

Мирелла тотчас отняла руку. Она оглянулась, но Лотхен была в кухне и ничего не слыхала.

– Чего вы страшитесь? – спросил Гастен с уверенной улыбкой. – Мы одни. Все попрятались в свои норы и думают лишь, как бы выжить.

– Вы взаправду нас спасете? – спросила Мирелла, дивясь его дерзкому спокойствию. – Изгоните крыс из города?

– О да! Безусловно, – ответил Гастен. – Награда того стоит.

– Хвала Господу! Когда же почнете? Завтра?

– Ну уж! Ни в коем случае.

Мирелла чуть отшатнулась. Гастен умягчил голос, как если бы перед ним был пугливый зверек, коего задумал он приручить:

– Избавь я ваш город тотчас же, труды мои покажутся чересчур легки, и бургомистр ни за что не захочет платить. Потому я буду ждать.

– Чего же?

– Пока положение не ухудшится, само собой.

Мирелла задрожала. Она почуяла, что ей не стоит мешкать дольше.

Воротившись в сарай, она увидела, что Пану куда лучше. Он мог уже подняться и даже проковылять пару шажков. Мирелла протянула ему хлеб, добытый в трактире. И рассказала о приходе чужестранца. Они заснули сытые, с робкой надеждой в душе.

Мирелла пробудилась среди ночи. В сарае всё было покойно, однако нутро ее трепетало от колкого страха, что упреждал об угрозе. Ей часто случалось проснуться вот так, с испугу, не ступил ли на порог какой вор, или не подкрался ли кто из водоносов к ее ложу. Но тот страх, что сковал ее нынче, был куда жутче. Он взывал к самым глубинам ее естества, к животному стремлению спасти свою жизнь.

Пан спал. Мирелла едва-едва приподнялась на локте над кормушкой.

И узрела его.

Человека в черном. Жуткий незнакомец, которого видела она в трактире, стоял посреди сарая. Дверь была заперта. Как он проник? Он шагнул в ее сторону раз, другой. Мирелла вжалась обратно в кормушку. Притиснула к груди Пана и зажмурилась, страшась демонического гостя. Она не смела и шелохнуться. Уняла дыхание, мечтая исчезнуть вовсе. И тут услышала мерную, покойную поступь грядущих к ней шагов. Ей чудилось, что кровь в ее жилах оборотилась в воду, до того обмякли и ослабели все члены. Казалось, она почуяла, как коснулась ее пола черного плаща. Терпкий пот высыпал каплями у нее на затылке. Шаги удалялись от ее укрытия. И вот уже не осталось ни звука. Она всё лежала, тихо и бездвижно.

Наконец бледный день пробился сквозь щели в досках стен. Мирелла решилась подняться. На цыпочках подошла она к водоносам: те спали, всяк на своем клоке соломы. По тому, как поднимались их груди, она убедилась, что они дышат. И тут взгляд ее упал на одного, звавшегося Деодатом. Восковой лик его хранил недвижность смерти. Мирелла пошла за могильщиком, пока не проснулся Пан.

Приметив первые набухшие узлы у себя на бедре, могильщик погрузился на миг в размышления. Затем улыбнулся. Взял лопату. И, напевая, пересек погост. Так достигнул он любезного ему уголка. Здесь, вдали от пышных гробниц, укрывался в тени кипариса лоскуток тихих трав. Если сесть, привалившись спиной ко древу, слух различал, как плещется Везер вдали.

Могильщик принялся копать.

Свое дело он знал. В конце июля земля была рыхлая, не слишком сырая. Работа спорилась. Обыкновенно на могилу уходило лишь несколько часов. Однако в сей день он кончил труды на закате. Верно, виной тому голова: она то и дело кружилась за работой. А может, причиной то, что он позволил себе роскошь вырыть могилу пошире, поудобней да выбрать из нее все острые камни, чтобы умягчить ложе.

Кончив сие, он отдохнул немного. А наутро принялся за надгробный камень. Наконец всё было готово. Он сходил до реки омыться, облачился в воскресное свое платье и выбрал чистую простыню получше. Затем вернулся к могиле и принялся ждать.

Могильщик вступил в ремесло восьми лет, под руководством отца, коего похоронил в свои семнадцать годов. Вот уж пять десятилетий вверял он гамельнцев земле, и богачей, и бедняков. За столькие годы он близко спознался со смертью. Потому и почуял, как подошел незнакомец в черном.

Но, как ни щурился, не мог его различить. Лишь смутные очертания высокого человека в темном плаще будто бы виделись ему.

– Доброго вам вечера, сударь, – сказал могильщик в его сторону. – Я готов, изволите видеть.

И хоть не мог он того узреть, черный гость улыбнулся под капюшоном.

Могильщик прыгнул в яму. Расстелил простыню. Улегся на ней, поерзал. Устроившись, завернулся в нее, как в саван. Солнце садилось. От вскопанной земли веяло прохладой. Лежать было мягко. Славно он поработал. Могильщик закрыл глаза и вздохнул легко. Он не слышал, как черный незнакомец спустился подле. Тень нагнулась к нему и прошептала что-то на ухо, почти ласково.

Когда наутро могильщика нашел подручный, ему оставалось лишь закопать могилу и водрузить надгробный камень. На коем было высечено:

Подручному едва минуло тринадцать. Отныне он должен был один свозить и хоронить мертвых со всего Гамельна. И виделось ему, что тяжкое бремя ложится на его плечи.

Гастен осматривал город, оценивая размах бедствия. Гамельн медленно погрязал в хаосе. Подручный могильщика не успевал забирать тела. Семьи выносили мертвых прямо на улицу, где и оставляли их гнить. Пиршество для крыс. С крысиным писком мешалось неустанное мушиное жужжание. Водоносы бросили рисовать кресты на дверях. Никто уже не ведал, кто жив, а кто мертв. Все затворились, и каждый был сам за себя.

Порой встречался чужестранцу нищий или какой водонос за покражей. Стражники всё стояли на посту. Двое – у городских врат, прочие – у бургомистровых чертогов. Само собою, добрая их часть предпочла бы замкнуться в казарме. Но лучше уж остаться в услужении у знатных горожан, чьи подвалы и кладовые набиты на славу. Ибо всякому ясно было как день, что со смертью столького простого люда на жатву не хватит рук. И с уходом чумы в город постучится голод.

Но прежде голода, прежде чумы даже город стенал от другой беды. Если в самых обильно набитых погребах сохранилось еще немало пудов пшеницы с ячменем, кулей бобов, сушеных рыб и мяса, то кувшины вина и бочки ячменного пива, напротив, по случаю такого зноя пустели с необычайной быстротой. Ибо уже много недель Гамельн не знал дождя, и нестерпимый солнечный жар, казалось, не желал отступать даже ночами.

Посему, пробудившись в одно утро, бургомистр столкнулся с новым затруднением. Укрывшись за семью затворами, он пережидал мор, восседая на злате и горах припасов. И постепенно вылакал всю влагу, что нашлась в доме: сперва вино, затем ячменное пиво, ликеры, сок из последних фруктов, дождевую воду из небольшой кадки – затхлую, на самом донце. Даже слизал все обильные слезы с ланит супруги: несчастная тяжело переносила невзгоды. Теперь же он иссыхал под своей броней. Кожа его растрескалась, язык в пересохшем рту разбух.

Он думал было послать по воду стражу, но та откажется идти через город, кишащий чумой. Сие средство оставит он на крайний случай. Лучше не злить тех, кто тебя защищает. Ибо и вправду страшился он восстания городской черни и уже видел, как толпы голодных, плюющихся бедняков осаждают его чертог, ломают ворота, опустошают погреба.

А потому поступил он по обыкновению: позвонил в колокол. Как знать, быть может, еще остался в живых какой-нибудь водонос?

Сарай их, как помним, был неподалеку. Мирелла, Пан и прочие из их числа сидели внутри, томясь от духоты. Знакомый звон достигнул их ушей. Повинуясь привычке, что воспитали в ней годы покорства, Мирелла вскочила на ноги.

Она огляделась. Водоносы не двинули и пальцем.

– Звон у бургомистра, – заметил Бедвик. – Скажи-ка! Твой участок, Мирелла.

Мирелла задумалась. Она боялась, как бы мучимый жаждой бургомистр не приказал повесить их всех, сейчас или после, ежели переживут они мор. Бессомненно, выходить из сарая она опасалась. Но голод вновь мучил ее. Рано или поздно выйти придется: чтобы украсть еды или раздобыть ее у сирот-близняшек.

Не глядя на дурную ухмылку Бедвика, Мирелла взяла ведра и вышла в чумной город. Шла она осторожно: нос по ветру, глаз начеку, слух навостру. Следила, чтобы не наступить ненароком на крысу или руку мертвеца. Никогда еще извилистые улочки Гамельна не казались ей столь опасными: поди разбери, что ждет за бессчетными их поворотами.

Однако Мирелла знала, кого страшится встретить всего больше.

Незнакомца в черном.

Стоило ей представить себе его долговязую фигуру, и сердце заходилось в груди от тревоги. С ясностью, коей она сама дивилась, пред взором ее вставал тяжелый плащ дорогой ткани, черней колодца, мерная поступь, капюшон, а под ним – будто пустота, как если б лица у незнакомца не было вовсе.

Для храбрости Мирелла пропела короткую обережную молитву, в такт ходу. А всякий поворот миновала в три широких шага, шепча себе:

Еще три шага – новый поворот. Уф! И тут никого.

Хвала Господу! И этот переулок пуст.

Спасена! На улице ни души, ни живой, ни мертвой.

Последние слова застряли в ее горле. Леденящая тишина пришла на смену напеву.

Черный человек был здесь.

Мрачная тень виднелась в конце новой улицы, куда заступила Мирелла. Подол плаща его словно окаймляли синеватые всполохи. Он гулял по Гамельну, точно по своей вотчине. Поступь его была покойна, и снующие у щиколоток крысы ничуть его не смущали. Пред низким домом, безмолвным, как и все прочие, он замер. И Мирелла узрела с ужасом, как входит он в жилище сквозь стену.

Точно вспугнутый заяц, рванула она прочь. Через весь город, до самого Везера. Добежав, зашла в воду по пояс. И окунула в нее руки, горящее лицо. Мало-помалу она отдышалась.

Мирелла закрыла глаза. Город лежал позади. И чудилось ей, будто чума заперта в его стенах и вода убережет ее от всякой заразы. Она вернулась к берегу и легла на мелководье, головою в мягкую траву. Прохладные струи расслабили напряженные мышцы.

Когда телу вернулся покой, а по коже пробежал озноб, Мирелла вышла из воды. Возвращаться в Гамельн она не хотела. Ее тянуло уйти. Вот только куда? О мире за стенами Гамельна Мирелла не ведала ничего. Про географию монашки не сказывали ни слова. До мора, бывало, бродячие торговцы со странным наречием входили в городские ворота. И то было для Миреллы единственным свидетельством, что за пределами города есть большой мир.

Водоноска оглянула три дороги, уходящие от городских врат в безвестность. Какую выбрать? Вполне может статься, что одна из них ведет прямо к краю Земли, и тогда по ней нельзя идти ни в коем случае. Да и как знать: может, чума свирепствует и в окрестных городах? Наружный мир виделся ей еще опаснее Гамельна. В своем городе она хоть знала, откуда ждать угрозы, и потому могла ее избегать. Покинуть город – для нее непомерное и слишком опасное начинание.

Мирелла наполнила ведра и взвалила их на плечи. И, поприветствовав стражу, вернулась в Гамельн.

Она держала руки на ремне, готовая, ежели нужно будет, разом освободиться от громоздкой ноши и бежать. До площади оставалось пройти восемь улиц.

Она почти бежала широким, твердым шагом, дыша размеренно и не проливая на землю ни капли воды. Площадь близилась. Всего семь улиц осталось. Всего шесть. Всего пять. Всего…

Черный незнакомец был здесь, перед ней, будто вдруг вырос из-под земли.

Мирелла замерла. Он был выше ее на голову. Медленно склонился он к ней. Лицо его терялось в глубине плотного капюшона. На Миреллу надвигался сам сумрак.

Она раскрыла рот, хотела кричать. Но горло сдавило так, что не проскользнуть ни звуку. Ее сковала исходившая от незнакомца мистическая сила. В нем чудилась нечеловеческая мощь. Он пожрет ее. Ей не спастись.

Вдруг что-то восстало в ней, в миг, когда незнакомец пригнулся уже к самому ее уху. Она ощутила, как кровь накатывает волнами в ее жилах, и оборвать это биение она позволить не могла. Грудь ее раздулась гневом, горло вспыхнуло огнем, и она закричала.

Избавительный крик, вобрав в себя всю ее волю, вырвался из ее рта и обрушился на человека в черном. И отбросил незнакомца.

Что же незнакомец? Отстранился? Отступил на шаг? Нет! Миреллин крик откинул его, точно шквал. Словно порыв ветра сорвал его с места, пронес несколько метров и швырнул навзничь.

Юница до того была поражена случившимся, что бросилась наутек, без оглядки, не подумав даже скинуть ведра с плеч. Скорее ветра пронеслась она через Гамельн. А достигнув площади, рухнула наземь: ноги подкосились, дыхание сбилось, она вся взмокла и тряслась крупной дрожью. Ей хотелось забиться в какой-нибудь угол и никогда не вылезать оттуда.

Так она и лежала, свернувшись, ошалев от страха, не в силах двинуться, когда уши ее наполнил пронзительный и настойчивый звон. Сей требовательный призыв разбередил глубоко сокрытую в ней злобу, и нервы ее натянулись тетивой. Она вскочила на ноги.

То требовал свою воду бургомистр.

Широким, яростным шагом подошла она к двери и забарабанила в нее что есть мочи. За дверью долго слышался скрежет проворачиваемых ключей, отпираемых замков, отодвигаемых засовов.

Покажись из-за двери голова бургомистра, Мирелла от приключившихся потрясений и годами тлевших в душевных недрах чувств, без сомнения, огрела бы его кулаком по носу – до того всё в ней вскипело.

Но дверь приотворил слуга. Мирелла углядела в щель его тощее и перепуганное лицо и слегка остыла. Пока же тот бегал за пустым бочонком, она вконец успокоилась. Бочонок она наполнила лишь до половины. У нее осталось еще полное ведро и немного воды в другом. Увидев на лице слуги удивление, она заявила:

– Больше я не приду. Звонить без толку.

И удалилась, прежде чем тот успел возразить.

Она перевела дух. Дрожь унялась. Голова была ясна, взор прям, грудь дышала свободно, ноги крепко упирались в мостовую. Мирелла ощутила уверенность. То было чувством новым и странным. Быть может, в детские годы она и была такой, бессознательно смелой. Но, вырастая, порастеряла ту веру в себя. И вот обрела ее вновь. Она отогнала черного незнакомца. Страх ушел.

Она пошла по городу дальше.

Впервые тишина его улиц явилась ей не столь тревожной, сколь покойной. Она напевала песнь водоносов, и радостно было слышать, как отдается в тиши ее голос.

Мирелла шла в бедняцкую часть. Она пела, и живые отворяли ставни, протягивали кружки. Она поздоровалась с близняшками, радуясь, что они живы. Те же дали ей припасов в обмен на воду. Мирелла схоронила съестное близ сарая: ежели крысы не отроют тайник, им с Паном хватит на ближайшие дни. Она выглядывала незнакомца в черном, но того нигде не было видно. Тогда она повернула назад к Везеру.

По дороге ей встретился подручный могильщика. Бедолага всё продолжал свои труды. Он в одиночку обходил Гамельн, собирал тела и погребал их. Мирелла подкрепила его водою и словом.

Приблизившись к реке, Мирелла увидела очертания мужчины. Он стоял по колено в воде и тер свое тело. Подступив ближе, она признала в нем Гастена. А дойдя до берега, поняла, что он совершенно наг.

В Средние века нагота была делом обыденным. Мылись все вместе, хаживали раздетыми в кругу семьи и перед толпою слуг. Однако, хоть увиденное ею и соответствовало нравам эпохи, Мирелла ощутила неловкость, и щеки ее зарделись.

– Мирелла! – воскликнул Гастен с широкою улыбкой. – Как поживаете?

Юноша имел весьма довольный вид, и юницино смущение явно его забавляло. Не зная пощады, он продолжил свое омовение. Затем повернулся к ней, уперев руки в бока, дабы обсушить спину в лучах солнца, и непринужденно завел беседу.

Они перекинулись парой слов о погоде, об удобствах постоялого двора и о скопившихся в Гамельне трупах. Наконец Гастен сжалился над Миреллой, которая усердно смотрела вдаль, поверх его головы. Ему пришла на ум лукавая мысль попросить, чтоб она помогла ему одеться. Пусть-ка девица пособит ему натянуть штаны, рубаху и сапоги.

В извинение за эту выходку он взялся на обратном пути нести Миреллины ведра. Разговор спорился. Мирелла дивилась, сколь легко говорится ей с чужаком. Ей нравилось беседовать с Гастеном. Она подумала, что юноша потому привлекает ее, что явился издалека. Ее подмывало расспросить его о мире по ту сторону гамельнских стен.

Однако, как ни приятно ей было общество Гастена, бдительность ее не ослабла. Она всё так же чутко озиралась по сторонам и внезапно вздрогнула. Через улицу напротив скользнула какая-то тень. Но тут же Мирелла облегченно вздохнула, признав Бедвика: верно, тот промышлял покражей.

От наблюдений сих отвлек ее Гастен. Юноша вдруг стал посреди улицы, точно его осенило откровение. Оглядел ее бесшуточным взором и объявил:

– Сегодня вы как-то особенно хороши.

Гастен был искренен. Если в первую их встречу вид у Миреллы был забитый и пугливый, то теперь всё изменилось. В ней виделась уверенность, что было странно для оборванки и совсем поразительно – для женщины. Он с первого взгляда угадал в ней особенную силу – и вот она явила себя, не сдерживаемая ничем.

Мирелла нахмурилась. Она привыкла к насмешкам над своею наружностью – на них она умела ответить. Сии же речи обезоружили ее. Жуткое подозрение закралось ей в душу. Уж не хотел ли Гастен завлечь ее льстивыми речами? Мысль эта гораздо насторожила ее.

Нимало не заботясь о вызванных его похвалою муках, Гастен продолжил любезничать. Он окинул Миреллу сколь мог томным взором, – та отпрянула на шаг, тревожась всё больше.

– О, сударыня, – промолвил он, – вслушайтесь в тишину вокруг. Словно во всём мире остались мы одни.

Речь свою сопроводил он многозначительным подмигиванием, призывным и полным сокрытого смысла. В тот же миг из-за чьих-то ставен донесся истошный кашель.

– Не вполне одни, – заметила Мирелла. – Есть еще те, кто умирает, кто умер, кто доживает в трауре и кто здоров и ждет своего часа.

Но, чтобы охладить пыл Гастена, одного резкого ответа было мало. Он отбежал и вернулся с цветком, который протянул Мирелле. Юница оторопело вылупила глаза и не стала брать.

С видом самого несчастного в мире страдальца он оторвал лепесток и проговорил:

– Любит.

Второй лепесток ждала та же участь:

– Самую малость.

Он продолжил обрывать лепестки несчастной ветреницы, приговаривая:

– Крепко, страстно, безумно.

Последний сорвал он с великим огорчением, промолвив:

– Ничуть.

Отбросив голый стебелек, Гастен заявил:

– Ох уж эти похоронные цветы! Ни на что не годятся.

Цветок он выдернул из траурного венка перед церковью. С досады Гастен прибегнул к последнему, безотказному способу пленить девушку. На устланной крысиным пометом мостовой он начертал палкой сердце, а в нем написал свое и Миреллино имена. Юница, не умевшая читать, мало увлеклась его ужимками.

– К черту любезности, – сказала она. – Будет вам кривляться. Я бы хотела, чтобы вы говорили со мной напрямик и без притворства.

Она сказала это, смотря ему прямо в глаза, и во взгляде том увиделась ему хрупкость не привыкшей к жеманству юницы. Гастен был тронут и тут же бросил палку за плечо. Они двинулись дальше.

Путь их лежал мимо приюта. Взгляд Миреллы скользнул по створке в стене. Здесь началась ее жизнь, как и у всех найденышей. Створка скрывала устроенный в стенной полости выдвижной ящик. Размером он был ровно таков, чтобы вместить младенца. Его клали туда, затем ящик задвигали. Так ребенок оказывался внутри, а мать бежала без оглядки.

Гастен приметил взгляд Миреллы. И всё понял.

– Я ведь тоже подкидыш, – признался он.

Мирелла обернулась на него:

– Вы?

Ее удивление польстило Гастену.

Он поведал ей о годах своих скитаний. Двенадцати лет ушел он бродяжить по дорогам. Прибивался к странствующим актерам, скоморохам, ярмарочным торговцам. Брался за всякую работу. А в пути учился. Он говорил на шести наречиях, умел читать и играть на инструментах, а при нужде мог стать и конюхом, и трубадуром, и точильщиком. Мирелла внимала ему с жадностью и засыпа́ла вопросами, так что он не на все успевал отвечать.

К огромной жалости водоноски, они подошли к трактиру.

– Вы уж не тревожьтесь, – сказал Гастен прежде, чем затворить дверь. – Вскоре я примусь за дело. И очищу город от крыс.

Робкая надежда зажглась было в душе Миреллы, но тут же и угасла. Что может Гастен против незнакомца в черном?

Она осталась стоять пред трактиром, перебирая свои тревоги. Мысль эта пробудила в ней иной вопрос – куда более дерзкий, даже неуместный, на ее взгляд, но всё же явившийся ей на ум: а что же она, сама она может против черного незнакомца?

Ей вспомнились слова Лотхен. По речам трактирщицы выходило, будто та знала, от кого рождена Мирелла. Она злословила, что Мирелла дочь Диаволова. И хотя сию мысль юница и близко не подпускала, она была вынуждена признать, что Диавол, похоже, бродит по городу и лишь она одна его видит. И вот, подогреваемая новой своей решимостью, истерзанная этими вопросами, она решилась на такое, что еще пару дней назад ни за что бы себе не позволила. Она переступила порог трактира и отправилась на поиски Лотхен.

Обежала большую трапезную, прилавок и кладовую, не найдя никого, ни живого, ни истлевшего. Гастен, верно, уже наверху, в своей комнате.

Заслышав стук затворяемой двери, она направилась к кухне. Кухня была пуста, но посреди нее был сход в подпол. Мирелла спустилась. Подполье было также пусто, не считая исполинской квашни, в коей замешивали и оставляли подняться тесто для хлеба. Мирелла подступила к ней и сняла крышку. В квашне сидела Лотхен.

Сия грозная, обыкновенно столь уверенная женщина свернулась в своем тайнике клубком и тряслась от ужаса. Рыжеволосая водоноска всегда страшила Лотхен. Но пока та держалась как мелкая забитая оборванка, трактирщица обуздывала страх свой гневом, коего у ней доставало, чтоб отогнать это диаволово отродье подальше.

В сей день, однако, она увидала, как Мирелла входит в ее трактир твердым и решительным шагом. Водоноска переменилась. Она держалась прямо. Потому лютый ужас обуял Лотхен.

– Прочь! Изыди! – возопила она.

– Послушайте, Лотхен, – сказала Мирелла, понизив голос, дабы успокоить трактирщицу. – Зла я вам не желаю. На днях вы нечто молвили о том, как я родилась. Скажите, что вам известно.

От страха глаза у Лотхен полезли вон из глазниц: прислушаться к словам она была не в силах.

– Сгинь из моего дома, демоница! – кричала она. – По твоей вине Зло бродит по городу! Ступай назад на кладбище, откуда явилась! И впредь не беспокой живых!

Мирелла отпрянула, в крайнем испуге от ее речей.

Лотхен выскочила из квашни и схватила огромный нож. Она двинулась на Миреллу, наставив на нее острие. Водоноска смекнула, что Лотхен проткнет ее без колебаний. И сбежала из трактира прочь. Затем, кончив разносить воду по городу, вернулась в сарай.

Теперь Мирелла часто ходила в город. Что толку укрываться в сарае, когда известно, что стены черного незнакомца не сдержат. Она чувствовала нужду в движении, а запрись она в четырех стенах с другими водоносами – задохнулась бы. Едва Пан, намучившись раной, задремывал, она выходила наружу.

Дни шли, и прогулки по Гамельну всё больше приходились ей по душе. Она шагала, не боясь чужих взоров. Ежели встречала водоносов, те улепетывали вмиг. Хромой нищий укрылся в доме, где померли хозяева. Мирелла бродила по безмолвным улицам, высоко вскинув голову, хмельная от сей новой свободы. Переулки открывались ей заново. Гамельн принадлежал ей.

Но как-то днем она обнаружила, что уже не одна. Ей послышались крики.

Однако всего чуднее было то, что эти тонкие вопли звучали весельем. И перемежались хохотом.

В бедной части города дети захватили одну особенно крутую улочку. Обыкновенно она запружена была тряскими возками: их вели хлопотливые купцы и ремесленники. В сутолоке они нещадно толкали мальцов, дерзнувших сунуться под ноги. Ныне же путь детям был открыт. Они ускользнули из-под надзора дрожащих по спальням родных. Повыползали из домов, в счастливом предвкушении потех, которым могут наконец предаться вне стен: веселой беготни и общих игр. Вся улица – для них.

Они передавали друг другу доску на колесиках. По очереди садились на нее верхом, а самые смельчаки ложились на живот. И скатывались по улице вниз: волосы по ветру, восторженный визг. Один сверзился на всём ходу, ободрав бока, – товарищи тут же подбежали, подняли его, похлопали по спине, и вот он уж смеется оттого, что хоть в земле да крови, но жив-живехонек.

Мирелла стояла и издали следила за их забавами, потешаясь ребячьим проказам. Незнакомец в черном тут не появлялся.

В день святого Намфазия[7] Гастен начал воплощать свой замысел. Он затребовал огромные бочки и расставил их по всему Гамельну. Затем позаимствовал у Миреллы ведра. Вместе они натаскали в бочки воду и плотно закрыли их крышками, придавив камнями.

Затем Гастен попросил сирот-близняшек уделить ему сушеного мяса и соли. Мясо нарезал он на крохотные куски, посолил изобильно. И разбросал эти яства по всему граду.

За день мясные куски исчезли: крысы тотчас сожрали их. Три дня Гастен проделывал то же самое, внимательно поглядывая на небо. Нельзя было, чтобы пошел дождь. По счастью, ни пятнышка не тронуло небесную синь. Наутро четвертого дня Гастен взялся за дело.

Мирелла шла за ним следом. Он подступил к первой бочке. Откинул крышку и похлопал ладонью по воде. Истерзанные жаждой крысы тут же ринулись к ней. Трещины домов и сточные желоба словно изрыгали черных тварей: все они спешили к бочке. Крысы взлезали по ее бокам, перегибались через край. И с лютым писком срывались внутрь. Сзади напирали другие. Так все грызуны попадали в бочку. Когда же стала она полна черных мокрых спин, барахтавшихся что есть мочи, Гастен водрузил крышку на место. Он опечатал бочку со тщанием и через узкое отверстие в крышке долил воды по самый верх, потопив угодивших в западню крыс. Сие проделал он в каждой части города.

Всякий раз при этом он вынимал тамбурин и, барабаня в него во весь дух, оглушительно кричал:

– Смерть крысам, смерть!

На сей шум гамельнцы, кто был еще в живых, приотворяли оконца.

Так Гастен перетопил не одну сотню крыс. К исходу дня впервые за долгие недели писк в городе стих. Смолкла и возня, от которой шуршали стены и крыши.

Гастен завершил путь свой на главной площади, где вновь начал свистопляску, пока бургомистр не показался в окне.

– Крыс больше нет, мой господин! – объявил он с поклоном.

– Превосходно, – ответил бургомистр. – Вы получите всё, что вам причитается, когда мы будем уверены, что крысы не вернутся и, главное, что чумное Зло ушло вместе с ними.

– Но, мой господин…

Бургомистр захлопнул оконные створки.

– Ни в жизнь он не заплатит, – подытожила Мирелла.

– Ну уж нет! Всё золото мне вытрясет, крохобор толстобрюхий! Вот сквалыга кривомордая! Уж я ему покажу… Найдутся еще козыри и по его душу…

Столь жестокая злоба звучала в его словах, что Мирелла отпрянула. Такой кипучести в юном страннике она не подозревала.

Она оставила его наедине со гневом. В сарае всё было покойно. Пан спал. Водоносы, одолеваемые солнечным зноем, праздно сидели по углам. Бедвика видно не было.

Мирелла желала верить, что Гастен их спас. Но ее мучили ужасные сомнения. Она вышла на улицу и немного прошлась.

Вдруг краем глаза она приметила вспышку. Мирелла сощурилась. Ничего. Она прошла по улице дальше. Мирелла училась смотреть прямо, примечая также всё, что увидит краем глаза. Это требовало некоторых усилий, но вскоре она привыкла глядеть на мир по-новому.

И тогда она их увидала.

Внизу, вдоль стен домов, в закоулках улиц, под карнизами крыш – всюду примечала она языки синеватого пламени. У одного дома, где светились они из щели в стене, Мирелла пригнулась и заглянула внутрь. В расщелине было темно. Но она будто различила движение теней. Крохотные точки блеснули во тьме. Полость наводняли крысы. Но не простые грызуны. То были прислужники незнакомца в черном. Им хватило смекалки не поддаться жажде и тем избегнуть затеянной Гастеном бойни.

В тот вечер Мирелла долго лежала впотьмах без сна, погрузившись в размышления. Как выжить, она знала. Научилась за многие годы. Для того нужно лишь держаться вдали от угрозы, подчиняться и склонять голову, так, чтоб о тебе забыли и думать.

Однако теперь ей хотелось поступать иначе. Она оттолкнула черного незнакомца. Но как ей это удалось? Чтобы разобраться, нужно было встретиться с правдой лицом к лицу: выяснить, истинно ли она, как говорила Лотхен, ведьма или диаволово отродье.

Мирелла не могла решиться. Попытки углубиться в эту материю могли привести ее и на костер, чего она страшилась, сколько себя помнила. Но под конец она пожала плечами. Довольно! Опасность и так ходит вокруг, проникая сквозь стены. Она решилась.

Наутро Мирелла переступила порог трактира, дав себе зарок не выходить оттуда без ответов. Трактирщицы не было ни за прилавком, ни на дне квашни. Мирелла поднялась наверх. По правую руку, как догадалась она, были комнаты для постояльцев. В одной из них, верно, живет Гастен. Чрез двери не проникало ни звука. Мирелла взглянула налево. Там оказалась другая дверь. Она отворила ее.

В комнате было темно, ставни затворены. Лотхен лежала в постели. Лицо ее было недвижно. Шея и плечи – черны. Смрад разлагающейся плоти наполнял воздух. Мирелла замерла на пороге, прикрыв лицо рукою, дабы не впустить в легкие полный чумных миазмов дух.

Вдруг Лотхен открыла глаза. Мирелла, уже решившая, что трактирщица отошла в мир иной, вздрогнула.

Мутным взором чумная повела кругом, уставясь под конец на Миреллу. Она узнала юницу. В зрачках трактирщицы сверкнул ужас.

– Ведьма! Сгинь! – прохрипела она.

Мирелла подступила на шаг.

– Довольно браниться! – отрезала она. – Лотхен, я пришла, чтобы всё понять. Почему вы зовете меня ведьмой? Что ведомо вам о моем рождении?

Страх исказил лицо трактирщицы. Сил у нее не осталось ни подняться, ни защитить себя, и вот эта диаволица скользнула к ней в спальню, дабы мучить ее. Лотхен вцепилась в простыню, будто надеясь закрыться хоть ею.

Мирелла еще подошла к заразному телу.

– Говорите, – велела она.

И с такой властностью бросила она сие слово, что Лотхен удивилась. Страх, от которого тряслась чумная, сменился безвольным оцепенением. Терять трактирщице было нечего. Она чувствовала, как тело ее истлевает прямо на ложе. И знала, что обречена.

– Ну что ж, я отвечу тебе, – сказала она с недоброй улыбкой.

Она решилась выложить всё, что знала, вывалить весь ужас, сбросить с души груз, что все эти годы не давал ей покоя. Она скажет этой дерзновенно стоящей перед ней девчонке с такой белой кожей, здравым и крепким юным телом, – о, скажет, что за богомерзкая она тварь!

– Родом я не отсюда. Росла в Коппенбрюгге, недалече от Гамельна. Мне было лет десять, когда в городе устроили великий праздник по случаю женитьбы нашего господина.

Глас трактирщицы ослаб.

– Через несколько лет…

Трактирщица умолкла. Глаза ее сомкнулись. Лицо осунулось.

Мирелла подскочила. Вот уж выбрала миг испустить дух! Мирелла склонилась к трактирщице, со злости сжав кулаки. Грудь чумной едва заметно вздымалась. Лотхен еще дышала. Она впала в горячечный бред.

Миреллу боле не страшила близость гниющего и заразного тела. Она нагнулась над ложем и подула на лоб недужной, дабы охладить ей лицо. Оно чуть посвежело. Тогда Мирелла стала тихо напевать. Напев был без слов, неспешный и назойливый. Недужная открыла глаза, словно юницына песнь призвала ее назад.

Мирелла смолкла. Она нагнулась к самому лбу, покрытому испариной. Втянула протухший воздух, и вдруг взор ее заволокло пеленой.

Мирелла пошатнулась и осела на пол. Сама того не ведая, совершила она странное колдовство. Склонившись над умирающей, она вдохнула ее мысли. Пред взором ее плясали видения. Мирелла собственными глазами узрела детские воспоминания Лотхен.

Вначале оказалась она в Коппенбрюгге, соседнем с Гамельном городе, на свадьбе его сеньора.

Мирелла проспала весь следующий день. Едва придя в себя и набравшись сил, она уединилась в углу сарая. Там она долгие часы просидела, скрючившись, с костью и ножом в руках, так что даже Пан не ведал, чем она столь поглощена.

Потом она повязала лоскут, коим скрывала обыкновенно свои волосы, и решительно вышла из сарая.

Она направлялась навстречу незнакомцу в черном.

Солнце садилось над траурным градом. Мирелла петляла по улицам легким шагом, но навострив глаз.

Она надеялась заметить его издали. Выпрыгнуть сзади. Напасть со спины, застать врасплох. Но внезапно он сам возник меж двух домов, прямо у нее перед носом. Она подскочила с испугу. Незнакомец играл с ней, как кошка играет с воробьем: цепляет когтем, но так, чтоб не прикончить сразу. Мирелла отступила назад.

Но лишь на шаг.

Она присогнула ноги, вздернула подбородок и смело взглянула на него. Она была готова. Она вступит с ним в бой. Но, поскольку Мирелла ничего не смыслила в том, как вызывать на поединок, она сказала:

– Доброго дня, сударь.

Трудно ей было отделаться от учтивых и угодливых привычек, кои всю жизнь уберегали ее от насилия.

Незнакомец улыбнулся. Любезность девицы была ему по нраву. Он ответил:

– И вам.

Мирелла была поражена: ей и в голову не приходило, что демон может поддержать разговор.

– Вы – Диавол? – спросила она дрожащим голосом.

Может, следовало прихватить святой воды? Незнакомец в черном презрительно усмехнуться.

– Диавол – людская выдумка, – сказал он. – Я – Чума, один из посыльных Смерти.

Он взялся за капюшон, дабы обнажить голову в знак приветствия.

Судорога сковала плечи Миреллы. Наконец она увидит его лик. Главное, не закричать. Даже если узреть предстоит пустые глазницы и оскал скелета, или жуткую рогатую харю, или даже огромную крысиную голову на человечьих плечах.

Она подняла взгляд.

У Чумы было лицо красивого юноши.

Волосы, глаза и кожа его были черны. На голове – щетка коротких густо курчавых волос. Черты прямые и дерзкие. В черных как смоль зрачках сверкали смеющиеся искорки. Облик его дышал силой и уверенностью, превосходящими людские.

Мирелла не вскрикнула.

От неожиданности она лишилась дара речи. Она словно оцепенела. Кажется, ей было бы легче бросить вызов нелюди. Теперь же, когда пред ней стоял человек, она не смела и шевельнуться.

Превосходно, нечего сказать. Сейчас противник нападет, повергнет ее, и быть ей сожранной полчищем крыс.

– Вы прекрасно меня видите, верно? – спросил юноша-Чума с любопытством.

Мирелла видела его прекрасно. Видела его точеные скулы, приметила полные губы, угадывала под плащом широкую ладную грудь.

– Да. Вы еще ужаснее, чем я могла помыслить, – ответила она.

Он рассмеялся, обнажив зубы безупречной белизны.

Он забавлялся от души. А эта оборванка была не робкого десятка!

– Впервые встречаю человека, способного так ясно меня узреть. При том, заметьте, я вовсе не невидим! Но люди до того трусливы, что предпочитают дурачить самих себя. Отказываются видеть смерть, когда заходит она в гости. Порой, хотя это и редкость, встретится человек помудрее, который догадается о моем приходе. Однако вы – вы осмеливаетесь глядеть мне прямо в лицо. Вы ничуть не боитесь.

Мирелла дохнуть не смела от страха.

Демон, как видно, желает поговорить. Пускай. Всё хорошо выиграть какое-то время.

Вдруг он, без предупреждения, склонился к ней. И с невиданной быстротой простер пред собой руки. Из ладоней его заструились темные синеватые клубы. Всполохи пламени неслись прямо на нее.

Мирелла крепко сжимала в кулаке, под лохмотьями, вырезанную из материнской кости флейту.

И теперь, непроизвольно, она вскинула ее, прижала к губам и подула. Раздались три ноты, робкие, чуть дрожащие. На счастье, юноша в черном не стал поначалу усердствовать: он пробовал ее силы. Звуки развеяли пламя прежде, чем оно ожгло ей щеки.

– Изумительно… – прошептал демон, будто с ним приключился любопытный случай.

Мирелла держала флейту у подбородка. Она понимала, что первое нападение было лишь пробой, что противник ее способен на куда худшее. Демон наклонился всем телом. Мирелла вдохнула поглубже, готовясь отражать второй приступ. Но он выпрямился и, хотя Мирелла ожидала новый залп синеватого пламени, почтительно, словно она заслужила право на церемонию по всей форме, сказал:

– Меня зовут Мор. Счастлив знакомству с вами.

На миг Мирелла онемела от мысли, что у демона может быть имя.

– Вежливость требует, чтобы и вы назвались в ответ, – прибавил он с улыбкой.

Мирелла вышла из оцепенения. Что ж! Раз он желает, она ему представится.

Она вытянулась на цыпочках. Подняла флейту и сыграла тремя нотами свое имя: Ми, ре, ля. Звуки гордо облетели вкруг нее. И она ощутила, как вздыбились и зашевелились под головной повязкой ее волосы.

– Очень приятно, – процедил Мор.

Мягкая улыбка его исчезла. Он тоже умел играть в эти игры. Он распрямился, и Мирелле почудилось, что он возрос куда выше людского роста. Глаза его потемнели. Крысы столпились подле него. Он простер руки.

И щелкнул пальцами раз. Щелк.

Крысы ринулись на Миреллу волной. Всё нутро ее кричало, что нужно бежать. Но она пересилила себя и, не сдвинувшись с места, поднесла флейту к губам. Крысы уже ползли по ней. Тысячи лапок уже царапали ей ноги, взбираясь до бедер. Мирелла подула во флейту. Звуки вышли дрожащие, неверные. Десяток крыс пали, застигнутые ее скромным чаровским наигрышем. Прочие продолжили лезть вверх. Они уже рвали обмотки на пояснице, на груди. Отыскивали шею, кусали ее со всех сторон. Подступали к лицу.

Мор пристально наблюдал. Он ждал тот миг, когда юница сдастся. И ждать оставалось недолго. Скоро она упадет на колени, плача и умоляя пощадить ее. Она покорится, как только какая-нибудь крыса отхватит ей кусок уха или подберется к глазу и вопьется в веко.

Мирелла стиснула зубы. Она напряглась, отогнала руками крыс с головы и смогла наконец извлечь из флейты гневный, долгий и чистый звук, от которого со спины и с плеч разом опали все грызуны.

Мор дивился всё больше. Он восхищался ее стойкости. Но она не сможет держаться вечно. Он щелкнул пальцами дважды. Щелк, щелк.

Теперь уж не волна, а целое море крыс ринулось на Миреллу. Она чуть согнула колени, чтобы устоять, вдохнула поглубже и подула во флейту. Первый ряд снесло волною звука. Но на смену ему тут же встал второй.

В груди у нее жгло. На то, чтоб выдувать из флейты чаровские ноты, уходило немало сил. Она будто пробежала много миль. Крысы вновь подступали, жаждая отведать ее плоти. Она пинала их ногами, скидывала рукой.

Она никак не сдавалась. Напрасно Мор ждал ее мольбы.

Он отозвал крыс. Те отбежали и выстроились за хозяином, шевеля мордами и ожидая приказаний.

Мирелла стояла прямо перед ним. Молочная кожа ее на руках и ногах покрыта была алыми царапинами. Дышала она часто и неровно. Из-под порванной повязки на голове выбились пряди огненно-рыжих волос. Они прилипли к плечам и затылку и выглядели точно кровавые борозды.

Мору она показалась прелестной.

Он был рад, что пощадил ее. Было бы жаль, если бы крысы отгрызли ей нос. А главное, теперь, после столь благородного поступка, красавица точно падет к его ногам, благодаря за милосердие. Он великодушно подымет ее и, быть может, воспользуется случаем попросить о чем-то в знак благодарности. Он еще не знал о чем, но сама мысль ему была приятна.

Мирелла всё стояла на дрожащих ногах. Глубоко вдохнула, унимая сердце. Наконец, отдышавшись, она взглянула на него пристально и твердо сказала:

– Убирайтесь из моего города.

Какая заносчивость! Она едва стоит на ногах и вот тебе, приказывает!

Мирелла выжидала, пока вернутся силы, отдохнут мышцы. Она с тревогой думала о том, что еще ее ждет, но твердо решилась пережить всё во что бы то ни стало.

– Ну и дерзость! – сказал Мор. – В тебе отваги больше, чем в мужчине. И в награду за смелость я сохраню тебе жизнь.

Он улыбнулся. И прибавил:

– В обмен на поцелуй.

Животное начало вопило в ней: соглашайся и уцелеешь! Мор любезно склонил к ней свое лицо. В глазах его блестел наглый огонек, будто он бросал ей вызов: подступится ли к нему столь близко. Мирелла шагнула вперед и очутилась как раз под его подбородком.

Она взглянула на его гладковыбритую щеку, на губы, чуть изогнутые усмешкой. Мирелла знала немало юниц в Гамельне, коих и упрашивать бы не пришлось протянуть такому молодцу губы.

Она подняла голову. Это всего лишь поцелуй. И выйдет сухой из воды. И то сказать, куда приятнее, чем если б тискал ее Бедвик или тот нищий.

Вдруг Мирелла почувствовала, как кровь ее вскипает гневом. Тело опередило мысль. Она отступила. В мгновение ока флейта была уже у губ. До того скоры были ее движения, что Мор ничего не заметил. Мирелла выдула столь решительный звук, что пыль взметнулась перед ней от его силы и Мору пришлось отступить на шаг. Звук тот говорил: «Нет».

Мирелла замерла, сама дивясь тому, что содеяла. Теперь она ясно поняла: прошло время, когда она давала собой помыкать. Впредь она не покорится. И не выменяет на жизнь ни ласку, ни поцелуй.

Она вновь поднесла флейту к губам. Мор нахмурился. Крысы щелкали зубами, готовые отразить нападение.

Мирелла подула во флейту, но нежно. Выпорхнула тихая нота, робкая и трепетная, как первый поцелуй. С тончайшей игривостью пролетела она у самой щеки Мора и взмыла в небеса, уносясь от юноши в черном. Она говорила: «Возможно, потом».

Мор видел, как улетает поцелуй. Он не успел ухватить его рукой, о чем теперь крепко жалел. Не говоря более ни слова, он склонил голову. Он вознамерился быть любезным и перед столь твердым и изящным ответом мог лишь отступить.

Крысы расступились пред Миреллой почетным караулом. Юница, в облегчении и изумлении от того, что вышла живой из приключившегося, поспешила прочь от крыс, а главное, от странного юноши.

Перед городскими воротами последний оставшийся в живых стражник слышал издали смех, песнопенья и заздравные речи. У прокаженных гремел праздник. Жизнь в лепрозории шла тем же чередом, что и до мора. Чума к ним не заявлялась. Годами прокаженные обитали обособленно: много ли им дела, что Гамельн затворил врата? Жили они скудно, но не голодно.

Внове были лишь посетители.

То и дело кто-то из жителей Гамельна стучал в двери лепрозория, прося приюта. Ибо те из горожан, кто еще был в добром здравии, не верили, что продержатся долго. И не укрылось от них, что близ лепрозория не видали еще ни одного грызуна. А коль скоро проказа сводила в могилу медленнее, эта напасть вдруг показалась им куда слаще чумы, от которой умирали за считаные дни, да еще в страшных муках. Посему и не стихал поток пытавших счастье. Они несли все свои богатства в обмен на приют.

Прокаженные же, чтя закон, запрещающий им любое сношение с внешним миром, держали ставни и ворота на запоре.

Мирелла несколько дней не покидала сарая. Бедвик держался в углу, вид у него был жалкий и недужный. Он исходил по́том и слюной. Водонос повесил нос. Товарищи обходили его стороной. Он огрызался на них с лютой злобою.

– Что вы всё шепчетесь да косо смотрите? Взопрел я, вот и всё!

Но товарищей слова его не слишком убеждали. Все были как на иголках. Одного из них чума уже скосила. Водоносы выкинули солому, на которой он спал. Теперь они боялись, что и Бедвика настигло Зло. Но никто не смел его выгнать.

Мирелла вынашивала замысел. Встреча с Мором ясно показала: она была куда слабее. В открытой схватке ей его не одолеть. Нужно устроить ему западню.

Она уселась перед сараем и созерцала пустынный чумной город. Мор любил прогуливаться в нем. Он шел сюда не только убивать: он бродил по опустевшим улицам, будто господин по собственному замку. Гамельн стал полем для его игр. Врасплох его тут не застанешь.

Чтобы подобраться с тыла, Мирелла должна сперва заманить его в сети. Она напряженно думала. Чем приманить демона? Что он любит? Ночь, тьму, крыс, тишь. Мирелла догадывалась также, что ему по душе, когда работа завершена как положено; и погребальные обряды с их неспешным, точным, размеренным ходом для него, верно, как торжество в его честь, прекрасное, несущее успокоение.

Она вспомнила его лукавую улыбку. Пред чем ему не устоять?

И вдруг нашла ответ. Она встала, взяла ведра и пошла в город.

Священник проснулся среди ночи. Он осторожно вышел из скромной спальни в своем доме при церкви. Сама церковь уже не первую неделю была на запоре. Во имя спасения Гамельна священник решился на затворничество. Он молился за горожан, укрывшись за толстыми каменными стенами.

Однако сей ночью его слуха достиг тревожный шум, происходивший из главного нефа. Он вышел тайком, потрясая пред собою распятием и читая молитву против Лукавого.

В церковь он вошел через малый придел. В нефе толпилось больше сотни горожан. Что позабыли они здесь? Совсем не время для службы! Прогневавшись, священник уже собирался спровадить их по домам, как вдруг услышал кашель. Он схоронился за колонной и пригляделся пристальнее.

Лунный свет пробился лучами сквозь витражи. И тогда священник узрел истощенные лица, исхудавшие недужные тела, руки в черных пятнах и раздутые от бубонов шеи.

Церковь его была полна чумными со всего Гамельна.

Весь день Мирелла разносила воду по городу. И в каждом доме, где ей отворяли, она объявляла, что в полночь состоится особая служба для всех недужных. Ослабшие, хворые умирающие, поднимались они с постелей и ковыляли к церкви со всего града.

Теперь же все они стояли здесь на немощных ногах своих и ждали с надеждой, когда же начнется спасительное действо.

Ни одна свеча не горела. Сквозь витражи луна заливала церковь потусторонним светом. Все молчали. Только кашель и хрипы порой прерывали ночное безмолвие.

Мирелла в свой черед тайно проскользнула в дверь. Она пробиралась боковым нефом. Пробило полночь. Чумные, не смея ни кашлянуть, ни харкнуть, напряженно ждали.

В театральной тишине церкви Мирелла поднесла к устам флейту и заиграла. Свет не слыхивал мелодии столь зажигательной! Всяк, кто внимал ей, не замечал, как начинал притопывать. Звуки отражались эхом от гулких сводов, усиливаясь так, точно, ей-богу, целый оркестр зовет пуститься в пляс.

Первым поддался чарам расслабленный молодец, стоявший ближе всех к Мирелле: он начал припрыгивать. И пляс его был еще заразнее чумных миазмов! Вот и сосед стал выписывать ногами джигу. И вскоре уже все чумные, отдавшись музыке, плясали бойкую кадриль.

Танцующие сбивались в пары. Знатные дамы брали под руку крестьян, пахавших земли их супругов. Чуть живые, трясущиеся в лихорадке, закутанные в одеяла люди скидывали свое тряпье, дабы привольнее было резвиться.

Чумные отплясывали, вскидывая ноги в чудном единстве. Луна освещала их изможденные тела. Руки и ноги, исхудавшие до самых костей, бились в неистовом танце.

Мирелла хоронилась в укрытии. Долго ждать ей не пришлось. Шум и гомон в церкви привлек Мора. Он вошел через стену придела и застыл, любуясь зрелищем.

Сия пляска смерти не могла оставить его равнодушным. Для него-то Мирелла и разыграла всю комедию. И вправду, юноша жадно, с улыбкой на устах взирал, как чумные выписывают коленца.

Мирелла много раз повторила наигрыш, будто взводила пружину в музыкальной шкатулке. Наконец вдохнула полной грудью, выдула последний такт со всей своей мочи и отняла флейту от губ. Волшебные звуки продолжали звенеть под куполом церкви. Они скакали от свода к своду. Чумные выплясывали напропалую. Праздник был в разгаре. Она могла действовать свободно.

Водоноска пошла по травеям, старательно держась в тени. Следя за тем, чтобы не быть обнаруженной, она приметила, что если вдыхать определенным образом – медленно, животом, – то звука шагов будет вовсе не слышно.

Благодаря сей уловке ей удалось подступить к Мору совсем близко, так что он не заметил. Она скользнула прямо ему за спину. Из-за того ли, что резвый наигрыш всё еще разносился по церкви, но только Мирелла совсем не чувствовала страха и скорей даже веселилась оттого, что так вплотную стоит к врагу.

Нос ее теперь приходился точно меж лопаток юноши. Но от него не пахло ни мертвечиной, ни недугом. И даже запаха пота и грязи – единственного известного Мирелле запаха гамельнцев – не было вовсе. Ей пришлось признать, что пахнет он приятно. Сосновой хвоей и сеном.

Дабы ничего не упустить из представления, он снял капюшон. Мирелла осторожно поднялась на цыпочки и поднесла конец флейты прямо к бугорку за его ухом. Если постучать по нему, звук разносится по всему мозгу. В такой близи Мору никогда не отразить удара.

Мирелла готовилась выдуть сокрушительные ноты. Но, поднеся конец флейты к губам, она заметила, что вдыхает, а не выдыхает. Ни звука не изошло из флейты.

Но нечто вошло в нее. Мирелла вдохнула воспоминание.

Как и в спальне, где умирала Лотхен, пред взором юницы вдруг встало видение.

– Спасибо.

Мирелла, в последней попытке противостоять навалившейся на нее силе, вытолкнула из себя слово. Едва протиснулось оно сквозь сжатое горло. Мор от удивления чуть ослабил хватку, хоть и не разжал пальцев вовсе.

– Вы просите спасти вас? Взываете о пощаде? – спросил он.

Глаза Миреллы вспыхнули яростным блеском.

– Нет, – отвечала она, – никогда впредь не стану я умолять. Я благодарю вас. За то, что ночью в сарае вы остановили Бедвика, когда он думал взять меня силой.

Мор пристально взглянул на юницу.

– И как вы прознали об этом? – спросил он.

Мирелла сглотнула. Самое тяжкое еще впереди. Она призналась в том, что сделала и что увидела.

Мор внимал. До того он был удивлен способностями этой девчушки, что даже забыл возмутиться. Он не водился с людьми, ибо ни во что их не ставил. В его мире лишь самые мелкие сошки из посыльных изредка удостаивали смертных своим явлением. Он же не желал иметь никаких дел с этими фиглярами, краснобаями, прохвостами, выдающими себя за магов и мудрецов. Все они мелочь, шелуха, хвастуны, мужланы, решившие, будто все знают, хотя ни разу не слыхали и не видали потустороннего мира.

Юница же была иной. Никогда еще не встречал он столь способного человеческого существа, да к тому же женщину. Он еще ослабил хватку.

Мирелла видела, что Мор остыл.

– Так отпустите меня, – сказала она просто.

Мор глядел на нее. Когда она говорила, голос ее дрожал в его ладони. Тонкая шея Миреллы была вся меж его пальцев. Держать в руке столь нежную, трепетную плоть – было нечто волнующее в этом ощущении. Мор с сожалением отнял руку.

Освободившись, Мирелла опустилась на колени и принялась собирать осколки флейты. Отныне она знала: ничто не потеряно навсегда. Она завела песню на три счета, какую пропела ей мать. Осколки кости собрались и срослись во флейту, целую и невредимую. Мор восхищенно наблюдал.

Мирелла поднялась. Она встала лицом к Мору, смело, со флейтою в руках, готовая биться.

Мор улыбнулся. Он принимал вызов. Щелчок пальцев. Церковь огласил писк тысячи и одной крысы. Но сколько ни смотрела Мирелла на пол, не видела ни единой.

Первая тварь упала ей на голову, увлекая с собой лоскут платка и прядь волос. Мирелла подняла взор. Своды церкви заколыхались.

Грызуны кишели у ног каменных святых, кои украшали стены. Мирелла стояла прямо под платьем святого Аустрегизила. Крысиный поток обрушился на нее со статуи.

Не медля, Мирелла дохнула во флейту что было мочи. Чистый звук прокатился ударной волной. Крысы разлетелись вокруг нее, расшибаясь о стены с колоннами. И попадали дрябло, точно шерстяные кульки.

Мирелла обернулась к Мору, намереваясь пустить в лицо ему ту же ноту, какой отбросила она крыс. Куда там! Она увидела его довольную ухмылку, и сердце ее упало. Она поняла со всею ясностью: такой удар он отобьет без труда.

А силы ее были на исходе. Пляска смерти, починка флейты и та последняя нота истомили ее. Однако, Бог свидетель, стойкости Мирелле было не занимать. Она умела принудить себя, велеть умолкнуть боли в мышцах и легких, чтобы донести последнее ведро с водой. В сей же час по дрожи в членах, по огню в груди, по пелене, временами застилавшей взгляд, она понимала, что до такого предела еще не доводила прежде свое тело. Она боялась, что ежели вновь пойдет на лобовой удар, то может упасть и уже не подняться.

Нужно брать смекалкой, а не силой. Мирелла сочинила новый наигрыш, не столь могучий. Ноты взлетели, закружились, неудержимые. Мирелла сотворила прекрасные чары. Если не в силах она отбросить Мора, по крайней мере есть надежда затуманить ему ум.

Мор взирал на летящий к нему наигрыш. Черт возьми! А у плутовки еще есть кое-что в рукаве, ничего не скажешь. Но и он не так прост. Едва ноты подступили слишком близко, он укутался облаком синеватого пламени. Коснувшись его, звуки тонко зашипели и пропали. Мирелла поникла сердцем. Мор же забавлялся вовсю.

Демон направился в ее сторону. Мирелла присогнула дрожащие ноги, напрягла изнуренные мышцы.

Юноша миновал ее и уселся на скамью пред алтарем. Он беззаботно облокотился о спинку, протянул сапоги на приступку для колен и улыбнулся ей.

– Вы украли у меня два воспоминания, – сказал он, – а потому должны мне два своих.

Не в пример поцелую, сие требование показалось Мирелле справедливым. Она задумалась, что рассказать ему. Надобно было занять Мора и выжить при таком размене. Она уселась на ту же скамью, на надежном от него расстоянии.

– Я вам поведаю о первых двух моих напевах, – сказала она.

Она сомкнула глаза и вспомнила детские годы. Не всё в них было беззаботно. Знавала она и голод, и холод. Но была в ней та особая сила, что живет в детях: они могут играть и смеяться даже средь лютых невзгод.

– Я из найденышей, выросла в приюте. Трижды в день монашки заставляли нас петь антифоны на утреню, хваления и вечерню. То были заунывные распевы. Однажды за хвалениями – мне было лет шесть – я подумала, до чего же они тоскливы и однообразны. Вот жалость! А ведь так славно разносились под сводами церкви детские наши голоса… Я стала сама потихоньку менять напев. Мне виделся веселый хоровод, вдали от церковного холода. Сосед по хору стал мне вторить. И мало-помалу все сироты запели по-моему – так вышло само собой, помимо моей воли. И как мы пели! Отдавались звуку всем существом. Голоса наши сливались в прекрасном согласии. Мы позабыли, до чего не хватает нам материнской ласки, мы будто сбежали из скорбного нашего приюта, где монахини так скупы на заботу.

Лицо Миреллы омрачилось.

– Нас прервал яростный крик настоятельницы. Она налетела на нас, потрясая распятием, отходила им нас по головам. Потом она говорила, будто увидала, как волосы встают у нас дыбом, а ноги отрываются от пола. Решив, что мы одержимы, монахини сделали всё, чтобы прогнать нечистую силу из наших хилых тел. В подполье приюта была монастырская темница. Десять каменных мешков для провинившихся, таких тесных, что и спину не распрямить. Зимою там стояла вода. Каждого из нас запирали там по очереди. Три дня, скрючившись, ногами в ледяной воде, без еды. С тех пор мы уж не отклонялись от псалмов, и прочие дети со мной не заговаривали.

– Какая дурость, – процедил Мор сквозь зубы.

Мирелла помолчала.

– Второй раз я сочинила песню в восемь лет, – продолжила она. – Меня только назначили водоноской. Я думала, не выживу. Второй день бегала я с ведрами по Гамельну. Мышцы мои до того дрожали, что я упала наземь. И уж не могла подняться. Но помирать не хотелось. И тогда я запела. Выискала в недрах души напев, какой подкрепит меня и поможет сдюжить. Вода стала поплескивать в такт, ведра сделались легче. Я смогла поднять их и пойти дальше. Ну вот, – заключила она, – два воспоминания. Мы квиты.

Мор слушал с большим вниманием. Мирелла с досадой поняла, что ей приятно его сочувствие. Она уже готова была рассказать всё про свою жизнь, стоит ему попросить. Но потрясла головой, изгоняя сие желание.

– Мне очень нравится песнь могильщика, – сказал Мор. – Я много раз слышал ее, пока гулял по городу. Она дает пролиться слезам и утешиться сердцу.

Мирелла зарделась от гордости.

– Я и вам сочиню, ежели хотите, – сказала она.

И тут же пожалела о своих словах. Что на нее нашло? Она сидит тут на лавочке и беседует с Чумой, да еще – мало того – сулит ему подарки! Лицо Мора просияло прекрасной и искренней улыбкой.

– Почту за честь, – сказал он.

Он обернулся, точно на зов. Близ церковной двери возникли синеватые блуждающие огни. Они указывали путь наружу.

– Я вынужден вас оставить, меня ждет работа, – прибавил Мор, подымаясь.

Он поклонился Мирелле и покинул церковь, следуя за синеватым свечением.

Мирелла, всё еще в глубоком потрясении и замешательстве, осталась сидеть.

Она не видала, что Мор, прежде чем уйти, остановился меж колонн. Что-то алое и блестящее на полу привлекло его взор. Он поднял клок Миреллиных волос, тот, что отсекла первая крыса. Зажал его меж пальцев. Синий пламень вспыхнул на его ладони. Волоски переплелись и обернулись вкруг запястья. С сим трофеем он и вышел из церкви.

Еще едва брезжило утро, когда на тихих улицах Гамельна зазвучал наигрыш.

Выжившие держались из последних сил. Солнечного света они не видели уже целую вечность. Они берегли воду, кормились скудной снедью в крысином помете, радуясь и тому. И с утра до ночи поджидали смерть.

Внезапный наигрыш разносил по улицам надежду, и под конец многие горожане поотворяли ставни, желая узнать, кто играет.

Сперва их ослепило солнце. Затем же они разглядели.

Город обходил некий юноша. По чудной круглой шапочке на его голове иные признали чужестранца – того, что явился на площадь и устроил свистозвон, а затем занялся таинственными приготовлениями для убиения крыс.

Он выдувал из флейты заворожительно игривую мелодию, пританцовывая на ходу. Но самым дивным было другое. Святые угодники! Следом за ним волнами текли крысы. Твари не метались во все стороны, как ежели выгнать их из укрытия. Они шли, ступая в такт, мелким, ровным шагом. Чем дольше дудел музыкант, чем дальше он шел, тем больше выбегало к нему грызунов. Улицы позади него устилал темный шерстистый ковер.

В жителях Гамельна встрепенулась надежда. Чужак спасет их. Он уводит крыс прочь из города.

И вправду, чужак проследовал к воротам, прошел мимо глубоко потрясенного стражника и зашагал к Везеру. Он вошел в воды его по бедро. Крысы слепо ринулись следом. И все очутились в реке.

Крысы, не в пример людям, плавать умеют. Но воды Везера были бурливы. Бо́льшая часть грызунов канула в водоворотах. Тех же, что уцелели, отнесло далеко.

Чужак перестал играть. Он вышел на берег и сел. Огляделся, нет ли кого вокруг. И, уверившись, что он один, снял свою шапку: волосы опали из-под нее пунцовой волной.

Мирелла утомилась, но была довольна. Два дня она оттачивала сей чаровской наигрыш. Когда же покончила с этим, тайно отправилась в трактир и постучала в дверь Гастена.

Юноша сидел взаперти уже не первый день. Он старательно обходил стороной дверь в спальню Лотхен, где гнило тело трактирщицы. Когда он был голоден, спускался в кладовую, где еще оставались кое-какие припасы. Крысы вернулись в город куда скорее, чем он полагал возможным. Гастена они не страшили. Но чутье подсказывало ему неладное. Зараза блуждала по граду. Он чувствовал, что худшее еще впереди.

Он был немало удивлен увидеть Миреллу пред собственной дверью. Холодок пробежал по его спине: юница вновь переменилась. Преобразилась. Но сообразить, что бы это значило, он не успел. Внезапно она поднесла к губам свою флейту и заиграла.

Мирелла завела такой ритурнель, какие кружат в голове часами, так что и не выгнать. С первых же звуков взор Гастена замутился. Он был заворожен и готов исполнять любое Миреллино веление.

Переливом мелодии она приказала ему раздеться. Гастен подчинился охотно и с готовностью. Но, едва скинул он одежды свои, как Мирелла выдула пронзительную и резкую ноту, которая оглушила его не хуже удара в темя. Он упал в обморок. А Мирелла натянула его платье. В сем мужском облачении она и вывела крыс из Гамельна.

На берегу Везера Мирелла встала, вновь натянула шапку и не спеша вернулась в Гамельн. Едва ступив за его стены, она с удивлением услышала рукоплескания. Жители высовывались из окон, во всё горло крича «ура» и «спасибо». Мирелла вжала голову в плечи. После стольких недель тишины буйная радость горожан коробила ее слух, как свирепый, нестерпимый рык. Безмолвие пустого города было ей по нраву куда больше. Наигрыш крепко ее утомил. Она торопилась укрыться в тиши и отдохнуть.

Мирелла пригнула голову. Шляпа качнулась от порыва ветра, и из-под нее выбилась рыжая прядь. Она поспешно затолкала ее обратно. Она затеяла это переодевание, дабы не привлечь к себе внимания. Всегда опасно быть приметной. Она ускорила шаг, не видя, что Бедвик, затаившийся меж двух домов, наблюдал за ней. И, когда узнал он Миреллу, глаза его округлились.

Наконец она добралась до трактира. Гастен так и лежал в своей комнате без сознания. Мирелла переоделась и оставила его одного. Уста его хранили блаженную улыбку, и, верно, проснется он в убеждении, что волшебно провел время наедине с ней.

Гамельн очищен от крыс. Вот первая ее победа над Мором. Войну она не выиграла, но эта битва – за ней.

Сколь легко жители Гамельна впадали в панику, столь же легко и успокаивались. Не успела Мирелла дойти до сарая, а город уже бурлил буйной жизнью. Юницын наигрыш не только изгнал крыс: он встрепенул пугливых, и теперь каждый с радостью тянул к солнцу свое бледное лицо. С веселым усердием открывались ставни, перетряхивались простыни, выметалась пыль, выносились тела.

Лишь бургомистр не показал еще носа. И недаром: он задолжал одному музыканту круглую сумму.

Мирелла легла и уснула. Проснулась она лишь ввечеру. Потянулась, радуясь, что жива и силы воротились к ней. Пан ждал, пока она проснется. Он тоже выглядел лучше. На его посвежевшее, порозовевшее лицо приятно было взглянуть.

– Где остальные? – спросила Мирелла, дивясь на пустоту сарая.

Пан протянул ей хлеба, и она жадно накинулась на него.

– В городе, – отвечал Пан. – Все воротились к своим трудам.

Мирелла вышла на порог.

И правда, всё в Гамельне суетилось и шумело, будто град и не знал никакой напасти. Улицы кишели людом. Все перекликались, справляясь, кто жив, а кто помер. Шел жестокий торг: у кого еще осталась хоть чуточка сушеного мяса, продавал его по огромной цене, радуясь возможности нажиться на богатее-толстосуме, что после стольких недель лишений исходил слюной при виде всякого куска.

Мирелла задрожала. Город вовсе не спасен. Мор всё еще бродит по нему. И сие оживление вряд ли придется ему по душе.

Она сощурилась, ища взглядом синие всполохи. Но не увидала ни единого. Зато нечто иное привлекло ее внимание на пороге сарая. Она опустилась на корточки. Перед ней лежала огромная роза. Лепестки ее были черны, с синеватым отливом. Мирелла осторожно взяла ее. Но едва она тронула цветок, как лепестки рассыпались во прах. Миазмы закружились в вечернем воздухе как споры. Их облако поднялось и обрело форму. В нем обрисовалась картинка: Мирелла признала городские врата и солнце, садящееся за куртиной.

Мор назначал ей свидание на закате, у ворот Гамельна.

Мирелла села наземь. Грядущая встреча рождала в ней беспокойство. И всё же в глубине души она была ей рада. Всё в ней дрожало от желания вновь увидеть странного демона, от предчувствия опасной и вожделенной схватки.

До того погрузилась она в сии размышления, что и не заметила, как подошел Гастен. Юноша склонился к ней.

Проснувшись, он обнаружил город в возбужденном оживлении. Любопытствуя о причинах, он вышел из трактира. И вот всюду, куда бы он ни шел, его чествовали как героя. Доро́гой Гастен сложил вместе куски мозаики и успел размыслить, что делать дальше.

Чертовка имела способности, превосходящие его понимание. В то же время это была беднячка без гроша за душой. Простодушная, ничего не знающая о мире. И притом одинокая. Гастен потирал руки. Он нашел редкий алмаз.

Невдалеке бродил еще один желатель урвать свой кусок. Бедвик ходил вокруг сарая в горячечном бреду, мучимый видением Миреллы в наряде чужака, с волшебною флейтою. Силы покидали водоноса. Удушливый жар жег его нутро и путал мысли.

Гастен заговорил с Миреллой решительно и откровенно:

– Доброго дня, сударыня, – начал он. – Благодаря вам меня славит весь Гамельн. И такого случая упускать нельзя. Заключим союз.

Бедвик навострил уши в своем укрытии.

– Стрясем со скупца-бургомистра его флорины и отправимся вместе с сей наградой, из коей вам причитается столько же, сколько мне, – продолжал Гастен.

Разумеется, первым его устремлением было воспользоваться доверчивостью горожан и самому забрать оговоренную плату. Но ему пришло на ум, что, ежели Мирелла согласится пойти с ним, благодаря ее способностям они выручат куда больше, во всех концах Священной империи. Вдобавок Гастен побаивался бургомистра и ожидал повторного отказа. Мирелла же своею флейтой, верно, легко убедит его раскошелиться.

– Сорок тысяч флоринов, – напомнил ей Гастен.

Услыхав это, Бедвик чуть не лишился чувств.

Мирелла задумалась на минуту. Ей и не грезилось никогда держать в руках такое богатство. Она сможет сбежать до заката. И возьмет с собой Пана.

Но что, если Мор погонится за ней и за пределами гамельнских стен? И как там сейчас сиротки-близняшки? Мирелла надеялась, что те всё еще прячутся дома.

Она раздразнила Мора. Грядущее их свидание крепко ее тревожило, но она знала, что придет. Она должна продолжить начатое.

– Нет, – отвечала она Гастену, – я не могу идти с вами. Поступайте как сочтете нужным. А меня ждет иное дело.

Теперь всё – лишь между ними с Мором. Она не отступится. Он пришел в ее град, и она его прогонит.

– Мирелла, – начал Гастен, – вы не ведаете, что говорите. Послушайте же меня. Бургомистр…

Но договорить он не смог. На каланче неистово зазвонил колокол. Мирелла удивленно воззрилась на площадь. Пан вышел из сарая.

Народ стекался на звон, толпился у помоста. Явился Бургомистр. Крысы покинули город, и он снял свой доспех.

– Любезные сограждане, мне радостно видеть вас, ибо вы – те, кто сумел выжить под бичом обрушившихся на город бед, – сказал он.

Мирелла, сама не ведая отчего, чувствовала, как растет в ней тревога. Бургомистр затеял какой-то подвох, она в том не сомневалась.

– Я созвал вас в сей день, ибо только что узнал страшную весть, – продолжил он.

Горожане, еще не вполне оправившись от прожитых жутких недель, беспокойно зашептались.

– Увы! Больше месяца Зло свирепствовало над нами. Но отныне виновный мне известен.

При сих словах нутро у Миреллы словно сжало тисками. В стороне ото всех, близ бургомистрова чертога, она приметила Бедвика. И всё поняла.

Она тут же рванула прочь, подальше от площади. Но поздно. Двое стражей накинулись на нее.

– Она себя выдала! Она пытается скрыться! Не дайте ведьме уйти! – кричал бургомистр.

Толпа подступила, чтобы лучше всё видеть. Никто не понимал, что происходит. Бургомистр объяснил, что водоноска, посредством колдовства и снадобий, разнесла по городу чуму. Его слушали с недоверием. Мирелла билась в руках стражи. Один из горожан узнал ее и заметил:

– Она одна только и продолжала носить нам воду.

И, поскольку не смог постичь такого щедрого поступка, прибавил:

– Значит, хотела нас отравить!

Вдруг всё прояснилось. Ведьма вызвала беды, а чужак их спас. Жители Гамельна любили истины попроще. И им казалось вполне естественным, что беды исходят от какой-то оборванки, а спаситель – доблестный муж.

Пан с Гастеном хотели было возразить, но воспламененная толпа уже не слушала. После столь долгих дней, проведенных взаперти, в ужасе, горожанам нужно было выпустить пар. Сколько лишений и страха они натерпелись! Теперь в них закипал гнев. Бургомистр наблюдал их растущую ярость как капельмейстер, довольный своим руководством.

Толпа начала кричать, понося ведьму и требуя смерти. Нескончаемая брань полетела в нее. Страх, старый страх быть сожженной на костре, терзал ее рассудок. Почувствовав, как цепи обвили запястья, она опомнилась и хотела было противиться. Но уже и ноги ее были в путах. Флейта, завернутая в грязное платье, осталась надежно схоронена в сарае. Она была бессильна.

Мирелла, оглушенная воем толпы, закрыла глаза. Горожане голосили, не щадя глоток. Глаза их метали ненависть, рты исторгали едкую злобу. Они освистывали ее, не жалея легких. Стражники с трудом проложили себе путь к острогу: их узницу едва не растерзали на клочья.

Когда Миреллу наконец бросили в сумрачное и сырое подземелье, она ощутила едва ли не облегчение. Все прочие клетки были пусты. Дверь темницы закрылась.

Бургомистр удалился весьма довольный. Прежде чем подняться в свои хоромы, он от души похлопал Бедвика по плечу. Тот только что донес на Миреллу, от зависти и страха. Во всяком случае, так он может быть покоен, что чертовка не заграбастает сорок тысяч флоринов, про которые он слышал разговор. За донос, что музыкантом была на самом деле переодетая Мирелла, он рассчитывал заполучить от бургомистра награду звонкой монетой.

Бургомистр ехидно потирал руки. Всё выходило кстати. Жизнь возвращалась в Гамельн. Сам он был жив и здоров. И заручился свидетельством, что чужак не имеет отношения к изгнанию крыс, а посему свободно мог ему не платить. Заодно и ведьма нашлась для костра. Славное выйдет завершение всем тем жутким неделям, какие перенес город. Сложим знатный костер. К горожанам вернется вера в их бургомистра и довольство жизнью.

Лишь одно пятнышко портило картину. Палача унесла чума. Некому было теперь сторожить тюрьму и пытать узницу. Бургомистр оборотился к Бедвику, который всё стоял у его крыльца, будто ждал чего-то. Он протянул ему ключи от острога и объявил:

– Юноша, нарекаю тебя городским палачом. Мои поздравления. Это видное повышение.

На закате Мор подошел к Гамельнским вратам. Он был в нетерпении и так взволнован, как не случалось с ним давно. Да, юница истребила всех крыс. Но сия мелкая потеря мало его беспокоила. Он даже был почему-то горд за Миреллу. Вот так противница! Да еще премилая! Он чувствовал к этой проказнице нежную злость. Еще никогда не жил он с таким вкусом.

Он ждал. Долго. На небо уж давно взошла луна, когда он наконец понял, что она не придет. Его охватил гнев. И ярость требовала выхода. Он отыщет ее. И уж верно, убьет. А по пути разберется и с прочими. Много народу умрет в эту ночь.

Ночь для Пана прошла ужасно. С первой зарей он, хромая, вышел из сарая. В городе вновь царила тишь: Пан еще не знал, что в то утро каждый второй его житель проснется подле мертвеца.

Мальчик подошел к тюрьме. Бедвик с порога погнал его прочь. Пот лился с Бедвика ручьями, и Пан приметил на шее черное пятно. А посему решил, что пока лучше отступиться и уйти.

Он двинулся к трактиру, где смог-таки добудиться Гастена.

– Что тебе от меня надо? – спросил тот.

– Прошу вас помочь, – сказал Пан. – Мы должны вытащить Миреллу из острога.

Давеча Гастен думал бежать. Но никак не мог решиться бросить здесь два столь ценных сокровища: Миреллу и ларец с флоринами. И дал себе слово не уходить, пока не добудет хотя бы одно из двух.

– Разумеется, – ответил Гастен. – У меня есть задумка.

Бургомистр пробудился от криков и смятения, воцарившегося в окрестных домах. И понял, что чума воротилась. Он приотворил оконце под самым коньком крыши, дабы увериться, что стража на посту. Но от увиденного его редкие волосы встали дыбом.

Двое стражников скрючились, держась за животы и силясь крепиться, как могут. Бургомистр крикнул им, чтобы шли по домам. Он затворил окно и дверь в свои покои.

Он не видел, как Пан подносил стражам воды, и уж тем более не ведал, что Гастен всыпал в нее порошок своего сочинения: безвредный, но скорый на опорожнение кишок.

Бургомистр был в опочивальне один: супруга его скончалась на днях, тихо, без лишнего шума. Он забрался в постель, задернул занавесь и, невзирая на зной, подоткнул одеяло. Рядом, где прежде почивала его благоверная, возлежал ларец со златом. Бургомистр спал в обнимку с ним.

С ужасом он вспомнил, что оставил доспех свой в большой зале, где он и красовался обыкновенно.

И вдруг заслышал тишайший скрежет. Звук укромно сгрызаемого дерева. И вновь тишина. Бургомистр приподнял полу балдахина. Полчище маленьких черных тварей заполонило спальню. Они с писком кишели повсюду. Бургомистр соскочил с кровати и выбежал прочь.

Ни в жизнь не догадался бы он, что Гастен с Паном, пользуясь отлучкой стражи, проникли в его чертог. Гастен, умевший всё или почти всё, взломал замок. Они поднялись к бургомистровой опочивальне и присели под дверью, а затем тонко заточенным ножом выстругали в ней дыру. Сей шум и слышал бургомистр. В проделанную щель они запустили крыс, коих Пан держал в закрытой корзине.

Но ежели по правде, крыс искали они по всему Гамельну, да так и не нашли, – Мирелла истребила всех. Но у Гастена было кое-что в запасе. Он забрался на птичий двор, заброшенный после смерти хозяев. Куры, предоставленные собственной воле, высидели немало яиц. По двору сновали многие выводки цыплят. На глазах восхищенного Пана Гастен тщательно изваливал каждого в угле, запихивая затем в корзину, а кончив дело, довольно воскликнул:

– Вот и наши крысы!

Бургомистр со страху попался на обман.

Когда Гастен услышал, как тот сбежал, голося, оставалось лишь взломать еще один замок. И они вошли в опочивальню.

Пан стал, пораженный невероятной роскошью гобеленов, едва смея касаться взглядом окруживших его богатств. Но, опомнившись, стал искать бургомистра, дабы забрать у него ключи от темницы и выпустить Миреллу.

Меж тем Гастен откинул балдахин и обнаружил на кровати ларец.

Пан приметил вторую дверь. За ней была потайная лестница, по которой бургомистр и сбежал. Пан прохромал несколько ступенек вниз, но никого не увидел. Он воротился сказать о том Гастену. Но, пока ковылял обратно со своей недужной ногой, чужак исчез.

Гастен бодрым шагом пересек площадь с ларцом под мышкой, сдерживая бешеный стук сердца.

Диавол с ней, с Миреллой! Взламывать острог, дабы освободить девчушку, казалось затеей рискованной. За двумя зайцами лучше не гнаться. Гастен только что разбогател и теперь спешил покинуть град.

Он подошел к воротам. Единственный стражник его не тревожил.

Вдруг перед ним возникла тень. От лютого страха у Гастена скрутило кишки, так что он едва не осрамился. Стоявшее перед ним существо было отнюдь не человечьей природы. Он не различал очертаний, но ужасался исходившей от него грубой мощи. И гневу. Существо сие кипело едва удерживаемой яростью.

Черное чудище накинулось на него. Гастен понял, что сейчас умрет. Последним, что он видел, была прядь блестящих рыжих волос.

– Мирелла, – прошептал он, зажмурясь.

Шквал замер.

Гастен ощутил, как летевшая на него буря свернула и пронеслась над головой. Демон пощадил его. Пред ним забрезжила крохотная надежда на спасение. Нужно было сосредоточиться. В затуманенном страхом мозгу факты расставились по местам. То существо остановило имя Миреллы. А проронил его Гастен почти бессознательно, потому что у демона вкруг запястья обвязан был локон водоноскиных волос. Как такое возможно, Гастен уразуметь не мог, но желание выжить подсказало ему, что делать, и он пробормотал:

– Я знаю, где Мирелла.

Казалось, демон слушает.

– Дайте мне уйти, и я скажу, где она, – осмелился вымолвить Гастен дрожащим голосом.

Черная фигура неспешно отступила в сторону. Гастен был ошеломлен. Он общался с этим исчадием ада! Он, сторонясь, осторожно шагнул раз, другой.

– Она в темнице, – выпалил он. – Под каланчой. В подземелье.

Гастену почудилось, что существо обернулось в сторону площади.

Чем он и воспользовался, дабы сбежать.

Но, минуя ворота, ощутил, как золото словно отяжелело. Он догадался, что демон стоит за его спиной и в шутку тянет за ларец. Столь велик был его ужас, что он выпустил добычу и ринулся прочь из города.

Мор смотрел, как у плута сверкают пятки. Он подобрал ларец и спокойно двинулся к острогу. Довольно забав. Нынче он обольстит чудную оборванку, которая его изводит. Она будет принадлежать ему, или он ее прикончит.

Мирелла скорчившись сидела на покрытом жидкой грязью полу клетки. Руки ее бессильно висели. Она буравила прутья взглядом. От ярости дрожь пробегала с головы до пят, мышцы сжимались, но гнев ее не мог поколебать железную решетку.

Всю ночь она прислушивалась. Под утро раздались крики. Она догадалась, что Мор вновь сеет по городу смерть из-за того, что она не пришла. И скоро он, бессомненно, найдет ее здесь. Придет отомстить. А ей и обороняться нечем.

Предатель Бедвик подступил к клетке.

– Ведьма! – плюнул он. – Всегда знал, что надо тебя стеречься. С прокаженными шашни водила. А теперь вон какие колдовские козни нам настроила! Ты у меня во всём признаешься!

Он подошел к орудиям пыток.

Мирелла всё сидела, поджав ноги, начеку. Она неотрывно следила за Бедвиком, перебиравшим клещи да пилы. Ох, как хотела она, чтобы он подошел! Чтобы отпер клетку и повел ее в пыточную! Уж она будет готова. Бросится на него, и пусть пеняет на себя. Бедвик положил клещи. И оперся на стол. Мирелла видела, как дрожит его рука. Он боролся с приступом недуга. Сии минуты слабости Бедвик старался скрывать. Мирелла ухмыльнулась в темноте застенка.

С лестницы донеслись шаги. Бедвик выпрямился и спешно отер сырой лоб. Мирелла напряглась пуще прежнего.

На нижней ступени показался Пан, запыхавшийся и взмокший. Он тащил два ведра воды. Больную ногу он приволакивал.

– Бедвик, я принес воды для Миреллы, – сказал он. – Какой зной! И ты можешь испить заодно.

Бедвик пнул одно ведро. Вода разлилась по земле.

– Ведьма не пьет! – прикрикнул он.

Пан как будто кивнул.

– Но я думал, всё же вода тебе пригодится, – проговорил он, кровожадно подмигнув.

– Не то ты думал, – ответил Бедвик.

– Верно, я не так понял, – продолжил Пан. – Бургомистр говорил про пытку водой.

Глаза у Бедвика загорелись.

Пытка водой – это чудное изобретение Средних веков. Палач заливал в жертву через воронку воду, пока брюхо ее не раздует так, что оно того и гляди лопнет.

Заманчивая мысль – пытать водою водоноску. Пан видел: Бедвик клюнул.

– Тебе ведь потребуется больше воды? – спросил Пан.

– О да, – отвечал Бедвик. – Наноси мне еще ведер пять.

Бочек в подземелье не было. Мальчик оставил одно полное ведро. Потом исчез и вернулся еще с парой. Оставил их также и вышел снова.

Мирелла наблюдала за ним, никак не постигая его задумки. Пан торопился, невзирая на хромоту. Бедвик ожидал, сидя в углу. Он старался хранить самоуверенный вид, но клевал носом. Его одолевали частые обмороки.

Наконец Пан принес последнее ведро.

Он нарочно оставил его поближе к прутьям Миреллиной клетки. И пристально, с нажимом, глянул на юницу, прежде чем захромать прочь.

Мирелла подошла к решетке, косясь на Бедвика.

Тот вдруг очнулся. Видя, что узница стоит у самых прутьев, он схватился за топорик и связку ключей. Мирелла не медля просунула руки сквозь прутья и запустила их в ведро. Достигши дна, она сжала в пальцах флейту. Пан нашел ее в кормушке и схоронил в последнем ведре.

Мирелла поднесла флейту к губам и для начала дунула с силой, дабы выгнать воду. Раздался влажный, мощный звук.

Бедвик замер в испуге, глаза его округлились так, что не стало видно век.

Мирелла завела резкий, недобрый наигрыш, сочащийся ее злостью. То была дикая плясовая, в которую ноги идут против воли. Бедвик, дрожа, выпустил топор. Он чувствовал, как ступни его движутся сами собой. Колени гнутся и бьются друг о дружку. Тело его будто раскололи надвое в пояснице. Ноги больше не слушались. Круженье их увлекало его торс, так что он никак и не мог противиться.

Мирелла всё играла. Зрачки ее потемнели. Ноты ускорили свой бег. А с ними – и водоносовы ляжки. Бедвика била дрожь, он весь взмок. Грудь вздымалась, тщетно ища воздуху. Тело его, хворое, недужное, столь тяжко страдало от невольной пляски, что водоноса вырвало прямо на себя.

Мирелла глядела на него. Она видела, что может загнать его так до смерти. И ее передернуло от гадливости. Она кончила играть, выдув мощную ноту, вроде той, которой уложила она Гастена, чтобы взять его платье. Бедвик рухнул наземь без чувств. Вновь воцарилась тишина. Мирелла навалилась на прутья и плеснула воды на лоб.

Спустя недолгое время она заслышала мелкие шаги Пана. Мальчик подошел к решетке и улыбнулся. Она улыбнулась в ответ. Пан подступил к лежащему Бедвику. Осторожно, дабы не задеть его почерневшей кожи, он поднял ключи от острога. И выпустил Миреллу.

Юница взяла мальчика за руку. Уже направляясь к выходу, она взглянула напоследок на Бедвика, думая, должно ли его прикончить? Плоть водоноса содрогалась от волн жестокой лихорадки. Начали вылезать бубоны. Скоро он отойдет и без ее посредства. Она бросила чумного и вышла из острога.

Мирелла заморгала от слепящего солнца. И засмеялась, радуясь, что выбралась из мрачной и сырой темницы.

Но смех застыл у нее в горле.

На главной площади выстроилась рядами вся городская стража. Бургомистр осмелился вернуться в спальню после рокового нападения крыс-цыплят. Он увидел, что замки взломаны, а главное – что пропал его ларец. От сего злодейства смелость воротилась к нему вместе с гневом. Из темницы доносились злокозненные звуки флейты: издалека наигрыш было едва слышно. Зажав уши, бургомистр тут же забил в набат, сзывая на подмогу остатки гамельнской стражи. Стражники сгрудились перед острогом, поджидая Миреллу. Шут с ней, с казнью: бургомистр предпочитал прикончить ведьму поскорее.

– Вперед! – крикнул он из окна своим воинам. – Убейте ее!

Мирелла сжала флейту. В церкви ей удалось зачаровать всех чумных. Но те были ослаблены недугом. И наигрыш так сильно отдавался у них в груди благодаря эху сводов. Да и само чаровство, каким заворожила Мирелла их уши, было легким: захоти они крепко, они бы перестали плясать. А сии воины сильны и при оружии. На лицах их читалась решимость. Они не дадут себя обуздать. Перед строем из стольких мужей она чувствовала себя бессильной.

Мирелла заслонила собою Пана. Стражники обнажили мечи и ринулись на нее.

Вдруг из бокового проулка донесся воинственный клич. Какие-то вооруженные вилами, дубинами и черенками от метел люди вбежали на площадь, встав между ней и стражей.

Тела нежданно явившихся были сплошь в обмотках. Было их человек двадцать. И на двадцать голов и двадцать пар рук приходилось лишь сто двадцать пять пальцев.

Прокаженные, и мужчины, и женщины, примчались Мирелле на подмогу. Один схватил ее за плечи и увлек в укрытие, вместе с Паном. Остальные же выстроились против стражи, готовые к бою.

– Отпустите водоноску с миром, – крикнул вожак прокаженных, – и мы вас не тронем. Разойдемся, каждый в свою сторону, без единого удара.

Воинов разобрал хохот.

Они разбились на два пехотных взвода по пятнадцать человек, став четырехугольником. Прокаженных, как сказано, было двадцать.

На воинах были шеломы, защищавшие голову, нагрудники, способные отразить клинок, а ноги укрыты были набедренниками. Они гордо потрясали мечами. У прокаженных против них было лишь то, что они раздобыли дорогой в опустевших домах: старые кухонные ножи, палки, мотыги да лопаты, которые сжимали они в изглоданных гангреною руках.

Начальник стражи выкрикнул приказ. Солдаты приготовились к атаке: подались грудью вперед, прочно уперев ноги в землю, вскинули перед собой напряженные руки. Прокаженные стояли, качаясь на источенных недугом ногах или держась друг за дружку для надежности.

Исход битвы не вызывал сомнений.

Но вдруг прокаженные хором запели свою песнь. То была переделка сочиненного Миреллой напева. К нему добавились еще куплеты, дабы песнь эта стала боевой.

Прокаженные подтянулись, и казалось, теперь их увечные тела крепче стоят на ногах.

Однако, даже кончив песнь, они не двинулись с места. Начальник стражи дивился. Чего они ждут?

Вдруг один прокаженный поднял голову, втянул воздух и подал товарищам знак.

Наконец-то подул ветерок.

Прокаженным он был в спину. Дунул порыв посильнее. Недужные подняли руки, закрутили полами платьев, стали срывать обмотки, выставляя белесую, облупленную плоть и сочащиеся раны. Они дули, плевали, брызгали слюной. Столь усердно подставляли они себя ветру, что стражники словно узрели миазмы проказы, тучей летящие на них с его порывом. Они выучились шагать навстречу стали, не страшась ран ни от клинка, ни от копья, ни от алебарды. Сии удары они умели отражать, а раны – врачевать. Но как биться с ветром, полным миазмов, которые норовят ввернуться вам в поры и заразить?

Воины в первом ряду укрыли ладонями рты – сию часть лица шелом не защищал вовсе. Один закашлял. И тут воцарилась сумятица, переполох и кавардак. В толкотне и беспорядке стражники ринулись отступать в проулок.

Там их и поджидал весь лепрозорий.

Прокаженных было больше полусотни: мужчины, женщины, стар и млад, – пришли все. Пользуясь неожиданностью, они ринулись на стражу.

Тактика была проста: самые недужные, у кого болезнь сожрала члены и в лохмотья истрепала кожу, прыгали на врага и терлись о него. Воин после столь опасного прикосновения был уже ни жив ни мертв от страха. Тогда из-за его спины выныривал второй прокаженный и приканчивал, лупя что есть мочи.

Два войска сошлись в суровом бою.

Стражники сражались, как черти. Им удалось попортить кому-то из прокаженных шкуру жалами клинков, кому-то – раздробить хилые члены. Но прокаженные, казалось, не знали удержу. Они подбивали стражникам глаза, мозжили челюсти, охаживали палками по заду. Вскоре городское войско бежало с позором.

Прокаженные испустили победный клич. Они подошли к Мирелле, которая всё никак не могла прийти в себя и была несказанно удивлена тем, кто и как ее спас.

К ней подступил тот, с кем она дважды вела беседу. И протянул ей корону их королевы.

– Наша королева скончалась. Но прежде чем отойти, она открыла нам, что ведала. Вы спасли город от крыс. Вы очень могущественны. Прошу вас, – сказал он, опускаясь на колено и держа корону пред собою, – вы нужны нам. Мы вверяем свои судьбы в ваши руки.

Мирелла вылупила глаза, в великом сомнении, можно ли принять такую честь. Она плохо знала прокаженных и была не из их сословия. Приметив ее неловкость, прокаженный добавил:

– Мы знаем, что чума вовсе не кончила свои злодейства. У меня в Гамельне сын, и надеюсь, он еще в живых. Но я никак не могу защитить его. А вы – вы еще можете спасти горожан. И мы сделаем всё, чтобы вам помочь.

Мирелла кивнула. Колесо Судьбы совершило свой поворот. Время ей ступить на сей новый путь. Она без сожалений оставляла старую жизнь позади. Куда заведет ее эта дорога, она не ведала. Но пока нужно просто идти вперед. Ноги у нее целы и невредимы, значит, идти могут. И пора вернуть долг – пропущенное свидание.

В сарае Мирелла отыскала платье, подаренное королевой прокаженных. Пан так отчистил его от грязи, что оно сверкало зеленью. Ткань живо высохла на солнце. Тем временем Мирелла привела себя в порядок, отмылась от пыли, грязи, пота и плевков горожан.

Она скинула сжимавшие грудь обноски и облачилась в платье прекрасной материи, чу́дного зеленого цвета. Мирелла избавилась от своего отрепья, вместе с лоскутом, укрывавшим власы. На голову возложила она тончайшую корону. Золото искрилось средь пламени ее волос. У Миреллы не было зеркала, чтобы любоваться собою, но она чувствовала, что в сем ослепительно ярком ведьмовском облачении вид у нее красивый и гордый. Теперь она была готова к встрече с Мором.

Стемнело. Мирелла возглавила шествие. Выступало оно под музыку. Мирелла заиграла веселый напев, празднуя силу свою и свободу. И на ходу, не выпуская изо рта флейты, пустилась в пляс.

Сперва станцевала она пред бургомистровыми хоромами. Сам же бургомистр, с тех пор как лицезрел поражение своего войска, забился в спальню, дрожа от страха и тревоги. В танце Мирелла изобразила поклон, собезьянничала книксен. И удалилась в озорном кружении, шутливо передразнивая чопорный шаг и стать вельможного господина.

Она отошла от богатого чертога и приблизилась к темнице. Здесь она пустилась в легкую кадриль, подпрыгивая так, что казалось, вот-вот взлетит. Тонкие ноги ее пошли отбивать столь скорую чечетку, что теперь уж никому было ее не поймать.

Она свернула в главную улицу, Гауптштрассе. Прокаженные шли следом, безмолвно держась на отдалении. Пан был с ними. Мирелла прошла мимо домишка, в коем укрылся хромой нищий, пользуясь тем, что смерть освободила сие жилье. Она протанцевала под окнами и изловчилась, не отнимая флейты от губ, высунуть язык и показать ему нос.

Затем Мирелла двинулась к церкви. Священник заперся в ризнице, от ужаса забывая даже молиться. Она выбежала на середину паперти и так быстро закружилась в своем великолепном платье, что полы его взмыли выше колен. Она прыгнула, вытянув ногу и являя церковному фасаду обнажившееся бедро. Ловко приземлившись, она продолжила пляс: покачивая бедрами и игриво вскидывая зад в сторону статуй святых обоего пола.

Так следовала она через город. Мор шел навстречу, от главных ворот. И вот они сошлись.

Мор был в злом расположении духа. Завидя, в каком веселии приближается Мирелла – в губах флейта, ноги скачут: ни дать ни взять резвый пастушонок! – он озлобился вдвойне. Пусть узнает, в какую ярость привело его столь долгое томление.

Не предупреждая, он простер руки и направил тучу удушливого синеватого пламени в эту молодую женщину. Прокаженные на дальнем конце улицы отшатнулись. Мирелла невозмутимо остановилась. И выдула из флейты три приветственных ноты. Пламень рассеялся, коснувшись сих звуков.

Мор улыбнулся, – гнев его тут же утих. Желая проверить, отступит ли девица, он стал приближаться, пока носки его сапог не коснулись ее босых стоп. Она дала ему подойти.

– Я ждал вас, – сказал он.

– Возникли препятствия, – ответила Мирелла.

– Ничего страшного, надеюсь, – учтиво заметил он.

– Меня посадили в темницу.

И хотя до сих пор она старалась сохранять вид веселый и сильный, всё же не сдержалась и вздрогнула, вспомня свист и злобные крики толпы, и нутро ее заныло. Мор, склонившись, пристально смотрел ей в лицо. Он приметил, как промелькнула на нем тень страдания. Пока Мирелла плясала, корона ее сдвинулась набок. Мор осторожно вернул ее на место. Пальцы его скользнули по ее волосам, утешая. Мирелла крепко зажмурилась, дабы не поддаться чувству.

– Из всей той гнуси, что освистывала вас, многие погибли прошлой ночью.

– Прекрасно, – проговорила Мирелла.

Мора пробрала радостная дрожь. Никто не ценил его трудов. И вот эта девица одобрила его старания.

Он приблизил к ней свое лицо. Мирелла подумала, что он, возможно, ищет поцелуя. Ее потянуло навстречу, словно юноша сыграл ей собственный чаровской напев. Как хотелось ей закрыть глаза и поддаться сей тяге! Однако в последний миг, когда губы их уже готовы были сомкнуться, она взметнула флейту к губам, как бы в защиту.

Мор не смутился. Склоняясь, как и прежде, он подул в другой конец флейты. Нежно, будто посылал чрез нее поцелуй.

Ни звука не последовало. Но дуновение достигло Миреллиных губ, и перед ее взором встало видение. Мор дарил ей еще одно воспоминание.

Алтарь – отделенная часть храма, где находится престол, куда обычно могут входить только духовные лица.

Антифон – у католиков рефрен, исполняемый до и после псалма

Багенод – старофранцузский стихотворный жанр, в котором используются только мужские рифмы, но нет строгих требований к форме и содержанию.

Блио – средневековая верхняя женская и мужская одежда. Особенно распространена с XI–XIII века. Женские блио представляли собой длинное платье с рукавами, узкими до локтя и расширяющимися к запястью. Мужское блио было узким, с боковыми разрезами и короткими рукавами или же вообще без рукавов.

Брэ – простые короткие штаны, края которых могут подвязываться к поясу.

Буквица – украшенная первая буква книги или раздела, главы.

Вирелэ – старофранцузская форма стиха: строфа состоит из двух полных строк с одинаковой рифмовкой и одной укороченной. Строфы перемежаются с припевом.

Давеча – недавно, незадолго до этого момента.

Капельмейстер – дирижер.

Колесная лира – струнный инструмент, где звук извлекается крутящимся диском (вместо смычка); часть струн дает постоянный гул, на других играют, нажимая на кнопки-стержни.

Корнет (или цинк) – деревянный, реже костяной инструмент, внешне похожий на дудку, но с мундштуком как у медных духовых

Крота – струнный смычковый инструмент

Крумхорн – духовой язычковый инструмент с «гнусавым» звуком, конец его загнут полукругом.

Куртина – пролет крепостной стены между башнями.

Лепрозорий – закрытое поселение больных проказой, создаваемое для их изоляции, позже – и для лечения.

Литания – молитва из коротких молебных воззваний.

Магистрат – возникший в средневековых германских городах орган исполнительной власти. Состоял из избираемых на определенный срок советников и возглавлялся бургомистром.

Неф – продольная часть пространства церкви между рядами колонн.

Обедня – церковная служба в первой половине дня.

Парсуна – первые портреты, выполнявшиеся на досках, еще во многом в иконописной технике.

Поветрие – эпидемия.

Повитуха – акушерка, женщина, помогающая при родах.

Подмастерье – подручный мастера

Придел – боковой пристрой церкви с дополнительным алтарем

Ризница – помещение, где хранится облачение священников и церковная утварь

Сажень – мера длины около 2 метров, изначально – расстояние между концами пальцев разведенных рук.

Сакбут – медный духовой инструмент, напоминает современный тромбон.

Снедь – еда, пища

Торговец огнем – человек, ходящий по городу с факелом или огнивом, который за скромную плату мог разжечь очаг или, позднее, дать раскурить трубку.

Травея – поперечный пролет между колонн храма

Туре – головной убор, напоминающий стоячее широкое кольцо из фетра

Утреня – первая служба за день, совершается ночью, до рассвета

Фатрази – шуточный поэтический жанр, имеющий строгий ритм, размер и рифмовку, но намеренно бессмысленный по содержанию: главной была игра слов и созвучий, а грамматическая и смысловая связность нарушалась намеренно.

Хваления – католическая церковная служба на рассвете.

Шаперон – средневековый мужской головной убор

Чтобы придать написанному старинный дух, можешь:

– Выкидывать из слов «о» или добавлять по своему усмотрению (вспомнил – воспомнил), а если видишь ОРО или ОЛО, первую «о» откидывать, а вторую менять на «а»: голод – глад, город – град, ворота – врата.

– Ставить сказуемое перед подлежащим: не «он сказал», а «сказал он».

– Заменить союзы: «чтобы» на «дабы», «которым» на «коим», «и» на «да», «поэтому» на «посему» (а если и того мало – «потому что» на «поелику»).

– Поиграть с приставками: где-то откинуть (спокойно – покойно, провозгласил – возгласил, напротив – против), где-то добавить (даром – задаром, кража – покража), где-то поменять (услышать – заслышать).

– Использовать вот эти слова, которые понятны и сейчас:

весьма

взор, воззриться

видать

внимать

возжелать

восприять

всякий (вместо «любой»), всяк

гораздо (в значении «очень», «весьма»)

дивиться

дозволять

изрядно

иным коим

любезный

люд

лютый

могучий

наземь

наигрыш

недуг, недужный

обыкновение

пагуба

почин

разуметь

скоро (в значении «быстро»)

скудный

страшиться

схоронить, схорониться

трактир

трапезная

тщиться

тяготы

указуя

умерить (пыл и т. п.)

умягчить сердце

чудный

чужестранец

юнец, юница

яства

Сквалыга!

Дурошлеп лободырный!

Бредогон тьмонеистый!

Шлындарка!

Гадюка-вяжихвостка!

Мимозыря околотная!

…многочтимой Веронике Жирар за ее веселый нрав, заботу и ласку, кои безмерно воспособствовали вызреванию сей повестийки.

«Первый час» – молитва в шесть утра, «Третий час» – в девять утра, «Шестой час» – в полдень, «Девятый час» – в три часа дня.

«Розочка» (нем.).

Здесь и далее автор использует названия французских средневековых стихотворных, песенных и музыкальных жанров, но делает это вольно, часто без строгого соответствия их исторической форме.

Покровительница разлученных влюбленных и мягких сыров.

Святая покровительница кошек, отпугивает крыс и мышей. Также ее прозывают «Потрошительницей грызунов».

Покровитель мясников и писателей.

Покровителя сальных острот и шуток.