В головном дозоре из двух пушечных бронеавтомобилей БА-10, высланном впереди наступающего на запад танкового батальона майора Персова, за рулем второй машины гордо, с осознанием собственной важности, восседал лучший друг Сани Нефедова по Куряжской колонии и его коллега-шофер по транспортному цеху Харьковского паровозостроительного завода рыжий и веснушчатый Колька Гурин. Передняя броневая заслонка с триплексом была приподнята, и Коля, обдуваемый встречным ветром и редкой пылью, вздернутой передней машиной, с напряжением вглядывался через очки в несущуюся навстречу заграничную незнакомую (хотя, на первый взгляд, и ничем не отличающуюся) страну. Они ни от кого не скрывались. Над каждым броневиком празднично реял небольшой красный флажок, без стеснения указывающий на их принадлежность к Красной Армии освободительнице.

Редкие польские машины и повозки при их приближении быстренько съезжали на обочину. Некоторые местные жители разглядывали их с приветливыми улыбками на лицах или даже махали руками, но большинство все-таки смотрело настороженно: или еще не поняли, как относится к незваным «гостям», или вообще были бы рады не видеть «клятых москалей» на своей земле лет еще эдак триста.

Но не дело Кольки Гурина в политике разбираться. На то другие люди в Советском Союзе имеются. Дан приказ перейти западную границу — перешли. Приказал командир экипажа, он же командир взвода, гнать вперед по шоссе — он и гонит, умело работая рычагами, педалями и баранкой. А сам командир, молоденький лейтенант Владимир Иванович Иванов, откинул вперед широкую полукруглую крышку башенного люка, высунулся по грудь, крышкой же прикрываясь, очки пылезащитные от набегающего потока на глаза надвинул и еще иногда прямо через них в бинокль поглядывает: нет ли впереди засады какой польской опасной. Идут они вторыми, метрах в пятидесяти от передового бронеавтомобиля, радиостанция только на этой, на командирской машине, если первый броневик в переделку попадет — надо же будет своим о подстерегающей впереди опасности сообщить.

Границу на своем участке они переходили не первыми. Первыми вперед пошли танки и пехота. Глупые, но храбрые польские пограничники попытались было задержать «нарушителей». И куда им с винтовками и парочкой пулеметов супротив нашей мощной стальной лавины? Кто вовремя руки не поднял и не успел сбежать — быстренько выбыл из списка живущих на этом свете. Колька заметил несколько трупов в незнакомой зеленой форме, уложенных аккуратным рядком вблизи дороги. И небольшую безоружную группу в таких же мундирах, понуро бредущую под малочисленной охраной на нашу сторону тоже рассмотрел.

Еще недавно, вначале этого месяца, Колька спокойно крутил баранку своей полуторки в Харькове и в ус (которого еще не было по причине регулярного пользования бритвой) не дул. Начавшаяся то ли война — то ли не война немцев с поляками, а потом и еще с кучей европейских стран его вообще никаким боком не задевала и, по большому счету, не интересовала. Потом внезапно накатились на него снежным комом неприятности уже личные. Не вышел вовремя на работу после отпуска и вообще непонятно, куда делся лучший друг его Сашка Нефедов. Жена его Клавка вся на сопли да слезы изошла: что с любимым? Оставил только письмо совершенно непонятное и пропал. Буквально через два дня — арест прямо на заводе. Не успел он свой грузовик в гараж поставить — а его уже в черную чекистскую машину под белы рученьки садят.

И совершенно дурацкие вопросы следователя. Когда Нефедова завербовала германская разведка: еще в Куряжской детской колонии или уже на заводе? А ему, Николаю Дмитриевичу Гурину, гражданин Нефедов когда предложил шпионить на пользу немцев? А жена Нефедова, Клавдия Николаевна Нефедова, когда вошла в шпионскую организацию: до своего супруга или после? А его начальник, Эдуард Павлович Торяник, был знаком с профессором Лебедевым Платоном Ильичом? То есть, каких-либо сомнений у энкавэдистов по поводу шпион ли вообще гражданин Нефедов не было в принципе. В этом у них была стопроцентная уверенность. Им требовалось лишь уточнить некоторые незначительные детали. Все Колькины уверения, что Александр Нефедов — честнейший советский человек, безусловно преданный СССР, Коммунистической партии и лично товарищу Сталину, вызывали у следователя только брезгливую гримаску, как будто он гадость какую-то невзначай раскусил. Его, правда, не били. Чего нет — того нет. Так только, мучили долгими бестолковыми допросами, слепили лампой в глаза до слез и не давали спать. Шантажировать его было нечем: родни никакой, не женат, даже постоянной любимой не было, так, все время меняющиеся заводские легкомысленные девчонки.

Пытались угрожать количеством лет лагерной отсидки, если пустят его по более строгой статье. Но Колька уперся и без очной ставки с Сашкой, вообще отказывался признавать его шпионом. Вдруг, без всяких объяснений, — с вещами из камеры на выход. Опытные сокамерники только посочувствовали: не к добру, мол. А ему в кабинете у следователя бац на стол бумагу: подписка о неразглашении того, что с ним здесь происходило. Бац другую — пропуск на волю. Иди ставший снова товарищем Гурин — работай и лишнего не болтай.

В общаге, правда, его койка уже оказалась занятой, но не беда — выделили в другой комнате, правда, с незнакомыми мужиками. Пришел на другой день на завод — встретили его товарищи шофера на всякий случай довольно прохладно, но он понимал их боязнь и особо не обижался. Полуторку дали, но уже не свою, а другую, постарше и порасхлябанней. Услышал устаревшие заводские новости. Оказалось, арестовали в один с ним день и его начальника Палыча. И тоже вчера выпустили с указанием отделу кадров восстановить в прежней должности. Во, дела какие непонятные творятся. Очень надеялся, теперь и Сашка объявится — вечером съездил к ним с Клавкой домой. Слегка опавшая от переживаний лицом и телом расстроенная Клавка, к сожалению, была одна. Ее, оказалось, тоже забирали куда следует и тоже вчера отпустили. А про Сашку — до сих пор никаких известий.

Только Колька начал ездить на новом-старом драндулете — повестка из военкомата. Прямо на завод принесли. Оказывается, пока он в НКВД на допросах прохлаждался, в стране начались какие-то Большие учебные сборы. Армейские. А еще раньше, еще в конце августа, Верховный Совет СССР приняли закон о всеобщей воинской обязанности. Во как. Даже в общагу после работы вернуться не дали — вместе с несколькими десятками молодых заводских работяг строем повели в районный военкомат. Вечером на поезд и — здравствуй Рабочее Крестьянская Красная Армия, которая «…от тайги до британских морей… всех сильней».

Хорошо хоть призвали его по специальности — не в пехоту. Как-никак, баранку крутить — тоже уметь надо. Что в Харькове на полуторке ездил, то и в армии за ее же привычный руль уселся. Переодели в новенькую, первого срока, защитную форму (ботинки, правда, были изрядно стоптаны кем-то еще до него), несколько дней отвели воинской учебе, приняли присягу на верность Родине и записали за ним старенький, с потертым ложем и воронением, карабин. На стрельбище водили всего один раз и выдали для обучения такому воинскому искусству всего четыре патрона (первый пробный — три в зачет). Отстрелялся он хорошо, командир даже похвалил. Зря, что ли Колька в свободное от работы время стрельбой в тире Осоавиахима частенько занимался (не совсем, правда, добровольно)? Пока другие вчерашние колхозники и работяги, призванные на сборы, изучали уставы, тактику, оружие и занимались самым важным в армии делом — строевой подготовкой, Кольке и другим шоферам пришлось крутить баранку. Кому-то ведь нужно было все привозить-развозить? Само не прилетит. Почему-то.

Вот так ехал он как-то со склада с полным кузовом обмундирования и прочего необходимого снаряжения, солнышко светит, птички сквозь опущенные стекла поют, свежий воздух, хотя и пыльный на грунтовой дороге. Красотища… Здорово оказывается на этих учебных сборах. Навроде загородного отдыха. Настроение замечательное (особенно после тюремной камеры). Глядь, а прямо на дороге зеленый под слоем пыли броневик памятником рукотворным застыл и красноармейцы в темно-синих испачканных комбинезонах и черных танковых шлемах на нем и вокруг. По дороге не проехать. Колька с перегазовкой перешел на первую скорость и осторожно съехал на обочину. И чего они стали, путь добрым людям перегораживая? Может, у них маневры такие? Когда мимо проезжал — глянул. Не, не маневры. Сломались родимые. Водитель верхнюю крышку и обе боковые железные створки капота приподнял и копается в середке. Второй, немного постарше, безусый (похоже, командир), из башни, как палец из кукиша, вверх сердито торчит. Третий, с круглым серьезным лицом, прямо на крыше перед башней уселся — смолит папироску. Четвертый, курносый улыбчивый блондин, ребристый шлем снял, верх комбинезона откинул, гимнастерку с майкой стащил и в траве придорожной уселся — загорает.

Колька осторожно своей полуторкой броневик обминул и обратно на дорогу выехал. Только собрался газануть и на вторую скорость переключиться — глянул на прощанье в зеркало заднего вида. Такое лицо понурое у молоденького командира в башне… Видно уже оценивает количество и глубину проникновения предстоящих трындюлей от начальства за задержку в дороге. И решил он незнакомым хлопцам помочь. Трудно ему что ли? А груз, что в кузове, на складе подождут. Это ведь он про запас везет. Тормознул Колька, врубил заднюю, аккуратно сдал к броневику, заглушил мотор и вышел на дорогу.

— Здравия желаю, товарищ командир, — молодцевато (в армии, как-никак, хоть и всего несколько дней), сам собой гордясь, вскинул он руку к пилотке. — Красноармеец Гурин. Разрешите полюбопытствовать: сломались?

— Сломались, — кивнул с пушечной башни расстроенный лейтенант (Колька только теперь рассмотрел под комбинезоном у него по два кубаря на петлицах).

— Разрешите попробовать вам подсобить? — улыбнулся, сияя веснушками ярче висящего над головой солнца, Колька.

— Разрешаю, — с надеждой тоже улыбнулся в ответ молоденький лейтенант. — Попробуйте, красноармеец Гурин. Мой водитель уже больше часа возится.

— Есть, попробовать, — опять радостно козырнул Колька и стал закатывать рукава. — Что тут у тебя? — спросил он хмурого, перемазанного маслом даже в неожиданных местах красноармейца.

— Да хрен его знает, — пожал тот неширокими плечами. — Стартер крутит — а двигатель не хватает.

— Искру проверял? Есть?

— Есть.

— Свечи?

— Выкручивал. Все в норме.

— Бензин поступает?

— Топливный фильтр был забит. Я разобрал. Прочистил. Все равно не запускается.

— А бензиновой помпы у тебя тоже нет? А где бензобак?

— Эх ты, деревня. На БА-10 бензобаки располагаются вверху в кабине, между отделением управления и боевым. Топливо поступает тем же самотеком, без помпы.

— Понял. Буду знать. Но я не деревенский — городской. Карбюратор разбирал?

— А зачем?

— Зачем… — передразнил Колька. — Сам деревня. На что хошь спорю: жиклеры у тебя в карбюраторе засорились. Давай ключи и кусок брезента расстели. (Колька споро отсоединил громоздкую черную емкость воздушного фильтра, снял и разобрал на куске брезента карбюратор). — Насос неси.

— Какой насос? — удивился водитель.

— Колеса ты чем подкачиваешь? Ртом? Или задницей?

— А-а-а, все-таки ты деревня, — обрадовался Колькин собеседник, что и в этом он опытнее рыжего наглого выскочки, — зачем нам насос? Бронеавтомобиль БА-10 — это тебе боевая машина, а не в тылу тушенку или, скажем, рваные портянки развозить. По нам в бою стреляют, знаешь ли. Поэтому покрышки заполнены специальной губчатой резиной. Их не подкачивают. И насос в комплект инструмента не входит. Понятно?

— Понятно, — кивнул нисколько не смутившийся Колька. — Интересно, а сколько раз по тебе уже стреляли? А?

— Пока еще не стреляли, — смутился уже водитель. Колька пошел к своей полуторке и вернулся с насосом.

— Качай, — сунул водителю насос Колька, и они вдвоем старательно продули все жиклеры разобранного карбюратора. Потом Колька заглянул в воздушный фильтр.

— Ты когда последний раз в нем масло менял, городской? (Водитель молча пожал плечами). Ты ж по грунтовке ездишь. Пыли вон сколько. У тебя ж в емкости фильтра уже не масло, а битум какой-то. Хоть асфальт укладывай. Запасное масло есть? В картере у тебя такое же.

— Нам не давали, — опять пожал плечами красноармеец. — На это служба снабжения имеется. А дома, в МТС, у нас этим слесаря занимались. Мое дело — баранку крутить.

— У нас в гараже на заводе машинами тоже слесаря занимались, — кивнул Колька. — Но в дороге, если станешь, где слесаря взять? Самому тоже знать надо и уметь. И масла запас никогда не помешает. Мало ли, что в пути сломается.

Колька вычистил воздушный фильтр от грязи, потом принес из своего ящика для инструментов небольшую заныканную канистрочку с маслом и бутылку с керосином. С помощью ветоши тщательно промыл керосином фильтр и карбюратор. Вытер все насухо. Залил масло в черную емкость воздушного фильтра и собрал. Поставил все на место. Открыл краник поступления бензина.

— Ну, что стоишь? — улыбнулся он водителю. — Заводи!

Красноармеец, наступив на приваренную ступеньку, забрался в кабину. Зашумел, раскручиваясь, стартер и буквально сразу затарахтел оживший двигатель. Водитель погазовал, проверяя обороты, и, выключив зажигание, смущенный вылез наружу. Не поблагодарив и, не замечая стоящего рядом сияющего веснушками и белыми зубами Кольки, стал закрывать бронированные створки и крышку капота, собирать свой инструмент и брезент. Из башни выбрался на крышу броневика и спрыгнул на дорогу повеселевший командир.

— Молодец, товарищ красноармеец, — радостно похлопал он Кольку по плечу, презрев требования устава, — спасибо тебе.

— Да, чего там, — продолжал улыбаться Колька, — всегда, пожалуйста. То есть, — решил он слегка проявить знания, полученные за несколько дней учебных сборов, и вскинул замасленную ладонь к пилотке, — Служу Советскому Союзу!

— Курите, — командир встряхнул и протянул ему пачку папирос. Колька осторожно, стараясь не испачкать пачку грязными пальцами, зацепил одну высунувшуюся вверх белую гильзу. Лейтенант взял себе вторую, поделился огоньком с Колькой и с наслаждением затянулся сам. — Вы где служите? — спросил он.

— В 36-ой легкотанковой бригаде, в 1-ом танковом батальоне, в хозяйственном взводе.

— У майора Персова? Так мы с вами из одного батальона, получается. Я комвзвода бронеавтомобилей лейтенант Иванов. Вы кадровый или на сборы призваны?

— На сборы.

— Откуда так хорошо в двигателе разбираетесь?

— А что тут разбираться? Он почти один в один, как в моей полуторке, только, как я только что узнал, без бензонасоса. А полуторку я знаю лучше своих пяти пальцев. Не один год езжу. Без хвастовства — любую поломку устраню. Были бы запчасти.

— Забыл: как вы сказали, ваша фамилия?

— Гурин. Красноармеец Гурин, товарищ лейтенант. Разрешите продолжать движение?

— Разрешаю, товарищ Гурин. Красноармеец Гурин. Продолжайте. И спасибо вам еще раз.

В этот же вечер его позвали к командиру хозвзвода. Взводный приказал сдать старшине автомобиль, карабин (который и так стоял в общей пирамиде в оружейной комнате), подсумки для обойм, спальные принадлежности и, согласно приказу комбата товарища Персова, явиться для дальнейшего прохождения учебных сборов к командиру бронеавтомобильной роты капитану Емельянову.

Радостный Колька (боевая машина вместо грузовика!) быстренько собрал свой не хитрый солдатско-шоферский скарб, потихоньку прихватив, между прочим, и кое-что из инструмента и ремкомплекта своей уже бывшей полуторки, и отбыл к новому месту службы.

— Ну что, товарищ Гурин, — приветствовал его, сидя за столом, ярко освещенным лампочкой под жестяным абажуром, скуластый, даже вечером пахнущий «Шипром» молодцеватый капитан. — Приказано на время военных сборов зачислить вас водителем в экипаж лейтенанта Иванова. Будете управлять машиной взводного.

— Есть, товарищ капитан, — радостно козырнул Гурин, — управлять машиной командира взвода лейтенанта Иванова!

— Понравились вы Иванову. Просил он за вас. Вы, я вижу, тоже рады. А справитесь? Бронеавтомобиль — это все-таки — не полуторка, хоть и на ее модернизированной версии и создан. Потяжелее будет. В управлении сложнее и привередливее. И, «если завтра война» — воевать на передовой придется, а не грузы в тылу развозить.

— С управлением, товарищ капитан, уверен, справлюсь. Чуть потренируюсь и справлюсь. Я дюже хваткий ко всему новому. Вот увидите. А «если завтра война», то я так считаю: от судьбы не уйдешь. Пуля или снаряд и в тылу найти могут, если суждено.

— Правильно считаете, товарищ Гурин. Ужинали?

— Так точно, товарищ капитан. Ужинал.

— Тогда так. Найдете свой экипаж, заодно и смекалку проявите, — устроитесь на ночлег. А завтра с утра, после завтрака, первым делом обращаетесь к ротному старшине товарищу Баланде. Он вас экипирует, как у нас положено. Потом — служба. Все поняли?

— Так точно, товарищ капитан. Найти свой экипаж, утром обратиться к старшине Баланде за экипировкой и служить! Разрешите выполнять?

— Разрешаю, — кивнул капитан и углубился в свои бумаги.

Языкастый Колька быстро нашел свой экипаж и познакомился с новыми товарищами: светловолосым курносым смешливым радиотелеграфистом-пулеметчиком Олегом Голощаповым и серьезным коренастым башенным стрелком Геной Минько. Больше всех был доволен молоденький интеллигентного вида командир машины, а заодно и комвзвода бронеавтомобилей лейтенант Иванов.

Наутро, сразу после обильного, но не очень вкусного завтрака (да ему не привыкать), с разрешения командира, Колька отправился на поиски ротного старшины. Нашел. Недовольный темноволосый усатый дядька далеко за тридцать сперва стал возмущаться, что склад пуст, ничего нет, еще не подвезли, и пусть красноармеец Гурин продолжает проходить свои недолгие учебные сборы в ботинках с обмотками без всяких положенных по штату экипажам бронеавтомобилей дополнений в обмундировании, амуниции и личного оружия.

На что Колька, по-прежнему лучезарно улыбаясь, не спорил, согласился с совершенно справедливым мнением многоопытного старослужащего старшины, но пообещал сию же минуту сбегать к ротному командиру товарищу капитану Емельянову и поделиться этим старшинским мнением уже с ним. Незлобиво матерясь дорогой, старшина отвел бойца Гурина в свою каптерку и выдал (как от сердца свое собственное, кровью и потом выстраданное, отрывал) изрядно ношенные сапоги с двумя парами свежих портянок, темно-синий уже испачканный комбинезон, черный танкистский шлем, противопылевые очки и сильно потертую светло-коричневую кобуру. Личное оружие, еще дореволюционный наган 1916 года выпуска, под номером *****, сказал старшина, будет теперь значиться за ним, но храниться по-прежнему в оружейной комнате.

Колька переобулся, с гордостью нацепил потертую пустую кобуру на ремень и, оставив старшине, в виде подарка, свои тоже не первого срока ботинки с брезентовыми обмотками, отправился нести службу на новом месте.

Как он и обещал капитану Емельянову, за несколько дней с помощью товарищей по экипажу и водителей других броневиков взвода, Колька вполне освоился с бронемашиной и с ее не таким уж и сложным управлением. Понравилось ему далеко не все. Водить броневик, конечно, почетнее, чем полуторку, но комфорта в разы меньше. Дерматиновое сиденье неудобное, жесткое, в движении непривычно жарко от двигателя даже при полностью открытой лобовой заслонке (по-походному). Когда попробовал двигаться в боевом положении, при закрытой заслонке, — почувствовал себя вообще невыносимо, тяжелее, чем в парной под самым потолком. Да еще и смотреть на дорогу через узкую щель, закрытую пулестойким стеклопакетом (триплексом), оказалось тем еще «удовольствием»: видимость маленькая, глаза напрягаются и очень быстро устают.

Еще больше «обрадовал» своими рассказами развеселый радиотелеграфист-пулеметчик Олег Голощапов. Сам-то он кадровый, в армии второй год, не воевал, но от каких-то других товарищей слыхивал о недавнем боевом применении таких же броневиков в Монголии. Так вот, не то, что руки-ноги, — голову бы оторвать конструктору, который придумал бензобаки ставить под крышей за спиной у водителя и пулеметчика. Неужели другого места для них не нашлось? Один бронебойный снаряд пробивает броню — взрывается внутри — его осколки дырявят бак — и водитель с пулеметчиком щедро орошаются бензином и сгорают, даже, если их помилуют сами осколки. Спасения нет. Иногда, с близкого расстояния, хватает и одной пули из крупнокалиберного пулемета или обычного калибра, но бронебойной. А если при движении по-походному, при открытой лобовой заслонке, враг пульнет через окошко обычнейшей винтовочной пулей и даже ни в кого из экипажа, допустим, не попадет — только лишь бак пробьет? Результат от раскаленной в полете пули, может быть тем же. А не будь там бака, от одной пули или осколков снаряда, глядишь, и не пострадали бы. Или отделались только ранениями.

Кроме того, передняя стенка бака за спиной пулеметчика не дает ему полностью выдвинуть складной приклад — стрельба получается не очень меткая. И о чем или каким местом эти конструктора только думали? Командир говорил: на заводе итоги монгольских боев учли — сейчас, вроде бы, начинают выпускать улучшенные машины с бронированными бензобаками снаружи, на задних крыльях. Дай-то бог, которого, как он, комсомолец Голощапов, знает, конечно же, нет. Но, «если завтра война» — их экипажу придется героически сражаться (а, возможно, и погибнуть) именно на этом пожароопасном «чуде» советского бронеавтопрома. Нет, нет! Он, красноармеец Голощапов, вовсе не ругает советскую промышленность. Но такую дурь, как внутренние бензобаки прямо наверху за спиной, могли придумать и пустить в производство только враги народа или полные кретины!

Поразмыслив над услышанным, новоиспеченный водитель бронеавтомобиля красноармеец Гурин с мнением радиотелеграфиста-пулеметчика Голощапова согласился. Но проситься обратно на полуторку даже и не подумал (да и кто бы ему это разрешил?). Сколько там тех учебных сборов? Месяц? Два? Да, и войной который год пугают… С детских лет только и слышишь все время: вот-вот нападут подлые буржуины-империалисты. А они все как-то не нападают и не нападают. Военные конфликты, где наша непобедимая и легендарная Красная Армия сражалась, — так они далеко от наших границ были: Испания, Монголия, Китай. Не дрейфь, Колька, прорвемся!

И вот — прорвались. Пока, правда, всего лишь через границу с Польшей. Да и прорывались не они — они лишь в уже прорванный прорыв спокойно вошли. Командир, лейтенант Иванов, приказал двигаться на максимальной скорости и по-походному. Переднюю и боковые заслонки открыли для вентиляции, немного пыльный от первой бронемашины встречный ветер обдувал, но полностью от жары совершенно не спасал. Проскользнула одна небольшая, хотя и подленькая мыслишка: если впереди засада — первыми сожгут не их. Устыдился такой подленькой мыслишки Колька. Он вторым ехать не просился — так командир приказал. Не его в этом вина.

Вчера загрузили в броневик полный боекомплект: почти полсотни (49) снарядов к 45-мм пушке и 33 собственноручно набитых патронами толстых трехрядных диска к двум пулеметам ДТ. Патроны старшина выдал и к личному оружию, которое из оружейной комнаты быстро перекочевало в кобуры. Колька с удовольствием зарядил каморы барабана своего старенького нагана золотистыми латунными патронами с полностью утопленными в зауженные к концам гильзы плоскоголовыми пулями. 14 патронов, полное содержимое картонной пачки, поместились в специальном кармашке потертой кобуры. Еще три с половиной пачки он спрятал про запас в свой вещевой мешок.

Жаль, мало ему пришлось попрактиковаться в стрельбе из револьвера. На стрельбище водили только один раз. Выдали, как и в случае с карабином, четыре патрона и стреляй в свое удовольствие, сколько хочешь: один выстрел пробный — три в зачет. Из нагана Колька отстрелялся, стыдно вспоминать, гораздо хуже, чем из карабина. Практика нужна, опыт. Интересно, а пулеметчик и командир из вооружения самого броневика метко стреляют? От этого, как-никак, теперь и Колькина жизнь напрямую зависит.

Вдали на встречной полосе шоссе показалась пешая темно-зеленая колонна, похоже — польское войско. Передний броневик немного сбавил ход, его комэкипажа Сердюк, в звании отделенного командира, обернулся ко второй машине и показал рукой вперед, на колонну. Лейтенант Иванов по танковому переговорному устройству (ТПУ) велел сбросить скорость и своему водителю. Через время передний броневик остановился; Иванов приказал Кольке медленно выехать на встречную полосу движения, в лоб полякам, и тоже стать, не доезжая до первой машины метров двадцать. Остановилась перед ними и польская колонна, но в стороны не рассыпалась и к бою явно не готовилась. Винтовки продолжали мирно висеть у солдат за плечами.

— Значит так, — услышал Колька в наушниках шлемофона голос командира. — Я сейчас пойду — пообщаюсь с панами поляками. Минько, остаешься старшим в экипаже. Пересядешь на мое место. Следить внимательно. И за поляками и за мной. Зарядить осколочным без колпачка и навести на колонну метров на двадцать дальше от первой шеренги. Если я сниму с головы шлемофон — стреляй, обо мне не думай. Голощапов, выходи на связь с батальоном и сообщи о встрече примерно с ротой пехоты почти сразу за… Какой мы пункт проехали? — Иванов сверился с вложенной в палетку картой, — за Листвином. Если начнется бой, — сразу же им сообщишь. Свой пулемет тоже к стрельбе подготовь. Гурин, двигатель не глуши, близко к себе никого не подпускай, начнется стрельба — закрывай все заслонки в кабине и створки капота. Над двумя машинами старшим остается отделенный командир Сердюк. Ну, я пошел.

Иванов поднял очки на шлемофон, волнуясь, расстегнул кобуру нагана, а потом снова застегнул ее шлейку на шпенек: пусть не думают паны поляки, что боюсь. Вытащил штекер шлемофона из разъема. Зачем-то заглянул в планшет, где среди прочего хранилось, как он надеялся и, как убеждал политрук роты товарищ Рыбкин, «самое мощное оружие»: пачка листовок с заранее переведенной на польский язык речью товарища Молотова в сокращенном виде и выбрался из башни через верхний люк.

Немногочисленное польское войско в составе пехотной роты, прекратив движение, спокойно стояло на месте. Подойдя к передней машине, лейтенант Иванов велел выглядывающему из башни отделенному Сердюку командировать в его распоряжение своего пулеметчика Никитина, сносно разговаривающего по-украински. Распахнулась правая дверца броневика, и на дорогу спрыгнул невысокий ладный пулеметчик.

— Пушку и пулеметы изготовить к бою, — негромко распорядился лейтенант. — Если я снимаю шлемофон — начинай воевать. Первый выстрел осколочным без колпачка даешь по колонне метров за тридцать от ее начала. Потом — по обстановке. Подойдут ближе — картечью. О нас с Никитиным не заботишься, главная задача — сохранить машины. Если, что со мной — общее командование дозором на тебе.

— Никитин, — сказал Иванов, уже направляясь к полякам, — улыбаемся. Ты просто моя свита. Для солидности и для перевода. Надеюсь, украинцы у них имеются. Твое дело переводить и улыбаться. От меня не отходить и на провокационные вопросы не отвечать. Будут что спрашивать лично тебя, — ссылайся на командира, на меня, и опять-таки улыбайся.

Когда до колонны оставался десяток метров — им на встречу вышли тоже двое: один, явно офицер, с тремя звездочками на погонах и в фуражке с жесткой угловатой тульей, другой носил на погонах по две нашивки, а на голове мятую, но тоже угловатую, а не привычно круглую, фуражку. Приблизились. Офицер четко вскинул два отставленных пальца к голове и представился. Иванов разобрал только фамилию — Ольшевски.

— Капитан Ольшевский, — перевел на русский второй поляк. — Капрал Погребняк, — представился сам, тоже ловко козырнув двумя пальцами.

— Лейтенант Иванов, — отдал честь всей ладонью Иванов.

— Красноармеец Никитин, — козырнул за командиром пулеметчик, но паны поляки даже не удостоили его взглядом.

Иванов, продолжая доброжелательно улыбаться, открыл планшет, достал два экземпляра «самого мощного оружия» и вручил обоим панам. Какое-то время у них ушло на чтение и соображение. Запшекал непонятными словами капитан.

— Пан капитан просит пана лейтенанта подтвердить: Красная Армия действительно идет в Польшу, чтобы помочь нам воевать с германцами? — спросил капрал.

— Переведи пану капитану, что мы вошли в Польшу не как захватчики, а как защитники. Или пан капитан надеется, что каким-нибудь чудом Польша сама победит фашистов? Где помощь Англии и Франции? Разве они наступают на Германию? Уже две недели, как войну объявили, а даже, как ему достоверно известно, союзным солдатам не раздают боевые патроны. Где польское правительство? Не ваш ли президент первым сбежал из Варшавы, как только немцы перешли границу?

— Варшава еще держится, — перевел капрал своего капитана.

— Еще! — выделил одно его слово Иванов. — Поляки очень храбрые и умелые солдаты. Вот только с собственным руководством и с союзниками им явно не повезло. Пан капитан прекрасно и сам знает, как бестолково обстоят у них дела в организации обороны от немцев.

— Вы будете вместе с нами сражаться с немцами? Об объявлении Советским Союзом войны Германии в речи пана Молотова ничего не говориться.

— По обстоятельствам, — сделал солидное лицо лейтенант Иванов. Возникнет такая необходимость — будем.

— Что Советский Союз предлагает делать польской армии на территории занимаемой Красной Армией?

— На какое-то время, краткое время, вам придется сложить оружие. Красная Армия, быстро продвигаясь на запад, войдет в соприкосновение с германскими войсками и остановит их. С боями или без — это уж, как получится. Но поляки в этом советско-германском противостоянии участвовать категорически не должны. Таков приказ Советского правительства и требования сложившейся весьма непростой международной обстановки. Если польские части, вопреки пользе для собственной страны, будут препятствовать мирному продвижению Красной Армии — ей, к сожалению, будет применено оружие.

— Рота под командованием пана капитана движется походным маршем в направлении восточной границы по приказу пана полковника Грыня. В бой с Красной Армией пан полковник приказывал не вступать. Что нам рекомендует делать пан лейтенант?

— Я вам, пан капитан, настоятельно рекомендую отвести свою роту с дороги в поле, благо урожай с него вашими крестьянами уже собран, и устроить привал. Винтовки составьте в козлы, рядом сложите пулеметы, патроны, гранаты и прочее оружие, боеприпасы и амуницию. За нами следует наш танковый батальон в составе танковой бригады. Он уже скоро будет здесь. Вам расскажут, что делать дальше. Да, и воткните перед собой на обочине какой-нибудь белый флаг. Чтобы точно избежать каких-либо недоразумений.

— Вы предлагаете нам капитулировать?

— У нас приказ, не оставлять в своем тылу вооруженные польские части. Поймите нас правильно. Я искренне уверен, что это сугубо временная мера. На всякий случай. Когда Красная Армия войдет в соприкосновение с фашистами и защитит восточную часть Польши от порабощения Германией — у вас восстановится порядок и, надеюсь, после определенной проверки большая часть польских солдат и офицеров продолжит воинскую службу, или будет демобилизована и распущена по домам.

— А если дом пана капитана на той стороне, — капрал махнул рукой на запад, — под германцем?

— Извините, пан капитан, но это уже не в моей компетенции, — пожал плечами лейтенант Иванов.

— Пану капитану нужно переговорить со своими офицерами, — сказал капрал. — А мы с вами давайте постоим, покурим.

Лейтенант Иванов достал из планшета и протянул пану капитану еще листовки. Пан капитан их взял, вежливо козырнул и зашагал к своей роте, впереди которой сгрудились, судя по погонам со звездочками и жестким головным уборам, несколько офицеров. Капрал достал пачку сигарет и предложил красному командиру и его сопровождающему. Иванов и Никитин угостились, лейтенант в свою очередь угостил поляка папиросами «Казбек» из мятой пачки. Закурили.

— Откуда вы, пан капрал, так хорошо знаете русский? — спросил Иванов просто, чтобы не стоять молча. — Совершенно чисто говорите.

— Я вырос в Перемышле. Семья у меня русско-украинская. Дома говорили по-русски. В ремесленном училище — тоже.

— Ясно, — кивнул Иванов, глубоко затягиваясь и не особо понимая: о чем с поляком говорить можно, а о чем — нежелательно. Пан капитан дошел до своих офицеров и раздал им листовки с речью Молотова.

— А как у вас в Советском Союзе живется? — спросил, ехидно улыбаясь прищуренными глазами, капрал. — А то у нас разное рассказывают. Не знаешь, прямо, чему и верить.

— Да, хорошо живется, — решительно стал на защиту своей Родины лейтенант. — Капиталистов и помещиков — нет. Частной собственности — нет. Всё: земля, заводы, дома, леса — всё общее, всё народное.

— А колхозы — это хорошо или плохо?

— Конечно, хорошо. Сообща все делать легче: и землю обрабатывать, и скот выращивать и птиц разводить.

— А у нас рассказывали — жуткий голод по деревням был от этих ваших колхозов. Насильно, мол, крестьян туда загоняли, землю, зерно и скот отбирали и городских коммунистов, ничего в этом не соображающих, управлять присылали.

— Да, байки все это, — влез в разговор Никитин, забывший, что ему приказано молчать и тоже решивший отстаивать честь родной страны. — Вражьи сплетни. Я сам деревенский. Колхозник. Ты, приятель, еще скажи, что у нас и бабы общие, — ловко увел он разговор в другую сторону.

— Ну, да, — кивнул улыбающийся капрал, — и такое о вас слышал.

— Вот жаль, — шутливо всплеснул руками Никитин, — что до нашего колхоза это прекрасное новшество не так и не добралось, что мою постылую бабу до сих пор не обобществили. Все сам да сам, как последний дурень, с ней уже который год мучаюсь. А было бы, как у вас тут про нас рассказывают: всех баб в одну избу и приходуй по очереди любую, когда душе или телу потребуется. А домой с поля вернешься — свобода: никто тебе плешь руганью не проедает, никто ухватом не грозит, никто ничем не попрекает… Поел на общей колхозной кухне и отдыхаешь себе спокойно в хате без бабьего и детского визга. Или с мужиками за стаканом первача хоть до утра о житье-бытье и мировой политике рассуждаешь. Вот была бы у меня житуха…

Вернулся капитан. Что-то неразборчиво пропшекал.

— Пан капитан говорит, — перевел посерьезневший капрал Погребняк, — что офицеры его роты согласны сложить оружие. И ждать подхода основных сил Красной Армии. Офицеры спрашивают: можно ли им оставить личное оружие?

— Думаю, можно, — кивнул довольный, что обошлось без боя, лейтенант Иванов. Оставляйте. Честь имею, — вспомнил он выражение царских офицеров из фильмов о Гражданской войне и козырнул. — Нам нужно двигаться дальше.

Попрощавшись, каждый вернулся к своим. На обратном пути лейтенант Иванов почувствовал, что у него слегка дрожат ноги и пот не ручьем, а целой рекой, стекает по спине вдоль позвоночника. Довольный, что поляки сдались без боя, лейтенант даже забыл отругать Никитина, нарушившего его приказ о молчании.

Бронеавтомобили медленно, чтобы не пылить на добровольно смирившихся поляков, покатили дальше на запад. Польская рота отошла с дороги и стала готовиться к привалу: солдаты споро составляли винтовки в козлы и снимали амуницию. Кое-кто приветливо махал проезжающим советским броневикам руками, фуражками и пилотками. Что-то, не разбираемое за рокотом моторов, кричали.

— Вот это я понимаю — война, — похвалил по внутренней связи Голощапов. — молодцом, товарищ лейтенант. Поговорили — и целая стрелковая рота сдалась. Ни единого, мать их польскую богородицу, выстрела!

— Моей заслуги здесь нет, — заскромничал товарищ лейтенант, — это все речь товарища Молотова так на них подействовала. Олег, а ты с батальоном связался?

— Так точно, командир, связался. Удалось. Передал, как вы приказывали, о встрече с пехотной ротной колонной.

— Теперь передай, что поляки согласились сложить оружие без боя и ждут подхода наших сил. Следуем дальше в направлении на Дубно. Вперед.

И они следовали. Проезжая мимо лесочка, отстоявшего справа от дороги метров на триста, Колька сквозь равномерное урчание своего мотора услышал постороннюю трескотню, но вначале не придал ей никакого значение. Лейтенант, хоть до этого и ни разу не бывавший под обстрелом, среагировал быстрее — присел на сиденье и скрылся внутри башни, успев до этого снять со стопора и захлопнуть за собой верхний полукруглый люк.

— Закрыть заслонки, — приказал он. Колька, не убирая газ, повернув ручки, опустил сперва лобовую, потом левую боковую, за ними прикрыл и створки радиатора; Голощапов закрыл свою в дверце справа. Без притока свежего воздуха сразу припекло. В первом броневике Сердюк тоже нырнул в башню. — Скорость не сбавлять, — продолжил Иванов. Осколочный. Без колпачка.

Минько, утопив пальцем тугой инерционный предохранитель пушки, многократно отработанным движением дернул назад короткую рукоятку затвора и опустил запирающий клин, открыв голодный зев зарядной каморы. Взял из боеукладки осколочный снаряд, уже побывавший сегодня в пушке, опять снял с него колпачок и вогнал на знакомое ему место. Фланец гильзы, вошедшей до упора, запустил работу автоматического запирания затвора, и вертикальный клин под действием пружины поднялся вверх, закрыв зарядную камору со снарядом и взведя попутно ударник. (При стрельбе без колпачка осколочная граната взрывается моментально при встрече с препятствием, давая максимум осколков; а с колпачком — с небольшим замедлением, позволяющим ей проникнуть вглубь препятствия перед разрывом, производя больше фугасное действие).

— Осколочный. Готово, — отчитался Минько. Иванов вовсю крутил по сторонам панорамным перископом, всматривался, пытаясь обнаружить врага. Колька не видел ничего, кроме узкого участка дороги перед собой и кормы броневика Сердюка метрах в пятидесяти. В узкую левую щель ему тоже ничего стоящего внимания не наблюдалось. Пулеметная трескотня справа продолжалась. К ней добавились и одиночные беспорядочные выстрелы. Как горохом, совершенно безвредно, наконец-то сыпануло по боковой броне. Напряженно вглядывались в свои узкие закрытые триплексами боковые щели и Голощапов с Минько.

— С опушки леса бьют, — наконец определил Иванов. — Стой.

Колька затормозил. Командир, действуя обеими руками, выключил стопоры башни и пушки, задействованные на время движения и, быстро работая маховиком на второй скорости, повернул башню вправо, в сторону леса, почти на 90^о. Для большей точности переключил скорость поворота башни на первую, в два раза более медленную и, покинув вращающийся панорамный перископ, уперся лбом в налобник телескопического прицела, совмещенного с осью орудия. Наведя двумя маховиками перекрестье прицела на мелькающий огонек пулемета сначала по горизонтали, а потом и по вертикали, нажал правой ногой на педаль пушечного спуска. Оглушительно грохнул выстрел башенной сорокапятки.

Более короткая, чем при стрельбе бронебойным снарядом, отдача откатившейся назад пушки, как ей и подобает, не смогла самостоятельно открыть клиновой затвор. Натасканный в учении до автоматизма Минько опять дернул за рукоятку затвора — выскочившая горячая гильза, звонко цокнув о тыльную часть гильзоулавливателя, провалилась в его подвешенный снизу брезентовый мешок. Едко пахнуло сгоревшим порохом. Башенный стрелок, как и положено, если командир молчит, опять зарядил пушку осколочным без колпачка.

Колька результата первого для их бронеавтомобиля боевого выстрела не видел. Он только слышал в наушниках шлемофона переговоры командира и стрелка. Еще ему было видно, что броневик Сердюка тоже остановился и, повернув башню вправо, также влупил из пушки по лесочку.

Первый разрыв выстрела лейтенанта Иванова лег ближе сверкающего огонька и левее метров на десять. Вражеские пули продолжали безвредно цокотать по броне. Иванов слегка подкрутил маховики и снова надавил ногой на педаль спуска. Бах! Огненно-дымный невысокий куст ненадолго вырос почти на месте мелькающего огонька пулемета. Стук пуль по броне прекратился. Треск очередей и мелькание огонька — тоже. Еще, на всякий случай, не меняя наводку, два беглых. Бах! Бах!

— Коля, медленно вперед, — скомандовал Иванов, оставив последний снаряд в стволе, и, повернувшись к панорамному прицелу, стал внимательно осматривать опушку леса по обе стороны от уничтоженной пулеметной точки.

Перед тем, как тронуться с места, Колька машинально, как раньше в наружное зеркало полуторки, глянул в левую боковую щель дверцы, прикрытую бронестеклом. За ней мелькнула фигура подбегающего человека в чужой темно-зеленой форме с чем-то горящим в руке.

— Слева! — перепугано заорал Колька и вместо первой передней передачи врубил заднюю. Полный газ. Завизжали, проворачиваясь на щебенчатой дороге, покрышки и тяжелый броневик дернулся, разгоняясь, назад. Теперь Колька ясно видел бегущего к ним по дороге поляка уже через лобовую щель. Заметил его и Голощапов — рядом оглушающе затарахтел его курсовой пулемет — пустые гильзы глухо застучали, ссыпаясь в постепенно растягивающийся вниз брезентовый мешок улавливателя. Поляка сломанной куклой отбросило назад, его бутылка с примотанной к горлышку горящей тряпкой упала на дорогу, лопнула и пыхнула высоким огненным грибом. Колька продолжал ехать задним ходом, стараясь не слететь с дороги; слева из-за копен соломы, стоящих метрах в двадцати от обочины, на дорогу через неглубокий кювет выбегали еще несколько человек. Длинные очереди взбудораженного смертельной опасностью Голощапова. Едкая вонь пороховых газов. Все нападающие попадали. Убиты или притаились. На обочине полыхнул в небо еще один бензиновый гриб. Командир вовсю крутил панорамным перископом, выискивая возможные опасности.

— Стоп, — приказал он. — Олег, упавших поляков видишь? Из пулемета достанешь?

— Вижу, — ответил Голощапов. — Достану.

— Проверь их короткими.

— Есть, проверить короткими, — ответил Голощапов и по очереди отстрелялся двумя-тремя патронами по нескольким лежащим на дороге, на обочине и в поле неподвижным телам. Один поляк дернулся. По нему Голощапов добавил еще. Другой, не дожидаясь очереди, вскочил и бросился бежать влево. — Этого не достану, командир, — крикнул пулеметчик. — Уже в мертвой зоне. Из своего пулемета попробуйте.

Лейтенант переключился на вторую скорость и быстро завертел маховиком, разворачивая башню влево.

— Гена, — сказал он при этом стрелку, — Я наведу грубо, с опережением, а ты берись за пулемет и поупражняйся.

Но поупражняться в стрельбе из спаренного пулемета Минько не успел: бегущего поляка раньше срезал такой же пулемет из быстрее развернувшейся башни первого броневика. Выстрелы прекратились, в усилившейся жаре, тяжело отягощенной еще и удушливой едкостью сгоревшего пороха, сквозь шлемофон Кольке слышалось только слабое тарахтенье собственного мотора на холостом ходу. Лейтенант Иванов внимательно осматривался вокруг, медленно вращая панорамный прицел.

— Не нравится мне что-то первый ряд копен у дороги, — сказал он. — Не к месту они здесь как-то. Да и форма у них неаккуратная и размер меньше. В них, похоже, как раз выскочившие на нас поляки и таились… Так, снаряды тратить не будем, а из пулемета я сам весь ближний ряд прощупаю. Здесь меткость не нужна. Олег, а ты свой диск смени, в нем уже патроны должны заканчиваться.

— Есть, сменить диск, — отозвался Голощапов и заклацал железом.

Лейтенант довернул маховиком башню; опустил спаренную установку и, перенеся ногу с левой педали пушечного спуска на правую пулеметного, прошелся очередью в полдесятка патронов по ближайшей копне в полуметре от земли. Из-за соседней копны, не дожидаясь обстрела, выбрался в сторону дороги безоружный поляк в каске с поднятыми руками. Сдающегося пана Иванов не тронул и перешел к третьей копне.

Бронеавтомобиль Сердюка, повторяя действия командира, тоже развернул башню и стал прочесывать пулеметным огнем ближайший к нему стожок. Из него вспугнутым зайцем выскочил в поле и помчался прочь, нелепо вскидывая ноги в коротких обмотках, высокий поляк. Башня Сердюка слегка повернулась в его сторону — скупая очередь, отчетливо прошедшаяся темным пунктиром по его спине — поляк рухнул. Из-за остальных копен, видно поняв, что бегством не спастись, а продолжать прятаться — получить пулю, выбрались еще несколько безоружных солдат в касках с поднятыми руками.

— Прекратить огонь, — скомандовал Иванов. Покрутил во все стороны панорамой — ничего тревожного не увидел. Откинул крышку башенного люка вперед (мерзко пахнуло горелым мясом) и осторожно выглянул наружу. Высоко не высовываясь, внимательно осмотрелся в бинокль. Поляки с поднятыми руками самостоятельно сгрудились в небольшую кучку на краю сжатого поля: вместе, наверное, им было не так страшно. Две разбившиеся бутылки с бензином на дороге и обочине уже практически догорели. На месте недавних огненных грибов еще тлели в черных ошметках мундиров два обуглившихся трупа их незадачливых метателей.

— Значит так, — сказал Иванов, опуская бинокль и сверяясь с картой в палетке, — Олег, передай в батальон. Между селами Костянец и Липа нарвались на засаду. Из лесочка, расположенного справа, по нам был открыт ружейно-пулеметный огонь. Остановились для уничтожения противника. Прямым попаданием уничтожили пулеметную точку. В это время из-за копен сена, слева от дороги подверглись нападению поляков-поджигателей с бутылками бензина. Часть нападающих уничтожили, часть сдалась. У нас потерь нет.

— Есть, командир. Передаю.

— Я иду к панам, — продолжил лейтенант. — Побеседую. Всем смотреть в оба. Коля, а ты молодец: вовремя заметил поджигателей. Чуть всех к едреней фене не спалили. Так держать.

— Есть, так держать, — обрадовался и похвале командира, и общему спасению Колька. — Я случайно его заметил, — стал он словоохотливым после выброса адреналина от едва миновавшей смерти. — Честно, случайно. Просто глянул влево, я так еще на гражданке привык, — бежит гад. Ну, я и рванул машину назад. Даже сообразить ничего не успел. Руки-ноги сами все сделали.

— Вот и молодец, что, даже не думая, правильно поступаешь. В бою особо раздумывать некогда — воевать надо. И чутье важно. Все молодцы. И Олег и Гена.

Лейтенант, гордящийся в глубине души тем, что он не растерялся в своем первом бою, медленно вылез из люка, спустился с броневика, достал на этот раз из кобуры наган и, держа его в опущенной руке, направился к полякам.

— Русский кто понимает? — спросил, подойдя к ним метров на пять.

Поляки молчали и испуганно зыркали на молоденького русского «офицера».

— Сердюк! — громко крикнул Иванов выглядывающему из башни своего бронеавтомобиля отделенному командиру. — Пришли ко мне Никитина.

Через пару минут быстрым шагом тоже с револьвером в руке к нему подошел невысокий ладный Никитин. Никитин, кадровый красноармеец, служащий уже второй год, хоть и русский по рождению, жил до призыва со своей семьей в украинской деревне где-то под Полтавой. Так у них сложилось. Предпочитал говорить на русском, но и по-украински разговаривал не хуже любого сельского хлопца. Вот пусть с поляками и общается: политрук уверял, что в польском и украинском языках тьма общих слов; да и сами украинцы в польской армии вполне могут повстречаться.

— Спроси у них: кто старший? — велел Иванов. — Кто командир? А то я их знаки различия не запомнил. Путаюсь.

Поляки поняли его еще до перевода Никитина — вперед вышел и козырнул двумя пальцами усатый немолодой, лет тридцати с гаком, вояка с желтым шевроном на погонах.

— Сержант Муховецки, — представился он хоть и по-польски, но вполне понятно.

— Кто приказал организовать засаду? — спросил Иванов — Никитин перевел.

— Говорит, что подпоручик Осинский, — ответил Никитин.

— Где он?

«Был в лесу» — без перевода понял Иванов слова сержанта, подтвержденные кивком в сторону далекой опушки.

— Сколько с подпоручиком людей? Сколько пулеметов?

— Одно отделение: восемь солдат оставалось. Один ручной пулемет.

— Сколько человек было с сержантом?

— Два неполных отделения: четырнадцать человек.

— Пусть пан сержант внимательно осмотрит и сосчитает своих сдавшихся и убитых солдат. Все здесь или кого-то не хватает? Если соврет — расстреляю на месте.

Выслушав Никитина, сержант обернулся к сдавшимся товарищам, потом, вертя головой и пришептывая губами, стал, не сходя с места пересчитывать трупы. Лейтенант Иванов в свою очередь занялся арифметикой: пятеро стоят с поднятыми руками плюс сержант — шестеро. Два убитых в поле — восемь. Два на дороге — десять. И три лежат на обочине — тринадцать. Как минимум, одного не хватает.

— Спроси: четырнадцать — это с сержантом или без, — велел Иванов.

— Без, — выяснил Никитин и добавил. — Говорит, двоих не хватает. Кого именно он не видит. Не знает, кого убили.

— Где могут быть эти двое?

— Где-то тут в поле прячутся, за копнами.

— Пусть прикажет им выйти. Я гарантирую им жизнь. Иначе мы подожжем копны и в плен уже никого брать не будем. На размышление время не даю. Кто сразу не выйдет — будет уничтожен.

Сержант прокричал ультиматум. Из-за второго ряда копен поднялись с земли с вздернутыми вверх руками еще два безоружных поляка в касках и пошли сдаваться.

— Пусть сержант хорошенько подумает (от этого зависит его жизнь): теперь все?

— Думаю, он говорит: все, — перевел Никитин слово «вшистко».

— Пусть пошлет одного человека собрать и сложить у дороги все оружие и боеприпасы. Всю их амуницию. И без глупостей. Если кто-нибудь один решит проявить геройство — расстреляем всех. Еще два человека должны собрать всех убитых и сложить там, — лейтенант показал рукой. — Остальным можно опустить руки. Выполнять. И вот еще, — лейтенант, вложив наган в кобуру, достал из планшета листовки. — Скажи: пускай прочитают.

Сержант взял листовки, козырнул, повернулся к своим и отдал распоряжения. Рослый костлявый солдат с грубыми чертами лица отправился за оружием, а двое, менее довольные, — за своими убитыми товарищами. Остальным сержант раздал речь Молотова, оставив одну себе.

Сержант не зря назначил для сбора оружия рослого, как видно отличающегося силой солдата. Этот костлявый здоровяк постепенно навьючил на себя больше десятка винтовок с непривычно загнутыми вниз рукоятками затворов, брезентовые сумки, ремни с плоскими штыками, малыми лопатками, патронными подсумками и кобурами пистолетов, ранцы с шинелями, противогазы и незнакомый Иванову ручной пулемет с коротким нижним магазином. Всю эту гору он небрежно свалил возле лейтенанта и даже не запыхался. Потом флегматично собрал оружие и вещи убитых, уже уложенных его товарищами в ряд на краю поля. Принесли на шинелях даже обугленные скрюченные останки двух солдат, сгоревших от собственных бутылок. Поляки затушили шинелями почти полностью выгоревшее обмундирование и положили их, еще дымящихся и тошнотворно воняющих горелым мясом, с самого краю.

Лейтенант Иванов, пересилив себя, для воспитания собственной мужественности, прошелся, внимательно всматриваясь, перед телами первых убитых его подчиненными чужих солдат. С большим трудом ему удалось сдержать рвотный позыв. Командовать стрельбой и стрелять самому из бронеавтомобиля — это одно, а видеть вблизи залитые еще не свернувшейся кровью тела, безжалостно иссеченные пулеметными очередями… Особенно эти, с краю: обугленные, с провалами вместо выкипевших от огня глаз, с кое-где кошмарно проступающими из черноты белыми костями и скрюченными остатками пальцев… Бр-р-р… Хотя почему это он должен переживать и чуть ли не каятся? Кого жалеть? Наоборот радоваться надо. Улыбаться аж до ушей и приплясывать от неописуемой радости. Если бы не рыжий Гурин (хорошо, что к себе в экипаж его перетащил) — на месте поляков лежали бы они, все два экипажа. Все черные, обугленные, с выкипевшими от жара глазами и скрюченными остатками пальцев… Вот такой вот Миролюбивый поход, однако получается.

— Прикажи сержанту, — сказал Иванов, закончив осмотр убитых, — собрать все солдатские книжки живых (и свою тоже) и отдать мне. (Никитин приказал) А сам займись трофеями. Из всех винтовок достань затворы и сложи в какой-нибудь ранец. Проверь содержимое остальных ранцев. Собери все пистолеты вместе с кобурами, но без ремней, боеприпасы, гранаты и штыки с ножнами. Ручной пулемет тоже заберем с собой. К нему должны быть запасные магазины и запас патронов. Не разбереешься сам — спроси сержанта. Потом обыщешь самих поляков. Личные вещи, фляжки и продовольствие не трогай. Только оружие и боеприпасы.

Никитин принялся разбирать и складывать трофеи, быстро освоившись, как извлекается из незнакомой маузеровской винтовки польского производства затвор. Вернувшийся усатый сержант протянул Иванову стопку солдатских документов. Иванов спрятал ее в командирскую сумку и жестом отослал поляка к своим.

— Товарищ командир, — выпрямился над трофеями хозяйственный Никитин и слегка замялся, — а разрешите четыре штыка, один пистолет и половину ручных гранат для нашего экипажа взять.

— Разрешаю, — улыбнулся Иванов. — Тогда уже и ранец с затворами к себе неси. А ручной пулемет со всеми магазинами и винтовочными патронами — к нам.

— А тут еще ракетница есть с ракетами…

— К нам. У вас в машине штатная имеется.

— Так, и у вас тоже.

— Я не понял? Кто у нас командир?

— Понял, товарищ командир: трофейную ракетницу — к вам. Сейчас поляков обыщу и отнесу.

Пока Никитин обыскивал поляков, Иванов на чистом обороте одной из листовок размашисто написал, слюнявя чернильный карандаш: «Забрал солдатские книжки у восьми сдавшихся в плен поляков, а также винтовочные затворы и прочее оружие. К-р бронеавтомобильного взвода л-т Иванов, 36-я легкотанковая бригада» и отдал сержанту.

— Скажи ему, — попросил Никитина, — чтобы эту записку он отдал советскому командиру, который возьмет их в плен.

Никитин перевел. Сержант кивнул, сложил записку и спрятал в нагрудный карман.

— Товарищ командир, — негромко, повернувшись к полякам спиной, — заговорил Никитин. — Я вот что подумал… А если, когда мы отправимся дальше, к этим вернутся те, которые из леса по нам стреляли вместе с их подпоручиком? Не думаете, что подпоручик, если остался жив, может им приказать снова атаковать наших, которые следом за нами двигаются?

— И что ты предлагаешь? С собой мы их взять не можем, с ними кого-то оставить — тоже. Расстрелять? Безоружных пленных? А что в Полевом уставе РККА говорится об отношении к сдавшимся в плен? (Никитин молчал). Напоминаю: «…к пленному врагу личный состав РККА великодушен и оказывает ему всяческую помощь, сохраняя его жизнь». Вспомнил? (Никитин кивнул). Спроси сержанта: что он будет делать, если после нашего отъезда сюда явится его подпоручик и прикажет опять воевать с Красной Армией? (Никитин спросил — сержант пожал плечами и промолчал). И все равно мы их расстреливать не будем. Передай сержанту, что я о них сообщу по рации следующим за нами войскам. Если они нарушат мой приказ (дожидаться плена на этом месте), то при следующем задержании их без всяких разговоров сразу расстреляют. Всех. Я лично за этим прослежу. Передай ему, что на неправильные приказы своего командира ссылаться нечего. Каждый солдат, да и просто человек, сам делает свой выбор: выполнить ему преступный приказ и убить другого человека, или отказаться выполнять такой приказ и быть наказанным, вплоть до расстрела, самому. (Никитин кое-как, помогая себе в трудных местах жестами, перевел).

— Он просит, на всякий случай, для защиты от подпоручика, вернуть ему его пистолет.

— Верни, — согласился Иванов. — Скажи, что я верю в его здравомыслие. По машинам.

Довольный польский сержант нацепил на себя обратно ремень с массивной черной кобурой пистолета ВИС-35, а Иванов и Никитин, нагруженные первыми трофеями, двинулись к своим броневикам. В спину им что-то прокричал сержант. Они обернулись. Сержант быстрым шагом приблизился и что-то негромко, чтобы не слышали его солдаты, запшекал.

— Он говорит, — перевел Никитин, — что он благодарен вам за оказанное доверие и хочет сообщить, что на железнодорожных путях возле местечка Мирогощи готовятся к отправке на запад несколько воинских эшелонов. Их засада должна была в какой-то мере задержать Советы и дать возможность эшелонам отъехать.

— Это уже интересно, — сказал Иванов. — Сколько там эшелонов? Сколько войск? Каких?

— Этого он точно не знает, — перевел Никитин. — Слышал, что эшелонов несколько. Разные части. Пехота, какие-то службы, тыловые подразделения. Воинское имущество. Продовольствие. Танков, артиллерии и кавалерии нет. Это точно.

— Почему он решил нам об этом рассказать?

— Он не хочет, чтобы продолжали гибнуть польские солдаты. Он верит речи пана Молотова и Красной Армии. И вам. Приказам своего подпоручика, если тот вернется, он подчиняться не станет. Его солдаты тоже.

— Впереди еще засады есть?

— Наверняка он не знает, но думает, что вряд ли.

Лейтенант открыл палетку и посмотрел на вставленную под прозрачный целлулоид карту. Протянул сержанту:

— Спроси, как нам лучше подъехать к этой Мирогоще и заблокировать эшелоны, чтобы заранее не привлекать внимание?

— Он говорит, — Никитин показал грязным пальцем на карте, — что эшелоны стоят вот здесь, перед пересечением шоссе и железной дороги. Если ехать по шоссе прямо до этого пересечения — нас заметят из эшелонов. Лучше заранее, вот здесь, свернуть налево и объехать. Вот так вот. Тогда мы незамеченные выскочим прямо перед выездом на переезд.

— Ясно. Поблагодари его от моего имени. И скажи, что он сделал правильный выбор. Польским солдатам хватит воевать. (Никитин перевел). Пошли. Расскажешь все Сердюку, — уже на ходу договаривал лейтенант Иванов. — Приказ: гнать машину вперед на максимальной скорости. В перестрелки, если они не мешают движению, не вступать. Остановиться у поворота перед Мирогощей, где показал поляк, и дождаться меня.

— Есть, гнать на полной, в перестрелки не вступать, остановиться перед поворотом у Мирогощи, дождаться вас, — повторил Никитин и они разошлись по своим бронемашинам.

Трофеи лейтенант отдал через дверцу довольному Голощапову. Ему же приказал передать в батальон информацию о польских эшелонах в Мирогоще, собирающихся на запад и свое решение их задержать. И снова быстрая езда с поднятыми для обдува бронезаслонками. Недолгая езда. Передний броневик, с выглядывающим из башни комэкипажем, уже замер перед дорожным знаком «Mirogoshcha», налево ответвлялась узкая проселочная дорога. Иванов приказал Кольке подъехать вплотную к Сердюку слева — Колька подъехал.

— Теперь первым двигаюсь я, — сказал отделенному Сердюку лейтенант Иванов. — Ты за мной метрах в десяти. Когда доедем до переезда, сворачиваем направо и едем вдоль полотна, если будет возможно — с двух сторон от железнодорожных колей. Я слева — ты справа. А дальше действуем по обстановке. Да, и флаги красные пока снимаем: нам лишнее внимание сейчас не к чему. Вперед.

К месту назначения добрались быстро, вначале выехали на прежнее шоссе, а там — и на сам переезд через двухколейную железную дорогу. По знаку Иванова броневики остановились. Лейтенант внимательно осмотрел в бинокль открывшуюся в нескольких сотнях метрах от них картину. Усатый сержант не обманул: левая колея, насколько хватало видимости, была занята составами. Скудно клубили темно-серым дымом готовые по команде поднять пары разогретые черные паровозы. Суетились вокруг вагонов солдаты в чужой форме и редкие гражданские. Что-то впопыхах грузили, куда-то спешили или просто стояли группами. Все, как в разворошенной муравьиной куче.

— Голощапов, — сказал лейтенант, — передавай в батальон: в Мирогоще действительно польские воинские эшелоны. Сколько именно — не вижу. Готовятся к отправке. Когда сообщишь — берешь сумку с трофейной ракетницей и потихоньку, не привлекая внимания, выбираешься из машины, подходишь к Сердюку и передаешь ему мой приказ. Первое, его Никитин, взяв штатную ракетницу, присоединяется к тебе. Вы с ним потихоньку забираетесь прямо здесь в посадку по разные стороны от железной дороги (ты влево, он вправо), отходите назад за переезд и затаиваетесь. Ракеты заряжаете красные. И внимательно следите за небом над эшелонами. Когда увидите мою красную ракету — пускаете вверх из-за деревьев, не высовываясь, свои. И по посадке бегом обратно к машинам. Постарайтесь обойтись без стрельбы. Если начнется бой — действуйте по обстановке. Наши танки на подходе. Когда доберетесь до уровня броневиков — с разницей в пять минут (сперва ты, потом Никитин, неспешным шагом, вроде отходили облегчиться, возвращаетесь в машины). Второе, передашь Сердюку. Пушку зарядить осколочным без колпачка и двигаться параллельно мне справа от путей. Взять на прицел солдат справа от эшелона. Остановиться вместе со мной. Иди.

Посерьезневший Голощапов кратко повторил приказ, отстучал по рации в батальон (голосовая связь уже не дотягивала) сообщение Иванова; закончив, нацепил слева на пояс трофейную брезентовую сумку с ракетницей и сигнальными ракетами и выбрался через свою боковую дверцу наружу. Пригнувшись, подбежал ко второму броневику. Через время к нему присоединился Никитин. Пулеметчики немного пообщались друг с другом и разбежались в посадки по разные стороны от путей. Иванов снова установил над своим броневиком небольшой красный флаг — тоже самое повторил Сердюк.

— Гурин, вперед, — приказал Иванов. — Медленно. На второй.

Броневик Сердюка тронулся параллельно командирскому справа от железнодорожных путей. Они неотвратимо и уверенно приближались к эшелону. Их, наконец, заметили. Снующие вокруг первого эшелона поляки остановились, но за оружие хвататься не спешили. Они молча стояли кто с винтовками за плечами, кто без, в своих непривычных фуражках с угловатыми тульями или пилотках и смотрели на спокойно приближающиеся к ним с запада советские броневики под красными флагами. Не доезжая полсотни метров до ближайшего слабо пыхающего серым дымом сверху и белым паром снизу паровоза, Иванов приказал остановиться. По другую сторону путей стал броневик Сердюка.

— Попробую взять панов поляков на понт, — сказал Иванов экипажу. — На мою красную ракету не обращайте внимания. На ракеты Голощапова и Никитина тоже. Этот салют будет дан исключительно для поляков. Минько, меняешь в стволе осколочный на бронебойный и наводишь на котел паровоза, если я снимаю шлемофон, или паровоз трогается, или меня подстрелят — лупишь. Три бронебойных по паровозу — чтобы уже наверняка, Потом осколочными с колпачком по вагонам. Дальше — на свое усмотрение. При необходимости — картечью. И приказываешь Гурину отступать задним ходом до переезда. Близко к машине никого не подпускать.

— Товарищ командир, — вмешался Колька, — бензин скоро кончится, его уже немного осталось. Если мотор долго на холостом ходу работать будет — скоро последние капли высосет.

— Понял. Мотор заглуши. Запустишь в случае начала стрельбы.

Иванов застегнул под горло комбинезон, чтобы полностью скрыть лейтенантские петлицы, прицепил на ремень громоздкую брезентовую сумку со штатной ракетницей и патронами к ней, не спеша на виду у поляков вылез из башни и спустился на землю. Медленно подошел, перешагивая через рельсы, к машине Сердюка и тихо сказал ему, по пояс выглядывающему из башни:

— Василий, мотор заглуши — бензина и у тебя, должно быть, осталось мало. Запустишь только в случае боя. На красные ракеты не реагировать. Если я сниму шлемофон, или паровоз тронется, или в меня пальнут — огонь. Если возле эшелона никого не будет — бьешь по первому вагону. При кучном приближении противника — картечь. Все это передай экипажу, а сам выходи — со мной пойдешь. Старшим машины оставишь башенного стрелка. Свой комбинезон застегни до верха — петлицы спрятать. Для поляков ты будешь лейтенантом, командиром бронеавтомобильного взвода. Я для них — майор, командир батальона. Ведем себя с ярко выраженным чувством собственного достоинства. За нами вся мощь Красной Армии. Говорю только я. Ты со значительным выражением лица помалкиваешь. Все ясно?

— Так точно. Ясно, товарищ майор.

Сердюк передал своему оставшемуся экипажу услышанные инструкции и спустился к командиру. Они твердым уверенным шагом, расправив плечи и гордо задрав подбородки, зашагали по утоптанному гравию вдоль железнодорожной колеи в сторону поляков, сгрудившихся возле без остановки фыркающего клубами дыма и пара черного паровоза. Из толпы чужих мундиров вперед выдвинулось несколько человек со звездочками на погонах.

— Майор Иванов, — вальяжно, как убеленный сединами командарм безусым новобранцам, отдал честь лейтенант Иванов, подойдя к полякам метров на пять, — командир передового батальона Красной Армии. Кто-нибудь разговаривает по-русски?

— Поручик Юзефович, — вышел вперед и козырнул двумя пальцами чернявый офицер в фуражке с мятой угловатой тульей.

— Кто вами командует? — спросил Иванов, свысока, задрав подбородок повыше, оглядывая столпившихся за поручиком офицеров с большим количеством звездочек на погонах.

— Пан полковник Збируг.

— Позовите. Я буду разговаривать только с ним.

— Но пан полковник занят. Он руководит погрузкой.

— Если я прикажу открыть орудийный огонь — пану полковнику придется руководить разгрузкой. Даю десять минут на приход пана полковника. Потом… Сами понимаете, пан поручик, что будет потом. Известите пана полковника. Время пошло, — Иванов демонстративно оттянул грязный манжет комбинезона на запястье и взглянул на часы. Поручик вернулся к своим сослуживцам и они возбужденно запшекали. Некоторые слова, похожие на украинские, Иванов понимал — большинство нет. Один из молодых офицеров повернулся и побежал в гущу солдат вдоль состава. Несколько звездно-погончатых поляков вместе с переводчиком приблизились к красным командирам.

— На каком основании, вы ставите нам условия, — перевел поручик Юзефович вопрос белобрысого худощавого офицера с тремя звездочками на каждом погоне.

— На праве сильного и на основании приказа своего командования, — нехотя, как маленькому, — разъяснил Иванов. — Почитайте вместе с панами офицерами, пока мы ждем вашего пана полковника. (Он неспешно достал из планшета и вручил переводчику стопку листовок). Вам все станет понятно. И что. И почему. И на каком таком основании.

Чернявый поручик перевел ответ грозного красного командира, пробежал глазами речь Молотова, повернулся к своим и раздал листовки. Пока паны поляки вникали в речь советского наркома и переговаривались между собой, вернулся запыхавшийся молоденький офицерик, бегавший, как надеялся Иванов, к пану полковнику.

— Пан полковник сейчас подойдет, — перевел поручик. Иванов медленно глянул на часы (прошло уже больше пяти минут) и важно кивнул головой:

— Ладно, я еще подожду. Не заставлять же мне вашего командира, как его молодого офицера, бегом бежать. Это было бы выглядело недостойно перед его личным составом. Лишь бы из моих бойцов кто-нибудь случайно не сорвался и не открыл по вам огонь раньше времени.

Еще через несколько минут сгрудившиеся за польскими офицерами солдаты расступились и пропустили вперед невысокого седоусого тщательно выбритого лощеного военного с тремя полосками на трехзвездочных погонах.

— Полковник Збируг, — перевел поручик козырнувшего лощеного офицера.

— Майор Иванов, — отдал честь сам себя повысивший лейтенант. — Командир передового танкового батальона легкотанковой бригады Красной Армии.

— Что вы здесь делаете?

— Жду разоружения подчиняющихся вам войск. Временного разоружения.

— У меня приказ моего командования, — сдвинул брови полковник, — погрузиться в эшелоны и следовать в западном направлении.

— К сожалению для вашего командования, — спокойно отмел польский приказ Иванов, — это исключено. Вы останетесь здесь, освободите вагоны и сложите оружие.

— Вы с двумя вашими бронемашинами собираетесь меня к этому принудить?

— Ну, — улыбнулся Иванов, которому совсем не хотелось улыбаться: за спиной польских офицеров собиралось все больше вооруженных солдат, некоторые держали винтовки уже не за спиной, а в руках, — почему же только с двумя бронеавтомобилями? Вы, пан полковник, очевидно, недостаточно осведомлены о штатном составе танкового батальона Красной Армии. Под моим началом полсотни танков и полтора десятка бронеавтомобилей. И это только из бронетехники. Те два, которые у меня за спиной (он ткнул за спину оттопыренным от кулака большим пальцем) — всего лишь мой почетный эскорт. Согласитесь, не пешком же мне было к вам идти? Остальные в засаде. Попробуете тронуться — мы откроем огонь.

Полковник недоверчиво покачал холеной седой головой. Иванов опять улыбнулся, пожал плечами и открыл висящую на боку брезентовую сумку со штатной ракетницей ОСП-30. Не спеша достал сигнальное оружие, внешне похожее на смит-вессоновский, еще царский, револьвер; нажав на защелку внизу, откинул толстый короткий ствол; в карманчике сумки выбрал латунный патрон с красной звездкой и вставил его в граненый патронник; закрыл ствол; взвел курок (поляки, как завороженные, молча, следили за его неспешными манипуляциями); уверенно поднял руку вверх и нажал на спусковой крючок. Негромкий хлопок выстрела — сильная отдача в ладонь — бело-дымная быстро тающая на легком ветру полоса на светло-голубом фоне неба и маленький красный распустившийся цветок в конце траектории. Буквально через пару секунд вслед за этим цветком почти синхронно распустились еще два его собрата сзади, в районе переезда. Их быстро тающие дымные стебли произрастали из посадок по обе стороны от железной дороги. Польские офицеры молчали, разглядывая нерадостный для них фейерверк. Иванов, опять откинув короткий толстый ствол, вытащил и выбросил под ноги горячую латунную гильзу; по-прежнему не торопясь спрятал ракетницу и безмятежно уставился в переносицу пану полковнику.

— А еще, как вы пан полковник можете заметить, у меня есть рация, — Иванов мотнул головой в сторону своего броневика, с торчащим вверх длинным штырем антенны. — И не одна. Я уже связался со своим штабом и доложил о вас. При условном сигнале, сюда в очень короткое время прилетят пикирующие бомбардировщики и от ваших эшелонов, боюсь, вообще мало что останется. Оно вам надо? И вот еще, — Иванов достал из планшета речь Молотова и протянул полковнику, — прежде чем продолжим разговор, — пожалуйста, ознакомьтесь. (Полковник внимательно прочел).

— Мне нужно посоветоваться, — холеный полковник не очень вежливо повернулся и прошел за расступившиеся спины своих подчиненных. Поляки снова сомкнулись, угрожающе поглядывая на двух советских командиров, но ближе не подходили.

— Ну, что, Василий, — сказал тихонько Иванов Сердюку, — я думаю, нам тоже надо отойти к машинам. Не стоять же здесь столбами пока его, как говорят поляки, «мосць» советуется. Пошли. Заодно и подкрепиться пора — уже давно время обеда прошло. Не знаю, как у тебя, а у меня кишки чуть ли не верещат от голода; я даже боялся, чтобы паны это неприличие не услышали.

— Подкрепиться — это я всегда с удовольствием, — обрадовался отходу под защиту брони Сердюк.

— Пан поручик, — уже громче обратился Иванов к чернявому переводчику, — когда пану полковнику будет, что нам сказать, просто помашите вот с этого места своей фуражкой. Ближе к броневикам не подходите и своим передайте. Во избежание, так сказать… Ну, сами понимаете. Пулеметчик у меня нервный, еще, не дай бог, примет ваше приближение за нападение. Честь имею. Да, и к месту танковой засады, — Иванов мотнул головой назад в сторону своих затаившихся «ракетчиков» не надо подходить по тем же самым причинам.

Они козырнули и, стараясь идти гордо и уверенно, вернулись к броневикам. Уже возле своей машины Иванов решил добавить линий штришок к «танковой засаде»: опять достал ракетницу, зарядил на этот раз зеленой звездкой и выстрелил назад в сторону переезда, якобы подавая какой-то сигнал. Время работало на них. Танковый батальон их комбата майора Персова, как они надеялись, приближался, хотя и не так быстро, как им хотелось. Пока можно было действительно перекусить: голодные животы уже вовсю играли бравурные марши. Пан полковник советовался долго — экипаж лейтенанта Иванова успел по очереди подкрепиться сухпайком и ознакомиться с отобранными у поляков трофеями. Лейтенант разрешил каждому взять в личное пользование по плоскому штыку в металлических ножнах, один отложили для еще не вернувшегося Голощапова.

Колька обрадовался и сразу нацепил стальные ножны на ремень с левой стороны. Лезвие было толстым — полсантиметра — с широкими закругленными долами и плохо заточенным. Хлеб таким резать, наверное, будет неудобно, разве что, консервы открывать. Но, вообще-то, вещь полезная и солидная. Сразу видно — трофей. И в ближнем бою, если, не дай бог, придется, — сгодится. Четырехгранный игольчатый штык от мосинской винтовки смотрится попроще (или привычнее?), хотя, говорят, в рукопашной с ним сражаться удобнее, и раны от него более опасные: края не закрываются.

Иванов тем временем ознакомился с уже снаряженными запалами польскими гранатами в брезентовых сумках. Они были меньше размером, чем привычные советские РГД-33 бутылочной формы и, похоже, гораздо проще в обращении. Еще в училище Иванов вместе с РГД-33 вскользь познакомился с бывшими французскими гранатами, оставшимися в Красной Армии в ограниченном количестве после Империалистической войны. Использовать их было легче: разогнул усики чеки, выдернул кольцо и держи, сколько хочешь в руке, прижимая рычаг, блокирующий ударник; нужно будет — бросаешь в цель, а пройдет в броске необходимость — можно чеку и обратно вставить. То ли дело штатная РГД-33: потяни ручку гранаты туда, поверни корпус сюда, открой красный глазок там, поверни сям; опусти внутрь запал и собери всю конструкцию обратно; без замаха граната не взрывается (то есть, в случае нужды, себя вместе с врагами ей подорвать трудновато будет); красноармейцы, особенно деревенские, плохо запоминают этапы подготовки и самого броска. Сложная граната. И, наверное, (хотя это и вообще не дело лейтенанта Иванова) в производстве недешевая.

А польские трофеи очень напоминали старые простые французские: те же яйцеобразные небольшие корпуса (у одних — чугунные глубоко рифленые, у других — гладкие стальные); запалы с кольцом чеки и рычагом под ладонь. Выдернул чеку за кольцо, прижав рычаг, и бросай себе во врага спокойно. Думать особо и не надо.

С трофейным ручным пулеметом Иванов высунулся разбираться на верх башни под прикрытием откинутого вертикально полукруглого люка. Массивный, с толстым ребристым стволом для лучшего теплообмена, правда, легче советского дегтярева, особенно, пехотного варианта. Их, стоящая в броневике танковая разновидность вместе с диском тоже тяжелее будет. А ну-ка, что за клеймо на нем возле прицела? «7.92 mm rkm Browning wz. 1928 Warszawa». Ага. Тут даже переводчик не нужен: калибр 7,92 (как у немецкого маузера) Браунинг Варшава. Ясно. А это что за кнопка в скобе спускового крючка? Защелка магазина. Нажимаем, достаем. Магазин короткий двухрядный. Патронов на двадцать, не больше. Быстро расходуется — часто менять придется. У наших ДП, не говоря уже о танковых ДТ, емкость гораздо больше. Слева рукоятка явно для перезарядки. Оттягиваем назад — не тянется. Чуть ниже — переключатель с тремя положениями на три буквы «Р С В». Похоже на предохранитель и переводчик с одиночного на автоматический огонь. Стоит на «В». Переводим на «С». Теперь затвор оттягивается. Ничего сложного. Патронник пуст. Нажимаем на спусковой крючок, направив дуло вверх, — металлический холостой лязг.

Осталось выяснить: какая буква для автоматической стрельбы. Но это потом. Прицел: для близи — целик с треугольной прорезью, для дали — поднимаемая планка с перемещающимся диоптром. Ребята с таким справятся, разве что, Гурину лучше объяснить. И брезентовые подсумки с запасными полными магазинами. Такой пулемет лучше припрятать и в качестве трофея в батальон не сдавать: может и самим пригодиться (хотя и не хотелось бы).

Приоткрылась водительская дверца, и в нее высунулось веснушчатое лицо Гурина:

— Товарищ командир, — позвал он, — там рация мигает — вызов идет.

— Сейчас, — опустил вниз польский пулемет Иванов, выбрался на крышу, спрыгнул на землю и залез на место Голощапова. Подсоединил штекер своего шлемофона к разъему пулеметчика-радиста и щелкнул тангентой. Голосовая связь появилась. Радист командирского танка майора Персова сообщал, что из-за проблем с подвозом горючего и других причин, батальон задерживается в пути. Приказано стоять хоть насмерть, но польские эшелоны категорически на запад не выпускать.

— Есть, — ответил Иванов, скрывая свою досаду на задержку подмоги, — стоять и эшелоны на запад не выпускать. Если пойдут на прорыв — дам бой. С пробитым котлом паровоза далеко они не уедут. Разве что пешим порядком. Тут уж я им без вас помешать не смогу. Конец связи.

— Что, товарищ командир, — спросил Колька, — наши задерживаются?

— Немного, — решил его успокоить командир. — Придется подождать. Не боись, Гурин, прорвемся. Давай-ка я тебя пока что познакомлю с польским ручным пулеметом. Да и с гранатами тоже.

Иванов привычно взобрался на крышу, наклонился в боевое отделение за трофеями, опять вернулся на место Голощапова и дал Кольке краткое наставление по ручному пулемету Браунинга и по гранатам: мало ли, вдруг и водителю воевать придется. «Ракетчиков» все не было, поляки не звали, Иванов вылез наружу и закурил «Казбек». Как по сигналу, из левой посадки ленивым прогулочным шагом, застегивая комбинезон (вроде, он отходил по нужде), вышел Голощапов, медленно обогнул броневик, довольно подмигнул командиру и, открыв правую дверцу, забрался на свое место. Еще через восемь минут во второй броневик вернулся Никитин. Экипажи в сборе. Пока все складывается на удивление удачно и без потерь. А пан полковник все советуется…

Отвлекшегося лейтенанта позвал высунувшийся из кабины Колька:

— Товарищ командир, — крикнул он, — там поляк, с которым вы разговаривали, вышел вперед и фуражкой машет.

— Это он меня зовет, — сказал экипажу. — Пойду — пообщаюсь.

Подошел ко второму броневику и вызвал Никитина — Сердюка решил на этот раз при машине оставить. Вдвоем приблизились к полякам. Полковника видно не было. Возле знакомого чернявого поручика стоял белобрысый худощавый офицер с тремя звездочками на погонах, но без полосок, как у пана полковника, который при первом общении интересовался: «на каком основании красный командир ставит им условия». Он козырнул двумя пальцами и поздоровался, в этот раз, наконец, назвавшись.

— Пан капитан Кузняр, — перевел чернявый поручик. (Советский командир и пулеметчик в свою очередь представились поляку). — Пан капитан будет говорить от имени пана полковника Збируга. Мы проверили: никаких советских танков в посадке сзади вас и на переезде нет. Он просит вас не препятствовать отправлению эшелонов. Пану полковнику очень бы не хотелось воевать с Красной Армией, но у него приказ: незамедлительно отправить эшелоны на запад. У вас здесь только два бронеавтомобиля. Вы не сможете нас удержать. Давайте, не допустим напрасного кровопролития.

— Зеленую ракету видели? — спросил Иванов. — Это был условный сигнал, по которому мои танки передислоцировались в другое место для засады.

— В посадках нет никаких следов от пребывания ваших танков: ни следов гусениц, ни сломанных кустов или деревьев. Их там не было, — продолжал переводить разоблачения поручик.

— Я не собираюсь вам ничего доказывать, — пожал плечами Иванов и нахально улыбнулся. Главное не где были раньше наши танки, а где они стоят в засаде сейчас. А насчет всего двух бронеавтомобилей, которые перед вами… Я и с одним вас удержать могу. Одного бронебойного снаряда вашему паровозу за глаза хватит, чтобы «спустить пар». Солдат у вас много, согласен. Планируете вручную вагоны толкать?

— У нас на платформах противотанковая артиллерия. Если мы ее сгрузим и скрытно перекатим в посадку — сможем вас уничтожить, не дав сделать ни единого выстрела.

— Это не правда, — блефанул, полагаясь лишь на слова давешнего польского сержанта об отсутствии пушек в эшелонах, лейтенант Иванов. — По нашим разведданным артиллерии у вас в эшелонах нет — первый пушечный выстрел будет за нами. Если вы пошлете своих солдат поджечь бутылками или подорвать гранатами наши броневики — возможно, им это и удастся. Возможно. Но далеко не сразу. Первым делом мы приведем в негодность ваш паровоз и завалим польскими трупами пространство вокруг себя. Кроме бронебойных снарядов для котлов ваших паровозов, у нас еще имеются осколочные и картечные выстрелы для пехоты. И по два пулемета в каждом броневике. Нападайте. Паровоз, наверное, со временем вы сможете заменить или отцепите от второго эшелона и будете толкать первый сзади. Но, даже двинувшись на запад, вы попадаете в следующую засаду — уже танковую. Снова уничтоженный паровоз и десятки, если не сотни, убитых и раненых. И неминуемый налет пикирующих бомбардировщиков.

— У вас нет никакой танковой засады.

— А вы проверьте, — пожал плечами и белозубо улыбнулся Иванов. — Стоит вам хоть на метр двинуть вперед эшелон или проявить по отношению к нам какую-либо агрессию — мы открываем огонь без предупреждения.

— Вы с вашими экипажами готовы умереть?

— За Родину и Сталина — да! Кроме того, мы знаем, что нас отомстят наши товарищи. Сполна отомстят. В случае нашей гибели, ваши эшелоны будут уничтожены: сперва остановлены танками, а потом разбомблены авиацией. Оставшихся в живых солдат, возможно, в плен и возьмут, а вот офицеров, виновных в нашей гибели… Очень я в этом сомневаюсь. Они, скорее всего, будут совершенно случайно застрелены вовремя неизбежных при всякой капитуляции случайных казусов.

— Пану капитану нужно доложить содержание этого разговора пану полковнику, — перевел чернявый поручик. Белобрысый пан капитан козырнул, развернулся и быстро зашагал к эшелону.

— Хорошо, — ответил Иванов и лениво кивнул. — Пускай докладывает. Будет что нам сказать — опять помашите. Но близко — ни-ни! Особенно в свете обещания пана капитана нас поджечь или подорвать.

Опять потянулось томительное ожидание. Рация все молчала. Подмоги все не было. Скоро начнет смеркаться — в темноте подобраться к броневикам будет легче. Возможно, поляки как раз темноты для нападения и дожидаются. Иванов распорядился отдыхать по очереди: двое в экипаже спят прямо в машине, сидя на своих местах, — двое на страже.

Совсем стемнело. Сразу поляки нападут вряд ли (если они, все-таки, решили прорываться), скорее — подождут еще. Чтобы у русских бдительность притупилась. И тут неожиданно (и, слава богу, которого, говорят, нет) взошла луна и добросовестно высветила окрестности — хоть в этом им повезло. Чистое звездное небо и яркая луна. Не день, конечно же — но если кто от посадки или вдоль путей двинется — заметить можно вполне. Если конечно не спать. Одному члену экипажа командир приказал дежурить внутри броневика, в башне, а второму — с наганом в руке караулить возле машины.

Кольке досталась смена вместе с командиром. Он упросил лейтенанта и наружу выбрался не только со штатным револьвером в уже расстегнутой кобуре, но и с трофейным ручным пулеметом, повешенным на ремень поперек груди и с двумя польскими гранатами (гладкой наступательной и глубоко рифленой оборонительной) в брезентовой сумке на поясе. Туда же на пояс Колька нацепил четыре брезентовых подсумка с запасными магазинами к трофею; заранее загнал патрон в патронник, передернув рукоять заряжания; поставил на предохранитель и с важным видом принялся бродить вокруг своей машины, неожиданно поворачиваясь и меняя направление движения (чтобы, как он мечтал, обмануть поляков, которые вот-вот из ближайшей посадки на него набросятся).

Поляки все никак не набрасывались. Десять килограмм пулемета системы Браунинга на шее казались уже всеми двадцатью. Запасные магазины и гранаты на поясе тоже перестали радовать — они только мешали ходить. Устал, сказывалось напряжение прошедшего дня, хотелось спать. Но нельзя. Он отвечает за весь экипаж. Его рубеж обороны — первый. Командир тоже не спит, но он в башне. Если поляки нападут, то вначале на него, Кольку Гурина. И он первый должен поднять тревогу. А если ему суждено погибнуть — товарищи услышат стрельбу и откроют ответный огонь. Отомстят гадам. И похоронят его торжественно прямо на этом месте возле железной дороги, и будет, почти как у Аркадия Гайдара: «Проезжают паровозы — привет Кольке! Пролетают самолеты — привет Кольке! А пройдут пионеры — салют Гурину!» Тьфу-ты, рано еще помирать. На хрен мне ваши приветы с салютами на том свете? Которого, к тому же, говорят, и нету вовсе. Еще пожить хочется.

Ему все чудилось движение в ближайшей посадке, в левой. Настороженный Колька перешел на правую сторону броневика; откинул, как показывал командир, сошки пулемета; поставил их на покатый капот и левой рукой прижал приклад к плечу. Кое-как прицелился в темную посадку (мушка в прорези прицела совсем не просматривалась); поводил стволом пулемета из стороны в сторону; поклацал переводчиком огня; напряг зрение. В посадке явно кто-то был. И не один. Что-то тускло блеснуло. Или ему показалось? Так и подмывало нажать на спусковой крючок и проверить работу незнакомого пулемета. Но командир категорически приказал первым не стрелять, если только поляки не полезут из посадки или не станут приближаться вдоль путей. С сожалением Колька опять включил предохранитель, повесил пулемет обратно на несчастную шею и снова принялся кружить возле бронеавтомобиля. Вокруг второй машины с наганом в руке степенно расхаживал Никитин.

У польского эшелона движение постепенно прекратилось: поляки, очевидно, расползлись по вагонам спать. Только перед паровозом, все еще слегка пофыркивающим белым в ночи дымом, между путей стояли и на чем-то сидели вблизи разложенного костерка полдесятка караульных. И что они охраняют? Можно подумать, два советских бронеавтомобиля с восемью членами экипажей первыми нападут на несколько сотен или даже тысяч польских солдат. Делать нам больше нечего. Вы нас не трогайте и спите себе спокойно. До утра. А мы вас трогать не будем (пока подмога не придет).

Из башни высунулся командир и тихо позвал.

— Гурин, подойди. (Коля подошел). Танки приближаются. По рации сообщили. Дуй на переезд. Но не беги. Спокойным шагом. Встретишь их и объяснишь ситуацию. Комбат с ними. Пусть теперь он командует. Мы свою работу, можно сказать, сделали.

— Есть, товарищ командир, — обрадовано козырнул Колька. — Встретить танки и объяснить комбату ситуацию.

Колька перекинул ремень уже опостылевшего ему чертового пулемета через плечо, забросив ставшее тяжелым оружие за спину, и зашагал между путей к переезду. Когда он дошел, танков еще не было, но неясный гул моторов и металлический лязг гусениц уже явственно доносились в ночной тишине. Вскоре приблизились, стали громче, из-за поворота пробились лучи фар. Светомаскировку танкисты не соблюдали. Торопились и не хотели сбиться с дороги, луны им, очевидно, не хватало и скрытностью решили пренебречь, а авиации польской и вовсе не опасались. Пока танки не приблизились, Колька отошел немного от дороги и посмотрел на подходящую колонну сбоку. Танков было пять. Характерные вытянутые силуэты — бэтэшки. Не густо. Не батальон. Но и не два бронеавтомобиля, с которыми они уже несколько часов панам полякам путь на запад геройски преграждают.

Колька вышел на дорогу и пошел навстречу долгожданной подмоге. Когда его осветили фары первого танка, он остановился, поднял перед собой руки крестом и улыбнулся вовсю ширь, сияя белыми зубами на испачканном немытом лице. Его танкистский комбинезон и характерный советский шлемофон узнали. Танк, качнувшись по инерции своей многотонной массой вперед, остановился в паре метров от него и обдал теплом и таким родным запахом бензина, масла, выхлопных газов и разогретого железа. Освещенный со спины фарами второго танка над башней с поручневой командирской антенной виднелся черный силуэт стоящего в открытом люке танкиста. Колька, подойдя к танку сбоку, узнал повернувшееся к нему круглое, наполовину закрытое очками лицо своего комбата и вскинул ладонь к виску:

— Товарищ командир батальона, разрешите, — начал по уставу Колька, но был прерван комбатом.

— Отставить! Фамилия?

— Гурин. Красноармеец Гурин. Водитель лейтенанта Иванова.

— Эшелоны где?

— Вон там железная дорога, — показал рукой Колька, — на ней эшелоны. Сколько — не знаем. Наши бронеавтомобили в пятидесяти метрах перед первым паровозом. Товарища Иванова слева от рельсов, а товарища Сердюка справа.

— Ясно. Залазь на танк, красноармеец Гурин. Показывай дорогу.

Колька перевесил пулемет с плеча наискосок через спину (по-кавалерийски) и, с трудом забравшись на танк, стал позади башни, ухватившись обеими руками за поручень антенны.

— Вперед, — скомандовал Персов своему механику-водителю и танк тронулся. — А это у тебя что, — спросил он, перекрикивая лязг гусениц и кивнув на пулемет.

— Пулемет, — гордо ответил Колька. — Трофейный. Системы, как сказал товарищ лейтенант, Браунинга. Геройски добыт в бою! Мы там поляков покрошили…

— Ты лично сколько покрошил? — улыбнулся майор.

— Да, я сам-то и не крошил, — смутился Колька. — Я же водитель… Зато я первый заметил, как они бросились на нас с бутылками бензина, чтобы поджечь и успел дать задний ход. А уже пулеметчик наш, Голощапов, вот он их и покрошил из курсового ДТ. А потом и товарищ лейтенант подключился, а потом и наш второй броневик… В общем, поляки сдались, а мы трофеи забрали. А вы их видели?

— Поляков ваших? Видели. Но проехали без остановки — к вам спешили.

— Переезд! — крикнул Колька. — Нам направо.

Майор поднял руку вверх и скомандовал своему мехводу остановиться. Справа в нескольких сотнях метров чернели под тусклым лунным светом два застывших по обе стороны от железнодорожных путей броневика; за ними просматривался поддерживающий пары в топке паровоз и маленький огонек костра перед ним. Персов внимательно осмотрел открывшуюся диспозицию в бинокль.

— Гурин, — сказал он, — оббежишь все танки и передашь командирам мой приказ: второй и четвертый съезжают с переезда с правой стороны от рельсов, идут вперед и останавливаются в десяти метрах от бронеавтомобиля с такой же дистанцией между собой. После остановки выключают фары, глушат моторы и разворачивает башни: второй вправо, четвертый — назад. Третий и пятый танки следуют за мной. Дистанция при остановке та же. Третий, остановившись, поворачивает башню влево, пятый — назад.

— Есть, оббежать все танки, — сказал довольный поручением Колька и, как и положено, повторил приказ.

— Да оставь ты свою железяку системы Браунинга, — ухмыльнулся Персов, — не украду. Положи на башню.

Колька с облегчением скинул на крышу башни свой поднадоевший трофей, спрыгнул вниз и побежал передавать приказ комбата. Вернулся, влез на башню, но пулемет больше на себя уже не вешал — просто придерживал его рукой. Командирский танк осторожно съехал с переезда и медленно залязгал траками вдоль путей.

— Гурин, — позвал сквозь лязг гусениц комбат, — звать-то тебя как?

— Колька, товарищ комбат, то есть Коля. Николай.

— Что-то я тебя не припоминаю. На сборы призвали?

— Так точно. На сборы.

— Погоди, так это тебя Иванов на своего прежнего водителя сменял?

— Меня, — обрадовался своей скромной известности Колька.

— А после окончания сборов остаться служить не хочешь? Стать кадровым красноармейцем?

— Да, — смутился Колька, — я об этом, как-то еще не думал.

— Сам-то откуда будешь?

— Из Харькова.

— Да ты что! И я из Харькова. Родился там и вырос. Где работаешь?

— Шофер я. На нашем паровозостроительном полуторку вожу.

— Вот совпадение. А у моих родителей сосед по квартире тоже там на полуторке шоферит. Случайно не знаком? Нефедов Саша?

— Да вы что! — теперь уже удивился Колька. — Товарищ майор, Сашка Нефедов ваш сосед? Это ж мой лучший друг. Мы с ним еще в Куряжской колонии подружились. И на завод вместе пришли. И жену его Клаву я хорошо знаю. Свидетелем у них в ЗАГСе был.

— Вот так совпадение, — тоже обрадовался Персов. — Я Сашу видел как раз в конце августа, когда в Харькове в командировке был. Отошел он уже после своей аварии? Память вернулась?

— Так вы ничего не знаете? — помрачнел Колька.

— Чего не знаю?

— Пропал Сашка. В начале сентября как-то странно пропал. Вдруг оставил Клаве непонятное письмо и пропал. А, скорее всего, арестован. Потом взяли всех, кто с ним был близок: и Клаву, и меня, и начальника нашего цеха и еще многих других. Через несколько дней внезапно, без объяснений, выпустили. Всех, как я понял, кого по его делу брали, выпустили. А сам Сашка так и не вернулся. Что с ним? Меня, как выпустили, буквально на второй день на учебные сборы призвали. К вам. Больше я ничего и не знаю.

— А соседей его по квартире не брали? — забеспокоился помрачневший майор.

— Вроде, нет. Я когда вышел, заходил к Клаве. Надеялся — и Сашка вернулся. Соседей по квартире не арестовывали. Это точно! Я вспомнил. С мамашей вашей, бабой Раей, вы, кстати, на нее похожи (я даже иногда думал: кого вы мне напоминаете?), я столкнулся в коридоре и поздоровался. Мы с ней знакомы.

— Ясно, — кивнул слегка успокоенный Персов. — Стой! — крикнул уже своему мехводу и поднял руку вверх остальным экипажам.

Танки замерли, плавно качнувшись на гусеницах; фары погасли; уставшие на марше перегретые моторы перестали гудеть; и в наступившей тишине до Кольки отчетливо донесся скрип разворачивающихся в нужных направлениях орудийных башен.

— Ну что, земляк, — обратился Персов к Кольке. — Веди к своему командиру. Пулемет свой не забудь. Который системы Браунинга.

И Колька, закинув за плечо опостылевший трофей, повел спрыгнувшего с танка майора к своему броневику. Радостный Иванов уже спешил на встречу. Требования устава слегка похерили оба — честь никто никому не отдавал — командиры ограничились лишь крепким рукопожатием. Лейтенант оперативно ввел майора в курс дела и в конце добавил:

— Вы уж извините, товарищ командир, но я полякам представился вашим званием и должностью. Для большей, так сказать, солидности. Петлицы под комбинезон спрятал и представился.

— Ну, — сверкнул в темноте желтизной прокуренных зубов Персов, — если для солидности, то можно. Только кто теперь, по-твоему, буду я? Полковник? Или сразу комбриг?

— А вы оставайтесь, как и я, майором. Еще одним майором. Почему бы еще одному танковому батальону не прийти на подмогу нашему?

— И то верно. В первом танковом батальоне аж целых два бронеавтомобиля, а во втором — уже прогресс: пять легких танков! Ладно. Разберемся. О! Смотри. Что-то паны поляки забегали возле паровоза. Кто-то даже чем-то машет. Зовет, что ли?

— А! Это наш, то есть их, переводчик, — всмотрелся Иванов. — Поручик польский. По-русски пан хорошо говорит. Я через него с остальными и общался. Я им к нашим броневикам ближе подходить запретил и велел, если что надо, оттуда фуражкой помахать. Слушаются. Пойдемте, товарищ майор, к ним. Пообщаемся.

И они пообщались. Сначала через чернявого поручика-переводчика с белобрысым капитаном. Потом пришел не выспавшийся встревоженный пан полковник в накинутой на плечи, по случаю ночной прохлады, шинели. Зачем Советы подогнали к эшелонам танки? Да так, на всякий случай. Чтобы у панов поляков не возникло желание в потемках сделать какую-нибудь глупость, о которой оставшиеся в живых сами же потом будут жалеть. Полковник уже ни с кем советоваться не намеревался. Он просто пообещал сдаться всеми, как оказалось, четырьмя эшелонами. Но только утром. Пусть солдаты выспятся спокойно перед пленом. Да и темно к тому же. К чему спешить? Никто уже на запад не едет. Котлы в паровозах потушить? Хорошо. Встречаемся на этом месте завтра, нет, уже сегодня в 6.00.

До назначенного срока, когда уже светало, к всеобщей радости, подъехали четыре грузовика с пехотой, еще один с боеприпасами, два бронеавтомобиля из взвода Иванова и бензозаправщик. Персов приказал Иванову обслужить свою бронетехнику, а переговоры с поляками взял на себя. Майор скинул комбинезон со шлемофоном и облачился в черную кожаную куртку с командирской фуражкой. Умылся из фляги и даже успел побриться умелой рукой, не порезавшись.

Во время обсуждения условий сдачи, слух Персова среди польского пшеканья неприятно резануло слово «жид». Круглое лицо майора побагровело и он расстегнул кобуру ТТ:

— Кому-то не нравится моя национальность? — не повышая голос, спросил он. (Все смолкли). — Кто сказал? Пусть выйдет.

— Пан майор, — принялся успокаивать Персова чернявый переводчик, — никто не хотел вас обидеть. Это в русском языке для вашей национальности существуют два слова: обычное, так сказать, «еврей» и, так сказать, с обидным смыслом — «жид». А в польском языке, так сложилось, слово только одно. И обидным оно у нас не считается. Так же, как и «юде» в немецком. Вы уж извините.

— Все равно, — не успокаивался майор, не убирая руку с расстегнутой кобуры, — пусть выйдет! (Поручик перевел и вперед протиснулся побледневший белобрысый капитан). — Что он говорил? Когда меня так необидно назвал?

— Он удивлялся, что в Красной Армии еврей может командовать батальоном.

— Передайте ему, что в Советском Союзе все нации равны. Командир батальона — это ерунда. Евреи у нас командуют и полками, и бригадами, и дивизиями, и корпусами, и армиями. Главное — личные качества. Пожалуйста: командир авиакорпуса — Яков Смушкевич, командарм — Григорий Штерн. Оба только что командовали нашими войсками в победных боях на Халхин-Голе, это в Монголии, если кто не знает или позабыл, где мы японцев разбили. В соседней с нами армии танковую бригаду возглавляет комбриг Кривошеин Семен Моисеевич. Еще вопросы по национальности будут? (Поляки молчали). Тогда продолжаем обсуждать условия сдачи ясновельможного польского панства советскому майору-еврею.

Продолжали недолго. Ясновельможное польское панство приняло все требования, выставленные майором, хоть и евреем. А куда им было деваться? С танками воевать?

Пока поляки аккуратно складывали оружие у эшелонов, экипажи лейтенанта Иванова заправили и привели в порядок свою бронетехнику, пополнили израсходованный боекомплект, плотно позавтракали и улеглись рядышком, подстелив под себя и укрывшись брезентом сверху, отсыпаться в посадке возле своих машин. Ждали прибытия подкрепления в виде танков и пехоты.

Вестовой Персова позвал Иванова к комбату. Новое-старое задание — продолжать разведку в сторону Дубно. По коням! Опять впереди всех два броневика с красными флагами на башнях: Сердюка и самого комвзвода. Колька опять через открытую в походном положении бронезаслонку глотает пыль, поднятую первой машиной. Не привыкать. Пыль — не пули. Лишь бы не стреляли.

Проехали село Рачин, встретив, кроме мирных жителей, только усатого полицейского на велосипеде и с карабином за спиной. Полицейский остановил на обочине свой педальный агрегат и спокойно проводил взглядом чужие броневики. Стоящий в своей башне Сердюк приветливо помахал ему рукой — полицейский не ответил, но и убегать не стал. За селом, почти сразу, начиналось Дубно.

На въезде прямо у дорожного знака в седлах расслабленно восседали полдесятка всадников в стальных касках — уланский патруль. Карабины кавалеристов мирно торчали стволами вверх наискосок за спинами, эфесы сабель спокойно желтели отполированной до блеска латунью в закрепленных под левыми крыльями седел стальных ножнах — к бою никто не готовился. Сердюк сбавил ход и медленно приблизился к патрулю. Иванов молчал и Колька, включив нейтралку, осторожно подкатился по инерции к корме переднего броневика.

— Стой, — скомандовал Иванов, и Колька плавно нажал на тормоз метрах в пяти от первой машины. Откинулась правая дверца броневика Сердюка и на дорогу выбрался пулеметчик Никитин. Он о чем-то переговорил с верхоконными и вернулся к своему отделенному. Доложил. Получил у него несколько листовок с речью Молотова и отнес нагнувшемуся с седла улану. Приветливо махнул на прощанье полякам рукой и быстрым шагом вернулся к своей машине. Опять переговорил с Сердюком и, наконец, подошел к терпеливо ожидающему в открытом верхнем люке Иванову.

— Товарищ командир, они говорят, — Никитин кивнул на поляков, — их пан полковник получил приказ в бой с Красной Армией не вступать и сопротивления не оказывать. В городе в основном тыловые части: несколько тысяч солдат и несколько эшелонов с имуществом. Их пан полковник ждет кого-нибудь из советских старших офицеров, уполномоченных вести переговоры.

— Ясно, — кивнул Иванов и слез на землю, — пошли, — скомандовал Никитину. Они уже вдвоем подошли к уланам, сидящим на крупных черных лошадях. Лошади, изредка шевеля губами, позвякивали свисающими удилами и лениво обмахивались хвостами, отгоняя надоедливых осенних мух.

— Скажи им, — приказал пулеметчику, — что офицеров в Красной Армии нет. А наши старшие командиры скоро прибудут и пообщаются с их паном полковником. (Никитин повторил по-украински. Уланы, похоже, в основном поняли). — Спроси: мы можем проехать через Дубно?

— Говорят, — перевел Никитин ответ, — что двумя бронеавтомобилями лучше в город не заезжать. Не все согласны с мнением полковника — не сопротивляться Советам. Есть недовольные и среди гражданских, особенно среди молодежи. Запросто могут на улице бутылку с бензином кинуть.

— Поблагодари за предупреждение, возвращаемся.

Они вернулись к командирскому броневику и лейтенант приказал Голощапову связаться с батальоном, сообщить обстановку и запросить дальнейших указаний. Указания получили: танки и пехота на подходе, не ждать, объехать Дубно проселками, выехать обратно на шоссе и продолжать разведку теперь уже в направлении Луцка. Опять подошли к полякам. Доброжелательные уланы, нагнувшись с коней, охотно объяснили по карте лейтенанта, вставленной под целлулоид палетки, удобный маршрут объезда города. Поблагодарили и распрощались.

По машинам и вперед. Оглянувшись назад, Иванов удовлетворенно заметил показавшуюся вдали на шоссе танковую колонну. Уланы не обманули. Следуя их советам, разведдозор Иванова беспрепятственно объехал Дубно проселками, выбрался на твердое гравийное покрытие шоссе и двинул на северо-восток. Даешь Луцк!

Несколько придорожных сел и местечек проехали без приключений. Армейские части на пути не попадались, даже ни одного полицейского на велосипеде не встретили. В одном селе, похоже, украинском, где им пришлось притормозить, пропуская стадо коров, их угостили кувшином молока, бутылью мутноватого бимбера (самогона), двумя пышными караваями, несколькими кольцами жирной домашней колбасы и корзиной яблок. Взяли, не обижать же приветливый братский народ. Правда, до привала командир запретил пить (особенно бимбер) и есть (разве что, яблоки).

Иванов, выглядывающий по пояс из башни, защищенный спереди поднятой полукруглой крышкой люка, периодически подносил к глазам бинокль и через пылезащитные очки напряженно всматривался вперед и в стороны. Их дозор (он сверился с картой) приближался к очередному перекрестку дорог. По поперечному шоссе с востока на запад в пешем строю двигалась довольно длинная колонна. Военная колонна. Судя по более темному, чем в Красной Армии, защитному цвету мундиров — польская.

Бронеавтомобили, не сбавляя скорости, катили к перекрестку. Поляки почему-то перестали спокойно двигаться на запад и забегали, засуетились. В конце их остановившейся колонны Иванов заметил несколько конных упряжек, свернувших в поле по эту сторону дороги. Наведя на них бинокль, он внезапно понял, что поляки снимают с передков пушки. Две маленькие невысокие пушечки. Похоже, противотанковые. Растянувшаяся в линию пехота сноровисто залегала в кювете за поперечной дорогой. Две группы солдат отделились и побежали навстречу дозору с двух сторон вдоль уже их шоссе взводными колоннами по три человека в ряд, норовя охватить приближающиеся русские броневики с флангов.

— Гурин, стоп! — скомандовал Иванов. — Минько, осколочным без колпачка. Заслонки и створки закрыть. Наблюдать в щели.

Оглянувшемуся, тоже заметившему неладное Сердюку, Иванов сделал знак руками остановиться и показал на снимаемые с передков польские орудия. Первый броневик тут же затормозил, Сердюк нырнул вниз, захлопнув крышку люка, и его башня стала поворачиваться, выцеливая левую пушку. Иванов тоже скрылся внизу, выключил оба стопора и торопливо завертел маховик поворота на второй скорости, поглядывая в оптический прицел. Первую, левую, пушку он пропустил, оставляя Сердюку, а когда в поле зрения показалась вторая, переключился на первую скорость поворота башни, подвел точнее и стал наводить по вертикали. Расстояние до цели было метров четыреста — можно бить прямой наводкой.

Паны явно готовились к бою, но первым открывать огонь ему все же не хотелось: еще оставалась крошечная надежда решить дело миром. В приближающий прицел лейтенант хорошо видел умелые и слаженные действия обученных расчетов. Они развели станины, воткнули в землю сошники, поднесли снарядные лотки, передали снаряды и зарядили. Тонкий хобот правого орудия довернулся и, кажется, смотрел ему прямо в лоб.

— Коля! — крикнул Иванов в ТПУ, — включай заднюю и по моему сигналу рывком назад.

Сам лейтенант повернул башню немного вперед, наведя перекрестье метров на десять левее польской пушки, и, мягко поставив ногу на педаль орудийного спуска, напряженно следил за ставшим на одно колено между пушками поляком с биноклем у глаз, похоже, артиллерийским командиром. Вот он поднял руку вверх: сейчас скомандует стрелять. А хрен тебе, ясновельможный.

— Назад, — резко выкрикнул Иванов, и броневик рванул задним ходом за мгновение до вспышки польских пушек. Командир тут же сам нажал на педаль спуска, и башенная сорокапятка зло огрызнулась огнем — небольшой огненно-черный султан разрыва пыхнул за правой вражеской позицией. Перелет. Упал подбегающий с двумя лотками в руках подносчик снарядов. Лейтенант чуть опустил прицел и взял упреждение — разрыв с недолетом между польских пушек. Трудно попасть в движении.

— Короткая, — скомандовал водителю. — И вперед.

После очередного не меткого выстрела Колька рванул машину вперед. По броне безвредно зацокали пули: расположившиеся вдоль поперечной дороги поляки открыли беспорядочный пулеметно-ружейный огонь. Обе вражеские скорострельные низенькие пушечки продолжали без остановки выплевывать желтые языки пламени и бронебойные снаряды. Минько, раз за разом открывая затвор, выбрасывал в гильзоулавливатель стреляную гильзу и сразу заряжал осколочным, предварительно сняв колпачок. Лейтенант раз за разом промахивался, но и поляки не попадали в рывками непредсказуемо дергавшуюся то назад, то вперед бронемашину.

Сердюк, к сожалению, тронуть с места свой броневик не догадался или не успел. По нему, похоже, попали: он выстрелил только один раз, промахнулся и замолчал.

— Короткая, — в очередной раз крикнул Иванов. — И назад.

Поляки опять промахнулись, а снаряд Иванова взметнулся взрывом прямо перед правой пушкой. Кто-то из орудийного расчета упал, задетый осколком. Броневик, ускоряясь, все катил назад.

— Стоп! — скомандовал Иванов Кольке. — Съезжай в левый кювет, чтобы только башня над дорогой торчала. Так. Хорошо. Еще метр. Стоп!

Броневик удачно скрылся в широкой в этом месте низине придорожной канавы, защитив свой корпус дорожной насыпью и повернув в сторону пушек только маломерный лоб своей низкой башни. Теперь лейтенант получил возможность почти безнаказанно, как на полигоне, расстреливать расположенные практически в чистом поле вражеские позиции. И он их расстрелял. Сперва его поставленный на удар осколочный снаряд угодил прямо в щит правого орудия — откинутая взрывом пушка повернулась вбок и осела. Добавил еще, не меняя наводку. На очереди левая, погубившая броневик Сердюка. Взрыв перед ней. Чуть приподнял ствол. Следующий снаряд метко угодил прямо в цель — отлетело колесо, и пушка ткнулась тонким на таком расстоянии хоботом в землю. Разбегающиеся от покореженных пушек расчеты. По ним зачем снаряды тратить? Из спаренного пулемета их, гадов. Иванов перенес ногу с левой педали пушечного спуска на правую пулеметного и, умело меняя наводку двумя маховиками, дал длинную очередь почти на треть диска. Залегли. Кто убит или ранен, кто затаился.

— Слева подбегают, — внезапно закричал Колька, наблюдая через триплекс в узкую переднюю щель опасно приблизившихся по полю пехотинцев. Около трех десятков поляков бежали плотной взводной колонной метрах в ста слева по сжатому полю, стремясь зайти советским броневикам во фланг. Продолжали безвредно, видно, для отвлечения внимания, стрелять из винтовок и ручных пулеметов солдаты, залегшие (торчали только каски) вдоль поперечной дороги. Броневик Сердюка не двигался и молчал. Но и не горел.

— Картечь, — скомандовал Иванов, переключил механизм поворота башни на большую скорость и в бешеном темпе завертел штурвальчик. Минько быстро, но осторожно, дернув за рычаг затвора, извлек из зарядной каморы уже вставленный в нее осколочный снаряд; подхватил его второй рукой, не дав упасть в мешок гильзоулавливателя; одел обратно колпачок для фугасного действия и вернул в боеукладку. А на его место дослал в ствол картечный выстрел.

Взвод бегущих строем по три в ряд с винтовками наперевес поляков неумолимо накатывался. Вот они уже на уровне броневика Сердюка. Десяток отделился и повернул к нему — добивать экипаж. Остальные продолжали свой бег ко второй машине. Иванов еще чуть подкрутил наводку и уверенно нажал ногой на левую педаль. Выстрел картечью меньше чем с полсотни метров смел два десятка набегающих тесной колонной поляков подчистую. На ногах не осталось никого. Конечно, погибли не все из них, но выжившие предпочли вжаться в землю и старательно изображать из себя мертвых.

Как и положено (пока командир не скомандует «не заряжай» или не назовет другой боеприпас), Минько, немедля ни секунды, опять дослал в пушку картечный выстрел. Иванов довернул башню правее, и следующая порция круглых свинцовых пуль хлестнула расходящимся веером по кормовой броне передней красноармейской машины, сметая обступивших ее врагов. Добивая оставшихся в живых, длинно застрочил курсовой пулемет Голощапова. Патронов Олег не жалел.

— Впереди справа за дорогой до взвода пехоты, — предупредил поглядывавший между обслуживанием пушки в боковую щель и открытый прицел спаренного пулемета Минько.

Иванов повернул башню и ожидаемо заметил вторую бегущую польскую взводную колонну уже справа от дороги. Вот только, увидев бессмысленную гибель своих товарищей по другую сторону шоссе, бежали они уже обратно, к своим. Бежали в беспорядке, сгрудившись толпой и гораздо быстрее, чем сюда. До этого боя Иванов бы их, ясное дело, пожалел и дал уйти. Но не сейчас, не после подбитой машины Сердюка. Для картечи они были уже далековато. Осколочным? Еще залягут после первого же разрыва — потом выковыривай их с поля.

— Гена, меняй диск на полный и сам берись за пулемет, — скомандовал он, поворачивая маховиком башню на новую цель. — Огонь с задних рядов вперед справа налево до полного уничтожения; я буду доворачивать.

Иванов, быстро работая маховиками, грубо подвел прицел спаренной установки к правому заднему убегающему поляку. Минько, схватив рукоятку пулемета, точнее, в пределах свободного хода в 5^о по вертикали и горизонтали, навел ДТ на противника и пальцем нажал на гашетку. Пока Иванов, крутя маховик, поворачивал башню обратно, Минько, как косой, скашивал длинной очередью тесно бегущих пехотинцев. Пули сперва настигли задние ряды, а передние, не зная о гибели своих товарищей, вместо того, чтобы упасть на землю еще живыми и затаиться, продолжали бежать во всю прыть, в надежде на спасение. Командир с башенным стрелком, потратив все 63 патрона из толстого трехрядного диска, сшибли на землю всех. Весь взвод. Убитые, раненые, живые — потом разберемся. Так им. Пся крев! За наших! Не хрен было нападать. Минько тут же заменил опустошенный диск на полный.

— Справа! Плюс тридцать. Пушку поднимают! — крикнул Голощапов, заметивший в свою боковую щель, защищенную триплексом, как остатки расстрелянных орудийных расчетов переворачивали обратно одну из подбитых пушек.

— Осколочный без колпачка, — тут же отреагировал Иванов.

Минько заменил снаряд, а Иванов довернул башню, быстро прицелился и выстрелил. В спешке в саму пушку он промахнулся, но близкий разрыв разметал нескольких человек — уцелевшие прыснули в стороны.

— Гена, пулемет. По убегающим, — скомандовал лейтенант. Минько перезарядил пушку и взялся за спаренный пулемет. Несколькими короткими очередями довольно быстро разогнал или положил на землю артиллеристов. Когда прекратилось видимое шевеление на расстрелянной позиции, Иванов опять заработал маховиками. Прицелился более тщательно и вторым выстрелом накрыл саму пушку. Добавил для верности еще один снаряд — теперь вряд ли из нее паны поляки стрелять смогут. Потом, на всякий случай, добил и левое орудие. После частого грохота башенной сорокапятки и треска обоих пулеметов в бронеавтомобиле, удушающе наполненном пороховыми газами и жаром от работающего мотора, наступила, можно сказать, тишина. Не считать же теперь шумом легкое тарахтение собственного двигателя на холостых оборотах?

Иванов смахнул едкий пот с бровей, припал глазами к панорамному перископу и, поворачивая его рукой, принялся внимательно изучать обстановку вокруг. Поляки, залегшие за поперечной дорогой, стрелять перестали. Виднелись только их торчащие в ряд каски защитного цвета. Тела, зеленеющие на коричнево-желтой, после сжатого урожая, земле в нелепых позах слева и справа от шоссе не шевелились. Сзади никто не угрожал.

Иванов довернул башню на ноль, откинул вверх полукруглую броневую крышку люка и осторожно выглянул над ней с биноклем, заодно проветривая боевое отделение. Поляки не стреляли. Бинокль приближал лучше панорамного перископического прицела и смотреть стало удобнее, дышать тоже. Среди лежащей вдоль поперечной дороги цепи Иванов отметил несколько пулеметных расчетов. Слева и посередке виднелись ручные (как их предыдущий трофей) на сошках, а справа, в конце отряда, почти напротив разбитых пушек, за дорогой — парочка плохо замаскированных станкОвых на треногах, которые, наверное, везли на повозках в арьергарде рядом с пушками. На левой части дороги внимание Иванова привлекла группа поляков не в касках, а в добротных угловатых фуражках и не с мягким, как он видел у рядовых, а с жестким верхом; у нескольких были бинокли. Офицеры! Мать их. По команде кого-то из этой группы их и атаковали.

Иванов опять спустился в душную башню, не закрывая люк, и навел пушку на группу в фуражках с биноклями. Еще громче из-за открытого люка бахнула собственная пушка. Небольшой султан взрыва с недолетом поднялся прямо на поперечной дороге перед офицерами. Не меняя прицел, добавил. Погибли польские командиры или нет — было не понятно, но больше никто с биноклями и в добротных угловатых фуражках на этом месте не маячил. Скрылись в кювет и ближайшие к месту обстрела солдаты в касках. Иванов довернул башню вправо на плюс тридцать, где, слегка скрытые дорогой, стояли, растопырив треноги, станковые пулеметы. Навел и семью снарядами разметал их вместе с расчетами к такой-то матери.

Потом решил планомерно заняться огневыми точками ручных пулеметов вдоль дороги. Начал справа. Выстрел. Промах на пять метров вправо. Выстрел. Недолет. Все еще невредимый пулеметчик, подхватив свой браунинг, скрылся в кювете за дорогой. Исчезло и большинство касок над поперечной дорогой — поляки попрятались, оставив только нескольких низко пригнувшихся наблюдателей.

— Гурин, выезжай на шоссе и стань перед машиной Сердюка, — скомандовал Иванов, прекратив мало результативную стрельбу.

— Есть, командир.

Колька осторожно выехал из спасительного кювета на шоссе; стараясь не наезжать на лежащие вокруг переднего броневика вражеские тела (хотя несколько раз ему это не удавалось и тяжелая машина слегка переваливалась на колесах, давя податливую человеческую плоть), объехал бронеавтомобиль Сердюка слева; медленно сдал задним ходом, руководствуясь подсказками лейтенанта, выглядывающего из люка назад, и остановился буквально в паре метров от его капота. Иванов через бинокль очень внимательно огляделся вокруг. Ничто опасности не внушало.

— Замените, если мало осталось патронов, диски, — напомнил экипажу командир. — Голощапов, Минько, во все глаза следите за поляками вдоль дороги. Чуть что — бейте без команды. Лучше лишнего убьете, чем позволите кому-нибудь выстрелить. Гурин, глуши мотор и выходи наружу. Проверь, что с ребятами.

— Есть, командир.

Колька заглушил мотор, расстегнул кобуру и осторожно вышел из броневика, прикрыв, но не захлопнув, обратно дверцу. Иванов нырнул вниз, в боевое отделение, взял трофейный ручной пулемет и брезентовые подсумки с запасными короткими магазинами, снова высунулся из башенного люка, поменявшись местами с Минько, снял оружие с предохранителя и с лязгом передернул затвор. Поручив пулеметчику и башенному стрелку следить за дальними поляками, сам решил обезопасить экипаж и особенно незащищенного броней Кольку от, вполне возможно, затаившихся в поле и на дороге вокруг броневика среди убитых очень даже живых вооруженных врагов.

Подбегая к машине товарищей, Колька заметил пробоину с вогнутыми вовнутрь краями аккурат под передней броневой заслонкой водителя. Пробита была и левая часть маски пушки. Разворочена, похоже, изнутри, бронезаслонка в водительской дверце. Он дернул эту дверцу — заперта. Позвал товарищей, погрюкал кулаком — тишина. Оббежав вокруг, увидел развороченную в двух местах правую сторону бронированного капота и еще одну дыру от снаряда сбоку в конце боевого отделения. Подергал дверцу пулеметчика — тоже не открывается. Опять покричал и постучал — глухо. Как в танке. Хотя, это и бронеавтомобиль. Стал на подножку под дверью пулеметчика; с нее, держась за ствол пушки, повернутой на 30^о вправо, — на широкое заднее крыло; оттуда — на крышу башни. Полукруглый башенный люк был опущен, но не заперт на защелку и Колька, потянув на себя, смог откинуть его в вертикальное положение…

Изнутри тошно и едко пахнуло сгоревшей взрывчаткой, свежей кровью и содержимым кишечника. Когда глаза привыкли к полутьме, Колька разглядел на полу боевого отделения под башней два беспорядочно переплетенных между собой тела, соскользнувших со своих сидений. Темно-синие и до этого грязные и промасленные комбинезоны были разорваны и густо залиты черным. Хочешь, не хочешь, а в середку лезть надо. Может, кто и живой остался — раненный. Осторожно, стараясь не наступить на тела товарищей, побледневший от ужаса — аж веснушки пропали — Колька спустился вниз. С трудом сдержал рвотный позыв, пересилил (я же мужик!) ударившую в голову панику и, частично отрешив сознание, осмотрел первое тело. Еще с полчаса назад это был башенный стрелок Семочкин. Сейчас перед Колькой в исковерканной позе лежал еще теплый труп с безобразно развороченной спиной и правым боком.

Колька зачем-то (вроде это было сейчас нужнее всего) прикрыл ему глаза, по возможности бережно отодвинул в сторону и с еще большим содроганием посмотрел на второго. У командира экипажа Сердюка совершенно не было лица, глубоко иссеченная грудная клетка сквозь черную кровь кое-где белела осколками ребер, а из вспоротого живота жутко вывалилось на пол безобразное месиво сине-красных внутренностей. Похоже, бронебойный снаряд, пробив маску пушки, разорвался прямо перед ним. Колька, с трудом преодолев жалость к убитым товарищам и брезгливость к их обезображенным трупам, отодвинул изуродованные останки отделенного ближе к корме; низко нагнулся к залитому черным и липким полу и еле смог заглянуть под переднюю снарядную укладку и бензобаки в отделение управления.

Водитель Дубенко навалился влево на свою дверь и тоже был мертв еще с самого начала боя. Легко преодолевший, хоть и под углом, лобовую броню 37-мм снаряд почему-то не взорвался и, просто как болванка, размозжил ему голову до неузнаваемости. Сделав свое убийственное дело, снаряд изнутри врезался в триплекс и, разворотив его вместе с броневой заслонкой, вылетел наружу.

Остался пулеметчик. Никитин. Завалившийся головой вперед под свой пулемет. Живой! Мать-перемать! Даже застонал, когда Колька его тронул. Никитину еще повезло, что ни один снаряд или осколок не пробил внутренние бензобаки. Если бы это произошло, то, судя по рассказу Голощапова, он бы сгорел вместе с полыхнувшей машиной. А там бы и снарядная боеукладка рванула… Гурину с трудом удалось протиснуться верхней половиной своего небольшого, хоть и мускулистого туловища вперед и приподнять защелку на правой дверце. Пролезть целиком в тесное отделение и так занятое двумя телами (раненным и мертвым) он не смог. Поэтому вернулся в башню, выбрался через верх, спрыгнул на дорогу и распахнул отпертую дверцу пулеметчика.

Внезапно непривычным тарахтеньем совсем рядом заработал незнакомый пулемет (свой ДТ, он запомнил, стучал не так). Колька присел у броневика и судорожно полез в расстегнутую заранее кобуру. Тарахтенье прекратилась. Стрелял командир из трофейного браунинга. По «ожившему» справа на поле поляку стрелял. Теперь поляк умер уже окончательно и притворяться перестал. Иванов помахал Кольке рукой: мол, все в порядке, продолжай.

— Только Никитин живой, — уведомил Колька командира.

— Что с ним?

— Еще не знаю, — пожал плечами бледный как смерть Колька, — но он хоть дышит. Остальные — всё. Мертвы.

— Сам его не тащи из машины. Сейчас Голощапов тебе поможет.

Из броневика, низко пригибаясь, выбрался на дорогу курносый радиотелеграфист-пулеметчик и подбежал на помощь.

Пока они соображали, как сподручнее вытащить раненного товарища наружу, решил пострелять кто-то из поляков, залегших за поперечной дорогой. Самого выстрела они не слышали — пуля неприятно чпокнула в броню рядом с ними, отбив зеленую краску до блеснувшего металла, и ушла в рикошет. Голощапов сразу загородился от польской цепи приоткрытой на 90^о дверцей, а Колька перегнулся вовнутрь и, поднатужившись, в одиночку взгромоздил бессознательного отяжелевшего Никитина на его же собственное сиденье.

В ответ на польский выстрел грохнуло осколочной гранатой башенное орудие, и опорожнил до конца вдоль поперечной дороги малоемкий магазин трофейного пулемета Иванов. Поляки попрятали в кювет свои плохо защищенные касками головы и больше не привлекали к себе внимания.

Голощапов перехватил расслабленное тело Никитина под мышки и потянул из кабины, Колька взялся за обутые в грязные сапоги ноги. Нести было неудобно: безвольное тело провисало почти до земли. Положили Никитина прямо на дорогу за кормой своего броневика и стали осматривать. На залитом кровью и забрызганном мозгом комбинезоне никаких лишних дырок не нашли. Осторожно сняли шлемофон: голова в крови, но, вроде, цела. Расстегнули комбинезон и гимнастерку: спереди никаких ран, так, мелкие царапины да синяки. Бережно перевернули на спину — тоже без повреждений. Лейтенант с башни бросил флягу и индивидуальный пакет. Крикнул:

— Голову промойте.

Так и есть: небольшой осколок пробил шлемофон, вошел в череп слева и застрял. Даже край наружу торчит.

— Это от брони осколок оторвался, — оценил ранение более опытный хоть и тоже до Польши не воевавший Голщапов. — Если не глубоко вошел и мозг сильно не поврежден, глядишь, еще и выживет.

Пулеметчик довольно умело перебинтовал голову Никитина поверх осколка и застегнул на нем обратно одежду. Под затылок заботливо подложил его же шлемофон. Порядок. Чем еще товарищу поможешь? В медсанбат бы надо. Командир сверху все видел и распорядился:

— Там тень. Пусть пока полежит. Голощапов, к рации. Свяжись с батальоном. Гурин, броневик Сердюка на ходу?

— Не знаю. Там капот пробит в нескольких местах. Я проверю.

— Давай.

Колька приподнял правую пробитую заслонку капота: снаряд, с легкостью преодолев тонкую противопульную броню, разворотил и мягкий алюминиевый блок цилиндров. Дальше можно было не проверять, и Колька опустил заслонку обратно.

— Каюк двигателю, — ответил на вопросительный взгляд командира. — Может, ребят достать, пока тела не закоченели?

— Правильное предложение. Сейчас Голощапов тебе поможет. Связи все равно нет.

И Олег помог. Вдвоем они вытащили, неприятно измазавшись, всех троих на дорогу, а потом бережно уложили в ряд на обочине, в сторонке от убитых поляков. Колька отрезал своим трофейным штыком кусок брезента и лопатой, взятой с броневика, собрал на него с пола оторванные ошметки тел, стараясь не рассматривать этот кровавый дурнопахнущий кошмар. Связал брезент узлом и положил рядышком с телами.

— Может, похороним? — спросил Колька командира.

— Потом, — вздохнул командир. — Ребята теперь и подождать могут — они теперь не спешат. С батальоном связи нет. Голощапов, — окликнул радиотелеграфиста-пулеметчика, — иди снова пробуй наладить. Нам пока одной машиной дальше двигаться смысла нет, но с оставшимися панами разобраться не мешало бы, — командир кивнул в сторону залегшей в нескольких сотнях метров впереди цепи. Но сначала… Гурин, ты смотрел: там пушка и пулеметы в порядке?

— Вроде, да. Но специально я их не разглядывал.

— Тогда так: нельзя вот этих вот, он кивнул на скошенных картечью и пулеметом поляков вокруг, без проверки оставлять. А то, двинемся мы вперед — с теми за дорогой разбираться, а тут вскочит какой-нибудь притворяющийся убитым, заберется в пустой броневик, да и влупит нам в корму бронебойным. Подойди. На вот тебе твой любимый пулемет. И подсумки с запасными магазинами нацепи. Проверишь: нет ли живых.

— А если есть? Застрелить?

— Ты ведь из Харькова. По-украински говоришь?

— Конечно. В колонии в школе учили.

— Ты вначале подойди к ним поближе и громко крикни, чтобы, кто живой, вставали и сдавались. Мол, кто сам не сдастся, — ты застрелишь. А дальше обойди всех, в чьей смерти сомневаешься — пни ногой или сразу стрельни. Особо не зверствуй: раненых не добивай. Мы, все-таки, Красная Армия, а не германские фашисты какие-нибудь.

— Понял, товарищ командир, в смысле, есть, — кивнул Колька, застегивая на себе второй пояс с подсумками для магазинов и беря тяжелый ручной пулемет поудобнее.

— Для одиночной стрельбы ставь флажок переводчика огня в переднее положение, для автоматической — в среднее. Я на практике выяснил.

— Ясно, — бросил взгляд на переводчик огня Колька.

— Погоди, Гурин, — спохватился Иванов, — постой пока. Я, получается, тебе свой пулемет отдал, а сам останусь тебя прикрывать с одним лишь биноклем и наганом. Голощапов, связи все нет?

— Нет, — ответил тот.

— Тогда сбегай в броневик Сердюка, сними мне курсовой пулемет и принеси. И диски прихвати, сколько сможешь.

Голощапов принес вынутый из шаровой установки ДТ с парой запасных дисков и передал все на башню командиру.

— Вэльмышановни паны ляшськи воякы! — закричал Колька. — Хто з вас щэ жывый, прошу встати бэз збройи з пиднятымы до горы рукамы. Обицяю жыття. Рахую до пъяты. Потим пэрэвирю кожного. И хто сам не встав — вбью бэз жалю. Одын, два, тры, чотыры, пъять — я пишов шукать. Хто нэ встав — я нэ вынэн.

Никто не отозвался и Колька начал с осмотра тел, лежащих на дороге. Судя по многочисленным кровавым ранам на мундирах — вокруг броневика живых не было. Правда, кое-кого он сапогом все-таки пошпынял. Исключительно на всякий случай. Колька вздохнул и углубился в поле, где среди желтеющей на коричневой земле стерни вповалку лежали жертвы первой картечи.

Большим пальцем он поставил флажок переводчика огня в среднее положение и для острастки, а также из чисто ребячьего желания опробовать незнакомый пулемет, дал короткую очередь над полем. Браунинг непривычно и тяжело забился в руках, постепенно задирая ствол вверх, на землю мягко посыпались пустые маслянисто блестящие гильзы. Боязливо приподнялся один солдат, вытягивая вверх трясущиеся руки.

— Йды сюды, — позвал его Колька, — нэ бийся.

Поднялись еще несколько человек, один мог поднять только левую руку: пробитая правая висела окровавленной плетью.

— Ходь до мэнэ! — приказал Колька, — Уси! — и они медленно подошли. Кто хромал, кто просто боялся, многие были ранены.

— Стояты! — остановил Колька первого подошедшего метрах в трех от себя. Остальные поняли и, приблизившись, стали рядом.

— Гэть усю зброю, ножи, амуныцию та набойи кынуты на зэмлю, — продолжал командовать Колька. — Потим я вас усих обшукаю — у кого знайду хоч складаный ниж — розстриляю на мисти к бисовой матэри! Пся крев! (вспомнил он польское ругательство).

Поляки, большей частью поняв ультиматум, послушно скинули перед собой остававшееся на них снаряжение и вывернули карманы. Обыскивать их Колька не стал, а приказал выйти на шоссе в десяти метрах впереди от своего броневика и сесть прямо на дорогу. Руки разрешил опустить. Хромающего последним солдата он задержал.

— Стий, — сказал ему. — Ты поранэный?

Поляк кивнул и показал на пропитавшуюся кровью штанину на бедре.

— Визьмы, що тоби трэба для пэрэвъязкы. И соби, и товарышам, якщо йим тэж потрибно.

— Дьженькуе бардзо, — поблагодарил поляк и, порывшись в груде амуниции, вытащил несколько перевязочных пакетов.

— Йижу та воду тэж визьмы. Скилькы трэба. Дозволяю, — добавил заботливый Колька. Правильно сказал командир: мы ж не фашисты германские.

Поляк вывернул содержимое чужого подобранного ранца на землю и загрузил доверху перевязочными пакетами, фляжками, консервами в жестяных банках и холщевыми мешочками. С трудом забросил набитый ранец за плечи и, слегка обнадеженный, что еще поживет, захромал к своим. У Кольки даже промелькнула мысль помочь раненому нести тяжелую ношу, но он ее от себя отогнал, как легкомысленную и чересчур милосердную. Война, однако. Мы хоть и не фашисты, но пусть паны поляки знают свое место. Не хрен было на нас нападать. Сдались бы, как прочие нормальные поляки уже два дня делают — были бы все живы и здоровы.

Пленные сели на дороге под присмотром пулеметов броневика, а Колька двинулся дальше — проверить не вставших. В смерти большинства сомневаться не приходилось — достаточно было только беглого взгляда. Не требовалось ни сапогом шпынять, ни пулю тратить. Если бы Колька до этого не насмотрелся вблизи на изуродованных смертью товарищей в броневике, он мог бы и не справиться со вновь подкатывающей к горлу тошнотой. Но приходилось держать марку, в том числе и перед панами. Нечего им знать, что это всего лишь его второй бой и вторые увиденные вблизи убитые.

Кто-то из солдат упал лицом вниз и на его спине виднелись выходные отверстия свинцовых картечин: страшные рваные раны, обрамленные клочьями мундира. Кто-то поймал картечину уже на излете, ослабевшую, пронзившую до этого тело товарища. У этих не было пробоин на спине, но неестественные позы: подломленные под себя руки или ноги, вывернутые шеи — однозначно не могли принадлежать живому человеку. Кого-то картечь опрокинула назад. Тут тоже все было ясно: небольшие аккуратные черные дырочки в промокших вокруг от крови мундирах. Кто в грудь получил, кто в живот, кто в лицо под каску.

А этот куда получил? Лежит себе спокойно лицом вниз, мундир на спине целый, ноги не вывернуты, левая рука согнута в локте и в нее уткнулась голова в каске, правой рукой винтовку держит. Сапогом его стукнуть? Или стрельнуть? Э! Да он никак дышит! Колька решил стрельнуть и клацнул переводчик огня в переднее положение. Зачем очередь? Одиночного хватит. «Труп», услышав остановившиеся над ним шаги и слабый металлический щелчок, все понял, повернулся и тоненько заголосил:

— Ни стшэлай.

Колька наставил ручной пулемет на бледного поднимающегося на ноги поляка. Светлоглазый щуплый перепуганный парнишка. Наверное, ровесник самому Кольке.

— Ни руб тэго, — умолял поляк, вытянув вверх трясущиеся руки. Его брюки и низ мундира были мокры, и Колька не сразу понял, что это у него не кровь. Юный солдатик от страха всего лишь обмочился. Говорят, бывает. Сам Колька, даже при страшенном испуге, никогда потребности в этом не испытывал.

— Чому ты нэ здийнявся до горы, колы я пропонував цэ зробыты? — спросил Колька, не отводя от парнишки нацеленный пулемет.

Понял его парнишка или нет, но пропшекал он в ответ, что-то совсем уж непонятное Кольке. Что-то вроде: «Булэм пшоражонэ». Поражен он был что ли? Не все слова, как видно, в польском и украинском сходны. И что теперь? Пристрелить его, как и обещал? Но мы же не фашисты. Испугался его ровесник. Ясное дело. А-а-а. Хрен с ним. Пусть живет.

— Усю зброю, набойи, амуницию, ножи кыдай на землю та йды до свойих. Зассянэць.

Обрадованный парнишка, освободившись от всего, потрусил по полю на шоссе, не опуская задранных рук. Колька продолжил обход павших. Нашел еще двоих живых, но тяжело раненных. Опасности они точно не представляли, но и сами явно идти не могли. Колька воткнул в мягкую землю возле раненых брошенные винтовки стволами вниз, чтобы найти их было легче. И вернулся на шоссе.

Помилованный им парнишка уже не трясся, а перевязывал простреленного в области ключицы раздетого до пояса сидящего товарища. Колька ему велел, где словами, где жестами, как закончит, сходить обратно в поле и перевязать двоих раненых, возле которых торчат вверх винтовки. Потом сразу вернуться. И не вздумать «баловать»! Сам Колька отправился на другую сторону от шоссе, где командир с башенным стрелком на пару так удачно скосили из спаренного пулемета улепетывающий обратно второй взвод. Там выживших оказалось больше: шестеро самостоятельно вышли на дорогу, а четверых перевязали на месте и тоже оставили под воткнутыми винтовками.

Успешно справившийся с заданием Колька вернулся к командиру. Остальной экипаж в его отсутствие тоже не бездельничал. Правда, основная работа досталась Голощапову — Минько и сам Иванов были на страже. Олег по очереди отстегнул от курсового и башенного пулеметов парусиновые растянувшиеся мешки гильзоулавливателей со стальными спиралями внутри, вынес их наружу и опорожнил на обочину, открывая снизу защелки, напоминающие крупный женский кошелек с металлическими шариками на конце.

Повыбрасывал туда же стрелянные, до сих пор еще едко пахнущие сгоревшим порохом, снарядные гильзы. Опустошенные трехрядные магазины пулеметов отнес в подбитый броневик, а на их место в боеукладке вставил набитые оттуда же. Заполнил до отказа и снарядную укладку для орудия. Спросив командира, вытащил из поврежденного бронеавтомобиля все оставшиеся полные пулеметные диски, упаковал их в отрезанные куски брезента и крепко приторочил на задние крылья БА-10 к привинченным над ними цепям Оверолл, используемым для езды по бездорожью. Туда же прикрепил и завернутые в брезент второй пулемет и вынутый, чтобы никто не смог воспользоваться башенным орудием, пушечный клиновой затвор. Занес в кабину гранаты, ракетницу и личное оружие погибшего экипажа и раненого Никитина. Документы отдал лейтенанту. Сел на свое место и опять попробовал радиостанцию — связи с батальоном по-прежнему не было, даже в режиме телеграфа.

По очереди, наблюдая и за пленными (которым Голощапов по приказу командира вынес пару листовок с речью Молотова) и за лежащими вдоль поперечной дороги поляками, подкрепились всухомятку, в том числе и крестьянскими гостинцами (без спиртного, конечно), перекурили. А связи и подкрепления все не было. Залегшие поляки (каски из кювета по-прежнему виднелись) тоже активности не проявляли: и не убегали, и не стреляли.

— Коля, а тебя поляки, которых ты пленил, хорошо понимали? — спросил Иванов.

— Ну, товарищ командир, не так, чтобы очень, слова многие все-таки отличаются. Но жестами я им непонятное кое-как втолковывал.

— Это хорошо. Пошли к ним. Будешь им мои слова втолковывать.

— Спроси, кто у них старший по званию, — велел лейтенант, когда они приблизились к сидящим пленным. Поляки поняли Кольку и вперед вышел солдат с забинтованной рукой на перевязи с тремя желтыми нашивками на погонах. Раненая рука была правой, поэтому он не козырял.

— Старший капрал Грынь, — представился он, и лейтенант Иванов понял это без Колькиного перевода.

— Спроси его, — велел он Кольке, — сколько их, куда направлялись, кто ими командует, и почему приказал напасть на нас.

Колька пересказал вопрос по-украински, подкрепляя слова жестами. Поляк его понял. У них оказался сборный отряд из разных подразделений под командованием майора Скульского. Куда шли — он не знает. Почему майор приказал атаковать, старший капрал тоже не знал.

— Ладно, — кивнул лейтенант, — сделаем вид, что поверили. Переводи. Мы предлагаем его товарищам сложить оружие и не проливать напрасно кровь. За нами идут танки и грузовики с пехотой. Даже наш броневик в одиночку, безо всякого риска для себя, может, приблизившись к залегшему отряду, уничтожить еще много польских солдат. Я ему предлагаю отправиться парламентером к своим товарищам.

Старший капрал, не раздумывая, согласился. То ли действительно согласен уговаривать своих на капитуляцию, то ли думает просто сбежать. Ладно, не велика птица, даже если сбежит.

— Еще добавь. Я жду ровно 15 минут, после его подхода к своим. После этого, если не сдадутся, атакую. Если его товарищи согласятся на сдачу — они должны поднять белый флаг и выйти безоружными на дорогу, вдоль которой сейчас лежат. И вот, — лейтенант Иванов достал из командирской сумки еще тонкую пачку листовок, — пусть почитают, прежде чем решать.

Старший капрал ушел. Идти ему было далеко, время еще было, и командир приказал Кольке дозаправить бронеавтомобиль. Колька хлопнул себя по лбу под шлемофоном: как он сам об этом не подумал? И побежал к подбитой машине. Нашел там пустую канистру, нужный гаечный ключ, залез в жутко пахнущую кабину и, поочередно сливая бензин из обоих внутренних баков, заполнил под завязку свои.

Пока он эти занимался, раненый парламентер дошел до поперечной дороги и скрылся в кювете. Лейтенант Иванов засек время. Он послал Кольку сбегать к сидящим на шоссе пленным, чтобы велеть им передвинуться на поле. Сесть на поле и не разбегаться — ждать приближающиеся части Красной Армии. И не вздумать хвататься за оружие — иначе будет открыт огонь. Они уже повоевали, испытали на себе мощь советского броневика. Еще Иванов велел полякам бережно унести с собой Никитина и ухаживать за ним, как за своим собственным раненным товарищем.

Колька сбегал к пленным и кое-как передал. Пленные согласно закивали головами, замахали руками: что, мол, они не будут ни убегать, ни оружие хватать, и ушли с шоссе. Четверо на раскатанной шинели аккуратно перенесли на поле по-прежнему бессознательного русского пулеметчика.

Когда истек срок ультиматума, вернувшийся Колька запустил еще не остывший мотор, в броневике задраили дверцы, опустили заслонки с триплексами, башенный люк и решительно двинулись в атаку. В плотно закрытой машине сразу стало невыносимо жарко и душно, предстоящий бой с одной стороны, тревожил Кольку, с другой, он был не прочь «отмстить неразумным полякам» за погибших товарищей, хотя особо близок ни с кем из них и не был. Голощапов, напрягая зрение и сжав рукоятку пулемета, пытался следить в узкое отверстие шаровой установки за приближающимися врагами. Лейтенант Иванов обеими руками ласково поглаживал рукоятки маховиков башни и пушки, и внимательно следил в свой телескопический прицел за поперечной дорогой. По мере приближения к ней ему приходилось понемногу опускать пушку. Ногу он на педаль спуска пока не переносил, опасаясь случайного выстрела. Минько поглядывал и в прицел спаренного пулемета, и в правую боковую щель, прикрытую триплексом, и даже в заднюю. Касок над дорогой больше не становилось, основная масса поляков, скорее всего, до сих пор скрывалась в кювете.

Когда до вражеской позиции оставалось метров сто, из кювета неспешно, как-то нехотя, поднялась густая длинная шеренга. Руки не поднимали, но и винтовок в руках не было видно. Заполоскался на слабом ветру небольшой белый флаг. Поляки вышли на дорогу и, очевидно по неслышной на таком расстоянии команде, сжались ближе к перекрестку в четыре более коротких и плотных ряда.

— Ну, что, — с облегчение высказался Голощапов, — похоже, война откладывается. Паны, мать их так, соизволили сдаться.

— Соизволили, — согласился Минько. — Только, Олежка, думаю, испугались они не нашего одинокого бронеавтомобиля и разум с совестью у них вряд ли проснулись. Подмога сзади появилась. Похоже, не меньше роты на грузовиках нас догоняют в сопровождении пары Ба-20. Вот поляки и поумнели невзначай.

— Стоп, — скомандовал Иванов. — Здесь наших подождем.

Броневик остановился, подняли, проветривая, все бронезаслонки и башенный люк; слегка приоткрыли боковые дверцы. Иванов стал на свое сиденье и высунулся из башни назад, радостно встречая подходящую колонну Красной Армии. Колонна шла плотно, без боевого охранения обычным походным порядком, как, вроде, и войны вокруг никакой нет и быть не может (может, они забыли, что уже не у себя в Киевском военном округе, а в Польше?). Впереди два легких пулеметных броневичка, за ними — полуторки тесно набитые запыленной пехотой при полном походном снаряжении: глубокие каски, ранцы со скатками шинелей вокруг; длинные винтовки, уткнутые прикладами в пол, и прочее многочисленное солдатское снаряжение, обвешанное вокруг бойцов. Когда колонна приблизилась к месту недавнего боя, один грузовик, очевидно по команде, съехал на обочину и из него высыпались красноармейцы, держа оружие в руках.

Иванов, приказав экипажу, невзирая на прибывшую подмогу, не расслабляться и следить за панами, выбрался из башенного люка наружу и спрыгнул на щебенчатую дорогу. Легкие броневики, представляющие из себя, по большому счету, слабо бронированные эмки с цилиндрическими пулеметными башенками на крышах, объехали старшего пушечного собрата и остановились впереди него. Причем второй БА-20 выдвинулся параллельно первому и занял встречную полосу движения. Запыленные пулеметчики в синих комбинезонах, они же командиры машин, по пояс высовывались из тесных башенок, откинув назад сильновыпуклые круглые люки.

Остановился передний грузовик. Из кабины соскочил на дорогу улыбающийся невысокий круглолицый пехотный лейтенант, ровесник Иванова. Козырнули, представились друг другу и крепко пожали руки. Поговорили. Нежданной подмогой оказалась стрелковая рота из 45-й стрелковой дивизии. Усиленная рота, подкрепленная двумя бронеавтомобилями и двумя 76,2-мм короткоствольными пушками-полковушками. Командует капитан Проценко. Он в третьей машине. Никаких советских танков лейтенант Карпенко, командир первого взвода, на шоссе между Дубно и этим перекрестком, к сожалению, не встречал.

Подошел серьезный, в отличие от своего улыбчивого лейтенанта, черноусый крепкотелый капитан Проценко. Молча ответил на козыряние Иванова, руку для рукопожатия не протягивал и выслушал краткий доклад. Быстрым широким шагом, переходящим в бег, приблизился еще один командир. Даже не командир, а, судя по большим красным звездам на рукавах, политрук. Старший политрук — по шпале на каждой петлице. Длинный, как жердь, и худющий, как вобла, но мосластый и жилистый.

— Это вы их так накрошили? — без предисловий и, не представившись, грозно спросил он.

— Мы, — спокойно ответил Иванов, заранее почуявший недовольство политработника.

— А вы знаете приказ, по возможности избегать боестолкновений с поляками?

— Так точно, товарищ старший политрук, — кивнул Иванов. — Знаю.

— Тогда почему нарушаете?

— Товарищ старший политрук, а вы у того бронеавтомобиля, — лейтенант кивнул в сторону подбитой машины и начал закипать, — останавливались? Пробоины осматривали? А три наших трупа на обочине видели? А четвертого, пулеметчика, бессознательного, с осколком в голове? Мы его пленным полякам на попечение оставили.

— Никифор, — похлопал капитан Проценко своего политработника по плечу, — успокойся. Лейтенант Иванов поступил абсолютно верно и грамотно. Поляки напали первые. Он защищался. Иначе бы там, на дороге, стояло бы два подбитых броневика и лежало восемь трупов. А вот эти вот замечательные поляки, с которыми велено «по возможности не воевать», запросто из засады расхренячили бы к такой-то матери и наш отряд. Мы бы и пушки не успели от машин отцепить. (Капитан сам кратко пересказал вредному старшему политруку доклад Иванова).

К удивлению Иванова, старший политрук поправил портупею; одернул под ремнем гимнастерку; крякнул, прочищая горло, и обратился к нему с такими косноязычными словами:

— Ты, это, лейтенант. Ну, ты извини. Не разобрался впопыхах я. А ты, оказывается, молодец. Герой. Это ж надо одним бронеавтомобилем столько врагов уничтожить. Да еще и две пушки.

— Служу Советскому Союзу, — улыбнулся лейтенант Иванов и отдал честь.

— Ладно, — вступил в разговор капитан Проценко, — заслуги оценивать будем после. Ты мне скажи, лейтенант, а что ты собирался сейчас делать, если бы мы не подошли?

— Атаковать, — пожал плечами лейтенант, как бы удивляясь вопросу. Мол, а что еще мне оставалось?

— Одной машиной вот эту залегшую толпу? — капитан кивнул в сторону вышедших на дорогу поляков. — Их же там сотни две, если не больше.

— Ну, да, — согласился Иванов. — Где-то так. Но из оружия у них только пулеметы остались, винтовки и гранаты. Если к ним не приближаться ближе метров пятидесяти — они нам совершенно не опасны. Я бы их издали давил огнем. Пока бы они не сдались или не разбежались.

— А почему ты просто на месте не ждал подмоги? В одиночку наступать — мало ли, какая неполадка случится — и твоя машина станет.

— Связи с батальоном не было, — пожал плечами лейтенант. — Что вы на подходе — ни сном, ни духом. А просто так на шоссе посреди поля торчать… Когда в четырех сотнях метров две сотни вооруженных врагов залегли, которые уже делали попытку тебя уничтожить… Уж лучше самому их атаковать. Да и, если честно, я, когда посылал к ним парламентера, надеялся — сдадутся без боя.

— Ясно, — вполне удовлетворился ответом капитан. — Можешь отдыхать, со своим экипажем, пока мы пленными займемся. Или дальше поедешь?

— Мне одной машиной и без связи со своим батальоном дальше ехать — смысла нет.

— Оставайся пока с нами, — предложил капитан. — Будешь для нас очень ценным подкреплением. А со своим батальоном, как связь появится, — определишься. А куда у тебя приказ был двигаться, если это не военная тайна?

— До Луцка дорогу разведать, — не стал скрывать лейтенант. — Какая уж тут тайна, товарищ капитан?

— Так и мы туда направляемся. Присоединишься?

— Так точно и с удовольствием, — улыбнулся Иванов. — А с пленными вы что планируете делать?

— Когда обезоружим, и оружие соберем, оставлю с ними отделение для охраны и отправлю пешим маршем обратно в сторону Дубно, на встречу нашим. А сами — даешь Луцк!

— Там у дороги один мой раненый, пулеметчик. И поляки тоже есть, которые пешком не пойдут.

— Не переживай, лейтенант. Сделаем носилки из польских винтовок и шинелей — и пусть пленные, сменяясь, несут. А там, глядишь, и подводу какую-нибудь у местного населения одолжим. Раненых не оставим. Даже польских. Мы ж не фашисты какие-нибудь. Теперь у меня вопрос: тебе раньше уже воевать приходилось? Испания? Монголия?

— Да нет, — покачал головой Иванов. — Вчера первый раз пришлось. Это у меня второе боестолкновение. А, извиняюсь, вам, товарищ капитан?

— В озере Хасан целебные ванны принимал, — усмехнулся в усы капитан и добавил: — В реке Халхин-Гол не смог — другим был занят. А из тебя, лейтенант, если ты мне правильно свой бой описал, надеюсь, толк будет. Правильно все делал. А в гибели своих солдат ты себя не вини. Мы в этом походе приказом связаны: первыми огонь не открывать. Была бы ситуация, как с японцами — первый врага заметил — первым и бей. Возможно, сохранил бы и второй экипаж. А в нынешних условиях ты все сделал правильно. Молодец.

Молодец опять послужил Советскому Союзу и добавил:

— Товарищ капитан, пока вы с пленными разбираетесь, я своих бойцов похороню.

— Правильное решение. Возьми в помощь и моих орлов — помогут быстрее могилы выкопать.

Броневик Иванова развернулся на шоссе, на его задние крылья и крышу по приказу капитана забрались четверо стрелков с винтовками, и машина с орлами отправилась обратно. Сменяясь, в три лопаты, быстро выкопали на краю поля в мягкой земле три могилы. Тела товарищей завернули в куски брезента, попрощались и похоронили. На свежие холмики положили шлемофоны погибших без гарнитуры танковых переговорных устройств, обнажили головы и дали нестройный залп из наганов и трехлинеек. Хозяйственный Минько прошелся вдоль обочины и где-то раздобыл обломки досок и толстые колья. Обтесал топором, сбил и воткнул эти жалкие временные подобия памятников в мягкую землю. Командир, слюнявя химический карандаш, на обтесанных топором до белизны сторонах досок написал фамилии и даты. Потом отметил место захоронения у себя на карте. Все. Больше они ничего для своих погибших товарищей сделать не могли.

Пока возвращались в голову колоны, Иванову пришла в голову еще одна мысль.

— Товарищ капитан, — обратился он к усатому Проценко, — пока вы еще с пленными не закончили, разрешите мне съездить — проверить позиции артиллерии, что по нам стреляла. Не хочу исправные орудия оставлять, а то еще вдруг кому-нибудь из залетных поляков придет в голову по следующим за нами войскам исподтишка пальнуть.

— Правильно, лейтенант, — тут же согласился капитан, — действуй. И моих орлов опять возьми — могут пригодиться.

И орлы опять пригодились. На месте недавнего боя с одной стороны дороги, на поле, в окружении раскиданных тел и рассыпанных пустых снарядных гильз среди неглубоких воронок лежали опрокинутые взрывами искореженные пушки. А с другой стороны, в кювете и на обочине, кроме двух посеченных осколками станкОвых пулеметов и нескольких убитых, смирно стояли стреноженные кони, запряженные в открытые фургоны защитного цвета и артиллерийские передки. Армейских повозок было две и передков было тоже два. На каждую повозку приходилось по одной лошади, а на артиллерийский передок — четверка цугом. Боеспособных противников вблизи не наблюдалось. Или убежали по кювету вдоль дороги или в плен пошли сдаваться вместе с остальными. Хотя, нет, несколько лежащих без сознания поляков было ранено и даже перебинтовано.

Иванов с Голощаповым пошли к разбитой позиции артиллеристов, Гурин и Минько остались охранять броневик, а пехотинцы занялись осмотром мертвых и раненных поляков в кювете, лошадьми и телегами.

Низенькие противотанковые пушки удачной системы шведской фирмы «Бофорс» польского производства взрывами и осколками повреждены были весьма основательно: у одной разворотило прямым попаданием гидравлический тормоз отката и посекло осколками, как минимум, один из пружинных накатников; у второй — отбита шестерня горизонтальной наводки и оторвано колесо. И это не считая более мелких повреждений. В общем, без капитального ремонта эти пушки совершенно не опасны проходящим по шоссе частям Красной Армии. Со спокойной совестью их можно оставить прямо здесь и даже не вытаскивать замки.

Живых и раненых на артиллерийской позиции не оказалось. По биноклю и звездочкам на погонах Иванов определил командира, лежащего лицом вниз. Окровавленный мундир на его спине был пробит осколками в нескольких местах. Иванов снял с него кожаную командирскую сумку, бинокль, отстегнул ремень с большой черной кобурой и, перевернув на спину, обыскал нагрудные накладные карманы френча (документы, письма, фотографии). Подумав, вложил удостоверение и личные вещи мертвому врагу обратно. Зачем ему это брать? Открыл кобуру и достал громоздкий плоский пистолет, отдаленно похожий на советский ТТ, но крупней и тяжелей. И флажков сбоку у него два. Ну, один, скорее всего, предохранитель, который у ТТ отсутствует. А другой-то зачем? Ладно, потом разберемся. На запястье убитого поляка поблескивали то ли хромом, то ли серебром часы, но снять их Иванову даже в голову не пришло. Он вернулся на дорогу, оставив Голощапова собирать оружие убитых.

Пехотинцы тоже занимались делом, они, освободив место, погрузили на одну подводу четырех перебинтованных раненых, а на вторую сносили брошенное оружие. Иванов полюбопытствовал станкОвыми пулеметами. Таких систем он еще вживую не видел, но в училище о них кратко рассказывали. Пулеметы Гочкиса это. Французы их еще в Империалистическую войну применяли. Здоровенные, однако, и, похоже, довольно тяжелые. Лейтенант с усилием перевернул один пулемет обратно на раскоряченную треногу. Осмотрел: поврежден механизм вертикальной наводки и пробита осколком газоотводная трубка, без ремонта — просто металлолом. Подошел к опрокинутому второму — вроде бы, цел. Напрягшись, поставил и его на ноги: царапины от осколков есть, но серьезных повреждений незаметно. В приемнике болталась выпавшая из своей коробки от близкого разрыва металлическая лента, набитая патронами.

Любознательный к незнакомой военной технике Иванов немного покумекал, подвинул защелку на крышке ствольной коробки, поднял саму крышку и вытащил ленту из приемника. Оттянул рукоять заряжания — на землю выскочил желтый маслянистый патрон; заглянул в патронник — пусто и спустил курок — клац. Захлопнул обратно крышку ствольной коробки и приложился, вроде как, к стрельбе. Конструкция у польского «француза» была довольно непривычная: одна рукоятка внизу, для ведения огня; а другая — овальной дужкой — на затыльнике для наведения на цель. Поворачивался из стороны в сторону этой рукоятью пулемет удобно, хотя, по мнению Иванова, она была и не обязательна: это можно было бы делать и одной нижней. Судя по отсутствию приклада, отдача и тряска при стрельбе должны были поглощаться самим массивным корпусом и трехногим станком. Пять крупных колец радиатора воздушного охлаждения на толстом стволе, очевидно, позволяли длительную стрельбу. Так и подмывало зарядить ленту и опробовать интересный пулемет в работе, но не хотелось будоражить пехоту, занимающуюся пленными. Еще подумают, что на них напали, и тоже палить станут, не дай бог и в их направлении. Поход только начался — успеется.

Лейтенант Иванов подозвал одного из красноармейцев, и они вдвоем, отсоединив длинноствольное тело пулемета от станка, загрузили все его части на повозку с оружием. Не забыли и коробки с патронными лентами. Вернулся нагруженный винтовками, брезентовыми гранатными сумками и кожаными патронными подсумками Голощапов — тоже свалил все добро на подводу. Пора было возвращаться к автомобильной колонне. Среди пехотинцев управлять лошадьми умели только двое. Они сели в повозки с ранеными и оружием. Оставались еще орудийные передки. Бросать не хотелось: на шоссе полно польских раненых — пригодятся. Тогда решили привязать первые пары лошадей артиллерийских упряжек к телегам, а на передки усадить с вожжами в руках остальных двух красноармейцев. Пусть и нет у них опыта возниц, но таким макаром потихоньку до своих доедем.

И доехали. Пленные уже были разоружены, обысканы и строились для пешего марша навстречу Красной Армии. Отдельно лежали забинтованные раненые. Иванова позвал старший политрук:

— Пойдемте, лейтенант, с вами очень хочет поговорить польский майор, командир этого панства.

Подошли к раненым. Лежащий на шинели немолодой польский майор, с перебинтованной под расстегнутым мундиром грудью, сам говорил по-русски, правда, с акцентом.

— Так это вы командовали броневиками? — спросил он, тяжело дыша.

— Я, — кивнул Иванов, без ненависти рассматривая того, по чьему приказу были убиты трое его бойцов и чуть не погиб он сам и его экипаж.

— Вы хорошо умеете воевать. И благородно. Я сам служил в русской армии в Германскую войну. Спасибо, что вы не расстреляли со зла пленных и даже распорядились перевязать наших раненых. Знаю, как это бывает в озлоблении после гибели товарищей.

— Благодарить меня не за что, — пожал плечами Иванов, — мы не фашисты — раненых и пленных добивать. Мы красноармейцы. А теперь я спрошу: зачем вы приказали на нас напасть? Ведь вы командовали этим отрядом?

— Да, я был командиром отряда, — кивнул лежавший майор, — и я же приказал вас атаковать. У меня был приказ двигаться маршем в сторону Берестечка, оказывая сопротивление всем, кто попытается меня задержать. Вы двигались мне наперерез и могли помешать. Скажу честно: я считал, что моя противотанковая артиллерия без проблем справится с вами, и мы сможем быстро продолжить движение. Если бы вы вели себя, как командир вашей первой бронемашины — так бы и произошло.

— Ну, извините, — с горьким сарказмом перебил раненого врага Иванов, — что умирать от ваших снарядов не захотел.

— А я извиняться не буду, что погубил ваших людей. Они солдаты — и я солдат. Они должны были понимать, что вторгаясь в чужую страну, могут погибнуть, — и я знал, что обязан выполнять приказ и сопротивляться вторгшимся Советам.

— Глупый и преступный приказ, — высказал свое мнение лейтенант. — Гораздо большее здравомыслие проявили те ваши командиры, кто отдал приказ своим частям и подразделениям временно сложить оружие и сдаться Красной Армии. Могу, основываясь сугубо на личном опыте, уведомить вас о сдаче без боя пехотной роты на шоссе невдалеке от границы, сдачи четырех железнодорожных эшелонов с войсками и имуществом возле местечка Мирогощи, сдачи не знаю какого количества войск в городе Дубно. И это только лишь то, что я сам видел.

— Ладно, лейтенант, время нас рассудит: кто прав. Не буду вас задерживать. Честь имею, — лежачий майор слабо козырнул двумя пальцами.

— Товарищ командир, — обратился к вернувшемуся Иванову Голощапов, — часики свои обновить не желаете? — и протянул сияющие хромом часы на широком кожаном ремешке, уже до этого виденные лейтенантом на руке убитого артиллериста.

— С мертвого снял? — посуровел лицом Иванов.

— Да, — кивнул Голощапов. — А что?

— Мародерствовать надумал?

— А это как посмотреть, — пожал плечами радиотелеграфист-пулеметчик, совершенно не чувствующий за собой никакой вины. — Мы того поляка в честном бою убили. Он стрелял по нам — мы по нему. Я ведь не у пленного забрал. А с убитого, не я, так похоронная команда снимет. Вот они так точно помародерствуют. Так чего же добру пропадать? Вы, товарищ командир, пистолетик-то у него вместе с кобурой взяли и считаете это вполне нормальным. Нестыдным. А чем часы от оружия отличаются? Или портсигар? Зажигалка? Мне думается: такие же трофеи. Вот пленных грабить — это не хорошо. Согласен. Им эти вещи еще и в плену сгодятся. А мертвых противников… Тобою же в честном бою побежденных… Вы, товарищ лейтенант, может, не заметили, но орлы-пехотинцы, что нам помогали, втихаря всех убитых обчистили, что там лежали. И ранцы польские прошерстили, и карманы. Еще не повоевали, пороху, можно сказать, не нюхали, а уже ушлые, сразу поняли, как себя надо вести. Они и деньги у них повытаскивали. И правильно. Купят себе чего-нибудь. Мы же в Польше. Нам, говорят, и денежное довольствие тоже злотыми дадут.

— И ты деньги взял?

— Вот, командир, — достал из кармана разноцветную тощую пачку Голощапов. — Не себе — для экипажа. В общий котел. Пригодятся. Прикажете выбросить — выброшу. И часы могу выбросить. Или вон пехоте отдам — спасибо скажут и с руками оторвут.

— Ладно, Голощапов, — махнул рукой Иванов. — Логика в твоих словах какая-то есть. Просто не по мне она. Не хочу я их вещей. Оружие — другое дело. А часы, деньги… Не по мне это. Часы можешь себе оставить, у тебя ведь часов не было, или с товарищами поделись. Но у живых поляков, что-либо брать — категорически запрещаю. Это всех касается. И запрещаю у мертвых личные ценности брать: кольца, кресты, медальоны. Не хорошо это. Неправильно. Голощапов, золота-серебра не брал?

— Нет, — не моргнув серым глазом, ответил пулеметчик, имея в кармане золотой медальон мертвого командира-артиллериста. — Не брал. Но портсигары, сигареты, зажигалки забрал — это да. И часы на весь экипаж. Не возражаете?

Иванов махнул рукой:

— Готовьтесь, скоро дальше тронемся.

По приказу капитана Проценко пушечный броневик занял место не впереди колонны, а через два грузовика от начала. Первыми по-прежнему двинулись, но уже на большем расстоянии, два его младших пулеметных собрата.

Экипаж Иванова слегка расслабился: едут в составе моторизованной стрелковой ротной колонны, уже не в дозоре, если что — первый выстрел не по ним. Но сам Иванов опять выглядывал по грудь из башенного люка, став ногами на свое сиденье, и периодически подносил к глазам бинокль, высматривая по сторонам очередных притаившихся врагов. Без единого выстрела в полном спокойствии колонна подошла к самому Луцку.

Там их не ждали. Вообще не ждали. На въезде в город не было даже польских патрулей. Ни пеших, ни конных. Советская колонна остановилась. В город своими небольшими силами соваться побоялись. Капитан Проценко выдвинул вперед на шоссе пулеметные броневики; приказал снять с передков оба орудия и, выкатив в поле по обе стороны от дороги, направить в сторону Луцка. Стрелкам было велено спешиться и расположиться двумя взводами вместе со станкОвыми максимами перед орудиями, а третьему — за броневиками. Экипаж Иванова капитан оставил в своем личном резерве, возле опустевших полуторок.

— Командир! — внезапно позвал Голощапов. — Бригада на связи! Персов со своими танками задерживается, но на подходе наш второй танковый батальон! Броневики их головного дозора уже Подгайцы прошли. Совсем скоро будут. Живем! О нашем бое они в курсе: пехотинцы, что пленных обратно ведут, им рассказали.

— Николай, — позвал лейтенант Кольку, — ты у нас самый шустрый, сбегай к капитану — порадуй, что батальон танков скоро прибудет.

Колька сбегал и порадовал. Минут через пятнадцать сзади на шоссе действительно появились, быстро увеличиваясь в размерах, два бронеавтомобиля головного дозора. Еще пять минут — и экипаж Иванова радостно приветствовал товарищей.

Постепенно подтянулись танки. И быстроходные БТ-5 и старенькие медлительные Т-26. Добавилась и пехота из той же 45-й дивизии. И дивизион артиллерии. И тыловые службы снабжения. Еще через полтора часа прибыл и третий танковый батальон почти полным составом. Не хватало только танков Персова, неожиданно посланных комбригом Богомоловым в помощь стрелковой роте соседней дивизии, напоровшейся на крупный польский отряд.

Еще до наступления темноты, командующий польскими войсками в Луцке и его ближайших окрестностях генерал Скуратович без особых уговоров и раздумий согласился капитулировать. Без боя. Перед двумя третями легкотанковой бригады, стрелковым батальоном и дивизионом полковой артиллерии сложили оружие около 9000 человек. Положа руку на сердце, в основном, это были тыловые части, спешно строящие рубеж обороны от наступающих германцев по реке Стырь к западу от города. Обороняться от Красной Армии с востока они не готовились и героически погибать во главе со своим командующим не собирались.

К утру прибыл и задержавшийся в пути поредевший на несколько танков (технические неисправности, воевать так и не пришлось — поляки сдались без боя) батальон майора Персова. Комбат лично выслушал доклад Иванова, как должное принял гибель экипажа Сердюка (мы на войне, как ее не называй: хоть «Миролюбивый поход», хоть «Заграничное путешествие»), скупо (тоже, как за само собой разумеющееся) похвалил за умелые действия и поставил новую задачу: взять снова под свою команду оставшиеся четыре бронеавтомобиля собственного взвода и двигаться впереди бригады по шоссе в сторону Владимира-Волынского. Но не в одиночку: его бронеавтомобильный взвод в составе пяти машин прикомандировывается к уже знакомой ему усиленной стрелковой роте под командованием капитана Проценко. И подчиняется лейтенант Иванов, естественно, старшему по званию. Так в штабе корпуса решили. Дозаправить и проверить технику. В 8.00 колонна строится. В 8.30 выступает. Выполнять — есть, выполнять.

Лейтенант Иванов собрал командиров своих бронемашин, поделился с ними личным боевым опытом (остальные экипажи пока еще в боестолкновениях не участвовали — так уж им повезло) и напомнил тактику борьбы с артиллерией и пехотой. Потом уже вместе с капитаном Проценко договорились о построении совместной маршевой колонны и условились, как реагировать на различные ситуации в пути. Устав — уставом, а опыт и здравый смысл еще никто не отменял.

Тронулись наутро в назначенное время. Прошли плотной колонной по сдавшемуся на милость Красной Армии Луцку. Жители на улицах были. Некоторые улыбались и приветливо махали руками, но большинство смотрело настороженно, не зная, каких перемен им ждать от внезапно вторгшихся Советов. Высунувшиеся из башен командиры броневиков и пехота в отрытых кузовах полуторок с любопытством осматривались по сторонам и с радостью десятикратно отвечали местному населению на малейшие проявления дружелюбия.

Вышли за город, увеличили интервалы и скорость. На запад! Оба легких пулеметных бронеавтомобиля (один радийный) пустили в головном дозоре в полукилометре перед своим сборным отрядом. Непосредственно саму маршевую колонну возглавили два пушечных броневика, еще два шли в арьергарде, после двух пушек на автомобильной тяге, а командирская машина лейтенанта Иванова следовала за грузовиком капитана Проценко (самому Иванову это не понравилось, но капитан настоял).

Совершенно спокойный марш без обстрелов и засад. Встающее все выше сентябрьское солнце в почти безоблачном небе, темнеющие убранные поля по обе стороны от шоссе, редкие лесочки и рощицы вблизи или вдали, сады и непривычно ухоженные села. Небольшой городишко Торчин. Это вам не село: тут и улицы мощеные булыжником и щебнем и дома больше чем одноэтажные. Пулеметный дозор, как и было условлено, подождал основные силы у въезда. Уменьшили интервалы между машинами и осторожно зашли в еще мирно живший тыловой (для германского нашествия) город.

Военные не встречались, но полицейских видели. Двое в темно-синей форме просто стояли на тротуаре и спокойно смотрели на проходящую чужую армейскую колонну. Не убегали, но и не приветствовали. Некоторые из жителей, как и в Луцке, улыбались и приветливо махали руками. Но их, как и в Луцке, было меньшинство. Разведывать обстановку в Торчине им не поручалось, порядок наводить — тоже. Их дело, по возможности без боя, дойти засветло до Владимира-Волынского.

Полдень. Пора сделать привал: дозаправить технику (отряду был придан бензозаправщик) и покормить личный состав. В чистом поле капитан Проценко располагаться не захотел (днем солнце палило еще по-летнему) и велел головному дозору остановиться и подождать отряд в небольшом лесочке, который он заранее приметил на карте. Удобнее было бы сделать привал на улицах Торчина, но капитан решил перестраховаться. В тесной городской застройке, по его мнению, на них было бы удобно напасть. Зачем рисковать?

Вошли в намеченный лесок, деревья теснились с двух сторон от шоссе метрах в десяти-пятнадцати, но тени практически не давали: солнце заползло по небосклону почти в зенит. Приблизились к уже остановившимся пулеметным броневикам и уплотнили колонну почти впритык, оставив буквально по метру-двум между машинами. Привал. Капитан разрешил личному составу, не занятому дозаправкой транспорта, оправиться и пообедать под деревьями, не отходя далеко от дороги. Водители остались при машинах: и для дозаправки, и для охраны. Лейтенант Иванов, обладая определенной автономией в отряде, велел своим экипажам от броневиков не отлучаться. Отходить — размяться и оправиться — можно лишь по одному человеку от экипажа. И еще один обязательно дежурит в открытом люке башни, вертя головой по сторонам. Территория все-таки чужая, неразведанная. Мало ли, вдруг еще, какой пан майор напасть задумает.

Пехотинцы же обрадовались привалу и разбрелись вправо вдоль колонны в слабенькую тень под деревья. Походной кухни в колонне не было; красноармейцы составили винтовки в козлы, запалили из собранного хвороста небольшие костерки и принялись кипятить в котелках чай и разогревать жестяные банки с мясными и рыбными консервами. Обед. Бензозаправщик, ехавший в конце колонны после артиллеристов, вначале занялся заправкой арьергардных броневиков. Когда он приступил к заправке второй машины, сзади, из-за правой кромки леса, тихо появились верхоконные поляки в касках и двинулись к советской колонне между неглубоким пологим кюветом и деревьями. По четыре в ряд. Молча. Слегка привставая на стременах под лошадиный шаг. Приближаясь, ускорились. Перешли на рысь. И все молча. По команде достали из-под левых бедер сверкнувшие на солнце сабли. Понеслись. В первые мгновения никто по ним не стрелял.

Многие красноармейцы их появление вообще не заметили, а кто увидел, по неопытности не понял опасности. Никто не то, что не стрелял, даже не убегал. Как кролики перед удавами. Поляки атаковали не только вдоль шоссе справа — более редкой рассеянной лавой они обрушились на колонну из-за деревьев слева. Эти сабли не обнажали — пан ротмистр им заранее приказал вначале действовать ручными гранатами и пистолетами.

Одной небольшой яйцеобразной гранаты с гладким корпусом, брошенной под бензозаправщик, за глаза хватило, чтобы рванул не только он, но и заправляемый им в этот злополучный момент пушечный броневик. Правда, чрезмерно мощной огненной вспышкой убило и самого верхоконного гранатометчика и разметало несколько проскакивавших с другой стороны вблизи с саблями наголо улан.

Последняя в колонне бронемашина уцелела, но ненадолго: еще один подскакавший всадник метко вкинул ей свою гранату с выдернутой чекой прямо в открытую водительскую дверцу (заправив только что свой броневик, водитель, как раз, отошел в лесок по нужде). От гранаты детонировали бензобаки и снаряды в боеукладке — огонь громко полыхнул из обеих распахнувшихся дверей и откинутого вверх башенного люка, кое-где разошлись даже сварные швы, и вспучилась пробитая изнутри осколками снарядов броня. Пригнувшийся к седлу улан успел за время горения запала гранаты отскакать вперед по ходу движения колонны и, к собственному удивлению, не пострадал, чего нельзя было сказать о почти десятке его товарищей, пробитых железом или сброшенных с седел взрывной волной, и их лошадях.

Всадники в касках с пистолетами и револьверами в руках, атаковавшие колонну слева, подскакивали к грузовикам и с близкого расстояния расстреливали шоферов грузовиков, спешно, но, в большинстве своем, неумело хватающихся за карабины. Магазины, как у караульных, у всех у них были заполнены четырьмя патронами — пятые при заряжании досланы в стволы. Но у большинства поставленное на тугой предохранитель оружие или лежало на соседнем сиденье, или прислонялось рядом. Многие шоферы вообще вышли безоружными на дорогу — размять ноги.

На всем протяжении от конца колонны до броневика лейтенанта Иванова только седоусый, видно, где-то и когда-то успевший повоевать немолодой шофер, сидящий в кабине, при первых же выстрелах успел схватить свое заряженное оружие; оттянул сильными заскорузлыми пальцами тугую неудобную пуговку курка назад; повернул вправо и отпустил, снимая карабин с предохранителя. Привычным движением, не волнуясь, расторопно выставил короткий ствол в левое опущенное окно, плотно прижав приклад к плечу. Почти не целясь, выстрел в грудь выскакивающему на дорогу улану, палящему в него на скаку из пистолета. Насквозь пробитый пулей улан, бросив поводья, откинулся в седле назад, застряв ногами в стременах.

Седоусый моментально передернул рукоятку затвора, выбросив еще горячую гильзу на пол кабины и обратным движением дослав следующий патрон в ствол. Слева в окне, врагов видно не было — все уже успели выскочить на шоссе. Он рычагом поднял заскрипевшее лобовое стекло горизонтально, прицелился в спину всадника, безнаказанно расстреливающего переднего шофера и одним удачным выстрелом в спину сшиб его с коня. Опять перезарядил.

Еще дальше, через грузовик от седоусого шофера, стоял броневик. Похоже, экипаж вовремя успел изнутри задраить дверцы и башенный люк. Поляки крутились вокруг на брызжущих пеной каурых конях, двое даже успели забраться на крышу и башню. Они били дулами карабинов и окованными железом прикладами в закрытые бронестеклами заслонки и цилиндр панорамного перископа, пытались стрельнуть внутрь корпуса через круглые отверстия в башне. Один улан быстро отторочил от седла свою шинель и бросил скатку товарищу наверх. Тот одним взмахом ее расправил и накинул на башню, частично закрыв обзор экипажу.

Седоусый двумя быстрыми выстрелами очистил верх броневика от нападающих. Пятый выстрел, без промаха, — в нижнего улана, поделившегося своей шинелью. По давней привычке, считавший свои выстрелы шофер, не делая ни одного лишнего движения, выбросив стреляную гильзу и оставив затвор открытым, отстегнул клапан поясного подсумка; достал полную обойму; вставил ее в пазы ствольной коробки; преодолевая легкое сопротивление подающей пружины, выдавил большим пальцем все патроны в магазин; выронил на пол пустую жестянку обоймы; обхватив шарик рукоятки затвора, двинул вперед до упора, загоняя верхний патрон в ствол и взводя боевую пружину; повернул рукоять вниз; вскинул приклад к плечу, наводя на очередного кавалериста, и задержал палец на спусковом крючке. Подскакавший сзади улан хищно улыбнулся и, подняв руку с массивным черным пистолетом, нацелил его через опущенное левое стекло прямо ему в лицо меньше, чем с полуметра. Развернуть карабин или еще как-то отреагировать седоусый не успевал. Испугаться не успел тоже. Неожиданно откуда-то сзади спасительно зататакал таким родным в его безнадежном положении голосом пулемет Дегтярева и всадник, простреленный в спину короткой очередью, уже смертельно раненным рухнул на гриву своего коня.

Седоусый застрелил намеченного секундой раньше верхоконного поляка у броневика, перезарядил карабин и бросил взгляд в наружное зеркало. В кузове задней полуторки стоял, пригнувшись, с пулеметом в руках веснушчатый парнишка в танкистском шлеме и синем комбинезоне. Расстреляв поляка, парнишка опустил ручной пулемет прикладом в пол кузова и торопливо откидывал сложенные под дырчатым кожухом сошки. Чьи-то пули застучали по капоту полуторки седоусого справа. Очевидно, заодно с капотом поляки пробили и правое переднее колесо — машина плавно осела в ту сторону.

Передний бронеавтомобиль внезапно дернулся, пыхнул влево сизым дымом из глушителя и начал выезжать на встречную полосу движения. От него дернул коня вбок гарцующий рядом улан. Дернул, но спастись не успел. Берущая разгон тяжелая машина ударила бронированным капотом коня в туловище и легко опрокинула наземь. Левая нога поляка оказалась придавленной; конь бился, бешено лягаясь копытами. Броневик, не обращая внимания на рухнувшего всадника, продолжал разгоняться, натужно ревя мотором. Короткая пулеметная очередь сзади и уже никто из-под коня выбраться не пытается.

Седоусый опять глянул в наружное зеркало: веснушчатый паренек уже поставил растопырившийся сошками пулемет на крышу полуторки и лупил куда-то короткими очередями. Старый солдат откинул левую дверцу, быстро осмотрелся по сторонам и, не заметив поблизости обращающих на него внимание врагов, спрыгнул на дорогу. Он решил присоединиться к своему молодому спасителю: своя машина уже не на ходу, а вместе с бойким парнишкой выбираться из этой передряги будет легче.

Недавно испеченный артиллерист Лева Гороховский отошел поглубже в лес — облегчиться после обильного завтрака, который ему, благодаря здоровенной комплекции, совершенно уставным образом выдавали двойной порцией (и то не всегда хватало). До призыва на Большие учебные сборы Лева зарабатывал на жизнь портовым грузчиком в своем родном и самом для него прекрасном городе у моря, Одессе, а в орудийном расчете короткоствольной 76,2-мм полковой пушки его, только глянув на внушительные габариты, поставили правИльным (переставлять заднюю часть однобрусного металлического лафета из стороны в сторону, грубо наводя пушку на цель по горизонтали). Это был здоровенный молодой амбал ростом чуть пониже старшего политрука, но раза в два шире, с добрыми, какими-то все время жалостливыми круглыми глазами. По характеру, как и большинство очень сильных мужчин, он был добр и незлобив. Но если наносили обиду ему самому или его товарищам…

Когда со стороны шоссе неожиданно загрохотали взрывы и выстрелы, Лева спешно закончил свои дела и, застегивая на бегу ремень с подсумками, лопаткой и фляжкой, бросился к дороге. Свой карабин он таскал с собой, повесив за спину наискосок, а каску, шинельную скатку, ранец и противогазовую сумку бросил рядом с товарищами по расчету. Между деревьями, не разбирая дороги, ему на встречу стали попадаться перепуганные безоружные пехотинцы.

— Что там, — схватил Лева за руку одного расхристанного солдатика с округлившимися, как у самого Левы, глазами.

— Поляки нас порубали! — нервно вырывал у него руку солдатик, норовя тикать дальше. — Конница!

Лева отпустил струсившего солдатика; сдернул со спины короткий в его ручищах карабин; споро выдавил толстыми пальцами из обоймы в магазин патроны; закрыл затвор, загоняя верхний в ствол и, не ставя на предохранитель, побежал к шоссе. Он захотел все увидеть собственными глазами. За крайними деревьями остановился: на дороге уже чадно горели арьергардные броневики и автомобили; уланы на разгоряченных каурых конях, гарцуя, дотаптывали и дорубали красноармейцев, не успевших скрыться в лесу. На месте, где расположился на привал его орудийный расчет, в неживых изломанных позах раскинулись окровавленные тела товарищей. Особенно его поразила откатившаяся в сторону отрубленная голова его земляка, кадрового наводчика, молодого светловолосого Мишки.

Над этой головой гарцевал с опущенной в руке саблей улан в каске, выкрикивая какие-то непонятные шепелявые приказания. Переступающий ногами конь вот-вот должен был растоптать подкованными копытами мертвое навсегда юное лицо Мишки с удивленно распахнутыми голубыми глазами и приоткрытым ртом. И Лева Гороховский должен был это терпеть? Тикать в лес, как тот струсивший солдатик?

Карабин к плечу и, почти не целясь, с пяти метров из-за дерева пану в грудь — бах! Вторым выстрелом, не думая о пользе дела, желая лишь убрать опасные копыта от Мишкиной головы, коню под ухо — бах! Оба рухнули: сперва сковырнулся с седла назад хорунжий; следом, подломившись ногами, упал набок и его конь (отрубленную Мишкину голову никто из них к Левиному удовлетворению так и не задел). Но самого Леву заметили — несколько улан повернули коней и понеслись на сближение, взметнув блеснувшие на солнце клинки.

Первого Лева подстрелить успел, совершенно случайно попав прямо в ненавистное лицо под каску; а когда в очередной раз передергивал затвор, выбрасывая стреляную гильзу, — следующий подскакавший поляк уже опускал испачканный в крови клинок прямо на него. Дослать патрон в ствол Лева уже не успевал, но успел отклониться в бок за свое дерево, из-за которого и стрелял — опустившаяся со свистом сабля впустую рассекла воздух — разогнавшийся конь пронес своего наездника дальше в подлесок.

Налетевший с другой стороны дерева старослужащий улан с двумя желтыми нашивками намеревался, как на учениях, красиво срубить голову наглому, посмевшему сопротивляться, русскому (его круглые еврейские глаза он не рассмотрел). Но Лева (как он только опять посмел?) вовремя нагнулся и клинок над его головой с глухим стуком неглубоко врубился в твердое дерево. Разгневанный Гороховский уже не чувствовал себя красноармейцем — в нем проснулся портовый грузчик, готовый в пьяной драке рвать и ломать своих врагов голыми руками. Бросив карабин с так и не закрытым затвором, хотя в магазине оставалось еще два патрона, он своими мощными ручищами схватил промахнувшегося всадника за сапог и, как пушинку, пихнул вверх и назад — не удержавшийся в седле поляк просто вылетел из седла, выронив саблю, которая, в свою очередь, не удержалась у него на темляке.

Следующий пан взвил своего коня на дыбы над этим упрямым, никак не желающим умирать русским — Лева, как былинный богатырь, поймал опускающиеся на него огромные копыта и, поднатужившись, отпихнул в сторону. Оступившийся конь крепко стукнул, переломив ему несколько ребер, своего наездника о дерево.

Тем временем сзади развернул коня первый промахнувшийся улан. В этот раз он решил не зарубить, а проткнуть ускользающего противника и нацелил слабо искривленный блестящий клинок сабли в широкую пропотелую спину. Лева услышал приближающийся топот и успел обернуться — опущенное слегка покачивающееся от конского шага острие летело ему прямо в грудь. На каком-то инстинкте Лева молниеносно присел и опрокинулся на спину — раздосадованный поляк и в этот раз пронесся мимо, так и не достав его саблей.

Перед глазами перевернувшегося на живот, чтобы вскочить на ноги, Левы, желто блеснуло начищенной латунью перекрестье с изогнутой под прямым углом дужкой эфеса польской сабли. Лева схватил рукоять с темными буковыми накладками и почувствовал себя уверенней. Он слыхом не слыхивал, ни о каких приемах сабельной рубки или колющих ударах, но с одного удара топора мог, играючи, расколоть самое сучковатое полено твердющей акации. Что ему легонькая трофейная сабелька, под латунную дужку которой он едва смог протиснуть свою широченную лапищу?

Опять очередной наглый пан попробовал стоптать его своей каурой лошадью — Лева, все еще стоя на одном колене, вонзил трофейный клинок невинному, но вражескому животному снизу под ребра, и, не сумевшая остановиться кобыла, сама жутко распластала собственное брюхо вдоль, вываливая наружу вместе с хлынувшей кровью парующие вонью сине-красные внутренности. Лошадь, щеря в диком от боли смертном ржании крупные белые зубы и перестав слушаться всадника, проскакала еще несколько метров, ослабела и рухнула вместе с ним, подминая кусты.

Опускающуюся сверху саблю следующего улана, вставший на ноги Лева без труда отвел, подставив свою. И тут же зверски хватил ее хозяина наискось по правому бедру, перерубив и мышцы, и берцовую кость, и боковую лопасть седла, и потник, и лошадиную шкуру и, даже, надколов несколько лошадиных ребер.

Два улана, что-то крикнув друг другу, придержали своих коней и медленным шагом стали приближаться к Леве с двух сторон. Тяжело дышащий, разгоряченный боем Лева отступил к дереву и прижался к нему спиной, держа саблю вертикально перед собой. Всадники надвинулись и синхронно взмахнули клинками, готовясь одновременно опустить их на советского верзилу: один справа от себя, а другой слева. Но упрямый русский с грустными еврейскими глазами гибнуть (вот упрямый) опять не захотел: когда смерть несущие блестящие лезвия уже разгонялись, почти одновременно опускаясь на шею и плечи, Лева, слегка присев, широко шагнул влево под мордой коня и ткнул острием в правый бок улана, не успевшего сдержать свою рубящую пустое место саблю. Ткнул глубоко: клинок вошел на четверть своей длины.

Выдернув саблю из кричащего и начавшего заваливаться в сторону тела, Лева крутнулся обратно через левое плечо спиной вокруг дерева. Второй улан, развернувший коня, был уже в недосягаемости от его сабли, но ноги его лошади — вот же они! Даже не хекнув, Гороховский отсек (мясники позавидуют) левую заднюю ногу чуть повыше колена. Дико заржавший конь, взбрыкнув крупом, скакнул вперед на трех оставшихся ногах, хлеща кровью из дергающегося обрубка. Его всаднику теперь стало явно не до советского упрямца.

Находившиеся поблизости от бешеного красноармейца с обманчиво добрыми круглыми глазами уланы больше не захотели демонстрировать на нем свое мастерство в сабельной рубке — они потянули из-за спин карабины.

Лева, вовремя заметив такое дело, тоже решил завершить на время свои богатырские подвиги: от винтовочной пули трофейной сабелькой не защитишься; и, без всякого стеснения, быстро показал панам полякам свой широкий тыл, петляя между деревьями вглубь леса. Поляки, не слезая с седел, дали по нескольку выстрелов вслед его мелькающей среди стволов и зелени кустов крупной фигуре, промахнулись и прекратили даром тратить патроны: никуда этот сумасшедший громила-убийца не денется из маленького лесочка, скоро ему, как и всем прочим русским, туда убежавшим, настанет неминуемый конец.

Как не торопились, к Владимиру-Волынскому отряд Иванова подошел, когда сентябрьское солнце уже готовилось скатиться с неба, но сумерки еще не наступили. За дорожным указателем пригородной деревеньки «Władzimierowka», находящейся где-то справа за убранными полями, с двух сторон от шоссе выделялись невысокие баррикады из мешков с песком или землей. Дементьев, идущий первым, слегка сбавил скорость. Когда оставалось метров сто — из-за мешков глупо хлестнул одиночный винтовочный выстрел — броневик Дементьева остановился. Иванов, опустившийся в башню, приказал Кольке выехать на левую полосу дороги и стать чуть позади первой машины. Грузовики, с насторожившейся пехотой тоже притормозили.

Еще одиночная вспышка от мешков. Ответная, в направлении вспышки, короткая очередь из курсового пулемета машины Дементьева. И, как эскалация противостояния, длинно заработал, пережевывая ленту, укрытый за баррикадой станкОвый пулемет. Цоканья пуль по броне слышно не было — дотошный пулеметчик выбрал вполне уязвимые для его огня полуторки.

Лейтенант Иванов, впечатленный кровавым привалом, с самого начала в нарушении всех инструкций приказал двигаться с осколочными снарядами в стволах. Еще при первой встречной винтовочной вспышке, он снял свою пушку и башню со стопоров, а Минько пальцем выключил инерционный предохранитель ударника. Цацкаться больше с поляками никто не собирался. Стреляете? Ну-ну. В два ствола, почти дуплетом, броневики пыхнули башенными сорокапятками по жалким баррикадам. Со ста метров не промажешь — яркие оранжевые вспышки, черные клубы дыма и пыли, разлетающиеся непонятные ошметки. Сразу добавили, не меняя прицел, чтобы мало не казалось. От разваленных «редутов» побежали в сторону обступивших шоссе скудных посадок пригнувшиеся фигурки. По фигуркам прошлись курсовыми ДТ оба пулеметчика: Голощапов и Шовкопляс. Кто-то упал — остальные успели добежать до спасительных деревьев.

Иванов посмотрел в заднюю, прикрытую триплексом, щель башни: красноармейцы в грузовиках ощетинилась ручными пулеметами и винтовками с примкнутыми штыками. Нормально. Хотя, не совсем: лобовое стекло передней полуторки пошло трещинами от пулевых пробоин. Откинул крышку люка и осторожно высунулся с биноклем. Впереди, метрах в трехстах, громоздилась следующая баррикада, более серьезная и перегораживающая уже и проезжую часть. Кроме мешков просматривались какие-то бревна и бочки. Лейтенант рассмотрел два плохо замаскированных пулеметных гнезда и густо торчащие поверх каски солдат. В посадках по сторонам шоссе ничего рассмотреть не удалось, хотя, он бы на месте польского командира, расположил бы засаду и там. За редкими деревьями и густыми кустами посадки чернели пустые поля.

Иванов обернулся к пехотинцам и сделал рукой приглашающий жест. Из простреленной кабины первой полуторки, пригнувшись, выскочил и подбежал к нему лейтенант Карпенко.

— Все живы? — первым делом спросил Иванов.

— В кузове двоих ранило. Одного — серьезно.

— А вы с шофером как уцелели? По лобовому, смотрю, очередь прошла.

— А меня Серафимыч, сразу после первого выстрела вниз сдернул и сам сполз — буквально только глаза над капотом оставил, когда рулил.

— Ясно. Молодец у тебя Величко. Тертый дядька. Теперь так. Метрах в трехстах еще одна баррикада, уже посерьезнее этих. Что-то мне подсказывает, что и по бокам, в посадке, могут быть сюрпризы. Пошли своих хлопцев с двух сторон разведать. В бой, по возможности, не вступать. Но гранаты пусть на всякий случай приготовят. Мне важно, чтобы пушек там не было. Я с тобой поделюсь трофейными ракетницами: потребуется огневая поддержка — пусть просигналят направление красными — стукну из орудий.

— Договорились.

Две пятерки красноармейцев спрыгнули с машин и, перебежав открытые пространства, скрылись за деревьями по разные стороны от дороги. Возглавили группы отделенные командиры: Сидоренко и не захотевший оставаться с другими ранеными Осташкевич с туго перебинтованным, по касательной задетым вражьей пулей плечом. Вместе с Сидоренко напросился в разведку и Гороховский.

Иванов опустился на сиденье в боевом отделении и опустил, не запирая на защелку, крышку люка. Немного повернул башню влево и стал напряженно вглядываться в телескопический, с узким полем зрения, прицел пушки, готовый моментально довернуть двумя маховиками перекрестье на указанную разведкой цель. Тоже самое, только с поворотом вправо, сделал Дементьев. Тишину в машине Иванова нарушал лишь привычно урчащий на холостом ходу двигатель. От жары, при полностью закрытых заслонках и люке, пот ручьями потек из-под шлемофона; пропитал и так влажную гимнастерку и чуть ли не хлюпал в сапогах. На жару накладывалось и напряженное ожидание боя.

Примерно на уровне разгромленной первой баррикады сначала справа, а потом и слева за деревьями, замелькали вспышки винтовочных выстрелов. Кто? В кого? Сигнала ракетами не было и помочь огнем броневики не могли, чтобы не ударить по своим. Застрочил пулемет. Его мелькающий между деревьев огонек хорошо просматривался со стороны Иванова. Разведка с собой ДП не брала — поляки. Лейтенант завертел маховиком, доворачивая башню, но его помощь там не понадобилась: дымно хлопнула граната и пулемет захлебнулся.

— Коля, — велел Иванов Гурину, — вперед на первой.

Броневик медленно двинулся по щебенке шоссе, Дементьев, следивший за командирской машиной, тоже тронулся с места. Вторым эшелоном, под прикрытием их брони, покатились грузовики с оставшейся пехотой. Ручные пулеметы растопырились сошками на крышах кабин (над кабиной седоусого Величко добавился вторым и ДТ Горобцова), винтовки пригнувшихся солдат с примкнутыми штыками щетинились над бортами. Длинно зашелся злобой станкОвый пулемет на баррикаде. Первым ответил ему Дементьев. Иванов добавил. И, раз уж пошла такая катавасия и о мирном общении больше речи не шло, оба бронеавтомобиля, не прекращая движения, стали бить просто по самой баррикаде осколочными снарядами с неснятыми колпачками (для фугасного действия), постепенно разметывая ее взрывами к такой-то матери.

Опять одиночные выстрелы за деревьями. Внезапно в левой посадке вспыхнула красная звездочка сигнальной ракеты.

— Стой! — крикнул Иванов Гурину и тяжелая бронемашина резко стала, качнувшись на рессорах. — Без колпачка!

Иванов довернул башню на еще догорающий красный огонек, навел по вертикали и нажал педаль спуска. Бах! Минько моментально выбросил пустую гильзу и вкинул новый снаряд, в этот раз, по команде командира сняв колпачок и увеличивая поражение осколками. Бах! В это же место добавил и Дементьев. И еще раз. Броневики снова тронулись на первой скорости. Опять вспышки выстрелов за редкими деревьями, уже дальше. Разведка свое дело знала туго — опять невидимая цель, помеченная красной ракетой. Опять броневики в два ствола отработали по указанному месту за деревьями.

Вспышки винтовок над баррикадой — ответные крушащие взрывы осколочных гранат. Красная ракета справа — перенесли огонь на новую подсвеченную цель. Разведка постепенно продвигалась, то и дело запрашивая огневую поддержку. Били короткими очередями по посадке и баррикаде и ручные пулеметы с грузовиков. Когда броневикам до баррикады оставалось метров сто, а группам разведки с полсотни, уцелевшие поляки не выдержали — побежали под защиту деревьев и по посадке в сторону города, спасаясь от Советов.

Первыми полуразрушенного завала поперек шоссе достигли пехотинцы. Убедившись, что он покинут защитниками, — вышли на дорогу и жестами подозвали бронемашины. Иванов решил дальше своими скромными силами врага не преследовать, а подождать поддержку. Прибытие его родного танкового батальона вместе с приданной пехотой ожидалось (Голощапов по рации успел пообщаться) буквально в течение часа. Остальные части их легкотанковой бригады и стрелкового полка тоже должны были подтянуться.

Иванов спрыгнул на дорогу, осмотрел остатки баррикады, и решил оставить бронемашины пока с этой стороны, для большей защиты, в случае появления польской артиллерии или танков. Башни над завалами виднеются, стрелять могут, и ладно. Курсовые пулеметы, если понадобится, и снять можно. У разведчиков оказался один убитый и два раненых — легко. По их словам, в посадках по бокам дороги огнем броневиков (и самих разведчиков) были уничтожены расчеты двух противотанковых орудий, один станкОвый пулемет, два ручных и больше десятка пехоты (раненных докололи штыками, чтобы не возиться и продолжая мстить за побитых уланами товарищей). За баррикадой обнаружилась еще пара искореженных гочкисов на треногах и тела ее защитников. Тела проверили — пятеро еще были живы. Лейтенант Иванов запретил их докалывать и распорядился перевязать.

Небольшой дозорный отряд подготовился к обороне: за слегка подправленной баррикадой — броневики; пехота, прихватив ручные пулеметы, заняла позиции в посадках по бокам от дороги на полсотни метров ближе к городу. Такой себе вытянутой подковой. Но не вся. Чтобы не обошли с тыла, по два бойца отправились в секреты на те же полсотни метров назад. Между тыловыми секретами и броневиками на дороге стали обе полуторки, под охраной своих шоферов.

Польские трупы оттянули на обочину, а их перевязанных раненых усадили и уложили перед баррикадой: будет атака — пусть их пристрелят свои же. Говорящий по-украински лейтенант Карпенко позвал Иванова и в его присутствии с грехом пополам, дополняя речь жестами, допросил пленных. Солдаты знали немного или просто не хотели отвечать: численность войск во Владимире-Волынском неизвестна; есть артиллерия, дальше по этой дороге — артиллерийские казармы; много пехоты и кавалерии; гарнизоном командует генерал Сморавиньский. Насчет танков и бронемашин лейтенанты до конца так и не поняли: пленные бормотали о каких-то «самохуд панцерни» и, показывая на советские броневики, отрицательно мотали головами.

Поляки больше не беспокоили: даже из винтовок издали постреливать перестали. Красноармейцы, не теряя бдительности, по очереди покурили, оправились и перекусили всухомятку, запивая теплой невкусной водой из фляг. Минут через сорок сзади послышался долгожданный гул, а потом и лязг подходящей броневой колонны. Когда танки и грузовики тесно сгрудились, упершись в баррикаду, вдали послышались глухая канонада невидимых орудий. Высокие кусты разрывов неожиданно выросли на дороге, обочинах и в посадках — паны, похоже, приготовили артиллерийский налет по заранее пристрелянным площадям. Одному БТ-5 снаряд, летящий по круто навесной траектории, угодил прямиком в моторное отделение — танк полыхнул — выбраться наружу успел только механик-водитель и то объятый пламенем. Мехвода вовремя потушили пехотинцы своими быстро раскатанными шинелями. Другим снарядом, разорвавшимся прямо в кузове полуторки, было разметано на части практически все стрелковое отделение. От ударных волн и осколков досталось и кабинам, и двигателям, и колесам, и гусеницам танков. От близких разрывов падали убитые и раненые, теряли сознание или блевали контуженые.

Рота бэтэшек по приказу Персова пошла в атаку по шоссе: танки с двух сторон рванули через неглубокие кюветы в объезд завала. А обе роты «двадцать шестых», легко проломив редкие деревья придорожных посадок, поползли в окружающие поля. Еще не бывавшая в бою необстрелянная пехота сперва запаниковала, разбегаясь со своих грузовиков во все стороны, но командирам удалось большей частью собрать подразделения и направить бегом вдогонку за танками. Комбат решил сходу наступать на не разведанного противника: ждать под артиллерийским огнем — только гибнуть и терять боевой дух. Основные силы легкотанковой бригады и приданного ей в усиление стрелкового полка с артиллерией были на подходе.

Оба броневика тоже завелись и двинулись вслед за бэтэшками по шоссе. Лейтенанты Иванов и Карпенко по-прежнему действовали сообща: поделившись на две группы, пехота, не отставая, побежала трусцой за медленно катящими во втором эшелоне бронемашинами.

Поляки (очевидно, где-то в зоне прямой видимости сидел корректировщик) перенесли артиллерийский огонь ближе — пехота поневоле залегла, спасаясь от разрывов. Танки и броневики продолжали наступать на город широким фронтом и по дороге между посадок, и по раскинувшимся полям вокруг. Артиллерия опять передвинула огневой вал вслед за танками, и пехотным командирам удалось поднять в атаку свои подразделения. Противника еще никто не видел, но кто-то громко закричал «ура!». И все дружно подхватили:

— Ур-а-а-а! — перекатывалось над бегущими, как на учениях, выставив вперед винтовки с примкнутыми длинными штыками красноармейцами в полном походном снаряжении (с ранцами, скатками шинелей, малыми пехотными лопатками, флягами, несколькими брезентовыми сумками, кожаными патронными подсумками и глубокими касками).

Традиционным для русской армии в наступлении возгласом красноармейцы подбадривали самих себя и друг друга. Из-за следующего завала поперек шоссе заработали несколько станкОвых пулеметов, беспорядочно затрещали винтовки. Из лесопосадок по шоссе опасно загромыхали скорострельные противотанковые пушки. Вспыхнули или обездвижили несколько танков, остальные, несмотря на отставание пехоты, продолжали атаковать, ведя собственный огонь сходу. Командирский БТ-7 майора Персова несся вторым по начинающей жухнуть траве между шоссе и посадкой. Его башенный стрелок Ладынин без устали вбрасывал очередной осколочный снаряд в пушку, а сам Персов, раз за разом бил в сторону приближающейся баррикады, правда, не очень удачно.

Закрутился на месте, разматывая перебитую гусеницу, шедший перед ним БТ-5. Персов заметил пушечную вспышку слева из посадки и скомандовал мехводу короткую остановку. Пока он доворачивал башню, вертя изо всех сил на второй скорости маховик, притаившийся в зарослях расчет успел сделать еще выстрел прямо в бок уже подраненному танку. БТ вспыхнул, превратившись в братскую могилу — люки даже не распахнулись. Майор выпалил осколочным меньше чем со ста метров в эту замаскированную пушку. Добавил вторым снарядом, перенес ногу на правую педаль и прошелся спаренным пулеметом — поляки замолчали. Комбат слегка остыл и огляделся в панорамный перископ. Атака шла полным ходом, во всяком случае, вдоль шоссе. Наконец-то догнала танки залегшая было пехота. За обступающими дорогу посадками ничего не было видно. Связался по рации с командирами наступающих там рот «двадцать шестых» — бой развивался нормально. Вскрылась затаившаяся польская оборона и танки огнем и гусеницами успешно ее давили. Пехота подтянулась и, как и положено, не давала забрасывать подшефную броню гранатами и бутылками с бензином.

Уцелевшие поляки, защищавшие баррикаду поперек шоссе, не выдержали огневого напора приближающихся танков и попробовали спастись бегством по лесопосадкам с двух сторон от дороги. Удалось это далеко не всем. Первые бэтэшки, достигшие обезлюдевшей баррикады, проломили деревья по бокам и выехали на ту сторону. Вражеский корректировщик, похоже, или был убит, или менял позицию и не мог работать, или ему перебило телефонный провод. Во всяком случае, с закрытых позиций артиллерийский обстрел больше не возобновлялся.

Следом за первыми танками на ту сторону от завала перебрались и обе бронемашины. К высунувшемуся из башни Иванову подбежал запыхавшийся Карпенко. Его разгоряченные бойцы, все в мокрых (хоть выжимай) от пота гимнастерках, остановились рядом, устало опираясь о винтовки.

— Мы поручика раненого допросили, — прокричал лейтенант лейтенанту, перекрывая рев многочисленных моторов, — он показал на карте, где их артиллерия, что по нам била. Прямо в районе казарм артполка. Здесь недалеко.

— Доложи майору, — крикнул в ответ Иванов.

Карпенко сбегал к комбатовскому танку, доложил и (как всегда в армии: инициатива наказуема) вернулся с приказом для Иванова: немедленно брать на броню десантом пехоту и атаковать артиллерийские позиции в казармах, пока паны не очухались. Атаковать не с шоссе, а с фланга или с тыла (определиться на месте). Танки пойдут следом. Два красноармейца подвели пленного поручика с перевязанной окровавленным бинтом рукой и лейтенанты по карте обсудили с ним лучший подход к артиллерийским казармам. Оставшись вдвоем, они разработали примерный план атаки, с надеждой уповая на то, что поляк, пожелавший пожить еще, рассказал правду.

Иванов взял на каждый броневик по четыре бойца с винтовками на задние крылья, велев им соскакивать при малейшей стрельбе или по сигналу. Остальные стрелки Карпенко во главе со своим командиром теснее положенного набились в кузов более-менее уцелевшей полуторки седоусого Величко со всего лишь простреленным ветровым стеклом; второму их грузовику осколки посекли задние скаты и шофер, скатившись на обочину, возился с их заменой. Маленькая штурмовая группа рванула вперед. За ней вдогонку с небольшим отставанием и меньшей скоростью по шоссе поползли танки, тоже увешанные гроздьями ощетинившегося штыками десанта (большая часть их автомашин после польского артналета тоже нуждалась в ремонте или вообще выбыла из строя).

На следующее утро польский гарнизон Владимира-Волынского сложил оружие и организованно, под немногочисленной охраной, двинулся пешим порядком в сторону Луцка. Генералу Сморавиньскому и старшим офицерам подали автотранспорт. Их же собственный автотранспорт.

Штаб корпуса приказал 36-й легкотанковой бригаде и приданным ей стрелковым батальонам временно прекратить продвижение вперед, расположиться вокруг города, подтянуть тылы, привести в порядок технику и личный состав, попутно вылавливая остающиеся в окрестностях польские подразделения и ждать прибытия стрелковых частей второго эшелона для закрепления территории. Чем бойцы и командиры и занялись, радуясь относительному отдыху.

Но, если большая часть бригады остается на месте — это совсем не значит, что ей не нужно высылать по сторонам разведдозоры и иметь представление, что твориться вокруг, скажем, на севере, в направлении Ковеля. А кого послать? Конечно, группу бронеавтомобилей в сопровождении пехоты на грузовиках, а можно и быстроходных танков БТ добавить для усиления. А кто у нас лучше всего с этим справиться? Кто за эти дни больше всех боевого мастерства набрался, проявив и командирскую сметку, и показав элементарное везение? Лейтенант Иванов, командир бронеавтомобильного взвода (от которого, правда, осталось в наличие всего две машины). Но и его личный, и его экипажей боевой опыт дорогого стоит — каждый броневик, каждый красноармеец — за трех может считаться. С пехотой на трех грузовиках отправится отлично понимающий его в бою с полуслова лейтенант Карпенко. И пару БТ-5 им, так сказать, для «поддержки штанов» под командой третьего лейтенанта — Гординского.

И пока вся бригада продолжала приводить себя в порядок, ждать свои подтягивающиеся тылы и пехоту второго эшелона, смешанный отряд под командованием лейтенанта Иванова (комбат Персов решил всех подчинить ему) через день, утром 21 сентября, выдвинулся по шоссе в сторону этой ночью занятого Красной Армией Ковеля. Впереди броневик Дементьева; вторым — Иванова; следом две полуторки сплоченных в боях красноармейцев Карпенко (артиллерист Гороховский и пулеметчик Горобцов по приказу начальства покинули пехоту и отправились продолжать службу по своим воинским специальностям) и третья с приданным в усиление отделением Рязанцева, успешно повоевавшим на территории казарм; в арьергарде — два танка.

Разведдозору было приказано в бой по возможности не вступать, на помощь бригады особо не рассчитывать, при встрече с поляками уговаривать к сдаче в плен и посылать в сторону Владимира-Волынского, можно даже не разоружая. Дойти до Ковеля и напрямую связаться с нашими стрелковыми частями, занявшими город. Вернуться без потерь.

Дозор на большой скорости пылил по засыпанному щебенкой шоссе, командиры броневиков и танков, нацепив широкие очки, выглядывали по пояс из башенных люков; стрелки встречали плотный набегающий воздушный поток открытой грудью и обветренными лицами. Успели отъехать буквально на полтора десятка километров и сразу за небольшим придорожным селом Верба увидели впереди приближающуюся навстречу польскую воинскую колонну. Советский отряд остановился: броневики выстроились параллельно друг другу, перекрыв обе полосы дороги, красноармейцы остались в кузовах машин, а танки через неглубокие кюветы сползли в окружающие поля по разные стороны от шоссе.

Поляки тоже остановились в нескольких сотнях метров; у них была смешанная колонна: с десяток грузовых автомобилей, плотно набитых солдатами и примерно эскадрон кавалерии. Возможно, была у них и артиллерия, сколько лейтенант Иванов не всматривался в бинокль — разглядеть не удавалось. Вид польских улан вызывал плохие ассоциации и у экипажей бронеавтомобилей, и у выживших после недавнего привала пехотинцев. Тем более, почти сразу за виднеющимся концом польской колонны с двух сторон от шоссе начинался лес.

На переговоры к панам отправился лейтенант Карпенко. С собой из отделения Рязанцева он взял коренастого красноармейца Плахотнюка с Винничины, не только говорящего по-украински, но и сносно понимающего польский язык. На встречу к ним вышли два поляка. Стороны сблизились, откозыряв, представились (уланский вахмистр вполне прилично говорил по-русски):

— Лейтенант Карпенко.

— Капитан Томашевич. Почему вы перекрыли нам дорогу?

— Чтобы вы остановились, и мы могли переговорить. Куда вы направляетесь?

— Если вас интересует конечная цель нашего маршрута — в Венгрию.

— Но сейчас вы направляетесь во Владимир-Волынский. А там уже Красная Армия. Вам все равно придется сложить оружие и сдаться, как вчера это сделал весь гарнизон города.

— У нас другой приказ. Мы должны прибыть на венгерскую границу и интернироваться, чтобы продолжить борьбу с Германией с территории Франции. Освободите дорогу — и мы вас не тронем.

— А у нас другой приказ — не пропускать в сторону Владимир-Волынского вооруженные польские части, — стал спорить и преувеличивать приказ лейтенант Карпенко, которому очень не понравился гонор поляка.

— Тогда мы будем прорываться силой.

— Попробуйте. Четыре пушки и шесть пулеметов (это, не считая стрелкового оружия пехоты) разметут вашу колонну в клочья. А если сдадитесь в плен — гарантируем условия содержания, сопоставимые с вашими казарменными.

— На ваши танки и броневики у нас свои пушки имеются. И, самое главное, — мужество и высокий боевой дух. Мы вас попросту уничтожим. Лучше пропустите.

— Нет, — покачал головой лейтенант. — Не имеем права. А кто командует колонной? Ведь не вы?

— Командует нами подполковник Скульский. Я вам передаю его требование.

— А я вам передаю требования своего командира: разоружитесь, мы вас не пропустим.

— Это ваше последнее слово?

— В завершение, пан капитан, могу сказать: как бы мы не желали решить вопрос миром, при малейших ваших действиях, которые можно недвусмысленно трактовать, как подготовку атаки или просто опасное приближение к нам — открываем огонь на поражение из всех стволов без предупреждения. Честь имею! — лейтенант Кравченко откозырял, четко развернулся, чуть ли не щелкнув каблуками, и зашагал к своим в сопровождении промолчавшего всю встречу так и не пригодившегося в качестве переводчика Плахотнюка. Возле броневиков их уже с нетерпением ждали остальные лейтенанты.

— По всему, похоже, — сказал Карпенко, — они собираются через нас прорываться. Категорически. Врут, или нет, — говорят, у них в колонне пушки. Мечтают интернироваться на венгерской границе, чтобы опять воевать с Гитлером, но уже с территории Франции.

— Согласно приказу, — хитро прищурился лейтенант Иванов, нам велено в бой по возможности не вступать.

— А разве у нас будет такая возможность, — подключился к обсуждению командир танкистов, догадавшись, куда клонит Иванов, — когда они на нас попрут?

— Правильно, — кивнул Иванов. — Их нельзя к нам на близкое расстояние подпускать — пожгут. Мы на расстоянии сильны. И к Владимиру-Волынскому их тоже нельзя подпускать. Мало ли, чего они там устроят? Слабенький заслон на шоссе, так точно снесут и имени не спросят. А у нас бойцы обстрелянные, можно сказать, бывалые. Мы их не пропустим. Возражений нет? Товарищи лейтенанты?

— Повоюем, — кивнул Гординский, — приказывай, командир.

— Согласен, — подтвердил Карпенко. Лейтенанты обговорили порядок совместных действий и разошлись по машинам: Иванов и Гординский заняли свои места в башнях, а Карпенко объявил боевую тревогу красноармейцам в грузовиках. Все четыре башни и пушки сняли со стопоров и выключили инерционные предохранители для моментальной стрельбы. Осколочные снаряды были заряжены в стволы еще на выезде из Владимира-Волынского. Красноармейцы примкнули граненые штыки для меткой стрельбы из пристрелянных с ними вместе винтовок; на железных крышах кабин растопырились сошками ручные пулеметы с полными дисками; в ручные гранаты РГД-33 вставили запалы и поставили на боевой взвод, оставив только чеки в предохранительном положении (осколочные «рубашки» не одевали — не из укрытия бросать). Подготовиться успели вовремя. В польской колонне тоже совещались и думали не долго. Они решили сбить малочисленный заслон Советов и продолжить движение по намеченному маршруту. Ближе к концу колонны в две стороны от дороги съехали на поле запряженные цугом шестерки лошадей с орудийными упряжками, развернулись и вознамерились, было сняться с передков.

Иванов рассмотрел в бинокль четыре пушки — это были не уже знакомые низенькие противотанковые «бофорсы» и не короткоствольные чехословацкие 100-мм гаубицы, а что-то среднее: калибром дюйма на три и с более длинными стволами. И чего ждать? Блефуют поляки или нет? А если нет, и первыми огонь откроют? Разве мало за последние дни было жертв из-за излишней щепетильности, чтобы не стрелять первыми? Командиры обоих танков и Дементьев, высунувшись из башен, с нетерпением смотрели на своего командира.

— Огонь по орудийным позициям! — громко скомандовал Иванов. — Танки — по крайним. До полного уничтожения расчетов или пушек! Огонь по готовности.

Все командиры экипажей скрылись в башнях, опустили крышки люков и, прильнув к окулярам прицелов, быстро заработали маховиками наводки. Польские расчеты еще не все успели сняться с передков, а кто снялся, не успел изготовиться к стрельбе, как вокруг них начали рваться осколочные, пусть и относительно малокалиберные, снаряды. Дальность была около трехсот — трехсот пятидесяти метров. С такого расстояния, да с места, да промахнуться? Невысокие кусты разрывов густо накрыли крупные мишени. Безжалостные осколки секли прислугу и лошадей, взрывные волны расшвыривали уцелевших и добавляли паники. Не были простыми наблюдателями и оба пулеметчика на броневиках: Голощапов и Шовкопляс. Их курсовые пулеметы в шаровых установках короткими очередями добавляли сумятицу и смерть по обе стороны дороги, прошивая и бьющихся в упряжи лошадей, и разбегающихся канониров.

В бессильной злобе с передних польских грузовиков открыли ответный огонь ручные пулеметы, бессмысленно поливая свинцом пуленепробиваемые броневики и танки. Им ответили советские дегтяревы, поставленные сошками на кабины полуторок. И тогда поляки перенесли огонь на них, как на более доступные для их калибра цели. Три советских пулеметчика против примерно десятка польских не выдержали и укрылись на полу кузовов, спасаясь от дырявящей тонкую жесть кабин и деревянные борта свинцовой смерти в остроносых стальных оболочках. Шоферы тоже пригнулись, прикрываясь капотами и, в какой-то мере, стоящими впереди броневиками. Красноармейцы по команде лейтенанта Карпенко высыпались из кузовов, залегли редкой цепью с двух сторон от дороги и, отложив винтовки с примкнутыми длинными штыками, принялись окапываться своими малыми пехотными лопатками.

Башенные сорокапятки при поддержке курсовых пулеметов быстро покончили с четырьмя польскими орудийными упряжками. Три так и остались на месте в окружении раскиданных трупов людей и лошадей, а обезумевшие кони четвертой, лишившись ездовых, утянули свою железную ношу дальше в поле, где остановились только тогда, когда пара упавших тяжелораненных лошадей своими бьющимися на рыхлой земле телами окончательно застопорили движение.

Покончив с пытавшейся занять огневые позиции артиллерией, бронеавтомобили перенесли огонь осколочными снарядами по началу колонны, их пулеметчики, заменили уже по второму толстому диску и тоже вовсю подключились к уничтожению солдат в машинах. Оба танка под небольшим углом к дороге разъехались в поле, охватывая с обоих боков колонну и стреляя по грузовикам, плотно набитым солдатами. В нескольких машинах ярко полыхнули потревоженные бензобаки. Солдаты выпрыгивали на дорогу и многие, побросав оружие, бежали в поле, попадая под огонь спаренных пулеметов: танки к себе никого не подпускали. Уланы тоже не стали геройствовать, никто из них не собирался с саблями наголо атаковать бронетехнику. Они быстренько поворотили коней и драпанули в обратном направлении по обочинам в надежде успеть доскакать до недалекого леса.

Голощапов и Шовкопляс меняли уже по четвертому диску. От длительной и, можно сказать, безопасной для самих пулеметчиков стрельбы перегревались стволы курсовых ДТ, а цели в узких прицелах шаровых установок все не кончались: то это была пехота в грузовиках, то тесные группы верхоконных, так и просящиеся на мушку. Подключились к избиению переставших сопротивляться поляков и ручные пулеметчики, оставшиеся на полуторках. Когда пули перестали свистеть над ними и густо стучать в тонкое железо кабин и дерево бортов, они вовсю отыгрались за свое недавнее бессилие и страх, твердой рукой и верным глазом щедро добавляя рои свинцовых пуль в ад, безжалостно накрывший польскую колонну. «А нечего было угрожать и пушки против нас выкатывать! — проносилась общая мысль во множестве разгоряченных победным боем советских голов. — Сразу бы сдались — были бы живы».

Танки, пропылив гусеницами по полю до конца колонны, остановились и продолжили поливать пулеметными очередями несущихся в сторону близкого леса верхоконных улан и бегущих солдат. Кто-то падал, пробитый пулями или в надежде спастись, прикинувшись мертвым, кто-то успевал достичь леса и скрыться среди деревьев. Потихоньку цели для стрельбы заканчивались, и вовсю парующие перегретым маслом и пороховыми газами пулеметы замолкали. Как-то незаметно после грохота пушек и трескотни пулеметов наступила тишина, нарушаемая только тихим рокотом работающих на холостом ходу танковых моторов и осиротевших без убитых или сбежавших водителей польских грузовиков.

Бэтэшки остались на месте последнего боя, бронеавтомобили съехали на обочины, чтобы контролировать разгромленную колонну слегка с боков. Из неглубоких, только начатых окопчиков поднялась пехота и стала редкой цепью, опустив винтовки с примкнутыми штыками прикладами в землю. Вперед лейтенант Карпенко направил все того же красноармейца Плахотнюка. Красноармеец, слегка волнуясь и не очень правильно выговаривая польские слова, громко потребовал от оставшихся в живых бросить оружие и сдаться в плен, обещая в противном случае немедленную смерть. За ним медленным настороженным шагом, взяв наперевес винтовки с примкнутыми штыками, двинулась прочесывать место бойни редкая пехотная цепь. Карпенко приказал сдающихся в плен панов категорически не трогать, раненых не докалывать. Оружие применять только в случае явного нападения.

С земли и со щебенки нехотя вставали очумелые солдаты в испачканных или окровавленных мундирах и поднимали вверх руки. Некоторые раненые, не в силах встать самостоятельно, — садились или просто приподнимались и жалобно просили о помощи. Красноармейцы не спеша прошли разгромленную колонну из конца в конец, согнав ходячих выживших панов направо от дороги. Туда же на шинелях оттащили и раненых. Оставив поляков под небольшой охраной и, приказав, перевязать друг друга, красноармейцы собрали брошенное оружие и проверили уцелевшие машины.

Лейтенант Иванов, взяв к себе в сопровождающие башенного стрелка Синичкина из своей второй бронемашины со снятым спаренным пулеметом наперевес, осмотрел так и ни разу не выстрелившие по ним трофейные пушки. Это оказались, судя по клеймам на казенных частях орудий и маркировке снарядных ящиков, 75-мм французские орудия еще времен империалистической войны. Пушки были на деревянных колесах и с однобрусными лафетами. Три, на его взгляд, в рабочем, хоть и слегка посеченном осколками состоянии, а у четвертой взрывом был поврежден тормоз отката и перебиты две деревянные спицы на одном окованном железом по ободу колесе.

Среди пленных не нашли ни подполковника, командующего колонной, ни капитана-парламентера, с которым говорил лейтенант Кравченко. Или успели сбежать в лес или затерялись среди убитых: некоторые трупы были весьма изувечены. Самым старшим по званию оказался раненый в плечо уланский вахмистр. Несколько солдат и улан говорили по-украински и сносно понимали русский. Их беглый допрос показал, что Ковель действительно занят пехотой (численность пленные не знали) Красной Армии. Польский гарнизон частью сдался в плен, частью дезертировал, а частью организованно покинул город, кто в западном — кто в южном направлении. Их колонна состояла из отдельных разрозненных подразделений, решивших вместе пробираться (а если придется, и пробиваться) в Венгрию, а оттуда во Францию, чтобы продолжить войну с германцами. Ну да. Сами французы в немцев даже не стреляют, а как набегут к ним через Венгрию или Румынию доблестные поляки — так сразу и начнут.

Советские командиры сошлись втроем и посовещались. Связь по рации с бригадой не удалось установить ни из танка Гординского, ни из броневика Иванова; и лейтенанты решили дальше на Ковель не идти (поляки, очень на то похоже, говорят правду), а вернуться с пленными и захваченными трофеями обратно. Среди сгоревших и посеченных железом и свинцом грузовиков нашлись четыре более-менее на ходу. Пробоины не в счет и двум пришлось заменять пробитые баллоны. Домкраты нашлись, а запасные взяли у поврежденных. В один грузовик навалили почти доверху оружие и прочую амуницию, а в три посадили здоровых пленных, и уложили раненых. За баранки посадили уцелевших польских шоферов, а рядом с ними — по красноармейцу с винтовкой.

Орудийные упряжки были в довольно плачевном состоянии, да и лошадей в них практически не осталось. Запрягать вместо них уцелевших уланских, ходивших под седлом и, возможно, не согласных менять профессию, не решились. Да и ездовых к ним не нашлось. От пушек только отсоединили поршневые затворы и добавили к трофеям, мало ли, вдруг прячущиеся в лесу поляки захотят устроить засаду? Если из такой пушки, пусть она и устаревшая, влепить с нескольких сотен метров в танк или броневик даже осколочным снарядом — на экипаж можно писать домой похоронку. Правда, попасть из нее по движущейся цели из-за однобрусного лафета и очень маленького угла горизонтальной наводки тоже сложно, но к чему рисковать?

Захваченные грузовики поставили в середину колонны и двинулись обратно. У каждого пехотинца теперь висел на ремне плоский трофейный штык в стальных ножнах; некоторые запаслись и более удобными, чем штатные РГД-33, яйцеобразными гранатами. Вернулись к временному месту дислокации без приключений, доложились комбату, сдали пленных и трофеи (не все). У лейтенантов, еще когда они совещались, проскакивало в разговорах и мыслях опасение, насчет недовольства комбата или комбрига боестолкновением, мол, нужно было не стрелять первыми, а пропустить упрямых панов по шоссе до Владимира-Волынского, а тут бы их и без смертоубийства уговорили сдаться. Но майор Персов, выслушав подробный доклад, их, напротив, похвалил. Он правильно оценивал значительную пользу и для командиров и для красноармейцев от каждого нового боя. Настоящий бой, где действительно рискуешь жизнью, никаким учением не заменишь. Обстрелянный боец десятерых неопытных стоит. Особенно, когда бой заканчивается победным разгромом врага. Да еще и полным, можно сказать: в сухую. Ни одного убитого с советской стороны и всего четверо раненых от беспорядочного пулеметного огня. Правда, двое довольно серьезно. Согласился комбат и с решением Иванова не продолжать разведку в сторону Ковеля, а вернуться с появившимся трофейным обозом обратно. Велел всем привести оружие и технику в порядок и ждать дальнейших распоряжений.

36-я легкотанковая бригада с приданым усилением в составе стрелковых батальонов и артиллерии, приведя себя в порядок после длительного марша и относительно мелких, но победных боестолкновений своих передовых подразделений, буквально рвалась продолжать Миролюбивый поход на запад. Но, когда 20 сентября начались переговоры Москвы и Берлина, уточняющие демаркационную линию между советской и германской зонами в разделяемой Польше, — комбригу Богомолову велели задержаться на месте. На следующий день высокие стороны, наконец, договорились и штаб корпуса приказал с утра 23 сентября продолжить движение.

Бригада Богомолова разделилась. Два танковых батальона с приданной моторизованной пехотой, артиллерией и тыловыми подразделениями продолжали двигаться вдоль прежнего шоссе на запад в сторону Устилуга и дальше через Западный Буг. А батальон майора Персова получил задачу наступать сперва на север, как раз до развилки у села Вербы (места недавнего разгрома польской колонны отрядом Иванова); а оттуда уже не на Ковель, как в прошлый раз, а на Вишнев; потом поворот налево, на запад, и форсирование Западного Буга уже там. В качестве усиления танковому батальону Персова придавались две стрелковые роты на грузовиках и две батареи 76,2-мм полковых пушек на машинной тяге. Промежуточной целью ему пока был назначен небольшой городок Хелм, а конечной — Люблин.

Впереди наступающей объединенной группы выслали разведку. Усиленную. Лейтенант Иванов уже не удивлялся и не обижался, что командовать ею комбат назначил опять-таки его. Разведку послали усиленную, но быстроходную: Иванову добавили еще по два БА-10 из второго и третьего взводов его роты, но забрали танки, оставили пехотинцев Карпенко, дополненных отделением Рязанцева. Теперь по гравийному шоссе поднимали пыль шесть броневиков и стрелковый взвод на трех полуторках. Отряду поручалось захватить и удерживать автомобильный мост через Западный Буг до подхода основных сил батальона.

Впереди шли бронемашины Дементьева и самого Иванова, а за ними, метрах в двухстах, — остальные. До места давешнего удачного разгрома польской колонны не доехали — свернули на развилке налево раньше. Но еще до поворота лейтенант Иванов разглядел в бинокль покореженные остовы грузовиков, сдвинутые на обочину. Брошенных пушек в поле видно не было, похоже, их увезли трофейщики.

В полях и придорожных садах виднелись работающие крестьяне. Никто не убегал и не прятался, некоторые даже приветливо махали руками. По бокам шоссе стали чаще попадаться села. На грозную, всю в пушках и броне, советскую колонну с любопытством, но явно без ненависти и страха смотрели из-за плетней или невысоких заборов местные жители. Польские военные не встречались. В одном из сел за обочиной, возле плетня, лейтенанта Иванова призывно поманил прохладной водой сруб колодца. Он глянул на часы — марш уже длился больше двух часов — можно и короткий привал сделать: проверить технику, освежить и размять засидевшийся личный состав.

— Колонна по знаку командира уплотнилась и остановилась в медленно оседающей пыли. Наученные кровавым опытом недавнего привала в лесу, красноармейцы под командованием отделенных командиров всерьез отнеслись к охране своей небольшой боевой группы. Все же свободные от караульной службы с удовольствием подняли свои уставшие тела с жестких деревянных скамеек полуторок и малоудобных сидений бронетехники и вылезли размяться. Везунчики, успевшие первыми к колодцу, пили сводящую холодом зубы воду, переливая ее из привязанного ведра в свои котелки и фляжки, и умывались, с удовольствием освежая запыленные потные лица. В очередь к колодцу выстроились и водители с ведрами — долить слегка оскудевшие на воду радиаторы.

Подружившиеся за несколько дней лейтенанты сошлись поблизости от колодца и закурили, лениво переговариваясь. Из-за ближайшего плетня на весело гомонящих красноармейцев уставилась статная, кровь с молоком, темно-русая деваха в белой вышитой сорочке и длинной темной юбке. Она не отвечала на шутки откровенно любующихся ею парней, выдернутых в армию, кто на срочную службу, кто на сборы из женского общества, а только улыбалась наливными щечками и кокетливо щурила знающие себе цену серые глазки. К девахе подошел хмурый усатый дядька в жилете и городской фетровой шляпе. Дядька достал изо рта дымящуюся изогнутую трубку и что-то недовольное гаркнул. Деваха нахмурила темнее волос бровки, но спорить не стала — повернулась и ушла, как нарочно покачивая широкими бедрами. Дядька, заметив, что привлек внимание советских командиров, приподнял рукой шляпу и кивнул, приветствуя. Белозубо улыбающиеся лейтенанты с загорелыми обветренными лицами добродушно кивнули ему в ответ. Круглолицый Кравченко даже помахал рукой. Дядька тоже помахал, но, уже не приветствуя, а подзывая.

Лейтенанты переглянулись и решили подойти к местному жителю. Дядька говорил по-украински, но немного не так, как в селах под Киевом, где командиры провели последние несколько месяцев перед Походом. Карпенко, выросший в Запорожье, его понимал, общий смысл беседы улавливал и Иванов.

Дядька поведал, что село у них украинское, но издавна живут и поляки. Спросил, останутся ли солдаты здесь или поедут дальше. Карпенко ответил, что поедут дальше.

— А какая теперь у нас власть будет? — продолжал интересоваться дядька.

— Пока, наверное, какая и была, — пожал плечами Карпенко. — Мы сменой власти не занимаемся. Мы передовой отряд Красной Армии, вошедшей в Польшу, чтобы защитить вас от немцев.

— У нас немцев не было, — покачал головой дядька, — а вот дальше, — он махнул рукой в направление движения колонны, — в Любомле несколько дней тому назад они были (лейтенанты переглянулись). Наших солдат разоружили, забрали все оружие, продовольствие и поехали себе назад за Буг.

— Иванов достал палетку с картой и посмотрел: небольшое местечко Любомль находилось буквально вплотную к селу Вишневу, где им надлежало повернуть налево, на запад, но не на шоссе, а немного дальше, за железной дорогой.

— Спроси, — обратился Иванов к Карпенко, — а в Вишневе они были?

Дядька глубоко затянулся обкусанной трубкой, пыхнул самосадным дымом и кивнул:

— Говорят, были и там. Еще, говорят, в Любомле они какую-то свою полицию велели сделать. Даже немного оружия жителям обратно раздали. Но потом, когда германцев уже не было, туда зашел наш польский отряд и всех, кто захотел с немцами сотрудничать, постреляли. Так-то, панове офицеры.

— Мы не паны и не офицеры, — строго сказал Карпенко. — В Красной Армии таких званий и обращений нет. Мы — товарищи командиры.

— Хорошо, — безразлично пожал покатыми плечами дядька, — пускай, товарищи командиры. Как скажете вас величать, так и будем. Нам-то шо?

Со двора к плетню подошли прежняя искоса улыбающаяся деваха и статная серьезная женщина постарше. В руках они волокли тяжелые корзины наполненные дарами из собственного сада и глиняные кувшины, повязанные поверх широких горл белыми холстинами. С помощью дядьки женщины переставили корзины через плетень и стали снимать холстины с кувшинов.

— Скажите своим солдатам, пускай угощаются, — кивнул дядька на корзины, щедро наполненные яблоками, грушами и сливами. — И подставляйте что-нибудь: флягу или казанок, — молоком угоститесь. С утра доили.

Красноармейцев звать не пришлось — они и сами быстро скумекали, что к чему и, радостно горланя, слетелись на угощение. Наперебой под белые жирные струи молока из кувшинов подставлялись котелки или их крышки. Загорелые руки расхватывали спелые плоды из корзин. Все благодарили. Молодые парни, весело стали перешучиваться с красавицей-девахой. Дядьке, как видно, отцу, это не понравилось — он опять что-то ей тихо гыркнул и она, вылив остатки молока, в котелок курносому смеющемуся красноармейцу, ушла, специально для русских военных парней чрезмерно покачивая крутыми бедрами под длинной юбкой.

Идиллию прервали чужие крики. Все обернулись. Караульные красноармейцы остановили на дороге десяток возбужденно гомонящих мужиков и парней в цивильной одежде, перед собой они толкали окровавленного человека в пыльном разодранном мундире. Мундир был темно-синего цвета — не военный. Похоже, полицейский. Иванов крикнул караулу: «Пропустить!». Руки явно избитого мужчины в мундире были стянуты сзади, на голову ему криво нахлобучили его же измазанную в грязи мятую фуражку. Несколько крестьян держали в руках охотничьи двустволки. А один, больше всех шумящий, уже успел нацепить на себя отобранный у избитого обладателя мундира ремень с револьверной кобурой и с гордостью размахивал польской версией нагана.

— Оружие спрячьте, — спокойно велел ему Карпенко по-украински. — Не надо перед нами размахивать. Еще пальнете случайно, так придется вас расстрелять за нападение на Красную Армию. Прямо на месте. И вы все, — он обратился к остальным, — повесьте ружья на ремни.

Когда оружие убрали, гомон возобновился.

— Тихо! — гаркнул Карпенко. — Один кто-нибудь говорите.

— Пан офицер, — заговорил, когда все замолчали, на не совсем привычном украинском мужчина с отобранным наганом, — это наш полицай, — он пихнул в спину избитого мужчину. — Он враг Советского Союза. Арестовывал в нашем селе коммунистов. Нас, украинцев, притеснял. Мы хотим, чтобы вы его расстреляли.

Избитый полицай шмыгал носом, пытаясь подобрать кровавые сопли, один его глаз полностью заплыл фиолетовой опухолью.

— Мы не уполномочены никого расстреливать, — строго ответил Карпенко. — И вы тоже не имеете права устраивать самосуд. Если ваш полицай виноват — им займутся компетентные органы. И приговор ему вынесет суд!

— А какой суд? — хитро спросил мужик с наганом. — Наш или ваш?

— Думаю, ваш.

— Так наш польский суд его отпустит, — парировал мужик. — У нас и суд, и полиция всегда заодно.

— Послушайте, — вздохнул Карпенко, — как у нас говорят, «не спешите поперед батьки в пекло». Мы всего лишь головной дозор нашей танковой бригады, разведка. Мы не можем в каждом селе заниматься польскими полицейскими и наводить порядок. Потерпите несколько дней. Еще сегодня подойдут танки, за ними — войска второго эшелона. А потом и тыловые службы. Насчет врагов Советского Союза и новой обновленной Польши — к ним. И сами не вздумайте никого стрелять — иначе, под суд попадете уже вы. Считаете, что полицейский враг, — заприте его куда-нибудь: в погреб или сарай — и ждите. Наши компетентные органы разберутся.

Вооруженные мужики и парни, притащившие избитого полицейского, недовольно насупились, но спорить не стали. Между ними и лейтенантами неожиданно протиснулась давешняя статная деваха с новым кувшином молока и большой эмалированной кружкой.

— Давайте, пан командир, — сказала она громко, — я и вам налью. А то ваши солдатики пили, а вам и не досталось, — она бесцеремонно совала в руки опешившему от ее молодого напора Карпенко кружку. — Батько велел сказать, — тихонько, чтобы не слышали односельчане, добавила деваха, — если вы полицая с собой не заберете — его хлопцы убьют.

Карпенко взял кружку, позволил наполнить ее пенящимся молоком и поблагодарил девушку. Лейтенант с удовольствием отпил из кружки — молоко было охлажденным, видно хранилось в погребе, и жирным, еще не сепарированным. Он утер второй ладонью белые «усы» вокруг рта и, почему-то, испытал жалость к избитому немолодому дядьке, хрипло втягивающему воздух окровавленным ртом.

— Вы полицейский в этом селе? — спросил он его.

— Да, — с трудом прошамкал дядька разбитыми губами.

— Коммунистов арестовывали?

— Как начальство приказывало, — медленно ответил по-украински польский полицейский. — Да и не коммунисты они были. Так, бузили слегка.

— Как это не коммунисты? — вмешался опоясанный наганом заводила, — Орест Яремчук, по-твоему, не коммунист?

— Отец его, Зиновий, — парировал полицейский, — да, был коммунистом еще в двадцатые годы. А сын его, Орест, никогда, насколько я знаю, в коммунистах не состоял. У нас он таким не числился.

— Так за что ж ты его арестовал?

— Бумага из города пришла: арестовать и доставить. Я и выполнил. А что, да почему — у начальника полиции интересуйся. Знаю, брошюрки у него нашли, против власти. За независимую от Польши Украину брошюрки, за борьбу с «ополячиванием» и про все такое прочее.

— Врешь ты все — «за борьбу с ополячиванием». А у начальника полиции мы еще поинтересуемся! Будь уверен! Все ответите за свои преступления!

— Я на государственной службе, — через боль оправдывался полицай, — что приказывали — делал. А по своему желанию, ты же, Григорий, знаешь, я никого из вас не обижал. На многое даже глаза закрывал. По-соседски.

— Глаза он закрывал! — продолжал брызгать слюной Григорий с наганом, — навек теперь глаза закроешь, падлюка ляшская!

— Ладно! — прервал пререкание Карпенко, — всем тихо! Вашего полицая мы забираем и передаем в особый отдел бригады.

— Дмитрий, ты чего? — удивился Иванов. — На черта он нам нужен? У нас свои задачи. Боевые.

— Володя, угощайся, — протянул Карпенко свою недопитую кружку командиру и товарищу. — Не спорь. Его надо забрать. Потом объясню.

Иванов пожал плечами, принял кружку и отхлебнул — пить прохладное молоко было приятно.

— Ладно, — не стал спорить лейтенант. — В особый отдел, так в особый отдел. Поручаю его тебе. Сам им и занимайся. Привал окончен! — громко добавил он красноармейцам. — По машинам!

— Сидоренко, — подозвал лейтенант Карпенко своего отделенного, — возьмешь поляка и отведешь в мою машину. В кузов. Ты за него отвечаешь.

— Есть, — козырнул Сидоренко и кивнул избитому полицейскому:

— Пошли, пан.

— Оружие полицейского отдайте, — Карпенко приблизился на пару шагов к все еще взбудораженному Григорию и протянул ладонь.

— Чего это? — возмутился и положил руку на кожаную трофейную кобуру сельский ватажок.

— А для порядка, — спокойно ответил Карпенко. — Полицейского вашего мы должны передать в особый отдел вместе с его табельным оружием. А будете возмущаться — отберем у вас заодно и все охотничьи ружья — по зайцам будете из пальцев стрелять.

— Мы ведь за вас. За Советы, — продолжал доказывать Григорий. — Нам самим оружие нужно, для поддержания порядка в селе.

— Товарищ Григорий, для поддержания порядка в вашем селе будут назначены и люди и уполномоченные службы. Потерпите. И сами не нарушайте порядок. Снимайте револьвер — не надо со мной спорить. Или вас тоже арестовать за компанию с полицейским и сдать нашим особистам?

Невнятно загомонили крестьяне с ружьями, но громко возражать не решились. До Григория тоже дошло, что если он не снимет револьверную кобуру сам — ему помогут красноармейцы.

— И, хлопцы, — обратился к местным жителям Карпенко, принимая висящую на ремне коричневую кобуру, — я вам очень не советую самим заниматься наведением порядка у себя в селе. Подождите Красную Армию. Не своевольничайте. Тем более, говорите, что вы за Советы. Не занимайтесь партизанщиной. Сейчас не 20-е годы. Расходитесь. А нам пора следовать дальше.

Когда оба лейтенанта отошли от кучки местных жителей, Карпенко объяснил Иванову спасение им поляка от разъяренных односельчан. Иванов без раздумий одобрил: ему тоже не понравился звериный энтузиазм польских украинцев. Убивать в бою нападающих первыми польских солдат — это одно. Докалывать иногда штыками пленных и раненых — уже попахивало дерьмово, хотя и со скрипом оправдывалось обстоятельствами. Ну, а избиение десятком вооруженных мужиков своего немолодого деревенского полицейского с последующим убийством — было им как-то уж совсем не по душе.

Пока Иванов забирался в башню командирского, с длинной антенной, бронеавтомобиля, Карпенко вернулся к своему автомобилю. Польский полицейский уже сидел на узкой деревянной скамейке в кузове полуторки. Рядом Сидоренко уже успел пристроить охрану — худенького лопоухого красноармейца, примкнувшего узкий штык к своей трехлинейке. Руки поляка по-прежнему были стянуты за спиной и явно доставляли ему мучения.

— Слушай, пан, — обратился к нему негромко Карпенко по-украински. — У тебя семья где?

— Жена здесь, дочка замужем в Замостье.

— Жену добрые односельчане не тронут?

— Думаю — нет. Она местная. Украинка. У нее здесь родня. Правда, мою веру приняла, когда замуж шла.

— Поблизости у тебя родственники или друзья есть?

— Начальство у меня в Любомле. Товарищи по службе там же. Не знаю, что с ними. В селе рассказывали, что там германцы были, разоружили солдат, полицию и ушли. И потом обратно какой-то наш, польский, отряд заходил — кого-то пострелял. Вроде бы, даже какую-то новую германскую полицию.

— А кто-нибудь знакомый из гражданских лиц у тебя поблизости есть?

— Кум есть. Тоже в Любомле живет.

— Теперь так. Мы не собираемся тебя сдавать ни в какой наш особый отдел. Считаю, пока не за что. Я тебя забрал, чтобы ты живым остался. Мы будем проезжать Вишнев. Оттуда, как я понял, до твоего Любомля рукой подать. Там тебя высадим, и иди к своему куму или к товарищам полицейским — пережидай, пока все наладится.

— Пан офицер, — задрожал разбитыми в кровь губами немолодой полицейский, — всю жизнь Бога буду за вас молить!

— Тихо ты, — осадил его благодарность Карпенко. — Во-первых, не шуми. Не привлекай внимание. А во-вторых, не за меня моли, а за девушку, что молоко мне поднесла и за отца ее. Он через нее предупредил, что тебя здесь наверняка убьют. Только не распространяйся об этом никому, чтобы им односельчане не мстили.

— Понял, — через силу изобразил на изуродованном лице подобие улыбки полицейский. — Это дальняя родня со стороны моей жены. Хорошие люди. Но за вас я все равно Бога и Деву Марию молить стану — вы ведь могли их и не послушать.

— Ладно. Моли. Мне без разницы. А руки тебе развяжут, когда от села отъедем. Пускай ваши мужики считают, что ты уехал на заклание.

— Понял, — кивнул поляк.

— Сидоренко, — тихо окликнул Карпенко отделенного командира, — как от села отъедем, чтобы местные не видели, развяжешь пану руки. И посади заранее рядом с ним санитара — пусть потом займется его физиономией и прочими телесными повреждениями, если есть.

В небольшом придорожном селе Вишневе, стоящем на перекрестке двух шоссе, ни немцев, ни польских солдат не оказалось. Теперь путь, согласно приказу, сворачивал на запад, но лейтенант Иванов решил, на всякий случай, проверить и соседний городок Любомль, лежащий совсем рядом за железной дорогой. Не нравились ему эти слухи о немцах, действующих в советской оговоренной на правительственном уровне зоне и о поляках, кого-то там расстреливающих. Еще долбанут во фланг следующему сзади батальону.

Два броневика и один грузовик с пехотой Иванов оставил на шоссе в Вишневе под командой лейтенанта Карпенко, приказав проявлять особую бдительность, а сам с в два раза большим отрядом отправился разведать окраину городка. Благодарный спасенный полицейский сам вызвался проводить отряд и помочь выяснить обстановку у местных. Красноармеец, выполняющий обязанности санитара во взводе, еще в дороге помог поляку в меру своего умения и возможностей: обмыл и обработал йодом раны на лице, сделал холодный компресс и перебинтовал заплывший фиолетовым глаз. Карпенко вернул ему кобуру с наганом и даже оставил патроны. Довольный поляк нацепил обратно ремень с табельным оружием; кое-как отряхнул измятый и местами изорванный мундир от пыли и с трудом натянул потерявшую вид круглую, а не угловатую, как у военных, фуражку на забинтованную голову.

Колонна шла настороже, но люки и броневые створки не закрывали; командиры экипажей привычно выглядывали по пояс из башен, держась за поднятые вертикально стальные крышки. Местные жители, напуганные за последние дни постоянной сменой власти, едва заслышав шум моторов, стремились скрыться с окраинных улиц, заставленных одноэтажными домами. По совету полицейского свернули вправо и остановились на небольшой привокзальной безлюдной площади. Для опроса местных вместе с полицейским, бережно спущенным из кузова, отправилось полдесятка красноармейцев во главе с отделенным Сидоренко.

В небольшой станционной пристройке не нашли ни начальника станции, ни телеграфиста. В одном, скорее техническом, чем служебном помещении обнаружился пьющий чай с толстыми бутербродами седой полноватый мужчина в железнодорожной спецовке, как оказалось, путевой обходчик.

Он рассказал полицейскому, что все станционные работники вместе с начальником еще со вчерашнего дня сказались больными и прячутся по домам. Ждут, чья власть, наконец, установится более-менее надолго.

— А ты чего здесь? — спросил полицейский.

— Дома жена не в духе. Скандалит сильно. Мне спокойнее здесь, — ответил тот. — А путевой обходчик всякой власти нужен. Все по железной дороге ездят. Как без этого?

— Чьи войска в городе? — прервал его размышления полицейский.

— С утра никого не было, — пожал полными плечами обходчик, продолжая жевать и прихлебывать из эмалированной кружки. — Думаю, и сейчас никого: стрельбы не было слышно, тихо.

— А где полиция? На месте?

— Так нашу старую полицию, где вы, пан, судя по форме, служили, германцы еще пару дней назад разоружили и разогнали. Где они теперь — кто знает? Кто дома прячется, кто с нашими, в смысле с польскими, отрядами на запад или на юг подался. Были и такие — я видел.

— Почему говоришь: «старая полиция»? Была еще и новая?

— Буквально пару дней, но была, — кивнул обходчик. Германцы туда людей набрали, кто им симпатизирует; раздали трофейные винтовки и пистолеты. И поручили за порядком в городе следить, пока остальные германские войска подойдут. Но когда эти германцы, загрузив составы продовольствием и отобранным оружием, уехали обратно на запад, в городе откуда-то появились наши, польские, отряды. Злые как черти. Поставленную немцами полицию за поддержку врага насмерть постреляли. А потом и сами ушли. Да вот со вчерашнего дня никого и не видно. Теперь вот Советы приехали. Как думаете, пан полицейский, надолго?

— Один бог ведает в этой свистопляске, — тихонько высказал свою точку зрения немолодой полицейский и громче спросил:

— А телефонная связь работает?

— С утра работала, — кивнул обходчик.

— Аппарат у начальника?

— Да. Но там заперто. Начальник ключи с собой уносит.

Полицейский, добросовестно переводивший на украинский для Сидоренко все ответы обходчика, сам предложил выбить дверь в кабинет начальника станции и получить доступ к городскому телефону. Так и сделали. Два мощных удара толстым железным затыльником винтовочного приклада в крашенную серым цветом филенчатую дверь — и отколовшаяся часть дверного косяка выпустила наружу блестящий язычок английского замка. Телефон действительно работал. Полицейский позвонил по нескольким номерам, переговорил с нужными людьми и подтвердил отделенному: ничьих войск со вчерашнего дня в Любомле нет. Продовольствия и горючего — тоже. Что не вывезли немцы — забрали свои, поляки. Все учреждения и магазины с лавками закрыты.

— Красноармейцы с полицейским вышли на маленькую площадь, заставленную боевой советской техникой. Лейтенант Иванов, выслушав Сидоренко, решил больше на разведку Любомля время не тратить, а следовать на запад согласно приказу. Спасенный ими польский полицай, он чувствовал, говорил правду. Его собеседникам, если сам полицейский им верил, тоже не было смысла врать. А прочесывать городок с малыми силами — не самая умная затея. Дружески простились с остающимся здесь воспрянувшим духом служивым и, объединившись с оставленной в Вишневе частью отряда, двинулись дальше.

Судя по карте, до Западного Буга оставалось около двадцати километров. Все эти километры по гладкому, покрытому плотно укатанным щебнем шоссе промелькнули довольно незаметно. Как один.

Крошечное, утонувшее в садах, село Старовойтово с раскинутыми далеко друг от друга усадьбами было последним перед рекой. Его прошли на скорости, не задерживаясь. И вот уже мост. Остановились, немного не доезжая. Ни с той, ни с этой стороны никого, даже если в бинокль посмотреть. Несколько красноармейцев настороженно, с винтовками, взятыми на руку, прошли на тот берег. Еще двое сбежали по прибрежному пологому откосу к воде и осмотрели, насколько смогли, пролеты над быками снизу. Ничего подозрительного никто не заметил. Первым пропустили по мосту пустой грузовик с седоусым Величко за рулем, его вооруженные пассажиры перешли следом на ту сторону пешим порядком. Красноармейцы рассыпались перед мостом широким редким полукругом. Следом спокойно переехали реку броневики отделенных Полуэктова и Крюкова из второго взвода. Четыре броневика и две полуторки с пехотой остались на восточном берегу. Приказ комбата выполнен — мост захвачен. Теперь только осталось дождаться подхода батальона.

Голощапов попытался связаться по рации с батальоном, но связи, как уже часто случалось в этом Походе, не было, даже в режиме телеграфа. Иванов на всякий случай организовал оборону моста с двух сторон. На западном берегу броневик Полуэктова расположился прямо на шоссе, а Крюкова притаился за каким-то запертым деревянным сарайчиком. Полуторка Величко съехала с дороги на обочину, а негромко зароптавшим между собой красноармейцам их отделенный командир Сидоренко передал приказ Карпенко окопаться с двух сторон от шоссе. Рыть окопы лейтенант задумал не столько из боязни вражеской атаки, сколько для совсем не лишней учебы своих бойцов и чтобы бездельем не маялись. Тем более что в помощь к малым пехотным лопаткам в брезентовых чехлах у каждого на поясе в полуторке и на бронеавтомобилях имелись штыковые лопаты нормального размера.

На восточном пологом и более лесистом берегу реки лейтенант Иванов поставил свой и Дементьева броневики на дороге перед самым мостом уступом с небольшим интервалом между ними, перекрывая обе полосы движения; остальные две бронемашины загнал в засаду между деревьями в придорожные кусты, замаскировав срубленными ветками. Половина красноармейцев тоже принялась зарываться в землю по сторонам от шоссе, а другая, радуясь, что не нужно копать, засела в лесу вместе с броневиками.

Немного переждав суету появившихся чужих солдат, привычным мостом попробовали воспользоваться местные. С западной стороны подъехала телега с какими-то мешками и бидонами. Пегой с обвислым животом лошадью правил молодой парень в жилетке и городской шляпе. Он вопросительно остановился, не доезжая метров десяти до броневика Полуэктова.

— Проезжай, пан! — крикнул ему молодой солдат с винтовкой на ремне и приглашающе широко махнул рукой. Одетых в цивильное и не вызывающих подозрение мужчин, а также стариков, женщин и детей командир приказал пропускать без досмотров и расспросов. Пан молча кивнул, тряхнул вожжами, трогая лошадь, и проехал, настороженно поглядывая из-под густых бровей на чужих солдат.

В обратную сторону хлопчик лет восьми прогнал длинной хворостиной упитанных серых гусей. С опаской проехал на велосипеде почтальон в форме, его тоже ни о чем не спрашивали. Шли селяне и пешком в обе стороны поодиночке и группами.

Одна группа, идущая с восточного берега на западный, не понравилась отделенному командиру Рязанцеву, дежурившему около переднего броневика. Пятеро коротко стриженых мужчин разного возраста в гражданской одежде, очень похоже, что с чужого плеча.

— Стойте! — крикнул по-русски Рязанцев, подняв руку. Мужчины настороженно остановились. В отрытом окопе сбоку от дороги верзила пулеметчик Дрокин повернул свой растопырившийся сошками на бруствере ДП с широкой тарелкой диска в сторону группы и прижал приклад к плечу, поддерживая снизу левой рукой.

— Давно форму скинули? — спросил Рязанцев.

— Нье розумием, — ответил один из поляков. Подошел коренастый красноармеец Плахотнюк, спросил по-украински:

— Дэ ваша вийськова форма?

— Нье розумием, — повторил поляк.

— А вот зараз розстриляем вас у канави — зразу розумиты почьнэтэ, — пригрозил Плахотнюк, назло не переходя на польский и, для подтверждения своих слов снял винтовку с плеча. Сразу же другой мужчина стал понимать украинский.

— Мы жители Любомля, — ответил он, — идем на работу в Хелм. Мы не солдаты.

— Да неужто, не солдаты? А документы покажите.

— Какие документы? — неубедительно удивился поляк? — Мы всегда здесь без документов ходили.

— Плахотнюк, обыщи их, — велел Рязанцев. Подошли еще два красноармейца с винтовками в руках и стали напротив. Плахотнюк выстроил мужчин в ряд и стал поочередно обыскивать, охлопывая своими широкими загрубевшими ладонями. Нашел большой плоский пистолет ВИС-35 с запасной обоймой, две гладкие яйцеобразные гранаты и солдатские книжки. Обладатель пистолета оказался старшим капралом.

— Так говорите, не солдаты? — саркастически спросил Плахотнюк, передав отобранное Рязанцеву. — На работу в Хелм идете?

— Армия развалилась, — пожал плечами немолодой поляк. — Мы по домам разошлись. Отпустите нас, будьте так добры.

— А пистолет вам зачем? Гвозди забивать? А гранаты — рыбу глушить?

— Просто оставили. Жаль было выбрасывать. А винтовки бросили. Отпустите нас. Мы против Советов ничего не имеем.

— Товарищ командир! — крикнул Рязанцев. — Это солдаты переодетые. Что с ними делать?

Карпенко подошел, оправляя гимнастерку, просмотрел документы, взял в руки тяжелый пистолет.

— Спроси, — велел Плахотнюку, — откуда идут?

— Из Ковеля, — ответил поляк. — Наша рота почти вся разошлась по домам. Кто переоделся, кто в мундире ушел. Отпустите нас.

— Не могу, — покачал головой Карпенко. — У нас приказ: всех польских солдат задерживать.

— Зачем мы вам нужны? — продолжал уговаривать поляк. — Мы все мирные жители. Нас только с началом войны мобилизовали. Дома семьи ждут.

Подошел Иванов. Вник в ситуацию.

— Слушай, Володя, — тихонько сказал Иванов Карпенко, — а на хрена они нам сдались? Ну, переоделись мужики и разбежались из армии по домам. Оружие у них забрали и пусть валят с богом.

— А приказ: всех польских солдат задерживать, разоружать и отправлять в плен? Кто-нибудь из твоих или моих солдатиков настучит куда следует — потом объясняйся. Оно того стоит?

— Ладно, Дима, — пожал плечами Иванов, — ты прав. Доблестно берем их в плен, до подхода батальона. Распорядись их охраной.

Попавшихся поляков отвели в немного в сторону, в тень, под одинокое дерево, и усадили на землю. Напротив стал в караул с винтовкой у ноги невысокий и худенький лопоухий красноармеец по фамилии Пырин в грязной мешковатой гимнастерке и неаккуратно накрученных обмотках.

Голощапов все-таки сумел связаться по рации с батальоном. Ждать прибытия основных сил оставалось не меньше двух часов. В принципе, недолго. Продержимся.

И тут вдали из-за поворота шоссе, ведущего с востока, показались всадники. Лейтенант Иванов навел бинокль — польские уланы. Вначале прошла верхами небольшая группка. Через время выехала длинная вереница по четыре в ряд. Иванов распорядился всем приготовиться к встрече. Ну, не нравились ему уланы. После нападения на привале почему-то не нравились. Одни красноармейцы заняли недавно отрытые окопы, другие притаились за деревьями. В броневиках сняли башни и орудия со стопоров, выключили инерционные предохранители. Плененных поляков лопоухому несуразному Пырину, на всякий случай, велели загнать под мост.

— Уланы приблизились. Навстречу передовому разъезду уверенной походкой вышел лейтенант Карпенко и стал, заложив большие пальцы за широкий командирский ремень. Сопровождал его с винтовкой на ремне красноармеец Плахотнюк. Встретились они метрах в двадцати от передового броневика. Карпенко, доброжелательно улыбаясь, поднял руку — всадники придержали коней.

— Что у вас за отряд? — спросил он по-украински. Поляки переговорили между собой по-своему — и вперед выехал сумрачный чернявый дядька лет сорока с усами темной подковой и с одной нашивкой на погонах.

— А вы кто будете? — спросил он тоже на украинском.

— Мы-то? — переспросил Карпенко. Мы — бронеавтомобильная рота танковой бригады Красной Армии.

— А мы — уланский полк Войска Польского.

— Кто вами командует?

— Пан полковник Бабич.

— Пригласите его сюда.

— Зачем?

— Чтобы обсудить с паном полковником условия сдачи вашего полка. (Сумрачный улан передал командиру разъезда с тремя нашивками на погонах требования Советов и выслушал его ответ).

— Какая еще сдача? — сказал он. У нас целый полк. Вы нас не остановите. Даже не пытайтесь. Мало нам германцев, так еще и вы к нам вторглись? У нас приказ вас не трогать, пока вы не попытаетесь нас разоружить. Попытаетесь нас задержать — мы вас атакуем.

— С саблями наголо на броню? — белозубо усмехнулся Карпенко. — Надеетесь проткнуть?

— С саблями или не с саблями, а может и с пушками. Но кавалерийский полк на два броневика и горстку пехоты — да мы вас в лепешку раскатаем и в грязь втопчем. Лучше, панове большевики, пропустите нас на ту сторону по-хорошему.

— Не имеем права, — грустно покачал круглой головой Карпенко. — К большому моему сожалению. Приказ. К тому же мы только лишь передовой отряд, а на подходе наша танковая дивизия с моторизованной пехотой. Позовите сюда для переговоров пана полковника или какого-нибудь офицера.

Поляки переговорили между собой, не попрощавшись, развернули коней и галопом понеслись, выбивая подкованными копытами облачка пыли из втоптанной щебенки дороги, обратно к своему полку, остановившемуся метрах в двухстах позади. Полк или не полк. Сколько Иванов не рассматривал в бинокль, высунувшись из башни, растянувшуюся по шоссе массу конницы — понять он не мог.

— Не нравится мне их настроение, — покачал головой Карпенко, вернувшись к командирскому бронеавтомобилю. — По-хамски разговаривали. Говорят, у них целый уланский полк. Требуют пропустить. Ускакали вообще посреди разговора, не прощаясь. Прямо по-английски.

Впереди польской конницы выехали на серых лошадях офицеры и стали внимательно разглядывать в бинокли советские позиции у моста. Несколько десятков улан быстро спешились, передав поводья коноводам и, перебежав неглубокие кюветы по обе стороны дороги, скрылись между деревьев.

— Их нельзя близко к бронемашинам подпускать, — сказал Иванов. А пехоты нашей в лесу мало. Дима, пошли к ним вестового — пусть к мосту возвращаются. И машины и красноармейцы. Здесь будем оборону держать. На расстоянии.

Через время замаскированные броневики неожиданно для поляков выползли, ревя моторами и треща ломаемыми ветками, из придорожных укрытий и, сопровождаемые сзади своим пехотным прикрытием, вернулись к мосту. Прибежавшие красноармейцы, взявшись за малые и большие лопаты, вполне понимая серьезность момента, без понукания командиров, принялись зарываться в землю. Иванов рассмотрел в бинокль, как большой отряд польской конницы из арьергарда колонны поворотил коней и рысью пошел назад, а потом свернул вправо. Его осенило. Оставив бинокль висеть на узком ремешке, лейтенант открыл палетку с картой, вставленной под целлулоид. Посмотрел. Справа, примерно в километре от охраняемого его отрядом автомобильного моста, находился другой мост — железнодорожный.

— Они нас сейчас обойдут, — сказал он боевому товарищу-подчиненному и показал пальцем на карте. — Так, Дима, я остаюсь здесь, а ты берешь под свое начало два моих бронеавтомобиля, что были в лесу; одно свое отделение садишь в грузовик; переезжаешь с ними на ту сторону и вот по этому проселку (провел пальцем) гонишь вдоль реки. Переезжаешь мост снова на восточную сторону и занимаешь оборону. Должен успеть. Им, судя по карте, скакать дольше. Если паны не будут стрелять по тебе, а только станут опасно приближаться — дашь пулеметную очередь поверх голов. Если не поймут — бей на поражение. Нам бы два часа (он глянул на часы), даже уже час сорок пять продержаться — а там и танки подойдут. Попробую опять с батальоном связаться и поторопить.

— Может, не боем, а переговорами время потянуть? — предложил Карпенко.

— Да я и не против, — согласился Иванов. — Осталось только, чтобы и поляки предпочли говорить, а не атаковать.

Отделение Осташкевича быстро и без суеты заняло места в кузове своей полуторки, броневики развернулись, и небольшой отряд Карпенко помчался через мост. Группка польских офицеров продолжала наблюдать в бинокль издалека.

— Отделенный, — подозвал к себе Рязанцева Иванов, — берешь с собой еще одного бойца, кто у тебя по-польски или по-украински говорит, и идешь навстречу к панам. Винтовки возьмете на ремень. Скажете, что через железнодорожный мост они зря надеются проскочить — там их тоже ждут. Нам главное — потянуть время, — пояснил Карпенко. — Наши танки на подходе.

— Есть, товарищ командир, потянуть время. Это я могу, — ухмыльнулся Рязанцев. Кликнул уже бывшего в должности переводчика массивного Плахотнюка и пошел вместе с ним к уланам. Навстречу на рысях вынеслись двое верхоконных: молоденький светловолосый офицерик с одной звездочкой на каждом погоне и давешний сумрачный усатый улан. Говорили опять по-украински и коверкать польский язык Плахотнюку не пришлось.

— Спрашивает, что мы хотим? — перевел он, хотя это особо и не требовалось, Рязанцеву.

— Чтобы вы передали своему пану полковнику, что железнодорожный мост тоже перекрыт. Может не проверять. Вам лучше сдаться.

— Если мы атакуем — вы нас не удержите. Ни здесь, ни на железнодорожном мосту.

— Пан в боях участвовал? — спросил Рязанцев.

— А какое это имеет значение? — гонористо задрал узкий подбородок офицерик.

— А такое, — спокойно отвечал через Плахотнюка Рязанцев. — Что я уже за эти несколько дней насмотрелся, к чему приводят взрывы осколочных снарядов в тесных рядах польской конницы. Также замечательно все и всех сметает (если с близкого расстояния) картечь. Впечатляет и кинжальный огонь курсовых и спаренных пулеметов. Мечтаете завалить нас своими трупами и по ним прорваться на ту сторону? Может, кто и прорвется. Но далеко не все. Оно вам надо?

— То же самое и мы можем спросить вас: «Оно вам надо»? Да, кого-то из нас вы, конечно, убить или ранить сможете. Но атаку уланского полка на пущенных в галоп лошадях вашим нескольким броневикам и горстке пехоты не остановить — сметем и на ту сторону прорвемся.

— А зачем вам на ту сторону? — продолжал тянуть время Рязанцев. — Там уже немецкие отряды, как по бульвару, на своих бронетранспортерах и танках разъезжают. Слышали, небось: они пару дней назад даже с этой, восточной, стороны Буга, в Любомле были. Выгребли подчистую оружие и продовольствие. Ваших поляков постреляли почем зря.

— Про германцев в Любомле мы слышали, вот и идем на ту сторону — их бить. А против бронетехники и их, и вашей, у нас тоже пушки имеются.

— Ох! Напугал! — оскалил, острые, желтоватые от табака зубы в усмешке Рязанцев. Пытались нас уже пушками напугать. Да вот, как раз, два дня назад. Возле деревеньки… Как она называется… Ива… Не. Ветла… Не. О! Верба! Мы под этой самой Вербой вашему польскому отряду чин чином, как полагается, сдаться предложили. Так нет же, они выкатили в поле батарею и начали с передков снимать…

— Слышали мы про этот бой, — подтвердил сумрачный дядька в уланском мундире. — Много вы наших там сгубили. А ваш пан Молотов утверждал, что с миром в Польшу идете.

— Вы читали речь товарища Молотова?

— Командиры читали. Пишет он там одно, а вы сюда, как и германцы, пришли захватчиками. Польшу между собой делите.

— А вы предпочитаете, чтобы ее всю целиком Гитлер захватил?

— Мы предпочитаем, чтобы ни его, ни вас на нашей земле не было.

— И что дальше? Почувствовав такое ваше предпочтение, немцы сами уйдут? Разбить и прогнать вы ведь их не можете. Вы полмесяца до нашего появления здесь только отступали.

— Ладно, говорить о таком — не наше дело. Наше дело выполнять приказы. Мы передадим ваше предложение пану полковнику.

Двое поляков, так же невежливо, как и в первый раз, не попрощавшись, завернули коней и рысью пустили обратно. Красноармейцы вернулись к машине Иванова и отчитались в переговорах.

— Да, — кивнул лейтенант. — Пушки у них в колонне вполне могут быть. Какие-то упряжки в конской толчее просматриваются. Давайте так. Рязанцев, возьми топор, сруби где-нибудь прямую ветку метра полтора длиной, обтеши, привяжи к ней белую материю, хоть бы и портянку (только свежую), и сходи с Плахотнюком опять вперед, метров на сто. Вон, видишь, куст слева на обочину выдается? Пожелтевший.

— Вижу, — всмотрелся Рязанцев.

— Вобьешь этот флажок возле дороги на уровне куста. Крепко вобьешь, чтобы ветром не свалило. Уверен, поляки к вам опять подскачут. Скажешь им, что дальше этого флажка им заходить и заезжать запрещается — открываем огонь без предупреждения. Также передашь, что мы тотчас ударим из пушек, если они свои орудийные упряжки свезут с дороги. Только увидим, что их орудия не на шоссе — бьем на поражение. Насколько мы говорим серьезно — пусть еще раз вспомнят Вербу. Касается это и спешенных улан, которых послали в лес. Заметим их по эту сторону флажка — стреляем. И стреляем не только по ним, но и по колонне. Просто воспримем этот факт, как нападение на нашу позицию.

— Есть, товарищ командир, вбить флажок и предупредить поляков, — браво козырнул довольный Рязанцев и побежал выполнять приказ. Двое верхоконных поскакали навстречу Рязанцеву и Плахотнюку еще до того, как они успели дойти до указанного Ивановым куста.

— Куда вы направляетесь? — спросил сумрачный дядька.

— Куда командир приказал — туда и идем, — ответил Плахотнюк, несший на плече прямую полутораметровую заостренную топором ветку, на которую была повязана почти белоснежная свежая портянка. Поляки поставили коней поперек шоссе, мешая проходу красноармейцев. Рязанцев и Плахотнюк попытались обойти их с разных сторон, но уланы, понукая шенкелями и поводом свои фыркающие средства передвижения, опять загородили им дорогу.

— Слушай, пан, — зло улыбнулся крепкий телом и кулаками Плахотнюк сумрачному усатому улану, — добром прошу: не мешай — штыком пырну.

— А саблей пан по шее получить не желает? — дядька похлопал левой рукой по сверкающему начищенной латунью эфесу клинка, наискось закрепленного в ножнах под левой лопастью седла. — Пусть даже и по такой бычьей, как у него.

Плахотнюк на грубый комплимент своей крепкой шее не обиделся и снова попробовал обойти лошадь, и снова улан его не пропустил. Плахотнюк длинно и матерно высказался о дядьке, его матери и коне под дядькой, предположив некий противоестественный физиологический процесс между ними в разной последовательности; выронил белый флажок на дорогу; схватил поляка двумя руками за левый сапог, резко вырвал его назад из стремени и мощно толкнул ногу вверх. Сумрачный дядька не успел ничего предпринять, как вылетел из седла на другую сторону и тяжело рухнул на довольно жесткое покрытие шоссе. Молоденький офицерик успел было схватиться правой рукой за свою саблю, но длинный граненый штык трехлинейки Рязанцева уже остро уперся ему в нагнувшуюся грудь.

— И не пробуй, пан, — сказал по-русски отделенный и покачал головой. — Проткну к хренам собачьим.

Офицерик вполне уразумел русскую речь, подкрепленную острием штыка, убрал руку и гордо выпрямился в седле. Грохнувшийся на плотно утрамбованный щебень улан выпутал застрявшую правую ногу из стремени, сел и, охая от ушибов, потянул из-за спины висевший наискосок карабин.

— Не успеешь, — наставил на него свою винтовку Плахотнюк и снял с предохранителя. — Убери, пан, руки. Сам встать сможешь?

— Нет, — покачал головой улан. — Не смогу. Ты, гад, пся крев, меня покалечил.

— Тебе штыком помочь? — ядовито ухмыльнулся Плахотнюк. — Или пристрелить, чтобы не мучился? Вставай! Нечего было конем на меня наезжать и саблей грозить. Пан сам виноват.

Еще более сумрачный, чем до падения дядька, скорчив жалобную, физиономию, кряхтя и постанывая, все-таки самостоятельно поднялся на ноги и оперся на послушно оставшегося стоять на месте коня. Засуетились, было, поляки в начале колонны, потянули из-за спин маузеровские карабины, но, остановленные своими офицерами, на помощь парламентерам не помчались. Небольшая драка без применения оружия по непонятной на расстоянии причине — это еще не повод начинать бой с пушечными броневиками Советов.

— Плахотнюк, — велел Рязанцев, — скажи панам, чтобы спокойно ехали впереди нас шагом вон до того куста (показал рукой). И шутки не шутили: за оружие не хватались и нестись галопом к своим не пытались. Будем стрелять в спину без предупреждения.

Возле назначенного лейтенантом Ивановым куста все остановились. Уланы повернули коней к злобным представителям Советов и недовольно (особенно ушибленный дядька) на них уставились, ожидая разъяснений. Плахотнюк вытащил из-за ремня прихваченный топор и крепко вбил обухом возле намеченного придорожного куста белый флажок.

— Как велел наш товарищ командир передать вашему пану полковнику, — начал Плахотнюк, засовывая топор обратно за ремень, — вот это место (он показал грязным толстым пальцем) объявляется границей охранной зоны моста. Если кто-нибудь из вас, вэльмышановные, пройдет или проскачет за нее — открываем огонь. Если вы свои пушки свезете с полотна дороги или просто начнете снимать с передков — открываем огонь. Если посланные вами в лес спешенные уланы покажутся из-за деревьев нам на глаза ближе вот этой границы — открываем огонь.

— Какое право имеет ваш товарищ командир приказывать нашему пану полковнику?

— Право сильного, — пожал крепкими плечами Плахотнюк, — и приказ нашего советского командования. Хотите его оспорить — попробуйте. Насколько я слышал: башенные орудия уже заряжены. Огонь откроют моментально. И без предупреждения.

Красноармейцы и поляки разошлись в разные стороны от белого флажка. Медленно потянулось время. Уланы по-прежнему сидели в седлах и орудийные упряжки — лейтенант Иванов часто поглядывал в бинокль — на обочину не скатывали. Опять удалось связаться с батальоном. Рота бэтэшек во главе с комбатом ускорилась и могла подойти примерно в течение часа. Время работало на советский отряд.

Направив все свое внимание на уланский полк (или меньше, может, паны и привирают в большую сторону) Иванов (к собственному стыду) совершенно упустил положение на западной части моста, где открыто на дороге стоял броневик Полуэктова; за деревянным сарайчиком притаился броневик под командой Крюкова; а в двух коротких окопчиках по сторонам от дороги засело отделение Сидоренко. Неожиданно Иванов увидел между собой и поляками опускавшуюся с неба красную сигнальную звездку, судя по траектории, выпущенную сзади, с той стороны реки. Он резко обернулся.

Ракетой привлек его внимание Полуэктов, по пояс выглядывающий из башенного люка. Полуэктов помахал рукой на запад, но Иванов и сам уже увидел выползающую в полукилометре из-за поворота дороги новую напасть. Поднял бинокль: впереди катил небольшой безбашенный броневичок, похоже, пулеметный; за ним непонятные машины покрупнее и с башнями — подробнее не рассмотреть из-за пыли и расстояния. Поляки стремятся на восток? Вряд ли. Наших там быть еще не должно. Да и техника какая-то незнакомая. На Ба-10 и БА-20 не похожа… Немцы? Окраска какая-то серая. Ни тебе флагов, ни опознавательных знаков не видно… А у нас? Мать-перемать — тоже ведь хрен что за обсевшей пылью рассмотришь. И красные флаги перестали на башни вывешивать… М-мать! Расслабились. Иванов нагнулся в люк и крикнул Минько:

— Гена, красный флаг подай! Живее!

Минько подал свернутый небольшой флажок на коротком древке. Иванов его расправил и помахал им Полуэктову. Тот понял — достал свой и прикрепил на башне. Легкий ветер развернул небольшое полотнище, показывая красноармейскую принадлежность отряда приближающемуся войску. То, что это немцы, Иванов больше не сомневался. Понял ли это Полуэктов? Лейтенант подозвал из окопа ближайшего красноармейца и послал его пешим галопом на тот берег: предупредить, чтобы не вздумали огонь по союзникам открывать. Зря, что ли в Москве договор о ненападении недавно подписали? Здорово, что немцы появились, теперь вместе с ними поляков точно удержим до подхода батальона.

Что было в голове у немецкого командира — непонятно. Но когда до моста оставалось метров триста, его отряд неожиданно рассыпался в стороны: один броневик съехал через неглубокий кювет влево (если смотреть с советской стороны), на узкую полоску травы между полотном дороги и близким лесом; четыре выехали на довольно широкое покрытое невысокой уже начинающей жухнуть травой, пространство вправо; а два остались на дорожном полотне. Теперь Иванов хорошо рассмотрел в бинокль союзников: один легкий броневичок без крыши и с пулеметом за щитком (он остался на дороге, но пропустил вперед себя более крупного башенного собрата); и шесть массивных, чем то в профиль даже похожих на его БА-10, угловатых машин. За броневиками, дальше по шоссе, остановились крытые серым брезентом грузовики, как оказалось, полные солдат. Солдаты в серо-зеленых мундирах и глубоких касках моментально спешились и группами пристроились за броней. Немцы вполне профессионально (каждый экипаж и каждый солдат знали, что им делать) развернулись в атакующий порядок и неотвратимо, как на учениях, двинулись на советские позиции на том берегу. Они что, с ума посходили? Не видят, что у моста не польские паны, а Красная Армия? Или, может быть, видя польскую колонну на этом берегу, хотят нам помочь?

Полуэктов тоже забеспокоился таким проявлением дружелюбия и послал навстречу союзникам красноармейца из отделения Рязанцева с белым сигнальным флажком, который только что прибежал к нему от Иванова. Красноармеец быстрым шагом пошел посередине шоссе, размахивая над головой общеупотребимым парламентерским символом. Его форма явно отличалась от польских мундиров и цветом и фасоном. Спутать с поляком его мог только слепой или напрочь бестолковый. Опять же, белый флаг над головой. Но передний угловатый башенный броневик на шоссе неожиданно выплюнул короткую пулеметную очередь прямо ему в грудь — красноармеец выронил флажок и упал на спину, отброшенный несколькими пулями; недолго посучил ногами, не желая расставаться с молодой жизнью, и затих.

«Хватит! — молниеносно пронеслось в голове Иванова, — с поляками в первый день первыми огонь не открывали — потеряли экипаж Сердюка. Фашисты прекрасно видели — в кого стреляли».

— Коля, заводи и разворачивайся! — крикнул Иванов Гурину и показал по пояс виднеющемуся из башни второго броневика Дементьеву, круг над головой. — К бою! Меняй на бронебойный! — добавил заряжающему Минько, а сам опустился на сиденье и опустил крышку люка.

Красноармейцы Рязанцева, занимавшие окопы на восточном берегу с двух сторон от шоссе между мостом и польскими уланами, по команде своего отделенного развернулись в сторону реки и по мере своего умения (довольно скудного на таком расстоянии), открыли огонь из ручного пулемета и винтовок по бегущим вдали за броневиками фигуркам. От целей стрелки находились метров на сто дальше, чем отделение Сидоренко на западном берегу, поэтому, толку от их стрельбы было еще меньше. За поляками в тылу по приказу Рязанцева остался наблюдать лишь один Плахотнюк.

— Товарищ командир! — похлопал отделенного, в очередной раз передергивающего затвор своей мосинки, по плечу Плахотнюк, — паны скачут! Во весь опор скачут!

Рязанцев дослал очередной патрон в ствол, оставил винтовку лежать на земле и повернулся назад: прямо на него во всю ширь дороги накатывалась галопом кавалерия. Сабли над головами не сверкали, в такт подпрыгивающие в седлах всадники держали поводья обеими руками. Над их левыми плечами колыхались густым лесом короткие дула карабинов. И как десяток красноармейцев с винтовками и одним ручным пулеметом может их остановить? Мать-перемать. Стопчут, не останавливаясь, и имени не спросят. Тудыть-растудыть. И броневики не помогут: съехали к реке и бьются с немцами. Так их тоже растак.

— Беги к лейтенанту, — крикнул отделенный командир Плахотнюку, — предупреди.

Красноармеец выбрался из неглубокого окопа и, слегка пригнувшись, с длинной от примкнутого штыка винтовкой в опущенной руке побежал к броневикам. Остальные бойцы тоже начали оглядываться назад и вопросительно посматривать на командира.

— По панам не стрелять! — громко крикнул Рязанцев. — Если, конечно, первые не начнут рубить и топтать.

Плахотнюк сбежал вниз к часто и громко бьющей из башенного орудия машине лейтенанта и звонко застучал в кормовую броню толстым железным затыльником приклада, сбивая защитную краску. Никакого ответа. Плахотнюк прислонил к броневику винтовку и залез, став на подножку, на заднее крыло. Дождавшись очередного, совсем уже оглушительного вблизи, пушечного выстрела, надрываясь, закричал в вентиляционное отверстие:

— Товарищ лейтенант! Это Плахотнюк! Откройте!

Иванов услышал, цилиндр панорамного перископа на верху башни повернулся и уставился своим утопленным зеркалом на красноармейца. Слегка приоткрылся люк:

— Чего тебе? — спросил, не высовываясь наружу, лейтенант. Сверху над ними просвистели очередные огненные трассы немецких снарядов — Плахотнюк предусмотрительно лег на башню, прижав лицо к едва приоткрытому люку.

— Поляки сзади толпой скачут. Что делать?

Иванов еще чуть приподнял крышку и высунул над задним краем башни буквально одни глаза. Поляки уже доскакали до конца леса и дружно спешивались, передавая поводья коноводам. На советские окопы по сторонам от дороги они демонстративно не обращали никакого внимания.

— Передай Рязанцеву: ничего не делать. Все равно уже поздно. Посмотрим, что будут делать они.

Совсем рядом пронеслась близкая трассирующая очередь, в этот раз пулеметная, едва не сметя на тот свет Плахотнюка. Иванов захлопнул крышку и вернулся к орудию, а Плахотнюк спрыгнул вниз, подхватил прислоненную к борту винтовку и, пригибаясь, поспешил к своим товарищам. Ему навстречу, рассыпавшись в густую цепь, бежали спешившиеся уланы с карабинами в руках. Плахотнюк остановился, взяв трехлинейку с примкнутым штыком на руку (если и погибнуть — то в бою). Но поляки, держа карабины наперевес, оббегали его с двух сторон, как столб, не обращая никакого внимания, и залегали вдоль начала пологого спуска к реке. Убедившись, что панов можно не опасаться (во всяком случае, пока) и уже поздно спешить к Рязанцеву с приказом Иванова «ничего не делать», Плахотнюк закинул ремень винтовки на плечо и двинулся спокойным шагом к своим окопам.

Красноармейцы его отделения перестали вести бесполезный огонь по немцам, из боязни попасть по мелькающим перед ними спешенным уланам, и поднялись в окопах во весь рост, крутя головами по сторонам. Случайно это было или по приказу, но поляки их полностью игнорировали.

Уланы действовали спокойно и слаженно, как на учениях: пока спешенные кавалеристы залегали, выставляя перед собой карабины и ручные пулеметы на откинутых сошках вдоль покатого берега, коноводы отвели лошадей в лес по обе стороны от дороги, освободив шоссе и обочины. Следом за кавалерией вынеслись к мосту запряженные цугом четверки лошадей с низенькими противотанковыми «бофорсами». Расчеты умело, не тратя лишних секунд, поснимали орудия с передков и разгрузили возимый в них боезапас в металлических лотках — упряжки с артиллерийскими передками тотчас умчались под прикрытие деревьев от греха и немцев подальше. Пушек было шесть — целая батарея. Артиллеристы, оценив полезный пример Советов, вручную слегка скатили их вниз по склону, уменьшив, насколько возможно, видимую немцам с того берега и без того небольшую высоту орудий. Расчеты слегка подкопали лопатами грунт, углубив колеса до упора, вбили сошники разведенных в стороны станин, подтащили снарядные лотки и по команде своего капитана открыли частый огонь.

Немцы, потеряв вместе с командирской машиной и своего командира, припозднились с открытием огня по новым участникам боя. Поляки развернулись с минимальными потерями и вступили в схватку. Спешенные уланы: часть, лежа густыми рядами вдоль берега, а часть, спустившись слегка по откосу вниз и с колена — открыли густой ружейно-пулеметный огонь по пешим германцам, сопровождающим броневики. Хоть стреляли поляки (каждый в отдельности) и не намного лучше красноармейцев Рязанцева, но количество — есть количество. Рой пуль, густо просвистывающих мимо и время от времени находящих тела товарищей, впечатлил немецкую мотопехоту — они залегли. В двух немецких бронеавтомобилях заряжающие сменили 10-зарядные магазины с бронебойными снарядами на осколочные и принялись обстреливать еле видимые из-за обреза западного берега, часто пыхающие огнем польские 37-мм пушечки.

Чуть больше двадцати километров от Западного Буга до Хелма батальонная колонна прошла меньше чем за час и без происшествий. Ни польские, ни немецкие подразделения навстречу не попадались; никто не открывал огня из фланговых засад и не бросался под колеса и гусеницы с бутылками. Где-то в польских просторах растворился заявленный пленным немцем-шофером его разведывательный батальон вместе с ротой танков и артиллерией.

Польский патруль у хлипкой невысокой баррикады на окраине Хелма зачем-то обстрелял из станкОвого пулемета, конечно, безрезультатно, передовые броневики Персова и сам был разметан ответным огнем башенных орудий. Видя такую негостеприимную встречу, комбат приказал развернуться в боевой порядок по обе стороны от шоссе. Удалось установить локтевой контакт со вторым батальоном, и Хелм оказался в полукольце с юга и запада. Для полного окружения города легкотанковой бригаде сил не хватало, да и не требовалось его окружать сплошным кольцом. Все равно проводить полноценную осаду было некогда: торопил штаб корпуса. Хелм приказали, как можно скорее, брать штурмом и принудить гарнизон к сдаче или даже выдавить к такой-то матери прочь из города.

Комбат Персов предпочел бы не терять в атаке на, хоть и не очень хорошо, но укрепленный населенный пункт людей и технику, а попытаться в очередной раз решить вопрос переговорами. Но его подгонял комбриг, того комкор и так, очевидно, аж до самой Москвы. Из Кремля виднее — не поспоришь. Как видно, речь уже шла о том, чтобы захватить, опередив немцев, как можно большую территорию Польши (хотя неужели они там, наверху, не договорились заранее, где чье?).

В 14.30 прямой наводкой отработали осколочно-фугасными выстрелами с не снятыми со взрывателей колпачками по слабеньким предместным укреплениям короткоствольные 76,2-мм полковые пушки; двумя неумолимыми стальными волнами пошли по окружающим город чернеющим полям гремящие на ходу орудиями и поливающие впереди себя свинцовыми струями пулеметных очередей танки, заботливо сопровождаемые сзади спешенными красноармейцами. Расчеты полковушек, снимая со снарядов колпачки для осколочного воздействия, перенесли огонь дальше, туда, где между окраинными домами и подворьями замелькали огоньки ответных выстрелов. С юга по второстепенным дорогам под грохот орудий и долгий треск пулеметов входили в Хелм части под непосредственным руководством комбрига. Батальон Персова не отставал, успешно прогрызаясь с восточной стороны. Уцелевшие поляки бежали, бросая позиции, в переплетенье улиц и лабиринты дворов.

Рота медлительных «двадцать шестых» капитана Курлова в плотном взаимодействии с приданной пехотой неумолимо прорывалась к центру города прямо по шоссе, прокладывая себе путь башенными орудиями, пулеметами и гусеницами. Красноармейцы, прикрываясь броней, не давали огнем винтовок и ручных пулеметов приблизиться к своим танкам вражеским солдатам-поджигателям с бутылками в руках. А танки, часто по заявке своей пехоты, уничтожали прижимающие ее к булыжной мостовой пулеметные гнезда в окнах домов и на чердаках. Баррикады, перегораживающие шоссе, сперва взрыхлялись поставленными «на фугас» снарядами на прямой наводке, а потом, проверенные пехотой на предмет затаившихся поджигателей, раздвигались стальными клепаными корпусами и давились узкими гусеницами.

Две выживших бронемашины взвода Иванова вошли в Хелм во втором эшелоне позади бэтэшек лейтенанта Гординского в сопровождении спешенной пехоты Карпенко. Им приказали отделиться от танков, свернуть в одну из боковых улочек и прочесать ее на предмет польских опорных пунктов; если встретятся — уничтожить, если нет — следовать в общем направлении на запад. Также по другим боковым улицам расползлись, в сопровождении пехоты, танки остальных рот и оставшиеся БА-10.

Броневик Иванова с опущенными на окошки бронезаслонками и прикрытым башенным люком медленно катил посредине булыжной мостовой на первой скорости. Отделение Сидоренко, разбившись на две группы, шло гуськом параллельно бронемашине по тротуарам, внимательно оглядывая окна и крыши многоэтажных домов на противоположной от себя стороне. Одну такую группу вел отделенный, а другую возглавил сам комвзвода Карпенко. Метров через десять в таком же построении шла машина Дементьева и отделение Осташкевича.

Следом двигались три полуторки, в кузовах которых расположилось, распределившись по нескольку человек, отделение Рязанцева. На крыше первого грузовика, который вел седоусый Величко, верзила-пулеметчик Дрокин растопырил сошками свой ДП; его второй номер присев на поперечную лавочку и заранее откинув крышку железной коробки с запасными дисками, внимательно поглядывал на проплывающие справа дома, сжимая в руках винтовку. Еще двое бойцов сидели у бортов спиной к движению и наблюдали назад. Вторую машину усилили трофейным ручным пулеметом Браунинга (чего зря добру пропадать?). А из арьергардной грозил назад станкОвый длинноствольный гочкис на закрепленной в кузове треноге.

В броневиках, еще ни разу не выстреливших при штурме Хелма, пушки были заранее заряжены осколочными выстрелами; выключены стопоры башен и орудий; пулеметы сняты с предохранителей и их затворы отведены назад, за шептала; экипажи настороже: только укажите цель — моментально влупим на всю катушку. Сопровождающие пешие красноармейцы сжимали в руках винтовки с примкнутыми штыками и загнанными в стволы патронами; их глаза под козырьками касок напряженно рыскали по зданиям на противоположной стороне. Улица вымерла, окна домов закрыты — кое-где и ставнями — и задернуты, от греха подальше, занавесками. Доброжелательно встречающих местных жителей, как это часто бывало по ту сторону Западного Буга, почему-то не видно. Ладно, перебьемся и без ваших приветствий, лишь бы не стреляли и не бросали гранаты с бутылками вместо охапок цветов.

При таком единодушии в закрытии окон, естественно, обращали на себя повышенное внимание створки распахнутые. С чего бы это? Невысокий, но широкоплечий красноармеец Кузнецов сам не знал, почему он прикипел взглядом к одному такому окошку на третьем этаже дома напротив. Он как уставился на него, так больше никуда и не смотрел, даже под ноги, пока не поравнялся с ним. Кузнецов уже было решил перестать пронизывать его взглядом — не оглядываться же ему и не идти задом наперед, как увидел в окне любопытного парнишку в цивильной одежке и успокоился; даже руки на винтовке расслабил. Хоть и успокоился, но на парнишку зачем-то смотреть продолжил и даже улыбнулся ему, поймав его встречный взгляд. Но парнишка улыбкой не ответил и, как показалось Кузнецову, глянул с нешуточной ненавистью.

Интуитивно Кузнецов задержал шаг, пропуская мимо себя боевых товарищей, и повернулся к недовольному парнишке всем телом, зачем-то приподнимая к плечу винтовку. Заметя его движение, остановился и пулеметчик Соколовский с тяжелым дегтяревым на ремне через плечо наперевес, который он придерживал двумя руками за шейку приклада и отогнутую влево сошку. Темное окно, откуда злобно любопытствовал парнишка, внезапно осветилось снизу из-под подоконника; вроде парнишка зажег зачем-то днем керосиновую лампу. Кузнецов, не успев подумать, на инстинкте, молниеносно прижал приклад к плечу и, почти не целясь, пальнул вверх. Он не попал, но парнишка отшатнулся от встречного выстрела вглубь комнаты. Запоздало громко забился тяжелой дрожью пулемет в сильных руках Соколовского, бесполезно кромсая свинцом потолок на третьем этаже, смутно белеющий через оконный проем.

И вот из окна все-таки вылетела бутылка с примотанной к горлышку пылающей тряпкой, чего Кузнецов подспудно и опасался. Парнишка, отогнанный от окна выстрелами, не смог бросить прицельно, и бутылка, перелетев броневик Иванова, жарко расцвела высоким огненным грибом на узком тротуаре. Красноармейцы, предупрежденные стрельбой, успели поднять головы, увидеть вылетающую бутылку и рассыпаться в стороны. Только одному, слегка запоздавшему, горящие капли бензина попали на галифе и брезентовую обмотку, но его товарищ, быстро успел сбить пламя своей выдернутой из-под каски пилоткой. Малолетнего поджигателя поздно выпущенные пули, скорее всего, не задели. Оставлять такого «доброжелателя» в тылу не хотелось, и лейтенант Карпенко крикнул отделенному Рязанцеву послать двух красноармейцев наверх — разобраться на месте. Не хрен, тем более гражданскому, поджигать нашу бронетехнику. А малый возраст — ему не защита. Как бутылку бросать — так считал себя взрослым.

Отряд продолжил движение, а крепкотелый надежный Плахотнюк и несуразный лопоухий боец Пырин, который весь бой с немцами просидел под мостом, охраняя задержанных, послушно спрыгнули из кузова на мостовую и вбежали в подъезд. На третьем этаже Плахотнюк загрохотал здоровенным кулаком в дверь квартиры, где прятался малолетний поджигатель, напрочь игнорируя кнопку электрического звонка. Никто не открывал, за массивной дубовой дверью сгустилась тишина. Лопоухий красноармеец, обладатель более скромного, чем у товарища, кулачка, тоже решил проявить активность, но воспользовался не голой рукой, а толстым железным затыльником приклада. От его ударов дверь глухо заухала, отдаваясь эхом в подъезде, но открывать ее хозяева все равно не спешили. Плахотнюк остановил лупящего почем зря прикладом товарища: судя по наружным петлям, дверь и открывалась наружу — в середку ее не выбьешь.

Кое-как перемежая польские слова и русский мат, Плахотнюк громко объяснил жильцам, что если они, так их растак, тотчас не отворят дверь, то он, туды их растуды, подорвет ее гранатой к такой-то божьей матери, которая к тому же и Дева Мария, и все равно войдет. Но пристрелит, как врагов Советской власти, всех находящихся в квартире. Его язык и угрозу услышали и поняли, в коридоре послышался дробный стук женских каблучков по деревянному полу, защелкали замки и засовы — дверь отворилась. В перепуганное красивое женское лицо уставились две винтовки, грозя длинными примкнутыми штыками. Хозяйка залопотала что-то, непонятное даже Плахотнюку, и попятилась. Красноармейцы распахнули дверь и настороженно вошли вовнутрь.

Плахотнюк оставил слабосильного несуразного товарища в коридоре, велев стеречь входную дверь (взволнованный Пырин на всякий случай снял заряженную винтовку с предохранителя), а сам приступил к поискам малолетнего поджигателя. Туалет, ванная комната — никого; кухня — заглянул под стол, в шкафы, тумбочки — никого. Какой-то чулан — никого. Заставленная темной мебелью комната с задернутыми шторами и с лежащей под толстой периной на широкой кровати стонущей больной, как видно, бабкой. Включил свет, заглянул в шкафы, под бабкину кровать, занавешенную почти до пола пышной периной, — пусто. Комната явно подростка с моделью парусного корабля на полке, фотографиями на стенах лошадей и кавалеристов, открытым окном и изрешеченным пулеметной очередью Соколовского потолком — пусто; только пыль от штукатурки до сих пор не осела, да паркет покрыт белым налетом. Третья шикарно обставленная комната, — тоже пусто… И где же гаденыш-поджигатель?

Опа, а что это за белые следы ведут из обстрелянной комнаты в бабкину? Ну-ну. И кончаются эти следы аккурат у бабкиной кровати. Молодцы, придурки, затереть не догадались или не успели. Плахотнюк рывком сдернул со стонущей бабки толстую перину и, отступив на шаг, перехватил винтовку двумя руками. К упитанному боку фальшиво стонущей бабки, лежащей в постели не, как положено больной, в одной белой сорочке, а в цветастом халате и грязном кухонном переднике, прижался давешний парнишка лет пятнадцати уже не со злобными, а с перепуганными глазами.

— Вставай! — грозно приказал Плахотнюк. — Ишь, какой герой. В бабкиной кровати спрятался.

Между Плахотнюком и бабкиной кроватью, как птица, защищающая птенца, бросилась открывшая дверь красивая женщина, очевидно, — мать поджигателя. Она что-то лопотала, упрашивала, отталкивала винтовку и пыталась даже поцеловать грязную мужицкую руку, сжимающую тонкое ружейное цевье.

— Пырин! — громко позвал лопоухого солдатика Плахотнюк. — Хватит у двери столбом стоять. Сюда иди! Убери от меня эту пани к такой-то матери, пока я ее прикладом промеж глаз на хрен не зашиб.

Лопоухий Пырин, путаясь в опять почему-то распустившейся обмотке, взятой двумя руками поперек винтовкой, стал оттирать красивую пани от старшего товарища. Малолетний поджигатель вцепился в переставшую стонать бабку и вылезать из ее кровати явно не спешил, полностью игнорируя приказы Плахотнюка на польском. Его взбудораженная моложавая мамаша отходить от Плахотнюка не хотела и в свою очередь вцепилась в винтовку Пырина. Пытаясь освободить свое оружие и бестолково дергая его из стороны в сторону, несуразный красноармеец случайно и молниеносно насадил красивую пани на свой длинный четырехгранный штык.

Удивленная пронзившей ее болью пани даже не сразу закричала. Острый четырехгранный штык с четырьмя выфрезерованными долами легче, чем в учебный мешок, набитый сеном, вошел в ее мягкий живот до самого обреза винтовочного дула. Моложавая красавица-пани, как яркая бабочка на булавку, нанизанная на игольчатый штык, опустила глаза и только тогда до ее мозга полностью дошла жуткая огненная боль в смертельно проколотых внутренностях и весь непоправимый ужас свершившегося. Она схватилась обеими руками за тонкое цевье винтовки, чтобы вытащить из себя смертельное острие, и истошно завизжала. Испугавшийся не меньше ее Пырин, тоже пытаясь поскорее выдернуть из пани штык, случайно зацепил пальцем спусковой крючок — оглушительно, для небольшой комнаты, громыхнул выстрел. Получив рядышком к сквозной штыковой ране еще и сокрушающий удар винтовочной пули, на выходе из спины значительно расширившей свой раневой канал, красавица полячка разжала белые изящные рученьки и, потеряв от болевого шока сознание, а от выстрела приобретя импульс назад, легко соскользнула со штыка и безвольной тряпичной куклой буквально ссыпалась на паркет к ногам ополоумевшего Пырина, еще не убившего ни одного человека.

— Мать! Мать! Мать-перемать! — заорал Плахотнюк. — Ну, на хрен ты ее убил? Недоносок чертовый! Вызвездень жопоухий!

— Я н-не винова-а-ат, — блеял перепуганный Пырин, — она с-сама на штык н-налезла… Сама-а-а…

— Вот же дал отделенный помощничка. Звиздюк говнорылый. Тебе опаснее лопаты в руки ничего давать нельзя. Эй, ты (неудавшемуся поджигателю уже по-польски), вылазь! Или за мамкой на тот свет отправишься! (Парнишка игнорировал его крик и продолжал тесно прижиматься к переставшей корчить из себя больную бабке). Ах, ты ж сучий выпердыш! До вечера мне тебя ждать некогда, огнепоклонник, в задницу быком оприходованный.

Плахотнюк оставил винтовку в правой руке, а левой сгреб парнишку за ворот и вышвырнул через бабку на окровавленный пол возле сомлевшей и отходящей в мир иной матери.

— Тебе кто велел нас поджигать? — спросил Плахотнюк, до крови придавив острием штыка подростковое тонкое горло.

— Никто.

— Сам, значит, решил нас бензином угостить? (Парнишка молчал и смотрел перепуганными глазами). Ну, значит сам своей жизнью и ответишь. А как ты думал? Если бы тебя, подлеца, вовремя не заметили — мог бы и броневик с экипажем сжечь. А там ведь тоже люди живые, мои боевые товарищи.

— Мы вас к себе не звали, — преодолел свою трусость парнишка и снова его глаза налились злобой. — Что Советы, что германцы — наши враги. Жаль, что я промахнулся и зря помру. Но вас всех все равно сожгут. У нас весь класс договорился ваши танки бутылками жечь.

— Ну и дурни, это у вас в заднице романтика зудит, а соображения никакого. Куда вам хлопчикам с регулярной армией воевать? Передавим как щенят и имени не спросим. Вон и мамка из-за твоей безмозглости на штык напоролась. Это ты виноват в ее смерти, полудурок малолетний, ты, а не мы. Сидел бы себе тихо — и она бы была жива и ты.

— Мой отец за нас отомстит! Он вас всех покрошит! Он уланским полком командует!

— Ух ты, напугал, уже трясусь. Уланский полковник! Ты ж понимаешь. Поднимайся, становись к стене — я тебя кончать буду. Кстати, могу тебя удивить перед смертью: один уланский полк сегодня утром сперва помог нам разгромить отряд немцев, а потом и сдался нам же в плен. Как тебе такая новость?

— Ты врешь!

— А чего мне тебе врать? На хрен ты мне сдался, чтобы я тебе врал. Вставай к стене — я тебя аккуратно заколю — прямо в сердце — и не почувствуешь. Или трусишь?

Парнишка, презрительно поджал губы и приподнялся. Глянул на переставшую дышать окровавленную маму; не выдержал, зарыдал и, упав на колени, обнял ее неживое тело. Плахотнюк решил ему дать минутку попрощаться с покойной (что он, зверь что ли?) и обвел глазами комнату. Его привлекли фотографии в рамках на стене — подошел поближе и рассмотрел: лицо военного на нескольких снимках было знакомо. Мать-перемать! Да это же тот уланский полковник, который сегодня им против немцев помог…

— Это кто? — постучал Плахотнюк толстым грязным пальцем по одной из фотографий (парнишка продолжал плакать на убитой маме). — Я тебя спрашиваю! Отвечай!

— Отец, — ответил сквозь слезы малолетний поджигатель. — Это мой отец.

— Твой отец, — покачал головой Плахотнюк. — Так это твой отец со своим полком и сражался с нами сегодня бок обок против немцев. Я его узнал. А ты, недоносок, бензином нас попотчевать намеревался. Призвездок. И мать твою, можно сказать, не мой товарищ убил, а ты! Вот и казни себя теперь сам. До конца своей жизни помни, сопляк, — и мучайся! Я тебя убивать не стану. Не хочу убивать сына человека, который сегодня утром спас, можно сказать, меня и моих боевых товарищей от немцев.

— Ты врешь! — закричал парнишка. — Это не я маму убил! Это тот (он показал пальцем на Пырина) ее штыком проткнул, а потом и застрелил.

— Дурак ты, — ответил Плахотнюк, качая головой, — хоть и сын полковника. Во-первых, мой товарищ ее штыком колоть вовсе и не собирался — она сама за его винтовку бездумно схватилась, начала отбирать, толкать и совершенно случайно напоролась. И выстрелил он также случайно. Не хотел он этого. А во-вторых, если бы ты в нас не кинул бутылку с бензином, то мы бы к тебе в гости и не наведались. Разве нет? И если у тебя хоть капля справедливости в душе осталась, то пусть не сейчас, а когда немного успокоишься, ты со мной согласишься. И отцу своему, полковнику, когда вы встретитесь, ты расскажешь правду. Пырин, вытри штык о перину, перемотай обмотку и пошли отсюда.

Уже подойдя к входной двери, Плахотнюк остановился, вернулся обратно в бабкину комнату и хмуро спросил у рыдающего над мертвой матерью парнишки:

— Телефон у вас есть?

— Есть.

— Тогда мой тебе совет, хлопец: обзвони всех своих друзей-одноклассников, кто собрался нас бутылками «угостить» и отсоветуй. Больше мы никого щадить не будем. Ты жив остался только из-за моей благодарности к твоему отцу. Остальных гражданских, даже детей, кто будет с нами воевать, — поубиваем на месте. И их семьи тоже не пожалеем.

На улице внезапно послышалось разноголосое стрекотание пулеметов; беспорядочно затрещали винтовки; резко ахнула, отдаваясь эхом на тесной улочке, башенная сорокапятка. Плахотнюк с Пыриным сбежали вниз по лестнице и выскочили из парадного. Впереди метрах в ста, возле перекрестка, их отряд попал в переделку.

На следующее утро в Хелм стали подтягиваться пехотные части второго эшелона и артиллерия. Подтягивались по-умному: пеших маршей не делали — солдатские ноги и время жалели. Штаб корпуса распорядился отправить грузовики моторизованных подразделений навстречу пешим маршевым батальонам и они, плотно загружаясь довольными красноармейцами, сновали ткацкими челноками взад-вперед. Прибывающая пехота прочесывала уже пройденные кварталы, отлавливая по дворам не отступивших польских солдат. Дома и квартиры пока не проверяли — успеется — не хотели излишне будоражить местное население. Стычек не было, выстрелы в городе практически прекратились.

Разведка, отправленная еще с вечера на дороги, выходящие из Хелма на запад и север, еще не заблокированные советскими частями, доложила, об отходе по шоссе в сторону Красностава нескольких крупных отрядов польской кавалерии и автотранспорта. 36-я легкотанковая бригада и пехота им не препятствовали (не поймешь далекое высокое начальство: то никого не выпускать — только плен; то не препятствовать и выпустить без боя). Черт с ними, нужно скорее двигаться на Люблин — немцы с то стороны поджимают. А бой с нежелающими сдаваться поляками только задержит и ослабит.

После обеда оставшийся гарнизон Хелма мирно и аккуратно сложил в отведенных местах оружие и сдался на милость Советов. Бригада Богомолова, оставив город на прибывшие стрелковые части, забрала обратно собственный транспорт для своей И приданной пехоты и двинулась тремя расходящимися колоннами широким фронтом на Люблин. Батальон Персова в этот раз наступал по асфальтированному шоссе, остальным достались второстепенные, покрытые утоптанным щебнем, дороги слева и справа.

В головном дозоре привычно двинулся сцементированный боями отряд Иванова из двух бронеавтомобилей и трех грузовиков. Танки, отставая с каждым километром, лязгали узкими гусеницами следом. Сопровождающая танки пехота на полуторках поневоле приноравливалась к их не быстрой ползущей скорости.

Колесные броневики и автомобили по асфальту катили быстро — только ветер свистел. Уже через час внимательно наблюдающий из башенного люка Дементьев после очередного плавного поворота шоссе обнаружил в бинокль примерно в километре впереди стоящую вдоль дороги чужую технику. Военную технику. Он приказал своему водителю Магнолину затормозить и поднял руку, останавливая весь дозор. Иванов велел Кольке подъехать к Дементьеву слева и стать рядом. Впереди, между редких уже начавших покрываться желтизной посадок по обе стороны от шоссе, он рассмотрел группу боевых серых машин. Немцы. А больше и не кому. Хоть крестов на технике с такого расстояния и не рассмотришь. А техника грозная: два пушечных танка с двух сторон на обочинах и еще что-то непонятное с, похоже, пулеметным щитком сверху. Очередной броневик, что ли? После вчерашнего боя возле моста, хотелось сразу бить на поражение. С-союзнички, мать их так-перетак промеж глаз да в растопырку раскаленной кочергой.

Подошел лейтенант Карпенко, тоже успевший в свой бинокль рассмотреть далекую группу.

— Немцы? — переспросил он Иванова.

— Они, — кивнул Иванов. — Зарядить бронебойными, — приказал Дементьеву и своему башенному стрелку, — и красные флаги на башни выставить.

— Будем воевать? — спросил Карпенко.

— Не хотелось бы, — пожал плечами Иванов. — Но на всякий случай приготовимся. Как-то нет у меня больше доверия к этим «верным» союзничкам.

— Что думаешь делать? На встречу ехать или здесь батальон ждать?

— Опасно к ним на встречу ехать. У них танки пушечные. Если первыми выстрелят — нам кранты.

— Послать на встречу парламентера?

— Могут расстрелять, как у моста. Ладно, подождем батальон. Не хочу людей терять. Олег! — крикнул Голощапову, — свяжись с комбатом.

— Нет связи, — откликнулся через время радиотелеграфист-пулеметчик.

— Как всегда. Туды ее в качель. Ладно, пробуй периодически, может, как приблизятся — появится.

— Володя, с какой дистанции они могут твои бронеавтомобили подбить? — спросил Карпенко.

— Броня у нас ерундовая, только противопульная. Если у них хотя бы 37-мм танковые пушки — они нас даже с такого расстояния (здесь, думаю, километр и будет) прошьют — если попадут, конечно.

— А ты их отсюда достанешь?

— А, черт их знает, какая у них лобовая броня. Моя пушка, по своим характеристикам, должна с километра брать 28 мм. Какие у них танки — я отсюда определить не могу. Если это легкие — я их подобью, а если это средние с лобовой броней в 30 мм, — может и не получиться.

— Так, может, вообще назад, за поворот отъехать, а здесь только дозорного оставить?

— Думаю, не надо им наши опасения показывать. Останемся здесь. Опа! А к нам гости.

Из-за танков показался мотоцикл с коляской и, ускоряясь, равномерно затарахтел двухцилиндровым мотором навстречу. Иванов спрыгнул на асфальт и вместе с Карпенко стал впереди броневиков. Буквально через пару минут перед ними затормозили немцы. Уже ставшие ненавистными серо-зеленые куртки; серо-коричневые штаны, заправленные в сапоги и глубокие каски. Из коляски, отвернув в сторону приклад прикрепленного на вертлюге пулемета, с чувством собственного достоинства выбрался на асфальт поджарый не очень молодой (слегка за тридцать) немец со строгим загоревшим лицом; на правом плече он придерживал висящий на ремне непривычный кургузый автомат без деревянного приклада. «Ему что, пулемета мало?» — зачем-то подумал Иванов. Второй немец, водитель, в широких пылезащитных очках и коричневых крагах с раструбами до локтей, оставшийся за рулем, выключил зажигание — мотоцикл перестал назойливо тарахтеть. Советские лейтенанты молча стояли перед немцами, не проявляя никаких эмоций и активности. Ждали. Немец с автоматом привычным движением оправил под ремнем куртку и, подойдя ближе, представился, отдав честь, на ломаном русском языке:

— Фельдфебель Клоцше.

Оба лейтенанта, небрежно козырнув, назвали себя.

— Херр лЁйтнант Туркхеймер, просить менья от его имья привьетстфофать в ваше лицо Красний Армий. Он очьшень рад, что мьежду нами ньет польски зольдатн.

— Мы тоже рады вас встретить, — строго ответил Иванов. — Хотя, не ожидали встретить так скоро.

— Ви куда ехать?

— Мы ехать в Люблин, — исковеркал, зачем-то подражая немцу, родной язык Иванов.

— Доблестний германьський армий будьет рад привьетстфофать вас в этот город.

— Вы уже заняли Люблин?

— Да. И Пяски, тоже.

— Пяски? — переспросил Карпенко и достал палетку с картой. — Володя, смотри, — показал он пальцем Иванову, — похоже, их пост как раз возле поворота на Пяски и стоит.

— Пяски, Пяски, — закивал железной головой фельдфебель. — Наша рота — Пяски.

— А почему вермахт занял Пяски и Люблин? — изобразил на лице негодование Иванов. — По договору между Советским и Германским правительствами: наша зона Польши — до Вислы.

— Приказ! — пожал плечами фельдфебель. — Херр лЁйтнант Туркхеймер приглашайт доблестний красний официр на свой пост для разговор. Битте.

— Ладно, — кивнул Иванов, — поговорим. Раз «бите», значит «бите». Ну, что, Дима, поедем к союзникам?

— Думаю, можно, — согласился Карпенко. — Давай поговорим с херром лейтенантом.

— Тогда, по машинам. Херр фельдфебель, вы возвращайтесь — мы за вами.

— Надо же, как оно по-русски звучит занятно: «херр», — хмыкнул Карпенко, когда немец отошел. — Я едва не рассмеялся.

— Ты какой язык в школе учил?

— Никакой. Учителя у нас в городке не нашлось. А ты?

— А я немецкий кое-как осваивал. Херр — это у них господин. Кстати, к твоему сведению, в русском языке «хер» — это не совсем то, что ты думаешь. Аз, Буки, Веди, Глаголь… Знаешь, что это такое?

— Вроде, до революции так буквы называли? Слово «азбука» оттуда пошло.

— Правильно. Называли. А «Хер» — это просто название буквы «Ха». И ни чего неприличного в этом слове нет. То, что с этой буквы начинается и наше с тобой мужское достоинство — ничего не меняет. Поехали.

Немецкий мотоцикл браво развернулся малым радиусом и затарахтел обратно, но уже не так быстро, как в эту сторону. Советский отряд снова вытянулся колонной и без спешки, на малой скорости, покатил следом; первым теперь двигался броневик командира. Иванов приказал застопорить пушки и башни в походном положении; эти немцы, он был уверен, нападать не собираются. Подъезжая, лейтенант внимательно рассмотрел германскую технику. Ответвление дороги возле указателя со стрелкой «Piaski» контролировали два танка и полугусеничная бронированная машина. Танки, насколько он помнил образцы на рисунках фашистской техники, были чехословацкие. Клепанные прямоугольные корпуса, 37-мм пушки с толстыми бронированными откатниками сверху, два непривычно далеко торчащих из башни и корпуса пулемета. Гитлер без выстрела с милостивого разрешения Англии и Франции забрал у Чехословакии все с потрохами. У третьей машины, очень угловатой, с покатыми бронированными бортами и открытой сверху, спереди были колеса, а дальше, под всем оставшимся корпусом — гусеницы; из вооружения виднелся только пулемет за щитком над кабиной. Бронетранспортер, вспомнил Иванов, у Красной Армии такой техники не было в принципе.

Встречал подъехавших советских командиров дружелюбно улыбающийся германский офицер в черной танкистской форме и объемном черном же берете, чем-то плотно набитом изнутри. В отвороте короткого кителя немца непривычно интеллигентно (для полевой формы Красной Армии) чернел галстук поверх серой рубашки. Большая черная кобура на ремне не справа на боку, как у советских лейтенантов, а слева от пряжки. Рядом в качестве переводчика подвизался уже знакомый фельдфебель в каске с неразлучным кургузым автоматом на ремне. Все три лейтенанта сошлись; козырнув, представились и пожали друг другу руки. Советские командиры, хочешь — не хочешь, тоже одели на лица дежурные улыбки, хотя в их душах тлела воспитанная несколькими годами государственной агитации ненависть к фашистам (и недавний бой у моста через Западный Буг только подтвердил ее правильность). Политика, мать ее ети с подвывертом до печенки-селезенки и глубже.

Херр лейтенант достал из кармана штанов металлический портсигар, щелкнул крышкой и элегантно предложил союзникам:

— Битте, камарадн.

Советские командиры угостились сигаретами; Карпенко, достав коробок спичек, дал всем прикурить; затянулись. Немецкий табачок был слабенький. Так, одно лишь название, что заграничный.

— Почьему ви стоять и не подъезжать, кокта уфидеть нас? — перевел фельдфебель вопрос херра лейтенанта. — Ви думать — ми ест пОляк?

— Нет, — ответил Иванов, струшивая пепел. — Я в бинокль рассмотрел цвет вашей техники и понял, что вы — немцы.

— Токта почьему?

— Пару дней назад мы уже встретились с вашими камрадами. На мосту через Западный Буг встретились. Как раз на этом шоссе.

— И что?

— Ваши камарады, прекрасно видя, что перед ними советские бронеавтомобили с красными флагами, открыли по нам огонь. Огонь на поражение.

— Это биль ошипка! Ест догофор о не нападений!

— Нет, — покачал головой Иванов. — Это была не ошибка. Об этом потом рассказал пленный германский солдат. Это было добросовестное исполнение капитаном, возглавляющим взвод бронеавтомобилей и роту мотопехоты, приказа своего вышестоящего начальства: «при случае прощупать Советы».

— Найн! Ньет! Германський комантофанье, нье может дать такой приказ. Ми ест союзьник. Это ест ньедорозуменье.

— Хорошенькое недоразумение. Ваши камарады без предупреждения сходу уничтожили два наши бронеавтомобиля. Погибли мои люди. Х-хе! — покачал головой, язвительно улыбаясь, Иванов. — Недоразумение!

— На фОйна так быфайт, — пожал плечами фельдфебель. — А чьем всьё законьчилься?

— Чем закончилось, — глубоко затянулся Иванов, бросил окурок ерундовой сигаретки на асфальт, сплюнул следом и смачно, как гниду, раздавил сапогом, — а тем, что от ваших шести пушечных броневиков, одного пулеметного и роты солдат, в живых остались только около десятка человек, больше частью раненных. Остальных пришлось похоронить. Без воинских почестей.

— А сколько и какой панцатехник биль у вас? Сколько зольдатн?

— А вот это уже военная тайна, — напустил туману Иванов. — Не имею права разглашать.

— А почьему так мало пльенний и раньений? В бою раньений всьекта ест больше, чьем убитий.

— Так получилось, — пожал плечами Иванов. — В том бою было гораздо больше убитых, чем раненых.

— Ваши зольдатн убифайт германьский раньений?

— Кто его знает, когда наши убивали ваших, — пожал плечами Иванов. — Может, до того, как ранили, а может и после. Горячка боя, как вы сами сказали: «На войне так бывает».

— На фОйна быфайт пльенний. А ви почти всьех убифайт. Так не ест карашо. Это протиф закон фОйна!

— А «при случае прощупать Советы» хорошо? А насчет пленных, так поляков мы много в плен взяли за эти дни. Очень много. Так что, законов войны мы придерживаемся. Но подлости, тем более от тех, кто по договору обещал на нас не нападать, не прощаем. Никогда. Пусть ваши командиры примут это к сведению. Нас опасно «прощупывать».

— Карашо, камарадн. Нье бутьем сьорицца. Ми ест союзьник! Гитлер и Сталин — дрюжьба! Вермахт и Красний Армий — дрюжьба!

— Будем надеяться, — солидно кивнул Иванов, — что так оно и есть, и будет.

— Что ви делайт тепьерь? Ехайт в Люблин? Там штаб наша дивизион.

— А мы свою дивизию подождем. Танковую. Следом за нами идет.

— Танк? Панца? Это ест карашо! Это главний текник соврьемьений фОйна. Блицкриг. Панца — главный текник блицкриг.

— Это ведь у вас не германские танки, — решил проявить свою образованность Иванов. — Чехословацкие? Верно?

— Очэнь вьерно. Но Словакай — ест союзьник Германия. А Бёмен и Мерен — ест под ее протекторат.

— Что такое «Бёмен и Мерен»?

— Это ест цвай, два, части Чехиен.

— А! Понятно.

— И вся их оружье и текник — теперь ест германьский.

— А своих танков что, не хватает? Или у чехов лучше?

— Ньет. Германський лючше. Но панца лишний не быфайт. Потому взять и эти. У них калибирь пушька, как у наш германьский панца-драй. Панца э-э-э трьи. (Фельдфебель показал три пальца). Карашо ходовой часть. Но корпус мьеньше, тьесно для экипаж и, как ето… Тьоньше бронь? Понимайт?

— Понимайт.

— И закльиопка. Нье такой крепки, как сварка. Вашь зольдатн будут сьидеть в машин? — закончил разговор о танках херр лейтенант. — Они могут делайт отдых под дьерьефо.

— Могут. А ваши ведь зольдаты не просто отдыхают под деревьями. Они сидят с оружием. И в бронетранспортере, я погляжу, пулеметчик дежурит.

— Могут ехайт польськи зольдатн. Ми их дольжен задержайт. Ви нам не доферяйт?

— Как у нас говорят: доверяй, но проверяй. Ладно. Отдохнем под деревьями. Дима, поставь караулы и выгружай своих. Привал. Будем ждать Персова здесь.

Этот привал не был кровавым, как незабываемая мясорубка с уланами. Немцы вели себя вполне дружелюбно, солдаты двух армий, составив винтовки в козлы, общались между собой на ломаных языках и жестах, обмениваясь куревом и едой. Употреблять спиртное Иванов категорически запретил. Успеется. Голощапову наконец-то удалось связаться с комбатом и рассказать о немцах — майор велел ждать и обещал поспешить.

Через час во главе с комбатовской семеркой подошел, лязгая по асфальту гусеницами, взвод БТ-5 Гординского и полуторки, набитые пехотой. Выгрузились. Тоже устроили себе привал. Пока Персов выслушивал Иванова, не подходя к фашистской технике, из села Пяски, занятого немцами, подъехал по грунтовой дороге, высоко вздымая за собой пыльный шлейф, еще один танк, как видно, вызванный херром лейтенантом по рации. Танк был другой, не чехословацкий. Если Иванов правильно помнил — T-III, «тройка»: солидный сварной прямоугольный корпус; 37-мм пушка без громоздкого, как у чехов, бронированного откатника сверху и два спаренных пулемета в слегка суженной к верху угловатой башне; еще один пулемет чернел дулом справа от смотровой щели механика-водителя; из высокой командирской башенки гордо высовывался, опираясь руками на откинутые в стороны створки люка, офицер в объемном черном берете.

Танк плавно остановился возле своих иностранных младших собратьев, слегка качнувшись серым корпусом с широкими черно-белыми крестами; сзади, на проселке не спеша оседала пыль, поднятая гусеницами. Офицер с серебристыми погонами, резко выделяющимися на черной короткой куртке, не спеша выбрался на крышу башни и, сверкая начищенными до блеска сапогами, проворно спустился на шоссе. Поправил слева на поясе большую треугольную кобуру и в компании херра лейтенанта и фельдфебеля-переводчика уверенным шагом подошел к вышедшим навстречу советским командирам.

Советский майор Персов и фашистский капитан Вайцман вежливо пообщались с помощью фельдфебеля. Фальшиво поулыбались друг другу. Покурили. И разошлись. По словам капитана, впереди были сплошь немцы. Территория до Вислы, которую бригаде Богомолова приказали занять как можно скорее, уже была занята германскими союзниками. Польских войск, опять-таки, если ему верить, там больше не было. И что теперь? Входить в Люблин, уже занятый вермахтом? А не тесно будет, даже если их туда пустят? В село Пяски, к примеру, херр капитан им заходить настоятельно не рекомендовал, мотивируя такую свою невежливую рекомендацию чрезмерно большим количеством германских войск в маленьком населенном пункте и, как следствие, повышенной теснотой.

Когда капитан Вайцман отбыл на своей «тройке» обратно, сопровождаемый опять взлетевшей за кормой тучей пыли, Персов вернулся к своему БТ-7 и велел радисту вызвать комбрига. К удивлению Иванова, стоящего рядом, связаться получилось. Богомолов, услышав «радостные» новости о занятии немцами «советской» польской территории приказал оставаться на месте и ждать дальнейших указаний. Пусть вышестоящее начальство решает, в корпусе и выше. С немцами вести себя дружелюбно. С-союзнички, мать их так за уши да об колено, раз десять. Пока начальство где-то наверху решало, танкисты и пехота успели плотно, хоть и всухомятку пообедать, в очередной раз осмотреть-обслужить технику и, свободные от караула, завалиться в теньке на отдых.

Когда Персов получил приказ: выслать на двух бронеавтомобилях в Люблин делегата с письменным требованием к германскому командованию: освободить занятую польскую территорию в соответствии с советско-германскими договоренностями о разграничении сфер — он долго не думал: кого послать. Иванова, конечно. Написав короткий текст и запечатав пакет комбат позвал своего взводного:

— Ну, что, Иванов, твои люди отдохнули?

— Так точно, товарищ майор, — по-уставному ответил ставший смирно, Иванов, — экипажи отдохнули, технику заправили и обслужили. Жду дальнейших приказаний.

— Чего ты хорохоришься, Владимир? Не на параде. Отставить. Догадался ты правильно: будут дальнейшие приказания. Куда без них? В Люблин съездишь. Оттуда приказ (Персов ткнул пальцем вверх): передать в штаб германской дивизии пакет и, заодно, проверить лично, правду ли нам немцы сказали. И послать велено только два бронеавтомобиля. Без пехоты и танков. Дружественный, так сказать, визит к союзникам. Поедешь ты. Очень надеюсь, воевать в этот раз тебе не придется. В Люблине подождешь ответ на письмо и доставишь обратно. Возможно, немцы будут тянуть, запрашивать Берлин. Возьмешь у старшины продовольствия, кроме НЗ, дополнительно еще на сутки. С немцами вести себя предельно вежливо и достойно советского командира. Держи пакет.

— Сделаю, товарищ майор, — не по-уставному ответил Иванов, пряча пакет в полевую сумку, и улыбнулся. — Все сделаю.

— Ты пойми, Володя, — по-отечески похлопал его по плечу майор, — тебе поручается ответственное и важное дело. Потому и тебя посылаю, отдохнуть опять не даю. Очень важное. А ты, как вижу, ко всем своим положительным командирским качествам еще и везучий.

— Не сглазьте, товарищ майор.

— Я не глазливый. Красный флаг прикрепишь на башню побольше, я распорядился. Пойдем еще с немцами погутарим, предупредим.

Немцы благожелательно восприняли идею дружественного визита советских бронеавтомобилей в штаб германской дивизии, расположившийся в Люблине. Херр лейтенант пообещал предупредить по рации германские подразделения на шоссе, чтобы не было «недоразумений», как у моста. Пока экипажи догружали дополнительными сухпайками машины и крепили на башнях большие красные флаги (Иванову достался флаг с нарисованными золотыми звездой и серпом с молотом), херр лейтенант, очевидно, успел доложить по рации о советской инициативе своему капитану и получил соответствующие инструкции.

— Херр лЁйтнант — подошел к Иванову уже знакомый фельдфебель, — я имьеть приказ, чтобы избежайт нтедоразумьений, сопровождайт ваш панцавагн, броньефик, в Люблин.

— Здорово, — от чистого сердца обрадовался Иванов. — Правильное решение. И для вас и для нас. А то, если по нам кто стрелять начнет, — в долгу не останемся. Привычка такая. На чем вы нас будете сопровождать? На мотоцикле?

— Да. Моторрад. Мотоцикль на рюсськи.

— А зачем вам и автомат и пулемет? — неожиданно полюбопытствовал Иванов.

— Мой оружий — машиненпистоле, — похлопал фельдфебель по кургузому автомату, — аутомат, как говорьят рюсськи. А пульемьет на мотоцикль не мой ест.

— Так вы не на мотоцикле ездите?

— Найн. Ньет. Я ест группнфюра. Командир отдьелений. Я ездить шютцепанца, — фельдфебель показал на стоящий на обочине бронетранспортер с пулеметом за щитком.

— А-а, — покивал головой Иванов. — Ясно. Бронетранспортер. Хорошая для пехоты вещь. Полезная. У нас такие тоже выпускать готовятся, — соврал он, чтобы не ударить в грязь лицом, — пока испытания проходят, но скоро и в войска пойдут. А почему у вас автомат без приклада? Так ведь стрелять неудобно. У наших ППД он есть. Я сам видел.

Фельдфебель, не ответив, слегка улыбнулся; снял с плеча куцый автомат и откинул снизу из под ствольной коробки складной металлический приклад:

— Битте, херр лЁйтнант, — протянул оружие Иванову.

Иванов, испытывающий интерес ко всякому новому оружию, принял в руки и с любопытством рассмотрел германское «чудо», на котором он слегка дал маху, не заметив складной приклад. Советского ППД он в руках не держал — видел только издали. Но «немец» был явно компактнее. Никакого тебе деревянного винтовочного ложа с привычным прикладом. Только металл и пластмассовые (похожие на материал телефонных аппаратов) накладки снизу на корпусе и рукоятке. Черт его знает, как он ведет себя при стрельбе, но удобен. Спору нет. Очень удобен. Лейтенант покрутил автомат в руках, приставил к плечу, направив ствол в сторону от людей, и не накладывая палец на спусковой крючок. Вернул фельдфебелю. Вспомнил из плохо изучаемого в школе немецкого и сказал:

— Гут!

— Зер гут! — ответил немец, принимая оружие и вешая обратно на плечо. — Я пошьол к мотоцикль. Едьем.

— Едем, — ответил Иванов и крикнул своим:

— По машинам!

— Да, — повернулся внезапно фельдфебель, — херр лЁйтнант. Мой вам совьет: не нато там, — он махнул рукой в сторону Люблина, — гофорьить, что ви фоефать с германьськи зольдатн. Не надо.

— Я вас понял, камрад фельдфебель, — кивнул Иванов и улыбнулся. — Вы абсолютно правы. Не надо.

Утром, после обильного, хотя и невкусного завтрака в казарменной столовой, когда экипажи во дворе обслуживали свои изрядно потрудившиеся машины, к ним быстрым шагом подошел незнакомый широкоскулый командир с красной звездой политсостава на рукавах и двумя кубиками в петлицах в сопровождении двух хмурых бойцов с винтовками с примкнутыми штыками за плечами.

— Лейтенант Иванов? — утвердительно спросил незнакомый командир.

— Так точно, — не спеша повернулся Иванов, вытирая ветошью замасленные руки, и отдал честь.

— Сержант госбезопасности Буров. Оперуполномоченный особого отдела бригады. Сдайте свое оружие (сержант протянул руку) и пройдемте с нами.

— Зачем?

— Там вам все расскажут. И не дурите, — добавил особист, кладя руку на кобуру своего пистолета. Хмурые бойцы синхронно сняли с плеч винтовки и взяли их на руку, наставив длинные игольчатые штыки на Иванова.

Экипаж Иванова остолбенело переглянулся, рядом насторожились и двое дементьевских во главе со своим отделенным командиром. Сам Иванов застыл с грязной ветошью, так и не дотерев руки. У всех бойцов заряженные боевыми патронами наганы в кобурах или висели на поясе, или лежали в кабинах; рядом — заскакивай и воюй — стояли их боевые машины с пулеметами и пушками. Напротив: всего лишь два тыловых бойца из комендантского взвода с винтовками и особист с ТТ. Если бы Иванов крикнул: «Это польские шпионы! Ату их!»; возможно, экипажи и взялись бы привычно за оружие по приказу своего командира, как делали это последние почти две недели. И показали бы этим тыловым шкурам, кто в армии хозяин. Но привычное несопротивление безвинных людей органам (там разберутся — я ж не виноват — и отпустят) и на этот раз сыграло свою обезоруживающую роль.

— Экипажам продолжать регламентные работы, старшим остается — отделенный командир Дементьев, — слегка севшим голосом приказал Иванов, вытер, наконец-то, руки, аккуратно положил ветошь на пустой ящик от снарядов и достал из нутра броневика ремень с кобурой и портупеей. Я скоро вернусь (обмотал кобуру ремнями и передал криво ухмыльнувшемуся на «скоро вернусь» особисту).

Командира увели. Огорошенные его арестом экипажи собрались вместе покурить.

— Как думаете, за что его? — спросил Минько.

— Был бы человек — статья найдется, — криво усмехнулся, затягиваясь польской сигареткой Голощапов. От, суки тыловые. Такого мужика взяли. Он же, как командир, нужен армии и стране. Я уж молчу, что, скорее всего, он вообще ни в чем не виноват. Но, он ведь просто-напросто нужен! Полезен! Если уж так говорить. А они ж, падлы, его замучают, заставят признаться, в чем им нужно, и — привет. Стенка или лагеря. Вот это вот и есть самое настоящее вредительство, когда арестовывают полезного стране человека. Сволочи.

— Голощапов, ты бы себе язык укоротил, — угрюмо посоветовал Дементьев.

— Зачем? Я, например, уверен, что среди нас доносчиков и стукачей нет. Или я не прав? Сколько боев вместе прошли. Я вам, мужики, всем верю.

— Так-то оно так, но лучше на эту скользкую тему не говорить — целее будем. Причем, все.

— Да-а, — протянул пулеметчик Шовкопляс, — если к ним попал — обратно не выпустят, заставят признаться.

— А меня выпустили, — поведал Колька.

— Тебя тоже брали?

— Да, мужики, в начале сентября. Не били, врать не буду. Просто задавали совершенно дурацкие вопросы. Какие — сказать не могу — подписку дал. А потом вдруг выпустили. А как Большие учебные сборы объявили — меня с завода, от греха подальше, сюда и направили. Так что, надежда увидеть нашего командира живым и здоровым, думаю, еще есть.

— От тебя первого слышу, чтобы они выпускали. Но я тебе, Коля, верю.

— Олег, — спросил Минько, — а до комбата по рации достанешь?

— Да нет, — покачал головой Голощапов. — Далеко.

— Надо бы его в известность поставить. Может, чем поможет?

— Так, — встал с ящика Дементьев, — машины к маршу готовы?

— Мне еще минут двадцать, — сказал Колька.

— Через тридцать минут, — Дементьев глянул на часы, — в 10.50 выступаем. Едем обратно в батальон. Здесь мы командиру точно ничем не поможем. За работу, хлопцы.

На десять минут раньше намеченного времени два бронеавтомобиля с неполными экипажами, никем не задерживаемые, выехали на шоссе в сторону Пясок.

Старший поста на въезде в Любомль, худощавый серьезный отделенный, долго и подозрительно изучал командирскую книжку лейтенанта, бумагу из особого отдела, сличал фотографию с несколько дней не бритым оригиналом. Потом все-таки пропустил и даже подсказал, где расположились танкисты.

Дежурным по батальону оказался боевой товарищ, командир взвода БТ-5 круглощекий и белобрысый под фуражкой лейтенант Гординский, вместе с которым они так удачно разгромили польскую колонну у села Вербы. Очевидно, слух о его задержании особистами дошел до ушей Гординского. Он чистосердечно обрадовался, увидев Иванова и, не брезгуя, все понимая, пожал ему руку и крепко обнял, охлопывая по плечам. Штаб батальона расположился в одноэтажном доме явно казенного, а не жилого вида; у дверей стоял часовой с карабином на ремне. Гординский, не переставая улыбаться, проводил Иванова к комбату.

— Товарищ майор, — зашел в комнату первым танкист, — посмотрите, кто к нам пришел!

— Товарищ майор, — Иванов, зайдя следом, четко отдал честь, — лейтенант Иванов прибыл для дальнейшего прохождения службы.

Удивленный и искренне обрадованный Персов вышел из-за стола навстречу.

— Здравствуй, здравствуй, лейтенант Иванов, — крепко потряс ему руку майор. — Володя! Рад тебя видеть. Очень рад. Рассказывай. Разобрались? Все в порядке теперь? Товарищ лейтенант, продолжайте дежурить (отослал из комнаты Гординского). Да ты садись к столу. Не стесняйся.

— Товарищ майор, — начал Иванов, усевшись за стол напротив комбата и кладя перед ним бумагу из особого отдела. — Подробно я рассказывать не имею права, сами понимаете: давал подписку о неразглашении. Но в общих чертах — я сам ни черта толком не понял. Обвиняли в полном бреде. А потом внезапно выпустили. Мне тут — пока я к вам ехал — один штабной командир рассказал о якобы спущенном сверху так называемом приказе ПЗХ. Слыхали о таком?

— Слыхал, — кивнул майор бритой круглой головой. — И ко мне солдатский телеграф донес. Но официального приказа такого не видел. Очень хотелось бы надеяться, что это правда. Подписка подпиской, но ты мне вот что скажи… Или даже можешь не говорить, а головой молча кивать или мотать. Тебя, случайно, не просили меня оговорить?

— Могу и сказать, товарищ майор. Хоть и подписку давал. Я вам доверяю. Просили.

— Я так и понял. Очень мне не понравилось после твоего задержания общение с Рогачевым из особого. В штабе бригады, в коридоре, с ним столкнулся. Все он, как-то намекал ехидно, что, мол, скоро и я буду у них «гостить». И что общаться я с ним буду уже в другом качестве, не как комбат. И что я совсем не тот, за кого себя выдаю. Он тобой занимался?

— Он, — подтвердил Иванов. — Рогачев. Но я ни на себя, ни на вас ничего лживого не показал.

— Верю. Правильно поступил. Я так говорю не из трусости, не из заботы о своей личной шкуре. А потому, что нельзя им в этом потакать. Неправильно это. Дай бог, чтобы солдатская байка о ПЗХ оказалась правдой. Но твой случай, вроде бы, это подтверждает. Когда в 37-ом стали брать военных одного за другим — никого не выпускали. Брали и брали, пока сам всесильный Ежов неожиданно тоже врагом не оказался. Во всяком случае, я о массово отпущенных обратно не слышал, так отдельные фигуры. Ладно, поговорили и забыли. Теперь давай о деле. Когда тебя взяли, на другой день, мне пришлось назначить командиром бронеавтомобильной роты Жичкина; а твои две оставшиеся машины я влил во взвод Курбатова. Теперь в роте осталось два взвода. Обещают пополнить. Со временем. Я не хочу снимать Жичкина с комроты, хоть ты к этой должности и больше подходишь. И Курбатова обижать не хочу. У меня к тебе другое предложение. Я получил приказ: направить один пушечный бронеавтомобиль с отличившимся в боях опытным экипажем в учебный центр. Под Луцком организуют. Обучать пополнение. Делиться, так сказать, боевым опытом.

— В инструкторы хотите меня перевести?

— Володя, я бы мог тебе просто приказать. Но не хочу. Хочу услышать твое мнение. Откажешься — останешься у меня — придет пополнение — опять взвод получишь. Я ценю тебя и как командира, и как человека. Но, могу добавить: в свете, возможно, неостывшего интереса к тебе нашего особого отдела, твой перевод из-под их юрисдикции в учебный центр может быть тебе очень даже полезен.

— Бежать от них предлагаете?

— Успокойся, Володя. В таком бегстве ничего постыдного для тебя, безусловно, храброго в бою, нет. Вы с особым отделом не в равных условиях: они тебя могут схватить, могут отпустить без объяснений. А ты? Ты можешь им сопротивляться? Сядешь в свой броневик и ринешься в атаку? То-то же. И еще. Даже, отбросив особистов. Подумай, а где ты Родине полезней будешь? Вот сейчас, в наступившую от боев передышку? На должности комвзвода? Или, пускай, со временем, даже комроты? Или в учебном центре, где ты еще множество рот поможешь обучить?

— Вы правы, товарищ майор, — не тратя времени на долгие раздумья, кивнул Иванов. — Наверное, пока в боях затишье, полезнее я буду в учебном центре. Согласен. Посылайте. Экипаж со мной направляется?

— И экипаж и твоя машина. Сегодня же вас в список внесу. Иди, лейтенант, отдыхай.

Конец сентября. Лагерь польских военнопленных под Луцком. Казарма для рядового и подофицерского состава.

Сержант Муховецкий, сдавшийся в плен после короткого неудачного боя с двумя русскими броневиками еще в первый день советского нашествия, не переставал удивляться условиям плена. Его отец и старший брат успели повоевать еще в прошлую войну, четверть века назад, в австрийской армии. Отец даже побывал в России — в плену. То, что он рассказывал, примерно ожидал встретить у Советов и сам Муховецкий, но действительность обескураживала непониманием происходящего. В лучшую сторону, слава Деве Марии.

Несколько суток, точный счет дням сержант потерял, их действительно держали то в каких-то сараях, то вообще под открытым небом под редкой охраной вооруженных винтовками красноармейцев. Потом перевели сюда, в стационарный лагерь, и поселили не в хилые деревянные бараки, а в привычные польские армейские казармы, которые до этого, похоже, занимал пехотный полк. Причем, со всеми положенными удобствами: койками, чистым постельным бельем, тумбочками, водоснабжением, туалетами, столовой и спортплощадкой.

Как только первые пленные прибыли в лагерь, их построили и вежливо пригласили выйти вперед поваров и прочих работников котлов и черпаков. Такие нашлись — их увели; и уже к вечеру сержант Муховецкий кушал на ужин привычную польскую армейскую еду. Никаких тебе, как рассказывал отец, щей из гнилой кислой капусты и никакой грубой безвкусной каши. Муховецкого, как старшего по званию в своем бараке-казарме, назначили старостой. Он не возражал: кому-то ведь нужно следить за порядком. Почему бы и не ему?

Пленные все прибывали, Муховецкий их размещал на свободные места и успокаивал, что условия плена, обычно бывают хуже. Перед вечерней перекличкой сержанта вызвали в административный, как сказали, корпус. В просторной ярко освещенной комнате, где чинными рядами стояли столы, он застал таких же, как сам, новоиспеченных старост из бывших подофицеров от капрала до хорунжего включительно. Муховецкий присел на свободное место во втором ряду возле полнотелого артиллерийского взводного. Глянув на часы, перед собравшимися вышел советский военный с двумя кубиками на петлицах и со списком в руках. На чистейшем польском языке сделал перекличку — все старосты были в наличии. Военный вышел в коридор и через время вернулся с высоким подтянутым командиром с добродушным, на первый взгляд, улыбчивым лицом. Высокого командира переводчик представил, как коменданта лагеря майора Кирпу. Муховецкий заметил, как его товарищи переглянулись: прямо не комендант лагеря для военнопленных — а добродушный директор курортного отеля.

— Господа, подофицеры, — перевел обращение коменданта военный, проводивший перекличку. — Так случилось, что Красная Армия получила приказ занять восточную часть польской территории и взять в плен, находящихся на ней польских военнослужащих. Поэтому вы здесь. Случилось это исключительно вследствие вторжения в Польшу Германии. Обсуждать этот вопрос мы сейчас с вами не будем, просто примите, как данность. Ответственно вам заявляю, что Советское правительство не рассматривает польских солдат и офицеров, как врагов. Но вернуть вам свободу мы временно не можем. Но в наших силах облегчить условия вашего пребывания в плену и, я бы даже сказал, придать ему определенную пользу, которая проявится в дальнейшем. Советским правительством решено максимально приблизить условия вашего пребывания в лагере для военнопленных к польским армейским условиям. Для работы на кухне, как вы заметили, мы уже вызвали ваших же поваров и кашеваров. Поселили вас в польские же казармы. И распорядок дня у вас будет сходен с вашим армейским распорядком, исключая (пока) боевые стрельбы и увольнительные. Постепенно вас перераспределят в соответствии с вашими военными специальностями: пехоту — к пехоте, артиллеристов — к артиллеристам и так далее. Возможно даже, и по уже привычным подразделениям. Но это потом. А пока, чтобы ваши солдаты не скучали, прямо с завтрашнего утра начинаете привычную для вас казарменную жизнь: утренняя физзарядка; строевые занятия; повторение ваших уставов; наряды на кухню, уборка территории и помещений; и так далее, в общем, делаете все, что вы делали в польской армии. Одно категорическое первое и последнее предупреждение, которое настоятельно прошу довести до сведения ваших солдат (доброжелательность моментально исчезла с лица коменданта, голос посуровел): за попытку побега, нападение на охрану или советский персонал — расстрел без суда и следствия; неповиновение приказам или попытка самостоятельно передать сообщение на волю — перевод на тюремное положение. Запрещается заходить в обозначенную белой полосой пятиметровую зону перед забором или пытаться что-либо перебросить через него — охране на вышках приказано отрывать огонь на поражение. Если уж Советская власть решила идти вам навстречу — то вправе рассчитывать на ваше чистосердечное сотрудничество и добросовестное послушание. Я уж не говорю об элементарной благодарности. Вопросы?

— Пан комендант, — встал старший капрал и, представившись, спросил, — я так понимаю, вы нас к новым боям будете готовить?

— Правильно понимаете.

— А с кем?

— Этого я сейчас сказать не могу. Но мы искренне заинтересованы в сохранении польской армии. Пока не афишируемом ее сохранении. Подробнее вам расскажут ваши офицеры. Скоро они опять примут над вами командование. Еще вопросы?

— Взводный Лукич, — встал полнотелый артиллерист, сосед по столу Муховецкого, — вы сказали, что нельзя самостоятельно передавать сообщения на волю? А через вас можно? Родным весточку послать, что, мол, жив-здоров. Чтобы не волновались.

— Можно. Почту организуем. Естественно, с цензурой. И только на территорию, контролируемую Красной Армией. Посылок не будет. Вы всем будете полностью обеспечены согласно польских армейских норм.

— А какая власть будет в Польше? — встал немолодой сержант с колючими глазами и вредным голосом. — Как у вас? Советская? Землю отберете и в колхозы всех загоните?

— Я не уполномочен вести с вами разговоры о государственном устройстве польской территории, взятой под охрану Красной Армией, — глаза коменданта ответно стали колючими, а голос гневным. — Об этом побеседуют с вашими генералами уполномоченные на то советские официальные лица. Мое дело навести порядок во вверенном мне лагере и привести разрозненные группы польских военнопленных в дееспособное состояние. Если вы, пан сержант, не согласны мне в этом помогать — лучше скажите сразу. Расстреливать не будем — просто отправитесь в лагерь с обычным для военнопленных режимом. Есть у нас и такой. Один, насколько я знаю. Для упрямых и не согласных с нашими предложениями. Но если, не дай вам бог, собираетесь саботировать — расстреляю. Это всех касается. Можете до утра подумать. Еще вопросы? Нет? До свидания, панове.

Один за другим текли своей чередой дни, постепенно в бараке Муховецкого не осталось свободных коек. Под его началом оказалось сто восемь солдат — фактически рота. Потихоньку тасовали состав: от него забирали затесавшихся бывших улан, артиллеристов, шоферов и прочих и заменяли их заурядными пехотинцами. Потом появились и офицеры. Они, как в принципе, и в армии, жили в отдельной офицерской казарме, но на службу в дневное время приходили к своим солдатам.

После появления офицеров, события покатились по нарастающей. Когда сержант Муховецкий выстроил роту для планового занятия строевой подготовкой, появился при полном строевом параде: весь в ремнях, отглаженном мундире и даже с кобурой ВИС-35 на поясе бравый незнакомый польский пехотный капитан средних лет. Капитан принял доклад у сержанта и представился новым командиром роты паном Ольшевским. Он прекратил строевую подготовку, и сказал, что сперва они займутся более интересным для солдат делом; приказал построиться повзводно в колонну по три и следовать за ним.

Пройдя через внутреннее охраняемое советскими часовыми ограждение, солдаты приблизились к добротному кирпичному строению без окон. Их завели вовнутрь и построили. Перед ними строгими рядами, удерживаемые продетыми в спусковые скобы цепями стояли в гнездах оружейной пирамиды привычные винтовки. Солдаты заулыбались — им доверяли оружие. Хмурый советский старшина отомкнул замки, вытащил тарахтящие по спусковым скобам цепи и довольные солдаты мигом разобрали польские маузеры.

Выйдя из помещения, рота снова построилась и, первым делом, поручик приказал сержанту Муховецкому переписать номера, закрепив за каждым солдатом его личное оружие. В этот день строевая подготовка с винтовками плавно перетекла в тактическое занятие «Взвод в наступлении».

— Пан капитан, — спросил после занятий своего нового командира вспотевший от беготни сержант Муховецкий, оставшись с ним наедине, — солдаты все интересуются: а с кем мы воевать готовимся? Русский комендант сказал, что нам это наши офицеры объяснят.

— С японцами, конечно, — улыбнулся капитан. — А вы как думали? Уж, не с германцами ли?

— А зачем нам с японцами воевать? — удивился сержант. — Мы тут, а они на другом краю света. Да и не сделали они нам ничего плохого, насколько я знаю.

— А мы от них китайцев защищать будем. Может, слышали, японцы Китай захватили, еще два года назад, десятки тысяч несчастных косоглазых китайцев поубивали. Вот мы с вами и поедем через весь Советский Союз китайцев вызволять, — откровенно рассмеялся Ольшевский.

— Вы это серьезно, пан капитан? Или шутите?

— А вы сами подумайте. И сделайте выводы. Вот, к примеру, вы сами с кем бы воевать хотели?

— Известно с кем. С Гитлером.

— А как вы думаете, что скажет пан Гитлер своему теперешнему союзнику товарищу Сталину, если узнает, что Советы готовят польскую армию для войны с ним? Молчите? Вот, то-то и оно. Так что, готовимся воевать с японцами, так солдатам и передайте.

— Так точно, пан капитан, — тоже улыбнулся понявший сержант, — так солдатам и передам.