Успевшая к концу лета 1942 г. основательно перевооружиться Красная Армия вступила в мировую бойню по советскому плану и в удачно выбранное время. Успешные наступления в Румынии, Венгрии и Польше. Многочисленные котлы, на этот раз в основном германские.
Главные герои второй книги давно оставили свой устаревший броневик и теперь сражаются на модернизированном Т-34, напоминающем больше Т-54. В разговорах главных и второстепенных персонажей, знакомых с пропавшим в недрах НКВД шофером Нефедовым, все чаще выплывает его фамилия.
Принявший на себя командование остатками гаубичной батареи младший лейтенант Доротов приказал собрать весь наличный состав кроме караульных и лежачих раненых и построиться на поляне. Своими словами он передал смысл речи товарища Сталина и без всякого пафоса спокойно завершил:
— В общем, товарищи красноармейцы и младшие командиры, то, что уже давно витало в воздухе, к чему вся наша страна, весь советский народ, в том числе, и мы с вами все время готовились — началось. До этого мы только оборонялись — теперь товарищ Сталин отдал долгожданный приказ Красной Армии — наступать. Сами мы Берлин взять не сможем (он грустно улыбнулся), поэтому подождем здесь подхода наших советских или союзных румынских сил. Если до темноты не дождемся — ночью грузим раненых и батарейное имущество на подводы и пробиваемся на восток. Вопросы имеются? Вопросы не имеются. По местам.
С небольшими перерывами с востока то и дело с грозным гулом наплывали армады советских и румынских самолетов. И двухкилевые двухмоторные бомбардировщики на большой высоте, и горбатые штурмовики, пониже. Шли каждый раз, как и положено, в сопровождении истребителей, юрко снующих впереди и сверху. В приделах видимости батарейцев самолеты больше не разгружались, их цели теперь были где-то западнее, откуда и доносились заглушенные расстоянием частые, чуть ли не сливавшиеся в один непрерывный, разрывы. Изредка с противоположной стороны прилетали верткие узконосые немецкие истребители, но ненадолго. Количественное преимущество сталинских соколов в воздухе, во всяком случае, на этом участке, было подавляющим. Как только появлялись эскадрильи «яков» или «лавочкиных», герои Западной Европы, не принимая боя, норовили укрыться в редкие кучевые облака или вообще освободить от своего скромного присутствия небо, предпочитая, как стервятники, атаковать только отдельные, отбившиеся от общего строя, советские самолеты.
Основательно разгромленная неподалеку от укрывшихся в неглубоких окопах на опушке леса батарейцев немецкая колонна чадила все меньше: все, что могло в ней, в основном, выгорело. Уцелевшая бронетехника и автомобили с гусеничными тягачами съехались поближе, уплотнились, но свой «победоносный» путь на восток, по-видимому, решили отложить до лучших времен. Очевидно, решил Доротов, в хлам разбомбили не только их, но и войска следующие за ними. И куда теперь остатку авангарда спешить? В окружение? Подальше от своих вторых эшелонов и тылов? Может, поймут фашисты чертовые, что им лучше всего убираться с румынской земли обратно на венгерскую, и чем быстрее, тем больше их в живых останется?
Немцы этого или не понимали, или другой приказ получили, но они неожиданно стали окапываться, слегка углубившись в лес. От замаскированной позиции батарейцев в бинокли хорошо было видно, как фашисты загоняли уцелевшие танки, бронетранспортеры, тягачи и автомобили в рощу, вырубая, если мешали, деревья, рыли окопы. Странная вырисовывалась картина. На северо-восточном углу леса, ограниченном широким проселком, где чернели и все еще курились чадными клубами остатки моторизованной колонны и перпендикулярным ему ручьем, зачем-то укреплялись уцелевшие фашисты. А вдоль восточной оконечности этого же леса, примерно на расстоянии километра от них, уже окопались жалкие полсотни легковооруженных красноармейцев, о которых немцы или не догадывались, или решили отложить их уничтожение на потом. Командующий ими младший лейтенант Доротов приказал не шуметь и не высовываться — всем сидеть мышами под веником.
Прибежал, придерживая ремень прыгающего за плечом карабина, радостный наблюдатель:
— С юга танки прут, — доложил он, широко и щербато улыбаясь. — Наши танки. Советские!
— Куда именно прут? — переспросил Доротов.
— А туда, — махнул рукой на запад наблюдатель. — Просто по полю. Там и дороги-то не видно, разве что проселок какой. Километрах от нас в трех, будет. Числа нет. Пыль прямо столбом так и куриться. Каждый танк пехота, что мухи дерьмо, обсела. В небе над ними самолеты туда-сюда ходют, прикрывают, наверное. И конница рядом с ними тоже идет, торопиться. Румынская. Даже знамена свои распустили полосатые, как на параде. Обходят, видать, фашистов. С фланга.
— В нашу сторону никто из них не направляется?
— Не видал, — пожал плечами наблюдатель. — Похоже, что нет.
— Значит так, старшину ко мне, живо. А сам возвращайся на пост.
— Кто у нас лучше всех верхом ездит? — спросил Доротов степенно подошедшего старшину.
— Красноармеец Елсуков, — расправил двумя пальцами пышные усы батарейный старшина Бурляй.
— Конь у тебя под седлом имеется?
— Нет. Только в упряжи.
— Значит так. Примерно в трех километрах к югу на запад движется крупная колонна наших танков. И румынская конница. Нужно им сообщить, что там, — Доротов показал за спину большим пальцем, — недобитая немчура с танками и бронетранспортерами затаилась. Точное количество неизвестно, но, думаю, несколько десятков легких и средних танков и до батальона пехоты и пушек за тягачами наберется.
— Елсуков и без седла сможет, охлюпкой. Ему не впервой.
— Только пусть на открытое пространство не высовывается — между деревьев скачет, чтобы немцы его не заметили.
— Сделаем.
Хорошее дело — надежная радиосвязь. Когда прискакавший охлюпкой куда-то в середину запыленной танковой колонны Евсюков поравнялся с первой попавшейся ему боевой машиной и, пустив своего слегка шарахающегося от железного грохота мерина параллельной рысью, попытался что-то прокричать сквозь рев дизелей торчащим над башней танкистам, его, конечно, не услышали. Но поняли. Красноармейцы, тесно облепившие сверху танк, стали кричать и жестами звать его к себе на броню. Елсуков сомневался, не хотел бросать лошадь и не мог понять, как он вообще заберется на движущуюся гусеничную машину. Помог ему один из скачущих рядом румын. Кавалерист-союзник схватил у его лошади поводья и, выкрикивая что-то на своем непонятном Елсукову языке, показал жестами, что ему нужно сделать. Елсуков послушался, приостановил мерина, спрыгнул, доверив батарейную собственность румыну, и побежал догонять ушедший вперед танк на своих двоих.
Командир танка, оглядывавшийся на него, скомандовал через ларингофон — тяжелая махина на мгновение остановилась, качнувшись тяжелым корпусом, — Елсуков схватился за дружелюбно протянутые ему навстречу руки и, наступив на слегка провисшую гусеницу, неумело и болезненно стукаясь коленями о броню, был втянут наверх. Танк тут же тронулся. Заботливые десантники, поддерживая, помогли ему пробраться через них к башне и Елсуков, наконец-то, смог передать танкисту сообщение Доротова. Круглолицый командир танка с пшеничным чубом, фасонисто ниспадающим на лоб из-под шлемофона, оказавшийся заодно и командиром роты, покивал, и связался с командиром батальона. Доложил и, после краткого раздумья последнего и его разговора уже с комбригом, получил ответное распоряжение. Опять заговорил по рации командир роты, теперь уже со своими взводными.
Дольше всего пришлось объяснять, в том числе и жестами, идущим параллельной рысью союзникам. Но все-таки дошло и до них. Их офицер властно поднял руку, что-то прокричал, — всадники придержали коней и дали возможность полнокровной танковой роте численностью в десять грозных машин свернуть вправо.
Елсуков благополучно спрыгнул с движущейся брони вбок, получил у подъехавшего услужливого румына обратно свое копытное средство передвижения, красуясь, довольно ловко, в одно движение, вспрыгнул на его голую широкую спину и, чтобы не нюхать выхлопные газы и не глотать вздернутую широкими гусеницами пыль, поскакал впереди, заодно и показывая дорогу. Вереница мощных приземистых машин с десантом на броне степенно поползла следом. Полоска зеленеющей травой земли шириной метров сто между поросшим лесом восточным склоном длинной высотки и ручьем слегка изгибалась и со стороны укрывшихся на противоположном углу этой же высотки немцев угрожающего приближения советских танков поначалу не замечали.
А когда заметили, было уже слишком поздно. Немного не доезжая до отрытых за деревьями окопов батарейцев, куда заранее направил коня Елсуков, танковая рота остановилась и перестроилась из походного в боевой порядок; десант, поголовно вооруженный автоматами и ручными пулеметами нового образца, дружно соскочил вниз и отошел немного назад, поправляя оружие. Приземистые гусеничные машины выстроились в два ряда по пять танков со смещением, так, что задний ряд мог вести огонь в промежутках переднего. Немецкие наблюдатели теперь их наверняка заметили, но огонь не открывали. Надеялись, что их присутствие противнику неизвестно? Или ждали, когда подойдут поближе?
Танковой ротой командовал капитан Виктор Гординский, успешно прошедший командиром взвода БТ-5 в чине лейтенанта еще Восточную Польшу, съездивший в трехмесячную насыщенную боями командировку в Китай, а потом вернувшийся на родину, куда была выведена его танковая бригада. К возвращению Гординского 36-ю легкотанковую бригаду бывшего комбрига Богомолова, повышенного до генерал-лейтенанта, развернули в 15-й танковый корпус, а непосредственный командир Виктора, бывший майор (теперь полковник) Персов получил в подчинение танковую бригаду с совершенно другой техникой. Все прежние легкие танки у них изъяли (и по весьма доступной цене продали союзникам) и заменили новейшим чудом отечественного танкопрома — средними Т-34. К всеобщему удивлению танкистов, на осваивание новой техники в этот раз не пожалели ни солярки, ни моторесурсов, ни боеприпасов. Езди, хоть целый день, мало дня — не спи ночами — лишь бы научился. Выработался ресурс двигателя — переберем или новый поставим — не переживай. То же происходило и с боевыми стрельбами. Страна явно готовилась к войне. Но на таких танках воевать — это не на тонкокожих бэтэшках или «двадцать шестых». И броня — ого-го, и мощь оружия, и проходимость. Когда их танковый корпус месяц назад погрузили на платформы и несколькими эшелонами перевезли из-под Киева в Румынию, над объяснениями политруков и командиров, что здесь они накапливаются исключительно для войны с самураями в Манчжурии, смеялись даже красноармейцы.
Все понимали, что будущий враг, захвативший уже почти всю Европу, — на западе. Но страха перед непобедимым вермахтом в экипажах не было. Пусть они и воюют с 39-го года, а у нас большинство бойцов и командиров все-таки в боевых условиях еще не обстреляны, но и нас научили многому, и техника у нас, если не врут отцы-командиры, на порядок лучше будет. И вообще, а когда это немец русского бивал? Разве что, поначалу случалось, пока мужик еще до конца «не проснулся». Нас только разозли — мало не покажется. Ишь, хозяева Европы выискались. Своей собственной земли им, видишь ли, мало — решили у других отобрать. А хрен вам под каску и гранату с выдернутой чекой в мотню!
Наружные дополнительные баки на каждом танке: по три с соляркой и один с маслом — капитан Гординский перед боем решил не снимать, понадеявшись на мощь своих длинноствольных башенных орудий на дальнем расстоянии. Он внимательно изучил в бинокль немецкие позиции на дальней лесной опушке. Заметил просматриваемые между редкими деревьями и кустами серые чужеродные пятна и холмики свеженасыпанной и еще не прикрытой дерном земли; отдал приказ во взводы и опустился на свое сиденье, не закрывая люк. Следом в своих башнях скрылись и все остальные командиры взводов и экипажей. Загудели десять электромоторов — плавно поплыли по кругу сильно приплюснутые полукруглые башни — опустились приподнятые на марше длинные дула пушек с утолщениями эжекторов на концах — вручную еще поправились наводчиками по горизонтали — замерли — залп! Перезарядка — залп! Перезарядка — залп! Длинные высверки трассеров 76,2-мм снарядов дружной хищной стаей по настильной траектории раз за разом устремлялись на северо-восточную оконечность поросшего редким леском пологого склона.
6,3-кг тупоголовые бронебойно-трассирующие снаряды с баллистическими наконечниками и 155-г тротила внутри при попадании легко проламывали хоть боковую, хоть лобовую, хоть башенную броню германских легких и средних панцеров, укрывшихся на окраине рощи, не говоря уже о бронетранспортерах и автомобилях с тягачами и, проникнув в середку, добросовестно рвали в клочья беззащитные тела экипажей, вдребезги разносили механизмы, детонировали боекомплекты, воспламеняли пары бензина. В расположении затаившегося противника все больше ширилось пламя, клубился в синее небо и в стороны дым. Несколько танков и бронетранспортеров решили вырваться из западни, в которую сами до этого добровольно забрались: они выскочили из-за деревьев и, понадеявшись на удачу и собственную скорость, устремились налево, чтобы обогнуть угол рощи и скрыться — но большинство, получив меткий снаряд в борт или корму, превращались в очередной жирно коптящий румынское небо факел.
Несколько с краю расположенных и пока еще уцелевших «троек» храбро попробовали дать отпор, но их 50-мм снаряды, даже при удачном попадании в покатые приплюснутые башни и под острым углом сваренные лобовые плиты советских машин, лишь бесполезно рикошетили от толстенной брони. Толку от такого ответного огня для немцев не было никакого — один только смертельный вред. Обозначившие себя вспышками вражеские машины обращали на себя внимание сразу нескольких советских командиров и наводчиков и быстро получали ответную порцию стали, начиненной тротилом.
Когда встречный огонь полностью прекратился, Гординский приказал перейти с бронебойных на осколочно-фугасные выстрелы без колпачков, с взрывателями, поставленными на осколочное действие. Их встающие между деревьями темные разрывы порядком добавили рукотворного хаоса. Наводчики слегка приподняли длинные, с утолщениями эжекторов на концах стволы и выдали еще по нескольку залпов вглубь леса, на авось. Отбой. Командир роты снова высунулся из люка, прикрываясь по грудь крышкой, и в бинокль удовлетворенно оглядел получившуюся картину. Прямо, красота. Даже гордость берет за свою страну в целом и ее бронетанковые силы в частности. В километре дымно горела фашистская техника, и на опушке, и между ней и ручьем. Кто где свой снаряд получил, тот там и исходил огнем и копотью. Живых солдат противника в бинокль не наблюдалось, разве что, могли в окопах притаиться. Хотя вряд ли. Скорее, в лес убежали.
Комроты Гординскому было приказано уничтожить затаившегося на северо-восточной опушке рощи противника, потом обойти рощу вокруг, добивая уцелевших, но, не углубляясь в нее, и не отпуская далеко от себя десант. По выполнении задачи «со всех гусениц» догонять свой батальон.
Когда стрельба окончательно утихла, и над открытыми люками появились довольные лица в черных шлемофонах, к танкам вышли несколько красноармейцев во главе с младшим лейтенантом. Среди них выделялся богатырским размером тела, сверкающей медалью на груди и трофейным германским автоматом сержант. Поздоровались. Горячо поблагодарили.
— Что дальше думаете делать? — спросил Доротов.
— Имею приказ обогнуть вашу высотку и проверить отсутствие целой немецкой техники и живых фашистов. Если еще таковые обнаружим — будем уничтожать или пленить. Потом должны догонять своих.
— А вы нам еще не поможете? Самую малость?
— Чем?
— Да… — помялся Доротов. — Гансы гаубицы наши захватили. Хотелось бы вернуть обратно. Но если фашисты там остались — сами мы их не отобьем.
— Карта местности есть? — спрыгнул на землю, разминая ноги, Гординский. — Покажите, где ваши гаубицы. (Доротов показал).
— Ваши бойцы пойдут отбивать? — спросил танкист. — Сколько вас?
— Полтора взвода под ружьем наберется, — ответил артиллерист. — Но часть из них — кашевары, обозники да ездовые.
— Ладно, обозники, так обозники. Оружие хоть у всех? Не побросали, когда от своих гаубиц улепетывали? — хмыкнул Гординский.
— Не побросали, — слегка обиделся задетый несправедливым укором Доротов. — У всех оружие. Карабины и пистолеты. И даже трофеями разжились (он гордо мотнул головой на Гороховского с МП-40 поперек широкой груди). Есть еще два немецких пулемета с лентами, их же гранаты и винтовки. Мы не просто так «улепетывали» — другого выхода у нас не было. Или погибнуть без толку, или спасти личный состав, даже оставив орудия. А до этого, сами увидите, вокруг своих позиций немчуры мы положили изрядно. Били их осколочными в упор с расстояния чуть ли не сотни метров. Даже пару танков на прямой наводке уничтожили.
— Да ладно тебе, лейтенант, — доброжелательно улыбнулся капитан, — я в храбрости ваших орлов нисколько не сомневаюсь, за «улепетывали» не обижайтесь — не со зла сказал. У вас вон какой герой в составе, — кивнул на того же Леву. — Война только началась, а он уже с «Отвагой». За что получил, сержант?
— А вам, товарищ капитан, — хитро прищурившись, вопросом на вопрос ответил Лева, — я смотрю за Польшу ничего на грудь так и не повесили? За взятие казарм артиллерийского полка во Владимире-Волынском, например.
— Погоди, сержант, — всмотрелся капитан. — Что-то мне твоя чрезмерная фигура и лицо знакомы… Точно! Не помню, как тебя звать-величать, но ты и тогда, в Польше, с пушечками на петлицах щеголял. И с саблей на боку. У нас про тебя рассказывали, что ты в рукопашной уйму уланов, чуть ли не в одиночку положил.
— Было дело, — скромно подтвердил Лева. — Немножко покромсал клятых ляхов. А пусть не нападают исподтишка.
— И сейчас, смотрю, — кивнул на трофейный автомат через грудь и черную чужую кобуру на поясе Гординский, — ты не скучаешь.
— Некогда мне скучать, товарищ капитан, — нарочито вздохнул Лева. — Враги не дают.
— Когда сержант Гороховский «улепетывал» последним от своей гаубицы, — гордясь за подчиненного, вмешался в разговор Доротов, — он в одиночку шестерых в рукопашной положил и пришел весь обвешанный трофеями, как новогодняя елка игрушками.
— Ладно, ладно, артиллерия, сдаюсь. Убедили. Взвод танков я вам от своих щедрот для освобождения гаубиц выделю. Три машины. Вместе с автоматчиками. Так говоришь, лейтенант, что вот здесь неотмеченная на карте просека идет, по которой мои танки смогут пройти?
— Смогут, — кивнул Доротов. — Разве что, в каком месте им узковато будет. Может, где придется дерево другое свалить. Но ваши машины мощные — проломятся.
— Попов! — позвал Гординский командующего взводом лейтенанта, воевавшего под его началом еще в чине командира танка в той же Польше. — Пойдешь с артиллерией, они тебе дорогу покажут. Нужно немцев от их гаубиц отогнать, если они сами еще не разбежались. Как справишься — двигаешь вот здесь, по просеке, (на карте не видно, но наши товарищи уверяют, что она есть) вдоль их артиллерийских позиций, на север, и выходишь из леса. Там мы с тобой и встретимся. Артиллерия говорит, что они эту просеку двумя подбитыми немецкими танками закупорили. Как-нибудь обойдешь, проломишься. Действуй.
Два танковых взвода и командирская машина Гординского с опять оседлавшим их десантом, взревев моторами, пошли, вытянувшись в походную колонну, между ручьем и рощей на север, а взвод Попова с пристроившимся сзади обозом из конских упряжек густо обсаженных батарейцами залязгал гусеницами вверх по пологому склону, по сжатой деревьями просеке. Отвоевывать брошенные гаубицы двинулись не все артиллеристы, полтора десятка красноармейцев под командованием старшины остались охранять лежачих раненых и сгруженное с подвод и прочих упряжек казенное имущество. Вместе с батарейцами попросился повоевать и спасенный ими летчик-штурмовик. А чего в тылу отсиживаться? Лебедеву в придачу к его несерьезному в бою штатному ТТ выделили трофейный карабин и подсумки со снаряженными обоймами.
На передний танк в качестве проводника взобрался сержант Гороховский. Не забывая следить за дорогой, Лева с любопытством рассматривал оружие тесно сгрудившегося вокруг десанта. Привычных ему мосинских карабинов или винтовок не было вовсе. Не было и ручного ДТ с широкой плоской тарелкой сверху. У невысокого пехотного лейтенанта через плечо висел коротенький цельнометаллический вороненый автомат с дырчатым кожухом вокруг ствола, откидным наверх прикладом и секторным, как у ППД, магазином. Верзила пулеметчик раздвинул сошки и поставил на башню тоже совершенно незнакомый Леве, более короткий, чем пехотный дегтярев, ручной пулемет. Перед прикладом у пулемета имелась пистолетная рукоятка, а вместо широкой и плоской тарелки магазина сверху, снизу висел толстый барабан, из которого слева в приемник змеилась металлическая лента, набитая блестящими латунью и томпаком патронами. Что больше всего Леву удивило, так это размер остроголовых патронов в ленте: и не винтовочный, и не пистолетный — какой-то средний. Остальные красноармейцы были вооружены необычными автоматами с деревянными ложами и прикладами. Автоматы были немного длиннее, чем виденный им когда-то ППД, с пистолетными рукоятками и с более широкими изогнутыми магазинами внизу. Судя по ширине рожков, набиты они были такими же патронами, как и стоящий на башне ручной пулемет.
— Слышь, служивый, — крикнул Лева, прорываясь сквозь рокот дизеля, стоящему рядом с ним за башней сержанту, — а что это у вас за оружие такое? Никогда такого не видел.
— У лейтенанта, — сержант кивнул в сторону своего молчаливого командира, — пистолет-пулемет Судаева, ППС. У нас у всех — автоматы Симонова, АС. А у пулеметчика — ручной пулемет Дегтярева, РПД называется. Пару месяцев назад, как получили. Но уже освоили. Вполне.
— Патроны, гляжу, у вас какие-то в пулемете странные: ни то — ни се.
— Промежуточные, — кивнул, покровительственно улыбнувшись Левиной неосведомленности, сержант. — Между винтовочными и пистолетными. Самое то на дистанции до 800 метров. И оружие получилось легче, и вес патронов меньше. С мосинской трехлинейкой не сравнить. Земля и небо.
— А если немец дальше будет?
— Есть у нас для такого случая еще модернизированный ДП, ДПМ, но не в моем отделении — во взводном подчинении. Тот остался под прежний винтовочный патрон. У него рукоятка внизу добавилась, возвратную пружину переставили, чтобы не нагревалась, еще кое-какие изменения. Питаться может и, как прежде, из дегтяревского диска, и из металлической ленты. Но у нас, видишь ли, своя специфика. Мы танки в бою охраняем. Куда они — туда и мы. И отстать или вперед поспешить — ни, ни. С этим строго. Так что нас немцы, которые дальше, и не интересуют вовсе. Пехота издали нашему танку ничего не сделает, а на всякие там вражеские пушки у танка своя имеется. Вот так вместе и будем воевать. На полигоне все складно получалось, а, как сложится в бою — посмотрим. Кстати, сержант, мы с тобой так и не познакомились. Рязанцев. Леша.
— А я Гороховский. Лева.
Обмениваясь рукопожатием, Лева следил, чтобы не сжать сильно небольшую кисть невысокого автоматчика.
— Где получил? — завистливо кивнул Рязанцев на серебряную медаль.
— В Польше, — привычно ответил Гороховский.
— И я там был. Даже повоевать несколько раз пришлось. Но, по мнению начальства, видно, не отличился. Погоди, а где ты тогда «миролюбил»?
— В артиллерийском полку. В 45-й стрелковой дивизии.
— А я в мотострелковом полку 36-й легкотанковой бригады, мы, помнится, тогда с вами совместно и наступали.
— Точно!
— А это не ты, случайно, в уланскую засаду с отрядом на привале попал, и в рукопашной отличился?
— Если за Луцком, то я.
— Значит, ты. Мы тогда танковый батальон сопровождали. Позади вас шли. Я уже тогда отделенным командиром был. Как на вашу разгромленную колонну наткнулись — думали — все. Полный капут. Никого в живых не осталось. А вы, оказывается, еще и верх над панами взяли. Тогда ясно, за что тебя наградили. А потом, когда Владимир-Волынский брали, я тебя уже не видел.
— Из нашей полковой батареи я после того привала один живой и не раненный остался. Пушки наши клятые уланы все подорвали. Вот я временно в пехоту и перешел. Примкнул к хлопцам, с которыми в том бою близко сошелся, и поехал на их полуторке в головном дозоре. Вместе с бронеавтомобилями. На въезде в этот чертов Волынский нам тогда буквально за каждую баррикаду драться пришлось. А потом еще казармы артиллерийские брали.
— Казармы? Так мы тоже в этом участвовали. Погоди. Так это мы после вас во двор казарм через пролом в заборе зашли? Вы еще перед этим гаубицы захватили, что нас на шоссе долбили.
— Точно! — обрадовался Лева. Мы их захватили, а потом танки с вашей пехотой подошли. Ваш капитан-танкист, русочубый, тогда еще лейтенантом был. Он меня сейчас даже узнал.
— Гординский? Так мое отделение тогда его танковый взвод и прикрывало. Ты скажи, Лева, какая Земля круглая. Куда ни пойдешь — везде знакомого встретишь. То в Польше, то в Румынии.
— Я тебе, Леша, больше скажу. Командира взвода броневиков помнишь? Он почти все время впереди танкового батальона дозором шел.
— Помню. С такой
— А его водителя?
— Нет. Водителя не помню.
— Ну, рыжий такой веснушчатый парнишка.
— Нет. А почему спрашиваешь?
— Летчика у нас видел?
— В летном кожаном шлеме? Видел.
— Так он, оказывается, знаком с этим самым водителем. Земляки они. Представляешь? Друзья у них общие имеются. Вот это я понимаю, совпадение.
— Согласен.
— Слушай, Леша. А сейчас этот Иванов со своим водителем не с вами?
— А как же. С нами. Только он теперь, как я слышал, поменял свой броневик на танк (Рязанцев похлопал рукой по башне). Такой же. Иванов теперь капитан, ротой командует. По-моему, он где-то впереди бригады идет, как и тогда. Наш комбриг его весьма ценит.
Когда по прикидкам Гороховского до их захваченных гаубичных позиций оставалось уже немного, с правого фланга, из-за деревьев, неожиданно заработал вражеский пулемет. Хорошо натасканные, некоторые успевшие повоевать в Польше, автоматчики буквально с первыми прилетевшими пулями моментально соскочили с танка по обе его стороны, рассредоточились, и открыли ответный огонь. Лишь один боец, тяжело раненный двумя пулями, остался лежать без сознания на крыше моторного отделения, а двое, получившие легкие, по касательной, ранения в бедро и бок, действовали наравне с товарищами, отложив перевязку на потом. Следом ссыпались на землю бойцы и с остальных машин; гораздо медленнее оставили подводы, передки и зарядные ящики батарейцы. Танки сбросили скорость, но до конца не остановились.
На узкой просеке башню с длинноствольной пушкой было не развернуть, в отличие от установленного на ее крыше крупнокалиберного зенитного пулемета. Заряжающий первого танка, для которого внутри боевого отделения никакой работы сейчас не ожидалось, легко повернулся вместе со своей громоздкой турельной установкой над люком вправо (рукоятка затворной рамы пулемета была передернута назад заранее); перевел флажок предохранителя на «огонь»; обхватив парные рукояти на затыльнике ДШК, навел длинный ребристый ствол с массивным дульным тормозом на конце, напоминающем парашют, примерно в направлении противника, уже прекратившего обстрел, и обоими указательными пальцами потянул за два спаренных спусковых крючка. Пулемет со звонким металлическим лязгом загрохотал, слегка трясясь на турели и безжалостно кромсая крупнокалиберными бронебойно-зажигательными и бронебойно-зажигательно-трассирующими пулями кусты и деревья.
Зенитные пулеметы на следующих танках тоже угрожающе повернулись: один влево, а другой назад. Немецкий МГ молчал. Поразили его или нет — было непонятно. Треть десантников и половина артиллеристов, развернувшись в цепь, неспешно ломанулись сквозь кусты и промеж деревьев в сторону немецкой засады, внимательно вглядываясь вперед и коротко на всякий случай, простреливая подозрительные места и заросли. Танки и конские упряжки в окружении идущих вокруг красноармейцев потихоньку двинулись дальше по просеке. От немецкого пулеметного расчета остался на траве лишь один убитый, лежащий лицом вниз и немного рассыпанных вокруг золотисто блестящих стреляных гильз. Остальные фашисты, забрав пулемет, отступили. Красноармейцы еще немного постреляли перед собой, больше для поднятия собственного духа, чем для пользы дела и, по команде Рязанцева вернулись к потихоньку движущимся по просеке танкам. Несколько человек слегка отстали. Один из задержавшихся возле убитого немца автоматчиков снял с него большую черную кобуру с парабеллумом и с гордостью нацепил себе на ремень; другой забрал дешевенькие часы-штамповку с запястья; третий вытащил сигареты и зажигалку; четвертый извлек из брезентовой сумки, прикрепленной ниже спины мертвого, пачку галет, надкушенные полкруга колбасы и жестяную банку с какими-то консервами. Плоский штык проигнорировали все: свои имеются. Совсем даже не хуже, пусть и немного короче.
Тяжело раненного бойца перевязали и перенесли на подводу, легкораненым, к которым после возбуждения боем пришла боль, наложили повязки и посадили туда же. Поднимающаяся слегка в гору лесная дорога пересеклась с другой, тянувшейся вдоль гаубичных позиций. По знаку Левы танки свернули направо и неспешно поползли вперед, грозно лязгая траками и сизо туманя сгоревшей соляркой. Сопровождающая их пехота обратно на броню не садилась, а быстрым шагом продвигалась по обе стороны от просеки, обходя деревья и шумно проламываясь сквозь кусты. Лева заранее откинул складной приклад на трофейном автомате и опустил рукоятку взведенного затвора из предохранительного выреза. Справа от него шли бойцы его гаубичного расчета с немецким пулеметом наперевес и штатными карабинами в руках, а слева — автоматчики Рязанцева.
Первым заметил притаившихся за бруствером на позиции второго орудия второго огневого взвода немцев не Лева и не его батарейцы, а кадровый пулеметчик десантников, тоже прошедший Польшу ефрейтор Дрокин. Красноармеец, не падая на землю, знаками что-то показал своему сержанту, стал на колено за деревом и, придерживая свой необычный РПД левой рукой за деревянную накладку на стволе снизу, прицелился и дал довольно длинную очередь примерно со ста метров. Немцы ответили, обозначая свои позиции рыжими огоньками вспышек; красноармейцы, кто, бросившись на землю, кто, присев за дерево потолще, открыли частый ответный огонь одиночными выстрелами и короткими очередями. Подключились и танки. Передний сумел использовать даже пушку: занятый фашистами ближайший гаубичный окоп виднелся совсем недалеко от просеки слева.
76,2-мм осколочно-фугасная граната с неснятым колпачком на взрывателе, тем самым поставленная на фугасное действие, с легкостью разрушала земляную насыпь шириной до двух метров. Промахнуться с такой кинжальной дистанции для достаточно пострелявшего на полигоне наводчика было бы непростительно. Выстрел — черное облако взметенной земли и дыма с мгновенной вспышкой в середке — и нет больше на этом месте ни немецкого пулемета с пулеметчиком, ни остальных номеров его расчета, ни еще нескольких невезуче находившихся поблизости солдат вермахта. Лейтенант Попов, укрывшийся с началом боя в башне и даже закрывший люк, вовремя заметил в панорамный перископ еще одну пулеметную точку слева от гаубичной позиции. Скомандовав наводчику и заряжающему: «Минус сорок, пулемет, сто двадцать, осколочным», он совместил с намеченным объектом визир своего прицела, нажал кнопку прибора на электроприводе башни — тихо загудел электромотор — и уже через считанные секунды наводчик тоже наблюдал в свой телескопический прицел часто мелькающий смертоносный огонек между деревьев. Наводчику осталось лишь точнее довернуть пушку механическим приводом по горизонтали и чуть приподнять по вертикали. Выстрел — еще один высоко взметнувшийся черный куст между деревьями и разлетевшиеся крупные ошметки догадайся чего.
Второй танк спокойно и метко клал осколочные гранаты справа от просеки, быстро гася пулеметное сопротивление немцев с той стороны. Третий — не стрелял. Его командир, укрывшись за вертикально откинутой вперед крышкой люка, внимательно следил в бинокль за обстановкой сзади и по бокам, а заряжающий занял позицию у зенитного пулемета и даже снял его с предохранителя. Уцелевшие немцы, пригибаясь и укрываясь за деревьями, отступали; то здесь, то там, среди зелени и темных стволов мелькали фигурки в мундирах чужого цвета. В их спины с победной радостью и переменным успехом били как новейшие советские автоматы с пулеметами, так и устаревшие мосинские карабины и попавшее в мозолистые красноармейские руки трофейное оружие. Так же удачно выкурили немцев и с позиции первого орудия второго взвода. Остальные фашисты, то ли получив команду от своих офицеров, то ли уразумев свое полное бессилие перед русскими танками, самостоятельно ретировались заранее, еще даже не попав под губительный огонь. Часть гансов побежала по лесу вдоль просеки к оставленным там бронетранспортерам, а часть устремилась вглубь леса, на пологую вершину холма, за которой на западном склоне находился захваченный НП командира батареи.
Танки могли следовать только по просеке. И они неспешно поползли вперед, уже не видя перед собой достойных для пушечного огня целей, оставляя редкие мелькающие за деревьями серо-зеленые немецкие спины на откуп автоматам, ручным пулеметам и карабинам своего спешенного десанта и группы батарейцев. Гаубица Гороховского располагалась прямо на просеке. Дойдя до нее, танки остановились, не глуша моторы; красноармейцы, прочесав окрестности метров на сто в стороны, подобрали нескольких раненных, не сумевших убежать немцев. Их кое-как перевязали их же собственными индивидуальными пакетами и не очень бережно стащили в одно место. Самое обидное, что гаубицами немцы, по всей видимости, даже не пытались воспользоваться, возможно, среди них не было артиллеристов или не успели, так что саморучно простреливали им цилиндры тормозов отката совершенно напрасно — теперь жди, когда отремонтируют и хорошо если начальство и особый отдел бригады пропесочит за такое вредительство не шибко сильно, особенно отдавшего такой приказ младшего лейтенанта Дорохова.
Три советских офицера: танкист, пехотинец и артиллерист — сошлись возле передней машины, закурили и обсудили ситуацию. По рации посоветовались с Гординским. Было решено, что задача, поставленная капитаном хоть, в принципе, выполнена (немцы отогнаны от гаубиц и, если не дураки, обратно не сунутся) но ее не мешало бы дополнить — проверить обратный склон высотки в районе захваченного артиллерийского НП.
Левину гаубицу дружно скатили с дороги, где она мешала проезду танков, по аппарели обратно в ее орудийный окоп, и растащили по сторонам бруствер из деревянных укупорок от снарядов, набитых землей. Гороховский оставил на отбитой батарее пять бойцов для охраны и орудий, пусть даже не годных сейчас к стрельбе, и своих раненых, и немецких. Остальные два с половиной десятка батарейцев, растянувшись в редкую цепь, двинулись с личным и трофейным оружием наперевес, прочесывать заросшую лесом высотку в направлении на НП; а танки, приняв обратно на броню своих автоматчиков, поползли тем временем по просеке к выходу на северную опушку.
Один раз тяжелым машинам пришлось съехать с узкой лесной дороги, чтобы обминуть два подбитых Левиной гаубицей все еще слегка чадящих немецких танка и мощной наклонной лобовой плитой выкорчевывать под себя или просто переломить не очень толстые деревья. Самих немцев не оказалось и на выходе из леса — вовремя бежали и оттуда. От них остались только два поврежденных (один дотла выгоревший) бронетранспортера, которым, очевидно, досталось от навесного гаубичного огня с закрытой позиции. Тридцатьчетверки остановились. Выглядывающие из башенных люков командиры экипажей внимательно осмотрели открывшееся перед ними пространство в бинокли; никакой для себя опасности не обнаружили и двинулись обходить высотку с северного фланга, с гордостью за советскую авиацию наблюдая в нескольких сотнях метрах справа растянувшиеся вдоль проселка многочисленные, местами все еще высоко возносящие в начавшее затягиваться облаками августовское небо клубами жирного дыма остатки уничтоженной штурмовиками немецкой моторизованной колонны.
Два танковых взвода, оставшиеся с Гординским, проехав полкилометра, остановились, и капитан еще раз внимательно осмотрел через бинокль расстрелянные его башенными орудиями немецкие позиции на углу рощи. Среди все еще полыхавшей техники и занявшихся от разлившегося из пробитых баков бензина деревьев он ничего для себя опасного не обнаружил: ни людей, ни неповрежденных боевых машин. Кто уцелел — сбежал? Похоже на то. Тридцатьчетверки снова двинулись вперед. Но теперь на всякий случай не прежним тесным строем: одна машина с настороженным десантом на большой скорости пошла в отрыв, а остальные двинулись следом помедленнее, внимательно следя за лесом. Чем ближе к дымно горящим немецким позициям, тем более кочковатой становилась поросшая травой земля — тяжелый танк плавно переваливался на широких гусеницах, ныряя своей длинноствольной пушкой, то вверх, то вниз.
Внезапная орудийная вспышка сквозь черный дым слева — короткая желтая трасса с расстояния в две сотни метров — глухой удар в сильно покатый борт полукруглой башни — высверк высеченных искр — изломанная траектория рикошета вперед и два насмерть сраженных десантника. Первый был прошит 50-мм снарядом насквозь; а другому, отлетевший и еще не успевший разорваться снаряд снес большую часть головы вместе с каской. Уцелевшие автоматчики моментально покинули машину, давая танку возможность повернуть пушку в сторону противника. Мехвод, слушаясь командира, не сбавляя скорости, гнал машину вперед. Командир развернул панорамный прицел в сторону леса и попытался рассмотреть в дыму между деревьями и все еще пылающей и клубами чадящей вражеской техникой уцелевшего врага. Наводчик, пользуясь электроприводом, поворачивал башню влево. Заряжающий на всякий случай заранее достал из держателей укладки следующий бронебойный снаряд. Пригнувшиеся солдаты, не отставая от своего танка, бежали рядом; те, что слева, не видя противника, для собственного успокоения, дали по нескольку коротких очередей в сторону близкого леса; те, что справа, были довольны, что прикрыты с опасной стороны броней.
После внезапного обстрела позиций на лесной опушке невесть откуда появившимися русскими танками, «тройка» фельдфебеля Ханке, не избежав участи большинства панцеров, тоже получила свой «горячий привет» от иванов. Разорвавшийся бронебойный снаряд непоправимо изуродовал левое ведущее колесо и разметал на звенья надетую на него гусеницу. Участвовавший во второй, победной, части французской компании уже опытный экипаж, решил не дожидаться второго попадания и, проявив изрядную, пришедшую с опытом, сноровку, дружно покинул машину через командирскую башенку и боковые эвакуационные люки башни и корпуса.
Вокруг продолжали пронзать скученное задымленное пространство белые трассеры русских снарядов; одни танки и бронетранспортеры с машинами горели, другие пытались выбраться из огненной лесной западни. Бежали глубже в лес солдаты, еще не отошедшие после налета штурмовиков, как-то пытались ими руководить офицеры и унтеры. О сопротивлении никто уже и не думал. Стрелять из легкого оружия через деревья по невидимым отсюда русским, да еще и сквозь уже заклубившийся черный дым — бесполезно. Только спасаться.
Экипаж фельдфебеля Ханке пока еще не пострадал: все живы и даже не поцарапаны. Спаянные фронтовой дружбой танкисты привычно держались вместе. Отбежав на безопасное расстояние в глубину полого заползающей на высотку рощи, запыхавшись от непривычного бега, они присели передохнуть на упавшее замшелое дерево и заодно перекурить. Постепенно полностью иссяк беспорядочный поток проламывающихся сквозь кусты таких же, как они, беглецов. Внизу по склону, на месте их разгрома, прекратились громкие разрывы русских «подарков», лишь временами, очевидно, раскалившись в огне, сами собой трещали патроны танковых пулеметов и рвались снаряды в боеукладках. Русские, очень на то похоже, угомонились. Наступила тревожная тишина.
— Ну что, парни, — сказал, застегивая штаны после отправления малых естественных потребностей на ближайшее дерево плечистый заряжающий, — чего расселись? Иванов ждем? Может, пора своих догонять? А, командир? Пока не отстали.
— Догнать — дело нехитрое, — покачал сплюснутой с боков головой фельдфебель. — Только кто кого первый догонит: мы своих на двух ногах или русские нас всех на своих танках? Если кто не заметил или не запомнил, так эта поросшая лесом высота, где мы с вами находимся, не такая уж и большая, а дальше одни голые поля до самой деревни. Там нас на гусеницы намотают или из пулеметов положат, если руки поднять не успеем.
— А что ты предлагаешь? — удивленно спросил стрелок-радист. — Здесь отсидеться? Может, иваны не будут до ночи прочесывать, а в темноте мы сумеем убраться?
— Я не предлагаю, а приказываю, — повысил голос фельдфебель, — вернуться обратно. Когда мы бежали, наша машина еще вполне была способна стрелять. Если ее все-таки потом добили — поищем другую. Должен же хоть один танк уцелеть? И будем ждать русских. У них один путь, чтобы преследовать наших — проехать, подставив борта, в паре сотен метров мимо нас вдоль ручья. Подобьем несколько танков, остановим их и тогда с полным правом и чувством выполненного перед Германией и фюрером долга отступим.
— Густав, — вскинул наглые белесые глаза наводчик, — тебе что, Железный крест спать не дает? Во Франции тебя обошли — здесь наверстать надеешься? Одним экипажем собираешься всех русских остановить и Москву взять? Ты же знаешь: я не трус. Но сейчас я за то, чтобы не ввязываться.
— А я, ефрейтор Эйкен, — перешел на официальный тон фельдфебель Ханке, — твоим мнением не интересуюсь. Это не обсуждение с голосованием, а мой приказ. Покурили? Встали и за мной.
Их панцер, стоявший во второй линии, как оказалось, получил еще снаряд в моторный отсек, но каким-то чудом не загорелся. Башня вручную вращалась, пушка наводилась. Снарядов — полный боекомплект. Вокруг продолжала чадно и жирно гореть колесная и гусеничная техника и занявшиеся от нее и растекшегося бензина еще недавно зеленеющие листвой деревья. В изломанных позах распластались на земле или свешивались из подбитых машин трупы в черной униформе танкистов и серо-зеленых куртках пехоты. Удушливо и едко, до надрывного кашля в бронхах и подступающей тошноты, несло смрадной гарью и подгоревшим мясом.
Ненужного в бою для обездвиженного танка механика-водителя Шварца фельдфебель отослал, вручив собственный бинокль, ближе к дороге, в дозор; остальные забрались внутрь боевого отделения на свои места. Очень скоро запыхавшийся Шварц прибежал обратно.
— Идут! — доложил он и рассказал, о построении приближающихся русских. Ханке отдал приказ экипажу, а сам, забрав у мехвода свой бинокль, остался выглядывать сверху над раскрытыми в обе стороны створками люка командирской башенки. Никакого панорамного перископа, как у русских, на «тройке» не было. Ему, как командиру, по мудрой задумке германских конструкторов и их заказчиков в высоких армейских кабинетах, полагалось наблюдать за полем боя или через закрытые триплексами шесть довольно узких щелей, расположенных по периметру башенки, либо через аналогичные щели на боковых дверцах башни, что было довольно неудобно и ощутимо скрадывало обзор. Хочешь, не хочешь, Ханке, как и большинству его панцерных коллег-командиров, приходилось до последней возможности торчать с неприкрытой от вражеских пуль головой над кромкой командирского люка, крутясь во все стороны с биноклем у глаз.
Приближающийся русский танк довольно необычной грозной конструкции Ханке видел впервые. Тяжелая приземистая машина, явно раза в полтора тяжелее их T-III, с покатой полукруглой башней и длинной пушкой, явно мощнее их собственной 50-мм и со странным утолщением на конце ствола, непохожим на дульный тормоз. Машина, как мошкарой, плотно облеплена снаружи солдатами, держащимися за, очевидно, специально приваренные на башне скобы. Это у русских от скудости? Транспорта для пехоты не хватает? На германских танках такие скобы не приваривают, и никому пока, насколько Ханке знает, и в голову не приходило, возить пехоту на броне. Для этого в вермахте существуют в достаточном количестве бронетранспортеры и автомобили. Фельдфебель велел наводчику целиться в середину русского борта и стрелять, как только враг покажется прямо напротив их позиции. Весь экипаж внутри замер в напряженном ожидании; мехвод забираться в танк не стал, а отошел немного в сторону и прилег с подобранным возле убитого пехотного офицера автоматом наготове с наветренной стороны за гусеницей подбитого, но пока еще не загоревшегося «ханомага». Клубящийся вокруг дым, хоть и доставлял значительные неудобства, но зато отлично маскировал.
Опытного немецкого наводчика Эйкена подвела кочковатая дорога, по которой на большой скорости летел русский монстр. С кинжальной для танкового орудия дистанции в две сотни метров, когда промахнуться не смог бы и зеленый, только призванный в танковые войска юнец, это удалось сделать вдосталь повоевавшему во Франции ефрейтору. Русский тяжелый зверь внезапно ухнул в какую-то мелкую, незаметную с позиции обездвиженного германского танка, колдобину и огненная трасса выпущенного в него снаряда вместо вертикального борта вонзилась в полукруглую приплюснутую башню. Вернее, вовсе не вонзилась, а отвернула рикошетом вверх, разметав, правда, несколько обсевших танк снаружи иванов.
Пока заряжающий быстрым скупым движением вставлял следующий бронебойно-трассирующий снаряд в казенник орудия, а наводчик вручную доворачивал башню вслед за по-прежнему несущимся вперед уже свободным от пехоты врагом, открыли огонь идущие на небольшом удалении остальные красноармейские машины. Три танка второго, заднего, взвода остановились, и почти залпом выпустили бронебойные снаряды в примерном направлении обнаружившего себя орудийной вспышкой притаившегося врага, а две машины первого взвода вместе с экипажем командира роты били сходу, не останавливаясь. Поймав момент, германский наводчик выпустил второй снаряд и уже не промахнулся: его трасса уткнулась прямо в борт. Но, судя по яркой вспышке снаружи, проникнуть вовнутрь корпуса бронебойный снаряд так и не смог.
Он угодил танку между надгусеничной полкой и самой гусеницей. Даже с 200 метров 50-мм бронебойный германский снаряд, выпущенный из длинноствольной танковой пушки T-III, не был способен пробить мощный 75-мм борт советской машины. Оставив глубокую вмятину в гомогенной броне, он взорвался и вред противнику все-таки нанес — разворотил полку и перебил гусеницу, что русский мехвод заметил не сразу. Лишь, когда полностью «разувшись» с левой стороны, быстро несущийся танк по-прежнему работающей правой гусеницей неожиданно развернуло лбом в сторону леса, он затормозил тяжелую машину.
Уже приготовившийся стрелять советский наводчик из-за внезапного поворота машины потерял намеченную цель — ему пришлось спешно возвращать башню электроприводом обратно. Однако его выстрел так и не понадобился. В лесу ярко рвануло: один из не прекращающих сыпаться на плохо видимого врага советских снарядов с легкостью проломил 30-мм борт и своим заброневым действием вызвал детонацию боекомплекта. Экипаж фельдфебеля Ханке, за исключением укрывшегося неподалеку везучего механика-водителя Шварца разметался мощной взрывной волной и осколками на крупные и мелкие фрагменты и перестал существовать. Не довелось бравому фельдфебелю получить не то, что Железный крест — даже под деревянный закапывать было особо нечего.
Выживший механик-водитель, слегка оглушенный близким разрывом, не стал ждать, когда разозленные русские начнут прочесывать поле боя, и тем более он не собирался от них самоубийственно отстреливаться. Шварц отполз подальше за деревья; поднялся на ноги; поправил на голове черную обсыпанную землей пилотку; закинул ремень чужого автомата на плечо; подобрал и засунул за ремень, возле кобуры парабеллума, брошенный кем-то штык от карабина без ножен и тяжелой трусцой побежал вверх по заросшему зеленью пологому склону, хваля всевышнего (о котором вспоминал только в таких исключительных случаях), что он не разделил печальную судьбу своих товарищей.
Не особенно торопясь, опасаясь нарваться на засаду, батарейцы, пробираясь редкой цепочкой между деревьями и кустами, перевалили через плоскую вершину и спустились по западному склону своей высотки к НП комбата. По пути, за исключением немецких трупов, они не встретили никого: ни своих, ни врагов. Завидев сквозь деревья блиндаж, где в начале боя находился комбат со своими помощниками, Доротов приказал остановиться. Красноармейцы, настороженно выставив вперед табельные карабины и трофейное скорострельное оружие, притаились: кто за растущим или поваленным деревом, кто в воронке от собственного гаубичного снаряда.
Вблизи стояла почти мирная тишина, чирикали невидимые в ветвях птички и жужжали в воздухе насекомые; легкий ветер унес едкий запах полыхнувшего здесь несколько часов назад взрывом тротила; трупный, от уже начавших на жаре разлагаться тел, еще не загустел и почти не ощущался. Лишь впереди слева, где давила немчуру невидимая отсюда атакующая танковая бригада, доносился приглушенный большим расстоянием рокот пушек и гул разрывов, перемежаемые уж совсем еле слышной ружейно-пулеметной трескотней. Доротов послал двух бойцов на разведку. Мелкими перебежками, периодически падая на землю или укрываясь за деревьями, солдаты достигли полузаваленного развороченного входа на НП. Разведчики покричали — никто не ответил. На всякий случай один из них, подобравшись сбоку, метнул в проем германскую гранату — глухой взрыв — дым с пылью наружу и опять тишина, только слабый шорох просыпающейся между потревоженными бревнами наката земли. Один из красноармейцев, пригнувшись, осторожно зашел внутрь, быстро вернулся и помахал рукой, подзывая остальных.
Живых на НП не оказалось. В траншеях, одиночных окопах, просто в кустах и на земле в черных от запекшейся крови гимнастерках привычного защитного цвета лежали уже закостеневшие в изломанных позах трупы батарейцев. Отдельной небольшой грудой переплелись в смертельных объятиях, невзирая на звания и должности, и бойцы охраны, и радисты-телефонисты с вычислителями, и их командиры, вытащенные, надо думать, немцами из блиндажа наблюдательного пункта. Немного поднимал настроение красноармейцам раскинувшийся на бугорке десяток могил с крестами из веток, на которых понурились германские каски, и несколько еще не законченных ям для лежащих рядышком трупов в чужих мундирах.
Сержант Гороховский не стал рассматривать погибших товарищей и мертвых врагов, а вышел из-за уцелевших деревьев и поднес к глазам бинокль: вдалеке, почти на подступах к лежащей впереди деревеньке, быстрым шагом отходила растянувшаяся колонна фашистов численностью, навскидку, до батальона. Было до гансов, по его оценке, километра полтора. Из табельного карабина, конечно, не попадешь, а даже и попадешь — толку много не будет. А вот из трофейной скорострельной машинки — вполне можно и попробовать. Почему бы и нет? На прицельной планке у них значится 2000.
— Товарищ командир! — крикнул Лева Доротову. — Там фашисты отступают. Примерно пехотный батальон. Разрешите их из пулемета прощупать, пока они на открытой местности находятся.
Доротов подошел к нему и тоже поднял бинокль.
— Действуй, — одобрил он. Заодно и бойцы с пулеметом лучше освоятся.
Лева кликнул свой пулеметный расчет, и красноармейцы быстро заняли удобную позицию в воронке от снаряда собственной батареи. Наводчик гаубицы Комаров, сейчас выступающий первым номером при трофейной скорострелке, по совету сержанта выставил движок на вертикальной стойке прицела на отметке 1800 и навел в начало немецкой колонны. Очередь на десяток патронов. Гороховский и Доротов в бинокли наблюдали за результатом. Желтые пунктиры вставленных в металлическую ленту патронов с бронебойно-трассирующими пулями (через три с обычными тяжелыми) гасли в воздухе еще до падения на землю. Наводчик, плотно прижимая левой рукой удобную рогульку деревянного приклада к плечу, опять нажал пальцем на нижний вырез гашетки и слегка покачал пулеметом вверх-вниз и вправо-влево.
— Стоп! — скомандовал заинтересовавшийся стрельбой из трофейного МГ-34 Доротов. Так держи. Шпарь ленту до конца.
Голова уходящей колонны явно засуетилась и раздалась вширь. Слегка поводя стволом в стороны, Комаров добил ленту и отсоединил железный опустошенный барабан. Чтобы не отвлекаться каждый раз на замену 50-патронной ленты в барабане и, так как стрельба велась не на ходу, а с довольно удобной позиции, слева от пулемета просто поставили стальную коробку с уложенной слоями лентой на 250 патронов, вставили в приемник, и в отступавших фашистов густым смертельным роем понеслись их же собственные 12,8-г остроконечные свинцовые пули в стальных рубашках, плакированных для защиты от ржавчины медно-сияющим томпаком. Второй номер пулемета, гаубичный замкОвый Терентьев, предупреждая перекос ленты, направлял ее рукой снизу, как это зачастую делают красноармейцы-пулеметчики при стрельбе из станкОвого максима. А прохлаждающемуся и только любопытствующему третьему номеру, снарядному Игнатову, Гороховский велел не гав своим большегубым ртом ловить, а набивать уже опустошенную ленту патронами из картонных пачек, не забывая периодически добавлять к обычным и бронебойно-трассирующие, помеченные черным носиком на пуле и красным кольцом на капсюле.
Часть немцев побежала, часть упала на землю. То ли попали в них, то ли просто укрывались таким образом от огня. Но до конца дожевать ленту пулемет так и не успел.
— Прекратить огонь! — внезапно распорядился внимательно наблюдающий в бинокль за немцами Доротов. — Гороховский, видишь?
— Вижу, товарищ лейтенант, — гневно подтвердил Лева, тоже напряженно всматривающийся в оптику. — У них наши пленные.
Позади себя немцы вытолкали несколько фигурок в красноармейской форме. Они не только прикрывались ими, но и приставили к ним с боков карабины и автоматы, недвусмысленно обещая застрелить, если не прекратится пулеметный огонь.
— От же с-суки гамбургские, — высказался Лева. — А еще и культурная нация. Вроде бы. Пленными, мать их ети во все дыры банником, прикрываются. Товарищ командир, а может, они только пугают? Может добить по ним ленту? По передним?
— А если не пугают? — не согласился Доротов. — Фашисты — они подонки садистские, а не культурная нация. Ничего, никуда эти твари не скроются. Слева их наши танки с румынской конницей уже далеко обошли. А скоро и танки Гординского справа из-за высотки должны показаться. Зажмут этих гадов. Некуда им деться. Кстати, у тебя глаз зорче. Кого-нибудь из пленных узнаешь?
— Мне кажется, один из них — наш комбат. Тот, что с забинтованной головой. По фигуре, да по движениям кажется, лица не разгляжу.
Поняв, что русские больше стрелять не будут, немцы снова сгрудились в плотную колонну, спрятали пленных в середку и продолжили спешный путь к селу. Что хоть немного сглаживало чувство бессилия от невозможности уничтожать вполне доступного врага, так это несколько так и оставшихся лежать на поле невысоких холмиков в серо-зеленой вражеской форме.
Справа донесся уже знакомый и ласкающий слух громкий рокот танковых дизелей, скрип ходовой и железный лязг широких гусениц. Взвод лейтенанта Попова, обошедший высотку, решил на всякий случай проверить, не требуется ли их, теперь уже можно сказать, боевым товарищам помощь? Не засели ли гады-фашисты на их НП?
— Требуется! — довольно приветствовал танкистов младший лейтенант-артиллерист. — Еще как требуется. Гансов видишь? — он показал рукой на запад. — К селу отходят.
— Вижу, — кивнул Попов, даже не поднимая бинокль.
— У них наши пленные. Несколько человек. В том числе, очень на то похоже, и наш командир батареи. Мы их попробовали было трофейным пулеметом пощупать — так они вытолкали назад пленных, наставили на них винтовки и дали понять, что постреляют, если мы не прекратим огонь.
— Ясно. И что ты предлагаешь?
— До немцев около полутора километров. До села, сам видишь, где-то два с половиной. Твои махины успеют их перед селом перехватить?
— Давай прикинем. Немцам, даже если побегут, на километр понадобиться минут шесть, это если амуницию и оружие побросают. Но скорее, не меньше десяти. А мы можем по этому полю и километров 40 в час дать. Должны успеть.
— Предлагаю двумя твоими танками обогнуть немцев с обоих флангов и отрезать от села. Третий танк, медленнее, пускай нагоняет их сзади. Мои бойцы тоже, развернувшись цепью, побегут следом. Без выстрелов. Окружим и вынудим сдаться. Надеюсь, у них мозгов хватит, чтобы наших пленных не расстреливать.
— Согласен, — кивнул Попов. — Тогда не будем терять времени. Выводи на поле, бог войны, свою безпушечную артиллерию, а я своим скомандую.
Два танка с автоматчиками на броне, получив приказ, разъехались метров на четыреста в стороны и, громогласно взревев дизелями, помчались по убранному полю вдогонку за отступающими немцами. Выброшенная широкими гусеницами пыль высоко и густо заклубилась за приземистыми машинами, почти скрывая их от спустившейся следом с поросшего лесом пригорка цепи артиллеристов. Танк Попова выехал перед перешедшей на легкий бег растянутой цепью и, не так поспешая, как первые два, грозно заурчал следом, пыля тоже не так обильно, как они.
Когда первые танки сравнялись с отходящими фашистами и пошли на обгон — первое время стрельбы не было. Но потом из растянутой вражеской колонны по правому танку примерно с пары сотен метров длинно прошлась пулеметная очередь. Командиры танков имели приказ Попова первыми огонь не открывать, но если начнут немцы — гасить этих сволочных гадов на полную катушку. Частые пули с близкого для МГ-34 расстояния безвредно прошлись по толстой броне, но задели примостившихся снаружи десантников. Двоим несчастливцам достались германские свинцовые гостинцы, одному из них — смертельный. Остальные автоматчики успели вовремя оставить мчащуюся тяжелую машину, умело соскочив прямо на ходу. Атакованный танк слегка сбавил скорость и стал поворачивать приплюснутую башню в сторону посмевшего стрелять врага.
Немецкий пулеметчик переключился на неприкрытый броней десант и длинной прицельной очередью, выпущенной опытной рукой, заставил красноармейцев буквально распластаться на ровной земле. Тогда танк, не уходя далеко от своей пехоты, остановился полностью, довернул, наконец, в нужное положение башню и бахнул по мелькающей вспышке германского пулемета из длинноствольной пушки. Осколочно-фугасная граната, поставленная «на удар», довольно метко расцвела черным дымно-земляным кустом, густо нашпигованным горячими смертельными осколками, в нескольких метрах перед вражьей огневой точкой. Непосредственно из этой скорострельной машинки стрелять стало не кому, да и сама машинка превратилась в отдельные смятые куски неремонтопригодного металлолома.
Но прочие немцы, ни чему не наученные горькой участью своих недальновидных пулеметчиков, тоже открыли огонь из карабинов, автоматов и пулеметов по залегшему немногочисленному десанту. Командир танка приказал мехводу дать задний ход, чтобы прикрыть корпусом свою пехоту, а наводчику велел полоснуть по недоумкам из спаренного пулемета на весь диск, прижать сволоту к земле. Наводчик опустил спаренный ДТ вместе с пушкой и, слегка поворачивая башню из стороны в сторону ручным приводом, нажал на педаль спуска и опорожнил почти весь трехрядный диск. Брезентовый гильзоприемник ДТ низко отвис на растянувшейся внутренней пружине, заполненный отстрелянными гильзами.
Одна часть немцев попадала: кто, словив пулю, а кто, здраво опасаясь этого; другая — еще быстрее помчалась вперед, надеясь успеть укрыться в селе; а третья, понукаемая худощавым офицером с серебряными погонами, решила от ума великого, с гранатами в руках атаковать русского бронированного монстра. Эх, дурни, дурни… Это вам не с европейцами воевать, хотя и там вы часто прочуханы аж до арийской печенки через неприличное место получали. Опорожнив до конца 63-патронный диск, наводчик, по приказу командира, развернул пушку в быстро убегающую голову колонны и выпустил с перелетом очередной снаряд. Внезапно выросший прямо перед улепетывающими немцами разрыв одних, пробитых осколками или опрокинутых ударной волной, заставил упасть; других — затормозить свой бег.
Танк бодро повернулся вокруг неподвижной левой гусеницы навстречу набегающим фашистам, одновременно выравнивая вперед башню, и рванул с места в карьер, снова строча из спаренного пулемета. Какие там к черту гранаты под гусеницы или на решетку моторного отделения? Когда ты стоишь, как голый хрен на ветру, посреди ровного поля, а на тебя несется широкая, пышущая разогретым металлом, взметенной пылью, соляркой и удушливыми выхлопными газами бронированная махина? Кто не успел вовремя отскочить в сторону, был втоптан в мягкую землю и размазан кровавыми ошметками и лоскутьями мундиров по широким гусеницам и сильно наклоненной нижней лобовой плите. Тридцатьчетверка, как комбайн при уборке урожайного поля, проложила на свою более чем трехметровую ширину серо-зелено-красную притрушенную сверху землей дорожку смерти.
Беспрепятственно пролетев горячим утюгом сквозь сливочное масло вражескую колонну, танк моментально развернулся вправо и, озверев от высвобожденной из вражеских тел крови, рванулся давить разбегающихся передних фашистов. Его залегшее пехотное сопровождение перестало пользоваться вниманием думающих уже только о собственном спасении немцев и тоже решило огрызнуться, добавить свою весьма существенную порцию заключенного в стальные рубашки свинца в общее дело. Пулеметчик выставил на сошки свой РПД, и, прижимая левой рукой к плечу приклад, пошел щедро расходовать по близким врагам его 100-патронную ленту, состоящую из двух соединенных патроном частей, уложенную в барабане. Остальные красноармейцы короткими очередями выборочно, как на стрельбище, уверенно били из положения лежа по мечущимся невдалеке фигуркам во вражьих мундирах из новейших автоматов Симонова и Судаева.
Левый танк, пока еще не подвергшийся обстрелу, вырвался вперед, спокойно развернулся и остановился; его десант, не понесший потерь, спрыгнул и, растянувшись редкой цепью, залег по бокам от него, изготовив оружие к стрельбе. Видя носящегося среди немцев сумасшедшим, палящим из пулемета асфальтовым катком собрата, командир второго экипажа приказал положить разок осколочную гранату перед гансами, а потом тоже бить на поражение из пулемета. Подключились к стрельбе и его десантники.
Внезапно по ним ударили с тыла, с окраины деревни. Длинно зашлись очередями два пулемета, часто застучала безвредными для русской даже кормовой брони низенькая противотанковая пушка. Трассеры ее бронебойных снарядов довольно метко попадали в наклонный зад тридцатьчетверки и либо уходили в рикошет, либо бесполезно рвались снаружи. Но все равно, кому такая наглость понравится, тем более, что собственная пехота спасается от вражьего свинца только плотно вжавшись в землю? Танк сдал назад и повернулся боком к деревне, по мере своих возможностей прикрывая мощным корпусом свой распластанный по полю десант. Его башня, жужжа электроприводом, быстро повернулась и первый же снаряд со снятым колпачком рванул поблизости от невысокого щита приткнувшейся за ближайшей хатой пушчонки. Когда взметенная земля осела, командир танка увидел в свою панораму откинутое вбок осевшее на одну сторону орудие и, решив ему больше не добавлять, велел наводчику заняться надоедливыми пулеметными точками. С одной справились быстро, а пулеметчик второй, или трусливый, или просто здравомыслящий, не стал ждать своей очереди и, то ли поменял позицию, то ли затаился.
Догоняющий немцев на своей тридцатьчетверке командир взвода Попов тоже решил поучаствовать в и так начавшемся боестолкновении. Опасаясь попасть в, как ему сказал Доротов, пленных, которыми доблестные арийские воины прикрывали свои тылы, он приказал наводчику положить пару осколочных гранат в начало колонны, а мехводу — максимально увеличить скорость.
Немецкий строй окончательно рассыпался. Одни солдаты разбегались тараканами при неожиданно включенном свете в разные стороны, стараясь обминуть подальше грозные русские машины и залегшую ощетинившуюся плотным огнем спрыгнувшую с них пехоту; другие вжимались в землю, поглядывая, чтобы бешеный танк не вздумал проехаться по их изрядно взопревшим под мундирами спинам; третьи, в надежде на милость врагов, бросали оружие и поднимали повыше руки.
Непонятный бой разгорелся в деревне. И на окраине, и в глубине. Тарахтели разной длины очередями автоматы и пулеметы; врозь стучали винтовки, хлопали ручные гранаты и минометные мины.
Завязалась неожиданная перестрелка и между отступавшими немцами. Когда молоденький, только в Румынии начавший воевать лейтенант вермахта, отступавший в арьергарде, снова приказал выставить позади пленных и, если иваны не угомонятся, поочередно расстрелять прямо на их глазах, ему помешал в этом его подчиненный, старослужащий обер-фельдфебель. Прошедший с боями чуть ли не всю Западную Европу, успевший получить рану еще в Польскую компанию и спасенный тогда русскими (на то время союзниками), недолгое время побывавший потом во французском плену обер-фельдфебель Рауль Клоцше не желал погибать из-за глупости своего молодого командира и не хотел смерти своим солдатам. Что толку расстреливать пленных? Те два русских танка, что бушуют впереди, этого даже не узнают, их таким глупым шантажом не остановишь. Зато заметят расстрел из третьего танка, догоняющего на всех парах сзади. И тогда иваны уж точно никого щадить не будут — всех гусеницами в землю втопчут.
Поначалу Клоцше попытался донести свое довольно разумное мнение до лейтенанта, но размахивающий вальтером П-38 офицер в бешенстве отмел все здравые доводы и приказал своему подчиненному лично застрелить первого из пленных — иначе он сам немедленно станет рядом с русскими. Привыкнув принимать решения быстро, Клоцше согласно кивнул; опустил из предохранительного выреза рукоятку затвора своего автомата; навел оружие в грудь русскому; неожиданно для всех повернул его в сторону глупого упрямого командира и умело отсек короткую, на два патрона, очередь. Лейтенанта моментально опрокинуло на спину, а один из ближайших к нему стрелков вскинул карабин к плечу в сторону убийцы офицера — пришлось заодно пристрелить и его. Остальные солдаты в растерянности стояли вокруг, уже не делая попыток отомстить видавшему виды обер-фельдфебелю за молодого лейтенанта. Перекрикивая какофонию близкого боя, Клоцше еще раз кратко объяснил окружившим его стрелкам всю бессмысленную безмозглость в расстреле русских и приказал достать, у кого в ранцах имеются, белые полотенца или носовые платки: капитулировать, так капитулировать. Пусть русские это издалека видят и не сомневаются. Очередной этап бесконечной европейской бойни только начался. Какой смысл погибать прямо сейчас? Сдавшиеся в плен, всегда имеют возможность бежать из него или быть освобожденными более доблестными и удачливыми товарищами. Рейху еще пригодятся их сохраненные солдатские жизни.
И наблюдающий за фашистами в панорамный прицел Попов, и сидящие сзади у него на броне автоматчики не до конца поняли, что произошло, но массово поднятые вверх тесно сгрудившейся группой фашистов белые тряпицы и просто руки они благосклонно отметили и стрелять по ним не стали. Изрядно добавляли такой благосклонности и выделяющиеся среди них фигурки в советских гимнастерках защитного цвета.
Но нашлись среди немцев и недовольные такой постыдной капитуляцией. К сдающимся подбежал, наставил на них свой автомат с прижатым к плечу откинутым упором и потребовал немедленно опустить руки и продолжать отступление, еще один желающий сражаться в любом, даже заведомо проигрышном, бою во славу Рейха и до последнего арийца фельдфебель. Чтобы подбодрить стоящих с поднятыми руками стрелков и показать серьезность своих намерений, фельдфебель дал короткую очередь по крайним — два срезанных круглоголовыми 9-мм пулями солдата, охнув, окровенились и упали на землю.
Свой брошенный на землю автомат Клоцше поднять не успевал, но в расстегнутой кобуре он, на всякий случай, сохранил парабеллум с патроном, досланным в патронник и, соответственно конструкции, взведенным ударником. Прикрываясь стоявшим перед ним ефрейтором, обер-фельдфебель спокойно достал его, одновременно опуская большим пальцем флажок предохранителя, и выстрелил два раза в грудь очередному недоумку. Убедившись, что больше энтузиастов погибнуть с честью поблизости не наблюдается, Клоцше снова поставил пистолет на предохранитель и вложил обратно в кобуру, не застегивая.
На окраине деревни стрельба усилилась и внезапно стихла. Оттуда приветливо замахали руками солдаты в гимнастерках и галифе цвета хаки. Командир танкового экипажа, первым увидевший их в перископ, поначалу решил, что это бойцы из уцелевших подразделений разбитой стрелковой бригады, державшей оборону за деревней, пробившиеся к ним навстречу. Но присмотревшись, понял, что каски у них не красноармейские, не нового и даже не нескольких прошлых (вплоть до французской каски Адриана) образцов. «Голландки» это. А значит солдаты — румыны, союзники. А если еще подумать (глядя на сапоги) — спешенная конница. Румынская пехота, он помнил, обычно щеголяла в ботинках с холщовыми обмотками.
Все больше немцев, уразумев, что все бегущие по полю, как бы они не виляли из стороны в сторону, рискуют рано или поздно нарваться на пулю или быть намотанными на гусеницы, тоже останавливались и поднимали руки. Некоторые подтягивались к чинно капитулирующей группе обер-фельдфебеля. В беде человек чувствует себя хоть немного спокойнее, когда он не один. Постепенно смолкали выстрелы. Окруженные тремя грозными танками и редкими цепочками русской пехоты выжившие немцы, в конце концов, прекратили всякое сопротивление. До села живыми все равно не добежать, да и на окраине его появились то ли русские, то ли румыны; с танками не поспоришь, даже гусеницу им гранатой не разорвешь — скорее сам кровавым фаршем по земле размажешься. Чего суетиться? И в плену, говорят, жить можно…
Когда с подъехавшего сзади русского танка на землю соскочили в обе стороны автоматчики, перед ними спокойно стояла тесно сгрудившаяся понурая толпа солдат в чужих пропотелых и замызганных мундирах. Впереди немцев, подобрав брошенное вражеское оружие, со значимым видом прохаживались их бывшие пленники во все еще распоясанных красноармейских гимнастерках.
— Командир гаубичной батареи капитан Долгарев, — вышел навстречу пехотному лейтенанту офицер с не очень аккуратно забинтованной головой.
— Лейтенант Зайцев, — ответно козырнул десантник. — Ну как, с жизнью попрощаться успели?
— Было дело, — кивнул Долгарев. — И не раз за сегодня. Спасибо, славяне, что выручили.
— Всегда, пожалуйста. Но, если бы не ваши бойцы, товарищ капитан, мы бы просто расхренячили всю эту улепетывающую колонну из пушек и пулеметов, а оставшихся, размазали бы по земле гусеницами. Поневоле, не подозревая этого, вместе с вами.
— Мои бойцы? С вами мои бойцы?
— Сзади бегут (Зайцев махнул за спину большим пальцем). За пылью пока не видно. Младший лейтенант ими командует. Фамилию не запомнил. На вашу похожа. И бугай сержант с медалью «За отвагу» ему помогает.
— Доротов?
— Во, во. Доротов. Очень переживал, чтобы вас немцы не пристрелили, да и мы не зацепили. А что тут у вас вообще произошло? Точно мы не разобрали. Немцы друг в дружку стреляли, что ли?
— Стреляли, — подтвердил комбат, повернувшись в сторону немцев. — Если бы не вон тот фашист (показал рукой на обер-фельдфебеля), нас бы просто перебили, как и приказывал их офицер. А тот ганс нас почему-то спас. Даже два раза. Отдам ему должное. Сам пристрелил и своего офицера и еще парочку солдат.
— О, как! — удивился Зайцев. — И среди немчуры, получается, встречаются нормальные люди. Может, он коммунист?
Красноармейцы-десантники сноровисто, как будто каждый день этим занимались, выстраивали пленных в два ряда, отводя подальше от брошенного оружия и амуниции; обыскивали карманы. Советские командиры подошли к заинтересовавшему их немцу.
— Зи зин коммунист? — спросил Долгарев, довольно сносно по школе и артиллерийскому училищу знавший немецкий язык.
— Найн. Нет, — ответил, слегка коверкая русский язык немец.
— Рабочий? Арбайтен?
— Нет, — опять покачал головой и, подтянувшись, руки по швам, представился: — Обер-фельдфебель Клоцше.
— По-русски хорошо говорите?
— Понимайт корошо. Говорьить пльохо.
— Почему вы не дали нас расстрелять?
— Чтобы панца не убифайт дойчланд зольдатн.
— Ишь ты! — хмыкнул Зайцев. — Верно сообразил, хоть и фашист. Если бы вы пленных постреляли — мы бы никого из вас в живых не оставили. Это точно. Всех бы к такой-то матери порешили.
— Йя нет ест фашист, — покачал головой Клоцше. — Йа нет НСДАП. Йя ест обер-фельдфебель.
— Ладно, ладно. Как в плен попадаете, так, небось, ни одного фашиста среди вас и не сыщешь (Клоцше, не споря, пожал плечами.)
— Ладно, лейтенант, — слегка осадил Зайцева Долгарев, — фашист — не фашист, но нас он действительно спас, чем бы при этом не руководствовался. И своих при этом, заметь, тоже действительно пострелял. Я ему, честно скажу, искренне благодарен. Если бы нас поубивали, а вы бы их потом за это в кровавый блин раскатали, нам бы на том свете легче, может, и было, но, думаю, не сильно.
— И то так, — согласился Зайцев.
— Кстати, теперь припоминаю, — продолжил Долгарев, — наверное, именно он распорядился меня перевязать, когда они наш НП захватили. Осколок от гранаты я (он показал пальцем над ухом) сюда получил — потерял сознание. Очнулся, когда они мне наверху рану обрабатывали. Плеснули чем-то пекущим — я даже взвыл. Потом забинтовали. А этот немец рядом стоял и смотрел.
— Ты его перевязать распорядился? — переспросил немца Зайцев.
— Йя, — кивнул немец.
— Зачем? Тогда ведь еще наших танков не было. Чтобы допросить?
— Йя с пленным нет фоефать. Когда ми фоефать в Польска меня перефьязайт рюсиш зольдат.
— Ну, да. Тогда мы с вами навроде союзников были. Я тоже в Польше повоевал. А где тебя там ранило, что наши рядом были?
— Йя сопровождайт драй, дфа, рюсиш панцаваген, броньефик, в Люблин. Ехайт обратно — пОляк стреляйт, рюсиш — перефьязайт.
Подошли запыхавшиеся от быстрого бега по полю батарейцы и радостно набросились на своих спасенных товарищей во главе с раненным комбатом. Жали руки, хлопали по плечам и спинам, обнимались. Подошел и сержант Рязанцев, прислушался к разговору командиров с обер-фельдфебелем:
— Погоди, так это ты, что ли, два наших броневика на мотоцикле в Люблин сопровождал? Лейтенант Иванов тогда ими командовал, — уточнил Зайцев.
— Йя, йя! — довольно кивнул немец. — Иваноф! ЛЁйтнант Иваноф. А пульемьетчик в броньефик — Ольег! Он меня фозить на мотоцикль после ранений.
— О! — подошел, услышав разговор, и Гороховский. — Опять земля круглая? А сержант? Снова знакомого по Польше встретил? Теперь уже и среди немчуры?
— Похоже, — кивнул Рязанцев. — Если я все правильно понял, он вместе с нашим Ивановым, с которым ты так тесно успел повоевать, в Люблин ездил, пакет возил. А теперь он, оказывается твоего комбата спас, да и других пленных. Даже своих для этого пострелял, чтобы не мешали. Тебе, наверное, за нашей пылью это было не видно, а я с брони хорошо рассмотрел.
— Не видно, — согласился Лева. — Если так — то молодец. Хоть и немец.
— Кто молодец, — подошел, выделяясь кожаным летным шлемом среди касок, Лебедев, придерживая за ремень, висевший за плечом трофейный карабин. Этот немец, что ли?
— Этот, этот, — подтвердил Гороховский. — Кстати, — сообразил он. — Во сегодня у нас день встреч! Мы у самолета с тобой только поговорили о свадебном свидетеле твоих друзей на фотографии. Так этот паренек, Коля, и этот вот немец (показал пальцем) еще в Польше, оказывается, встречались. Представляешь? Им там даже в какой-то заварушке против поляков на одной стороне повоевать пришлось. Немец, говорит, едва выжил. До сих пор помнит, как наши его тогда перевязали и спасли. Кстати, Сергей, я, пока верхом на танке ехал, еще одного старого знакомого по Польше встретил. Знакомься — сержант Рязанцев. Тоже тогда с нами был. Так вот, он сказал, что этот твой рыжий приятель теперь уже мехвод на танке и сейчас где-то впереди со своим экипажем наступает. Они с нашими танкистами из одной бригады оказались.
— Зайцев! — закричал стоящий в башенном люке лейтенант Попов. — Хватит лясы точить. Собирай своих бойцов. Капитан приказал соединяться с ним и догонять бригаду. Пленными немцами пускай артиллерия занимается. Справятся. Мы здесь и без того сильно задержались.
15-й танковый корпус, больше года назад развернутый из 36-й легкотанковой бригады, под командованием генерал-лейтенанта Богомолова, заранее выдвинутый в пункты сосредоточения, получив приказ, перешел в наступление в направлении венгерской границы. Ударили практически вне дорог (разве что, когда было по пути, пользовались подходящими большаками и проселками), параллельно ворвавшемуся на румынскую территорию германскому танковому клину, обходя его на десяток километров южнее. За неимением (как у немцев) полугусеничных бронетранспортеров, мотострелков-автоматчиков временно пересадили из штатных грузовых автомобилей прямо на броню танков (к чему их заранее готовили).
В этом Красная Армия от немцев с их предназначенными для бездорожья «ханомагами» действительно отставала. Как не напрягался воспрянувший духом советский народ под руководством партии и правительства, но в довольно ограниченное время во всем «догнать и перегнать» давно и далеко оторвавшуюся вперед на пути индустриализации Западную Европу было невозможно. Даже воспользовавшись толковыми подсказками из будущего. Зато советские танки, самоходные орудия и многие другие виды техники и вооружения давали германским аналогам с лихвой ощутимую фору.
Кроме новейших Т-34, танковый корпус вместо артиллерийского и истребительно-противотанкового полков с орудиями, транспортируемыми гужевой и механической тягой, получил два полка самоходных артиллерийских установок: средних СУ-85 и тяжелых КВУ-152. Имелось и еще одно до сей поры никем в боях не применяемое новшество: полк особо секретных залповых систем, ЗС-15, правда, не на гусеничном, а на автомобильном ходу и потому сейчас отставший и выдвигающийся вперед другим маршрутом.
Основной ударной силой корпуса являлись две танковые бригады. Третьей по значимости была бригада механизированная, имевшая хоть и всего лишь один танковый полк, зато в достаточном количестве обладавшая мотострелками.
Одной из танковых бригад, оставившей себе по наследству 36-й номер вместе с геройским бригадным знаменем и всеми причитающимися атрибутами соединения, командовал полковник Персов. Его бригада включала в себя три танковых батальона тридцатьчетверок, двухбатарейный дивизион самоходок СУ-85, мотострелковый полк со своим автотранспортом, саперный батальон, зенитный и минометный дивизионы. Не говоря уже о множественных тыловых службах обеспечения, ремонта и прочих так необходимых на войне подразделениях.
На острие удара и корпуса, и бригады мчались, вытянувшись в походную колонну, тесно обсаженные пехотным десантом тридцатьчетверки 1-ой роты 1-го танкового батальона изрядно повзрослевшего и заматеревшего со времен Миролюбивого похода в Польшу капитана Владимира Иванова.
Укрывшись на всякий случай вместе со всем своим экипажем с подачи тогда еще комбата Персова от внимания бригадного особого отдела в учебном центре, готовившем из пленных поляков экипажи для бронеавтомобилей БА-10, Иванов и его подчиненные добросовестно передавали свой боевой опыт польским пехотинцам и кавалеристам. Вполне успешно передавали, заслужив благодарности по службе и от своего командования, и от польской стороны. Потом, без заезда на родину, была служебная командировка для почти аналогичной работы во внезапно ставшую дружественной прежде «боярскую» Румынию. Разница была только в том, что румыны не были пленными и вели себя более независимо, а временами (офицеры) даже довольно нагловато, свысока.
Конец командировки совпал с венгерской вооруженной провокацией в Северной Трансильвании. Советское командование приказало Иванову помочь новоприобретенным румынским союзникам не только словом, но и делом — пришлось немного поучаствовать и в боевых действиях. С успехом поучаствовали. Когда изрядно получившие по зубам и прочим чувствительным местам венгры убрались восвояси (кроме большого количества попавших в плен или в землю), по договору с румынской стороной на ее территорию для предупреждения в дальнейшем подобных провокаций в числе прочих соединений Красной Армии ввели через время и танковый корпус генерал-лейтенанта Богомолова.
Высоко ценивший своего тогда еще старшего лейтенанта Иванова полковник Персов настоятельно рекомендовал ему и его экипажу переучиться на танкистов. Иванов согласился, его экипаж тоже, и все командировались на родину в учебный полк. Усвоив за полгода новейший танк (а их командир и управление танковым взводом) они вернулись обратно в свою часть в уже знакомую Румынию.
Учитывая его боевой опыт, Персов своей властью сразу поставил Иванова командовать не взводом, а танковой ротой, а через небольшое время добился и его внеочередного повышения в звании до капитана — заслужил (сам он, занимая генеральскую должность комбрига, почему-то застрял в полковничьем чине, дожидаясь в ближайшем будущем производства).
Нынешний экипаж Иванова состоял из тех же бойцов, что делили с ним все тяготы и успехи в броневике, только со слегка измененными специальностями. Механиком-водителем, естественно, остался вполне освоивший рычаги вместо баранки, гусеницы вместо колес и дизель вместо карбюраторного мотора охочий до техники отпустивший (для солидности) тощие рыжие усы уже не бесшабашный Колька, а слегка остепенившийся Коля Гурин. На левое сиденье наводчика с правого места заряжающего пересел невозмутимый и по-прежнему серьезный Гена Минько. А его бывшую профессию, хочешь, не хочешь, пришлось осваивать по-прежнему не растерявшему свою временами язвительную веселость Олегу Голощапову; к тому же в его полном ведении осталась новомодная радиостанция на секретных транзисторах, расположенная в задней нише башни. Когда началась армейская реформа, касающаяся смены званий и введения погон, Гурин и Голощапов получили звания младших сержантов, а Минько (обязывала должность наводчика) — сержанта. Но товарищи на него за это не обижались и не завидовали. Понимали.
В танковой бригаде имелся, как и полагается, разведбатальон, оснащенный устаревшими бронеавтомобилями и мотоциклами, но сейчас его в головной дозор не пустили: наступали, как-никак, по
Танки Иванова наступали на приличной скорости по бездорожью прямо через эти поля. Чуть впереди и параллельно колонне шел на рысях приданный им эскадрон кадровых румынской кавалерии, рошиоров, в касках голландского образца с характерными сильно скошенными вперед фронтальными частями и длинными назатыльниками. Сабли крепились в ножнах слева у седел, но не почти горизонтально, как у польских уланов, а вертикально; карабины системы Манлихера у солдат и советские автоматы ППС у командиров отделений и взводов висели наискосок за спинами. Имевшихся к этому времени в прошлой исторической реальности собственного производства автоматов «Орита» не было и в помине. Тогда, в 1941 г., их конструктором был чешский инженер Л. Яска, на волне дружбы с Германией в числе прочих земляков-оружейников помогавший румынским коллегам. А сейчас, кто бы его в Румынию пустил?
Машина Иванова шла четвертой. Пока не наблюдалось непосредственной опасности, все командиры экипажей спокойно выглядывали из своих открытых люков, прикрываясь по грудь броневыми крышками, и, прикрыв глаза противопылевыми очками, с биноклями в руках внимательно обозревали набегающие под широкие гусеницы окрестности. Высоко поднимающаяся за первым взводом густая пыль мешала Иванову наблюдать — он приказал Николаю, голова которого, также защищенная очками и шлемофоном, торчала вверх из отодвинутого вбок люка перед башней, выдвинуться вправо, не задев конных союзников — обзор ощутимо увеличился.
Немного сбросив скорость, проскочили через неглубокий ручей с заросшим камышом и слегка заболоченным восточным берегом; оставили справа невысокую, поросшую лесом вытянутую высотку и снова выехали на слегка углубляющееся посредине чашей поле. Справа, за полем, виднелись утопающие в садах постройки небольшой деревеньки. А где-то за деревенькой, напротив ее и левее, судя по нанесенным на карту данным, должна была держать оборону советская стрелковая бригада, если, конечно, немцы их не раздавили и не прорвались.
Иванов приказал Голощапову настроиться на сообщенную им волну штаба стрелковой бригады и сообщить о своем приближении — никто не отозвался, лишь легкое потрескивание в эфире. Капитану это не понравилось и, не доходя примерно километра до деревни, он остановил роту. Сама деревенька лежала немного правее, а прямо по ходу виднелись среди небольших пологих холмиков и лощин покореженные взрывами редко стоящие деревья, похоже, плодовые; какие-то кусты; копны сена, некоторые разметанные; редкие строения летних времянок. Здесь явно прокатился бой и, по всей видимости, несколько часов назад, кое-где за деревней еще поднимались редкие дымки, уж точно не из топящихся печей.
Иванов приказал, снять с машин и сложить в сторонке от протоптанной ими колеи дополнительные верхние баки с соляркой и маслом, а потом развернуться в боевой порядок уступом влево. Освободившись от нежелательных в бою баков, три машины второго взвода выехали вперед-влево и, растянувшись в линию, уже на малой скорости поползли дальше. Первый взвод и машина самого капитана пошли такой же линией в ста метрах сзади и правее, а третий взвод, сместившись относительно них в шахматном порядке, наматывал на широкие гусеницы плодородную румынскую почву еще дальше. Насторожившиеся автоматчики пока еще сидели на броне, но в любую секунду были готовы оставить машины. Румынский капитан, через переводчика пообщавшись с Ивановым, послал один взвод направо в деревню, на разведку, один — прямо вперед, а третий, вместе со своей особой, оставил под прикрытием танков. Это чем-то напомнило Иванову охоту на живца, но что было делать? Тем более, земля-то — румынская.
Чем ближе приближался правый взвод рошиоров к деревне, тем больше замедляли шаг их лошади. Раньше времени умирать не хотелось никому. В деревне было тихо, подозрительно тихо, как для солнечного послеполуденного времени в конце августа. Работ у селян должно было бы быть невпроворот, но, ни одной живой души вокруг не наблюдалось. Ни в окрестных садах-огородах, ни между побеленных хат-мазанок. Всадники достали из-за спин оружие и, удерживая поводья левыми руками, в правых настороженно сжимали шейки прикладов карабинов, умостив их деревянные ложа на противоположные предплечья.
Не доезжая метров двухсот до ближайших плетней, рошиоры совсем остановились, их лейтенант поднес к глазам бинокль и стал напряженно всматриваться. Очевидно, он что-то обнаружил, потому что весь взвод по его команде неожиданно развернул коней и с места в карьер помчался назад, вскидывая копытами вверх рыхлые комья. Вослед им длинно и зло зачастил германский пулемет — двое румын рухнули вместе с жалобно заржавшими лошадьми; еще один опрокинулся, уронив карабин, на конскую шею. Поняв, что они все равно обнаружены, заработали еще несколько пулеметов, уже по танкам, норовя смести с брони вполне доступных их калибру десантников. Следом суматошно захлопали притаившиеся среди строений, плетней и зеленых насаждений противотанковые пушки.
Готовые к бою автоматчики моментально слетели на землю и укрылись за надежной броней, командиры экипажей и механики-водители нырнули в люки, захлопывая и задвигая за собой крышки. Танковая рота спокойно и деловито, с полной уверенностью в своей непобедимой мощи, вступила в бой. Третий взвод остался на месте, обнаруживая и планомерно уничтожая орудийным огнем засветившиеся вспышками вражеские огневые точки, отдавая предпочтение пушкам, а остальные два, не останавливаясь и ведя огонь сходу, продолжили наступление.
Короткие огненные трассы германских 37-мм бронебойно-трассирующих снарядов довольно метко попадали в лобовую, башенную и бортовую броню и, не причинив ни малейшего вреда, отскакивали в стороны или безвредно рвались с маленькой вспышкой на поверхности. Десантники, слегка отстав, бежали следом, ведя неприцельный огонь короткими очередями из автоматов и ручных пулеметов.
Видя полную бесполезность своих пушек против незнакомых приземистых русских панцеров, бравые завоеватели Западной Европы слегка запаниковали и решились на преждевременную ретираду. Фигурки в чужих серо-зеленых куртках выскакивали из окопов и из-за строений и, пригнувшись, бежали кто вправо, вглубь деревни, а кто просто назад, стремясь укрыться среди садовых зарослей и невысоких кустов. То и дело взметающиеся среди них черные разрывы осколочно-фугасных гранат лишь добавляли сумятицы и быстро уменьшали популяцию вермахта на этом ограниченном направлении.
Артиллеристам везло меньше, с пушкой быстро не убежишь; некоторые расчеты вели огонь чуть ли не до последнего, стараясь поразить русские чудовища, если и не в явно непробиваемый лоб, то хотя бы в гусеницы. Но сделать это, когда на тебя грозно, шумно и дымно накатывается переваливающаяся на ухабах приземистая бронированная машина, встречно палящая из пушки и спаренного пулемета, получалось не у всякого. Большинство противотанкистов в конце концов тоже разбегались, настигаемые очередями в спины или даже безжалостно подминаемые бронированными тушами под себя.
В саму деревню танки не углублялись — не было такого приказа. Не их это задача — им нужно всего-навсего проложить безопасную дорогу для своей наступающей следом бригады (и всего корпуса), чтобы, как можно быстрее достичь венгерской границы, уничтожая, при этом по мере сил как можно больше попадающихся под гусеницы и в пределы досягаемости башенных орудий и пулеметов врагов. И они уничтожали. Танки шли повзводно, тройками, не сильно удаляясь друг от друга. Мощные машины с легкостью подламывали под себя невысокие деревья; сносили, как бумажные, деревянные и плетеные постройки; валили при необходимости и побеленные дома-мазанки, перетирая в кровавую кашу, укрывшихся там немцев (а иногда, не зная этого, и подвернувшихся невезучих хозяев).
А немцы бежали. Лишь особо храбрые пробовали закинуть под гусеницу или на моторный отсек обычную противопехотную гранату на длинной деревянной ручке, но, как правило, их еще до броска срезали из автоматов заботливо сопровождающие каждый танк красноармейцы.
Тридцатьчетверка капитана Иванова двигалась во второй линии, за развернувшимися в ряд тремя машинами первого взвода. Так как впереди живых немцев, скорее всего не осталось: кому не удалось убежать — погиб — Иванов приказал наводчику повернуть башню вправо и слегка, в зоне доступности, подчистить пушкой и пулеметом село. Какие-то цели первым замечал он, какие-то — наводчик. Иногда били с ходу, а иногда требовали у Гурина короткую остановку.
Союзники-рошиоры старались держаться за танками даже позади советской пехоты. В основном они предпочитали воевать, остановив коней и паля из карабинов прямо с седел. Но когда один из румынских сержантов по фамилии Якобеску заметил отступающий трусцой вглубь села десяток немцев, он, не спросившись у лейтенанта, самостоятельно скомандовал своему отделению, находящемуся на правом фланге, сабельную атаку в конном строю. Отлично вымуштрованные всадники регулярной королевской конницы почти синхронно выхватили из притороченных слева у седел стальных ножен клинки и молча, без всяких пугающих врагов криков, пустили коней с места вскачь следом за удаляющимися вдоль деревенской улочки серо-зелеными фигурами. Немцы за шумом боя не сразу услышали настигающий конский топот. А когда услышали — больше половины было уже порубано. Тяжелые блестящие клинки в руках опытных кадровых конников, уже попробовавшие год назад венгерской крови, глубоко рассекали беззащитные германские плечи, и слегка прикрытые навешанной амуницией спины.
Уцелевшие немцы успели обернуться, кое-кто даже поднял свой карабин с патроном в стволе, но отбиться или убежать они не сумели. Румыны деловито и безжалостно порубали всех. Откуда-то с недалекого чердака по удовлетворенным легкой победой всадникам шквально, на всю ленту, зачастил пулемет. Двое румын, насквозь пробитые пулями, сверзились с седел на землю. Жалобно заржала упавшая на подломившиеся передние ноги каурая кобыла, скидывая своего пока еще невредимого наездника через голову. Сержант, оставив саблю висеть на темляке, потянул из-за спины автомат и, откинув металлический приклад, выпустил полмагазина в мелькающий через камышовую стреху смертью плюющийся огонек. Попасть он не попал, но пригнуться вражеского пулеметчика заставил, крикнув своим солдатам, отступать обратно под надежную защиту русских танков.
Усидевшие под пулеметным огнем в седлах рошиоры, продолжая держать сабли в руках, дружно поворотили коней и, пригнувшись, помчались обратно. Из-за плетней и хат по ним начали бить из карабинов — еще один всадник, охнув, откинулся назад и уже неживой поволокся за своей лошадью, застряв сапогом в стремени. Якобеску, сунув мешающую саблю в ножны, а ППС оставив висеть на ремне на груди, поскакал замыкающим. Вылетевшая из-за ближайшей клуни граната на длинной деревянной ручке рванула чуть ли не под брюхом его коня. Жалобно заржавший конь, теряя сине-красные внутренности из развороченного живота, проскакал, все замедляя ход, еще несколько шагов и, подогнув обессиленные ноги, пал на пыльную землю, черно пятная ее бурно хлынувшей кровью.
Сержант успел достать ступни из стремян и кувыркнулся в сторону, придерживая автомат. Перевернувшись на живот и уткнув магазин судаева в землю, он короткой очередью заставил укрыться выглядывающего из-за сарая поверх карабина немца. К нему подбежал спасшийся с убитой лошади солдат и упал рядом, таща из-за спины манлихер. Откуда-то сбоку медленно и не прицельно затарахтел немецкий автомат — пули выбили невысокие пылевые фонтанчики перед румынами, заставив пригнуться. Сзади, на пути отступления, вразнобой застучали германские карабины, не давая подняться. Румыны поняли, что оказались в окружении. Что обидно, в нескольких сотнях метрах наступала мощная группировка русских союзников, а они, как последние дурни, лежат сейчас под обстрелом нескольких немцев и голов поднять не могут.
— Как я дам очередь, — сказал сержант своему солдату, — поднимайся и давай налево во двор через плетень. За плетнем приляжешь и поддержишь меня огнем из карабина. Готовься.
Сержант заменил почти пустой (патроном желтело только верхнее отверстие) рожок автомата на полный и открыл огонь частыми короткими очередями по предполагаемым местам нахождения немцев. Его солдат вскочил и, добежав до плетня, перевалился на другую сторону. Вслед ему запоздало и бесполезно стукнули несколько германских маузеров. Солдат, хоть его так и подмывало бежать дальше, перекинул флажок предохранителя влево и открыл огонь, передергивая каждый раз рукоятку затвора.
Скоро к нему присоединился сержант, и они побежали куда-то в глубину двора, один, на ходу заменяя длинный изогнутый магазин автомата, а другой, выдавливая в карабин латунью блестящие патроны из новой обоймы. Им не повезло. За углом длинного деревянного строения, куда они вот-вот намеревались завернуть, их уже поджидали немцы. Солдат на бегу получил под ребра плоский штык, примкнутый на маузере и задохнулся кровавым криком на вдохе, а его командиру «прилетел» прямо в лицо под каску затыльник приклада другого карабина, окованный сталью. Никто из румын выстрелить так и не успел. Вовремя заметив у сержанта погоны с золотыми нашивками, немецкий унтер приказал его сразу не приканчивать, а сперва допросить.
Рухнувшего на траву окровавленного сержанта с расквашенным носом и рассеченной скулой обезоружили, сорвали каску и ремень с портупеей и прочей амуницией, окриками и сапогами подняли на ноги и, грубо подталкивая прикладами, погнали дворами и огородами вглубь деревни.
Танки Иванова уже почти прорвались через сады, обходя румынскую деревню с боку, когда им в правый фланг, ломая плетни и хлипкие строения, выползли серые германские панцеры. Немцы открыли огонь первыми, прямо сходу и почти с кинжальной для танковых пушек дистанции с одной-двух сотен метров. «Немцами» эти танки, LT-38, можно было назвать только по принадлежности к вермахту и по гражданству их экипажей, но произвели их в преданной Западной Европой Чехословакии. И что толстобронным советским машинам их 37-мм пушки, годные бороться только с себе подобными легкими машинами и с пехотой? Лишь бы гусеницы и катки не повредили.
Первый взвод Иванова уже давил разбегающихся немцев впереди; второму он приказал продолжать движение, а сам вместе с третьим остановился, развернув направо только башни — четыре советских танка открыли огонь по храбро и самоубийственно напавшим на них противникам. Германских «чехов» было шесть. Их клепаные корпуса с максимальной толщиной брони в 25-мм брались советскими бронебойными снарядами, как картонные, стоило только попасть. А попасть стоя на месте да с близкого расстояния, еще и не особо переживая за собственную жизнь, было не очень сложно. Два «чеха» быстро остановились, выпуская дым от рванувших внутри советских снарядов через смотровые щели и пробоины; из башенного люка одного из них успел выбраться танкист в черной форме и упал срезанный автоматной очередью. Третий панцер загорелся, ярко пыхнув моторным отделением. Отлетела назад, разваливаясь на части, отброшенная сильным внутренним взрывом башня четвертого.
Оставшиеся два, вполне уяснив свою беспомощность, попытались было ретироваться. Обратно за хаты. Одному это даже удалось. А второй, получив напоследок снаряд в левый ведущий каток и, теряя вместе с ним гусеницу, развернулся на месте. Его экипаж, понимая, чем эта остановка им грозит, подталкивая друг друга, полез наружу из башенного люка и люка над местом стрелка-радиста. Убежать невредимым повезло лишь одному — остальные упали сбитые на землю короткими очередями десантников. Минько добавил снаряд в моторное отделение остановившегося боком опустевшего танка, и бодро вырвавшиеся вверх клубы пламени гарантировали, что никому не придет в голову в ближайшее время забраться ему вовнутрь и пострелять во фланг идущим сзади войскам союзников.
Быстро и без потерь покончив с довольно легким противником, третий взвод Иванова вместе с собственным танком командира неспешно поползли дальше. Сзади, стараясь не отставать, бежали десантники и настороженно ехали в седлах, изготовив к бою карабины и редкие автоматы, румыны.
Передовые танки Иванова, ревя моторами, подминая под себя деревья и кусты, расшвыривая хлипкие строения и давя широкими гусеницами зазевавшихся фашистов и их огневые точки, вырвались на открытую местность и оказались в тылу оборонительной линии 45-й стрелковой бригады. Самой бригады здесь уже не было. Навалившиеся утром, еще до официального объявления войны, на узком участке ударные немецкие подразделения: танки, «штуги», и пехота вместе со своими «ханомагами», поддержанные издали артиллерией, а сверху пикировщиками, нельзя сказать, что с легкостью, но прорвали, в конце концов, заранее оборудованную, но довольно растянутую полосу советской обороны, частично уничтожив, частично пленив, а частично заставив отступить ее защитников.
Танки первого взвода, не сбавляя скорости, навалились всем своим немалым весом на первую линию окопов, теперь занятых немцами, вминая в мягкую землю пулеметные гнезда и не успевших разбежаться в стороны солдат. Редких уцелевших фашистов, пытавшихся кинуть им на моторное отделение или под гусеницы гранаты, по мере возможностей пристреливали бегущие следом автоматчики и по-прежнему не оставляющие седла румыны. Следом за первым взводом проехались по этой де траншее уже более широким фронтом следующие два. Ряды пехоты и кавалерии хоть и немного, но редели от вражеского огня, только приземистые тяжелые танки неумолимо и смертоносно ползли вперед, вызывая своей неожиданной мощью ужас и панику даже у повоевавших на западе солдат вермахта.
Изрядно снизившую скорость после начала боестолкновения с немцами передовую роту Иванова догнали остальные танки его батальона и прикрывающие их в конном строю эскадроны союзников. Следом неудержимой армадой накатывала и вся бригада. Дождавшись подхода основных сил, немцы открыли по колонне относительно редкий, но сосредоточенный огонь из легких полевых гаубиц. Били откуда-то с северо-запада, с закрытых позиций. В быстро наступающих советских порядках стали рваться осколочно-фугасные 105-мм снаряды. Чуть позже добавились и посвистывающие в полете 81-мм мины тяжелых минометов и даже скромное количество 150-мм осколочно-фугасных снарядов, выпущенных двумя тяжелыми пехотными орудиями ближайшего пехотного полка. Очевидно, где-то в пределах видимости прятались артиллерийские наблюдатели с полевыми телефонами или рациями. От рвущихся между наступающими танками снарядов самим толстобронным машинам вред был довольно маловероятен, разве что при прямом попадании по крутой навесной дуге в более тонкую крышу корпуса или башни, но танковому десанту и верхоконным румынам доставалось. То там, то тут, вблизи взлетающего из-под земли высокого султана, начиненного осколками и комками грунта, валились вниз сидящие на броне или бегущие рядом автоматчики, падали с коней или вместе с ними всадники.
Чтобы уйти из-под обстрела, танки быстро и слаженно перестроились, развернули свои порядки и накатились на захваченные немцами бывшие красноармейские позиции более широким фронтом. На радость атакующих союзников с востока многочисленной хищной стаей налетели заранее высланные для их поддержки «илы». Штурмовики, самоотверженно игнорируя встречный зенитный огонь из пулеметов и 20-мм автоматических пушек, заход за заходом, закружились каруселью где-то в ближнем немецком тылу, громя бомбами, эрэсами и пушечно-пулеметными очередями гаубичные, пушечные и минометные батареи, находя их по вспышкам.
Поддержанные с небес тридцатьчетверки, частично разогнали, частично втоптали слабо организованную оборону немцев в землю. Длинно строчили спаренные пулеметы; били поставленными «на удар» осколочно-фугасными гранатами башенные пушки; широкие лязгающие гусеницы безжалостно и неотвратимо подминали под себя и вражьих солдат, и пулеметные точки, и минометы с пушками и зазевавшимися расчетами; таранили и сминали вполне доступные для их тяжелых сварных корпусов бронетранспортеры, колесные броневики, автомашины и даже легкие танки. Румыны, наконец, оставили седла и, стараясь не отставать от защищающей их брони, вместе с десантниками бежали следом, ведя пусть и не очень прицельный, но отбивающий у противника желание сопротивляться огонь на ходу. Уцелевшие немцы, спасаясь, бросились перепуганными тараканами и по ходам сообщения и поверху назад и в стороны.
Танк, идущий впереди машины Иванова, благополучно перемешав с землей расположившуюся в широком окопе минометную батарею вместе с частью не успевшего убежать расчета, выбравшись на бруствер, обращенный на запад, внезапно содрогнулся от взрыва на правом борту и, размотав гусеницу, разорванную отбитым опорным катком, поневоле повернулся в ту сторону. Иванов, приказав Гурину обходить поврежденный танк слева, моментально крутнул панорамный перископ вправо. Вот она! В трехстах метрах из неглубокой лощинки, обсаженной остатками обломанных войной деревьев, выглядывал приземистый серый корпус. Самоходка. Артштурм. Иванов совместил визир своего перископа с обнаруженной целью, нажал на кнопку прибора, поворачивающего башню в выбранном направлении, и одновременно крикнул через ТПУ:
— Бронебойным. Плюс восемьдесят. В лощине. Самоходка. Триста. По готовности — короткая.
Каждый из членов экипажа вычленил указание для себя. Заряжающий Голощапов правой рукой дернул за рукоятку затвора, левой подхватил выскочивший из казенника неиспользованный осколочно-фугасный выстрел, вставил его обратно в вертикальную нишу боеукладки, одним многократно отработанным движением вложил на его место бронебойный снаряд и доложил о готовности. Наводчик Минько, дождавшись грубого поворота башни в нужном направлении электроприводом, поймал в окуляр прицела серый невысокий лоб артштурма и, наведя двумя руками точнее, уже сам скомандовал мехводу Гурину:
— Короткая.
Гурин, чуть проехав за подбитого товарища, моментально остановил тяжелую машину, по инерции качнувшуюся на гусеничной подвеске вперед; Минько чуть подправил наводку и нажал педаль спуска. К его стыду — мимо. Огненный трассер вонзился в землю перед вражеской машиной, обдав ее невысоким фонтанчиком углубившегося в почву и рванувшего там снаряда. Наводчик вражеской самоходки лихорадочно крутил маховик, нацеливая короткую 75-мм пушку, «обрубок», правее. В помощь ему по приказу командира и механик-водитель стал доворачивать приземистую машину в том же направлении.
Но Минько успел раньше — второй тупоголовый бронебойный снаряд с легкостью проломил насквозь нижний лишь слегка наклоненный лист 50-мм брони вместе с прикрепленными поверх него запасными траками и рванул в отделении трансмиссии, расположенном перед боевой рубкой. Экипажу не досталось даже осколка, но взрыв 85-г тротила, начинявшего толстостенный стальной корпус, непоправимо разметал правый механизм поворота, разрушил главный фрикцион, смял коробку передач и разорвал несколько трубок пневмогидравлической системы управления. В общем, самоходная пушка самоходной быть перестала, превратившись в совершенно неподвижную огневую точку.
Моментально оценив это, Иванов скомандовал Гурину протянуть вперед еще 10 метров, чтобы небольшой диапазон горизонтальной наводки «обрубка» обездвиженной самоходки с уверенностью не позволил навести ее пусть и короткое жерло на их танк, и Минько мог спокойно, не опасаясь ответа, добить противника. И Минько добил. Но не сразу. Следующий советский снаряд пробил уже низко выступающий над отделением трансмиссии тоже 50-мм вертикальный лоб боевой рубки со стороны заряжающего и разорвался внутри. Но пожар не начался, только отдельные струйки серого дыма одновременно и резко порскнули через пробоины и щели.
Откинулась вперед крышка командирского люка и фигура в серо-зеленой куртке и серой пилотке спешно полезла наружу. Несколько коротких очередей советских автоматчиков и фашист с окровенившимся лицом провалился обратно. Лишь с третьего снаряда, угодившего в нишу под маску короткого орудия, над рубкой и моторным отделением весело заплясали быстро вырастающие языки оранжевого пламени. Больше из артштурма никто выбраться не пытался — Иванов, переговорив с потерявшим гусеницу экипажем (все живы и не ранены), дал команду Гурину двигаться дальше. С подбитой машиной, как и полагается, остаются ее автоматчики. Сзади накатывается вся бригада — пропасть не дадут.
Пока экипаж капитана расправлялся с немецкой самоходкой, еще одна его машина вышла из строя. Но уже не из-за гусеницы. В этот раз по танку даже никто не стрелял, но, на его беду, из очередной лежащей на пути траншеи не убежал вместе со всеми от наступающих русских ефрейтор-сапер. Храбрый немец вычислил, где приближающийся бронированный враг будет переползать через его окоп, пригнувшись, подобрался туда и хладнокровно швырнул под грозно надвигающееся славянское чудовище связку из пяти гранат М-24. Связку он приготовил заранее, туго примотав бинтом собственного индивидуального пакета к центральной гранате еще четыре стальных корпуса с вывинченными из них деревянными рукоятками. Автоматчики, сопровождавшие танк, бросок гранатометчика проворонили, да они, слегка приотставшие от своей быстродвижущейся машины, и не заметили противника, скрытого корпусом танка.
Связка дымно и огненно рванула под днищем, почти под перегородкой, отделяющей боевое отделение от моторного, и содержащей топливные баки. Немногим больше 800 г суррогатного, военного времени выпуска, взрывчатого состава на основе аммонийной селитры, рванувшего во всех пяти гранатах почти одновременно, не смогли проломить насквозь 20-мм днище советской машины, но вторичные осколки, с силой отколовшиеся от внутренней стороны брони, они все-таки породили. Один из таких шальных осколков перебил медный топливопровод и солярка, прекратив поступать в дизель, стала растекаться просто на пол.
Проехав еще несколько метров, танк, как раз пересекая траншею, окончательно заглох. Низко присевший после оглушительного взрыва ефрейтор, опасаясь, что так и не запылавший и даже не потерявший гусеницы русский панцер начнет крутиться на месте, чтобы втрамбовать его в землю, и откуда силы взялись, дернул со всех ног в сторону и по ближайшему ходу сообщения назад, не поднимая головы в каске над краем окопа. Подоспевшие автоматчики, перепрыгнувшие траншею, никого уже в ней не застали.
Останавливаться было нельзя и Иванов, услышав по рации о еще одной выбывшей из боя своей машине, вместе с уцелевшими танками продолжал наступать. Быстро глянув по сторонам и назад через панорамный перископ, он с удовлетворением отметил, что их поредевшую на 20 % роту сзади успокоительно подпирала постепенно расходящаяся широким веером бригада. Большая часть союзников-кавалеристов теперь спешилась и с карабинами наперевес бежала следом за танками вместе с автоматным десантом, а меньшая — все еще продолжала ехать верхом.
Когда танк Иванова перевалил очередной невысокий бугор, капитан заметил в полукилометре справа, возле деревьев, группу стоящих в ряд крытых брезентом грузовиков. Вокруг суетились фигурки в чужих мундирах. Бронетехники поблизости видно не было, но орудийные стволы с дульными тормозами сквозь толчею определенно просматривались. Два взвода Иванова во время наступления, успешно громя попадающиеся на пути подходящие для их пушек, пулеметов и гусениц цели, сместились левее. С ротным командиром сейчас оставались только два танка из третьего взвода. Иванов приказал всем трем машинам остановиться, повернуться вправо и уничтожить вражеские орудия, не приближаясь. Черт его знает, с такого расстояния лобовая броня должна выдержать, а вот с близи… Зачем на своей шкуре, пусть даже и бронированной, проверять? Опять же, вперед спешить надо.
Наводчики быстро пристрелялись, и среди немцев выросли фонтаны выброшенной земли вперемешку с осколками. В ярком, широко пыхнувшем в стороны, взрыве, мгновенно переросшем в клубящийся дым, исчезла машина, очевидно с боеприпасами, щедро обдав окружающих своими загоревшимися ошметками. Оставшиеся грузовики попытались разъехаться в стороны, солдаты, кто кинулся врассыпную, а кто залег и даже повел огонь из стрелкового оружия по русской пехоте, сопровождающей танки. Оставшиеся на месте расчеты четырех 105-мм легких полевых гаубиц, пока еще не взятых на передки, снова развели станины и попробовали было повести ответный огонь. Не получилось.
Лишь два немецких орудия успели по разу выстрелить — остальные быстро пришли в негодность от угодивших в них на прямой наводке снарядов и крупных осколков. Еще несколько осколочно-фугасных гранат, поставленных «на удар» и такая же участь постигла оставшиеся. При короткой артиллерийской дуэли получил фашистский бронебойный снаряд в башню танк командира роты — 120-мм покатый лоб башни легко выдержал удар, лишь резкое сильное содрогание с оглушительным даже сквозь наушники шлемофонов грюком, сопровожденное наружным взрывом, известили экипаж Иванова, что не только их наводчик умеет хорошо прицеливаться.
Но слабоваты оказались германские легкие полевые гаубицы для борьбы с тридцатьчетверками. И ствол для достаточного разгона снаряда слишком короток, и полный метательный заряд в гильзе недостаточен, и сам снаряд для мощного русского бронирования явно не годился. Да и само попадание, можно сказать, было довольно случайным. Если бы советские танки продолжали двигаться — немецкому расчету, имеющему двух отдельных наводчиков для вертикальной и горизонтальной наводки по разные стороны от ствола (как, в принципе, и на большинстве гаубиц), пришлось бы гораздо сложнее.
Вполне удовлетворившись разгромом так и не взятой на передки гаубичной батареи, Иванов, не тратя времени на оставшиеся грузовики, приказал продолжить движение. Чуть отдохнувшая во время остановки пехота и спешенные румыны легкой трусцой потянулись следом. Лишь заряжающий на крайнем правом танке с разрешения командира экипажа высунулся в свой люк, повернул турель с ДШК в сторону начавших снова суетиться вокруг уцелевших грузовиков немцев и, после нескольких коротких пристрелочных очередей, принялся щедро поливать их скопление белыми трассами бронебойно-зажигательных крупнокалиберных пуль.
Узнав сквозь гул дизеля собственной машины голос ДШК, Иванов закрутил перископом, пытаясь понять, по какой цели его подчиненные расходуют патроны. Вовремя он начал этим интересоваться, как одним местом почувствовал: с северо-западного направления по небу быстро приближались низко летящие силуэты с неубирающимися шасси.
— Воздух! — прокричал и через ТПУ, и самостоятельно переключившись на передатчик остальным экипажам, Иванов. — Олег, наверх к пулемету, — скомандовал он своему радисту-заряжающему.
Голощапов откинул крышку люка, стал ногами на свое сиденье и схватился за рукоятки ДШК. Заряжающий правого танка, израсходовавший по грузовикам всю ленту, лихорадочно спешил заменить прикрепленный слева опустевший короб на полный. Танки продолжали ползти, но уже не прямолинейно, а слегка виляя по сторонам. Четверка летевших первыми «юнкерсов» синхронно завалилась на крыло и круто спикировала вниз, целя туда, где переваливались по бездорожью передовые танки роты Иванова. Остальные Ю-87 полетели дальше, метя в основные силы развернувшейся в боевой порядок танковой бригады.
Голощапов, оттянув назад рычаг затвора и повернув флажок предохранителя, длинно и звонко, не жалея патронов, пустил очередь наперерез курса выбранного им ближайшего пикировщика. Впереди и левее его танка кромсали синее небо частые белые пунктиры крупнокалиберных трассеров его товарищей. Попасть в быстрее камня сверзающиеся с небес «Штуки», очевидно, не смог никто, а если даже и смог, то, похоже, не в болезненные для самолетов и их пилотов места. Но отпугнуть немцев зенитным огнем — они отпугнули. И следующий заход на роту Иванова пикировщики сделали уже не так прицельно и близко.
Сосредоточенный зенитный огонь почти с каждого танка бригады еще больше воздействовал на психику победно прошедших (вернее, пролетевших) из конца в конец Западную Европу пилотов люфтваффе. К такому массовому зенитному отпору буквально с каждого танка они не привыкли. И привыкать определенно не захотели. Тем более что над основными порядками бригады потери у них все-таки появились. Один Ю-87 с пилотом, поймавшим тяжелую пулю грудью, так и не выходя из пике и не успев сбросить бомбы, врезался в землю, взорвавшись уже там в выбитой им глубокой воронке, повредив, правда ходовую часть ближайшего танка и поубивав и ранив осколками нескольких автоматчиков и спешенных рошиоров. Второй бешено завывающий под напором встречного воздуха сиренами на стойках шасси самолет подвешенные снаружи бомбы сбросить успел, успел даже выйти из пикирования и слегка набрать высоту, но, выпуская позади себя все больше густеющий черный шлейф дыма, снова ее потерял, пошел вниз и бесполезно врезался в землю, не сгубив при этом ни одного врага. Отбомбившиеся в два приема «юнкерсы» повернули обратно, а так и не прекратившие своего наступления танки продолжили перемалывать своими широкими бездушными гусеницами румынскую землю вместе с незваными германскими гостями.
Восемь слегка разбредшихся в стороны танков роты Иванова первыми преодолели до конца бывшие советские позиции, захваченные еще утром немцами. Впереди лежали слегка холмистые, кое-где уже зеленеющие чем-то поля, пересекаемые редкими посадками. Правее, по проселочной дороге, уходила на запад немецкая колонна: сквозь поднявшуюся пыль просматривалась колесная и гусеничная техника, виднелись орудийные стволы. Прямо по полю, вздымая траками еще большую пыль, отступало несколько танков, за ними, все больше отставая и растягиваясь, улепетывала пешим ходом пехота.
Иванов собрал свои танки вместе, остановил и связался по рации с комбатом. Доложил обстановку и получил приказ ждать подхода основных сил. Вперед не отрываться. «И чего попусту ждать?» — подумал Иванов и приказал всей роте открыть сосредоточенный огонь с места по удирающим в полях танкам. Расстояние до ближайшего противника было уже километра два, не меньше, но разве это много для наводчиков, отличников боевой и политической подготовки? И все восемь оставшихся на ходу танков роты открыли огонь. Пристрелялись. И уже скоро на поле останавливался то один, то другой панцер. Некоторые дымно разгорались, другие просто замирали, выпуская из распахивавшихся бортовых и верхних люков уцелевшие экипажи в черных мундирах.
Когда последний немецкий танк скрылся в низине, рота перенесла огонь на еще виднеющуюся часть автомобильной колонны. Здесь успехи были, мягко говоря, гораздо скромнее: ни одного прямого попадания по мчащимся на большей, чем танки, скорости машинам. Может, разве что, кого осколком поразило. Иванов приказал прекратить бесполезную стрельбу и разрешил экипажам поочередно передохнуть. Откинулись вперед крышки башенных люков, отвернулись в стороны верхние люки механиков-водителей. Половина чумазых, покрытых поверх пота пылью и пороховой гарью красноармейцев из каждого экипажа выбралась наружу. Они, сходясь группками и поодиночке, разминали гудевшие от напряженного сидения ноги, справляли малую нужду под гусеницы, охлаждались из фляжек и закуривали папироски и самокрутки. Подтянулась усталые запыхавшиеся от бега автоматчики. Союзники где-то отстали, наверное, в ожидании своих лошадей, отданных коноводам.
Долго отдыхать не пришлось — широким фронтом надвинулись танки бригады с уже снова тесно обсевшей их пехотой, за ними подошли более медлительные тягачи, доставившие боевым машинам скинутые перед боем и погруженные на них дополнительные баки с соляркой и маслом. Экипажи дружно принялись устанавливать необходимые на марше железные емкости обратно. Подвезли и деревянные ящики со снарядными выстрелами и патронами — кто поиздержался — до отказа пополнил боекомплект. Шагом в конном строю подошли длинные колонны довольной удачным разгромом немцев румынской кавалерии. Пока танкисты приводили в порядок свою технику, рошиоры в свою очередь спешились и слегка передохнули.
Два румынских эскадрона были посланы зачистить от возможно оставшихся немцев деревню. Комбриг Персов выделить в помощь союзникам танки не смог, он и так уже оторвал от основных порядков бригады целую танковую роту, послав ее по просьбе артиллеристов, для уничтожения остатков моторизованного клина, уцелевших после удара авиации и схоронившихся по их сведениям где-то севернее. Правда, как ему уже доложил по рации капитан Гординский, толк от этого получился вполне даже приличный: действительно затаившиеся там фашисты уничтожены, отступить удалось не многим и то, побросав подбитую технику. Потерь среди техники и личного состава экипажей нет; лишь у одной машины была разорвана снарядом гусеница — повреждение уже устранено. Среди десантников трое погибших и семь раненых. Взято в плен до батальона фашистов.
Румынского сержанта Якобеску, плененного в деревне в самом начале боя, немцы довольно грубо, подгоняя прикладами, доставили в штаб своего батальона, временно занявшего добротный хоть и одноэтажный дом, из которого выставили всех хозяев, включая парализованную бабку и молодую мать с двухмесячным грудничком. Один из штабных офицеров, капитан, худо-бедно мог общаться с этими презренными «мамалыжниками».
Первым в дом зашел кряжистый мордатый фельдфебель, лично в поимке румына не участвовавший, но захотевший примазаться к заслуге своих подчиненных. Он доложил о пленном и, получив разрешение, крикнул во двор, чтобы его завели. Сержанта с окровавленным разбитым лицом втолкнули вовнутрь, в очередной раз больно врезав ему в спину, в область печени, прикладом. Фельдфебель положил на стол перед капитаном найденные у румына в нагрудном кармане кителя документы.
— Так, так, — сказал, просмотрев бумаги, коверкая румынские слова и неправильно ставя ударения, офицер. — Сержант Петре Якобеску. Рошиор. Регулярная кавалерия. Номер вашей дивизии?
Пленный молчал, решив говорить, но не сразу, а вроде как под нажимом, страхом боли и смерти. По кивку начальника штаба стоящий сбоку немецкий ефрейтор без замаха сильно двинул румына в живот прикладом карабина. Румын с перехваченным дыханием согнулся, охватившись руками и присев почти до пола. Второй немец, глумясь над беззащитным, схватил его за ухо цепкими пальцами и, чуть ли не отрывая, заставил через силу выпрямиться.
— Мне тебя уговаривать некогда, — опять заговорил офицер. — Или ты отвечаешь на мои вопросы, или тебя выведут во двор и тут же расстреляют. Выбирай сразу. Время на раздумье тебе не дам.
— Вы меня и так, и так расстреляете, — кое-как восстановив дыхание, сказал гнусаво из-за разбитого носа сержант, подняв на немца окровавленное лицо. — Хоть буду говорить — хоть нет.
— Ты не прав, — сделав грустное «честное» лицо, покачал головой переводчик. — Если ты нам скажешь правду — останешься жить. Германия придерживается правил ведения военных действий. Просто так мы пленных никогда не расстреливаем. Ответишь на вопросы — тебе окажут необходимую медицинскую помощь, накормят и отведут в сарай к другим пленным. Потом поместят в лагерь для военнопленных до окончания войны. Выбирай: немедленная смерть или жизнь, пусть даже и в плену.
Сержант правдоподобно изобразил на изуродованном окровавленном лице муки совести и кивнул головой.
— Хорошо. Я буду говорить. Надеюсь, вы меня не обманете. Номер нашей дивизии — четырнадцатый, — с ходу выдумал Якобеску, служивший не в дивизии, а в отдельной кавалерийской бригаде.
— Фамилия командира.
— Генерал Мереуцэ, — продолжал он, повысив до генеральского звания своего только что заколотого штыком рядового солдата.
— Номер русской танковой дивизии? Сколько танков? Сколько с ними пехоты? Артиллерии?
— А вот этого-то того я и не знаю, — всем своим видом показывая испуг, заблажил Якобеску. — Я ведь всего лишь сержант. Даже мой лейтенант, думаю, этого не знает. Откуда нам? Русские нас не уважают. За людей не считают. Общаются всегда свысока. За глаза обзывают «мамалыжниками». Наш капитан, командир эскадрона, получил приказ: следовать за русскими — мы и следовали. А сколько всего русских танков — точно сказать не могу. Когда оглядывался — видел, что очень много. Но считать — не считал.
— Много это сколько? Сто? Двести? Или, может быть, тысяча?
— Ну, больше двух сотен — это точно. Думаю, с полтысячи наберется. Если не больше.
— Решил нас запугать? Откуда здесь у русских столько танков? Обманываешь?
— Да вы что, — прижал к груди трясущиеся руки румын, — я жить хочу. Зачем мне вас обманывать? Я, правда, точно не знаю. Не слышал ни от кого и сам не считал.
— Ладно. Мы еще проверим твои слова. Если обманул — расстреляем. Какая у вас задача? До какого рубежа вам приказано наступать?
— Не знаю. Майор приказал не отставать от русских танков, защищать их от вашей пехоты. Куда они — мы за ними.
— То не знаю. Это не знаю. Не видел. Не считал. Никакого толка от твоих ответов. Еще что-нибудь полезное для германской армии можешь рассказать? Вспоминай. Если нет — тебя расстреляют.
— За что, господин полковник? — продолжая разыгрывать труса, чрезмерно повысил в звании переводчика-капитана румынский сержант. — Я вам все рассказал! Все что знал! Пощадите! Вы обещали! Я вам еще расскажу. Я слышал, как разговаривали наш капитан и майор. Русские танки должны прорваться вперед и окружить это село. А потом войдут в него вместе с нашей кавалерийской дивизией. Для полной зачистки. Если вы меня не расстреляете, я буду за вас ходатайствовать. И вас тоже не расстреляют. А иначе, если найдут меня мертвого, кто-нибудь из ваших солдат вполне может рассказать, кто именно отдал такой приказ. Как вы думаете: вас тогда пощадят?
— Ты, грязная румынская свинья, смеешь меня запугивать? Шантажировать? Уберите его (обратился к фельдфебелю). Только отведите подальше, чтобы его труп здесь не смердел. А в компанию к нему прихватите и тех иванов, что сидят в сарае. Они нам тоже больше не нужны. А если село не удержим, и действительно придется отступать — будут только помехой.
Румынского сержанта грубо вытолкали во двор и остановили. Якобеску, все еще на что-то надеясь, продолжал корчить из себя в край перепуганного труса. Стеречь его остались два молодых немца — остальные вместе с фельдфебелем пошли к дощаному сараю в глубине двора. Караульные, совершенно не опасаясь трясущегося, похоже, обделавшегося от страха унтерменша, повесили свои карабины с примкнутыми плоскими штыками за плечи и, переговариваясь о чем-то веселом, закурили.
— Битте, — жалобно заглядывая им в глаза, сделал понятный, изображающий курение, жест пальцами и губами, сержант. Один из немцев засмеялся, глубоко затянулся и метко бросил еще длинный тлеющий окурок прямо в свежую коровью лепешку поблизости. Якобеску через силу улыбнулся разбитым лицом, униженно поблагодарил за «угощение», сделал шаг в сторону на трясущихся ногах, подобрал окурок и, преодолевая брезгливость, глубоко затянулся.
Скоро немцы подвели еще с десяток расхристанных пленных в красноармейских распоясанных гимнастерках. Часть русских солдат была ранена и не очень умело перевязана окровавленными бинтами. При виде своего фельдфебеля конвоиры Якобеску сняли с плеч ружья, убрали с лиц улыбки и толчками прикладов вперемешку с грубыми окриками подтолкнули его в общий строй. Пленных окружили и повели. Но не на улицу, а вглубь садов-огородов. Шли совсем недолго. Шедший впереди всех мордатый фельдфебель высмотрел подходящий неглубокий овражек и приказал остановиться. Немцев было шестеро. Пленных, включая румына, — ровно дюжина.
Дополняя свои непонятные для русских ушей крики ударами прикладов и уколами штыков, фашисты заставили пленных опуститься на траву тесной группой. Два немца отошли к овражку и стали напротив него метрах в пяти. Трое остались за спиной сидячих пленных, направив на них карабины, грозящие плоскими штыками. А мордатый фельдфебель достал из кобуры парабеллум, привычно передернул вверх-назад мелко рифленые пуговки шатуна затвора, злобно схватил за ворот ближайшего к нему красноармейца с забинтованной под расстегнутой гимнастеркой грудью и, тыча ему стволом пистолета в затылок, крича свое непонятное: «фоведс» и «шнэля», потолкал к оврагу.
— Штейн зи бэрайт, руссыше швайн, — прикрикнул он и, отойдя в сторону, скомандовал уже своим солдатам, взявшим раненого на прицел:
— Фойя!
Солдаты слаженно выстрелили — в спину пленного ударили две остроконечные тяжелые пули, пробили насквозь и уже мертвым скинули в неглубокий овражек. Сидящие на траве пленные, до конца уверившись, какая печальная участь их ожидает, тихонько загомонили. До этого они все-таки на что-то наивно надеялись, думали, что их просто переводят в другое место заключения. Фельдфебель, тяжело впечатывая свои запыленные сапоги в утоптанную землю, направился за следующей жертвой. Молодой солдатик, почти мальчик, с розовыми щечками еще не знавшими бритвы, стал о чем-то непонятном для Якобеску умолять фашиста. Солдатик вцепился руками в своего соседа и никак не хотел подниматься, чтобы достойно принять свою смерть. Как на мнение Якобеску, фельдфебель мог с тем же успехом спокойно пристрелить перепуганного русского паренька прямо на месте. Но он с упрямством, достойным лучшего применения, решил провести процедуру экзекуции, как положено. Немцы не зря славятся своей любовью к порядку.
На помощь своему командиру пришел еще один солдат. Вдвоем они оторвали руки запаниковавшего парнишки от его соседа и чуть ли не волоком потащили к месту казни. Якобеску оглянулся на оставшихся охранников. Ближе всего к нему стоял недавний «шутник», кинувший для него окурок в коровье дерьмо. Сержант, не вставая, опять обратился к нему, жалобными жестами прося покурить. В этот раз немец не стал издеваться, а разразился непонятной для румына бранью. На повторную настойчивую просьбу, сопровождавшуюся униженным хватанием за грязный сапог, он с короткого замаха решил кольнуть чересчур навязчивого недочеловека примкнутым к стволу плоским штыком. Не получилось. Проклятый «мамалыжник» казавшийся таким перепуганным и трусливым, внезапно отстранился вбок и, схватившись двумя руками за рукоятку штыка со стволом и цевье карабина, резко дернул на себя. «Шутник» не удержал равновесия и, уже падая, невольно шагнул вперед.
Соседний черноусый русский с двумя узкими нашивками на погонах, заранее нутром почуявший задумку союзника, среагировал быстро и набросился на упавшего фашиста сверху, перехватив его горло своим жилистым предплечьем. Чтобы не задохнутся, немцу пришлось отпустить оружие и сопротивляться второму навалившемуся врагу. Якобеску молниеносно завладел карабином, с взведенным, как он справедливо полагал курком и патроном в патроннике. Германский маузер был ему хорошо знаком. Совершенно аналогичная конструкция была у чехословацких карабинов, в некоторых подразделениях их эскадрона заменивших устаревшие манлихеры.
Первой целью из пятерых вооруженных врагов румынский сержант выбрал одного из смотрящего в их сторону «расстрельщиков». Выстрел. Немец, получивший меткую пулю в грудину, упал. Фельдфебель и второй тащивший парнишку солдат, не бросая свою жертву, обернулись на неожиданный звук. Второй «расстрельщик» вскинул заряженный карабин к плечу и успел выстрелить первым, но промахнулся по внезапно присевшему хитрому румыну. Якобеску молниеносно передернул рукоятку затвора и удачно выстрелил уже с колена — второй «расстрельщик» согнулся от пули в живот и упал лицом вниз, не отпуская свое оружие. На последнего конвоира, оставшегося за спиной у ожидающих казни русских румынский сержант внимания не обращал, всецело полагаясь на помощь русских союзников.
И действительно, когда этот немец повернулся в сторону своего подвергшегося нападению товарища, на него самого набросились сразу двое вскочивших на ноги пленных. Одному немец успел всадить штык в живот, но другой своим мосластым кулаком с размаха, по-рабочекрестьянски, врезал ему в арийскую челюсть, сбив, как городошную фигуру, на примятую травку. На упавшего фашиста сразу метнулись еще двое и отобрали оружие.
Фельдфебель с напарником, поняв, что пленные взбунтовались, бросили свою перепуганную жертву и подняли оружие. Фельдфебель открыл огонь из пистолета, сразу застрелив стоящего со сжатыми мосластыми кулаками русского. Вторая его пуля попала в спину уже поднимавшегося с отобранным карабином пленного и опрокинула его лицом вниз. Третьей пулей он промахнулся по румыну, уже несколько раз выстрелившему из маузера и трусливо прячущемуся теперь за спинами русских. Успел выстрелить и стоящий возле фельдфебеля солдат, помогавший тащить парнишку. Стрелял он торопливо. Не подумав, какая цель значимее. От первой его пули упал побежавший в сторону раненный безоружный красноармеец, но второй раз он выстрелить не успел — правое легкое ему пробила четвертая пуля румына (третьим выстрелом сержант промахнулся).
Фельдфебель, поняв, что остался один против почти десятка уже захвативших два карабина пленных, тяжело и быстро затопал сапожищами в сторону оврага. Вслед ему выпустил последнюю в магазине пулю румын и первую красноармеец, перехвативший у подстреленного фельдфебелем товарища трофейное оружие. Оба промахнулись. Фельдфебель добежал до края неглубокого оврага и спрыгнул вниз.
Якобеску кинулся к еще не до конца задушенному немцу-«шутнику» все еще сучившему ногами под навалившимися на него русскими пленными. Изловчившись, сержант с короткого размаха сунул примкнутым к карабину штыком в бок фашиста. Вытащил и всадил еще раз — немец, наконец, обмяк и перестал шевелиться. Румын не очень вежливо отпихнул в сторону черноусого русского, все еще душившего уже расслабившийся труп и торопливо перевернул на спину еще теплое тело. Он вытряхнул на примятую траву из левого подсумка на его поясе три обоймы с блестящими латунью и томпаком патронами, одну обойму сразу выдавил в опустевший магазин маузера, остальные вбросил в обширный карман своих галифе и побежал к оврагу, на бегу досылая патрон в ствол.
Второго караульного тоже, устав душить, докололи ударом его же штыка в грудь. Красноармеец, завладевший этим карабином, побежал вслед за румыном к оврагу. Черноусый младший сержант, первым бросившийся на помощь Якобеску, заторопился к застреленным немцам, подобрать оружие и себе. Следом кинулись еще несколько красноармейцев, но первым вытащил карабин из-под своего конвоира, сбитого пулей румына, уцелевший буквально в последнюю минуту розовощекий парнишка. Поняв по стонам, что фашист, несмотря на выходное, темнеющее проступившей кровью, отверстие в куртке еще жив, переживший весь ужас собственной смерти молоденький солдатик с остервенением вонзил несколько раз плоский штык до самого дульного среза в его широкую спину. Немец уже вытянулся и затих, а парнишка все продолжал с остервенением и кхеканьем кромсать его все больше кровенеющее тело, дробя остро отточенным длинным клинком даже ребра.
— Ефимов! — окликнул солдатика подбежавший старшина с морщинистым загоревшим до черноты лицом, — Он уже мертвый. Перестань. Дай винтовку.
— Не дам! — истерично прижал к груди трофей солдатик. — Моя! Я забрал. Больше в плен никогда не сдамся.
— Ну, ну, успокойся, хлопчик, — понял состояние подчиненного опытный старшина. — Никто тебя в плен не гонит. Но я стреляю лучше тебя. Отдай винтовку мне — я и тебя защитить сумею.
— Нет! — продолжал блажить Ефимов. — Я больше без оружия не останусь!
— Ладно, — не стал спорить старшина. — Оставь пока себе. А запасные обоймы ты взял? Нет? То-то же. Немец раз точно стрельнуть сумел — в магазине — не больше четырех патронов осталось. Сними с него ремень с подсумками.
Солдатик, недоверчиво поглядывая на старшину, положил трофейный карабин на землю и, перевернув труп на спину, расстегнул на нем ремень. Этого было мало: к широкому поясному ремню крепились более узкие плечевые ремешки — пришлось ему возиться и с ними. Старшина в это время нагнулся и подобрал маузер.
— Красноармеец Ефимов! — прикрикнул он командным голосом, на недовольно встрепенувшегося солдатика. — Приказываю: снять с фашистской нечисти всю амуницию и приладить на себя. К выполнению приступить!
— Есть, приступить, — обиженным голосом повторил Ефимов. Старшина, передергивая на ходу затвор хитростью отобранного трофея, тоже побежал было к оврагу, но остановился: фельдфебеля уже застрелили и все, кроме одного бойца, спустившегося вниз за его оружием, возвращались обратно.
Старшина Цыгичко оказался самым старшим по чину среди пленных, он и принял командование небольшим, меньше отделения, отрядом. Румына, первого набросившегося на немцев, все хлопали по плечам и хвалили непонятными ему словами. Ему, оценив его меткость, заслуженно вручили в дополнение к карабину всю снятую с убитого им «шутника» амуницию. Старшина велел отнести и сбросить немецкие трупы в овраг, но румын остановил его. Быстро говоря что-то непонятное для русского уха, Якобеску жестами показал, и старшина его понял, а поняв, одобрил, что с немцев нужно снять мундиры и переодеть красноармейцев: они будут изображать конвоиров. Оставшиеся останутся теми, кем и были — обычными русскими военнопленными.
Все фашистские мундиры оказались в большей или в меньшей степени продырявлены и залиты кровью. Но у каждого солдата, кроме фельдфебеля, за спиной в составе полевой экипировки крепилась свернутая маскировочная плащ-палатка. Решили, несмотря на еще припекающее в середине дня августовское солнце, набросить их сверху. Лишь двум красноармейцам удалось прикрыть пулевые отверстия, обрамленные пятнами еще не засохшей крови, свернутыми в скатку, на манер красноармейских шинелей, плащ-палатками, засунув их концы под ремень. Остальные облачились, как при непогоде или для маскировки. Из шести снятых с трупов полевых курток лишь одна, немца, нервно изуродованного Ефимовым, оказалась вовсе негодной для использования: очень уж обильно она затекла кровью — не прикроешь даже накидкой — и пошла разрезами. Всем, кроме старшины и сержанта-румына, и так носящих сапоги, пришлось переобуваться, не всегда по размеру: красноармейские ботинки и холщовые обмотки с форменными брюками вермахта как-то не гармонировали. Якобеску еще и пришлось снимать со своих сапог и прятать в карман шпоры, а протертые ими светлые полоски затирать землей. Собственные гимнастерки и галифе солдаты попрятали и в канистры противогазов, выбросив последние, и просто свернув и закрепив на спинных ремнях под плащ-палатками.
Немецкие трупы, раздетые до белья, скинули в овраг и кое-как забросали срубленными штыками и малыми пехотными лопатками ветками. Могущих самостоятельно передвигаться красноармейцев осталось всего шестеро. Плюс сержант-румын. Четверо погибло в быстротечной схватке, а еще двое: один получивший пулю в спину, а другой штык в живот — еще дышали, но, насколько старшина разбирался в ранах, явно были не жильцы, во всяком случае, без госпиталя. Посовещавшись (старшина в этом вопросе мудро не захотел настаивать) решили, оставить безнадежно раненых где-нибудь в кустах. Нести их на самодельных носилках с собой — будет выглядеть очень уж неправдоподобно, а если придется повоевать — они станут только обузой. Что ж теперь делать? Всем вместе помирать, когда у остальных появилась махонькая возможность уцелеть?
Раненых, как умели, перевязали найденными у немцев индивидуальными пакетами и спрятали в кустах, запомнив место. Если удастся вернуться или немцев из деревни выбьют — подберем (если еще живы будут). Вокруг деревни все усиливалась стрельба. Били не только пулеметы и автоматы с винтовками — бухали орудия, рвались снаряды или мины. Может, действительно Красная Армия или румыны деревню отбивают? Идти решили теми же огородами, переходящими в поля в северном направлении. Построились: пятеро «немцев», одетых не совсем по росту и погоде и двое пленных. Среди красноармейцев нашелся лишь один солдат кое-как говорящий по-немецки на уровне начальной школы (и то сельской). Ему хотели выделить мундир с погонами фельдфебеля, но солдат был высокий и худой. Как жердь. Его загоревшие до черноты крестьянские руки предательски торчали из обшлагов широкой в плечах, но короткой рукавами германской куртки и не прикрывались даже маскировочной накидкой.
Пришлось верзиле одевать более подходящий размером мундир, а фельдфебельский натянул на себя румын. Чтобы у встречных немцев не было к нему вопросов, румын жестами попросил перевязать себе бинтом кроме действительно разбитого носа и скулы еще и челюсть: когда мычишь — язык не важен. Построились и пошли. Не прошли и десяти минут — окрик «хальт!». Из укрытого травой и ветками окопчика, скрытого между деревьев перед простершимся на восток полем, поднялся немец в такой же, как у них маскировочной плащ-палатке. За плоским резиновым жгутом, натянутым на его каску для той же маскировки торчали уже слегка привядшие стебли травы и листья. На груди, поверх плащ-палатки, на ремне висел автомат с не разложенным прикладом, недвусмысленно направленный на приближающуюся группу.
Красноармейцы сгрудились и остановились. В окопе виднелись еще двое немцев при станкОвом пулемете. Хорошо еще, что пулемет был направлен не в их сторону, а в поле. Стоящий впереди переодетый красноармейский верзила, попробовал что-то говорить по-немецки, но, видно, и словарный запас его был невелик, и произношение никак не походило ни на баварское, ни на берлинское, ни на еще какое другое германское. Автоматчик крикнул: «Ахтунг!», — и левой рукой быстро освободил из предохранительного выреза рукоятку затвора. Ждать больше не было смысла и черноусый младший сержант, которому при дележке оружия достался парабеллум, хладнокровно и уверенно, как будто только этим и занимался, выпростал из-под своей маскировочной накидки руку с пистолетом и два раза выпалил немцу в грудь. Уже опрокинутый круглоголовыми пулями назад немец успел нажать на спусковой крючок — короткая очередь пошла в небо и заглохла.
Не успевших повернуть установленный на станке МГ или достать из кобур свои пистолеты пулеметчиков с разгоревшимся остервенением перекололи примкнутыми на карабины штыками. Пока бывшим пленным жаловаться явно не приходилось: добавились вражеские мундиры и оружие, еще три фашиста мертвы, а сами они даже не ранены. В то время, как последние красноармейцы, изображавшие пленных, переодевались во вражескую форму и вооружались, один из бойцов, пулеметчик Майсурадзе, отсоединил от трехного станка тело пулемета, быстро разобрался, как вынимается и заправляется в приемник лента, откинул прижатые снизу к дырчатому кожуху сошки, поставил их на бруствер, прильнул плечом сзади и левой рукой снизу к удобной рогульке приклада и попробовал трофей в действии. В отличие от долго разбиравшихся артиллеристов, пулеметчик довольно быстро понял, как стрелять одиночными, а как — очередями. Слегка смущало его лишь одно: немцы готовились вести огонь со станка и в наличие у них были только длинные металлические ленты, уложенные в железные коробки, патронов так на 250, как у привычного ему максима.
Опять помог вездесущий румын. Он подошел к пулеметчику, который, взяв пулемет наперевес, закинул конец длинной вставленной в приемник ленты себе на плечи и, быстро осмотрев, цепкими пальцами вылущил из нее один патрон. Лента тут же распалась на короткую и длинную части. Взяв длинную, свисавшую у красноармейца с плеч часть, румын показал ему следующее место соединения. Майсурадзе радостно понял, поблагодарил и самостоятельно повытаскивал в следующих местах патроны, разделив ленту на 50-патронные отрезки. Один отрезок он так и оставил в приемнике пулемета, перекинув набитую патронами часть через локоть, второй повесил себе на шею, а остальные сложил в коробку.
Старшина оценил приобретение пулемета и распорядился забрать все железные короба с запасными лентами, контейнер со сменными стволами и сумку с принадлежностями. Разжились бойцы и шестью гранатами на длинных деревянных ручках. Когда раздетые немецкие трупы уже оттащили подальше и кое-как, чтобы не сразу бросались в глаза, забросали сеном из невысокой копны, на тропинке неожиданно появился еще один фашист — жизнерадостный парнишка, с четырьмя парующими плоскими котелками в руках. Присутствие на своей позиции чужих солдат в форме вермахта, парнишку поначалу не встревожило. Мало ли, может, смена пришла, может — усилили их позицию или знакомые его товарищей мимо проходили и остановились покурить-пообщаться.
Очнулся он, лишь услышав русскую речь, на которой общались эти «немцы». Но было уже поздно: его взяли на прицел и какой-то незнакомый верзила велел ему, безграмотно коверкая немецкий язык, поднять руки. Русский язык парнишка понимал, как-никак его отец был донским казаком, попавшим в плен еще в прошлую войну и благополучно женившимся на его матери, тогда бездетной вдове, в хозяйство которой он был послан батрачить из лагеря. Когда военнопленным разрешили возвращаться, его отец этим не воспользовался. Из дому на войну в 1915 году его забрали еще холостым. Родители? Два брата и сестра? Как-нибудь и он без них проживет, и они без него слезами не изойдут. Тем более, доходили слухи, в России, да и на Дону после непонятных революций, как пошел разброд и шатания, так жизнь становилась все хуже и хуже: всяк со всяким воюет; кровь реками льется, поболе, чем на германской. А у кого правда — кто разберет? Да еще и свою жену-немку казак действительно полюбил. Хорошей бабой оказалась Хидьда, хоть и старшей на пять лет, доброй и хозяйственной (не говоря уже о крепком теле и довольно приятном глазу лице). Потом и детишки пошли. Куда уезжать?
Так и рос Иоганн (Иван) Шмидт (Ковалев) в русско-немецкой семье, с детства слыша в семье оба языка и узнавая от отца о жизни в далекой и непонятной России. Когда к власти пришли нацисты, отцу это не понравилось, ничего хорошего он от них не ждал, но держал это мнение при себе, не делясь с соседями-бауэрами, разве что жене и детям предрекал несчастья, ждущие в скором времени Германию. Потом Иоганна обидели. Когда в десять лет он вместе с товарищами-одногодками подал заявление на вступление в гитлерюгенд (что отец ему делать заранее не советовал), то с горечью узнал, что он не полноценный ариец и вход в почетную молодежную организацию, куда приняли почти всех его дружков, ему заказан. Полноценный — не полноценный, но школу он все-таки закончил, отец неожиданно умер и он, как старший сын, волей-неволей взвалил на себя заботу о довольно крепком налаженном им хозяйстве. Когда пришло время, его, несмотря на отца-унтерменша, призвали в вермахт.
Уже больше года он в армии, и вот сегодня утром — его первый реальный бой. Вовремя удачной для доблестного германского оружия утренней атаки Иоганн издали увидел русских, испытывая к ним довольно противоречивые чувства. Сам-то он по ним не стрелял — был третьим номером в пулеметном расчете и только переносил за товарищами коробки с лентами и патронами и запасные стволы.
— Не стреляйте, — попросил Иоганн подозрительных немцев, с легким акцентом выговаривая русские слова; осторожно, чтобы не разлить, поставил на землю полные закрытые крышками котелки и поднял руки. — Пожалуйста.
— Откуда русский знаешь? — спросил его черноусый «немец» с каким-то татарским разрезом глаз (не арийским, так точно) и на взмахе задержал штык, которым готовился заколоть очередного фашиста.
— У меня папа русский, — мгновенно побледнел, поняв его движение, Иоганн и захлебываясь словами, быстро рассказал о покойном отце, добавив, что ни он, ни отец никогда нацистов не поддерживали и вообще в русских он не стрелял. И в румын тоже. И вообще его дело — только патроны носить.
— Погодь его резать, Чумаченко, — подошел старшина, — давай поговорим с хлопчиком. Может, он нам живым больше сгодится. Ты, парень, жить хочешь?
— Да, — сглотнув ком в горле, кивнул Иоганн. — Конечно.
— Нам поможешь?
— Да.
— Для начала расскажи, что тут у вас происходит. Пальба, я слышу, усилилась. Пушки грохают, снаряды рвутся… Только правду говори. А то…
— Я правду скажу. Там (парнишка махнул рукой на юг) русские танки наступают. Много. С ними румынская конница. Они прорвались на запад. Вокруг деревни бой идет.
— Танк! — вмешался в разговор, несмотря на забинтованное лицо Якобеску, вспомнив, как называли свои грозные машины русские. — Русиште танк! — замахал он в ту сторону, где наступала танковая бригада и добавил:
— Кавалерия ромунеска.
— Русские танки и румынская кавалерия? — переспросил понятливый старшина и сержант кивнул. — Так чего ж ты, друг, раньше нам не сказал? (Румын, не понимая фразы, пожал плечами).
— А там кто палит? — показал пальцем старшина вглубь деревни, снова обращаясь к немцу.
— А там тоже русские. Пехота круговую оборону заняла. И в самой деревне и перед ней, где позиции были. Еще утром. С пушками и минометами. Наши, то есть, германские войска их окружили, но прорваться так и не смогли.
— Наши — ваши… Ты толком объясни. Что там за пехота.
— Из тех, что утром оборонялись.
— Значит, наши, — удовлетворенно кивнул Цыгичко. — Не вся, видать бригада полегла. Еще держатся. Это хорошо. А там, — старшина показал в поле, — кто?
— Не знаю, — пожал плечами Иоганн. — Нам было велено оборудовать позицию для пулемета и контролировать видимый сектор.
— Только вам? — хитро прищурился старшина.
— Не только, — не отвел взгляд русский немец, действительно решивший говорить правду. — Думаю, на всем протяжении поля такие же пулеметные позиции.
— Я-асно, — протянул старшина. — А, как думаешь, где мы можем на время схорониться, пока наши опять деревню не займут?
— Даже не знаю, — покачал головой Иоганн. — Я вам что-нибудь посоветую, а на вас случайно наши, то есть, немецкие солдаты наткнутся — и вы меня убьете.
— Убьем, — не стал опровергать старшина. — Если что — твоя пуля первая. Или штык. Так и знай. А выживем — за тебя, как за пленного, у наших словечко замолвим.
— Так, может, вам к своим пробиться, которые в окружении?
— А как? Там ведь, наверняка, вашей немчуры полно.
— А вы на них с тыла нападете. С тыла ведь никто вашего нападения не ждет. И к своим проберетесь. Я слышал разговор офицеров, мы, скорее всего, деревню не удержим. Придется отступать. Если не вообще сдаваться.
— А что, старшина, — вклинился в разговор черноусый. — Немчик-то, похоже, дело говорит. Если там кто-то из нашей бригады удержался на позициях, когда немцы атаковали, то теперь, когда танки с румынами в наступление перешли — и подавно продержатся. И мы вместе с ними. А здесь, по буеракам да огородам, если нас прижмут — долго не протянем.
— Лады. Обыщи немца. Остальным — разрешаю быстро перекусить (старшина кивнул на котелки) пока вражий харч не остыл.
Чумаченко достал из кармана солдатскую книжку немца и передал кое-как знавшему язык верзиле.
— Иоганн Шмидт, — озвучил верзила. — Шютце.
— Стрелок, — подсказал ему Иоганн.
— А ты говорил, твой отец Ковалев? — подозрительно прищурился старшина.
— Ковалев, — улыбнулся немец. — Мне отец все объяснил. По-украински кузнец — коваль. А по-немецки — шмидт. Так он из Ковалева и стал Шмидтом.
— Так ты сказал, у тебя отец с Дона. А фамилия — украинская?
— Он говорил, что кто-то из наших предков, видно, когда-то давно сбежал на Дон с Украины. Больше я о нашей фамилии ничего не знаю.
— Ладно. Все поели? Построились. Веди, Иван-Иоганн.
И Иван-Иоганн повел. Два раза они нос к носу сталкивались с немцами. Каждый раз сын казака говорил им что-то, непонятное для красноармейцев, те ему отвечали — никто из встречных за оружие не хватался. Обходя через поваленный плетень очередной мазаный сарай, наткнулись на позиции минометчиков. Четыре «самоварные трубы» тесно раскорячились на двуногах неподалеку от саманной стены. Вокруг них, не обращая внимания на появившуюся сзади группу в маскировочных плащ-палатках, крутились четко и слаженно выполняющие свою работу расчеты. Одни солдаты, доставали боеприпасы из открытых металлических лотков, другие подавали их к минометам, третьи, как заведенные, экономными движениями опускали мины в стволы и приседали, закрывая уши руками, четвертые что-то подкручивали у двуног, пятые всем этим командовали, перекрикивая грохот. Над ними, за пустым гнездом аиста, на камышовой крыше примостился корректировщик с биноклем и его напарник. Напарник, время от времени, оборачивался и что-то кричал вниз.
Старшина остановил свою группу. Обойти минометчиков, конечно, можно. Они с головой погрузились в свою работу и, скорее всего, с разговорами приставать и не станут. Но стреляют-то они куда? По тем остаткам бригады, что с утра, закрепились и стойко держат оборону? Куда они, с божьей и румынской помощью и везением спасшиеся из-под расстрела и вырвавшиеся на свободу, и сами путь держат? Так эта немчура будет по ним же минами шмалять? Да еще и прорываться явно помешает. Не-е-ет, такую позицию целой оставлять никак нельзя. Придется атаковать, тем более что и внимания на них никто не обращает…
Старшина тихонько передал по цепочке распоряжения. Пленного немца он поручил самому в бою бесполезному солдатику, Ефимову, приказав, если что, убить того без промедления. Ефимов отвел Шмидта за кусты и уложил на землю лицом вниз, настороженно став над ним с карабином. Остальные бойцы рассыпались в стороны и приготовили оружие. По сигналу старшины в немцев почти одновременно полетели их же гранаты, крутясь в воздухе деревянными ручками и выписывая белесым дымком горящих пороховых замедлителей замысловатые змейки. Гранаты еще не упали, как залегший за деревом Майсурадзе открыл огонь из поставленного на сошки трофейного пулемета, молниеносно пережевавшего слева направо металлическую ленту. Бросив по гранате, бывшие пленные вразнобой пальнули из карабинов, коротко застучал единственный автомат.
Сгрудившиеся вокруг минометов расчеты начали валиться на землю от прилетевшей с тыла пулеметной очереди, в первые мгновения не слыша за собственным равномерным грохотом чужих выстрелов и не понимая, что происходит. Потом среди них упали гранаты. Рванули. Очевидно, одна из гранат удачно подорвала боеприпасы, вызвав мощную детонацию — от четырех расчетов на ногах не осталось уже никого. Среди дымящейся груды тел сиротливо продолжали стоять лишь два скособоченных миномета — остальные разметало ударной волной. Два раза пришлось стрелять только Якобеску — первым выстрелом он метко снял с крыши корректировщика с биноклем, а вторым — его помощника. Остальные красноармейцы, передернув после первых выстрелов затворы карабинов, больше и не увидели подходящих для себя целей.
Цыгичко скомандовал, и красноармейцы, выставив примкнутые штыки, побежали проверять, кто уцелел. Такие нашлись и их, все больше возбуждаясь и гордясь легкой победой, деловито и безжалостно докололи. Чумаченко снял с шеи упавшего на утоптанную землю корректировщика бинокль и полез по приставленной лестнице на его место на крышу. За ним увязался старшина. Видно сверху было отлично. Через две улицы в высыпавшихся окнах полуразрушенных домов мелькали редкие вспышки винтовочных выстрелов и пулеметных очередей. Стреляли и из окопов, обозначенных свежей вырытой глиной, и из-за каких-то бревен, деревьев, груд камней и прочих мало-мальски подходящих укрытий. Там были наши. Немецкие позиции сверху просматривались еще лучше. Со стороны собственного тыла немцы не маскировались. Зачем?
Атаковать немцы в ближайшее время явно не собирались. Просто окружили и, чтобы русские не расслаблялись, изредка постреливали в ту сторону, опасаясь больше их прорыва. Цыгичко с Чумаченко, показывая друг другу пальцами, легко засекли две пулеметных точки и несколько расположившихся во дворах и на улицах солдатских групп, скрытых от фронтального огня противника, но хорошо видимых сверху-сзади. Немцы сидели или слонялись без дела. В пределах видимости было их до роты.
— Слушай, старшина, — тихонько обратился к командиру Чумаченко. — А минометчики среди нас есть?
— Я тоже об том подумал — спустись вниз — проверь.
Среди красноармейцев никто с минометами раньше дела не имел. Раздосадованный младший сержант подошел к лестнице и опечалил старшину:
— Никого.
— Жаль, — покачал головой старшина и стал спускаться. — Слушай, а чего наш союзник возле них вертелся? Га? Может, он умеет с ними обращаться?
Они подошли к крутящему ручку вертикальной наводки румыну. На уровне его проломленного прикладом носа бинт пропитался кровью насквозь.
— Морта, — гнусаво сказал румын и показал пальцем на открытый лоток с минами, миномет, а потом махнул вперед, добавив:
— Джермани. Бух! — показал двумя руками взрыв.
— Умеешь из него стрелять? — спросил Чумаченко, добавляя к вопросу жесты.
— Да, — ответил общим для обоих языков словом Якобеску. На самом деле, ему лично стрелять из миномета еще не доходилось, но несколько раз во время учений и один раз, выгоняя венгров из Северной Трансильвании, он наблюдал, как это делает со своими солдатами его давний приятель и собутыльник взводный Диникэ. От всяких там буссолей, квадрантов, угломеров и прочих заумных слов сержант был далек, но, как снимать с мин предохранительные колпачки, как добавлять на стабилизатор дополнительные заряды, что надо сделать, чтобы мина легла ближе или дальше — разбирался.
Из двух оставшихся в торчащем положении минометов, Якобеску выбрал один. Жестами попросил младшего сержанта помочь растащить наваленные вокруг немецкие трупы в разной степени целостности. У одного из трупов он предусмотрительно снял с пояса полевую сумку. Из нее достал исписанный непонятными ему словами блокнот и карандаш. На чистом листе грубо набросал рисунок: хата, на крыше которой остался старшина с биноклем, позиция миномета, сарай слева, соседская постройка справа, отдельные деревья и знак вопроса впереди. Чумаченко его понял, ласково обматюкал, довольно похлопал по плечу и побежал обратно к старшине. Румын жестами попросил двух красноармейцев поднести поближе контейнеры с минами. Прямо на позиции уже лежали в беспорядке после прокатившейся взрывной волны несколько 3,5-кг осколочных боеприпасов с оперенными стабилизаторами на концах. Динике ему когда-то пояснял, что мины снабжаются основным зарядом внутри хвостовика-стабилизатора, которого хватает, если расстояние до цели близкое. Ну, а, если нужно пальнуть дальше, на хвостовик надеваются дополнительные, в виде плоского разрезанного кольца матерчатые картузы с прессованным порохом внутри.
Немцы стреляли только с основными зарядами — видно русские позиции были недалеко. По всему, немецкие должны быть еще ближе. Значит, жерло ствола нужно будет задрать еще больше, чтобы мина пошла по более крутой траектории и не долетела до позиций союзников. Пока он разбирался с вертикальной наводкой и, крутя рукоятку червячной передачи, до отказа поднимал дуло над двуногим лафетом, прибежал обратно черноусый младший сержант. На рисунке добавились два крестика и примерное расстояние до них. Румын понял и ткнул пальцем, по какой цели он будет стрелять. Чумаченко бегать туда-сюда не стал, кричать на русском языке в окружении немцев тоже было не желательно и он, в качестве связного, отрядил к старшине одного из красноармейцев. Еще двоих оставил помогать румыну, а остальные, на всякий случай, заняли круговую оборону.
Горизонтальной наводки не хватило и Якобеску, призывно махнув одному солдату, переставил с его помощью двуногу в нужном направлении; перекрестился; махнул стоящим рядом красноармейцам, чтобы они присели и закрыли уши; поднял с земли мину; выдернув за тесемку чеку из предохранительного колпачка, отбросил его в сторону, обнажив чувствительный взрыватель; опустил мину в ствол до половины; разжал ладони и присел, зажимая уши ладонями, сам. Громкий, с непривычки бьющий по ушам даже через неплотно прижатые ладони хлопок. Через несколько секунд впереди раздался взрыв, который сержант выделил из общей какофонии боя.
Связной слетел по лестнице вниз и передал Чумаченко поправку:
— Вправо двести метров, дальше на тридцать.
Чумаченко кивнул и написал эти цифры на плане в блокноте. Якобеску глянул на данные, барабаном горизонтальной наводки сместил ствол миномета до отказа вправо и слегка опустил. Вторая мина. Горизонтальной наводки не хватило — пришлось опять переставлять двуногу. Третья мина — теперь на двадцать метров влево и ближе. Есть! Четвертая мина лопнула на земле метрах в пяти от пулеметного расчета и, как ей по нормативам и положено, уничтожила все живое в радиусе шести метров, новоиспеченный минометчик для верности положил примерно туда же еще две мины. Выжившие немцы, не догадывающиеся, что по ним лупят с тыла, расползлись по более, как они думали, надежным укрытиям.
Еще шесть мин пошло на второй замеченный пулемет. Якобеску приловчился в наводке по грубым поправкам старшины и довольно успешно согнал немцев с неукрепленных насиженных позиций в полосе метров примерно в сто пятьдесят перед обороной окруженных русских. Ему подтаскивали лоток за лотком, и он бил и бил, пока не вышли боеприпасы. Теперь, покуда гансы не опомнились и опять не сомкнули кольцо, нужно было прорываться на ту сторону. Красноармейцы нашли початый железный контейнер с уже снаряженными запалами ручными гранатами на длинных ручках и разделили между собой. Чумаченко забрал из хаты несколько белых льняных полотенец и, разрезав на половинки, раздал солдатам. Хоть бы еще свои не постреляли: форма-то на всех немецкая.
Старшина построил отряд, Иоганна опять в первый ряд с Ефимовым за спиной, и — вперед. А что такого? Солдаты вермахта торопятся на передовую, проклятых большевиков бить. В следующем дворе, куда мины не смогли залететь из-за слишком близкого расстояния, к ним репейником, так и не поняли из-за чего именно, прицепился обер-лейтенант с красными злыми глазками и запахом испорченных зубов. Иоганн ему что-то объяснял, но тот был непреклонен, гневно кричал и махал в сторону левой рукой, придерживая правой висящий на груди автомат. Потом немец, заметив на рукаве румына, выглядывающем из-под плащ-палатки, фельдфебельские шевроны, принялся кричать уже лично на него. Перевязанный Якобеску, вовсю мычал, показывая рукой на свои окровавленные бинты — проклятый фашист не отставал. Тогда румын зачем-то клацнул каблуками и сделал рукой нацистское «хайль». На них обернулись еще несколько слонявшихся по подворью немцев. Все с оружием на груди или за плечами, но подозрения они пока не выказывали — просто смотрели, развлекаясь руганью своего командира на чужих солдат.
Якобеску повернулся к переодетым красноармейцам и махнул рукой в сторону, куда указывал немец. Отряд послушно повернул и зашагал в новом направлении. А немец все не успокаивался — продолжал шуметь. Бывшие пленные его напрочь не понимали, а Иоганн, естественно, не мог перевести его требования на русский. Да и, кто знает, что там этот Иоганн на самом деле говорил этому приставучему гансу? Может, правду рассказал? Предупредил? Развязка наступила, когда на шум из ближайшей мазанки вышел еще один фашист с пистолетом, правда, в кобуре, но с властным выражением на породистом лице и плетеными серебристыми шнурами на погонах. Еще какие-то непонятные для бывших пленных значки серебристого и бронзового цвета украшали его грудь. Этот майор не бушевал — он спокойно стал у небольшого отряда на дороге, поднял руку и властно скомандовал: «Хальт!». Иоганн опять что-то начал объяснять, но фашиста это, как видно, не устроило: он покачал головой и, опять что-то приказал. А что? А хрен его понимает. Похоже, влипли. Майор, наконец-то, потянулся к небольшой черной кобуре на пузе.
Чумаченко решился и, шагнув к нему с дурным выкриком «яволь», неожиданно с разворота заехал под каску железным затыльником приклада и крикнул: «Бей!» Немец, так и не успев отстегнуть крышку кобуры, пластом рухнул на спину. Чумаченко, как на занятиях по штыковому бою, шагнул ему в след и ударил примкнутым на ствол плоским лезвием в грудь. Остальные бойцы, державшиеся настороже, тоже моментально подключились к схватке; а вот реакция немцев немного запоздала. Когда до находившихся поблизости фашистов дошло, что с этим незнакомым отрядом в камуфляжных накидках что-то не так, не все из них еще оставались живыми.
Обер-лейтенанта, первым поднявшего хай, застрелили из парабеллума; двух ближайших немцев срезали одной длинной очередью из автомата, в другую группу полетела, крутясь колесом, их же граната на длинной ручке. По сидевшим в дальнем углу сада фашистам застрочил, держа пулемет на весу, Майсурадзе. Он ни в кого не попал из бешено трясущейся скорострелки, но немцы бросились на землю, плотно в нее вжались и стрелять в ответ не спешили.
— За мной, бегом! — закричал старшина. — Не отставать.
Они выскочили на деревенскую улицу; сходу, больше не скрываясь, открыли огонь по выглянувшим на выстрелы из ворот трем немцам с карабинами в руках; пробежались взбесившимся табуном диких лошадей по упавшим и еще не до конца умершим телам; в следующем дворе походя застрелили двух безоружных кашеваров в грязных, когда-то белых, передниках поверх солдатской формы. Взятый в плен Шмидт бежал наравне со всеми. Он даже помог, что-то крикнув высунувшемуся сбоку немцу, который после этого опустил прикладом на землю свой карабин. Зря опустил. Расслабившегося немца спокойно закололи штыком в спину. Откуда-то из-за кустов раздались одиночные выстрелы — один из красноармейцев рухнул. Его, раненного, подхватили под мышки и, поддерживая с двух боков, заставили переставлять ноги вместе со всеми. С раной, живы будем, потом разберемся.
Когда добежали до следующего плетня, старшина приказал своему запыхавшемуся воинству остановиться. Вдоль улицы целеустремленно вздымала пыль сапогами, наверное, целая рота, построенная повзводно. За спинами мерно колыхались короткие стволы карабинов, в первых рядах каждого отделения пулеметчики несли на ремнях или плечах свои смертоносные машинки. На таких буром не попрешь — враз схарчат и имени не спросят. А сзади осторожно, стараясь зря не нарываться на пулю, догоняют те немцы, которые их обманчивую сущность уже раскрыли.
— Старшина, — подошел, шумно дыша один из красноармейцев. — Там, возле хаты, бронетранспортер стоит.
— Ну, — согласился старшина. — Стоит. Я его тоже видел. Так и что?
— Я шофер. Думаю, смогу его завести.
— Завести сможешь? Допустим. А управлять?
— Старшина, — влез в разговор Чумаченко. — Пускай быстрей заводит. А там уж как-нибудь поведет. Иначе — всем кирдык будет. Через пару минут нас догонят те (показал рукой за спину) и тогда эти (кивнул головой на проходящую по улице роту) нас просто касками закидают и сапогами затопчут.
Возле сиротливо застывшего за хатой «ханомага» немцев не было. Вызвавшийся справиться с вражеской техникой боец быстро (желание жить подгоняло) заскочил через заднюю распахнутую двойную дверь в длинный бронированный корпус, пробрался на место водителя и удовлетворенно отметил, что оно не особо отличается от места в его привычной зисовской трехтонке: та же баранка и шкалы приборов впереди, те же три педали внизу, те же ручки переключения скоростей и ручного тормоза справа. А вот и заветный переключатель электрического стартера. Раскрученный двигатель взревел, смачно харкнул бензиновым выхлопом и подгорающим маслом и равномерно затарахтел на холостых оборотах. Остальные солдаты, помогая друг другу, полезли в транспортер, загрузив вперед ослабевшего раненного товарища и почти по-приятельски подтолкнув пленного. Вовремя погрузки откинулся простреленным телом назад и упал Ефимов — товарищи подхватили его, сразу обмякшего, и затащили вовнутрь. Впереди над короткой стальной крышей, прикрывающей от непогоды лишь места водителя и командира, через прорезь широкого броневого щитка выглядывал оставленный немцами на вертлюге пулемет. За него стал разбирающийся в дегтяреве Чумаченко. Нашлось место и для трофея Майсурадзе — второй вертлюг, уже без щитка, был закреплен над перемычкой кормовых дверей. Остальные солдаты, усевшись на протянутые вдоль кузова длинные, из деревянных реек, скамьи, пригнулись пониже, оставляя над наклонными бортами лишь глаза под глубоко нахлобученными чужими касками. Поехали.
В захлопнутые кормовые двери на прощанье безвредно постучались и ушли в рикошет пули осмелевших преследователей, Майсурадзе дал по ним короткую отсекающую очередь и заставил отпрянуть. Самозваный мехвод, слишком сильно газанул, еще не освоившись с чужими педалями, и резко дернул тяжелую полугусеничную махину с места; разогнал, переходя на вторую скорость; с легкостью подмял под себя хлипкий плетень вместе с деревянной калиткой и с лязгом, переваливаясь на неровностях, выполз на улицу. Немецкая рота все еще тянулась своим третьим взводом мимо, когда сбоку на нее неожиданно выскочил взбесившийся бронетранспортер. О том, что его могли захватить русские, немцы даже не предположили. Мало ли, может, контузило водителя или управление потерял из-за ранения. Они просто попробовали разбежаться с его пути, но стрелять и забрасывать гранатами даже не пытались.
Разбежаться удалось далеко не всем: несколько человек, к злорадству красноармейцев, были под удивленные вопли опрокинуты на пыльную утоптанную сельскую дорогу и размазаны в кровавое месиво. Не считая нужным больше скрываться, старшина приказал бросить гранаты и открыть огонь. К все еще продолжающемуся везению беглецов добавился и обнаруженный под одним из сидений «ханомага» деревянный ящик с тридцатью яйцеобразными гранатами М-39. Гранаты, уютно лежавшие в фанерных гнездах-клетках, как проверил старшина, были уже с вставленными запалами. И конструкция этих запалов, на первый взгляд, была сходна с запалами уже знакомых им «картофельных толкушек». Разнились они только тем, что скручиваемый круглый предохранительный колпачок сам был прикреплен к вытяжному шнуру, в отличие от выпадающего фарфорового колечка у «длиннорукоятных» М-24.
Стараясь не высовываться выше борта, беглецы метнули гранаты в обе стороны — не попавшие под колеса и гусеницы угнанной бронемашины фашисты расшвыривались ударными волнами, секлись тонкими осколками, падали под пулями открывших следом огонь трофейных автоматов и двух пулеметов. Обзор у водителя был недостаточен: только две узкие щели, прикрытые триплексами, спереди и слева. Восьмитонная угловатая машина задела угол стоящей в следующем дворе мазанки; с легкостью снесла его, притрусив своих «пассажиров» соломой с рухнувшей крыши; подмяла под себя своим зауженным капотом несколько молодых деревьев; насквозь проломилась через какую-то деревянную постройку, давя, как оказалось, переполошившихся кур, еще не съеденных немцами; опять увеличила скорость на огороде; отбросила в сторону армейскую повозку с дико заржавшими стреноженными лошадьми; проломилась сквозь небольшой сад и едва не врезалась в добротный дом, крытый веселой оранжевой черепицей и, похоже, не саманный, а кирпичный.
Не желая проверять, что прочнее: румынский кирпичный дом или германский бронетранспортер, самозваный водитель круто вывернул руль влево. Включился механизм, который при повороте больше чем на пятнадцать градусов останавливал внутреннюю гусеницу и увеличивал передаваемое усилие на внешнюю. Тяжелую машину занесло по инерции, и в дом она все-таки врезалась, но не капотом, а угловатым бортом и правой гусеницей. Техника оказалась крепче: стена частично обрушилась, роняя кирпичи и черепицу на красноармейцев. Головы уберегли трофейные каски, но прочие части тела у некоторых бойцов свои ушибы, разрезы и ссадины все-таки получили; охнул от кирпичной тяжести, плашмя упавшей на живот, уже побледневший от ранения в спину Ефимов.
Водитель, объехав дом, сам того не заметив, перемешал с землей замаскированное пулеметное гнездо, из которого не успел выбраться его не ожидавший нападения с тыла и зазевавшийся расчет. Еле отскочившего в сторону офицера срезали поперек груди из автомата. До встревожено обернувшейся группы немцев, скопившейся за полуосыпавшимся домиком слева, удачно добросили две гранаты, разрозненно и не прицельно стукнули из карабинов в уже попадавших на землю, а напоследок им еще и длинно добавил Майсурадзе из кормового пулемета.
Снова разогнавшись, «ханомаг» неожиданно вынесся на линию недавно отрытых окопов, рыже выделяющихся выброшенной глиной. Здраво решившие, что это их товарищи идут в атаку на окруженных русских, сидевшие в окопах немцы просто разбежались по траншее в стороны, не желая проверять, раздавят их или нет. Никого в этот раз не втоптав в румынскую землю, бронетранспортер вынесся на следующую улочку и тут же многочисленные встречные пули очередями и по отдельности зацокали по покатой лобовой броне, капоту и широкому пулеметному щитку.
— Там уже наши! — крикнул пригнувшийся Чумаченко, обернувшись назад.
— Так какого же дидька лысого ты ждешь? — взъярился обычно спокойный Цыгичко. — Рушником, матери твоей дышлом, махай.
Старшина тоже обернулся, дернул заменявшего магазин в трофейном автомате ближайшего красноармейца и заорал, перекрикивая звуки боя:
— Впереди уже наши! Прекрати огонь и, не высовываясь, махай рушником. Передай по цепочке.
Немецкий лейтенант, находящийся в последней траншее, не разобравшись, что с неожиданно появившимся «ханомагом» что-то не так, геройски решил поддержать его атаку на русских и поднял свой изрядно прореженный напряженным боевым днем взвод. Он помнил, что левее, метрах в ста, у иванов таилась противотанковая пушка, спалившая при нескольких предыдущих атаках один такой же бронетранспортер и два легких танка. Но, минометы эту вредную русскую пушку, похоже, все-таки накрыли. Он сам в бинокль наблюдал: разрывы вокруг нее вставали довольно кучно и теперь в тех растекшихся во все стороны развалинах опасное тонкое дуло больше не просматривалось.
Лейтенант удивился и возмутился, когда над угловатыми бортами переваливающейся впереди по ухабам бронемашины появились позорные белые тряпки. Еще больше он удивился, причем, последний раз в своей недолгой жизни, когда навстречу ему и его солдатам с кинжальной дистанции заработал кормовой пулемет, родной МГ-34. Майсурадзе длинной безжалостной очередью скосил бодро устремившихся в атаку под прикрытием, как они считали, своей брони доблестных солдат вермахта. Не всех. Большинство, уже имевшее достаточный опыт европейских боев, при первых же выстрелах навстречу успело благополучно распластаться на земле.
Удивились, заподозрив какую-то хитрость, белым флажкам над прущим вперед немецким бронетранспортером и занимавшие на этом участке оборону уцелевшие красноармейцы из стрелковой бригады Лисницкого. Некоторые из солдатиков еще продолжали, клацая затворами, бессмысленно и расточительно посылать пули в наклоненные бронированные борта и лоб вражеской машины; но пулеметчики замолчали, сберегая все уменьшающиеся в количестве патроны; а прикрывавшую этот участок сорокапятку действительно привели в полную негодность упавшие в опасной близости от нее осколочные мины уже несуществующей германской батареи. Наперерез вроде бы сдающейся немчуре никто не бросался, но когда полугусеничная машина въехала во двор с не до конца разваленными строениями, из-за сиротливо устоявшей в общем разрушении печки с высокой трубой выскочил молоденький солдатик и, проделав положенные манипуляции с гранатой РГД-33, метнул ее вдогонку, норовя забросить в открытый сверху корпус, над которым проглядывали ненавистные вражьи каски, пусть даже и обманно прикрывающиеся белыми флажками.
На счастье бывших пленных солдатик отнюдь не был отличником боевой и спортивной подготовки — гранату он не докинул, а ее жестяные разлетевшиеся осколки не смогли пробить изогнутые широкие двери в корме. В наступившей относительной тишине из продолжающей медленно ползти вперед и больше не стреляющей бронемашины до занимавших оборону красноармейцев донеслась разноголосая знакомая матерщина. Проехав еще пару десятков метров и укрывшись за уцелевшими деревьями от немцев, «ханомаг», наконец, остановился и заглушил мотор. Бывшие пленные, все еще пряча за бортами головы, размахивали поверху белыми лоскутами реквизированных в румынской хате полотенец и истошно, всяк на свой лад, орали, что они свои, русские, доказательно сопровождая слова разнообразными непечатными выражениями.
— Эй! — ответно донеслось из ближайших развалин. — А ну покажись, кто там русский в немецком броневике к нам в гости пожаловал.
— Я покажусь, — ответил старшина. — Только не стреляйте, будь ласка.
— Не боись. Один высовывайся. С поднятыми руками.
Цыгичко устало снял с редких пропотелых волос немецкую каску, скинул с плеч камуфляжную плащ-палатку, и выпрямился над покатым бортом, задрав грязные широкие ладони вверх.
— Товарищи, дорогие, — заговорил он, — мы свои. С вашей же 45-й стрелковой бригады генерал-майора Лисницкого. Из разных подразделений. Утром нас в плен попасть угораздило, а потом сподобилось убежать. А чтобы через гадов-фашистов пробраться, довелось ихнюю форму надевать. Вот, еще и транспортер энтот по дороге захватили. Я старшина второй роты отдельного саперного батальона Цыгычко. Может, кто меня знает? Со мной еще шесть красноармейцев в разном звании, двое из них шибко пораненные, один румын и один пленный немчик. Хороший такой немчик. По-нашему говорит. Дюже помогал нам.
— Нет тут у нас никого из саперного батальона, — ответил высунувшийся из-за развалин старший сержант. — Вылезайте наружу все. По одному. Без оружия и с поднятыми руками. Разберемся.
Бывшие пленные откинули в стороны кормовые двери и не спеша выбрались наружу. Построились в ряд и устало, сказывалось схлынувшее напряжение боя, подняли руки.
— Все, что ли? — спросил издали старший сержант.
— Двое пораненных в середке остались, — пояснил старшина. — Я ж говорил. Им бы дохтора. Или санитара…
Из-за развалин показались несколько настороженных красноармейцев с винтовками наперевес. Подошли.
— Документы есть? — спросил невысокий ладный старший сержант, опуская мосинку прикладом к ноге. Один из красноармейцев опасливо заглянул через открытые дверцы в длинный кузов и полез вовнутрь.
— Откуда? — удивился старшина. — Немцы все забрали.
— Кто командир твоего саперного батальона? Как фамилия майора?
— Да, не майор у нас сегодня командовал. Наш майор Блудов уже с неделю в госпитале в Бухаресте — аппендицит у него случился, будь он неладен, а на его месте еще утром был капитан Кожушко.
— Каких еще командиров знаешь?
Старшина назвал. Его, перебивая друг друга, дополнили остальные красноармейцы, перечисляя своих и офицеров, и просто известных в бригаде личностей, как, например, почти безотказную в любви разбитную Лельку-буфетчицу или корреспондента бригадной малотиражки Николая Краснопольского, написавшего на зависть остальным воинским соединениям Красной Армии гимн 45-й стрелковой бригады: «По зову Сталина врагом не смятая, под красным стягом шла сорок пятая…». Звучало все довольно правдоподобно — старший сержант успокоился.
— Ладно, верю. Руки опустите. Хасанов, — окликнул низкорослого солдата, — обыщи их на всякий случай.
Пока Хасанов, передав свою винтовку товарищу, бегло ощупывал скинувших пятнистые плащ-палатки бывших пленных, к ним подошел быстрым шагом круглолицый офицер в сопровождении ординарца. На шее ППД, на полевых погонах по четыре зеленых звездочки — капитан. Старший сержант вкратце доложил — капитан в ответ покивал головой и задал еще несколько вопросов — услышанные ответы его тоже вполне устроили. Обыскивающий бывших пленных Хасанов выкидывал на истоптанную траву из карманов немецких мундиров немецкие же зольдбухи с чужими фотографиями, бумажники, фотокарточки мирного времени, зажигалки, портсигары и прочую чужую ерунду, ненужную больше своим убитым владельцам. Еще одним доказательством в пользу бывших пленных послужили их собственные подогнанные по размеру гимнастерки и галифе, извлеченные на свет божий из жестяных противогазовых канистр и скаток на наплечных ремнях.
— Что про немцев рассказать можете, старшина, — поинтересовался капитан. — Что за стрельба вокруг? Откуда среди вас румын?
— Да, — замялся Цыгичко, — сам лично я не больно-то и знаю. Как в плен попался — в сарае с остальными и просидел, покуда на расстрел не вывели. А вот румын, насколько я его непонятные слова уразумел, гутарил, что где-то там (старшина махнул рукой в примерном направлении) ударили наши танки и ихняя конница.
— Ладно, — удовлетворенно кивнул капитан, — допросим и румына. Отправлю в штаб — у них переводчик остался. А немец ваш ничего интересного не рассказывал?
— Да мы и не спрашивали его ни об чем — некогда было. Убегали. Но немчик, доложу я вам, правильный оказался. Шибко нам помог. Своим по дороге не раз зубы заговаривал. Отвлекал. Вы, я прошу, к нему по справедливости отнеситесь. Да он по-русски, как мы с вами балакает. Вы его сами расспросите.
— Господин офицер, — заговорил первым Иоганн. — Я слышал, что с юга наступают ваши танки. Много. Говорят, целая дивизия. Или корпус. С ними румынская кавалерия. Вроде бы, они окружают это село. Наш командир роты рассказывал это фельдфебелю и говорил, что, возможно, придется отступать.
— Сидоренко, — скомандовал капитан, — выдели бойца, пусть отведет союзника и немца в штаб. А сам забирай пополнение, верни им их оружие и распределяй на позиции. Нам сейчас каждая винтовка не лишняя. А у них, я смотрю, и пулеметы, и автоматы, и даже бронетранспортер. Да, и каски им наши, советские, выдай, и пилотки. После погибших должны ведь остаться.
— Спасибо, товарищ капитан, — поблагодарил успокоившийся старшина, — доверие оправдаем. В плен больше не сдадимся — ни-ни! Немцы нас хорошо просветили — чудом живые остались. А одежку мы свою вынесли. О! Глядите. Сейчас переоденемся. Еще к вам просьба: два пораненных у нас, — он кивнул на «ханомаг», — там лежат. Им бы дохтора. А еще двоих мы, у немцев, на околице в кустах приховали. Не смогли унести. Может, еще дождутся, когда вернемся…
Утренний удар вермахта смял и разорвал на части оборону 45-й стрелковой бригады. Многие полегли, сражаясь против превосходящих сил врага, кто-то успел убежать, бросив даже оружие, кто-то попал в плен, но довольно значительная часть, организованно отступив в село и сгруппировавшись вокруг штаба, сумела закрепиться, заняла круговую оборону и держалась, потихоньку истаивая, но отбивая одну за другой атаки тоже притомившихся к середине дня немцев. Удалось отступить со своей изрядно поредевшей ротой и капитану Карпенко, два раза получившему повышение после боев в Польше.
Когда передовой отряд фашистов неожиданно прорвался к самому штабу, контратаку возглавил, вспомнив молодость и Гражданскую войну, сам Лисницкий. С фланга вовремя подоспел, мобилизовавший по своей инициативе кашеваров, обозников и прочих нестроевых красноармейцев батальонный комиссар Матвеев, чудом уцелевший после удара уланской саблей по голове в Польше. С трудом и с большими потерями, но «штыком и гранатой» отбились. Где-то там впереди немецкий прорыв удалось закрыть, а прорвавшихся фашистов разбушевавшиеся от пережитого страха не первой молодости и отнюдь не отменного здоровья бойцы перекололи и перебили всех до единого. Даже в плен никого взять не удосужились.
Одно плохо: пока отбивались, шальной шестидюймовый снаряд, пробив тройной накат бревен, разметал штабной блиндаж вместе с рациями, телефонами и людьми. Запасные рации погибли еще до этого, при налете «юнкерсов». Возможно, оставались еще рации в полках и батальонах, но отправляемые на передовую красноармейцы или пропадали или возвращались с известиями, что там уже немцы и нет возможности пробраться. Разметанная взрывами и посеченная осколками телефонная связь большей частью тоже приказала долго жить, а посылаемые на линию связисты гибли один за другим, не успевая ликвидировать порывы.
Выступление товарища Сталина в полдень в штабе бригады так и не услышали, о том, что Советский Союз официально вступил в войну против Германии и Венгрии — не знали. Но зато они хорошо видели массированные атаки родной авиации на прорвавшегося в нескольких километрах севернее противника, после которых вверх чуть ли не сплошной пеленой поднимались черные клубы дыма; видели в бинокли победные воздушные схватки, оставлявшие небо за эскадрильями краснозвездных самолетов. Чувствовалось, что немецкий успех в зоне ответственности их стрелковой бригады, вооруженной и укомплектованной еще по штатам старого образца, временный. Лисницкий и его старшие офицеры были в курсе, что ударные части Красной Армии располагают новейшей техникой и оружием. Эх, как там у замечательного детского писателя Аркадия Гайдара: «…день простоять, да ночь продержаться…» И они держались, теряя бойцов, экономно расходуя ограниченные боеприпасы и постепенно суживая кольцо своей обороны.
Во второй половине дня почти утихшие было звуки боя вновь усилились к югу от деревни. Ухали разные калибром пушки, рвались снаряды и мины, перекрывали друг друга стрекочущие пулеметы и разрозненная ружейная пальба. С востока опять налетали многочисленной саранчой авиаполки и отдельные эскадрильи «стальных птиц». Сыпали немилосердно на фашистов бомбы с большой высоты или штурмовали, каруселью пикируя друг за другом. Следом гулко заговорили, хотя и не так громогласно, пушки на востоке, аккурат за высоткой, где еще утром окончательно замолчала бригадная гаубичная батарея капитана Долгарева. Захватили ее немцы или артиллеристы успели отступить? Пушки на востоке умолкли. Через время снова заговорили, перекрикивая разгоревшуюся ружейно-пулеметную стрельбу. А там кто с кем воюет? Плохо без связи…
Небольшое просветление в штабе бригады наступило, когда от капитана Карпенко привели румынского союзника и пленного немца. Особенно порадовали сведения сержанта-рошиора. Началась-таки настоящая война. Советский Союз — это вам не Западная Европа. То, что РККА за последние годы основательно возмужала, бывший зэк, а ныне генерал-майор Лисницкий знал не понаслышке. Не доверять сведениям румына повода не было. Его слова вполне подтверждала постепенно перемещающаяся вокруг канонада. Не сами же немцы стрельбой в воздух развлекаются и почем зря тратят порох. И вряд ли они это делают, чтобы остатки их бригады ввести в заблуждение. Не зря, по всей видимости, держимся. Однозначно, не зря. Скоро или немцы отступят, или наши с румынами пробьются…
И часа не прошло, как старшина Цыгичко со своей вырвавшейся из плена небольшой, командой влился в роту капитана Карпенко, а немцы, державшие перед ними оборону, непонятно засуетились. И без бинокля было видно, как то одна, то другая группа гансов покидала насиженные места в недавно отрытых окопах, за разбитыми и целыми деревенскими постройками и растворялась где-то в глубине еще зеленеющих садов и огородов. Совсем недалеко, за восточной окраиной села, неожиданно басом заговорили пушки. Не легкие противотанковые, а калибром покрупнее, как бы, не трехдюймовые. Дай бог, что бы наши. Длинно подключились пулеметы, добавились короткие автоматные очереди, застучали россыпью винтовки.
Неожиданно, еще остававшиеся немцы, торопясь и не скрываясь, подгоняемые офицерами, выделяющимися своими серебристыми погонами и кургузыми автоматами, дали организованного деру в северном направлении. Кое-кто из сержантов и красноармейцев не прочь был бы ударить им штыками вслед, но Карпенко запретил: всех немцев не перебьешь. Если действительно наши или румыны их из села выдавливают — то и без нас, похоже, вполне успешно справляются, а если это германская хитрость? Заманивают, а потом окружат, как в атаку поднимемся, и перебьют. Тогда врывайся через оголенный участок, что сейчас держит рота, и громи остатки бригады изнутри… И стрелять вслед запретил: патронов осталось буквально наперечет, только для отражения атак. А по отступающим… Если действительно бегут — то и хрен с ними.
Хрен действительно оказался с ними. С немцами. Меньше чем через полчаса с той стороны деревни показались настороженно перебегающие фигурки, одетые в защитного цвета форму. Красноармейцы, приняв их за своих, радостно завопили, стали подниматься из окопов, выходить из-за укрытий, размахивать руками и касками. Появившиеся солдаты сперва попрятались, выставив оружие, но не стреляли. А вглядевшись, опустили стволы, закричали и побежали на встречу. Румыны. Хоть это оказались и не свои, не красноармейцы, но все равно союзники, главное, немцев выдавили, разорвали кольцо окружения. Солдаты, одетые в почти одинаковой расцветки гимнастерки, радостно обнимались; галдели, не понимая друг друга; взаимно угощались куревом и содержимым фляжек (у румын вода в них присутствовала очень редко). По улице, где только-только пролегала линия фронта, прошла на рысях, неимоверно пыля, румынская конница. Не меньше эскадрона. Ретирующимся пешим ходом немцам, по-видимому, придется не сладко. Не все успеют добежать до венгерской границы, которую они сегодняшним ранним солнечным утром так бодро и беспардонно нарушили. Да и за границей теперь, когда война объявлена официально, спокойствие они найдут едва ли.
Ударные части танковой бригады полковника Персова, мало-мальски приведя себя в порядок после прорыва не успевшей окрепнуть немецкой обороны, двинулись дальше на запад в сопровождении румынской конницы, уменьшившейся (не считая убитых и раненых) на эскадрон рошиоров, посланный зачистить село. Следом за ударными частями постепенно подтягивались, вторые эшелоны. Так происходило не только на этом небольшом участке Румынского королевства. Еще до заката солнца совместным массированным применением на узких участках авиации, танков и кавалерии, были обрублены, окружены, пленены, а местами и чуть ли не поголовно уничтожены бронетанковые и моторизованные клинья вермахта, ранним утром, как они привыкли к этому в завоеванной Европе, рассекшие тонкую приграничную оборону чужой страны. Неумолимо накатывающиеся следом королевские пехотные части с праведным гневом зачищали собственную территорию, оскверненную наглым вторжением подлого врага.
Иоганн Шмидт после допроса в тогда еще окруженном штабе бригады Лисницкого был посажен в уцелевший от бомбежек и обстрелов сарай к остальным пленным немцам, а после появления в селе румын-спасителей, вместе со всеми отправлен под небольшой охраной пешим порядком дальше на восток. Но вели их недолго — до сидящей просто посреди голого поля большой группы таких же, как они везунчиков (или невезунчиков — это, с какой стороны посмотреть). С одной стороны, конечно, плен это все-таки плен, а не санаторий и даже не родная казарма или полевой лагерь, а с другой — многие их товарищи погибли или тяжело ранены, а те, что в рядах доблестного вермахта успели своевременно отступить — имеют очень большой шанс погибнуть немного погодя. А для пленных война, возможно, уже кончилась, едва начавшись…
Посадили их сюда явно временно, согнав на небольшой тесный пятачок несколько сотен, если не тысячу, солдат и офицеров. Чтобы они не разбежались, русские воткнули стволами в землю по четырем углам их же трофейные карабины без затворов, в полусотне метров от воображаемого заграждения поставили трофейные же пулеметы, а рядом расположили по нескольку солдат. Через одного обер-фельдфебеля, хорошо понимающего русский язык и ставшего при сержанте, командующем охраной, переводчиком, Советы пообещали без предупреждения расстреливать каждого, кто заступит ногой за эту условную черту. Охрана, конечно, не ахти: смять такую, если одновременно кинуться, — не проблема, пусть даже десяток-другой при этом от пулеметов и погибнет. А дальше что? И слева и справа в пределах видимости, и по грунтовым дорогам, и просто по полю, то и дело движутся, в основном на запад, и колонны техники, и конница, и гужевые обозы, и просто шагают пехотные маршевые роты и батальоны. Только рыпнись — еще не успевшие сегодня повоевать солдаты с превеликой радостью начнут веселую охоту за безоружной или даже легковооруженной (оружие охраны) «дичью».
Иоганн обратил внимание, что переводчик явно жался поближе к русской охране, не отходя вглубь импровизированного «лагеря». Сидевший перед ним уже повоевавший в прежних компаниях стрелок с двумя нагрудными знаками: черным «За ранение» и серебристым штурмовым, получив от него сигаретку, взамен пояснил на эльзасском диалекте, что эта вонючая вестфальская свинья помогла большевикам пленить собственных солдат, предательски застрелив лейтенанта и еще двоих, хотевших ему в этом воспрепятствовать. Еще потом и хвастался перед русскими, что, мол, он с ними вместе против поляков в 39-ом воевал. Солдаты решили — ему не жить — задушат при первой же возможности. Но этот вонючий ублюдок, видно, что-то пронюхал и не отходит далеко от своих новых «друзей». Ничего, время терпит. Но до завтрашнего утра он не доживет.
Услышав такое, и так пропотевший за сегодняшний нервный день до хлюпанья в сапогах Ковалев-Шмидт покрылся новыми каплями липкого пота. Как там покойный отец по-русски говорил? «Из огня да в полымя?» Если ему здесь встретится кто-нибудь, кто видел, как он помогал русским выбираться из плена… Иоганн посидел еще немного возле разговорчивого эльзасца и пошел «размяться». Протискиваясь между товарищей по несчастью, переступая через сидящих или прилегших прямо на земле, он, в конце-концов, приблизился к обер-фельдфебелю. Несмотря на общую тесноту, вокруг стоявшего спиной к запретной линии старослужащего, судя по нагрудным знакам и раненного, и в рукопашных два раза побывавшего, было небольшое свободное пространство.
Иоганн решил прикинуться наивным простаком и громко поинтересовался:
— Господин обер-фельдфебель, здесь не занято? Я могу присесть?
Клоцше окинул его недоверчивым пристальным взглядом и устало кивнул, не сказав ни слова. Иоганн уселся лицом к нему, с наслаждением вытянул вперед ноги и оперся на выставленные за спину руки. Прямо через поле, переваливаясь на рыхлых ухабах, к ним направлялась крестьянская телега с большой пузатой бочкой, лежащей на боку. Понурой усталой лошадью управлял немолодой вислоусый румынский солдат. Русский сержант переговорил, в основном на пальцах, с ездовым и пропустил подводу к пленным, крикнув своему переводчику, чтобы тот организовал порядок при «водопое»: если устроят свалку — охрана откроет огонь без предупреждения. Клоцше громко повторил это по-немецки и истомившиеся под жарким августовским солнцем пленные, послушно начали выстраиваться в очередь. Румын развернул свое транспортное средство задом и, взяв лошадь под уздцы, сдал телегой назад, за границу охраняемой зоны. Пока Клоцше организовывал выдачу воды из вбитого в дно бочки деревянного крана, ездовой повесил на плечо винтовку, лежащую до этого в телеге, выпряг лошадь, и повел ее обратно, помахав караульным на прощание заскорузлой рукой. Немного отойдя, он что-то вспомнил, вернулся вместе с послушной лошадью, полез за пазуху и передал сержанту мятый пакет.
Прочитав послание, сержант громко позвал обер-фельдфебеля:
— Эй! Клоцше. Собирайся. Тебя приказано отправить в штаб. Тебя и если еще кто из ваших по-русски разговаривает — тоже.
— Я! — быстро вышел вперед из очереди за водой Иоганн. — Я тоже говорю по-русски. Возьмите и меня. Ну, пожалуйста…
Обер-фельдфебель критически оглядел с ног до головы молодого солдатика и ничего не сказал. Знание русского языка у вызвавшегося Шмидта быстро проверил русский сержант. В штаб немцы отправились под охраной лишь одного ездового. Очевидно, никто не думал, что пленные, в окружении многочисленных масс советских и румынских войск, попытаются убежать. В голове у Иоганна крутились вопросы: в какой штаб их ведут? В русский или в румынский? Румынского языка они не знают. А, если в русский, то почему их ведет румын? Ладно, дойдем — узнаем. Главное — подальше от соратников из его батальона, которые могли видеть, как он помогал убегать переодетым русским.
На робкие вопросы Иоганна, суровый обер-фельдфебель отвечал довольно скупо и неохотно. Конвоир, ведя в поводу коня, спокойно шел на небольшом отдалении сзади, его винтовка, устаревший манлихер, висела за плечом. Немолодой вислоусый дядька, одетый в военную форму, даже не находил нужным держать ее в руках наперевес: справа, слева то и дело попадались спешащие и не очень рвущиеся в бой свои и русские подразделения. Куда этим безоружным швабам бежать?
Прямо навстречу пропылила небольшая танковая колонна: несколько десятков легких русских танков с сине-желто-красными эмблемами уже румынского королевства на башнях. Из открытых люков выглядывали в характерных крупными ребрами черных русских шлемах румынские танкисты и что-то, наверное, обидное, радостно насмехаясь, выкрикивали пленным немцам. Не все румынские танкисты смеялись и радовались: в конце поля, в тени, под длинным холмом, поросшим лесом, одиноко и жалобно распустила лопнувшую гусеницу отставшая бронемашина. Экипаж дружно суетился рядом, с помощью монтировок протягивая ее конец поверх широких обрезиненных катков.
Конвоир жестами и непонятными словами велел пленным немцам идти по узкой дороге, заползающей между деревьев на пологий холм. Велит — надо идти. В лесу русских и румын стало поменьше. Колесной и гусеничной техники не случалось вовсе, разве что обозные подводы и малочисленные пехотные подразделения изредка попадались навстречу или просматривались на поперечных просеках.
Внезапно сзади раздался придушенный вскрик, сопровождаемый звуками борьбы, — пленные молниеносно обернулись — их конвоиру зажимал сзади рот кто-то в черной одежде, похожей на форму танкистов вермахта. Так и есть: на голове, видневшейся из-за румына, узнаваемо чернела пилотка с серебристым орлом родного Рейха. Танкист еще раз ударил обмякшее тело длинным штыком в спину и, схватив под мышки, поволок в сторону кустов.
Клоцше встревожено оглянулся вокруг — никого кроме них на лесной дороге, делавшей в этом месте поворот, не наблюдалось. Он негромко скомандовал Шмидту: «Стрелок, за мной» и, пробежав назад несколько шагов, успел схватить под уздцы лошадь, пока она, лишившаяся хозяина, не ускакала прочь. Клоцше слегка похлопал животину по длинной морде, успокаивая, чтобы не ржала, и потянул за уздечку следом за проломившимся через кусты танкистом, с усилием тащившим по земле расслабленное смертью тело; а слегка растерявшийся, уже, было, совсем смирившийся с русским пленом Шмидт поднял с земли упавшую с плеча зарезанного конвоира винтовку, пугливо оглянулся и, еще не зная: радоваться ему нежданной перемене в судьбе или расстраиваться, побежал следом.
Углубившись в лес, подальше от дороги, все остановились. Больше всех запыхавшийся от физического напряжения танкист устало бросил убитого на траву и выпрямился, вытирая окровавленной рукой пот со лба.
— Спасибо, товарищ, — первым нарушил молчание Клоцше. — Выручил. Ловко ты его зарезал. Не побоялся.
— Пожалуйста, господин фельдфебель, — ответил танкист, вытирая липкую от чужой крови ладонь о траву.
— У тебя есть какой-то план? — спросил Клоцше. — Что ты теперь думаешь делать?
— Пока еще не знаю. Русские кругом. И румыны. Сам я танкист. Механик-водитель. Шварц. Дитмар. Мой экипаж погиб. Весь. Прямо в танке. Нас подбили — взорвался боекомплект. Машина уже была не на ходу, поэтому я снаружи наблюдал за приближением русских. Так и уцелел. А весь наш батальон или тоже погиб, или, может, кому посчастливилось убежать. Не знаю. По-моему, и от всей нашей танковой дивизии практически ничего не осталось… А вы что вокруг видели?
— Да, то же самое. Кругом противник. Вермахт, кто уцелел в этой мясорубке, или отступил, или пленен. Я слышал, что Советы первые объявили нам войну. Теперь уже полноценную. Говорят, их Сталин выступил по радио.
— Что-то наши генералы с этим наступлением не продумали, — покачал головой Шварц. — Зачем нам нужно было в Румынию лезть?
— В Берлине виднее, — пожал плечами обер-фельдфебель. — Мы всего не знаем. Я русский язык понимаю. Слышал, о чем они сегодня говорили. Большевики ударили везде. От Румынии до Польши. От моря до моря. Явно заранее готовились. За дурачков нас считали, когда объясняли концентрацию своих войск на наших границах подготовкой к нападению на Японию.
— А ты, парень, чего такой хмурый? — спросил Шварц присевшего на корточки Шмидта. — Не рад, что я вас от конвоира избавил? Думал в плену отдохнуть?
— Да нет, Дитмар, — не очень натурально возмутился Иоганн. — Что ты! Спасибо тебе, конечно. На свободе всегда лучше, чем в плену у Советов. Вот только, что дальше делать будем? Как из леса высунемся — моментально попадемся. Здесь будем отсиживаться, пока наши снова в Румынию не ворвутся? И сколько может понадобиться ждать?
— Наших можем ждать долго, — покачал головой Клоцше. — Думаю, сейчас в Венгрии сил для борьбы с Советами недостаточно и о наступлении на Румынию думать явно не приходится. А значит, придется нам самостоятельно выбираться обратно, если опять в плен не хотим, где, если узнают, могут не простить смерть конвоира. Заберите у него, — кивнул на мертвого румына, — все, что может нам пригодиться. Труп забросайте ветками. И отойдем еще глубже в лес. Пока. И подождем темноты. Если нас рядом с ним найдут — могут и расстрелять прямо на месте.
— С лошадью пойдем? — спросил танкист.
— Нет. Просто отведем подальше от трупа, разнуздаем и отпустим.
— Господин обер-фельдфебель, — обратился Иоганн. Глядя на мертвого румына, на обмякшем лице которого уже деловито копошились муравьи и мухи, он вспомнил переодетых русских пленных. — А что, если кому-нибудь из нас его форму одеть? И сделать вид, что румын-конвоир по-прежнему ведет пленных немцев?
— А это мысль, — поддержал танкист. — Молодец, парень. Тебя как звать?
— Иоганн.
— А я Рауль, — в свою очередь представился и Клоцше, решив не настаивать на жестком соблюдении субординации, и кивнул на мертвое тело с приоткрытым ртом и остекленевшими глазами. — Хорошо, разденьте его.
Небольшая по размеру форма больше всего подошла Иоганну — «конвоиром» стал он. Чтобы скрыть разрезы и кровавые пятна на спине чужой гимнастерки, Иоганн, как он видел, это делали русские, скрутил в скатку свою снятую солдатскую куртку с брюками и закрепил хомутом через плечо. В довершении маскарада Шмидт, опять же по примеру захвативших его русских, обвязал себе щеку бинтом из индивидуального пакета, найденного в вещах у румына — теперь с полным правом можно мычать в ответ на все вопросы мамалыжников. Танкист распоясался (пленный, как-никак) и отдал свой поставленный на предохранитель люгер с патроном в патроннике Раулю. Хорошо послуживший штык от карабина, оттертый от липкой крови втыканием в землю, он оставил себе. Попробовав разные места, Шварц, в конце концов, просто вложил клинок в левый рукав куртки, придерживая не вмещающуюся под обшлагом рукоятку рукой. В его широкой, черной от въевшегося масла ладони, железная оконечность рукоятки скрылась полностью. Автомат танкиста достался «конвоиру», ничего подозрительного в повешенном на грудь трофее нет.
Предзакатное солнце уже скатилось за длинную вершину вытянутого с севера на юг невысокого холма, время неотвратимо приближалось к сумеркам, еще от силы полчаса и окончательно стемнеет. Решили этого не ждать, а сразу двигаться на запад. Плутая в редких зарослях, выбрались на тропинку, ведущую в нужном направлении, и настороженно зашагали по ней. Сначала вверх, а потом вниз. Уже при выходе на опушку леса, переходящую в хорошо знакомое Клоцше и Шмидту поле, лежащее между высоткой и деревней, остановились. Впереди, недалеко от конца тропинки, призывно горел костерок. У него спиной к ним сидели трое в грязных замасленных комбинезонах. Отдыхали и ужинали. Рядом лежали русские танкистские шлемы. Шварц, шедший первым, замедлил шаг, но Клоцше тихо велел ему двигаться дальше.
Неподалеку от костерка, уже на поле, стоял давешний отставший румынский танк, с уже натянутой обратно починенной гусеницей. Кружили они по лесочку на холме, кружили — и вышли к тому же месту, откуда в него и зашли. Клоцше надеялся спокойно пройти поле и, обогнув виднеющуюся вдалеке деревню стороной, пробраться в темноте к границе. Но, как на грех, у одного из отдыхающих (и слегка подвыпивших) после удачного ремонта румынских танкистов возникла настоятельная потребность пообщаться еще с кем-нибудь, кроме своих привычных товарищей. Он встал, широко улыбаясь: в одной руке грязная измятая кружка, в другой — длинногорлая бутылка местного молодого вина.
Доброжелательный румын что-то, непонятное немцам, затараторил, щедро плеснул в кружку и на свой и без того перемазанный комбинезон и приглашающее протянул угощение Шмидту. «Пленные» немцы прошли вперед, а «конвоир» тщетно пытался избежать общения, мыча и показывая на забинтованную щеку. Подвыпивший шумный румын не отставал. Он стукал Иоганна полной кружкой в плечо, обливая вином и его, лопотал все громче и громче, постепенно переходя с добродушного на явно обиженный невниманием и неуважением тон. Иоганн не останавливался и продолжал упрямо крутить головой. Второй подвыпивший румын поднялся от костра, что-то выкрикивая, и потянулся к кобуре. Шварц, шедший первым, не стал ждать продолжения — шагнул к нему, выхватил правой рукой из левого рукава длинный плоский штык и удачно воткнул его не успевшему достать пистолет танкисту между ребер. Танкист, до упора насаженный на штык, захлебнулся в дикой разрывающей внутренности боли и только кроваво захрипел, ухватившись руками за кулак своего убийцы.
Успел вскочить на ноги и побежать к танку третий сидевший у костра румын.
— Держите его! — негромко выкрикнул Шварц, тщетно пытаясь вытащить штык из впавшего в смертельный ступор вцепившегося в его руки румына. Клоцше достал засунутый сбоку за ремень брюк и прикрытый полой куртки парабеллум и побежал следом.
Тщетно пытавшийся напоить Шмидта первый румын так и не понял, что конвоир ряженный, он все кричал, так и не бросив кружку и бутылку, и показывал, расплескивая вино, Иоганну на побег его подконвойных. Иоганн, боясь выстрелом привлечь еще чье-нибудь ненужное внимание, крепко двинул навязчивого подвыпившего румына прикладом румынской же винтовки в мягкий податливый живот. Задохнувшийся от боли румын согнулся, приседая и, наконец-то, выпустил из рук и кружку, и полупустую бутылку — Иоганн добавил ему окованным железом прикладом что есть силы по голому беззащитному затылку, проламывая с перепуга основание черепа. Стараясь отогнать от себя ужас первого убийства, он продолжал бить и бить по уже неподвижному телу, пока подбежавший Шварц, не встряхнул его сзади за плечо, велев прекратить.
Клоцше к тому времени настиг третьего убегавшего танкиста и, тоже боясь стрелять, прыгнул на него сзади, сильно стукнув узким стальным наплывом рукоятки люгера, предназначенным для крепления приклада, по его ни чем не защищенной голове. Румын упал лицом вниз, от навалившегося сзади тела, но удар рукояткой пришелся вскользь и сознания его не лишил. Невысокому, но крепкому румыну, удалось быстро вывернуться, перехватить руку с оружием и они с немцем стали кататься по земле, в борьбе за этот пистолет и за собственную жизнь. В конце концов, румын оказался сверху и уже почти доворачивал открытый смертоносный ствол на висок его же владельца, когда на помощь подбежали Шварц и Шмидт.
Еще плохо соображающий Иоганн бросил винтовку и просто схватился за парабеллум, отводя его от старшего товарища, а вполне освоившийся с подобранным штыком Дитмар, в крепком крестьянском хозяйстве отца еще до призыва в вермахт, приноровившийся длинным узким ножом с одного точного удара закалывать откормленных свиней, спокойно и без лишних движений зарезал третьего за истекший час человека. Хотя, какого еще человека? Врага-мамалыжника.
Все произошло очень быстро и относительно тихо. Похоже, их кровавая возня в почти опустившихся сумерках не привлекла ничьего внимания. Шварц и Шмидт пошли обирать трупы, а Клоцше внимательно осмотрелся. Далеко впереди и левее, где еще недавно под охраной пулеметов сидели его пленные товарищи, сейчас что-то менялось. Явно в разы добавилось охраны и, похоже, пленных выстраивали в колонну, чтобы увести куда-то в более надежное место, чем просто голое поле.
Что ж, каждому своя судьба. Еще недавно он сам считал, что правильнее не погибнуть бесцельно под гусеницами русских танков, а спокойно сдаться большевикам. И в недолгом плену он совершенно искренне, не думая о побеге, начал сотрудничать с русскими, помогая организовать хоть какой-то сносный быт для своих же товарищей, многие из которых его усилий не оценили, и даже явно грозились убить. Теперь же, совершенно случайно освободившись при помощи прятавшегося в лесу Шварца, Рауль также искренне хотел выбраться к своим, не видя ничего зазорного в том, чтобы убивать всех, кто стоит у него на пути. Хоть румын, хоть, если придется, и русских. Война есть война, считал он. Имеешь возможность — сражайся и убивай, как можно больше врагов. Не имеешь такой возможности — отступай или сдавайся. Кто враг — решает фюрер. И не его дело размышлять, почему русские, в 39-ом бывшие союзниками, сейчас, в 42-ом, стали противниками. Он — солдат. И точка!
— Рауль, — прервал его размышления Шварц, — что думаешь делать?
— Повести сможешь? — кивнул Рауль на стоявший неподалеку румынский БТ-5.
— Надо посмотреть, это старый русский танк. Думаю — справлюсь. Он должен быть не сложнее нашего. Думаешь на танке обратно приехать?
— Думаю. В темноте по полям на нем вполне проскочить можно. Сплошной линии фронта, надеюсь, сейчас еще нет. Утром мы наступали — потом русские ударили… Иди. Пробуй.
Авиационный мотор танка взрыкнул раскрученный электростартером и солидно заурчал на холостых оборотах. Шварц довольно быстро освоился с управлением, покрутившись на гусеничной машине неподалеку от опушки. Новоявленные танкисты натянули поверх своей одежды промасленные и местами залитые кровью чужие комбинезоны, на головы — русские шлемы; трупы затащили поглубже в посадку; загрузились в бронированный трофей и спокойно поехали вслед уже провалившемуся за дальний багровый горизонт солнцу, по большому радиусу объезжая окруженную в поле толпу пленных.
У Клоцше промелькнула шальная мысль освободить эту толпу пленных, уводимых сейчас вглубь Румынии. В принципе, спокойно приблизиться к ничего не подозревающей охране вполне бы получилось. Танк русский, эмблемы румынские. Никто ничего не заподозрит. Потом разогнаться и наматывать на гусеницы растерявшийся конвой, вооруженный лишь легким стрелковым оружием, добавляя при этом паники пушкой и пулеметом. Какое-то количество пленных, естественно, охрана положит из пулеметов, но большая часть из примерно тысячи сможет убежать. Вопрос: надолго ли? Вокруг вплоть до самой границы, а, возможно, и за ней, войска противника. Румыны, русские. Танки, пехота, конница… Как только охрана придет в себя и доберется до ближайшей рации — начнется массовая облава, и будут ли разбежавшихся второй раз брать в плен — это еще вопрос. Вполне возможно прикажут также наматывать на гусеницы, как это сделают они. Опять же, шкурный вопрос. В такой относительно спокойной обстановке, как сейчас, у их троицы есть довольно-таки значительный шанс незамеченными пройти на трофейном танке по вражеским тылам и проскользнуть в разрывы еще не до конца сформировавшегося фронта. А при шумихе с нападением на охрану пленных, охотиться на виновный в этом танк будут очень настойчиво.
Советоваться с товарищами он не стал, взяв принятие решения на себя. Пусть самостоятельно выживают в плену туда попавшие, а им лежит дорога на запад. Стемнело окончательно, и Шварц, не скрываясь, включил фары.
Румынское королевство, где 25 августа 1942 года начались широкомасштабные боевые действия между Германией и Советским Союзом, не было основной ареной качественно нового витка второй всемирной бойни. Румыния была, скорее, провоцирующим Германию запалом, а основные действия развернулись на территории поделенной почти три года назад Польши и исконно германской Восточной Пруссии. Если для вторжения в Румынию Гитлер не успевал собрать в Венгрии достаточно мощную наступательную группировку в помощь имеющимся собственным мадьярским силам, то в Польском генерал-губернаторстве и севернее, в Восточной Пруссии, вплоть до берегов Балтийского моря, дислоцировалось значительное количество пехотных, моторизованных и танковых соединений вермахта, подкрепленных разнообразными по типу эскадрами люфтваффе. И это не считая старых, давно на границе обустроенных (впрочем, очень сильно не дотягивающих до линий Мажино, Маннергейма, Зигфрида и им подобных) и новых, еще не полностью и не везде доведенных до ума оборонительных рубежей.
Как-никак, но в планах Адольфа Алоизовича после неминуемой победы на Западе предусматривался обязательный «Дранг нах Остен» («Натиск на Восток»). Но не сейчас. Сейчас лучшие доблестные войска Рейха вместе с союзниками тщетно пытались задавить бессовестно сопротивляющуюся Югославию, которая совершенно непонятно почему не развалилась в течение нескольких дней на части, а еще, подлая, смела и болезненно огрызаться. Почти сразу добавились проблемы в Болгарии, а за ней и в Венгрии. Отдавая приказ вермахту и люфтваффе атаковать в край обнаглевшую от безнаказанности Румынию, Гитлер до последнего продолжал вести переговоры по дипломатическим каналам с Советским Союзом, впрочем, начиная понимать, что его целенаправленно загоняют в угол. И делает это ни кто иной, как дорогой партнер по разделу сфер влияния в Восточной Европе Иосиф Виссарионович.
Если сравнивать нынешние германские силы на восточных границах Рейха с 22 июня 1941 г. в прошлой исторической реальности, то количественно они, где на четверть, а где и на треть, особенно в танках, уступали. Это для СССР был плюс. Минусом было значительно большее количество имевших опыт реальных боевых действий солдат и офицеров и более качественное, чем тогда, усовершенствованное за лишний год боев вооружение. Но и Советский Союз был теперь не тот. Совершенно не тот. Красная Армия к концу августа в достаточной мере отмобилизовалась (для войны с Японией, три ха-ха) и сосредоточилась на намеченных направлениях. Пусть имевших реальный боевой опыт бойцов и командиров было в ней, сравнительно с вермахтом, и немного, но зато в достаточной мере обученных — в разы прибавилось. Во многом в положительную сторону отличались ситуация и по сравнению с весной 1944 года, когда советские войска на многих участках фронта с боем и долгожданной радостью, наконец, перешли свою западную границу.
Не было, как тогда, неописуемо огромных безвозвратных потерь в живой силе и технике во время тяжких отступлений и обратных кровопролитнейших наступлений по родной земле. Не было миллионов военнопленных, часть из которых по разным причинам даже пошла в услужение врагу, в том числе и в боевые части. Не было угнанной на работу в Германию молодежи, позволяющей высвобожденных с этих рабочих мест немцев направить в армию. Не было громадного количества захваченных складов с боеприпасами, вооружением, топливом, продовольствием и всем прочим, так необходимым для ведения войны. Не было брошенной на дорогах отступлений и на полях сражений почти не поврежденной техники, быстро приспосабливаемой немцами для боев против РККА. Не было массовой эвакуации, с прекращением производства, заводов и фабрик; сожженных и захваченных колхозных полей и ферм; разбомбленных транспортных узлов и путей сообщения; затопленных и обрушенных шахт; взорванных электростанций и прочего, прочего, прочего… Ничего этого сейчас не было. СССР успел не только качественно перевооружить и обучить значительную часть своих вооруженных сил, но и в относительно достаточном количестве накопить стратегические запасы для ведения наступательных действий на чужой территории.
Кроме значительных успехов в экономике и вооруженных силах, официальными и тайными усилиями добились громадных успехов и на не менее важном, дипломатическом фронте. Чего стоит только сразу, а не в 1944 году сражающаяся плечо к плечу вместе со всеми своими вооруженными силами королевская Румыния; нейтральная, а не атакующая с севера Ленинград и Карелию Финляндия, пусть даже и не желающая сама участвовать в нападении на Третий рейх; очень вовремя сковавшая значительные силы Германии, Италии, Венгрии и Болгарии устоявшая при нападении Югославия; все еще успешно сражающаяся и помогающая ей Греция?
Удачно и дальновидно поработали и с Прибалтикой. Не вводя в 1939 году в эти три небольшие, но гордящиеся своей независимостью республики войска, хитро попыхивающий из трубочки дымком «Герцеговины Флор» в прокуренные насквозь усы товарищ Сталин дождался-таки настоятельной просьбы об этом уже со стороны их собственных буржуазных правительств в октябре 1941 года. Слишком наглядно херр Гитлер показал на примере стран Северной Европы свою «джентльменскую» приверженность к выполнению договоров о ненападении (да и с Польшей у него такой договор тоже имелся). В противоположность ему, неожиданная дружба с Советами румынского короля Кароля II, особенно после весьма успешного разгрома нагло вторгшихся в Северную Трансильванию мадьяр тоже наглядно показала, но уже всю выгоду от сотрудничества с русскими, пусть даже и коммунистами.
Товарищ Молотов, возглавляющий переговоры, немного покочевряжился, не торопясь сразу соглашаться на то, чего сам исподволь и добивался, и, повысив цену за «охрану» территории, бросил шляпу оземь: «Эх, господа прибалты! Где наша не пропадала. Возьмем и вас под свою надежную защиту». И взяли. Заранее подтянутые в Белоруссию и Ленинградский военный округ соединения Красной Армии, чистосердечно встречаемые цветами и улыбками большей части местного населения, двинулись по дорогам на защиту братских прибалтийских народов, почти два столетия входивших в состав еще царской России. Через непродолжительное время на подготовленные аэродромы перебазировались полки сталинских соколов, а в порты гордо зашли надраенные, как на парад, корабли Краснознаменного Балтийского флота. В местную жизнь, в том числе и политическую, как до этого и в Румынском королевстве, Советский Союз совершенно не вмешивался. Вели себя «оккупанты» чрезвычайно вежливо и тактично. Для многих местных жителей от фабрикантов-коммерсантов до рабочих и мелких фермеров их многочисленное присутствие принесло даже не абы какую материальную выгоду. А с немногими недовольными русским военным присутствием весьма успешно боролись собственные службы безопасности и полиции республик, негласно, правда, прибегая и к помощи вездесущего и более опытного НКВД.
Так же как в Румынии, Советский Союз по, считай, бросовой цене уступил союзникам свои устаревшие легкие танки, артиллерию, самолеты и стрелковое оружие. А для их освоения, естественно, выделил и своих инструкторов (и военных советников). Если уже через полгода-год каждая республика сможет выставить на случай войны хотя бы по одной полнокровной и хорошо обученной стрелковой дивизии или даже корпусу, подкрепленному танковым полком (пусть даже легким) или хотя бы парой батальонов — это будет совершенно не лишним подспорьем для Красной Армии. Пусть и господа прибалты за мир в Европе сражаются, не одному же Советскому Союзу все на себе тащить.
Распределились части Красной Армии по трем небольшим (в одном только Ленинграде вместе с областью населения — почти как во всей Прибалтике) государствам неравномерно. Больше всего советских войск разместилось в граничащей с Восточной Пруссией и оккупированной немцами северо-восточной части Польши Литве — меньше всего досталось на долю Эстонии. Почти все лето союзные служивые провели в полевых лагерях и на полигонах, до изнеможения совершенствуясь в боевой подготовке, и на строительстве оборонительных рубежей. Поближе к границе неотвратимой железной поступью гусениц, колес, копыт и солдатских ног они двинулись только лишь на рассвете 25 августа. В готовности № 1 застыли на полевых и стационарных аэродромах полнокровные полки краснозвездной бомбардировочной, штурмовой и истребительной авиации; заранее развели пары на внешних рейдах суровые корабли Балтфлота. Немногим позже волей-неволей пришли в движение и собственно литовские вооруженные силы, тоже подтягиваясь поближе к своей западной сухопутной границе.
Полдень 25 августа 1942 года. Речь товарища Сталина с одновременным приказом Западному (Белорусскому) и Киевскому военным округам, Прибалтийской и Румынской группам войск перейти западные границы… Военные округа, заранее разделенные каждый на несколько фронтов, одновременно начали боевые действия в соответствии с разработанным планом…
Все получилось в какой-то степени зеркально с 1941-м годом в прошлой исторической реальности. Тяжело бронированные клинья Красной Армии при массированной поддержке авиации атаковали почти на всем протяжении общей границы. Но, естественно, не везде с равной силой. Такие же, как тогда охваты и рассечения с окружениями, такие же массированные налеты авиации, но, не по мирным городам, для поднятия паники и запугивании населения, а по местам сосредоточения войск, по аэродромам, транспортным узлам, штабам, складам, военным заводам и прочим, значимым именно в военном отношении объектам.
Если, например, в прошлой реальности два германских армейских корпуса из группы армий «Север» ударом на юг и юго-запад из Сувалкского выступа вместе с тремя корпусами из группы армий «Центр», рванувшими им навстречу из района севернее Бреста, подкрепленные танковыми группами, сперва «срезали» Белостокский выступ на территории Белоруссии, а через шесть дней вообще взяли Минск, окружив, уничтожив и пленив при этом почти три советские армии, то теперь мощные удары были направлены со стороны глубоко вдающегося в занятую немцами территорию самого Белостокского выступа на севернее расположенный Сувалкский выступ и более южный Замостьевский «нос». Били сильно и больно. Было чем.
1-й танковый корпус генерал-лейтенанта Катукова наступал на узком участке границы южнее небольшого польского городка Августова, находящегося в советской зоне «миролюбивого освобождения». Водных преград перед ним не имелось. Августовский канал, соединяющий реки Неман и Бебжу, тоже находился на советской стороне. На своей с боем отхваченной в 1939 году части Польши немцы к этому времени успели построить в приграничье полосу обороны. На танкоопасных направлениях были прорыты линии рвов и траншей, усиленных дзотами и блиндажами; редкими наростами перекрывали дороги и поля приземистые бетонные доты с бронеколпаками, оснащенные пулеметами и пушками не крупнее 75-мм, часто трофейными. Некоторые отдельные полосы и участки даже минировались, заботливо ограждаясь предупредительными табличками «Achtung! Meine!». Несколько дальше располагались открытые и лишь замаскированные сверху позиции артиллерии, от противотанковой — до гаубичной и зенитной. Но, то ли немцы просто не успели до конца завершить задуманное, то ли понадеялись, что они успеют напасть на «колосса на глиняных ногах» первыми и мощные укрепления им не понадобятся вовсе. Зачем тратить лишние силы и средства на укрепления, которые очень быстро окажутся в собственном тылу?
Кроме охраны приграничья, немного дальше, в Сувалкском выступе и еще западнее, в Восточной Пруссии, дислоцировались одна общевойсковая армия вермахта и еще не полностью укомплектованная по штатному расписанию 3-я танковая группа, часть сил которой именно сейчас застряла в боях в упрямо сопротивляющейся Югославии.
Германские сухопутные и воздушные силы на этом направлении, как и на остальном протяжении советской границы, были, где на четверть, а где и на всю треть меньше, чем 22 июня в прошлой реальности. Не задавшийся с первого дня захват Югославии оттянул на себя довольно значительные силы. Свою значимую лепту подкинула и Румыния, старательно провоцировавшая немцев в Болгарии и Венгрии.
Танковый корпус Катукова, как и большинство корпусов, развернутых для атаки с польской территории, почти в полтора раза превосходил советские танковые корпуса, направленные заранее в союзную Румынию. Отличие было и количественным и качественным: вместо двух танковых бригад — три (одна — тяжелая, укомплектованная кроме Т-34 двумя батальонами КВ-3). Кроме того по одному батальону тяжелых танков прорыва, с броней, практически недоступной ни одному ныне существующему германскому орудию (кроме 88-мм зениток) находилось и в каждой «обычной» бригаде. В пользу самоходных КВУ-152 в артиллерийских полках усиления были сокращены батареи СУ-85, а вместо одного дивизиона залповых систем ЗС-15 — имелось целых два.
Действуя с северного фаса Белостокского выступа (и на многих участках границы так же) Красная Армия нарушила принятые чуть ли не повсеместно (особенно в вермахте) правила широкомасштабного наступления. Нарушила и по времени начала, стартовав в полдень, и по очередности участия в нападении различных родов войск. Первой была не авиация. Бог войны поначалу тоже застенчиво помалкивал.
Получив приказ, спокойно и привычно, как у себя дома где-нибудь в Приволжском военном округе, батальонная колонна тридцатьчетверок на небольшой скорости просто и неотвратимо поползла по шоссе, тянущемуся серой лентой асфальта на другую сторону границы. Предупрежденные советские пограничники, обыденно, как для гражданского транспорта, подняли шлагбаум и отодвинулись в сторону, но их германские коллеги, этого делать не стали. Они что-то, неслышимое за ревом мощных дизелей, кричали и глупо размахивали жезлами регулировщиков с широкими красно-белыми жестяными кружками на концах. Ну да, так советские танки по вашему требованию и остановились; вы бы еще в свисток посвистели. С небольшим отставанием параллельно танкам по встречной полосе движения потянулась колонна грузовиков, набитых тесно сидящими в открытых кузовах красноармейцами.
Передний танк, не замедляя ход, спокойно снес опущенный деревянный шлагбаум и поскрежетал широкими траками по асфальтированной дороге дальше. У пограничного наряда хватило ума не бросаться под гусеницы и не стрелять из своих карабинов, а ретироваться куда-то в бок. У кого ума не хватило, так это у командира станкОвого пулеметного расчета, расположившегося неподалеку за штабелем мешков с песком. Он зачем-то приказал наводчику открыть огонь по смотровым приборам первого танка. Но наводчик не попал — все триплексы остались целы. Первый танк спокойно проследовал дальше, а густой шквал свинца абсолютно безвредно хлестнул по следующей тридцатьчетверке, которая, получив разрешение, покинула строй и всей своей немалой массой буквально не почувствовав под собой препятствия, размазала и вдавила в землю обнаглевшую пулеметную позицию.
Расчет разбежаться успел — преследовать его никто не стал. Сбоку от дороги неподвижной огневой точкой застыл с давно заглушенным мотором французский трофей, легкий «рено» R-35. Из двух членов экипажа на месте присутствовал только командир-наводчик — водитель отлучился за обедом. На всякий случай, мало ли, может, гусеницу кому повредит, первый танк с расстояния в полсотни метров, не останавливаясь на ровном шоссе, положил бронебойный снаряд прямо под башню «французу», в закрытый водительский люк. Легко проломившийся через люк снаряд не дал ни единого шанса выжить успевшему соскочить на свое боевое место у спаренной пулеметно-пушечной установки низкорослому унтеру.
На выстрелы из недалекой кирпичной казармы выскочили пограничники с винтовками и, не успев разобраться в ситуации, клацая затворами, побежали к пропускному пункту ловить нарушителей. Из третьего танка по ним заработал спаренный пулемет — немцы распластались на земле. Второй танк, и так выехавший из строя, ускорился в их сторону и едва не раздавил — в последнюю минуту пограничники, предпочтя смерть от пули гибели под гусеницами, дружно поднялись и бросились врассыпную. Гоняться за ними тридцатьчетверка не стала и, снова ускорившись, заняла свое место в колонне.
На выезде с контрольно-пропускного пункта немцы успели забетонировать по обе стороны от дороги два приземистых дота. При строительстве они использовали бронеколпаки и уцелевшее вооружение с захваченной и уже в том месте им не нужной линии Мажино: крепостные пулеметы рейбели и противотанковые 47-мм пушки «пюто». Со ста метров «француженки» брали чуть больше 100 мм брони, но это, если по нормали. А сильно наклоненные сплошные лобовые плиты и полукруглая приплюснутая башня Т-34 была им не по зубам. Даже практически в упор.
После первых попаданий и последовавших за ними рикошетов передний танк огрызнулся ответно, но попасть в движении у него все не получалось, а толстая железобетонная стена трехдюймовыми снарядами не бралась по определению. Пришлось делать короткую остановку и спокойно выцеливать амбразуру. В помощь остановившемуся товарищу разъехались веером и замерли поперек дороги и на обочинах два танковых взвода, все шесть машин. Короткая неравная дуэль, и чьи-то бронебойные снаряды с кинжальной дистанции, в конце концов, угодили в узкие амбразуры, с легкостью пробили доступные их мощи орудийные маски и разорвались внутри. Следом сбили полукруглые пулеметные бронеколпаки, чтобы не досаждали пехоте в автотранспорте, снова построились в походную колонну и двинулись дальше, постепенно ускоряясь. Эффект внезапности, судя по всему, закончился — дальше их, к бабке не ходи, будут ждать и, чем скорее они навалятся на немецкий рубеж обороны (ерунда у самой границы в счет вообще не идет), тем больше будет шансов преодолеть ее с наименьшими потерями.
Внезапно все танкисты, кто наблюдал в перископы обстановку за бортом, от мехводов до командиров экипажей, буквально вздрогнули, заметив над своим машинами никогда прежде невиданные стрелы с огненными хвостами, тесными стаями пронесшиеся в нескольких сотнях метрах над ними. Стрелы мчались широким густым фронтом, нагоняя друг друга; летели они чуть помедленнее трассеров бронебойных снарядов, но след оставляли несравнимо более яркий и дымный. Звук полета, если он и доносился, скрадывался громким привычным рокотом собственных танковых дизелей. Впереди, не меньше, чем в километре, стрелы пошли на снижение и там, где они вонзались в землю, после коротких вспышек, вставала сплошная высокая стена серо-черного клубящегося дыма и взметенной земли.
Даже повоевавшие в Испании, Монголии, Польше или Китае танкисты такой монументальной широко раскинутой площади почти одновременного поражения еще не наблюдали ни при артобстрелах, ни при бомбежках. О новом совершенно секретном оружии слухи ходили. Довольно разные и противоречивые. Старательно зачехленные брезентом зисовские трехтонки с непонятными установками на месте обычных кузовов совершенно от солдатских глаз не скроешь, хотя бдительная охрана автоматчиков с погонами и околышами НКВД не подпускала к ним и на пушечный выстрел. Но это на стоянках. А ехать им все равно приходилось по общим дорогам, хоть, чаще всего и ночами, и различные домыслы о них любопытный и неутомимый беспроводной солдатский телеграф исправно разносил. Стаи огненных стрел в небе иссякли, но дымное марево впереди не опускалось и не рассасывалось, наоборот, в нем, то там, то сям, начинали проступать ярко разгорающиеся очаги пламени, красочно мигающее вспышками.
Поневоле замедлившиеся передовые танки, снова стали увеличивать скорость; по рациям поступила команда первой роте перестроиться для атаки в боевой порядок уступом вперед. Три танка первого взвода пошли по самому дорожному полотну и обочинам; остальные два взвода, немного поотстав, трамбовали лязгающими гусеницами землю по бокам; а танк командира роты, не покинувший шоссе, двигался позади всех.
Сзади передовой роты разворачивались к бою остальные танковые подразделения первого батальона. Пехота продолжала ехать в грузовиках, не сходивших с дороги. Высоко в частично покрытом кудрявыми кучевыми облаками небе закружились прилетевшие с востока юркие самолеты. Свои самолеты. Встречного огня все не было, настороженные танки, натужно ревя моторами, лязгая сталью, сизо пыхтя из глушителей сгоревшей соляркой, продолжали неудержимой грозной лавиной накатываться вперед. Пониже истребителей несколькими эскадрильями, медленно проплыли по небу краснозвездные штурмовики. Барражирующие истребители переместились вслед за ними. Через небольшой промежуток времени, спереди донеслись перекрывающие громкий рокот танков глухие чуть ли не сплошные разрывы.
Когда танки приблизились к широкой и длинной полосе, где окончили свой недолгий полет огненные стрелы, сквозь не полностью осевшую пыль и не до конца развеявшийся чад экипажи через смотровые приборы разглядели старательно перепаханное еще курящимися дымом воронками искореженное поле. Виднелись осыпавшиеся капитальные траншеи, укрепленные досками; разметенные прямыми случайными попаданиями бревна блиндажных накатов; поникшие стволами, с изорванными щитами и торчащими вверх станинами низенькие противотанковые пушки; развороченные или черными клубами догорающие грузовые и легковые автомобили; брошенные экипажами подбитые или, на первый взгляд, неповрежденные танки. И трупы. Множество неподвижных тел в серо-зеленых полевых куртках, припорошенных землей. И целых тел, и кошмарных, для еще не очерствевших душой и непривыкших к ужасам войны необстрелянных бойцов, да и командиров, безобразно развороченных останков.
Хорошо еще, что подробности в большой степени скрывались дымом и пылью, да и обзор через танковые приборы наблюдения был не ахти какой широкий. Но жалеть никого не приходилось: или мы их — или они нас. Уж лучше, пусть они дохлыми кусками падали валяются, чем мы. Не нужно было первыми войну в Европе развязывать.
Поначалу советские танки не стреляли: для них совершенно не наблюдалось стоящих их грозного внимания целей. Снизив скорость, они осторожно ползли вперед, иной раз, скорее из еще мальчишеского желания разрушать, чем для пользы дела, втаптывая широкими гусеницами и так покореженные или совершенно целые, брошенные расчетами, пушки еще глубже в мягкую землю; сминая толстостенными броневыми корпусами догорающие или, на первый взгляд, уцелевшие автомобили; утюжа своим многотонным весом слегка выпуклые укрытые дерном холмики блиндажей, изрядно пугая потрескиванием бревен схоронившихся под ними уцелевших немцев.
Первая полоса германской обороны скоро закончилась. Преодолели ее, можно сказать, фактически без боя. Во всяком случае, без потерь. Впереди, слева от шоссе, лежало небольшое, километра полтора-два в глубину, голое поле, ограниченное сзади продолжающей дымиться рощей. А поле справа тянулось еще дальше, плавно ныряя в лощину и снова поднимаясь пологим, поросшим лесом холмом через несколько километров. Дымящейся роще, похоже, тоже порядком досталось или от непонятных огненных стрел, или от краснозвездных самолетов. По полям беспорядочно улепетывали фигурки в чужой форме и глубоких касках. Кто-то держал в руках оружие, кто-то потерял его или в панике бросил.
Танки, не дожидаясь своей пехоты, ускорились и, переваливаясь на неровностях уже вспаханной под озимые почвы, устремились вдогонку. Вскоре они стали настигать первых запыхавшихся перепуганных беглецов. Командир роты велел экипажам не трогать фашистов, если они будут сдаваться. Но до смерти перепуганные ужасом реактивных снарядов немцы, даже те, кто вовсе не прочь был бы сохранить свои жизни в плену, продолжали, спотыкаясь в рыхлых бороздах, бежать дальше. Метров со ста некоторые наводчики принялись расстреливать самых отставших из спаренных пулеметов в спины. Больше не со зла и не для пользы дела, а, скорее, из охотничьего азарта и усовершенствования навыков стрельбы в движении да по движущимся же целям.
Настигнутые пулями немцы валились на землю, танки все приближались. Вскоре к охоте на вспугнутую «дичь» подключились и механики-водители. Одни давили только тех, кто сам невезуче попадался им на пути, все равно, под хищные гусеницы или под безжалостный удар сходящихся под острым углом лобовых плит. Другие же специально виляли тяжелой машиной по сторонам, норовя передавить как можно больше проклятой, захватившей почти всю Западную Европу, а теперь такой перепуганной и беззащитной, немчуры. Лишь до немногих фашистов вовремя дошло, что убегать от русских гусеничных машин бесполезно — все равно догонят. Они поворачивались навстречу злобно ревущей бронированной смерти и поднимали повыше безоружные руки. Кому-то везло: их, откровенно сдающихся, не трогали; кому-то нет: их или случайно или специально не замечали и мучительно втаптывали, выдавливая как из тюбика жизнь, в податливую польскую землю.
Поверху, натужно гудя в синей вышине, неспешно проползли с советской стороны новые армады самолетов. В этот раз двухмоторных, бомбардировщиков. Разгружались они где-то дальше, за горизонтом, из танков взрывы бомб были не видны, только громыхало вдалеке изрядно. Когда до рощи оставалось с полкилометра, ее задымленная опушка ожила навстречу советской броне частыми огоньками пушечных выстрелов. Пронеслись быстрые трассеры; те, которые попадали в танки, безвредно рикошетили от толстой брони наклонных лбов и приплюснутых башен и рвались уже в воздухе. По команде командиров экипажей, заряжающие заменили заранее вставленные в стволы бронебойные выстрелы на осколочно-фугасные и открыли встречный огонь. Били с ходу, без остановок, снимая с взрывателей колпачки для осколочного действия. Германские 37-мм пушки одна за другой накрывались темными разрывами и выходили из строя.
Третий взвод, наступающий справа от шоссе, выдвинулся уступом вперед и, прекратив стрельбу, резко увеличил скорость. Комья земли так и летели, выбрасываемые назад широкими траками. Когда взвод вышел на уровень лежащей за шоссе рощи, во фланг ему дружно ударили пушки, замаскированные вдоль дороги. Там были те же противотанковые «колотушки», безвредные даже для толстых бортов тридцатьчетверок, но одному танку гусеницу они перебили, частично разворотив и широкий обрезиненный опорный каток. «Разувшаяся» машина поневоле остановилась, слегка развернувшись в сторону рощи, навела башню и спокойно открыла огонь. Ее товарищи, проехав еще немного вперед, тоже остановились, разом повернулись к лесу передом и присоединились к обстрелу. Опушку вдоль шоссе быстро затянуло взметенной землей вперемежку с едким тротиловым дымом.
Увлекшиеся стрельбой по роще, танкисты не заметили, как им во фланг из недалекой, в километре, балки выползли серые вражеские машины прямоугольных очертаний. Десяток «троек» и несколько «двоек». Но их вполне вовремя заметили из наступающей следом за ними соседней роты и предупредили по рации. Хорошее дело радиосвязь. Два не потерявших ход танка крутнулись, разметывая землю, на месте и повернулись скошенными лбами к медленно наползающей на них развернувшейся в боевой порядок вражеской группе; а третий продолжал отстреливать обнаружившие себя в роще огоньками выстрелов позиции противотанкистов.
Первыми, делая короткие остановки, открыли огонь немцы. Высверки угодивших в неподвластную их 50-мм калибру советскую броню снарядов — полетевшие из двух трехдюймовых стволов трассеры в ответ. Думая, что с уменьшением дистанции, они все-таки смогут поразить непробиваемых русских, серые угловатые коробки на узких гусеницах целеустремленно поспешили вперед. То одна, то другая останавливалась для очередного выстрела и снова упрямо ползла, в основном, поближе к собственной гибели. Бронебойно-трассирующие 76,2-мм снаряды, выпущенные из длинноствольных башенных орудий, с легкостью прошивали вертикальную лобовую броню «троек» и рвались внутри, разнося в замкнутом пространстве неживые механизмы и уничтожая совершенно бессильные им противостоять мягкие живые тела.
Часть остановившихся германских панцеров уже дымно пылала, а один взорвался, высоко подкинув футбольным мячиком собственную башню. Из некоторых танков успели выбраться через боковые и верхние люки черные фигурки экипажей, но стрелять по ним из спаренных пулеметов было некогда. Лишь потеряв шесть танков, немцы, наконец, сообразили, что их атака совершенно бесполезна и глупо самоубийственна. Две из оставшихся на ходу «троек» начали медленно пятиться, продолжая бессмысленно огрызаться из пушек; а остальные, более умные, развернулись и понеслись к спасительной балке на полной скорости.
Приблизившаяся вторая рота тоже открыла огонь по отступающим фашистам. Причем прямо сходу и с большой дистанции. Две медленно пятившиеся серые машины подбили; остальным, кроме ярко полыхнувшей от единственного удачного снаряда в корму «двойки», удалось благополучно скрыться. Из балки по крутой траектории дружной стаей вылетели посвистывающие в полете 81-мм «гостинцы» от тяжелых минометов. Их разрывы высоко вздыбили землю в нескольких сотнях метрах от второго взвода. Где-то в окопах на склоне балки наверняка притаился корректировщик — тридцатьчетверки ждать его поправки не стали и, кроме «разутого» собрата, продолжавшего обстреливать рощу, устремились вперед. Новая серия разрывов легла неподалеку от того места, которое они только что покинули. Вторая танковая рота тоже ускорилась и, прекратив огонь, понеслась следом.
К месту боя приблизились широко рассыпавшиеся по полю остальные танковые батальоны бригады и машины с пехотой. Из кузовов остановившихся на шоссе и обочинах грузовиков, откинув задние борта, сноровисто выпрыгивали солдаты, строились и, приведя оружие в боевую готовность, взводными и ротными группами дружно бежали в поле следом за танками.
Первый и третий танковые взводы первой роты, дождавшись автоматчиков, приблизились к опушке рощи и окончательно зачистили полуразбитые позиции на ней от дезорганизованных остатков вермахта. Тех, кто вовремя не успел или не сообразил убежать в лес, вмяли в землю, постреляли из автоматов и пулеметов, подорвали в блиндажах гранатами, поднявших руки — пленили.
Два танка из второго взвода медленно подползли к спуску в балку и остановились. Обзор через приборы был невелик, соваться вниз без пехотного прикрытия не хотелось — опасно. Броня, она у них, конечно, толстая, но пожечь их вплотную подобравшиеся незамеченными враги могут вполне. Зачем излишне рисковать? Пока ждали подхода автоматчиков, слегка постреляли из спаренных пулеметов по видневшимся на пологом склоне балки редким немцам. Попасть, вполне возможно, и не попали, но пригнуться и не отсвечивать — заставили. Откуда-то из глубины балки продолжали, как часы, работать минометы; едва заметные в полете посвистывающие стайки мин по-прежнему круто взлетали вверх и обрушивались среди наступающих порядков советской бригады. Для танков их разрывы были практически безвредны, а прямые попадания в более тонкую верхнюю броню — маловероятны, но бегущие следом автоматчики падали от осколков и ударных волн.
По краю балки змеилась малозаметная траншея, с бруствером, укрытым подсохшим дерном. Кое-где ожили пулеметы в замаскированных приземистых дзотах. Немцы попробовали было плотным ружейно-пулеметным огнем прижать бегущих за своими танками автоматчиков. Это никуда не годилось. Давать свою пехоту в обиду танкисты не собирались. Один танк остался на месте, с близкого расстояния расстреливая из опущенной длинноствольной пушки замеченные пулеметные гнезда; а другой, командира взвода, медленно заполз на ближайший перекрытый бревнами и слоем земли дзот, грузно повернулся на месте, частично провалив холмистую крышу и пополз вдоль траншеи, слегка виляя по сторонам и обрушивая ее капитально подшитые досками стенки то спереди, то сзади, захоранивая живьем или в раздавленном состоянии ее не успевших убежать защитников.
Разбушевавшийся над траншеей танк немцы, в конце концов, остановили, геройски сунув связку гранат под гусеницу, но до конца уничтожить не смогли — пытавшихся на него забраться солдат сшибали танковые спаренные пулеметы товарищей и подбегающие автоматчики. Скоро подоспело подкрепление и еще остававшиеся в траншее немцы, кто успел, ретировались по ходам сообщения вниз, в балку. Оставшийся на ходу единственный танк третьего взвода первым медленно подполз к самому краю лощины и внезапно тяжело содрогнулся от попадания. Снаряд, метко поразивший его в нижнюю наклонную лобовую плиту, похоже, сумел преодолеть всю ее не малую 90-мм толщину и разорвался в боевом отделении: из всех имеющихся щелей и отверстий порскнули быстро рассосавшиеся в теплом августовском воздухе струйки серого дыма. Боекомплект не детонировал, пары солярки не вспыхнули, но машина неприкаянно замерла, и лишь дизель продолжал рокотать на холостых оборотах; никто из экипажа наружу не показывался.
Подошедшие на помощь танки второй роты благоразумно остановились, не доезжая до края балки; вперед на разведку настороженно побежали несколько автоматчиков. Они заранее упали на землю и быстро поползли вперед. Выглянули. Снизу по краю балки забили по их каскам пулеметы, но красноармейцы вовремя успели отодвинуться. Один, сержант, отполз назад, поднялся и, придерживая свисающий на ремне через плечо автомат Симонова, побежал к танку комроты. Внизу разведчики успели разглядеть широкую лощину, плотно забитую гансами: множество гусеничной и колесной техники, укрытой ветками и камуфляжными сетками, длинноствольные пушки, похоже, зенитные и полным-полно солдат.
Командир второй танковой роты связался с командиром своего батальона, доложил обстановку и координаты зловредной лощины. Комбат передал просьбу в штаб бригады. Ответ прилетел довольно быстро. Сперва по лощине отработали по полной программе 82-мм батальонные минометы. Двухбатарейный дивизион. Трехтонные ЗИСы, перевозившие кузовах разобранные на три составные части минометы, приблизились к полуразрушенным немецким позициям у дороги; расчеты прытко выгрузили свою нехитрую, но действенную технику на землю и собрали в рабочее состояние уже в слегка расчищенных лопатами окопах. Следом поднесли металлические лотки на три мины каждый и деревянные укупорочные ящики на десять и — «огонь!». С нескольких мин батарейцы пристрелялись и стали бить частыми залпами по вражескому скоплению внизу.
Следом степенно подполз тяжелый дивизион более медлительных самоходных КВУ-152. Массивные неповоротливые самоходки свернули в поле, не скрываясь, спокойно развернулись в линию, задрали повыше толстые стволы и начали пристрелку. После третьего снаряда, удачно легшего в середку лощины, — принялись бить залпами. Как доложили по рации осмелевшие разведчики, больше не получающие пулеметные очереди снизу, большинство мин и шестидюймовых снарядов рвались прямо посреди укрывшихся в лощине немцев. Видны очаги возгорания и вторичные взрывы. Пехота мечется, техника устремилась к дальнему выходу из балки.
На броню танков первой роты второго батальона забрались, подсаживая друг друга, отделения автоматчиков. Не теряя времени, рота с десантом помчалась поверху балки, стремясь перехватить надеющихся вырваться из нее фашистов. Остальные подъехавшие к верхнему краю лощины танки повернули левее, настороженно подползли к спуску в нее, откуда недавно атаковали германские машины, выстрелили по нескольку раз из орудий в дымящееся внизу марево и медленно двинулись на сближение. Следом, прикрываясь броней, бежали автоматчики. По команде корректировщиков постепенно прекращали или переносили дальше огонь минометчики и самоходы.
Часть немецких орудий и оставшихся на месте танков, несмотря на довольно массированный орудийно-минометный обстрел, уцелела и открыла встречный огонь. Спускающиеся в лощину тридцатьчетверки сперва остановились, прицельно стреляя с места, но потом, по приказу комбата, первый ряд, разгоняясь по косогору, ринулся вниз, паля куда попало с ходу, а следующие, неподвижные, продолжили класть снаряды более метко.
88-мм бронебойно-трассирующий снаряд уцелевшей замаскированной ветками зенитки не смог преодолеть сильно наклоненный 90-мм верхний лобовой лист тридцатьчетверки, но вторичные осколки брони, отколовшиеся изнутри, тяжело ранили механика-водителя, который, обеспамятев, навалился всем телом на рычаги. Неуправляемый танк, по инерции перебирая траками, скатывался по пологому спуску все ниже. Наводчик продолжал выискивать в видоискатель первоочередные цели, работать ручными маховиками наводки и нажимать на педаль спуска; заряжающий моментально после автоматического выброса из казенника стреляной гильзы вкидывал в ствол следующий снаряд; а командир, продолжая наблюдать по сторонам панорамным перископом, кричал, плотнее прижимая к шее ларингофон, тщетно вызывая потерявшего сознание мехвода.
Второй снаряд этой же зенитки прошелестел, чуть ли не впритирку к башне, едва не снеся зенитную турельную установку над люком заряжающего; третьего уже не было: в относительно тонкий щит пушки угодил снаряд одного из бьющих с места танков и, без труда проломив его, разметал своим взрывом работавшую вблизи большую часть расчета. Лишенный управления тяжелый танк, съехав на ровное место, в конце концов, устало остановился, слегка развернувшись. Остальные машины его обошли и, ускорившись, понеслись на практически брошенные полуразгромленные вражеские позиции. Мощные танки с хрустом подминали под широкие гусеницы и тяжелые толстые корпуса брошенные пушки, автомобили, какие-то повозки, разбросанный брезент (на ящики с боеприпасами, опасаясь взрыва, старались не наезжать), тюки с военной амуницией и продовольствием и прочее в беспорядке разметенное артобстрелом имущество. Валяющиеся там и сям в беспорядке уже мертвые или еще только раненные тела кроваво чвыркали перезрелыми вишнями, под лязгающими траками, расплющиваясь в безобразные лепешки и растягиваясь кусками разорванной плоти и клочьев униформы по травянистой земле.
Одиноко понурились брошенные разбежавшейся и погибшей прислугой на своих массивных лафетах с раскинутыми в стороны основаниями-крестовинами 88-мм зенитки. Из обездвиженных вражеских панцеров успели выбраться уцелевшие экипажи; желающих стоять насмерть среди них не нашлось. Дернула со всех ног вдоль по широкой лощине, в надежде уцелеть, и располагавшаяся здесь же пехота, оставив после себя только разбросанные тела убитых и раненных камрадов.
Экипажи и «пассажиры» германской колесной и гусеничной техники, первыми примчавшиеся к дальнему выходу из балки, были смертельно раздосадованы встречным огнем в упор успевших туда поверху первыми русских. Выстроившийся в ряд взвод тридцатьчетверок быстрым метким огнем подбил несколько открытых «хорьхов», под завязку набитых серо-зеленой солдатней. Следом пришел черед подоспевших «Опель-Блицев», «ханомагов» и легких танков. Быстро занимавшиеся ярким пламенем колесные машины и угловатые гусеничные коробки, останавливаясь и постепенно утыкиваясь друг в друга, все больше перекрывали пологий выезд из балки. Последующая техника упрямо пыталась объехать все увеличивающийся затор по поросшим травой и редкими кустами склонам, но, в конце концов, не имея возможности двигаться дальше или получив свою порцию русского гнева, тоже замирала.
Пока две танковые роты первого батальона вместе с поддерживающими их автоматчиками добивали немцев в окруженной лощине, остальные тридцатьчетверки первой бригады, быстро пополнив из подошедших машин взвода подвоза израсходованный огнезапас, снова построились в походную колонну и, пройдя немного дальше по шоссе, свернули на проселок, уводящий на северо-запад, отсекая, не доходя до границы Восточной Пруссии, скопившуюся в Сувалкском выступе крупную, плотно насыщенную танками группировку вермахта. Следом устремились погрузившиеся обратно в свои полуторки и трехтонки пехотинцы и минометчики; поползла и самоходная артиллерия.
Справа, нацеленные по невидимому танкистам вражескому скоплению, снова прошелестели густым широким роем огненно-дымные стрелы. Залповые системы, ЗС-15, — быстро распространился в войсках слух. «Зоси», — сострил кто-то, вспомнив знакомую красавицу-полячку. Название солдатам понравилось и впоследствии распространилось. Поначалу в Польше, а следом и на других фронтах.
Появившиеся над полем боя в сопровождении юрких узконосых «мессершмиттов» несколько десятков «юнкерсов» были еще на подлете атакованы барражирующими в облаках широколобыми «лавочкиными». В завязавшейся карусели большая часть уцелевших пикировщиков была вынуждена свернуть с боевого курса и разгрузиться от своего опасного груза, где придется, лишь бы не возвращаться с подвешенными под крыльями и фюзеляжем бомбами на аэродром. Остальных отогнали открывшие плотный заградительный огонь трассирующими очередями ДШК сами танкисты и размещенные в кузовах ЗИСов передвижные спаренные установки 25-мм автоматов и счетверенных максимов. К вящей радости зенитчиков им удалось даже сбить один и вынудить приземлиться вдали на поле густо задымивший второй «лаптежник». Пилота взять в плен не удалось, хотя желающие к нему ринулись азартной гурьбой: после неудачной грубой посадки самолет взорвался, высоко выбросив над собой оранжевый огненный гриб.
Над головой, чуть ли не постоянно, то в сторону германской территории, то, уже отработав по врагу, обратно ползли на большой высоте или резво мчались пониже полки и отдельные эскадрильи сталинских соколов. Самолетов люфтваффе в воздухе наблюдалось ощутимо меньше: сказались советские превентивные массированные налеты на их аэродромы.
Следом за корпусом Катукова, во все расширяющийся пролом больше не существующей советско-германской границы, уже не встречая сопротивления, заходили механизированные дивизии второго эшелона, клином продвигаясь вперед и не столько уничтожая, сколько расталкивая подальше в стороны остатки разбитых германских сил, занимавших бывшую польскую территорию. Танки во втором эшелоне были те же Т-34, но уже в меньшем количестве; стрелки также не утруждали свои ноги, а ехали в кузовах трехтонок и полуторок; но артиллерия уже была не самоходная, а тянулась, в зависимости от калибра, гусеничным, колесным или даже по старинке, гужевым транспортом.
Навстречу Катукову с севера Сувалкского выступа довольно успешно прорывался почти аналогичный по составу танковый корпус генерал-лейтенанта Кривошеина, того самого, что в 1939 году вместе с погибшим во Франции Гудерианом принимал совместный советско-германский парад в польском Бресте. Вполне успешно прорывался. До начала наступления разделяло оба корпуса, если смотреть по карте по прямой — около 40 км, но если принимать во внимание изгибы дорог, особенности рельефа и прочие неблагоприятные условия — то и все 50.
Относительно легко взломав первую полосу германской приграничной обороны, Катуков выслал вперед и в стороны усиленные дозоры: тридцатьчетверки с десантом на броне и модернизированные бронеавтомобили БА-12. Один такой дозор из двух броневиков и трех танков настороженно, хотя командиры экипажей и выглядывали с биноклями из башенных люков, пылил по проселочной дороге, ныряющей то вверх, то вниз по холмам и лощинам между полей и небольших посадок. Следом, в полукилометре, не теряя их из виду, ползли основные силы.
Навстречу дозору повстречался немилосердно настегивающий лошадей быстро мчащийся, подпрыгивающий на ухабах, обоз из явно армейских фургонов, с ездовыми в армейских германских куртках. Завидев пылящие навстречу бронемашины, немцы сперва, должно быть, приняли их за своих и знаками просили принять с дороги вправо. БА-12 с дороги съехали — побоялись застрять на груженых повозках и массивных битюгах. Но танковый взвод, вынырнувший из пыльного шлейфа следом, не снижая скорости, разметал и подмял под себя, хищно пережевывая широкими гусеницами, и лошадей, и обозные телеги с грузом, и не успевших спрыгнуть с передков ездовых. Кое-кто из танкистов в глубине души пожалел лишь жалобно от боли и ужаса ржущую невиновную ни в чем вражью тягловую силу. Но, что было делать? Приказ — вперед!
После поворота вокруг очередного поросшего деревьями холма, слева, примерно в километре, показалась идущая пешим маршем по параллельной дороге вражеская колонна, судя по длине, батальонная. Дозор на нее отвлекаться не стал, лишь уведомил по рации комбата. Напряженный в ожидании возможной засады короткий путь через небольшой лесок. На выходе, через широкий луг, примерно в полутора километрах, — околица небольшого села. Над одно- и двухэтажными, утонувшими в зеленых садах железными, тесовыми и даже соломенными крышами — гордо нес сверкающий позолотой под послеполуденным солнцем крест небольшой кирпичный костел. Дозор остановился. На околице нагло рыжеет свежевыброшенная глина; не на месте зеленеют явно что-то прикрывающие, уже слегка подвявшие ветки; совершенно не заметно мирных селян.
Видны плохо замаскированные позиции пушек, пулеметные гнезда, какая-то местами проглядывающая серая техника между построек, заборов и зелени. Комбат, выслушав командира дозора, приказал самим в село не соваться — ждать подхода всего батальона. Скоро дождались: три танковые роты уверенно выползли из леса и спокойно развернулись сзади, охватывая населенный пункт растянутой в ширину подковой.
Комбат сверился с картой: самый удобный и быстрый путь лежал только через село. Слева мешала делавшая там петлю речка, справа довольно близко подступал лес. Подошли машины с автоматчиками и минометчиками; не показываясь из-за деревьев, выгрузились на обочинах лесной дороги. Подтянулся дивизион тяжелых самоходок, не прячась, выбрался на луг и равномерно расползся вширь. Дозору приказали отойти назад, а первая танковая рота, построившаяся в шахматном порядке впереди всех поперек проселочной дороги, начала орудийный обстрел подозрительный целей.
Потихоньку пристрелялись. Обнаруженные немецкие позиции неумолимо перемешивались с землей. Кое-где на околице, совершенно безвредно и бессмысленно запыхали огоньки ответных пушечных выстрелов. В селе вместе со стрелковой и пулеметной ротами и еще кое-какими тыловыми службами квартировала рота пехотных орудий: шесть 75-мм легких и две 150-мм тяжелых полевых пехотных пушки. Оба типа орудий были короткоствольными, на устаревших однобрусных лафетах. По одной такой артиллерийской роте имелось в составе каждого пехотного полка для тесного взаимодействия со стрелковыми подразделениями. Откуда-то из глубины села начали пристрелку с закрытых позиций две шестидюймовки. На колокольне, к бабке не ходи, сидел корректировщик. Заработали и тяжелые германские минометы, входящие в состав пулеметной роты: среди расползшейся по лугу бронетехники, то тут, то там, на недолгое время вспухали дымно-земляные кусты разрывов.
Одна из самоходок задрала вверх толстый длинный ствол, доставшийся ей в наследство от пушки-гаубицы МЛ-20, и солидно ухнула по польскому селу. Уже третий ее 43,5-кг осколочно-фугасный снаряд обрушил верхнюю треть колокольни вместе с позолоченным крестом и фашистскими корректировщиками. После этого вся батарея самоходок, скорее для острастки, чем в надежде поразить достойную ее калибра цель, выпустила по селу по полдесятка на орудие, как говорили в прошлую, Империалистическую, войну, «чемоданов».
Еще до того, как последний шестидюймовый снаряд разорвался в деревне, из леса выбежали оставившие кузова автомобилей автоматчики и тесно обсели отделениями предназначенные им танки. Продолжающая, хотя и реже, стрелять с дороги танковая рота тронулась с места и уверенно поползла в село. Вторая рота, построившись в колонну, рванула по зеленому лугу вправо, а третья — влево.
Пытавшиеся огрызаться ожившие немецкие короткоствольные пушки на околице быстро подавили; замолчали пулеметные точки; пригибаясь, выскакивали из окопов уцелевшие под артобстрелом солдаты и бежали спасаться в село. Две германские тяжелые пушки и 81-мм минометы перенесли огонь вслед за танками, похоже, на какой-то из крыш затаился еще, как минимум, один корректировщик с телефоном. Подойдя ближе, танки притормаживали, автоматчики соскакивали с брони и бежали следом за своими машинами. Первые тридцатьчетверки, проехавшись по позициям на околице, обрушивая окопы и вминая в грунт брошенные легкие пушки, вломились с нескольких направлений в деревню.
Тяжелые бронированные махины лязгая траками и яростно ревя моторами, перли, как дикие кабаны через лесные заросли, по польским деревенским подворьям и улочкам, не разбирая, где забор, где сад, где хозяйственная постройка, где стог сена, а где гитлеровская автомашина, армейский фургон или полевая кухня. Крушили все. Жилые дома поначалу старались не трогать (перед наступлением личный состав предупредили, что земля у границы польская и поляков мы идем освобождать, а не захватывать), но если из окон или чердаков раздавались выстрелы, особенно пулеметные очереди, — громили и их: снаряд в окно или просто в стену быстро и четко ликвидировал возникшую опасность. Бегущая следом пехота тоже не зевала, строча на любой чих из автоматов и ручных пулеметов и щедро забрасывая ручные гранаты в негостеприимно встречающие пулями окна и двери домов и сараев.
Танк сержанта Никитина, в далеком 39-ом во время Миролюбивого похода служившего пулеметчиком БА-10 во взводе лейтенанта Иванова и после тяжелого ранения в голову, провалявшегося в госпитале полгода, а потом, после переподготовки, ставшего командиром танкового экипажа, в составе второй роты ворвался в село с правого фланга. Никитин вовсю вертел панорамным перископом, пытаясь получше рассмотреть окружающую обстановку из прущего буквально напролом танка. Его механик-водитель, имеющий довольно ограниченный обзор через свой направленный строго вперед смотровой прибор, подчиняясь командам сержанта, посылал многотонную, но послушную машину, то в одну сторону, то в другую, уничтожая гусеницами и наклонной лобовой броней вместе с фашистами и их армейским имуществом и ни в чем не повинную польскую живность, зеленые насаждения и хлипкие против 30-тонного танка гражданские постройки. Наводчик, оставив на время пушку, лупил из подпрыгивающей на препятствиях машины очередями спаренного пулемета в основном просто в белый свет как в копеечку.
Легко проломившись через очередную изгородь в очередной двор и, уже почти пройдя его насквозь, Никитин заметил слева за деревьями копошившихся фашистов.
— Стоп! — крикнул он. — Поворот влево на минус девяносто. Осколочный по скоплению пехоты.
Мехвод, быстро сориентировавшись, работая обеими гусеницами в противоположных направлениях, буквально на пятачке повернул тяжелую машину. Наводчик опустил ствол, навел орудие, переключил спуск с пулеметного на пушечный и, надавив на педаль, послал между деревьев снаряд меньше, чем с сотни метров.
— Добавь! — велел Никитин. Наводчик добавил. — Пулемет и вперед. Дави!
Слегка поводя башней из стороны в сторону и непрерывно строча из пулемета, приземистая грозная махина, взревев мотором и удушливо воняя сгоревшей соляркой, ринулась, снося, как прутики, попадающиеся на пути невысокие деревья, на почти исчезнувшего (кто погиб, кто распластался на земле, кому посчастливилось убежать) врага. Следом за своим танком повернули влево и приданные ему автоматчики, поливая короткими и длинными очередями все, что еще шевелилось в поле их зрения.
Танк, вылетев с разбегу на свободное от зеленых насаждений пространство, буквально размазал по твердому утоптанному подворью разбросанные вповалку уже мертвые и еще только раненные тела и резко ухнул левой гусеницей в широкий окоп минометной батареи. Расчеты, кто выжил при коротком обстреле, успели разбежаться. Наклонившийся танк проехал почти всю позицию, вминая раскорячившиеся на двуногих лафетах «самоварные трубы», и уже почти на выходе стукнул траком, растянутым между ленивцем и первым опорным катком, по освобожденной от предохранительного колпачка мине, плашмя оброненной застреленным заряжающим. Взрыв. Часть разорванной гусеницы, оставшейся под катками, позволила танку Никитина все-таки выползти самостоятельно из ямы. Остановился он только когда последний трак, имеющий на внутренней стороне высокий гребень, сполз с ведущего заднего колеса. Живых или, вернее, еще способных воевать немцев поблизости не наблюдалось. Танк обступили автоматчики десанта. Один из них, подошел к смотровому прибору водителя и прокричал, подкрепляя жестами:
— Глуши мотор! Приехали!
Мехвод заглушил дизель, с разрешения командира повернул вбок крышку своего верхнего люка и, заранее чертыхаясь, выбрался наружу. Никитин с заряжающим откинули вертикально крышки своих люков: один вперед, другой назад и стали на сиденья. Автоматчики бродили вокруг, проверяя ударом сапога или одиночным выстрелом состояние «здоровья» валяющихся вокруг немецких тел. Позади танка суставчато змеилась разорванная гусеница. Никитин велел заряжающему предупредить по рации комвзвода о поломке и, приготовив к бою ДШК, оставаться в танке; а сам, позвав в помощь наводчика, спустился на землю. Мехвод достал из прикрепленного на надгусеничной полке ящика необходимые инструменты, и они втроем приступили к ремонту. Пока мехвод ослаблял массивным рожковым ключом крепление ленивца и снимал запасные траки, закрепленные на верхней лобовой плите, Никитин с наводчиком выбили остатки поврежденных звеньев и с помощью железного пальца и ломика потянули конец тяжелой гусеницы обратно на ведущее колесо. Когда первый из гребней траков зацепился за верхний ролик колеса, мехвод вернулся на свое место, чтобы, включив первую передачу, помочь протянуть гусеницу поверху опорных катков до упора.
Дизель завелся и зарокотал, гусеница, толкаемая роликами ведущего колеса через гребни своих траков, спокойно поползла вперед. Сержант с наводчиком с помощью пальца и ломика не давали ей провиснуть между катками. Внезапно наводчик, довольно хорошо натренированный на стрельбищах и полигонах, но в реальном бою участвовавший сегодня впервые, побледнел, уронил свой инструмент, отвернулся и в несколько приемов громко изрыгнул из себя весь обед. В звеньях ползущей поверх обрезиненных катков гусеницы вместе с лоскутами чужих мундиров застряли куски разорванной человеческой плоти и часть содранного рыжего скальпа.
— А ты думал, мы с ними в бирюльки играем? — крикнул, заметив состояние наводчика, командир экипажа. — Ты в них горохом стрелял? Или картошкой? Бери, мать твою, лом и помогай. И, скажи спасибо, что сейчас мы их в блин раскатали, а не они нас.
Гусеницу починили и с помощью ленивца натянули. Глотнули из фляг воды и бимбера, справили малую нужду и перекурили. Пока шел ремонт, мимо большими и малыми группами проносились автоматчики других подразделений и проползали танки батальона. Бой откатился вперед. Там еще постреливали и пушки, и стрелковое оружие. Никитин позвал сержанта своих десантников и велел залазить на броню. Сейчас двинемся. И тут раздался заунывно накатывающийся с неба свист. Незнакомые с этим звуком танкисты ничего не поняли, а опытный сержант автоматчиков крикнул: «Ложись! Мина!» и молниеносно распластался на земле. Еще несколько солдат успели последовать его примеру, а остальные с танкистами вместе застыли бестолковыми изваяниями.
Свист закончился громким металлическим лязгом. Взрыва, несмотря на ожидание, не последовало. Но в решетке над броневыми наполовину приоткрытыми жалюзи радиатора слегка наклонно торчала вонзившаяся в нее минометная мина…
Первым пришел в себя так и продолжавший стоять на ногах Никитин:
— Все от танка! — крикнул он. — Жердяев (заряжающему, стоявшему за ДШК), нежно ныряй вниз и вылазь через Петькин (мехвода) люк.
Танкисты и быстро поднявшиеся с земли автоматчики, подталкивая друг друга, отбежали за слегка избитый осколками и пулями кирпичный, крытый продырявленным крашеным железом дом.
— Мать честная, в бога душу и богородицу, — запричитал скуластый автоматчик, невзирая на ругань, мелко закрестившийся. — А ежели б рванула? Я ж упасть не успел. Так бы и разнесло на кусочки…
— Да-а, — подтвердил другой. — Можно сказать, свезло нам.
— Свезло, то свезло, — вступил в разговор их командир, сержант по фамилии Семовских, а что будем с танком делать? А, Никитин?
— Саперы среди твоих есть?
— Да, какие там саперы. Автоматчики да два пулеметчика.
— Я на саперных курсах месяц был, — подал голос невзрачный худенький и немолодой, лет под сорок, боец. — Нас учили с минами работать. Противопехотными, противотанковыми… Ну, и как из неразорвавшихся снарядов взрыватели выкручивать тоже показывали.
— А из минометных?
— Рассказывали и про них. Правда, меньше. Но, я думаю, там взрыватель не намного от снарядного отличается. Да и пока мина так торчит — до взрывателя все равно не доберешься. Ее главное оттуда без взрыва достать. А потом в сторону отнести и пусть себе лежит, саперов дожидается.
— Слушай, Литягин, — сказал своему бойцу Семовских. Ты всерьез хочешь попробовать мину обезвредить? А ежели рванет? Какой, мать-перемать, из тебя сапер в этом вопросе? Да, и сами саперы, бывает, ошибаются.
— Товарищ сержант, — перешел на официальный тон красноармеец, мирно служивший до призыва в армию счетоводом, — разрешите попробовать. В добровольном, так сказать, порядке.
— Слушай, Никитин, — обратился пехотный сержант к танкисту. — Что будем делать? Настоящих саперов ждать или моему, неопытному, разрешим рискнуть собой и твоим танком?
— Сам решай, — не захотел брать на себя ответственность танкист. — Если твой боец подорвется, думаю, мина и радиатор повредит: жалюзи у нас под решеткой приоткрыты, а закрывать их я теперь опасаюсь. И боец погибнет, и танк из строя выйдет. А вообще-то, кто ее, эту мину, знает. Чего она сразу не рванула? Может, и сама, даже если ее не трогать, рванет?
— Да-а… Непонятно. И откуда она, мать ее так вместе с Гитлером, прилетела? Что, немцы по своим бить начали? Мы ведь только-только здесь появились.
— Судя по наклону ее корпуса, — подал голос Литягин, — она с нашей стороны прилетела.
— С нашей?
— Ну да. С нашей. Разрешите, я подойду, только посмотрю. Чья она: наша или немецкая. У немецких, нам говорили, взрыватели уж больно чувствительные. От тонких веток срабатывают. Им даже в сильный дождь стрелять запрещают, чтобы прямо в стволе от капель не бахнуло. А у наших взрыватель жестче будет. Если мина наша — я бы попробовал ее извлечь.
— Ну, Литягин, военспец хренов, ладно. Пойди — глянь. Но пока не трогай.
— Наша мина, — обернулся через время Литягин. — От батальонного миномета. 82-мм. Она, похоже, взрывателем ни обо что не коснулась. Просто раздвинула решетку своим корпусом и застряла. И, возможно, отсырела. Потому и близко упала — остальные-то (слышите?) на дальнем крае села ухают. А у этой, как видно, и метательный заряд подгулял, и взрыватель. Я думаю, если она от удара сразу не рванула, то я ее смогу вытащить. Хорошо?
— Погоди! — крикнул Никитин. — А если к ней длинную бечевку привязать и, укрывшись за что-нибудь, дернуть?
— Не, — покачал головой Литягин, — засела она плотно, дернуть ее только вбок получится, а тогда точно взрыватель о решетку сильно придавится — может и сработать. Я ее лучше аккуратненько вытащу. Вверх. Руками.
— Ну, неугомонная твоя душа, — махнул рукой сержант, — ладно, разрешаю, вытаскивай. Всем остальным — укрыться!
Литягин снял из-за спины автомат, тыльной стороной ладони вытер со лба под каской выступивший пот и, прижавшись к наклонной горячей корме танка, осторожно обхватил обеими руками торчащий из слегка раздвинутой решетки корпус мины. Потянул, постепенно наращивая усилие, вверх — мина не шевелилась. Попытался повращать — не получилось. Тогда сапер-недоучка перенес захват под оперенный хвостовик боеприпаса, чтобы увеличить рычаг, и осторожно стал давить в разные стороны — мина внезапно поддалась и полностью вышла наружу.
Литягин замер, невольно ожидая взрыва, потом, осторожно держа на вытянутых руках больше чем 3-килограммовую смертоносную чугунную чушку, начиненную толом, выпрямился и медленно пошел от тридцатьчетверки в сторону поваленного пронесшимися через него танками сада. Прошел недалеко. Когда уже наблюдавшие за ним бойцы вздохнули с облегчением и стали подниматься с земли и выходить из-за укрытий, на месте только что живого красноармейца оглушительно и ярко рванула вспышка, сопровождаемая серыми быстро рассеивающимися клубами дыма. Был красноармеец Кузьма Литягин, в мирной жизни счетовод из далекого солнечного города Фрунзе, и не стало его. 400 грамм детонировавшего от внезапно и непонятно почему проснувшегося взрывателя тротила разметали небольшое сухощавое тело фактически подчистую. Товарищи с трудом разыскали его безобразно изуродованную голову в искореженной каске и раскинутые во все стороны более-менее крупные окровавленные останки, руководствуясь защитным цветом обрывков одежды на них, и быстро захоронили, сложив в плащ-палатку, под уцелевшей яблоней. Над небольшой в длину могилкой дали нескладный салют из нескольких стволов, помянули, передавая друг другу флягу с бимбером, и отошли, не оборачиваясь.
Пока чинили разорванную гусеницу, разминировали танк и хоронили Литягина, передовые части бригады окончательно выбили немцев из села, хотя одиночные выстрелы и короткие очереди еще доносились; часть пленили. По главной улице, уже не атакуя, а в походном порядке, вздымая с разбитой гусеницами дороги густую пыль, прошли танки и самоходки следующих батальонов и набитый стрелками, боевой техникой и грузами автотранспорт различного назначения. Прошли, и пыль за ними еще не успела улечься, как ее снова поднял транспорт следующий. Солдаты десанта взобрались на броню, и танк сержанта Никитина, выждав прохождение по захваченному селу очередной незнакомой автоколонны, пристроился ей вслед.
— Зря, Пашка, я его не остановил, — понуро сказал, перекрикивая рокот дизеля и лязг ходовой, пехотный сержант танковому, высовывающемуся по пояс из башенного люка. — Ну, дернули бы мы ту чертову мину бечевкой, ну, разворотила бы она тебе радиатор или еще чего в моторе. И что? Подъехала бы твоя ремлетучка и починила. Пусть не сегодня, так завтра. Село то ведь уже наше было. Дождались бы. Никуда не делись. А Литягин был бы тогда живой…
— Слушай, Иван, — ответил, оборачиваясь, Никитин, — и чего ты себе и мне душу рвешь? Война началась. На войне гибнут. Почему-то. И не всегда с пользой. Некоторые случайно или даже глупо. Но твой красноармеец погиб не совсем зря. Вот, танк на ходу остался. Догоняем своих, чтобы дальше бить врага. Сам посчитай, сколько сегодня только мой экипаж вместе с твоими орлами немцев положил. Немало. Верно? А то, что мы этих минометчиков разгромили? Может, мы этим других наших солдат спасли, которые могли бы от их мин погибнуть. Так?
— Складно говоришь, — кивнул сержант Семовских. — Может, ты и прав. Но Кузьму мне все равно жалко. Спокойный такой мужик был. Самый старый в моем отделении. Никогда от службы не отлынивал. Семья у него, знаю, осталась. В Киргизии. В столице ихней. Жена и сынишка-школьник. Он мне их фотокарточку показывал. Ладно, будем считать, что не зря он твой танк своей смертью спас.
Выбравшись за село, танк Никитина постепенно отставал от бодро катящей впереди него автоколонны. Через поднятую его гусеницами пыль из разбитого большим количеством прошедшей перед ними техники большака сзади тоже никого не наблюдалось. Никитин, еще трогаясь из села, переговорил по рации с командиром своего взвода. Понимая, что дорога уже плотно забита идущими следом за танками автоколоннами, тот велел ему спокойно, не форсируя на марше двигатель, догонять свое ушедшее далеко вперед подразделение. Ничего, пока и без Никитина как-нибудь повоюют. А на привале или при следующем бое он их обязательно нагонит.
По пути кое-где попадались скинутые на обочину разбитые или целые чужие автомобили, армейские фургоны с живыми и мертвыми лошадьми, в беспорядке разбросанное целое и испорченное военное имущество, безвольно раскинувшиеся трупы в серо-зеленых куртках. Не останавливаясь, проскочили небольшой придорожный хутор не больше, чем на десяток дворов, живописно разлегшийся на верху пологого холма. Немцев в нем, как видно, не было, и прошли его все предшествующие части без боя. Не было ни раздавленных гусеницами окопов, ни снарядных воронок, ни трупов, ни даже россыпей стреляных гильз. Попрятались от Красной Армии и местные жители, даже живность никакая не показывалась и не подавала голоса.
Почти сразу за хутором грунтовка пошла под уклон. Осматривающий окрестности в бинокль Никитин внезапно приказал мехводу остановиться — справа, по примыкающей к их большаку дороге, обсаженной редкими насаждениями, медленной гусеницей наползала длинная колонна техники, судя по серому цвету, — немецкой. Было до колонны больше двух километров. Явственно просматривались танки и бронетранспортеры. Количество было не понятно, но точно больше роты. Две роты? Батальон? Еще больше? Скорость у тридцатьчетверки порядочная, гансы еще далеко. Если прямо сейчас ударить по газам, уйти можно вполне. А дальше? Связь по рации, конечно, есть. Но пока наши танки подойдут, немцы уже займут этот хутор на холме и перережут дорогу. Выбивай их потом отсюда. Заминка в наступлении может получиться. И, кто его знает, сколько их, гадов, еще следом прет.
И Никитин решил задержаться на хуторе. Он опять переговорил по рации со своим командиром и получил разрешение и обещание на скорый подход подкреплений. Сержант Семовских со своим десантным отделением ему подчинялся и обсуждать его решение не имел права, хотя и был настроен довольно пессимистически:
— Один твой танк против целой колонны? — недоверчиво хмыкнул он. — Пусть у тебя броня и толстая, но ты ведь просто не будешь успевать их отстреливать из одной-то пушки. Они нас в конце концов просто окружат и числом задавят.
— Не успеют. У меня, кроме брони, и дальнобойность больше. И я на холме. А если что — отступить мы с тобой всегда успеем. Скорость у нас тоже побольше, чем у них будет. Хоть по дороге, хоть по бездорожью. Ну, нельзя им дать укрепиться на этом хуторе, Иван. Понимаешь?
— Да, понимаю я все. Просто ворчу по-стариковски.
— Ну, да, твои тридцать лет — самый стариковский возраст и есть. Ладно. Слушай боевую задачу…
Танк развернулся и снова заполз на холм, на ближнее к поперечному проселку подворье хутора. Никитин внимательно осмотрелся и выбрал первую боевую позицию на тщательно прополотом огороде с большими кочанами капусты на заботливо окученных грядках. Огород был разбит на старательно выровненной площадке почти на самом краю спуска с холма и ограничивался аккуратно подстриженными кустами малины. Тяжелая машина подмяла под себя крепкий плетень и медленно поползла вперед, сочно пережевывая гусеницами хрустящие зеленоватые кочаны. Никитин спрыгнул на землю и проруководил выглядывающим наружу из своего люка механиком-водителем Петькой. Танк расположился, как он и задумывал — приблизившаяся за это время немецкая колонна виднелась под небольшим углом слегка сбоку. Площадка огорода находилась настолько выше немцев, что замерший почти на самом краю танк был виден им только своей толстобронной приплюснутой башней, и то замаскированной малинником. И корпус, и гусеницы полностью скрывались пологим косогором. Отделение автоматчиков отошло назад, вглубь хутора, и рассыпалось за постройками и деревьями. Никитин поставил задачу Семовских, не дать никому подойти к танку с тыла и самим не погибнуть от немецких снарядов и, вполне возможно, мин.
Все приготовились; Сержант велел Петьке мотор не глушить, а сам остался с биноклем наверху за поставленной торчмя крышкой башенного люка. Когда колонна, приблизилась примерно на километр, Никитин приказал наводчику Щирому, пропустив идущий в трех сотнях метров впереди дозор, состоящий из колесного бронеавтомобиля и мотоциклов с колясками, уничтожить первый танк. Спокойно и тщательно прицелившийся Щирый удачно поразил цель первым же снарядом — немецкая машина пыхнула от попадания в корпус и, окутавшись ореолом пламени, отороченным дымом, остановилась. Второй танк успел затормозить, выезжая в бок и рыская пушкой; на него ушло уже два бронебойных снаряда, после которых замер и он, особо не дымя, и без видимых снаружи признаков загорания; но через его распахнувшиеся верхние и боковые люки спешно полезли наружу маленькие черные фигурки экипажа.
Третий танк стал объезжать подбитых собратьев уже справа и ненадолго укрылся за их корпусами. Наводчик тем временем принялся за четвертый панцер. Позицию советского танка немцы заметили: в частично остановившейся, а частично расползающейся в стороны вражеской колонне замелькали вспышки встречных орудийных выстрелов. Попасть в едва виднеющуюся над краем покрытого малинником холма приплюснутую башню у германских наводчиков не получалось. 50-мм снаряды, выпущенные «тройками», и 75-мм, посланные короткоствольными пушками «четверок», или заканчивали свою огненную трассу в склоне самого холма или летели поверху, грозя редким хуторским строениям.
Поначалу бой был совершенно неравным: Никитин выбирал цель, а наводчик с одного, двух или, реже, трех выстрелов ее поражал — совсем, как на полигоне при стрельбе по движущимся мишеням. Очень скоро немцы поняли, что противостоит им лишь один единственный танк. Пусть даже и хорошо прикрытый местностью, но всего один. Их танки и бронетранспортеры съехали с проселочной дороги в поле, рассыпались в стороны, увеличили скорость и, слегка виляя из стороны в сторону, устремились в наступление, продолжая без всяких видимых результатов постреливать в сторону одинокого врага. Где-то за чадящими черными клубами на дороге подбитыми машинами выгрузилась батарея тяжелых минометов и начала пристрелку. Это уже было опаснее — Никитин приказал полностью закрыть створки всех жалюзи над моторным отделением. Сам он перестал выглядывать с биноклем над крышкой люка, а, плотно прикрыв ее, довольствовался панорамным перископом.
Постепенно немцы пристрелялись — мины начали рваться в опасной близости: по толстому корпусу глухо забарабанили с разных сторон безвредные для него осколки. Но прямое попадание 81-мм мины в 20-мм верхнюю броню своим взрывом вполне могло вызвать собственные вторичные осколки от ее внутренней поверхности, а уже они были способны и ранить экипаж, и повредить оборудование, в том числе и в моторном отделении. Отходи потом пешим драпом с риском нарваться на недобитого в округе противника. И Никитин приказал мехводу переехать на следующую, присмотренную им заранее, боевую позицию.
Вторая позиция располагалась еще выше по холму, и выбрал ее Никитин, как раз на случай минометного обстрела, вспомнив услышанное от погибшего Литягина, что, мол, чересчур чувствительные взрыватели немецких мин срабатывают даже от тонких веток. Ветки, не ветки, проверять на собственном танке и, возможно, шкуре ему не хотелось, но тесовые доски, как он здраво рассудил, вызвать их подрыв, не допуская вплотную к броне, должны обязательно. Пока переезжали, заряжающий, откинув свой люк, повыбрасывал наружу горячие стреляные гильзы, все еще едко воняющие сгоревшим порохом.
Вторая выбранная позиция была в добротной бревенчатой, крытой посеревшем от времени тесом, конюшне, обращенной тыльной стороной как раз к нужному склону. Автоматчики заранее убедительно «попросили» затаившихся в доме хозяев вывести из нее свою тягловую копытную силу и освободить вполне возможно истребуемое хозяйственное помещение для боевых нужд доблестных представителей Красной Армии. И теперь приземистая бронированная машина обошла опустевшую конюшню вокруг, медленно, слушаясь команд спрыгнувшего на землю командира, заползла в широкие ворота, вывернув при этом правую стойку и, придвинувшись к тыльной стене, длинной пушкой аккуратно выдавила наружу бревенчатый простенок между двумя небольшими застекленными окнами. Получилась довольно широкая амбразура — наступающие внизу немцы просматривались через нее четко, как на ладони.
После третьего подбитого с новой позиции танка, немцы перенесли свой ответный огонь на конюшню. Несколько метких снарядов, выпущенных с коротких остановок, постепенно разнесли ослабленную бревенчатую тыльную стену конюшни, но крыша все еще держалась. Постепенно пристрелялись и невидимые отсюда минометчики. Высокие всплески разрывов приблизились к деревянному строению и очень скоро несколько мин все-таки угодили в доски крыши, потихоньку разнося ее на части. Под крышей хранилось запасенное на зиму сено, которое в первое время не давало минам и их осколкам даже клюнуть советскую броню сверху.
Внизу, под горкой, исходили огнем и дымом уже одиннадцать подбитых панцеров, но наверху, то ли от трассера немецкого бронебойного снаряда, то ли их угостили бронебойно-зажигательным, то ли просто разрывы мин поспособствовали, буйно запылало хорошо подсохшее за лето сено. Горящие, все увеличивающиеся в размерах хлопья и обломки воспламенившихся досок сыпались на танк, и Никитин приказал поменять позицию еще раз, опять вернувшись на огород, но теперь правее.
В этот раз они помчались, напрямик, проламываясь через плетни и плодовые деревья, безжалостно давя еще не убранные грядки, но все-таки стараясь не сносить сами дома и хозяйственные постройки. Где-то неподалеку застучали короткие очереди симоновских автоматов, хлопнули ручные гранаты, зашелся на половину ленты РПД, влились в боевую какофонию голоса более скороговорных МГ-34 и медлительных фашистских автоматов, а поверх всего наложились более громкие короткие очереди малокалиберной автоматической пушки и новые, более громкие взрывы. Все указывало на то, что вступили в бой прикрывающие свой танк десантники Семовских.
Сержант Семовских, поначалу укрывшийся со своим отделением среди садов и построек хутора позади танка, послал одного красноармейца на чердак дома — наблюдать через слуховое окошко, выходящее в сторону немцев, за обстановкой. Через некоторое время после начала боя, когда танк Никитина стал уже перебираться в конюшню, сверху сбежал наблюдатель.
— Едут! — крикнул он отделенному. — Два мотоцикла и броневик. Приближаются по дороге.
Сержант собрал бойцов, и они побежали на окраину хутора на перехват. Германский передовой дозор, на который некогда было тратить силы тридцатьчетверке, не сбавляя скорости, продолжал катить по грунтовке в сторону холма. Бежать было недалеко, и красноармейцы успели к дороге первыми. Засаду сделали не на проселке, а уже на большаке, метрах в 100 от Т-образного перекрестка. Затаившись в густых кустах, они напряженно ждали все ближе натружено ревущего моторами противника. Поднимающаяся в гору фашистская техника поневоле сбавила ход. Было их, мать-перемать, больше, чем заметил с чердака рано спустившийся наблюдатель: впереди действительно катили два мотоцикла с пулеметчиками в колясках и шестиколесный башенный броневик, вооруженный кроме магазинного пулемета дрейзе МГ-13 еще и 20-мм автоматической пушкой. Но за ними уверенно ползли в гору еще четыре мотоцикла и легковой, похожий на корыто, открытый автомобиль с четырьмя вооруженными пассажирами. Готовя засаду, десантники рассчитывали явно на меньшее…
Для фашистского броневика на все отделение в заплечных мешках имелись только две фугасные противотанковые гранаты РПГ-40 весом в 1,2-кг с 760-г тротила в тонкой стальной утробе. И все. Бутылочной формы РГД-33, из которых можно было бы соорудить мощную связку, были заменены в их десантном снаряжении большим количеством «фенек» Ф-1. Слева от дороги залегли не все. Двум самым сильным в отделении бойцам сержант приказал занять с «консервными банками на ручках» позиции за деревьями справа и, когда остальные бойцы отвлекут на себя вражеское внимание, метнуть, оставаясь за деревьями, и к такой-то матери уничтожить броневик.
Менять планы было некогда, да и невозможно. Когда небольшая немецкая колонна достигла нужного места, в нее полетели, отмечая свои траектории белесым дымком быстро сгорающих пороховых замедлителей, чугунные «феньки»; дружно заработали автоматы и единственный у красноармейцев пулемет РПД. Пробитые пулями, осколками и просто контуженные близкими разрывами немцы валились с мотоциклетных седел и никли пробитыми телами в колясках; сталкивались и скатывались с дороги неуправляемые трехколесные «цундапы»; кто уцелел в первом натиске, плохо видя нападающих, повели ответный неприцельный пулеметный и автоматный огонь. Проехав еще пару десятков метров вперед, остановился и повернул башню направо, в сторону противника, бронеавтомобиль. Громко заработала его автоматическая пушка, выплевывая короткие очереди малокалиберных осколочных снарядов.
Оба красноармейца-гранатометчика, когда броневик не остановился, как планировалось, напротив них, а проехал дальше, вскочили на ноги и с тяжелыми гранатами в руках побежали между деревьями, не выходя на обочину дороги, ему вослед; автоматы и амуниция колотились по бокам и за потными спинами. Бежавший первым рослый плечистый боец выскочил из посадки, выдернул за широкую тесемку предохранительную чеку и с широкого замаха с полутора десятков метров метнул тяжелую «консерву» в уже открывшую огонь по его товарищам угловатую серую бронемашину. Освободившись от гранаты, боец заучено упал на землю и прикрыл голову руками поверх каски. С товарищем они плохо договорились, как действовать, да и «немец» оказался не в запланированном месте. Поэтому второй гранатометчик, вместо того, чтобы переждать, прикрываясь деревьями, взрыв первой гранаты, тоже выскочил вперед, собираясь бросить свою.
Бросить ее он не успел. Первая, излишне сильно брошенная граната тюкнула не в корпус, куда целил красноармеец, а выше, в заднюю наклонную часть повернутой вправо башни, в расположенный там широкий люк, и немедленно рванула от четко сработавшего запала мгновенного ударного действия. Тонкая 8-мм, всего лишь противопульная, броня люка разорванными клочьями влетела в башню и боевое отделение бронеавтомобиля вместе с мощной ударной волной фугасного взрыва. Находящиеся там командир экипажа и наводчик погибли сразу; сидящего на своем месте впереди слева механика-водителя крупные осколки собственной брони миловали, но его лишила сознания, пробив заодно и барабанные перепонки, взрывная волна. В более-менее боеспособном и целом состоянии остался только перепуганный, еще не бывавший в боях, радист. Он не придумал ничего лучшего, как распахнуть низкую двухстворчатую дверцу со своей стороны (справа) и кулем вывалиться на дорогу.
В момент взрыва второй гранатометчик, первый раз сегодня участвующий в настоящих, а не учебных боях, находился метрах в двух от упавшего на землю товарища. От волнения он позабыл все вбитые в него и многажды опробованные на полигоне правила безопасного пользования такими гранатами и не только не стал ложиться, но и зачем-то выдернул чеку из своего фугаса и взмахнул рукой. Моментально метнувшаяся к нему навстречу, пусть даже слегка ослабленная расстоянием, ударная волна от первого взрыва оглушила его, больно стукнула по глазам и напрочь перехватила дыхание. Поневоле потянув руки к лицу, боец выронил взведенную гранату себе под ноги, где она, как ей и положено от удара, немедленно и мощно сработала. Благодаря неудачливому, буквально разорванному на куски метателю гранаты, получил тяжелейшую контузию и многочисленные ранения его успешно поразивший броневик напарник.
Шоферу корытообразного «кюбельвагена» и трем его пассажирам за глаза хватило одной залетевшей к ним в полностью открытую кабину «феньки»; автоматные очереди, ударившие следом, прошивали уже мертвые либо бессознательные тяжело раненные и оглушенные тела. В конце концов, покрошили и уцелевших при первых взрывах и выстрелах мотоциклистов. Правда, ответным огнем были ранены два красноармейца, один из них — серьезно. Ошалевший контуженый радист, выскочивший из подбитого бронеавтомобиля, довольно быстро сориентировался в ситуации и, немного отойдя от своей занявшейся жарким пламенем машины, поднял руки, даже не пытаясь убежать или схватиться за большую черную кобуру с люггером, оттягивавшую ремень с левой стороны живота.
Выстрелы затихли. Сержант Семовских приказал в поднявшего руки немца не стрелять, а взять пленным — языком будет. Своих раненых кое-как перевязали: одному пробитое навылет предплечье — другому, потерявшему сознание, — грудь и третьему, невезучему гранатометчику, — многочисленные хоть и мелкие осколочные ранения ног и спины. Потом несколько бойцов прочесали разбросанные в беспорядке на дороге немецкие тела — нашли выживших и, так как красноармейские души в первый день войны еще не ожесточились, — отнесли в сторону и даже потратили для перевязки индивидуальные пакеты, правда, отобранные у них же.
Танк Никитина снова вел огонь через малинник по упрямо наступающим немцам. Расстояние до противника уменьшилось — каждая следующая цель поражалась уже буквально с одного-двух выстрелов. Но, к сожалению, подходили к концу бронебойные снаряды, а наползающие панцеры все никак не кончались. Они, разъехавшись в стороны, настойчиво перли на хутор вверх по пологому склону холма. Покинувшая свои тонкобронные «ханомаги» пехота, рассудив, что из пушки, тем более единственной, русские по ним стрелять не будут и без брони, таким образом, безопасней, натужно бежала следом.
После того, как два фашистских снаряда влупили в нижнюю лобовую плиту, все ближе подбираясь к гусеницам и ленивцам, Никитин приказал отступить в очередной раз и поспешить к выезду с хутора, откуда он в первый раз заметил немцев, и где только недавно затихла автоматно-пулеметная стрельба и хлопки гранат. Танк объехал по обочине жарко разгоревшийся на дороге броневик, осиротевшие без водителей, грустно понурившие рули «цундапы» и врезавшийся в них «кюбельваген». Подошедший на знакомый шум дизеля Семовских кратко доложил о бое и пересказал информацию, кое-как, преодолевая языковой барьер, полученную от пленных.
Выслушав его, Никитин вылез из башни, в сопровождении одного автоматчика пробежал до противоположного края неглубокой посадки справа от большака и прильнул к окулярам бинокля. На широко раскинувшемся поле кострами горели, а кое-где и клубами чадили подбитые его экипажем панцеры. Оставшиеся серые коробки теперь ползли на хутор, в основном подставившись к нему правым боком; навстречу по поперечной, идущей через поле грунтовке, приближались только две прямоугольные машины с короткими пушками, «четверки», и нестройной толпой бежала за ними с оружием наперевес пехота, не больше роты. Далеко в поле, раздвинувшись подальше друг от друга, замерли, опасаясь грозной русской пушки, угловатые полугусеничные бронетранспортеры. У Никитина оставалось лишь три бронебойно-трассирующих выстрела и семнадцать осколочно-фугасных. На всех не хватит, но повоевать еще придется.
Быстро сориентировавшись, он вернулся к экипажу и приказал своей изрядно поредевшей пехотной поддержке подняться к хутору и, на всякий случай, готовиться там к обороне; при этом по возможности забрать рабочие трофейные пулеметы с колясок и, особенно, гранаты, из которых, выкрутив деревянные ручки, необходимо наделать противотанковых связок. А сам Никитин занял свое командирское место в башне и велел Петьке аккуратно проломиться через посадку (но не до конца, чтобы наружу только пушка выглядывала), а Щирому уничтожить два подползающих по грунтовке панцера. На каждый, строго предупредил наводчика, только один снаряд!
Немцы заметили их не сразу, и башня первого танка отлетела, кружась, от взрыва собственного детонировавшего боекомплекта действительно от одного единственного бронебойного снаряда. Но вторая «четверка», содрогнувшись от меткого попадания в почти вертикальный 50-мм нижний лобовой лист, прикрывающий отделение трансмиссии, хоть и не уверенно, но продолжила по инерции ползти вперед и даже удосужилась выстрелить, правда, промахнувшись, в их сторону. Пришлось Щирому потратить на подраненный панцер последний бронебойный выстрел. Белая трасса вонзилась выше, между пулеметом радиста и смотровым прибором механика-водителя. Загореться танк от второго попадания не загорелся, но разрывом бронебойного снаряда в заброневом пространстве поубивало или тяжело ранило четверых из пяти членов экипажа. Повезло только командиру, большей частью прикрытому от разлетевшихся внутри осколков наводчиком, заряжающим и казенником пушки — его лишь контузило до потери сознания и не смертельно в нескольких местах посекло ноги.
Второй панцер замер посреди дороги мертвой серой грудой, но и все бронебойные снаряды в тридцатьчетверке теперь закончились. Думал Никитин недолго: за неимением гербовой, как говориться, придется писать на простой. Германская пехота, бежавшая трусцой сзади, после бесславной гибели своего броневого прикрытия, предусмотрительно разбежалась в стороны и остановилась, не видя смысла с голой грудью атаковать не подвластный даже пушкам вермахта русский танк. Никитин приказал наводчику положить в их скопление по обе стороны от дороги по осколочно-фугасной гранате без колпачка, — для острастки. Два поднявшихся друг за другом земляных куста, насыщенных осколками и распространявших в стороны от эпицентров постепенно затихающие ударные волны надоумили оставшихся в живых немцев не ждать продолжения, а, как можно быстрее, улепетывать обратно.
Щирый начал было подгонять их бег из спаренного пулемета, но Никитин приказал прекратить вредную делу стрельбу: а ну, как получающие в спины свинец немцы снова решат залечь? Опять тратить все уменьшающиеся в количестве осколочно-фугасные выстрелы, чтобы их поднять? Лучше уж пусть себе спокойно убегают к такой-то гитлеровской матери. И еще дальше.
Тридцатьчетверка выбралась в поле и всем корпусом повернулась вправо — на расстоянии в полкилометра и дальше по пологому травяному склону холма натужно заползали на хутор серые вражеские машины с бело-черными крестами на боках. Следом, не бегом, а шагом, все сильнее отставая, шла рассыпавшаяся в кажущемся беспорядке пехота. На стрелявшего из посадки Никитина пока еще не обращали внимания: то ли не заметили, то ли считали более важным занять хутор и оседлать проходящую через него дорогу.
Одинокий советский танк открыл огонь. Осколочно-фугасные гранаты, поставленные теперь «на фугас», с неснятым колпачком, с небольшим замедлением рвались на 30-мм вертикальной бортовой броне вражеских машин. В сами довольно медленно движущиеся панцеры попадали практически все снаряды — различными были лишь результаты таких попаданий. Кому-то угодившая прямо в эвакуационный боковой двустворчатый люк башни граната перед замедленным взрывом сперва вогнула обе створки вовнутрь, а потом на месте башни пыхнуло задорными клубами ярко-оранжевое облако с черными прожилками. Кому-то снаряд, не преодолев поначалу кинетической силой удара боковую броню, вмял лист, надорвав сварной шов, и мгновением позже взорвавшись, внес куски этого листа вовнутрь, уничтожив трех членов экипажа. Кому-то, находящемуся подальше, борт при попадании проломить не удалось вообще, но вторичные осколки, мощью наружного фугасного взрыва отколовшиеся от собственной брони с внутренней стороны, сильно посекли заряжающего и радиста. У кого-то загорелся моторный отсек, и одетый в черную униформу невредимый экипаж вспугнутыми тараканами быстро полез наружу изо всех распахнувшихся люков. Кому-то повезло еще больше: снаряд всего лишь разнес на куски гусеницу, повредил пару опорных катков и оторвал один поддерживающий…
Подбитых танков изрядно прибавилось, но снарядов в последнем чемодане боеукладки осталось лишь пять штук. Командовавший немцами майор Вайцман, так и оставшийся в этом звании после французской компании (где он так бесполезно применял свои садистские наклонности в отношении заложников среди гражданского населения Абвиля), отдал по рации приказ — панцеры дружно повернули направо, подставив на 20 мм более толстые лбы корпусов и башен, и пошли на сближение, постреливая по одинокому русскому танку с коротких остановок. Но не все — часть танков продолжили упрямо ползти вверх, намереваясь все-таки занять удобно стоящий на холме и дороге хутор.
Во время смены позиций, еще на хуторе, когда работа заряжающего была не нужна, Жердяеву удавалось выходить по рации на командира взвода, а один раз и на ротного, все обещавших скорое прибытие подкрепления. Но сейчас, в низине, связь с ними со всеми пропала.
Помирать раньше времени Никитину не хотелось, но для большей пользы дела он приказал выпустить оставшиеся полдесятка снарядов не по атакующим его противникам, а по все продолжающим ползти вверх по холму. Расстояние стало большим и пятью выстрелами им удалось остановить только два танка. Больше сражаться с вражеской броней было совершенно нечем — теперь было не стыдно и отступить. Сержант приказал двигаться задним ходом до посадки, подставляя германским пушкам более толстый лоб, но они не успели. Совсем чуть-чуть не успели. Один из немецких бронебойных снарядов разнес к чертям собачьим левый ленивец и гусеницу. Все. Приехали.
Никитин внимательно осмотрелся вокруг через панорамный перископ. Остальные члены экипажа тоже припали каждый к своему смотровому прибору. В лоб наползали широкой подковой не прекращающие огонь панцеры, а сзади приближалась бегом осмелевшая пехота, сопровождавшая еще недавно две подбитые «четверки». Вылезать наружу смысла не было: к посадке и хутору отступить не дадут — посекут пулями или подавят гусеницами по дороге. Оставалось или поднимать белый флаг и руки в надежде на милость победителей или сидеть, запершись внутри, и ждать чуда или подхода своих. Никитин переговорил с экипажем — общее мнение было, что в плен их не возьмут, уж больно много они за этот бой клятой немчуры накрошили и техники уничтожили. Такое разве простят? Еще и, вполне вероятно, помучают напоследок, чтобы сами о смерти молили.
И решили они стоять, вернее, сидеть, до последнего. Не по приказу командира, а по собственному твердому убеждению. Никитин велел наводчику развернуть башню и открыть по приближающейся сзади пехоте огонь из спаренного пулемета.
— А-а-а, командир, все равно когда-нибудь помирать! — заявил Жердяев и, откинув над собой крышку люка, полез наверх к турельному ДШК, игнорируя вялый запрет Никитина.
В два пулемета (один, к тому же, крупнокалиберный) танкисты быстро погасили наступательный пыл немецкой пехоты и заставили ее залечь. Но длинная, взахлеб, очередь стрелка-радиста из подползающего сзади-сбоку танка прошлась поперек, одетой в черный замасленный комбинезон, виднеющейся снаружи фигуры заряжающего, прикрытого броневой крышкой лишь со спины. Умолкнувший ДШК застыл на турели; а мертвый стрелок-радист, истекая кровью из нескольких пулевых ран, грузным мешком свалился вниз, в боевое отделение, на рассыпанные в беспорядке не выброшенные им наружу еще теплые стреляные снарядные гильзы.
Никитин соскочил вниз на вращающийся башенный полик к распростертому Жердяеву и быстро убедился в его наступившей окончательной смерти. Самому лезть к зенитному пулемету, чтобы расстрелять еще нескольких гансов и погибнуть в следующий явно короткий промежуток времени он не захотел. Не то, чтобы сержант боялся смерти, — он просто не считал такой размен целесообразным и предпочел наглухо задраиться в своей броневой, не доступной немцам коробке, и ждать до последнего. Вскрыть их фашисты не смогут — только лишь подорвать или сжечь. А там, глядишь, и, вполне вероятно, помощь подоспеет, все-таки, с каждой минутой гусеницы наших танков лязгают траками все ближе и ближе… А как иначе, если обещали?
Помощь не приползла, а прилетела. Не очень значительная — всего лишь два штурмовика, но и она навела достаточного шороху на уже подбирающиеся почти к самому хутору панцеры. Снизившиеся «илы» в один заход освободились от 50-кг бомб во всех своих бомбоотсеках и ушли на вираж. После того, как среди наступающих немецких танков выросли и опали, оставив после себя взметенную в воздух пыль и дым, смертоносные кусты разрывов, один танк загорелся, а еще два получили повреждения ходовой части и на время обездвижили. Быстро вернувшиеся штурмовики со второго захода дали по залпу всеми своими эрэсами — еще один танк пыхнул ярким пламенем, а второй распустил свою гусеницу, не доехав до начала хутора каких-то двести метров.
Противопоставить самолетам немцы могли только ручные пулеметы пехоты, совершенно безвредные для светло-голубых бронированных брюх «летающих танков». «Ханомаги» со станковыми МГ и несколькими автоматическими 20-мм зенитками остались, опасаясь грозного и не пробиваемого русского монстра, дальше в поле и метко отражать воздушный налет на панцеры были совершенно не состоянии.
Третий заход штурмовиков — заработали крыльевые пушки — две пары огненных строчек пунктирами прошлись по фашистским порядкам, норовя продырявить относительно тонкие крыши башен и моторных отделений — еще один танк вермахта остановился, так и не добравшись до вожделенного хутора. Четвертый и пятый заходы, пулеметами винтовочного калибра, пришлись по пехоте, подбирающейся к раненной тридцатьчетверке — немцы залегли.
Покачав на прощание краснозвездными, продырявленными пулями крыльями, «илы» взяли было курс обратно, но неожиданно для немцев круто развернулись, буквально на пятачке и налетели хищными огромными птицами на снова поднявшуюся в рост германскую пехоту. Уже не стреляя, они снизились не то, что до бреющего, а буквально на высоту пары метров над землей и прошлись, перепугав до мокрых подштанников, чуть ли не по железным головам не успевших снова распластаться на спасительной земле немцев. Младшие офицеры ни криками, ни выстрелами не смогли остановить своих бросившихся в рассыпную бравых вояк. В Западной Европе с ними так не воевали — эти иваны просто сумасшедшие.
Штурмовики, полностью израсходовав свой разнообразный боезапас (не считая патронных лент к оборонительному, обращенному назад березину, все-таки улетели. По всей видимости, у них подходило к концу и топливо. Уцелевшие германские танки снова поползли по склону холма к хутору, а с грехом пополам пришедшая в себя пехота стала окружать замерший полуразутый русский танк. Щирый, сколько мог, вращал из стороны в сторону башню, норовя если и не подстрелить из спаренного с пушкой пулемета, как можно больше врагов, то хотя бы заставить их почаще падать на землю и, как можно дольше, не давать им приблизиться вплотную. Никитин, перебравшись на залитое кровью место заряжающего, менял опустевшие диски с патронами и периодически пытался связаться по рации со своим командиром или любой советской частью, находящейся поблизости. Со связью ничего не получалось — шальным осколком им буквально под корень срезало штыревую антенну, но танкисты об этом не знали.
Прошло время, и немцы, оставив лежать на земле некоторое количество своих убитых и раненных товарищей, все же смогли вплотную приблизиться к танку; несколько человек взобрались наверх и накинули свои развернутые маскировочные накидки на смотровые приборы башни и механика водителя. Их товарищи, осмелев от слепоты, поразившей русское толстокожее чудовище, поднялись во весь рост и, уже ничего не опасаясь, подошли, громко перекликаясь, вплотную. Но внезапно вроде бы обездвиженное и ослепленное чудовище ожило: злобно взревел урчащий до этого на холостых оборотах дизель, сизо и удушливо пыхнуло сгоревшей соляркой, хищно залязгали траки правой уцелевшей гусеницы, и танк бешено завертелся вокруг голо стоящих на грунте опорных обрезиненных катков левой стороны. Одновременно его накрытая пятнистыми накидками башня, вращаемая электродвигателем, ринулась в противоположную сторону, сметая длинноствольной пушкой с моторного отделения и надгусеничных полок не сразу успевших спрыгнуть на землю врагов.
Те же, кто успел спрыгнуть вовремя, не дожидаясь удара толстым стальным бревном, вместе со своими товарищами, недальновидно подошедшими вплотную, кроваво размазывались по грунту широкими траками или падали под долгой, на весь диск, очередью ожившего ДТ. Мехвод Петька по собственному почину, чтобы немцы
И танк действительно остановился, и его пулемет замолк, но двигатель по-прежнему продолжал опасно рокотать на холостых оборотах. Не желающая геройски гибнуть (когда можно и выжить) во славу Рейха пехота запросила помощи у своих панцеров. К раненной тридцатьчетверке без опаски поползла по полю «четверка» с короткоствольной пушкой. Когда германский панцер остановился для верного выстрела в правый еще целый борт на расстоянии в две сотни метров, советский танк с прозревшими смотровыми приборами внезапно крутнулся и подставил немцу свой уже освобожденный от разорванной гусеницы левый. Немец в догонялки решил не играть и позвал по рации камрада.
Время шло, все больше работая на русских. Еще одна «четверка», вместо того, чтобы ползти по склону холма вверх на хутор, повернула вправо, безбоязненно объехала безоружный и полуразутый, уже ей совершенно не страшный русский танк и остановилась с другого бока. Хоть это теперь и было бесполезно, но Никитин все равно приказал Петьке покрутиться, желая как можно дольше оттягивать окончательную погибель. Панцеры, приблизившись уже на полсотни метров, вразброд стреляли, норовя разметать вторую гусеницу или оторвать катки; тридцатьчетверка упрямо крутилась, резко меняя направление движения. Но все-таки немцы своего добились — русский танк замер окончательно. Кроме того, немцам посчастливилось заклинить случайным крупным осколком башню — спаренный пулемет теперь мог стрелять лишь в минимальном горизонтальном секторе.
В принципе, немцы теперь вполне могли бы спокойно, ничего не опасаясь, подойти, плеснуть из канистры бензинчику на решетку моторного отделения и поджечь, но майору Вайцману после сегодняшних ошеломительных потерь от одного единственного русского танка, хотелось, в качестве хоть какого-то оправдания перед собственным командованием, захватить этого пока еще неизвестного вермахту монстра более-менее неповрежденным. И к танку вместо поджигателей пошел кое-как разговаривающий на русском языке пехотный обер-лейтенант с белым флагом из не очень белого носового платка в руке.
Никитина парламентер вместо поджигателей или подрывников тоже вполне устраивал и он, открыв свой люк и высунув голову наружу, с удовольствием принялся тянуть время. Пока они, коверкая чужие и собственные языки, так общались, наверху, на хуторе, куда уже почти доползли первые германские танки, произошли перемены: с юга на всех парах первыми примчались на помощь недавно появившиеся в войсках легковые полноприводные ГАЗ-65. Двенадцать машин с десантом из трех человек плюс к водителю в каждом. Вооружение десанта было нестандартным и пока все еще секретным (ручные реактивные гранатометы с бронепрожигающими зарядами). На их использование для удержания никому до сей поры неизвестного хутора до подхода более медленно движущихся танков и артиллерии дал разрешение лично командир бригады.
Поредевшее стрелковое отделение сержанта Семовских, уже приготовившееся со связками гранат в руках останавливать упрямо прущую на хутор вражескую бронетехнику и, естественно, геройски пасть под ее гусеницами, сперва неописуемо обрадовалось прикатившим газикам, посчитав их за головной дозор уже входящего в хутор более значимого подкрепления, но потом чуть не пало духом, поняв, что на ближайшее время кроме серьезнолицых бойцов с непонятными, метровой длины трубами и ручными пулеметами никого больше и не ожидается. Капитан, возглавлявший этот странный отряд, приказал бойцам Семовских отойти немного назад, во избежание гибели от вполне ожидаемого ответного огня фашистов и вместо связок гранат лучше приготовить стрелковое оружие на случай вполне возможной пехотной атаки врага.
И уже очень скоро десантники Семовских с настороженным любопытством наблюдали издали, как навстречу почти заползшим наверх панцерам из кустов и из-за деревьев внезапно рванулись огненно-дымные стрелы, летевшие явно медленнее знакомых трассеров бронебойных снарядов. Результат их скорее не впечатлил, а озадачил: большая часть получивших огненную стрелу в лоб или борт танков после небольшой вспышки на броне не взрывалась и не загоралась; машины просто замирали, причем их экипажи почему-то не спешили распахнуть створки своих многочисленных люков и как можно скорее ретироваться из подбитых машин. Второй растянувшийся по времени залп — и снова очередные обездвиженные танки. Правда, теперь уже из нескольких подстреленных машин все-таки проросли наружу языки все разрастающегося жадного пламени.
Уцелевшие панцеры не выдержали и стали разворачиваться, оставляя башни направленными в сторону хутора и открывая совершенно бестолковую пальбу бронебойными снарядами по местам, откуда вылетели смертоносные трассы. Но гранатометчики, стрельнув по паре раз, моментально сменили позиции, догадливо ожидая ответа и вовсе не желая под него попадать. По просьбе отступающих танкистов, не очень понимая, где находятся цели, по краю хутора ударили германские тяжелые минометы, глубже необходимого вспахивая огороды, выкорчевывая плодовые насаждения и изредка разрушая хозяйственные постройки и жилые дома. Гранатометчики, больше не имея целей в небольших пределах действия своего оружия, оставив на краю хутора лишь только двух замаскировавшихся наблюдателей, отбежали вглубь и по возможности залегли, подыскав себе подходящие укрытия.
Отступившие немецкие танки сгрудились на поле внизу холма и подождали, пока к ним не присоединилась погрузившаяся в свои полугусеничные бронетранспортеры пехота. Майор Вайцман вдобавок к лобовой атаке решил одновременно ударить по хутору и с левого фланга; для чего отправил восемь танков в сопровождении четырех «ханомагов» в том направлении. Гранатометчикам из-за этого тоже пришлось разделиться: половина, заскочив в свои газики, помчалась занимать позиции на пути обходящей их группировки, а остальные вместе с бойцами Семовских стали выдвигаться для новой встречи с фашистами на прежнее место.
Что красноармейцев не радовало, так это дружно высыпавшаяся на поле из угловатых полугусеничных коробок многочисленная пехота. Если их подпустить близко — просто затопчут количеством. Опять ударили тяжелые немецкие минометы — от близкого разрыва случайной мины погибли гранатометчик и его напарник, обвешанный брезентовыми сумками с зарядами.
Совершенно неожиданно для всех по небольшой германской механизированной группе, бодро наступавшей на левом фланге и еще не успевшей достичь хутора, с опушки леса, в полутора километрах от них ограничивавшего поле, слитно ударили непонятно откуда здесь появившиеся пушки. Огненные трассы бронебойных снарядов, где прошли мимо, а где и метко вонзились в относительно тонкую броню серых бортов и башен. В бой вступил подоспевший дивизион 76,2-мм пушек ЗИС-3, прибывший на гужевой тяге. Дивизион был советский, а сопровождающие его два уланских эскадрона — польскими; все входили в состав конно-механизированной дивизии генерал-майора Горбатова, вошедшей в прорыв следом за танковым корпусом Катукова и прикрывавшей его правый фланг, окружая при этом германские силы в Сувалкском выступе с юго-запада. Лесными тропами, непроходимыми для техники, артиллеристы и кавалеристы успешно срезали маршрут и относительно вовремя поспели к месту затянувшегося боя.
Пока говорили пушки, конники, не покидая седел, на поле не выезжали. Три германских панцера и два «ханомага» ярко и дымно пылали, а уцелевшие бронированные машины повернули обратно, почти безрезультатно постреливая осколочно-фугасными снарядами в сторону далекой лесной опушки на полном ходу. Быстро сообразив, что здесь атака уже отбита, гранатометчики опять попрыгали в свои газики и помчались обратно, на помощь товарищам.
До немцев довольно быстро дошло, что непонятное оружие русских действует только на близкой дистанции, и теперь их танки, остановившись в полукилометре от хутора, принялись методично обстреливать еще уцелевшие зеленые насаждения с его края. Проехали полсотни метров — снова стали и снова ударили. Погибло несколько заранее занявших позиции гранатометчиков — остальные поневоле отошли или вжались в неглубоких окопах, не смея высунуться. В помощь танкам, то и дело меняя прицел и количество дополнительных пороховых зарядов на хвостовиках, били минометы, щедро забрасывая ближнюю часть хутора минами.
Германская пехота покинула свои бронетранспортеры и, задыхаясь от бега в гору, двинулась вслед за танками, ведя неприцельный ружейно-пулеметный огонь опять же по окраине хутора. Трое уцелевших под вражеским огнем гранатометчиков выстрелили, отважно подпустив врага на 150–200 метров — два танка запнулись и замерли — остальные в очередной раз обрушили на совершенно не приспособленные к долгой обороне окопчики шквал железа и взрывчатки, перемешивая их с землей и не давая ни поднять головы для следующего выстрела, ни убежать.
Отступившие с левого фланга уцелевшие немецкие танки присоединились к своей центральной группе и по приказу командира тоже поползли наверх; сопровождавшая их пехота, высадившись из бронетранспортеров, угрюмо и настороженно, ожидая очередных сюрпризов, двинулась следом. И сюрпризы себя ждать не заставили. Среди почти достигших хутора немцев начали рваться прилетевшие издалека снаряды. Артиллерийский дивизион, выславший вперед на окраину хутора конных корректировщиков с рацией, открыл огонь с закрытых позиций по склону холма, плотно забитому пытающимися на него взобраться немцами. После короткой пристрелки поставленные «на удар» трехдюймовые осколочно-фугасные гранаты густо расцвели черными смертоносными кустами во вражеских порядках.
В танки прямых попаданий не случилось, даже в тонкую верхнюю броню, но их атака все равно захлебнулась — дальше они пойти не рискнули, а немного постояв и выпустив еще по паре снарядов в сторону уже совсем близкой, но по-прежнему недоступной, развороченной окраины хутора, стали пятиться вниз. Гораздо хуже пришлось пехоте: не один десяток доблестных солдат вермахта раньше времени вознесся в свою арийскую валгаллу или пострадал от контузии либо ранения. Уцелевшая панцер-пехота частично вжалась в землю или попряталась по неглубоким воронкам, но большей частью панически бросилась врассыпную, в основном, вниз.
Подоспели отъезжавшие на фланг гранатометчики, им удалось подбить еще две не успевших далеко отступить «тройки». Один из танков, получивший бронепрожигающую гранату в моторное отделение, высоко полыхнул оранжевым пламенем и через небольшой промежуток времени высвобожденной мощью собственного боекомплекта высоко подбросил кувыркнувшуюся в воздухе башню с длинноствольной пушкой. Рухнувшая обратно башня, как назло, упала прямо перед скатывающейся вниз другой машиной, которая, с размаху неосторожно ткнувшись в неожиданное препятствие, разорвала одну гусеницу.
Экипаж остановившегося танка не стал ждать смерти под защитой слабой, как оказалось, против неизвестного оружия русских брони, а быстро и слажено дернув наружу изо всех боковых и верхних люков, припустил вдогонку своим «лошадным» и безлошадным однополчанам.
Тем временем внизу, на поле, произошли очередные, совершенно неприятные немцам изменения. Скрывавшиеся в лесу до поры до времени польские уланы выехали на опушку, перестроились в атакующий порядок и поэскадронно ринулись в бой. Один эскадрон, ближний к хутору, пустил коней рысью; а второй, нацелившись гораздо правее и дальше, перешел на средний галоп. Вторым эскадроном командовал все еще до сих пор ходящий в ротмистрах Януш Скшипиньский, когда-то в далеком 39-ом уже успешно повоевавший против немцев совместно с русскими на мосту через Западный Буг, да так и оставшийся в кавалерии, несмотря на настойчивые и неоднократные предложения от Советов и своих командиров поменять живого коня на «железного». Любовь к лошадям у него пересилила, но в отличие от многих его товарищей, заодно и притормозила повышение в чинах.
Эскадрон Скшипиньского обошел по широкой дуге расположившихся в поле немцев и в конном строю, развернувшись вширь, обнажив клинки, налетел на их тыловые подразделения и расположившуюся за тонкой линией придорожных деревьев и подбитой техники минометную батарею. Протянувшиеся им навстречу пулеметные очереди и беспорядочный ружейный огонь почти три года ждавшие реванша с немцами уланы проигнорировали; хотя то один, то другой из них откидывался навзничь от попавшей пули, слетал с седла наземь, падал раненный на гриву или еще невредимым летел кубарем вниз с подстреленного на всем скаку коня. Разгоряченные быстрой скачкой поляки, наконец-то дорвавшись до врага, без жалости рубили наотмашь любовно отточенными саблями и стаптывали конями, даже тех, кто в тщетной надежде поднимал безоружные руки. В открытые сверху кузова огрызающихся огнем бронетранспортеров летели ручные гранаты, быстро гася сопротивление.
Оставив на месте скоротечного разгрома один взвод — добить оставшихся в живых и охранять уцелевшую трофейную технику — бравый ротмистр повел остальных конников навстречу отступавшей впереди собственных танков фашистской пехоте. А во фланг в беспорядке бегущих немцев, изрядно потрепанных артиллерийским огнем уже заходил тоже пустивший лошадей в галоп первый уланский эскадрон. В одно озверевшее месиво слились и пешие и конные, мешая германским танкистам и пулеметчикам бронетранспортеров вести прицельный огонь. Снующие вверх-вниз поблескивающие на уже клонящемся предвечернем солнце клинки, быстро затухающая трескотня выстрелов, предсмертные крики растаптываемых подкованными копытами людей.
Удачно начавшая бой за хутор советская артиллерия, прекратив по указаниям корректировщиков огонь, была взята на передки и шестерными упряжками вынеслась в поле вослед первому эскадрону. Достигнув места, откуда откатывающиеся с холма вниз германские танки наблюдались, как на ладони, дивизион снова рассыпался в линию и быстро изготовился к стрельбе прямой наводкой. Залп. Второй. Несколько подбитых серых бронированных машин загорелись или просто остановились, остальные, продолжая отступать, открыли малорезультативный ответный огонь.
Небольшое количество уцелевших немецких танков и бронетранспортеров, вздымая узкими гусеницами пыль, отступило. Гнаться за ними с саблями наголо дураков не нашлось. Среди них невредимым удалось ускользнуть и командирскому панцеру самого майора Вайцмана. То, что его вполне возможно ожидало от начальства за неумелое руководство и допущенный разгром, будет потом. Или не будет. Судя по тем сведениям, что ловил его радист-пулеметчик, неожиданное нападение русских повлекло бесславный разгром не только его батальона и приданной мотопехоты.
Погрузиться в свои отступающие «ханомаги» повезло отнюдь не всем германским стрелкам, большая их часть, прекратив бесполезное сопротивление, поднимали руки или, в надежде на удачу, притворялись убитыми. Дивизионная артиллерия, уже не видя за поднявшейся пылью достойные цели, прекратила огонь. На растянувшемся поле боя вовсю хозяйничали уланы, дорубывая, достреливая или сгоняя в группы сдающихся врагов.
Ротмистр Скшипиньский вместе с ординарцем и несколькими уланами подъехал к выделяющемуся зеленой окраской и грозной рациональной формой от замерших вокруг серых или уже дочерна обгорелых германских разбитых коробок русскому танку. О геройском бое в одиночку советской машины против двух батальонов вермахта, танкового и пехотного, ему уже доложили. Вокруг полностью лишившегося гусениц глубоко исклеванного чуть ли не сплошь снарядами и осколками, но так и не пробитого насквозь танка земля была перепахана глубокими бороздами. В бороздах, это ротмистр понял, только приблизившись вплотную, в беспорядке перемешались с землей изуродованные человеческие останки, судя по видневшимся серо-зеленым клочкам мундиров — германские. Молодому солдатику, прискакавшему с ротмистром, не воевавшему в 39-ом, а призванному по возрасту лишь год назад, хоть и пластавшему только что фашистов острой сабелькой наравне с товарищами, но не рассматривающему, быстро проскакивая дальше, результат соприкосновения ее клинка с беззащитным (кроме каски на голове) человеческим телом, внезапно поплохело. Сытный солдатский обед невольно сам попросился наружу, едва не забрызгав мундир и коня.
Ротмистр оставил седло, стараясь не наступить слегка запыленными во время марша и скачки по полю начищенными ваксой сапогами на беспорядочно высовывающиеся там и сям из взъерошенной земли изорванные части тел. На ровном пятачке возле танка аккуратно в ряд лежали трое в черных танкистских комбинезонах. Судя по всему, не раненные, а убитые. Рядом, прямо на земле, сидел и жадно курил четвертый русский танкист. Неподалеку бродили, осматривая и обыскивая мертвых немцев, спешенные уланы.
Сзади натужно заворчал приближающийся мотор и к танку, переваливаясь на ухабах и стараясь не наезжать на трупы, подкатил газик. Из открытой кабины, не дожидаясь полной остановки, выпрыгнул солдат в измазанной грязью и то ли своей, то ли чужой засохшей кровью гимнастерке с коротким автоматом ППС в руке. Он, не обращая никакого внимания на стоящего рядом польского офицера с тремя звездочками на погонах, бросился к сидящему танкисту.
— Живой! — обнял, упав на колени и бросив на землю автомат, друга. — Пашка, живой!
— Живой, — эхом тихо повторил, не отвечая на объятия и продолжая нервно затягиваться, Никитин. — Я-то — живой… А вот хлопцы мои…
— Как же их? — тихо спросил Семовских.
— Тольку, заряжающего, — первым застрелили, когда он к ДШК наружу вылез. Не успел я его остановить. Понимаешь? Срезал он нескольких гансов, а потом и его сразу достали. Очередью в бок. А остальные ребята уже потом погибли. Совсем глупо получилось. Когда, можно сказать, и бой уже закончился. Тоже моя вина… Не удержал я их в танке. Как уланы с саблями налетели — мы и обрадовались. Немчура от нас отстала. Разбежалась. Не до нас, вроде, уже никому. Тут Петька, мехвод, и давай проситься наружу. Гусеницы, мол, быстрей обратно натягивать. Я, дурак, и уступил ему. Разрешил. Они с Корнеем, с наводчиком, вылезли, стали катки осматривать, а я за ДШК караулить остался. Тут их какой-то затаившийся на земле немчик из автомата и положил. Обоих. Одной очередью. Я в него, конечное дело, потом весь остаток ленты выпустил — буквально порвал на части. Да что толку-то? Ребят уже не вернешь…
— Да-а-а, — печально протянул Семовских, снимая с головы каску, подбирая автомат и вставая с колен. — Кому какая судьба написана. Ты себя не вини, Павлуха. Нет здесь твоей вины. Я вон, Литягина тогда не удержал, когда он к мине полез. Тоже, можно сказать, моя вина. Но если глубже копнуть, то кто его знает, что лучше? Не для конкретно Литягина или твоих ребят, а для, будем масштабно говорить, пользы нашей бригады или даже корпуса. Я вот что подумал. Если бы Литягин тогда мину из твоего танка не вытащил, мы бы к этому чертовому хутору еще не скоро добрались. Так? Так! Может, до сих пор бы целые и невредимые в том селе отдыхали, ждали бы, пока саперы не разминируют или, допустим, после взрыва мины в твоей решетке, ремонтники не починят. Но! Эти немцы тогда (Семовских обвел рукой поле с подбитыми догорающими панцерами и разбросанными трупами) наверняка успели бы закрепиться на хуторе и скольких бы они тогда наших положили? А? Думаю, в разы больше твоих и моих погибших бойцов. Так что, для общей пользы дела, считаю — все правильно получилось. И гибель Литягина, и еще трех моих бойцов. У меня ведь, ты что думаешь? В строю только я да еще пулеметчик остались. Еще трое раненых, им в санбат надо. Война. Что ж тут поделаешь?
— Товажише, — обратился к сержантам внимательно вслушивающийся в их разговор ротмистр, вполне подучившийся за время плена и дальнейшей службы русскому языку, хотя и понимающий его гораздо лучше, чем говорящий на нем. — Потшебуешь помоци?
— Нужна ли нам помощь? — вполне понял его Семовских. — Паша, тебе помощь от союзников нужна?
— Спасибо. Они мне уже помогли, — проговорил Никитин. — Ребят убитых снесли в одно место. Обещали и похоронить. Только я здесь, на поле, их зарывать не хочу. Пусть наверху покоятся. На хуторе.
— Добже, — кивнул Скшипиньский, — пшетранспортуемы е.
Ротмистр распорядился, и молоденький улан с радостью, чтобы не видеть больше раздавленных перемешанных с землей немецких останков, поскакал за подводой.
— Я воевать з россиянами пжечико немцом, — сказал ротмистр.
— Чего? — переспросил не понявший его Семовских? — Вы против нас воевали, что ли? В 39-м?
— Пан ротмистр говорит, — вклинился в разговор подошедший улан с конем в поводу и двумя лычками на погонах, — что он вместе с русскими уже сражался с немцами. Я знаю этот случай. Сам участвовал. На Западном Буге дело было. Несколько ваших броневиков и взвод пехоты охраняли мост, а немцы их атаковали. Хоть и союзниками тогда для вас были. Если бы наш уланский полк не вмешался — ваших бы точно всех уничтожили.
— Я тоже знаю этот случай, — ожил от своих мрачных дум Никитин. — Это вы с моим взводным командиром, лейтенантом Ивановым, тогда вместе немцев били.
— И ты там был? — спросил польский капрал.
— Нет, — покачал головой сержант и, сняв шлемофон, приподнял короткие темно-русые волосы слева над ухом. — Шрам видишь? (поляк кивнул) От вас на память получил. На второй день. Я тогда один из всего нашего экипажа бронемашины и выжил. Остальные трое погибли. Как и сейчас… Так что, во время вашего совместного боя у моста, я все еще в госпитале без сознания валялся. Говорят, едва не помер. Но, что было — прошло. Я на вас, поляков, обиды не держу. Теперь мы с вами союзники. Без вас и я бы тут четвертым рядышком лежал, если бы до этого внутри не сгорел. Фашисты же нас, если не сдадимся, поджечь обещали…
Подъехала подвода, запряженная гнедой парой; уланы помогли погрузить погибших танкистов и сели на коней, сержанты поместились в ждущий рядом газик и все вместе, уже никуда не спеша, двинулись в сторону хутора — отдать последний долг павшим. У обездвиженного, но в остальном вполне боеспособного танка ротмистр по просьбе Никитина оставил караулить своего улана.
Тела танкистов доставили к уже уложенным в ряд погибшим гранатометчикам и бойцам Семовских, но похоронить не успели. Высланные конные дозоры вовремя заметили и доложили о надвигающейся по дороге через поле новой немецкой колонне. Танков в ней, правда, было не много, но пехоты в грузовиках и артиллерии на гусеничной и машинной тяге хватало на несколько батальонов. Полк двинули? Спешенные уланы и артдивизион, затянутый упряжками на холм, спешно занимали оборону по краю полуразбомбленного польского хутора.
Но немцам снова не повезло: не успели их батареи изготовиться, для обстрела противника, как подоспела долгожданная мощная подмога и со стороны Красной Армии. По разворачивающимся далеко в поле немцам сперва отработала батарея залповых систем, потом ее накрыл гаубичный дивизион, а довершил дело сошедший с холма вниз батальон тридцатьчетверок, перемешавший с землей еще оставшихся в живых огнем и гусеницами. Вместо привычного пехотного прикрытия, танки в этот раз сопровождали снова взобравшиеся в седла уланы, добивая или беря в плен уцелевших.
Передовые танковые дозоры корпусов Катукова и Кривошеина встретились уже на следующий день. Под вечер. Восточнее отгороженного от них длинным озером городка Олецко. Встретились просто посреди голого поля, неподалеку от небольшого села со странным названием «Можне». Опознали друг друга издали, подтвердили паролем по рациям и радостно съехались. Растрясенный на броне десант ссыпался на землю, засидевшиеся на тесных дерматиновых сидениях танкисты выбрались из люков. Братские мужские объятия, пахнущие табаком и махоркой поцелуи, ликование, как вроде, уже и войну выиграли.
Скоро подтянулись танковые батальоны, а уже в темноте — основные силы. Ладить оборону на два фронта: на восток и запад — начали прямо ночью. К утру сувалкская группировка немцев была практически полностью блокирована подпирающими танковые корпуса прорыва развернувшимися конно-механизированными дивизиями. Самый северный котел на советско-германском фронте был вполне вовремя, согласно «рецепту», накрыт крышкой, и «поставлен на огонь». Оставалось только, «с усилием помешивая, сварить похлебку до готовности». Уничтожать и пленить окруженных немцев остались общевойсковые соединения, а почти не растерявшие боеспособности ударные части прорыва, по возможности приведя себя в порядок, не давая врагу опомниться, ринулись на северо-запад, норовя, согласно плану, разрезать на две части Восточную Пруссию и выйти к Кенигсбергу. А чего мелочиться? В сотне километров западнее, почти параллельно им, с боями прогрызались в направлении на западную оконечность длинно вытянувшегося вдоль побережья Балтийского моря Свежего залива, еще недавно называвшегося поляками Вислинским, две общевойсковые армии, подкрепленные двумя танковыми корпусами.
Уже к середине сентября обстановка на огромном фронте, криво, зигзагом, по мановению товарища Сталина перечеркнувшим Европу с севера на юг, от Балтики до Средиземноморья, в основном соответствовала планам Ставки Верховного Главнокомандования, в первый же день войны преобразованной из Главного Военного совета Красной Армии. За три недели боев ощутимых разгромов и бесполезных топтаний на месте практически не было. Естественно, гибли в больших (но не больше расчетных и допустимых) количествах бойцы и командиры, уничтожалась боевая и транспортная техника. Как без этого? Война, однако. Но на место павших выдвигались вперед пополнения; сильно потрепанные части и соединения расступались или отводились в тыл и вежливо пропускали вперед свежих товарищей по оружию. Пока еще вдосталь хватало накопленного вооружения и боеприпасов. Не покладая рук, в три смены, сплошь и рядом перевыполняя план, с энтузиазмом ковали Оружие Победы оставшиеся на своих родных местах рабочие многочисленных заводов и фабрик.
Шла своим чередом плановая мобилизация, разворачивались и двигались к фронту бригады и дивизии; формировались корпуса и армии. Освободившийся в колхозах и совхозах после уборки урожая автомобильный, тракторный и гужевой транспорт большей частью отправлялся в войска, обычно вместе со своими шоферами (если позволял возраст, и возницами). Скорость и еще раз скорость! У армии, к сожалению, собственных грузовиков, тягачей и подвод для всех нужд пока еще не хватало (в отличие от танков и САУ). Пришлось поделиться своим автомобильным транспортом и городам, не одним же селам затягивать пояса.
Большинство советского народа, особенно молодежь, с романтическим энтузиазмом восприняло начавшуюся войну, в первый же день официально названную (как и в прошлой реальности) Великой Отечественной. А почему бы и нет? Если даже в прошлый раз, не считая относительно небольшого количества затаившихся врагов, трусов или чересчур умных, очень хорошо заранее представлявших, что такое война в современных условиях, от добровольцев, не дождавшихся повестки или даже не доросших до призывного возраста в первые месяцы войны в военкоматах отбоя не было? Сейчас вообще не сравнить. И вздохнули люди полной грудью довольно свободно с осени 39-го; и что такое фашизм и гитлеровский порядок в захваченной Европе им уже несколько предвоенных месяцев, как начали потихоньку, пусть и не с самых высоких трибун, и не в центральной прессе, объяснять; и существенные успехи первых дней боев сами за себя говорили; и вообще, в этот раз все начиналось, прямо как в песне из популярного фильма «Если завтра война», снова выпущенного на большой экран: «И на вражьей земле мы врага разгромим малой кровью могучим ударом!»
В армию добровольно и массово пошли девушки и женщины. И не только медсестрами, санитарками, радистками-телефонистками, регулировщицами, поварихами и прачками. Большой наплыв наблюдался и в боевые подразделения. Летчицы на У-2, зенитчицы малокалиберных установок, но особенно много девушек взяли в хорошо обученные еще в мирные годы руки снайперские винтовки. Зря, что ли они усиленно и результативно расходовали патроны в тирах Осоавиахима и на армейских стрельбищах? Пришла пора помочь Родине и с лучшей стороны показать себя в деле, к которому совершенно добровольно, по зову сердца и наклонностей характера, усиленно готовились в свободное от учебы или работы время.
Конечно же, хорошо помнящие прошлую войну женщины, остающиеся в тылу: бабушки, матери, жены и сестры — провожали своих мужчин и дочерей, обещавших вернуться с победой, без веселья — с плохо скрытыми слезами и жалостью. Но такова уж их извечная женская доля. Что же тут поделаешь? Они, в большинстве своем, верили в мудрость вождя, особенно наглядно проявившуюся в последние годы и в непременную победу Советского Союза; понимали душой, что потерь в Великой войне их стране не избежать и только молились, чтобы эта горькая участь миновала их близких.
На второй день после начала войны, как всегда на рассвете, немцы предприняли массированные воздушные налеты на крупные города Белоруссии и Украины. Их своевременно встретили еще на подлете спешно поднятые истребители ПВО и зенитные орудия крупных и средних калибров. Нельзя сказать, чтобы атаки были полностью отбиты, но до намеченных гражданских целей добрались едва ли по трети или четверти машин. Да и те, желая поскорее освободиться, сбрасывали свой смертоносный груз не всегда в предназначенных местах. В советских городах появились первые убитые среди мирных жителей, рухнули или сгорели десятки жилых домов и фабричных корпусов.
Ответили крылатым подопечным Геринга на следующую ночь. Весьма своеобразно ответили. Одна эскадрилья дальнебомбардировочной авиации, укомплектованная новейшими самолетами ДБ-3Ф (еще не переименованных в Ил-4) вылетела с литовского аэродрома и, двигаясь над Балтийским морем, взяла курс на Берлин; а другая, состоявшая из более старых, но до сих пор, не имеющих аналогов в люфтваффе ТБ-7 (так и не переименованных в Пе-8, в связи с тем, что их генеральный конструктор не погиб, как в прошлой реальности) взлетела в Румынии и через Венгрию и присоединенную к Рейху Австрию устремилась на Мюнхен.
Советские эскадрильи примерно в расчетное ночное время без потерь достигли обоих городов и, хоть и подвергались при свете прожекторов зенитным обстрелам, открыли створки бомболюков над целями. Бомбы пошли вниз. Но эти бомбы не были, ни фугасными, ни зажигательными — они были агитационными. Их сделали в габаритах 100-кг фугасок из фанеры и дерева и наполнили свернутыми особым способом рулонами листовок. На нужной высоте (в зависимости от предполагаемых погодных условий над целью) срабатывал пороховой заряд, отбрасывающий головную и хвостовую деревянные части — фанерный корпус разворачивался в лист, а высвобожденные листовки парили в воздухе безобидными мельтешащими мотыльками, густо усеивая вражескую территорию. В этот раз на листовках были напечатаны фотографии европейских городов, жестоко разбомбленных немцами и предупреждение, что то же самое ожидает города Третьего рейха, если хоть одна бомба еще раз, как сегодня утром, будет сброшена на мирные жилые кварталы Советского Союза. Угроза, хоть и на время, но сработала.
25 августа 1942 г. СССР официально объявил войну не только Германии, но и ряду ее европейских союзников, на территории которых он планировал вести боевые действия. Первыми под раздачу попали Венгрия и Болгария. Австрии и Чехословакии война не объявлялась — им было обещано освобождение. Австрия в нынешней советской трактовке насильственно «аншлюзировалась» в состав Германии; а Чехословакия, при попустительстве Парижа и Лондона была разорвана Гитлером на «независимую» Словацкую республику и беззастенчиво оккупированную Чехию, под названием «Протекторат Богемии и Моравии» вошедшую в Третий рейх (и это еще не считая «истинно германских» Судет). Австрийского правительства не наблюдалось даже в изгнании, а вот чехословацкое, созданное и возглавляемое Эдвардом Бенешем существовало. На первых порах в Париже, потом в Лондоне, а после капитуляции Великобритании оно успело перебраться в Осло.
Временно не обратили внимания и на Италию — были в отношении обмельчавших потомков великих римлян определенные ожидания. Предупредили через посредничество Швейцарии Испанию, что выбор, мол, исключительно за ними — пошлют немецким друзьям «Синюю» или какого иного цвета дивизию в помощь — посчитаем своими врагами с далеко идущими последствиями и вас.
На второй день войны товарищ Сталин выступил с обширной речью, обращенной больше не к собственному населению, а к жителям оккупированных фашистами стран и их сбежавших правительств в изгнании. Он отделил формальный повод для объявления Советским Союзом войны Германии (ответ на ее нападение на союзную Румынию) от глобальной цели первого в мире социалистического государства. СССР, убеждал он, не претендует ни на чьи территории (чему доказательством так формально и не присоединенная, хоть и занятая Красной Армией Восточная Польша). СССР не собирается никому навязывать социалистический строй и Коммунистическую партию (чему опять-таки существуют доказательства от республиканской Прибалтики до королевской Румынии). СССР хочет одного — долгожданного мира в многострадальной Европе, для чего ему придется уничтожить зарвавшийся фашистский режим Гитлера, развязавший при всемерном потворстве и попустительстве правительств Великобритании и Франции (ныне сбежавших) кровавую бойню, начавшуюся с подлого предательства ими Чехословакии.
После своей неминуемой победы Советский Союз обязуется предоставить всем государствам, пострадавшим от Германии, полную свободу и независимость в их довоенных границах. Он обязуется не оказывать на европейские страны никакого экономического или политического давления, за исключением недопустимости существования на их территориях партий нацистского и фашистского толка. Свободу СССР обещал и союзным Третьему рейху (по причине предательства национальных интересов их правительствами) Австрии, Венгрии, Италии, Болгарии и Чехословакии.
Народы всех европейских стран призывались к посильной борьбе против Германии или, по крайней мере, к неучастию в войне против Советского Союза; призывались к оказанию всемерной помощи и поддержке Красной Армии, когда она неминуемо вступит на их земли.
Речь товарища Сталина транслировалась на различных европейских языках по нескольку раз в день в течение недели. Были распечатаны и листовки с ее кратким изложением. Дальнебомбардировочную авиацию в этот раз не использовали — темными безлунными ночами вглубь оккупированных или союзных Германии стран летала фронтовая, а вблизи выступали «сеятелями» тихоходные У-2. В первую очередь засыпали агитацией крупные города Болгарии, Венгрии, Словакии, Чехии и Западной Польши. Подпольщики, до конца не выловленные в этих странах, в свою очередь размножали подобранные листовки или записывали услышанную по припрятанному приемнику речь и ночами обклеивали этой «благой вестью» заборы и стены домов.
И без того поставленная на уши болгарская армия, не в силах сдержать подло ударивших по ней с двух сторон в самый неподходящий момент соседей: греков и румын; не говоря уже о совершенно непорядочно посмевших сопротивляться югославах, к которым они вовсе и не воевать шли, а так, всего лишь оккупировать (причем, исключительно для поддержания порядка в их безалаберном государстве) не имела сил отказать в «гостеприимстве» Краснознаменному Черноморскому флоту Советского Союза, загодя, еще до формального объявления войны вышедшему из Севастополя «на маневры». Уже на третий день вступления СССР в войну на подходе к рейдам Варны и Бургаса задымили нефтью и углем многочисленные трубы, затрепетали на ветру краснозвездные вымпелы и флаги.
«Мощный» болгарский военно-морской флот состоял на тот момент из 4 эсминцев, 5 торпедных катеров и почти двух десятков вспомогательных судов, скупо вооруженных малокалиберными пушками, пулеметами или вообще безоружных. В довольно скромном количестве присутствовали в болгарских портах и сумевшие проскользнуть через греческую блокаду корабли кригсмарине: два миноносца, три подлодки и два так и не сумевших вернуться обратно через Эгейские проливы транспорта.
Порты оборонялись совместными германо-болгарскими силами. За немцами была, в основном, ПВО, а хозяева побережья отвечали за слабенькие береговые батареи. Выявленное германскими самолетами-разведчиками приближение советского линкора-флагмана, трех крейсеров, бригады эсминцев и многочисленной свиты в виде торпедных катеров, тральщиков и транспортов, времени на раздумье не оставляло. Как с такой армадой (по черноморским понятиям) бороться? Тем более что среди болгарских солдат и матросов, а также их командиров, все чаще стали проскальзывать откровенные прорусские настроения.
«Волки Денница» удрать успели, взяв на борт и большую часть командиров надводных кораблей кригсмарине. Сами же надводные корабли, спустив на берег команды, немцы благополучно затопили, постаравшись перегородить ими вход на внутренние рейды. Надумали они было пустить на дно заодно со своими и болгарские скромные силы, но союзники им в этом в ультимативной форме отказали, сгоряча пообещав, что если немцы попробуют это сделать, подключить армейские береговые части и перебить всех на суше. Не решившись доводить дело до явно проигрышного боя, да еще и буквально на виду у Советов, немцы реквизировали болгарский автотранспорт, военный и гражданский, (чему болгары препятствовать не стали), по возможности испортили или подорвали собственные зенитные орудия и отбыли на юг, рассчитывая интернироваться в Турции.
Разработанный на всякий случай план десантной операции по захвату с боем обоих болгарских портов советские моряки в жизнь претворять не стали. Не с кем было бои вести. Над портовыми сооружениями жалобно и стыдливо трепетали белые флаги, хорошо видимые в бинокли; а по рации на вполне внятном русском языке их попросили не стрелять и подтвердили собственную капитуляцию. Что ж, не стрелять — так не стрелять. Линкор и крейсера, перестраховываясь, все-таки повернулись к берегу бортами, направив туда же башни главных калибров и сильно приближаться не стали, вежливо пропустив вперед эсминцы и торпедные катера.
Совершенно беспрепятственно проскочив к причалам, торпедные катера пришвартовались на внутренних рейдах и, перекинув сходни, выгрузили небольшие, но хорошо обученные передовые группы морского десанта. Заранее распределив объекты, морские пехотинцы в черных бушлатах и лихих бескозырках, с хорошо различимыми под горлом треугольниками полосатых тельняшек, донельзя обвешанные на поясах гранатами РГД-33, с самозарядными винтовками Токарева с примкнутыми плоскими штыками в руках устремились в разных направлениях. Ни одного выстрела в их сторону не прозвучало.
Бравые моряки споро занимали береговые батареи, безвольно застывшие и кое-где с вынутыми замками; пулеметные точки с отсутствующими или стоящими рядом с поднятыми руками расчетами; казармы с аккуратно составленными в пирамиды винтовками и смирившимися со своей участью солдатами; портовые сооружения. Для всех объектов передовых отрядов не хватило и к причалам подошли эсминцы, тоже набитые под завязку морской пехотой. Когда оба порта и прилегающие к ним территории были полностью захвачены, под разгрузку стали осторожно обминувшие затопленные германские корабли более глубокосидящие в воде транспорты. Под советской охраной к разгрузке подключились и болгарские грузчики. В помощь собственным судовым лебедкам подкатились по рельсам портовые краны и на берег полноводными потоками потекли с палуб и трюмов артиллерия, автомобили, танки и прочие необходимые всякой армии принадлежности и грузы.
К вечеру без боя сдались не только порты, но городские гарнизоны Варны и Бургаса. Кто из царских офицеров и солдат хотел — удрал вглубь страны, остальные спокойно капитулировали, справедливо полагаясь на милость славянских «братушек». Браво марширующие по улицам с винтовками и автоматами за плечами черные колонны моряков и зеленые армейские с искренними улыбками на лицах встречались мирными горожанами. Были и цветы. Воевать с русскими болгары, как правило, не хотели, а кто хотел и еще не убежал — грыз от злости кулаки, запершись дома. Подавляющему большинству жителей болгарского царства союз с немцами был противоестественен; и в эту войну, и в прошлую; но с царем-государем не поспоришь, а кто спорил — попадал в тюрьму или в могилу (если до этого не успевал уйти в подполье или в партизаны).
Бескровная и моментальная сдача черноморских портов и высадка крупного морского десанта и общевойсковых частей Красной Армии, подтолкнули события и так подспудно (не без не афишируемого участия советских спецслужб) назревавшие в Софии. Учитывающий прорусские настроения значительной части своего народа, так и не объявивший войну Советскому Союзу в прошлой исторической реальности царь Борис не захотел воевать и теперь. Он отдал приказ войскам не оказывать сопротивления Красной Армии и складывать перед ней оружие.
Прогерманское болгарское правительство Божилова было свергнуто спешно составившими заговор трезво мыслящими армейскими офицерами, вошедшими в союз с подпольной компартией и разрозненными партизанскими отрядами. На сторону заговорщиков почти полным составом перешли и многие регулярные части и подразделения. После ночных перестрелок, прошедших без применения тяжелого вооружения, к утру 28-го августа власть в Софии и, как они объявили, во всей Болгарии, перешла к правительству Отечественного фронта, куда вошли даже несколько коммунистов.
Новоявленное правительство моментально объявило о разрыве союза с Германией и потребовало от вооруженных сил подчиняться только ему. С просьбой прекратить боевые действия оно обратилось к Румынии и Греции, а с просьбой о мирном договоре — к СССР. Болгарским частям, застрявшим в Югославии, рекомендовалось отступить обратно на родину, а в случае невозможности, сложить оружие и сдаться югославам или грекам. И чтобы больше никаких боев с нашими дорогими соседями! Ни-ни!
И бои болгар с югославскими, румынскими и греческими войсками практически повсеместно затихли, в том числе и по настойчивой просьбе из Москвы; перестали наступать и те и другие, стараясь не проливать больше ни своей, ни болгарской крови — пригодится еще для общего врага. Немногие германские части и подразделения, а также различные военные, промышленные и торговые миссии по возможности ощетинились оружием в местах своего компактного пребывания. Их пока особо не трогали — просто блокировали и не выпускали.
Другая участь ожидала их местных приверженцев. К собственным землякам-противникам всегда относятся хуже, чем к противникам чужим. Чужеземный враг — он и есть враг, чего от него ожидать?. А вот собственный сосед, если не разделяет твоих политических убеждений, — он уже предатель и пощады ему ждать не приходится. Пока новое болгарское правительство еще не утвердило твердой рукой свою власть по городам и весям, еще не занятым румынами, греками или русскими, его функцию самовольно присвоили жаждущие отмщения за прошлые преследования подпольщики и партизаны, в большинстве своем считающие себя коммунистами или им сочувствующие.
Без всякого суда и расследования, руководствуясь только собственной патриотической сообразностью, расстреливались и вырезались не только откровенные приверженцы фашистов, но и просто монархисты. И, как это обычно водится в смутные времена безвластия, под раздачу попадали и чем-то когда-то обидевшие соседи, родственники, сослуживцы, полицейские, начальники на работе, фабриканты, помещики, чиновники, армейские командиры и прочие совершенно не причастные к болгаро-германскому союзу категории жителей. Болгарская кровь лилась если и не рекой, то довольно бурными ручьями.
И, как это ни странно (или естественно?), спасали многих приговоренных к уничтожению собственными земляками болгар ненавидимые ими иноземные «завоеватели»: русские, румыны и греки. Красной Армии предпочитали сдаваться и немцы, иногда выдерживая бой с иррегулярными болгарскими формированиями, в нетерпеливом ожидании подхода Советов. Но потихоньку все утрясалось. Новое болгарское правительство при активной поддержке советских, румынских и греческих армейских частей и подразделений, постепенно прибирало к рукам свое взбудораженное неожиданным политическим разворотом на 180 градусов царство-государство и утихомиривало партизанско-коммунистическую вольницу и население в целом.
Армейские части одна за другой массово присягали на верность новому правительству, кто был против, особенно это касалось генералов и офицеров, — бежал (если успевал). Царь Борис был низложен и вместе с семьей пребывал в заточении под надежной охраной не только болгарской, но и советской. Правительство спешно переименовало Болгарское царство в Народную Болгарскую Республику и уже 1-го сентября совершенно официально объявило войну Германии, вступив в Антигитлеровский союз с СССР, Прибалтийскими республиками, Норвегией, Румынией, Югославией и Грецией.
Окруженные или даже успевшие сдаться болгарские части в Югославии после ареста (а кое-где и отстрела) некоторых своих офицеров снова готовились воевать, теперь уже развернувшись против немцев, итальянцев и венгров. Некоторые из них, не дожидаясь официального приказа, но получив достоверные сведения о событиях на родине, быстро вошли в соглашение с местным югославским или греческим командованием и с удовольствием ударили в неприкрытые спины и фланги своих прежних германских союзников, срывая на них ошибочность внешнеполитического курса своего сверженного царя.
Еще до того, как погрузившиеся в железнодорожные эшелоны танковые бригады Красной Армии прибыли из Варны и Бургаса на болгаро-югославскую границу, все части вермахта и ваффен-СС, наступавшие с территории Болгарии, были довольно плотно заблокированы в уже захваченных ими районах Югославии. Без снабжения, находясь на враждебной территории, не видя внятного способа прорваться на соединение к своим или удерживать позиции длительное время, почти безнаказанно подвергаемые бомбежкам и артобстрелам, фашисты постепенно, отрезанный батальон за батальоном, полк за полком, капитулировали. Дольше всех продержалась войсковая группа, наступавшая в Сербии в направлении на Нишу, а неудавшиеся завоеватели югославской Македонии сдались на милость и радость победителей одними из первых.
Еще недавно тщательно распланированная Берлином и казавшаяся безупречной операция по молниеносному захвату Югославии, сперва непонятно почему забуксовавшая, а в итоге окончившаяся полной катастрофой, моментально изменила весь расклад на шахматной доске всеевропейской бойни. «Мягкое подбрюшье» Европы, казавшееся таким беззащитным, да еще и с вкраплением дружественной Рейху Болгарии, совершенно внезапно напряглось до твердости хитинового панциря, вобрало в себя эту самую Болгарию, присоединив ее какие-никакие вооруженные силы, и неожиданно мощно дало под дых уже самой гитлеровской Европе.
Вместо обороны и отхода перешли в наступление по всем фронтам обозленные недавним нападением на них югославские войска. Высвобожденные после германских капитуляций в Македонии, быстро двинулись к ним на помощь греческие части. Через румынскую границу в помощь румынам, вошли в Югославию и дислоцированные там войска Красной Армии. А когда и с болгарской стороны ударили полнокровные танковые бригады проклятых русских, Гитлер понял, что с Балкан пора уносить ноги, пока они у его солдат еще остались.
С огромными потерями отступая, то и дело попадая в котлы под мощным напором Советов в Восточной Пруссии, Польском генерал-губернаторстве и Венгрии, он совершенно не имел лишних сил, для помощи своим застрявшим армиям на Балканах. Гитлер попросил друга дуче со своей стороны усилить напор на севере Югославии и в Албании, чтобы иметь возможность отвести германские войска обратно в Австрию. Отступать в Венгрию уже было некуда: проклятые мамалыжники при активной поддержке нарушивших договор о ненападении предателей русских, шли через ее территорию несколькими клиньями, как через масло и через месяц-другой, если не произойдет чуда, ожидались уже чуть ли не в предгорьях Альп.
Муссолини другу Гитлеру не отказывал и даже издавал соответствующие приказы. Вот только его генералы их большей частью игнорировали. Недовольство многих итальянских генералов своими германскими союзниками подспудно назревало давно. Всегда неприятно чувствовать себя «младшим братом», второстепенным. Потомкам Великого Рима это в полной мере дали почувствовать потомки германских варваров и при захвате Франции, и во время Североафриканской компании, и сейчас, на Балканах. И затыкать ими старались самые гиблые места; и командование их собственными частями и соединениями чуть ли не напрямую перехватывали, и когда снабжение шло через немцев — элементарно обворовывали; и германское отношение к жителям оккупированных земель, особенно к евреям, не многих устраивало и даже вызывало вполне закономерное для не полностью потерявших совесть людей отвращение.
И теперь, когда во всеобщую европейскую свалку громогласно ворвался разъяренный русский медведь, показывая с первых дней войны феноменальные успехи, группа итальянских генералов и римских политиков решила, что пришла пора менять щегольские арийские сапоги на грубые русские лапти, они сейчас в большей моде, пусть даже и на бегу. К тому же свежий болгарский пример имелся. Вполне удачный пример.
Довольно вялые и не слишком кровопролитные ночные перестрелки в Риме и вот уже утром 10 сентября Муссолини и его правительство арестованы, а всю полноту власти принял на себя новый премьер-министр Пьетро Бадольо со своим спешно созданным кабинетом. Что интересно, в заговоре против дуче участвовал (как и в прошлой реальности) и итальянский король Виктор Эммануил, давно уже не имеющий в своем королевстве абсолютно никакой реальной власти.
Подавляющее большинство генералов и офицеров переворот поддержало. Первым приказом нового главы правительства, стало прекращение боевых действий итальянских войск в Югославии. Рим официально известил своих бывших друзей по «оси» Рим-Берлин-Токио, что он покидает уже не тройственный союз и объявляет себя нейтральным государством. Отдельную просьбу обратили к правительству Югославии и их союзникам: дайте нам время тихо и спокойно убраться восвояси. Не стреляйте нам в спину — мы теперь хорошие.
Югославы и их союзники в своем подавляющем большинстве такой просьбе вняли и боевые действия в отношении переобувшихся макаронников прекратили. Тем более что итальянцы обычно и раньше не проявляли жестокости на уже захваченных территориях в отношении гражданского населения, даже наоборот, не раз бывало, спасали простых жителей от немцев и местных усташей.
Москва полностью одобрила кардинальную смену (не без ее скромного завуалированного участия проведенную) политического курса и правительства Итальянского королевства и пообещала всестороннюю помощь, хотя и не настаивая пока на вступлении во все разрастающийся Антигитлеровский союз. А куда они денутся? Жизнь заставит — сами попросятся. И действительно, жизнь очень скоро заставила итальянцев забыть о своих наивных пацифистских мечтаниях. Какой такой нейтралитет пусть даже и не посреди, а на юге воюющей Европы?
Гитлер рвал и метал, исходил криком, слюной, топотом ног и гневом. В одночасье лишиться самого мощного в военном и экономическом плане союзника? Лишиться его самого мощного в Средиземном море военного флота? Письколизы дрочильные! Членососы макаронные! Шлюшьи педерасты кучерявые! Надурилы обдристанные! С Болгарией, конечно, тоже обидно получилось, но Италия???!!!
Не объявляя бывшему союзнику войну, Гитлер приказал атаковать и желательно разоружать, а не уничтожать, итальянские силы, где только можно. На севере Югославии, в Северной Африке, на Ближнем Востоке и во Франции. И, не забывая о своем личном друге Муссолини (хоть и позорно опростоволосившимся), поручил немедленно разработать операцию по его освобождению.
Вполне ожидаемо, большинство итальянских дивизий и частей в Югославии и прочих оккупированных странах добровольно разоружаться перед недавними союзниками не согласились, а, наоборот, привели себя в полную боевую готовность.
Для Москвы, имевшей «воспоминания о будущем» Максимова-Нефедова, такая итальянская реакция была вполне ожидаема. И в прошлой исторической реальности бравые потомки Римской империи в 1943 году, после оглушительных разгромов под Сталинградом и в Северной Африке, после высадки союзников в Сицилии, сникли и решили, пока не поздно, выйти из войны. Для чего быстро составили заговор, арестовали дуче и объявили о своем нейтралитете. Немцы тогда на их нейтралитет плюнули с высокой кирхи и велели их вооруженным силам или присягнуть на верность Германии или сложить оружие. На верность Берлину присягнули только очень немногие поклонники дуче, чернорубашечники, еще часть сразу капитулировала, но большинство итальянских дивизий, частей и гарнизонов стали сопротивляться с оружием в руках или, при наличии такой возможности, даже присоединяться к местным партизанам. Разгорались жестокие бои между бывшими союзниками, но, к сожалению, итальянцы тогда почти повсеместно потерпели поражение и, в конце концов, сдались.
На Балканах, в Греции и в лагерях Польши немцы в прошлый раз расстреляли больше 30 тысяч пленных итальянцев. Если подсчитать в процентном отношении количество взятых в плен и количество из них расстрелянных (умершие в лагерях от болезней и голода в расчет не берутся), то бывшие союзники потеряли убитыми гораздо больше, чем изначальные враги чрезмерно мстительного за предательство Третьего рейха.
В этой реальности, начавшись примерно так же хотя и на год раньше, — продолжалось все совершенно иначе. Лишних сил, чтобы вторгаться в Северную Италию, у Берлина в ближайшее время не имелось: все резервы прямым ходом немедленно шли на совершенно внепланово, раньше времени, возникший Восточный фронт. Поэтому ультиматум итальянской армии объявили, но осуществить его в полной мере — увы.
Оккупационные итальянские войска в компактно расположенных вдоль итальянской границы французских департаментах от Верхней Савойи до Приморских Альп были вооружены легко: танков и артиллерии они фактически не имели. Зачем им тяжелое вооружение при исполнении фактически чисто полицейских функций? Но и у немцев, выполняющих сходную работенку западнее и севернее, вооружение было аналогичное и территория этих департаментов находилась большей частью в гористой альпийской местности, с трудом доступной для тяжелой техники.
Складывать оружие «французские» итальянцы не стали, присягать на верность Гитлеру — тем более. И начались затяжные бои. Со временем обе стороны выслали подкрепления. К месту боестолкновений подтянулись артиллерия и танки. Ни в какое сравнение с немецкими панцерами итальянские легкие клепаные железные коробки не шли, но и немцы не имели возможности послать на «лишний», не предусмотренный их планами фронт полноценные силы, а ограничились в основном взятыми французскими трофеями с не успевшими в достаточной мере их освоить экипажами. Самые южные германские атаки со стороны более-менее пологой Французской Ривьеры поначалу успешно отбивались с помощью итальянского флота, которому Германия могла в какой-то степени противопоставить только скудные по количеству привлекаемых крылатых машин силы люфтваффе.
Гораздо хуже пришлось итальянским гарнизонам, расположившимся в прочих южных департаментах Франции, фактически находящихся под юрисдикцией Третьего рейха, где они стояли, насаждая «новый европейский порядок» вперемешку с вермахтом и «синими» испанцами. Кое-кто из их командиров, искренне исповедуя фашизм и боготворя Муссолини (а также осознавая опасное положение своих частей, окруженных вчерашними союзниками), принудил своих подчиненных принести присягу Гитлеру и, после недолгого отсеивания несогласных элементов, эти части продолжили оккупационную службу уже в новом качестве и, чаще всего, уже значительно севернее, подальше от родимой Италии.
Также поначалу не задались немцам сражения со вчерашними союзниками в Северной Африке и на Ближнем Востоке. Сил в тех краях у немцев, конечно, было больше, вот только снабжались они, чуть ли не исключительно с помощью или под охраной итальянского флота (оставшаяся на территории Греции английская авиация все еще продолжала свой, хоть и более редкий, охотничий промысел над водной гладью). И как прикажите теперь подвозить боеприпасы, топливо, продовольствие и прочие подкрепления?
Плотно оккупировавших Ливию итальянцев, имевших здесь по-прежнему тяжелое вооружение, их бывшим союзникам удалось лишь слегка отодвинуть от границ в прибрежной полосе. Также немцам удалось оттеснить итальянцев в Палестине, но только до Ливана. Когда на Святой земле начались бои, дальновидные итальянцы, вполне разумно сомневаясь, что они удержат свою часть библейской земли, настоятельно рекомендовали остававшимся там в поселениях под их охраной евреям бежать на север. И даже выдели им какое-то количество собственного автотранспорта, заставив при этом поделиться копытным и гужевым транспортом и недовольных этим арабов.
Отбить наступление немцев на юге Ливана итальянцам в очередной раз помог их самый мощный в Средиземном регионе флот. Залпы главных калибров стоявших в прямой видимости линкоров и крейсеров остановят любую армию, наступающую по относительно гладкому, без особых естественных укрытий, побережью. Не осталась в стороне и итальянская авиация, пусть и более старомодная и слабая, по отношению к новейшим разработкам люфтваффе, но все еще довольно многочисленная и уже получившая достаточный боевой опыт.
Где военное счастье довольно быстро перешло на итальянскую сторону, так это на севере Югославии, вблизи австрийской границы. Здесь германские силы, завязшие в боях с югославами, имели совершенно открытый правый фланг, доверчиво обращенный к вчерашним союзникам. Быстро перестроиться и подтянуть туда подкрепления немцам не удалось, и итальянские дивизии, которым, не подумав, предложили присягнуть Гитлеру или сложить оружие, ударили этим самым оружием по заносчивым бывшим «старшим братьям», договорившись перед этим о совместных действиях с югославами и присоединившимся к ним танковым частям Красной Армии, своевременно доставленным по железной дороге из Болгарии.
Уже к середине сентября на югославской территории почти не осталось крупных германских и венгерских соединений: кому посчастливилось отступить обратно; кто успел вовремя сложить оружие; а кто и геройски или бестолково пал на чужом для них поле брани, зачастую даже не видя своего противника. Особых зверств в Югославии немцы (как в прошлой реальности) натворить к своему, как оказалось, счастью еще не успели, поэтому сдающихся в плен брали. Даже иррегулярные отряды партизан.
Итальянским дивизиям, занимающим северную, большую, часть Албании, на первых порах повезло больше всех. Они взаимно перестали сражаться с югославами и греками и пообещали в скором времени вообще сесть на корабли и убраться восвояси. Что им, в общем-то, и позволили. Но на родину им плыть не пришлось — посадив на корабли, их отправили на усиление итальянских частей в Ливию и Ливан.
Как поначалу наивно не мечтало новое итальянское правительство перевести свое государство в разряд нейтральных, но кто им это разрешит посреди всемирной бойни? Тут уж, как передали в Новом Завете слова Иисуса Христа два евангелиста: «Кто не со Мною, тот против Меня…». А после совместных боевых действий с югославами и греками, когда бывшие противники, случалось, ценой собственной гибели приходили к ним на выручку и спасали от разгрома, у них остался единственный путь — в Антигитлеровский союз. И высокие договаривающиеся стороны в Москве и Риме его подписали 22 сентября и тотчас обнародовали. Пусть в Берлине в очередной раз «порадуются».
И в Берлине «порадовались». Чуть ли не в одночасье, буквально вся Южная Европа стала враждебной. Причем активно враждебной.
Не лучше шли дела и на Восточном фронте. Русские танковые клинья неумолимо прогрызались вглубь Венгрии, Польши и даже сумели ворваться в исконно германскую Восточную Пруссию. Где русские пока не ударили — так это в Словакии. Они почему-то не спешили преодолевать Карпатские перевалы, а, скорее, просто удерживали находящиеся там германские и словацкие части.
В тяжелую годину вспомнил Гитлер о третьем своем европейском ближайшем друге — каудильо Франко. И, смирив арийскую гордость, попросил помощи. Если и не в войне с подло напавшими Советами, то, хотя бы, в сдерживании предателей-итальяшек. Там во Франции, где оккупационные гарнизоны трех стран стояли вперемешку, и большая часть макаронников принесла-таки присягу германскому фюреру, особых боев между испанцами и итальянцами не было. Так, разве что, редкие мелкие стычки. Не хотели испанские офицеры, да и солдаты, становиться на ту или другую сторону в неожиданном кровопролитном «споре» вчерашних почти братьев. Даже лично Франко, затаивший обиду на друга Адольфа за его жадность при дележке Франции (ни акра земли, жлоб австрийский, не дал к Испании прирезать, только гарнизоны для поддержания порядка милостиво разрешил ввести).
И испанский каудильо в помощи фюреру дополнительными войсками категорически отказал, ссылаясь на по-прежнему дружеское отношение среди его не очень надежных (хотя и храбрых) вояк к бывшим итальянским союзникам. Он даже попросил на всякий случай, чтобы не было недоразумений, передислоцировать испанские части и гарнизоны куда-нибудь поглубже во Францию, чтобы они не соприкасались границами ответственности с итальянцами. Как Гитлер не уговаривал его, обещая даже отдать, наконец, под испанскую юрисдикцию французские приграничные земли, в том числе и на атлантическом и средиземноморском побережьях, дальновидный Франко отказался. Видя неожиданно быстрое отмывание карты Европы от коричневого цвета, у него возникли законные сомнения в конечной победе Третьего рейха. Опять же, не двусмысленное предупреждение Москвы об участии в совместных с Берлином боевых действиях. И зачем ему сейчас примыкать к стороне, явно терпящей поражение? Тут, похоже, нужно вообще не прозевать, чтобы вовремя увести своих синерубашечников обратно за Пиренеи и не отдуваться вместе с все меньше им уважаемым бывшим австрийским ефрейтором за неразумно растоптанную в дымящийся хлам Европу.
Сил и средств, чтобы как-нибудь убедить испанского диктатора пойти ему на встречу, у фюрера не было. Чертыхаясь, он согласился на отведение испанских гарнизонов вглубь Франции, для замены германских частей, выдвигающихся на юг.
В присоединенных или оккупированных странах Европы проживали так и не забывшие о своем происхождении этнические немцы, фольксдойчи. Согласно расовой теории германских нацистов, эта категория населения захваченных стран пользовалась не только всеми правами жителей самого Рейха, но и всеми обязанностями тоже. Поэтому всех фольксдойчей наравне с их сверстниками на территории Германии, Австрии и протектората Богемии с Моравией своевременно призывали на службу в вермахт или войска СС. Чуть позже благодать в разрешении служить Великой Германии на поле брани распространилась и на родственные арийские народы: датчан, голландцев, валлонцев и фламандцев. Но ворота им открыли только в доблестные ряды ваффен-СС. Добровольно.
Во всех оккупированных Рейхом европейских странах имелся определенный процент населения, в той или иной степени симпатизирующий идеям национал-социализма или просто прогермански настроенный. Так же во всех странах и во всех веках среди мужчин обязательно присутствует определенный процент авантюрных личностей, всей душой рвущихся на войну стрелять и убивать, пусть даже и с риском погибнуть самим. И когда Гимлер еще до нападения на Югославию получил от Гитлера разрешение и объявил о наборе арийских европейцев в части ваффен-СС — добровольцы откликнулись повсеместно. Предпочтение отдавалось уже служившим в собственных национальных армиях или уцелевшим членам местных нацистских организаций. Новоявленных эсэсовцев Франции, Бельгии, Голландии и Дании собрали в роты батальоны и полки и отправили на переобучение в немецкие военные лагеря.
И тут последовал подлый предательский удар от русских — внезапно и совершенно не вовремя возникший Восточный фронт. Плюнув на арийскую полноценность, еще в конце августа в почетные ряды ваффен-СС пригласили вообще всех желающих из оккупированных стран, лишь бы они соглашались воевать на стороне Германии. И добавились в эсэсовские части добровольцы из неарийского населения Франции; в очень скромном количестве жители английских островов и даже несколько сотен пленных мусульман из туземных войск этих двух стран, которые предпочли поменять тяжелые условия лагерей для военнопленных на более сытные и комфортные учебно-военные.
Как германская пропаганда не тужилась, но в этот раз национальный и численный состав легионеров СС во много раз отличался от такового в прошлой исторической реальности. Ну не было никакой возможности, даже при всем их (вполне вероятно) желании, вступить туда у югославских народов, норвежцев, финнов, итальянцев, румын и, естественно, многонациональных представителей республик СССР от Прибалтики до Средней Азии, так и не оказавшихся в лагерях для военнопленных или на оккупированной территории. Да и настроение в этих странах сейчас в корне отличалось от того.
На пути к Будапешту, прямо на шоссе перед настойчиво рвущимся на запад танковым корпусом Богомолова лежал за притоком Дуная Тисой город Сольнок. Сам по себе этот город значил сейчас немного, можно было бы его и обойти, оставив захват на потом. Но вот река… Если не связываться с наведением понтонных переправ, то быстрее всего, конечно, — это переправа на тот берег по двум мостам, лежащим на окраине этого самого Сольнока.
В нескольких километрах от города венгры без помощи германских союзников успели кое-как, на скорую руку, создать линию обороны. Относительно неглубокую и некрепкую. Пехотные части при помощи мобилизованных городских жителей и добровольцев, подкрепленные немногочисленной артиллерией отрыли траншеи почти полного профиля, оборудовали завалы из бревен и сваренных рельсов, дзоты и блиндажи. Имевшаяся кавалерия спешилась и тоже заняла окопы. Ни бронетехники, ни поддержки авиации венгры здесь не имели.
То, что венграм свои не слишком глубокие окопы не удержать — сомнений у Богомолова не было. Вот как бы мосты целыми захватить, чтобы без задержек на понтонные переправы дальше двигаться… То, что мосты уже заминированы и, если что, будут подорваны — сомнений не вызывало тоже. Ну, не дураки же они, в конце концов? Прорываться на танках? Успеют подорвать. Попросить у фронта воздушный десант? При дневной выброске — перебьют из пулеметов в воздухе, а ночью — точно и компактно не приземлятся — массированной атаки не получится. Подплыть по реке? Своим и румынским речным судам подниматься по Тисе еще не один день, притом, что берега, как правило, заняты венграми; да и венгерские бронекатера, по ней рыскающие, еще не все рыб кормят.
На совещании в штабе корпуса выход предложил румынский полковник Гирбеа, уже с успехом громивший своих венгерских соседей во время их неудавшегося «полицейского» вторжения в Северную Трансильванию. Ему вспомнился абсолютно бескровный захват моторизованного венгерского батальона с помощью переодетых «жандармов», по плану предложенному русским бронеавтомобильным инструктором-советником. Сейчас план с переодеванием предложил сам румын. Правда, бескровным он, даже в самом удачном случае, быть не обещал. Наоборот. Мало кто из его участников мог надеяться остаться в живых.
За первые дни наступления союзников пленных венгерских гусар набралось великое множество. На временных складах трофеев в достатке наличествовали и оружие, и одежда, и амуниция, и положенная конская упряжь. А среди доблестных регулярных кавалеристов полковника Гирбеа нашлись и офицеры, и сержанты, относительно прилично владеющие венгерским языком.
На подготовку ушло почти три часа: два румынских эскадрона переоделись в форму противника; переседлали своих коней; поменяли штатные карабины Манлихера калибром 6,5-мм на слегка внешне отличающиеся венгерские 8-мм с тем же названием, оставив, у кого были, чехословацкие «зброевки» VZ-24; советские автоматы ППС заменили трофейными пистолетами-пулеметами Кирали 39М; частично оставили при себе ручные пулеметы, те же по обеим сторонам фронта применявшиеся чехословацкие ZB-30, но приторочили к седлам и несколько собственно венгерских захваченных ручных «солотурнов».
После многокилометрового ночного марша на север, с легкостью пропускаемые венграми через свои взбаламученные отступлением ряды, два эскадрона переодетых румын разделись догола в безлюдном месте и переправились на противоположный берег вплавь, держась за лошадей. Притороченные сверху к седлам оружие, одежда и амуниция почти не пострадали. Не разводя огня, хоть и тряслись, замерзнув в прохладной ночной воде, они облачились обратно, после короткого привала построились и продолжили путь теперь уже в обратном направлении, на юг.
Ранним утром, совершенно не скрываясь, оба эскадрона спокойным шагом вступили в Сольнок с запада. Разделились на эскадроны, нацелившись на оба моста, и дождались запланированного налета советских штурмовиков. После того, как проутюжившие по нескольку раз примостные укрепления «илы» улетели восвояси, по половине от каждого эскадрона двинулись вперед. После только что прилетевших с неба густыми смертельными роями эрэсов, снарядов и пуль, спрашивать при въезде на мосты у собственной кавалерии документы и заниматься прочей формалистикой, казалось явно лишним, да и было особо некому. Очумелые уцелевшие гонведы перевязывали раненных товарищей и оттаскивали в сторону убитых. Ну, скачут на противоположный берег бравые гусары — и пусть себе скачут. Подкрепление, надо понимать, на передовую. Чего их задерживать?
Когда первые отряды переодетых румын достигли противоположного берега, они, видно устав в пути, спешились и, отдав поводья коноводам, разбрелись невзначай по сторонам. А к западным оконечностям мостов, между тем, подходили следующие конные полуэскадроны. Эти, видимо, устали еще больше и поэтому решили оставить седла еще на этом берегу, не переходя мост. Почти дружно, в условленное время, над обоими мостами взлетели красные ракеты и «гусары» внезапно набросились на ничего не подозревающих слегка деморализованных только закончившейся воздушной штурмовкой гонведов.
Взрывы ручных гранат; короткие автоматные и, подлиннее, пулеметные очереди; беспорядочный треск карабинов и винтовок; рукопашная с надсадным пластанием саблями, злобным пырянием штыками, безжалостным размозжением лиц под касками и грудных клеток прикладами и короткая радость победы. Оба моста захвачены. Радиограммы на свой берег и, параллельно с налаживанием круговой обороны в окопах и сложенных из мешков с песком укреплениях, допрос немногих пленных, на предмет минирования охраняемых объектов.
Мосты, как и предполагалось, были заминированы. К деревянным ящикам с взрывчаткой, установленным саперами в нужных местах под пролетами, вели провода. На всякий случай дублированные. Пульты управления были не здесь, а в окопах, в полусотне метрах поблизости. Но значения это не имело: найденные провода просто перерезали в нескольких местах, смотав черные шнуры, а предусмотрительно взятые в рейд собственные саперы полезли вниз, проверить, нет ли еще неожиданных сюрпризов и, по возможности, вообще извлечь из опасных ящиков заложенные взрыватели.
Получив радиограммы о захвате мостов, советско-румынские войска с мощной артподготовки начали запланированную операцию на восточном берегу. По не успевшему глубоко зарыться в землю противнику бахнул несколькими залпами дивизион ЗС-15, и выпустила половину боекомплекта снятая с передков колесная гаубичная артиллерия. Потом второй раз за утро прилетели и качественно отработали свой хлеб штурмовики. Еще не успела улечься взметенная пыль, как, развернувшись вширь, вперед пошли танки; за ними, стараясь не отставать, побежала с автоматами и пулеметами наперевес пехота. Следом поползли самоходки с неспешащим спрыгивать десантом на броне. Уцелевшие в полуразрушенных осыпавшихся окопах оглушенные взрывами деморализованные венгры сопротивлялись недолго. Частью они сдались, а частью, прикрытые дымом и пылью, успели разбежаться, в основном в западном направлении, в сторону Тисы.
Два спешившихся вокруг обоих мостов эскадрона заняли бывшие венгерские позиции; оттащили в стороны трупы их бывших защитников; просто прогнали, отобрав оружие, взятых в плен, заставив их прихватить и собственных раненных; поместившуюся часть своих лошадей спрятали на берегу под мостом — остальных, пожалев, что на открытом месте погибнут, тоже прогнали; опробовали оставшееся в рабочем состоянии тяжелое трофейное оружие (автоматические малокалиберные зенитки и станкОвые пулеметы) и почти сразу были втянуты в новые бои.
Сержант Якобеску, после короткого, но насыщенного событиями плена вернувшийся в строй, был среди рошиоров, захвативших северный, более узкий, мост через Тису в районе впадения в нее реки Задьвы. Сменив мундир, звание он себе оставил прежнее сержантское, а свой штатный, снова выданный короткий ППС ему пришлось заменить на длинный, с деревянным ложем, венгерский автомат системы Кирали 39М. Сейчас он сидел со своим спешившимся отделением в окопе на западной стороне моста, пригибаясь от встречного ружейно-пулеметного огня, ведущегося из недалекого парка. Пока венгры не шли в атаку, отвечать им и подставлять головы под пули смысла не было. На этой стороне моста румынскому полуэскадрону достались в качестве трофеев одна спаренная 20-мм автоматическая германская зенитная пушка, одна чешская 47-мм противотанковая «шкода», устаревший станкОвый пулемет фирмы Шварцлозе и два ручных «солотурна». Обе пушки и станкОвый пулемет прятались за невысокими баррикадами из мешков с песком. В дополнение к собственному стрелковому оружию, обороняться было чем. Короткое время. Если не задавят минометами или не навалятся гурьбой, не считаясь с потерями.
Навалились. Пока в нескольких километрах восточнее гремел бой, очухались ближайшие к мосту венгры. После почти безрезультатного поливания отдельными пулями и очередями бывших своих, а сейчас занятых неприятелем позиций, мадьяры поднялись в атаку. Пришел черед щедро расходовать боеприпасы уже румынам. Навстречу атакующим часто затарахтели пулеметы, застучали карабины и автоматы. Спаренная зенитка и «шкода», развернутые теперь на запад, пока молчали, на всякий случай сберегая боеприпасы для более важных целей. От плотного встречного огня венгры попадали на мостовую и тротуары, немного постреляли из винтовок и принялись отползать обратно или, вскакивая, убегать. В спину отступающим не били — берегли патроны. Кто знает, сколько придется держать позиции?
Минут сорок так и чередовалось: массированный ружейно-пулеметный огонь венгров — не очень настойчивая атака пехоты — упавшие на землю живые и мертвые гонведы — отползание и убегание выживших — и опять скороговорки злобных пулеметов и беспорядочная трескотня винтовок. Понемногу росли потери и у румын: то один, то другой солдат сползал на дно окопа или на землю за мешками с песком, получив пулю.
Впереди на дороге показалась немногочисленная группа венгров, укрывшись за щитом, толкающая впереди себя приземистую пушку. По новой цели бахнула захваченная румынами 47-мм «шкода» — первым выстрелом промахнулась, а пока ее перезаряжали — подключилась спаренная зенитка. Очереди ее 20-мм бронебойно-трассирующие снарядов, сперва летящие мимо, приблизились к толкаемой пушке и с легкостью пронзили ее противопульный щит, разрываясь за ним и кося осколками прислугу. Уцелевшие номера расчета попадали на брусчатку и перепуганными тараканами расползлись в разные стороны.
Сержант Якобеску, только что опустошивший до конца очередной магазин трофейного автомата, обернулся назад, услышав с восточной стороны моста чересчур усилившуюся канонаду. На товарищей, державших там оборону, накатывались густые волны бегущих с винтовками наперевес гонведов. Венгры падали под встречным огнем, но следом, не залегая, и, казалось, не обращая внимания на густо летящие пули, набегали следующие. И, в конце концов, они, буквально затоптав румынский полуэскадрон, взбежали на мост.
В это время захлебнулась очередная атака с западной стороны, оставив после себя избитые пулями новые тела, и раненный румынский капитан, командовавший эскадроном, приказал всем, кроме нескольких дежурных наблюдателей на каждой позиции, повернуться в сторону очумело несущейся с противоположного берега толпы. Солдатам, занимающим окопы, сделать это было легко, а вот, сидящим за мешками с песком пришлось перебегать на другую сторону и стрелять в нового, более сейчас опасного врага без всякого прикрытия со стороны спины.
Щедрые очереди пулеметов и автоматов, дополненные беспорядочной пальбой карабинов, без остановки валили наступающих венгров на проезжую часть моста. Но смерть передних гонведов не останавливала бегущих следом. Они перепрыгивали или наступали на податливые, некоторые еще не умершие тела и топали сапогами и ботинками дальше, уже даже не крича ничего на своем непонятном языке, а только разевая обветренные запыхавшиеся рты в упрямом, часто под усами, оскале. К стрелковому оружию подключилась спаренная зенитка и положила в толпу первый осколочно-фугасный снаряд «шкода». Когда, казалось Якобеску, удержать огнем противника не получится, и сейчас их просто сомнут, затопчут, венгры, наконец, не выдержали и, кто еще остался в этом аду живым, повернули обратно с буквально забитого окровавленными телами пролета. Но, вместо того, чтобы залечь в полуразрушенных укрытиях и ударить навстречу огнем, они, больше не желая воевать, а мечтая лишь о спасении, рассыпавшись в обе стороны от моста, побежали по пологому берегу вниз, к реке. А там, одни продолжили свой бег уже вдоль берега, а другие, видно умеющие плавать, отбросив оружие и каски, срывая мешающую амуницию и одежду, бросились в воду.
Опять активизировались венгры с западной стороны: от меткой стрельбы рухнули простреленные в спины солдаты возле развернутой на восток «шкоды». И, как исчерпав лимит везения, неудачи хлынули за неудачами: вышли все снаряды для зенитной установки, перегрелись не предназначенные для длительной стрельбы стволы ручных «солотурнов» и «зброевок», намертво заклинило станкОвый шварцлозе, подходили к концу свои и трофейные ручные гранаты. От еще недавно активного полуэскадрона в живых и способных сражаться осталось меньше десятка. А венгры, заметив ослабевший огонь, поднимаются в очередную, уже не понятно, какую по счету, атаку. И в край поредевшим огнем их уже не остановить. Сейчас добегут и сомнут.
Якобеску примкнул на свой автомат плоский штык и крикнул плохо его слышащим за грохотом боя солдатам приготовиться к рукопашной, хорошо понимая, что тут они все сейчас и полягут. Но не ждать же этого, сложа или подняв вверх руки? Внезапно, атакующие и почти добежавшие до них венгры развернулись и буквально опрометью, еще быстрее, чем наступали, кинулись обратно. Удивленные румыны постепенно переставали стрелять им вслед и оборачивались. С восточного берега к мосту полускрытые в клубах взметенной пыли подходили приземистые русские танки.
Грозные широкие машины, строча перед собой из спаренных пулеметов, безжалостно давили равнодушными гусеницами и уже павших, и еще живых, не успевших вовремя убраться с их пути. Вот первые три танка, снизив скорость, заползли на мост, в кровавый фарш перетирая широкими траками ковром устилавшие его раненные и живые тела; следующие за ними бронированные машины слегка разъехались с двух сторон вдоль реки, ссыпали с себя десант, остановились и принялись методично лупить из пушек по западному берегу.
Переехавшие через мост тридцатьчетверки заехали немного вперед за почти разрушенные позиции румын и ощетинились длинными пушками на три стороны. С их брони спрыгнули взбудораженные удавшимся прорывом автоматчики и побежали занимать полуобезлюдевшие окопы и обсыпавшиеся баррикады из сплошь посеченных пулями мешков с песком. Сержант Якобеску, только несколько минут назад прощавшийся с жизнью, не стыдясь выступивших слез облегчения, радостно приветствовал спрыгивавших в его окоп русских автоматчиков, деловито обустраивающих себе сектора обстрела, помогая при этом уцелевшим румынам вытащить своих убитых наверх.
Подошли еще танки с десантом. Радиус полосы обороны западной части моста удалось увеличить, практически исключив отбитие его венграми обратно. Расслабляться еще было рано, но слегка передохнуть — вполне. Уцелевшим на западной части реки румынам разрешили оставить позиции, спуститься под мост и считаться в резерве. Остался ли кто из их товарищей живым на восточном берегу, русские не знали. А от полусотни рошиоров, начавшей почти полтора часа назад неравный бой, уцелело лишь восемь человек и то большей частью имеющих ранения. В бою полегли или находились в тяжелом состоянии все офицеры и взводные, самым старшим по чину поневоле остался сержант Якобеску.
Вышедшие из тяжелейшего, хоть и относительно недолгого напряженного боя солдаты расселись в тени под пролетом моста возле своих уцелевших лошадей и курили, у кого-то во фляжке нашлось молодое вино. Наверху над ними по-прежнему грохотал бой: солидно бухали танковые орудия, часто и длинно строчили русские пулеметы и автоматы, но их, рошиоров, как они надеялись, это уже не касалось. Они свою работу выполнили. Мост захватили и удержали до подхода русских танков, дальше — не их забота. В сопровождении солдат к ним подошел русский офицер-танкист, как понял Якобеску, командир так вовремя пришедшего им на помощь отряда.
К удивлению Якобеску, офицер кое-как, хоть и с ошибками и диким акцентом, добавляя русские слова и жесты, мог изъясняться на его родном языке. Он назвался капитаном Ивановым, командиром танковой роты; от души благодарил сержанта и его солдат за захват и удержание моста. Обещал награды от советского командования. Их разговор прервали близкие выстрелы под мостом. Стрелял один из уцелевших рошиоров с нашивками старшего солдата. Якобеску его в лицо раньше видел, но близко не знал, этот немолодой кавалерист с жестоким морщинистым лицом был из соседнего взвода. Солдат, сидя на крутом спуске к воде, бил, передергивая затвор трофейного манлихера, как на стрельбище, по видневшимся в реке головам подплывавших на этот берег венгров. Одна голова уже нырнула и больше не показывалась; по другой солдат уже второй раз промахивался и ругался сквозь грязную щетку усов.
— Зачем он это делает? — спросил сержанта русский капитан. — Не нужно. Прикажите их просто взять в плен.
— Эй! — крикнул Якобеску. — Старший солдат! Тебе что, заняться больше нечем? Прекрати!
— Мадьяр жалеешь, господин сержант? — криво ухмыльнулся морщинистым лицом солдат и снова передернул затвор. — Они наших сколько положили? А ты их жалеешь?
— Я их не жалею, но самому в зверя обращаться не нужно. Опусти карабин. Не срами нас перед русскими союзниками. В бою свою меткость показывай, а не на безоружных упражняйся.
Старший солдат вполголоса выругался, но карабин на колени опустил, повернув предохранитель на торце затвора. Мост над головами задрожал: по нему колонной опять шли русские танки, тесно обвешанные десантом. Сбоку от них по два в ряд, переступая, но чаще давя окровавленные трупы копытами, потянулась шагом румынская конница. На восточном берегу накапливались войска, ожидающие своей очереди.
Меньше повезло с захватом нижнего, более широкого моста через Тису, стоящего прямо на шоссе, ведущем в направлении Будапешта. Чтобы отбить этот мост венгры бросили на него более крупные силы и успели буквально раздавить его румынских захватчиков (а потом защитников) чуть ли не подчистую, совершенно случайно оставив в живых затаившихся среди тел мертвых товарищей нескольких раненых. Отбить мост венгры успели, не успели только его подорвать: все провода были разрезаны румынами и сброшены в реку, а запалы из большинства ящиков с взрывчаткой извлечены и отправлены туда же. Пока венгерские саперы ладили новое минирование, к мосту неожиданно для них (и для самих себя) прорвалась батарея самоходок СУ-85, наступавшая значительно южнее и по утвержденному плану атаки вовсе не должная первой, да еще и самостоятельно атаковать его. Но, так уж в горячке боя получилось.
Идущие впереди самоходок танки завязли, давя траншеи с пехотой и редкую артиллерию. Кто-то из них потерял порванную гусеницу; кто-то неудачно провалился в глубокий, но с ненадежным накатом из бревен дзот и никак не мог выбраться самостоятельно; кто-то чересчур увлекся разгромом вражеских позиций и, потеряв в дыму и пыли ориентировку, забрался куда-то далеко в сторону.
Лейтенант Гладилин, командир наступающих в качестве усиления следом за танками, как и было ему приказано, трех (четвертая сгорела еще в предыдущих боях) самоходок, крутя по сторонам своим перископическим прицелом, внезапно с удивлением понял, что его самоходные орудия вырвались вперед. Он отдал приказ по рации всем экипажам остановиться и, распахнув створки люка, осторожно высунулся наружу. Тесно расположившийся за толстостенной боевой рубкой на теплой крыше моторного отделения десант на двух бойцов, как ему доложил младший сержант Плахотнюк, поредел от вражеского огня и тряски на воронках, брустверах и прочих обыденных для поля боя ухабах.
— Но, — добавил сержант без улыбки на широком крестьянском лице, — оставшийся личный состав по-прежнему готов, в меру своих ограниченных геройских возможностей, к выполнению боевой задачи.
— Не трепись, Федя, — вздохнув, ответил ему Гладилин, поднимая к глазам бинокль, — а то допросишься: прикажу слезть с брони и бежать впереди меня.
— Не, — не прекращал, подбадривая своих бойцов, балагурить Плахотнюк. — Не прикажете. Вы справедливый комбат. Опять же, посекут венгры нас, кто вас тогда от ихней пехоты охранять будет?
— Справедливый, говоришь. Ладно. Значит так. Мост, захваченный румынами, к которому должны были при нашей поддержке прорваться танки, очень похоже, что уже обратно отбит венграми. А танки, сам видишь, отстали. М-мать их так и эдак. Головотяпы хреногусеничные. Если будем их ждать — того и гляди, эти любители гуляша-паприкаша мост подорвут. Справа все дымом заволокло, то ли наши горят, то ли у венгров что-то чадит. Не поймешь. А-а-а… Будем сами мост брать. Твоим бойцам приказ. Стрелять во все стороны по всему, что представляет хоть малейшую опасность, особенно, если где пушку заметите. Как прорвемся на тот берег, а мы обязательно прорвемся, спрыгиваете и занимаете оборону. Там у них, я гляжу, и окопы, и баррикады из мешков имеются.
Гладилин передал по рации приказ остальным самоходкам, а Плахотнюк только покачал большой круглой головой, на которой стандартная каска смотрелась детской панамкой. Перспектива оказаться на том берегу небольшим отрядом его не прельщала, но общую пользу, если такой прорыв им удастся, он тоже прекрасно понимал.
И они действительно прорвались, даже, можно сказать, проскочили почти без боя. Вначале тихонько и без единого выстрела прошли к речке, прикрываясь от суетящихся вокруг моста венгров дымом, а от нее уже вдоль берега и к самому въезду на мост. Мехводы гнали машины, стараясь не давить вражеские позиции, а, наоборот, если можно, объезжать препятствия, оберегая гусеницы и максимально задранные вверх длинноствольные пушки с толстыми цилиндрами эжекторов поближе к концам. Ощетинившиеся на все стороны автоматами и ручными пулеметами десантники держали пальцы на спусковых крючках, в готовности немедленно полить сверху, с брони, свинцом все мало-мальски для них опасное от целящейся в их сторону пушки до одинокого солдата с винтовкой или гранатой. Но не пришлось. Повезло.
Уже при въезде на мост шедшая первой самоходка Гладилина раздавила запоздало пытающуюся повернуться к ним низенькую пушку; проехалась, лишь слегка качнувшись, по невысокой осыпавшейся баррикаде из посеченных пулями мешков с песком и тупорылому станкОвому шварцлозе за ней и, увеличив скорость, поскрежетала широкими траками по длинному асфальтовому настилу, усеянному трупами и венгров и румын в одинаковой венгерской форме на противоположный берег. Навстречу сверкнула выстрелом противотанковая «шкода». 47-мм бронебойно-трассирующий снаряд метко врезался в наклонную 90-мм лобовую плиту боевой рубки, чуть углубился, продавив броню, и бесполезно разорвался снаружи, заставив десант лишний раз пригнуться.
Ответный выстрел сходу опустившегося орудия и перед приземистой вражьей пушкой дымно и пыльно расцвела в мгновенной вспышке пламени мощью 660-г тротила 9,54-кг стальная цельнокорпусная зенитная осколочная граната, оставшаяся в боекомплекте СУ-85 от ее несамоходной предшественницы. Граната угодила в землю, не долетев до цели метров десяти, но расчету этого вполне хватило — артиллеристы, кто уцелел, попадали за щитом, спасаясь от пронесшейся над ними ударной волны и осколков. Второй советский снаряд, разорвавшись сбоку, довершил дело — стрелять из этой пушки по самоходке больше никто не пробовал, да и сама пушка теперь годилась только в утиль. Укрывшиеся за боевой рубкой десантники щедро сыпанули по венгерским полуразрушенным позициям очередями. Защитники моста не выдержали и, спасая свои жизни, побежали, стремясь скорее убраться от грозных, непробиваемых даже из противотанковой пушки русских чудовищ.
С легкостью раздавив невысокую баррикаду из телеграфных столбов с досками и мешков с песком, самоходка лейтенанта Гладилина проехала еще немного и остановилась. Десантники попрыгали на землю и разбежались в стороны, выбирая позиции для стрельбы. Вторая самоходная установка подползла, скрежеща траками по брусчатке, следом и стала в двух десятках метров левее, слегка повернувшись. Когда подоспела третья, Гладилин приказал ее командиру развернуться и взять под контроль своего длинноствольного орудия мост позади себя. Десантники, похватав со своих машин укрепленные там лопаты и кирки, принялись подправлять осыпавшиеся от прежнего боя легкие укрытия. Захватить- то мост захватили. Теперь бы его еще удержать до подхода подкрепления.
Гладилин обрадовал по рации командование и получил приказ: удерживать мост, во что бы то ни стало. И они держались. Против мощной хоть лобовой, хоть бортовой брони самоходных установок венгры на этом участке противопоставить ничего не могли и пока не успевали. Главное было не подпустить к машинам пехоту с возможными гранатами. На дальних подступах идущих в атаку гонведов встречали разрывы снарядов поворачивающихся туда-сюда всем корпусом самоходных пушек, кто, несмотря на это, упрямо прорывался ближе — попадал под огонь автоматчиков и пулеметчиков. До ближнего боя дело пока не доходило.
Через короткое время с востока на мост очумевшей саранчой полезли толпы отступающих с того берега венгров. Третья самоходка, как раз для такого случая развернутая Гладилиным в противоположную сторону, дождалась своего часа. Наводчик установил прицел заранее. Заряжающий, как кочегар на паровозе, быстро и отработанно досылал в открывающийся казенник очередной 16,3-кг осколочный выстрел и сразу поворачивался, чтобы достать из зажимов укладки следующий. Досланный до отказа в зарядную камору снаряд срывал со стопора клин затвора и тот автоматически поднимался на место, закрывая ствол и взводя ударник. Наводчик, не убирая глаз от прицела, нажимал на спуск — пушка с непривычным для врагов утолщением эжектора на длинном стволе оглушительно ухала — откатывалась сантиметров на 30, автоматически выплевывая стрелянную горячую гильзу и, повинуясь гидропневматическому накатнику, возвращалась на место, снова оставляя свой ненасытный зев открытым в ожидании следующего унитара. И снова выстрел.
Спасающиеся от русского наступления с того берега и без того в край деморализованные предыдущими бомбежками, обстрелами и атаками гонведы были остановлены беспощадно и часто рвущимися среди них снарядами и напролом через насквозь простреливаемый мост бежать раздумали — повернули обратно. Они, как и их собратья по оружию у северного моста, кто побежал в обе стороны вдоль речки, а кто, рассчитывая на свое умение плавать, бросился, оставив на берегу оружие и мешающую амуницию с одеждой и обувью, в воду.
Минут через сорок с той стороны подошли долгожданные тридцатьчетверки с пехотой на броне. Потери за время боя у десантников самоходок были минимальными, венгерские атаки на них не были настойчивыми: хорошо защищенным броней мощным пушкам большей частью удавалось удерживать врага на длинной дистанции. Но эскадрон рошиоров, захвативший мост первым, за исключением меньше чем десятка подобранных раненых, полег почти в полном составе…
Бои в самом городе венгры вести не стали и особого сопротивления Красной Армии и ее румынским союзникам практически не оказывали. Да, какие-то улицы перегородили в последний момент сооруженные на скорую руку баррикады, где-то из засад били пушки и строчили пулеметы, где-то стреляли из окон и, по примеру поляков и испанцев, пробовали поджечь вступившие в город танки зажигательными бутылками. Но все это не могло сдержать вливавшихся сплошным потоком по двум уцелевшим мостам войск. Баррикады и засады расстреливались в упор и давились танками. Стрелки из окон и метатели бутылок с горючим безжалостно уничтожались вместе с квартирами и чердаками, послужившими им убежищем. Зачастую при этом загорался или рушился весь подъезд вместе с невиновными мирными жителями. Что ж поделаешь? Тушением никто не занимался. Войска спешили на запад, оставляя зачистку города медленнее идущим следом пехотным румынским батальонам.
Капитан Иванов сидел за накрытым пестрой чистой клеенкой столом над хорошо освещенной керосиновой лампой картой. Поздний вечер. Небольшой венгерский городок Пилиш, размером и количеством жителей с крупное русское село. Правда, не отнимешь, обихоженный не по-нашему: аккуратно замощенные дороги; приподнятые асфальтированные тротуары, добротные кирпичные дома, большинство в несколько этажей; электричество, сейчас, правда, отсутствующее; водопровод с водонапорной башней. Европа! Мать ее ети. Хозяева, крепкий старик с дородной старухой, ни слова не понимающие по-русски, остались в доме, оберегая нажитое добро; лишь уединились в дальней комнате, оставив остальные помещения на откуп ворвавшимся перед наступлением темноты русским. Добровольно оставили, даже без просьб; очевидно, рассчитывая на хорошее отношение, покормили, добавив расположившимся за большим столом со своим сухпайковым харчем солдатам наваристый паприкаш в большой закопченной эмалированной кастрюле и сверкающий ярко начищенной медью чайник с кипятком; показали, где у них в бидоне керосин для ламп.
Согласно приказу товарища Сталина, относиться к гражданскому населению Венгрии надлежало вежливо и уважительно, никаких обид, под угрозой военного трибунала, чинить было нельзя. Все мирные венгры должны были восприниматься бойцами и командирами Красной Армии, как освобождаемые от немецко-фашистского ярма обыватели. Приказывалось (как и в прошлой исторической реальности) оставлять на местах и даже всячески поддерживать органы местного самоуправления, уважать частную и личную собственность, оставлять на службе, если они не проявляли встречной агрессии, даже полицию и жандармерию.
Начавший войну командиром танковой роты еще в Румынии, капитан Иванов вошел в Пилиш на своей тридцатьчетверке хоть и в прежнем звании, но уже командиром батальона, заменив неделю назад выбывшего по ранению комбата. Правда, танков в его подчинении на сегодняшний вечер было уже меньше, чем полагалось даже роте. Что же тут поделаешь? Война. Наступление. Неизбежные потери. Пополнение не поспевает, а командование все торопит вперед, требуя не сбавлять темп. И не сбавляли.
Заморачиваться с прежними названиями подразделений неожиданно доставшегося ему батальона Иванов не стал. Если у него на ходу осталось лишь восемь танков, то и разделил он их уже не на роты, а на взводы. К чему громко называть ротой два полуживых, сплошь, как оспой, изъеденных вмятинами от несквозных ударов бронебойных снарядов танка, оставшиеся от всей третьей роты? Третьим взводом будут числиться. До поры до времени. Тем более что и командовать ими остался даже не лейтенант, а старший сержант.
Тяжело им пришлось последнюю неделю. Поначалу, пока бои шли на румынской земле, бригада с относительной легкостью сбивала германские и венгерские заслоны, еще не успевшие обустроить крепкую оборону или даже с глупой отвагой прущие навстречу. Относительно удачно, разгромив венгров и даже не встретив поблизости немцев, перешли по захваченным мостам через Тису. Но потом все чаще на их пути стали попадаться артиллерийские и танковые засады, уже германские. И хоть били они из почти не берущих их броню даже с близкой дистанции пушек, но, все равно, урон от них со временем постепенно накапливался снежным комом.
А неделю назад их рота впервые нарвалась на пусть еще и не равносильного, но уже и не прежнего противника. Немцы скрытно подогнали к передовой новехонькие T-IV с длинноствольными пушками. Калибр у пушек остался прежний (осматривали после боя подбитые), но бронепробиваемость разогнанного в удлиненном стволе снаряда, естественно, возросла.
Первые три советских танка немцы с легкостью уничтожили прямо на шоссе, обстреляв из засады с расстояния немногим более трехсот метров. В этот раз 6,8-кг бронебойно-трассирующие германские снаряды спокойно преодолевали 75 мм вертикальной бортовой брони тридцатьчетверок и с положенным замедлением разрывались внутри 17-ю граммами гексогена, снаряженного в их задней части. В подбитых машинах из 12 танкистов в живых остались лишь пятеро и трое из них к тому же получили ранения разной тяжести. Кроме танковых экипажей понесли потери и сидящие на броне десантники. Рота Иванова слаженно развернулась к недалекой заросшей кустарником рощице, освободилась от разбежавшихся в стороны и занявших позиции для стрельбы автоматчиков и, надеясь на свою более толстую лобовую броню, на сближение на первых порах не пошла, открыв встречный огонь с места.
Наклонные плиты лобовой брони тридцатьчетверок и, тем более, ее на треть более толстых башен, с такого расстояния не брались даже обновленной германской пушкой длиной в 43 своих калибра. Вражеские снаряды большей частью рикошетили или, неглубоко вонзившись, рвались снаружи, лишь вызывая вторичные осколки от собственной брони, тоже в какой-то мере наносящие вред экипажам и технике. Панцеров в засаде было четыре. Во всяком случае, столько по вспышкам выстрелов заметили из советских танков. Ответный слаженный огонь семи машин буквально первыми выстрелами поразил вполне доступные 50-мм лобовые плиты двух фашистов. Их товарищи, видя немощь своих даже длинноствольных пушек против повернувшихся передом иванов, предпочли на этот раз ограничиться счетом 3–2 в свою пользу и, включив задние передачи, выползли из игры.
Выпустив еще по нескольку снарядов на танк и, не видя больше встречных орудийных вспышек, Иванов приказал четырем машинам оставаться на дороге и прикрывать, а трем построиться в ряд уступом в центре назад и атаковать вражескую засаду. Автоматчикам следовать бегом за своей броней. Атаковали с одной стороны напрасно: громить в посадке было уже некого — но с другой, хоть рассмотрели новые германские танковые пушки на подбитых машинах. Близко к разгоревшимся врагам не подходили, здраво опасаясь взрывов боекомплекта, но примерную длину и калибр оценили и то, что это новая модификация уже знакомой «четверки» — поняли.
Появление у немецких танков пушек, с легкостью дырявящих его машины в борт с расстояния нескольких сотен метров, Иванова обеспокоило. Так воевать — до Берлина может не хватить ни танков, ни людей.
И как от этого уберечься? Идущие впереди два бронеавтомобиля разведки немцы совершенно спокойно пропустили мимо своей засады и метко отработали во фланг его растянувшейся по шоссе роте. Пока они уничтожали засаду, приблизились остальные роты батальона с десантом на броне, подошел и выделенный им в сопровождение, но отставший в пути румынский уставший эскадрон рошиоров. Лошади — не танки — отдых нужен. Впереди, судя по карте, лежала слегка холмистая местность без особо протяженных и глубоких лесных массивов. Так, отдельные рощи и мелкие посадки вперемежку с открытыми лугами, полями и населенными пунктами.
Посовещавшись, вперед на фланги на расстоянии в километр-полтора от тянущегося в сторону Будапешта шоссе отправили конные взводы — пускай разведывают. Капитан, ведущий румынский эскадрон, вначале заупрямился, не желая посылать своих легковооруженных всадников чуть ли, по его словам, не на верную смерть, но, получив по приемнику танкистов подтверждение от уже своего командования, согласился. Зато третьему его взводу и ему самому во главе его разрешили цокать подкованными копытами прямо по асфальтированному шоссе позади остатков танковой роты Иванова.
Скорость передвижения, ограниченная конными боковыми дозорами, сразу упала, но безопасность возросла, в чем убедились уже буквально через пару часов, когда правофланговый взвод, наткнувшийся на замаскированные на невысоком бугре позиции противотанковой артиллерии, был обстрелян из пулеметов. Всадники, потеряв двоих товарищей и лошадь, вовремя отступили и спешились, послав одного рошиора с донесением на шоссе. По обнаруженной артиллерийской засаде ударили издали остановившиеся танки первой роты. Вторая рота в это время проломилась через редкий придорожный лесок, обошла напичканную пушками высотку и вломилась на нее с пологого тыла. Засада была чисто венгерская. Обходящие их бронированные машины русских они заметили вовремя, но выкатить из глубоких укрытий тяжелые, около тонны весом, французские 47-мм противотанковые пушки Пюто и развернуть их навстречу противнику — уже не успевали.
Натужно ревущие моторами, лязгающие железом и удушливо воняющие сгоревшей соляркой приземистые машины русских неудержимым девятым валом накатились на невысокий холм с более пологой тыльной стороны и попросту перемолотили своими широкими гусеницами его не успевших разбежаться защитников вместе с их маломощными против них пушками, и пулеметами, безбожно хороня их без отпевания в податливом плодородном грунте среднедунайской низменности. Правда, перемолотили далеко не всех. Часть все-таки успела убежать, не попав даже под спаренные танковые пулеметы, а другим повезло сдаться в плен подоспевшим румынам и спрыгнувшим с брони перед атакой русским автоматчикам.
Следующая, еще более крупная потеря была уже в третьей роте батальона. Глупая потеря. Заночевавшие в небольшом свободном от противника селе танкисты и приданные им десантники (румынская конница опять отстала) были, чуть ли не подчистую, вырезаны прорывавшимся на запад крупным отрядом пеших гонведов. Свои грозные в бою машины расслабившиеся танкисты поставили порознь по крестьянским дворам; а сами разлеглись после плотного ужина, чрезмерно сдобренного местным молодым вином и самогонкой (палинкой), по хатам; естественно, выставив караулы из автоматчиков.
То ли кто из караульных, так же обильно приложившихся к дармовому угощению задремал, то ли у венгров нашлись опытные умельцы по бесшумному снятию часовых, но неожиданная ночная атака им вполне удалась. Гонведам, конечно же, помогли, где добровольно и с превеликим удовольствием, а где и под угрозой или просто из боязни, местные жители. Стрельба началась не сразу. В нескольких домах советских солдат просто перекололи плоскими штыками и вырезали ножами во сне, практически бесшумно. А когда все-таки раздались выстрелы и крики — организовать сопротивление уже не получилось. Каждый экипаж танка или отделение автоматчиков отбивались от во много раз их превосходящего, яростно мстящего за собственное отступление и попранную Родину, противника в одиночку. И очень быстро, хоть и забирая с собой на тот свет и венгров, куском коровьего масла на раскаленной сковородке истаивали немногочисленные и разрозненные красноармейские силы.
К стоящим во дворах с заглушенными на ночь моторами танкам их экипажи, в большинстве своем, так и не добрались — они ложились убитыми или тяжело раненными еще в крестьянских хатах или во дворах на подходе. Вырваться из села удалось лишь двум боевым машинам, ставшим на ночевку немного дальше от первых подвергшихся нападению подворий.
В первую машину успел забраться вышедший на двор по малой нужде кадровый механик-водитель Михаил Брыкин. Он уже с превеликим облегчением закончил свое мокрое дело, когда где-то поблизости совершенно неожиданно затрещали, все учащаясь, выстрелы; осветив кратким сполохом небо, громко лопнула ручная граната; донеслись злые неразборчивые голоса. Расслабившийся после тяжелого марша мехвод вышел со сна во двор, как спал, без оружия, его ремень с кобурой остались в горнице. Он заорал товарищам в открытую дверь: «Тревога! Венгры!» — но сам обратно в избу заскакивать не стал, а, быстро зыркнув по сторонам, побежал, как был, к своему ночевавшему рядом танку. Из недалекой темноты сверкнула сопровождаемая грохотом близкого выстрела вспышка, и случайно пригнувшийся Брыкин буквально ощутил смертоносное дуновение пролетевшей рядом с его обнаженной головой пули.
В направлении вспышки дал короткую очередь карауливший во дворе (и невольно вздремнувший на танковом брезенте) вскочивший на ноги автоматчик. Вторую очередь он дать не успел — нелепо прогнулся в пояснице назад и упал тяжелораненный на спину. Мехвод досконально отработанными движениями заскочил на броню и, повернув в сторону крышку своего люка, запрыгнул в родимую черноту. Следом по броне запоздало и бесполезно стукнули, сминаясь и рикошетя, пули. Машинально заблокировав первым делом защелку своего люка, он на ощупь, сам не зная почему, не включив внутреннее освещение, клацнул нужными тумблерами и кнопками и запустил дизель. Проснувшийся танк солидно заурчал, прогреваясь.
В голове у Брыкина молнией пронеслись размышления о дальнейшем. Ждать ребят? Пролезть в башню, осмотреться в панораму командира и огрызнуться спаренным пулеметом? Или высунуться наружу через Ванькин люк и взяться за рукоятки ДШК?
И, до конца так и не решив, он полез в башню. Пока перебирался в боевое отделение, по броне застучали подкованные сапоги. Ребята добежали? Или автоматчики? Не запертый на защелку люк Ваньки, заряжающего, приоткрылся, и он услышал чужую нерусскую речь — венгры! Мать их так, сейчас гранату в середку кинут и — гаплык. Но венгры гранату все не кидали, и даже не пытались проникнуть в темень башни, а лишь что-то непонятное, но явно угрожающее, выкрикивали. В плен зовут? А вот хрен им в глотку!
Положенных по штату двух автоматов Судаева со складными прикладами в танке сейчас не имелось — их унесли с собой на ночь в хату. Но оставались «феньки» в брезентовых сумках и командирская ракетница с зарядами. Брыкин, тихонько привстав, осторожно запер защелку крышки командирского люка, чтобы не полезли еще и оттуда и, достав на ощупь ракетницу, тихо зарядил ее и взвел курок. Яркий и оглушительный в тесном пространстве выстрел в темный силуэт над открытым люком. Дикий крик снаружи, подсвеченный зеленым отблеском. Привстав и шагнув в бок, Брыкин метнул наружу ребристую гранату с выдернутой чекой и, после близкого, отдавшегося эхом и кратким озарением взрыва, высунулся наверх и захлопнул за собой последний люк. Все, к ДШК теперь не подберешься. Заперся. А что там ребята? Как они в танк попадут?
Михаил попытался в командирскую панораму рассмотреть обстановку. Из оставленной им открытой двери в хату сверкали огоньки коротких очередей. Вокруг сновали темные явно чужие фигуры и временами били одиночными из винтовок. Мехвод решил забраться на место наводчика и поработать спаренным пулеметом. Пока Брыкин менял сиденье, донесся глухой взрыв и, прильнув к оптическому прицелу, он понял, что рвануло в хате. Рвануло и загорелось. Снова застучали сапоги по броне. Чужие сапоги. Свои бы ребята добавили русским матом. Гулко тюкнули в люк железом, очевидно, накладкой приклада. Что-то непонятное проорали. Из дома после взрыва никто не выбежал. Через дверь и ближайшие окошки вырвались языки жадного пламени, прихватывая камышовую крышу. Похоже, ребятам каюк полный — при таком пожаре живым в хате сидеть не будешь — поневоле выскочишь. Пора самому уносить ноги, вернее гусеницы. Спасать не только себя, но и боевую машину.
Но сначала мехвод решил немного ответить сбежавшимся во двор венграм, благо он как раз сидит на месте наводчика. Не особенно различая в свете разгоревшегося пожара близкие цели, Брыкин отключил стопоры башни и пушки; вращая маховик, до конца опустил оба ствола; запустил поворот электроприводом по часовой стрелке, перевел спуск с орудия на пулемет и, нажав на педаль, открыл непрерывный огонь. Толстый трехрядный 63-х патронный диск ДТ полностью выплеснулся горячим свинцом еще до того, как башня успела пройти половину окружности. Наверху кто-то накрыл, очевидно, шинелью, прицел. Не-е, толку от такой стрельбы — чуть — пора выбираться, пока цел. Брыкин включил внутреннее освещение, спокойно заменил диск на пулемете, развернул башню орудием назад, чтобы не повредить при возможных таранах, поставил на стопоры и перелез на свое штатное место. Наружную фару пока зажигать не стал, чтобы пулей не разнесли.
Его водительские смотровые приборы были в полном порядке, то ли венгры до них не успели добраться, то ли при тусклом освещении еще не разобрались, где они. Он включил передачу и резко рванул назад. Танк слегка качнулся, плотоядно давя кого-то гусеницей — сквозь рев дизеля и железный лязг донесся ополоумевший крик. Брыкин развернул машину, умело работая рычагами, и повел ее в сторону огорода, раздавив по дороге крестьянскую телегу, проломившись сквозь кусты и снеся хлипкий угол у какой-то дощаной постройки. Набившиеся во двор венгры теперь предусмотрительно разбегались с его пути. Но не все.
Незамеченные Брыкиным сбоку к медленно ползущему в полутьме танку подбежали двое гонведов с подобранным где-то бревном наперевес. Они, наверное, собирались воткнуть его между катками и таким образом заблокировать или даже порвать гусеницу. Возможно, с легкими танками такой номер и проходил. У этих солдат или им кто об этом рассказывал. Но тяжелая тридцатьчетверка спокойно, не повредив гусеницу, перевалилась через угодившее между третьим и четвертым опорными катками бревно, разжевала в щепки его попавший под обрезиненные жернова конец и покореженным выплюнула обратно, перебив не к месту подвернувшееся предплечье одному из храбрых мадьяр.
Через смотровой прибор в тусклом свете выглянувшей из-за редких облаков луны Брыкин заметил прямо на своем пути высокий сарай. Первым побуждением было свернуть и объехать, но ему в голову пришло «почиститься от венгерских паразитов», возможно еще цепляющихся сверху за его машину. Он добавил газу и проломился сквозь нетолстую бревенчатую стену. Сверху падали плахи и доски, дико верещала раньше времени попавшая под мучительный забой скотина. Выбравшись наружу, мехвод пару раз бросил танк из стороны в сторону, резко стал и опять ускорился, освобождаясь от навалившегося вместо сметенных венгров мусора и, выехав на свободное пространство, за деревню, остановился.
Вблизи не стреляли, затормозив одну гусеницу, Брыкин медленно развернул тяжелую машину на месте, до боли в глазах вглядываясь через смотровой прибор в наружную темень, все еще боясь включить свет, чтобы не привлечь к себе лишнего внимания — никаких подозрительных фигур рядом не заметил. В покинутом селе во многих местах разгорались пожары, но звуки боя понемногу стихали. Остановив танк, он перебрался на командирское место к панорамному прицелу. Еще раз внимательно осмотрелся. В отблесках огня ему удалось разглядеть приподнятый высоким шпилем над остальными домами крест костела — тогда он сумел сориентироваться и понять, где примерно находится. В одиночку наступать на Будапешт — как-то не сподручно, а чтобы найти своих, вернее всего будет, не дожидаясь утра, выбираться полями-лугами на восток, пока не упрешься в шоссе. Отсюда до шоссе километров пять будет. С гаком. Тьфу для танка. Даже по бездорожью. А уже на шоссе можно будет и определиться.
Удалившись из села Брыкин наконец-то расхрабрился включить фару, приподнять сиденье и высунуть голову наружу через свой люк — ехать стало не в пример легче. Он увеличил скорость. Неожиданно почти над ним, бесстыже вырвав из окружающей темноты танк, зажглась осветительная ракета. Почти сразу перед его носом пронеслась белая трассирующая очередь. Брыкин придавил газ, стараясь быстрее уйти из-под огня, пусть даже и пулеметного или пушечного малокалиберного, но невидимый наводчик не стал бить ему по броне, а сдвинул прицел влево и опять прошелся буквально перед самым носом, как бы останавливая. А если это свои сигналят? Дошло до Брыкина. Очень даже похоже, особенно, звонким звуком на очередь из ДШК. Он сбросил газ, затормозил левую гусеницу и медленно повернул танк в направлении непонятной огневой точки. Фара осветила меньше чем в сотне метров привычный силуэт тридцатьчетверки с длинноствольной пушкой, увенчанной на конце эжектором. Свои!
Брыкин приветливо помигал фарой и не спеша повел тяжелую машину навстречу. Пока вел, промелькнула мысль, что танк могли захватить венгры, он даже опять сбросил газ. Но потом решил, что вряд ли бы они, захватив танк, поехали на нем ночью в одиночку. Наши это, русские. Разве не могло еще кому-нибудь повезти вырваться? Вон, фигура, что за ДШК маячит, — в привычном шлемофоне. Вторая черная фигура спрыгнула с башни на землю и, щурясь, закрывалась широкой ладонью от яркого света в лицо. В этой фигуре мехвод узнал наводчика из второго взвода, ефрейтора Матусевича. Брыкин остановился, выключил фару, заглушил мотор и высунулся через свой люк наверх.
— Сашка, ты что ли? — крикнул он.
— Я, Брыкин, я, — подтвердил снявший с головы замасленный шлемофон светловолосый даже при лунном свете ефрейтор-наводчик, узнавший знакомый голос. — Я и еще Витька Телевной. Только двое нас в танк забраться и успели. А командира нашего и мехвода постреляли.
— Вы хоть вдвоем, — вылез ему навстречу Брыкин. — А я вообще сам-один еле вырвался. Представляешь, — продолжал он рассказывать, сбрасывая нервное напряжение, — я отлить во двор вышел — и тут началось! Только в танк запрыгнул — а в башню уже двое венгров через оба люка лезут. А мое оружие в хате. Так я этих троих из ракетницы. Бах! Бах! Бах!
— Ты же сказал, их двое лезло? — спросил подошедший к ним Телевной.
— Да, — махнул рукой Брыкин, — какая разница? Двое, трое… Короче, отбился я ракетницей, а потом еще и «феньку» наружу выбросил. Две.
— Что две? — переспросил Телевной.
— Да «феньки» же. Ты что, Витька, перепил, что не понимаешь? — вспылил Брыкин.
— Ладно, — прервал бестолковый разговор самый старший по званию Матусевич. — Не хрен зря лясы точить. Торчим тут посреди поля, как чирьи на заднице. Из села вырвались, так ждем, чтобы нас тут за бубенцы взяли?
— Ну, так по машинам и вперед, — сказал Брыкин. — Вы куда ехать-то надумали? Я решил — к шоссе двигать, а потом на восток. Где-нибудь на наших да и наткнемся.
— Не едет наша машина, Михась, — покачал головой Матусевич. — Вот какая закавыка получается. Двигатель заглох и все. Витька в моторе вообще не кумекает. Он только в оружии разбирается и в рации. А я чуток водить соображаю как, а вот поломку ликвидировать — увольте. Ни черта не соображаю.
— О! Мать! — вскрикнул Брыкин. — А у меня насчет рации вообще мозги отшибло. Надо же нашим сообщить! Вдруг, достанет. Должны ж в зоне досягаемости наши быть? А? Как думаешь? А я, как вырвался, — по газам и вперед. Даже и не подумал помощь звать. Во, дурень! Хотя, у меня шлемофон в хате остался — я теперь без наушников.
— Я уже связался, — успокоил его Телевной. Сообщил. Только до нашего батальона я не достал. Пехота меня услышала. Правда, далеко они. Километрах в двенадцати южнее и немного их. Я так и не понял, то ли штаб, то ли что-то тыловое. Но обещали дальше о нас передать.
— Пока помощь прибудет, там уже никого живого не останется, — мотнул головой в сторону села Матусевич.
— Это точно, — кивнул Брыкин, с наслаждением закуривая папироску и протягивая мятую пачку товарищам. Те, не отказываясь, достали по одной и прикурили от его огонька. Все замолчали.
— Думаю, — нарушил молчание Матусевич. — Эти суки уже всех перебили. Разве что, кому, как нам, сбежать сподобилось. Как они нас взяли. Тепленькими. Прямо во сне. И куда только караульные смотрели?
— Да что теперь говорить, — нервно затоптал окурок Брыкин. — Раз ваш танк не едет — залезайте ко мне, да и двинем, пока на нас еще какие-нибудь бродячие венгры не наткнулись.
— Ты что, Мишка? — остановил его Матусевич. — Хочешь нашу машину здесь бросить? Мало мы машин в селе оставили? Ты нас под трибунал подвести хочешь? И без того у особистов вопросы будут. Почему бежали? Почему насмерть не бились?
— Не бежали, — поправил его Брыкин, — а отступили по причине возникших обстоятельств. Чтобы сохранить вверенную боевую технику.
— Во-во, — кивнул в темноте Матусевич. — Чтобы сохранить технику. А ты, дорогой наш товарищ, предлагаешь эту самую боевую технику просто посреди поля бросить. Это особисты как расценят?
— Ладно, хлопцы, — вздохнул Брыкин, — показывайте, что там у вас. И, кто-нибудь, сядьте на всякий случай к ДШК.
Поломки к их общему везению никакой не оказалось. Просто в одном наружном баке закончилась солярка, а наводчик и заряжающий не сообразили, как переключиться на питание из следующего. Примерно через час блужданий по полям, пробираясь между балками и заросшими деревьями холмами, они выбрались на плотно укатанный колесами проселок. По дороге гусеничные машины пошли веселее и еще через время выехали на асфальтированное шоссе. Почти спасены. Компаса ни у кого не было. Ярко смотревшие с неба звезды никому ни о чем не говорили. Где там, мать ее, полярная звезда, туды ее в качель? Посовещавшись, они повернули машины налево, рассудив, что восток должен быть в той стороне.
Проехали какой-то дорожный указатель с ничего не говорящим им названием — карты ни у кого тоже не имелось. За ним показался погруженный в темноту населенный пункт и какой-то смутный завал перед ним. Первой шла машина Матусевича и Телевного, как, можно сказать, вооруженная: Витя караулил наверху у зенитного пулемета. Брыкин, не способный одновременно управлять танком и его вооружением, двигался следом.
Внезапно от освещенного фарой завала на дороге ударила пулеметная очередь.
— Вы там что, охренели? — заорал Телевной, пригибаясь в люк и оставив снаружи только прикрытую турельной установкой ДШК голову. — Мы свои, мать вашу! Глаза, славяне, разуйте!
Матусевич резко остановил машину и Брыкин едва не ткнулся ему в корму. От завала что-то непонятное прокричали, и опять ударила очередь. Пули горохом сыпанули по броне, разбитая фара погасла. Телевной спрыгнул внутрь; дернув рукоятку, опустил клин башенного орудия; отработанным движением вставил в распахнувшийся зев казенника выстрел, с не снятым с взрывателя гранаты колпачком, и перелез на место наводчика, снимая башню и пушку со стопоров.
— Ну, что, Саня, я им вмажу? Научу, что Красную Армию нужно вежливо встречать.
— Вмажь. Только откуда здесь венгры? Не пойму. Не должно их тут быть. Или они и здесь наших врасплох захватили? Хрен разберет.
И Телевной вмазал. Сооруженный на скорую руку завал из каких-то бревен, досок, мешков с землей и непонятно чего влетел вверх и, разметываясь ударной волной на более мелкие части, ухнул вниз, оставив за собой мутное пылевое облако, различимое под начинающим сереть предрассветным небом даже без освещения. Телевной опять зарядил пушку и слегка подправил прицел. Но второй выстрел не понадобился. Над остатками разбросанного завала замахали хорошо видимым в начинающей сереть темноте белым платком. Настойчиво замахали.
— Они, кажись, сдаются, — сообщил Телевной Матусевичу.
— Вижу, — ответил Матусевич.
— И что делать будем? Мне больше не стрелять?
— Погодь. Не стреляй.
— И что? Как мы их втроем в плен возьмем?
— А ну, сообщи Брыкину, что тут происходит, а то он сам кроме нашей бронированной задницы, думаю, ни черта впереди и не видит.
— И как я ему сообщу? У него ведь шлемофона нет. Каким местом он из приемника услышит? Предлагаешь мне наружу вылезти и к нему подбежать? Так еще подстрелят те дурни.
— А ты командирский люк подними, высунься, спина от венгров будет прикрыта и покричи Брыкину. Может, он тебя наверху заметит и тоже голову высунет.
Примерно так все и произошло. Передав Брыкину приказ Матусевича оставаться на месте, Телевной снова переместился на сиденье наводчика. Они с ефрейтором еще раз прикинули ситуацию и решили приблизиться к вроде бы сдающемуся противнику. Подъехали. Остановились от полуразрушенного завала в полусотне метров и опять заспорили, как вернее поступить. Их сомнения разрешили сами венгры. Они неожиданно высыпали под белым флагом вперед, демонстративно, на виду у танкистов, сложили в кучу на левой обочине дороги свои винтовки и, отойдя от них, выстроились в ряд с поднятыми руками; было их одиннадцать человек.
— Во дела-а-а… — протянул Телевной. И что дальше?
— А дальше, ты наведи на них пушку, а я вылезу наружу и попробую пообщаться. Может, пойму что-нибудь. Если в меня шмальнут — бей по ним сразу. И если я упаду — обо мне не заботься — бей их гадов, не приближаясь. А что там связь? Ни к кому пробиться не можешь?
— Не а. Ни кого отсюда не слышу. Только пробовал.
Матусевич прихватил ППС, выбрался через люк мехвода перед башней, еще раз внимательно осмотрелся и слез на дорогу. Перебросил ремень автомата через плечо, оттянул назад, до щелчка, затвор, положил палец на спусковой крючок и настороженно пошел в сторону венгров по правой стороне дороги, стараясь не закрывать Телевному сектор обстрела.
Подошел. Венгры молчали.
— Ну, чего, — обратился к ним Матусевич, держа под прицелом взведенного ППС, — сдаетесь, что ли?
В ответ ему что-то пролопотал немолодой венгр в распоясанной шинели. Что он, мать его говорит? Вот язык дурацкий. Ни хрена не понятно.
— Я говорю, «капитулирен», что ли? Вспомнил нужное, совершенно неизвестное ему при изучении немецкого языка в школьные годы в белорусском городе Гомеле и услышанное только с наступлением боевых действий, слово Матусевич.
— Йа! Йа! обрадовался венгр. — Капитулирен! Капитулирен!
— Хенде хох! — зачем-то добавил Матусевич — венгры еще выше вскинули вверх уже поднятые руки. — Зольдатен? Сколько зольдатен в поселке. Э-э-э… Дорф?
— Найн ди дорф, — помотал головой венгр. — Дас из айне штадт.
— Чего? Город что ли? — вспомнил еще слово Матусевич. — Какой это штадт?
— Дас из Надьката.
— Надьката? — вспомнил дорожный указатель «Nagykata» ефрейтор. — Будапешт?
— Будапешт, — махнул рукой венгр не в сторону все больше проступающего из развидняющихся сумерек городка, а гораздо левее.
— Сколько зольдатен в вашей Надькате? — для большего понимания собеседника Матусевич, левой рукой стал показывать ему-то два пальца, то всю пятерню, силясь вспомнить нужное подзабытое слово. Но венгр его понял.
— Унтемин.
Теперь не понял Матусевич:
— Чего? Что за «унтемин»? Батальон?
— Найн батальон, — не согласился венгр. — Драй унтемин дас эст батальон.
Он продублировал это на пальцах, показав три на левой и один на правой руке.
— А-а… — дошло до Матусевича. — Рота? Сто зольдатен?
Венгр непонимающе пожал плечами, и Матусевич, догадавшись, носком сапога нацарапал на обочине цифру сто и вопросительный знак, повторив еще раз «зольдатен».
Венгр понял и, затерев своим ботинком первые две цифры, заменил их на 8.
— Ясно, — кивнул Матусевич. — Але зольдатен капитулирен?
— Йа, йа, — вроде бы согласился венгр. — Але зольдатн воль нихт кемпфин. Капитулирен.
— Воевать не хотят, что ли? — переспросил Матусевич. — А-а, мать! И что нам с вами делать?
— Капитулирен, — еще раз повторил венгр и махнул рукой в сторону городка.
— Ну, так веди их всех сюда, — сказал ему ефрейтор, помогая себе жестами. — Хиэ. Сюда. Капитулирен. Але зольдатен хиэ (он показал двумя пальцами ходьбу) унд капитулирен.
— Йа, йа, — согласился вроде бы понявший его собеседник.
— Зи, — ткнул венгра в грудь пальцем Матусевич и махнул в сторону городка, — идешь в штадт и приводишь але зольдатен сюда, хиэ. А здесь уже пускай они все, але, капитулирен. Ваффен, — он показал на свой автомат, а потом на сброшенное в кучу венгерское оружие, — тоже всё сюда, хиэ.
— Яволь, — кивнул венгр.
— Ну, так иди, — показал пальцем на венгра, а потом в сторону городка запарившийся от общения с ним танкист. — Иди штадт, а потом сюда, хиэ. Ком хер. Понял? Ферштейн?
— Ферштейн, — повторил венгр и осторожно, пошел в сторону городка, так и держа руки над головой.
— Эй! — крикнул ему Матусевич. — Гонвед! Руки-то опусти. Хенде найн хох.
Поднял свою свободную левую руку и опустил. Венгр его понял, сказал: «Данке» — и, опустив руки, зашагал по асфальтированному шоссе в свою Надькату. За остатками баррикады он остановился, обернулся к Матусевичу и стал что-то совсем уж непонятное выкрикивать. Потом достал из кармана индивидуальный пакет и показал жестами перевязку. Матусевич понял и разрешил двум по-прежнему стоящим с поднятыми руками венграм помочь своим раненным товарищам, лежащим за развалинами никудышной баррикады. Остальных он жестами отодвинул немного дальше от дороги и усадил на землю. Оставив затвор автомата во взведенном положении, ефрейтор указательным пальцем придвинул пластину предохранителя назад, надежно заблокировав его, повесил ППС на плечо стволом вниз и вернулся к своему танку.
— Витек, высунься! — громко позвал он. Телевной с готовностью перелез с сиденья наводчика, не имеющего над головой люка, на командирское и высунулся наружу. — Значит так. Мы, похоже, на шоссе промашку дали: не в ту сторону свернули. Здесь еще наших не было. Венгры, похоже, если это не подвох какой, сдаются. У них тут городишко какой-то. Надина хата, что ли. Неважно. Командир этой заставы сказал, что в городе 80 солдат. Я так его понял, что воевать они все не хотят и тоже не прочь сдаться. Я его в город за ними отправил, чтобы он всех сюда привел. Ты давай, на всякий случай, раздави на хрен баррикаду и остановись с той стороны, где открытое место. Там их и подождем.
— А может, ну его? Втроем стольких в плен брать. А если они на нас набросятся? Может, лучше бросим их к едреней фене да просто в другую сторону по шоссе двинем?
— А ты уверен, что мы опять, куда не надо не заедем? Карты нет, связи нет, компаса и того нет. Хотя, где восток сейчас уже и без компаса понятно: вон оно, солнце, за спиной у тебя встает. Нет, будем брать пленных и ждать наших здесь. Утром наступление должно продолжиться и рано или поздно кто-нибудь приблизиться сюда так, что связь у нас появится. Садись за рычаги.
— Слушай, Саня, я ж рычагами плохо владею. Давай лучше ты сядешь. А то я заглохну в самый неподходящий момент.
— Ладно, не плачь — сяду. Сейчас только Брыкину все расскажу.
Объяснив ситуацию выглянувшему из своего люка Брыкину, Матусевич велел ему пересесть за ДШК, и, оставаясь со своим танком на месте, следить за рассевшимися у дороги пленными и подстраховывать их продвинувшуюся вперед машину. Вернувшись за рычаги, ефрейтор старательно проехался по остаткам баррикады (от которой посланные солдаты уже оттащили в стороны нескольких раненых), расталкивая их корпусом в стороны и размазывая гусеницами по асфальту. Сразу не заметив, он раздавил и присыпанные пылью и мусором тела убитых, чего делать вовсе не собирался. Велев Телевному сторожить во все глаза, Матусевич снова выбрался наружу, достал из зацепов на бортах две больших лопаты, отнес их к проломленной, но все еще мешающей нормальному проезду по дороге баррикаде и бросил на землю.
Подойдя к встревожено зыркающим на него венграм, он жестами велел им встать и идти за собой. Венгры продолжали сидеть. Немецкие словечки: «ком, шнелле, нихт шиссен, битте» — не оказывали на гонведов ни малейшего воздействия. Лишь когда Матусевич наставил на них автомат и заматерился по-русски, пленные поднялись на ноги, опять за чем-то подняв руки вверх. Матусевич опустил ППС, призывно махнул рукой в сторону остатков баррикады и, отвернувшись, двинулся к дороге первым.
Лишь подойдя ближе, пленные, наконец, поняли, что от них хочет этот бешеный русский и принялись за дело. Двое лопатами, а остальные руками они постепенно освобождали проезжую часть шоссе, еще недавно ими же на скорую руку перегороженную. Громко стошнило молоденького солдатика, наткнувшегося на развороченные останки своего товарища. Матусевич выделил венгра, с двумя белыми звездочками на серо-зеленых петлицах и, подойдя к нему, жестами приказал похоронить мертвых и разрозненные останки за дорогой. Ефрейтор его понял, покивал, и организовал это неприятное траурное мероприятие. К тому моменту, когда на шоссе, выныривающем из неглубокой лощины перед городком, показалась колонна медленно бредущих по три в ряд под белым флагом гонведов, закончившие свою работу первые пленные уже снова сидели тесной группой за обочиной приведенной ими в относительный порядок проезжей части.
Впереди подходящей колонны Матусевич заметил уже знакомого ему немолодого знатока немецкого языка и рядом с ним отличающегося более добротной формой, начищенными до блеска сапогами и золотистыми петлицами офицера с тонкими черными усиками. Сбоку от них широко шагал раскрасневшийся седоусый довольно полный мужчина в каком-то странном мундире темно-синего цвета с золотистыми пуговицами в два ряда. Венгры шли без оружия и касок — лишь распоясанные шинели и пилотки.
Матусевич вышел вперед, поднял руку и громко скомандовал:
— Стойте! Хальт! Штейн!
Офицер вышел в сторону, обернулся, что-то скомандовал, и колонна остановилась метрах в двадцати.
— Господин офицер! — закричал почти без акцента седоусый толстяк. — Я могу вам переводить. Я знаю русский.
— Хорошо, — ответил, обрадовавшись, Матусевич. — Возьмите с собой старшего офицера и того, кто рядом с вами, не знаю, в каком он звании, ну, что вас сюда привел, и подходите ко мне. Остальным стоять на месте.
— Разрешите представиться, — сказал седоусый, вытирая смятым платком пот с раскрасневшегося лица. — Моя фамилия Стрижак. Я, прошу прощения, не военный. Я совершенно мирный почтмейстер. Господин капитан просто попросил меня вам переводить. Я знаю русский язык. Я вообще русин. Не мадьяр.
— Хорошо, господин почтмейстер, — успокаивающе кивнул ему Матусевич. — Раз вы лицо сугубо гражданское, то и отношение к вам будет вполне соответствующее. Не волнуйтесь. Это весь гарнизон вашего города?
— Да… Вернее, честно вам скажу, врать не буду — почти. Часть солдат и два лейтенанта решили вам не сдаваться и ушли. Думаю, они в сторону Будапешта двинулись. Остальные, во главе с их командиром, капитаном Молнаром, пришли сюда сложить оружие.
— И в городе больше вооруженных лиц нет?
— У полицейских оружие. Раздавали еще винтовки гражданским добровольцам, но они их большей частью побросали и разошлись по домам. В нашем городе вы сопротивления не встретите. Так что, можете его спокойно занимать.
— Какая должность этого вашего капитана?
— Начальник городского гарнизона.
— Я хочу с ним пообщаться. Спросите: почему он решил сдаться без боя?
— Господин капитан не видит смысла погибать вверенным ему солдатам и гражданским, если будут бои в городе. А остановить ваши танки, не имея артиллерии, он не в состоянии. И вообще, ему доподлинно известно, что даже противотанковые пушки не берут вашу броню.
— А почему он не отвел свою роту на запад? Не отступил ближе к Будапешту?
— Он получил строгий приказ задержать вас здесь. Ему категорически запретили отступать, не приняв бой. Отступив без боя, он попадет под суд военного трибунала и, вполне вероятно, будет расстрелян. И еще он говорит, что он не трус. Что касается лично его, то он может даже застрелиться, чтобы это доказать. Но он не хочет зря посылать на смерть своих солдат. Считает это бессмысленным и преступным. Королевским войскам Красную Армию не остановить, а у Германии достаточного количества сил для помощи Венгрии сейчас нет.
— Я-асно… — кивнул Матусевич. — Теперь мне все ясно. Переведите ему, что он умный и дальновидный офицер. Трусом я его не считаю. И стреляться ему не нужно. А где оружие его солдат?
— Осталось запертым в школе, где у них была временная казарма. У дверей он оставил часовых. Там же находится и все их армейское имущество.
— Хорошо. Тогда все возвращаемся в вашу школу-казарму. Наши танки — передовой дозор. Следом идут основные силы. Поэтому, советую не баловать. Раз все, кто хотел убежать, уже убежали, к остальным, добровольно сдавшимся, я тоже отнесусь по справедливости. Скажите капитану, пусть также строем возвращает своих солдат в казарму и держит там до подхода наших основных сил. Такое поведение зачтется и ему, и его солдатам. Обещаю. А вы, Стрижак, задержитесь. Переводчик нам пригодится.
Солдаты безропотно развернулись, капитан и несколько офицеров прошли в голову колонны, и та уныло поползла обратно в город.
— Товарищ командир, — высунулся из люка Телевной. — Имею соображение. Подойдите.
— Чего тебе? — тихо спросил Матусевич, подойдя к танку.
— Я слышал, тот, с золотыми пуговицами, почтмейстер?
— Ну. Правильно слышал. И что с того?
— Так у него на почте телеграф должен быть или даже телефон…
— Ну, Витька, молоток! А я и не сообразил поначалу. Значит так, я этих гавриков отослал обратно в казарму. Пока они туда на своих двоих дойдут, мы поспеем быстрее. Едем к почте. Брыкин за нами. Почтмейстера я к нам на броню посажу. Ты будешь торчать в люке и за ним приглядывать. Внутрь танка его заглядывать не подпускай. Нечего ему знать, что у нас экипаж неполный.
— Лады, Саня.
Они въехали в просыпающийся еще не потревоженный войной небольшой ухоженный европейский городок. Аккуратные замощенные улицы, несколькоэтажные кирпичные дома, большие еще прикрытые на ночь ставнями или железными жалюзи витрины магазинов, лавок, парикмахерской и еще чего-то непонятного. Здание почты располагалось рядом с, как пояснил почтмейстер, муниципалитетом; школа, превращенная в казарму, стояла во дворе за углом.
Почта еще не работала. Слишком рано. Поэтому двери открыл своим ключом сам почтмейстер. Он же провел Матусевича в кабинет отсутствующей телефонистки и услужливо спросил, с каким городом требуется установить связь. Непривычные слуху названия городов и поселков, через которые довелось проезжать на танке Матусевичу, у него в голове не задержались. Совершенно. Хоть пальцы ему в двери зажимай. Но в столе у господина Стрижака нашлась карта. И он сам услужливо показал на ней собственный городок под странным для русского уха названием Надьката.
— Смею вам сообщить, — подобострастно добавил он, ткнув пальцем в город южнее, — я вчера связывался по телефону с Цегледом — его уже заняли ваши войска.
— Ну, так соедини меня с ним, — велел Матусевич. — И пусть позовут к телефону кого-нибудь из советских командиров.
После долгого дозванивания, а потом переговоров на венгерском, временами с повышением голоса, почтмейстер протянул нагретую и неприятно увлажненную его вспотевшим большим красным ухом черную эбонитовую трубку танкисту.
— Кто у аппарата? — спросил Матусевич.
— Лейтенант Приходько, — ответили на том конце и в свою очередь поинтересовались: — А вы кто?
— Я представлюсь. Но потом. Вначале я хочу убедиться, с кем именно я разговариваю. В каком городе вы находитесь?
— Вы звоните в Цеглед. Что вы хотите? Мне сказали, что вы офицер-танкист, находитесь в Надькате и у вас срочное донесение. Докладывайте. Я слушаю.
— Вы, товарищ лейтенант, из какой части будете?
— А вы? Не знаю даже кто по званию? Почему я вам должен о себе рассказывать?
— Я из 36-й танковой бригады полковника Персова. Старший сержант, командир экипажа, фамилия моя Черногуз (назвал Матусевич фамилию и звание своего погибшего командира).
— Значит, мы с вами сослуживцы. Я командир стрелкового взвода из этой же бригады. Что вы хотели?
— Капитана Ивлева знаете? Он из ваших.
— Знаю. Во втором батальоне ротой командует.
— Какой формы и цвета у него усы?
— Никакой. Он их вообще не носит. А сам он шатен. Раз уж вы мне не доверяете, то и я вас хочу спросить. Вы-то сами из какого батальона будете? Какой роты? Кто у вас командир?
— Первый батальон. Третья рота. Командир старший лейтенант Романенко.
— Так, так. Романенко. Ладно. И что вы хотите? Где сейчас Романенко? Почему вы не с ним?
— Возможно, Романенко погиб. Точно не знаю. Названия села, где это произошло, я не запомнил. Наша рота стала там на ночевку, выставили караулы, все, как полагается. А среди ночи пальба со всех сторон, взрывы гранат… Мы еле вырвались двумя экипажами.
— Кто командует первой ротой вашего батальона?
— Капитан Иванов.
— Ладно, чего вы хотите?
— Мы случайно город захватили. Эту самую Надькату. Помощь пришлите.
— Кто мы? Когда захватили? Что значит «случайно»?
— Мы. Два танка. Которые вырвались. Ночью ошиблись направлением и под утро случайно наткнулись на этот город. Постреляли самую малость — а гарнизон неожиданно решил сдаться. Сложили оружие и сдались. По рации мы ни до кого не дотянулись. Вот, пришлось по телефону. С почты звоню. С местной.
— Не разъединяйтесь. Подождите.
Подошедшему через несколько минут капитану уже Матусевич различными подробностями про себя, своих товарищей: Телевного и Брыкина — и отсутствующих командиров доказывал, что он — это он. Ему поверили. Велели ждать подкрепление. Напоследок Матусевич добавил, что при этом разговоре присутствует местный почтмейстер по фамилии Стрижак. И что если с ним или его товарищами что-либо до прихода подкрепления случится — пускай спросят с него. Слышавший весь разговор почтмейстер под конец из красного стал бледным, но потеть под форменным сюртуком не перестал.
— Если что кому ляпнешь — долго не проживешь, — на всякий случай еще раз предупредил невольного свидетеля Матусевич, похлопав по дырчатому кожуху ствола ППС, висевшего под рукой.
— Ни-ни, — помотал круглой под кепи головой почтмейстер. — Господин офицер может быть совершенно уверен. Я никому ничего не расскажу, о том, что сейчас слышал.
К приятному удивлению танкистов, из своей казармы, где они должны были сидеть
Помощь появилась, вернее, прискакала, через три часа, когда по улицам города уже вовсю ходили по своим привычным делам мирные жители, сторонясь двух краснозвездных никогда не виданных, но явно мощных, танков в центре своего городка. Очень быстро среди местного населения распространился вполне правдивый слух, что гарнизон гонведов после короткого боя на окраине сдался в полном составе, и теперь они пребывают уже под Советами. Что ж, зато трупы на улицах не валяются и дома бомбами и снарядами не порушили.
На помощь послали, кто был под рукой и поближе — изрядно поредевший в боях румынский эскадрон, количеством едва ли в два штатных взвода. Среди прочих в эскадрон была влита и группа рошиоров, выжившая и не раненная при захвате северного моста в Сольноке с сержантом Якобеску во главе. Эскадрон в колонну по три, цокая подковами по мостовой, показался вдали улицы со стороны шоссе, проходящего насквозь через небольшой городок. Мундиры всадников были более зеленоватого оттенка, чем у венгров; каски они не одели и головы их прикрывали традиционные румынские кепи с прогнутым верхом и заостренными углами; но Матусевич на всякий случай велел Брыкину и Телевному засесть за ДШК и повернуть оба пулемета в том направлении. Сам же в сопровождении почтмейстера, сообщившего, что он кое-как понимает и может изъясняться и на румынском языке, вышел перед танками им навстречу.
Офицер, едущий впереди, поднял руку и скомандовал остановку. Уставшие на марше (по шоссе шли, для скорости, на рысях) лошади останавливались, раздувая потные бока и слегка перецокивая на месте копытами. Матусевич и чуть позади почтмейстер подошли ближе. Словно издеваясь, офицерский мерин пустил толстую золотистую струю прямо на мостовую — теплые брызги полетели на сапоги и брюки танкиста. Пришлось выматериться и отступить на безопасное расстояние. Суровое лицо офицера, перечеркнутое пышными темными усами, на мгновение улыбнулось и снова посерьезнело. Он козырнул и представился: «Капитан Анастасе» и добавил еще несколько непонятных ефрейтору фраз.
— Он извиняется, что вас э-э-э обмочил, — перевел почтмейстер.
— Вы ему передайте, что я на его коня не обижаюсь. Животное, что с него возьмешь? А если бы меня
Выслушав ответ, капитан скупо расцветил улыбкой свое серьезное лицо, спешился и, протянув руку в черной перчатке, опять затараторил по-своему.
— Господин капитан просит не обижаться за свою шутку. Он высоко ценит русских солдат и уже неоднократно сражался с ними плечом к плечу. У него даже есть один хороший русский знакомый, с которым ему довелось успешно повоевать еще в прошлом году, когда венгерские войска уже вторгались в Трансильванию. У него хорошо запоминающаяся русская фамилия — Иванов. Спрашивает: вы с таким не знакомы? Тогда он был инструктором по бронеавтомобилям и советником, а сейчас, господин капитан это слышал, командует танковой ротой где-то в 36-й танковой бригаде.
— Иванов? — оттаял и тоже улыбнулся Матусевич и с жаром пожал протянутую руку. — Так это ж с нашего батальона. Командир первой роты. Тоже капитан, как и вы.
— Господин капитан просит, когда встретите, — привет Иванову от него передайте. Им тогда удалось совершенно без боя по плану, предложенному этим Ивановым, захватить целый венгерский моторизованный батальон вместе с их автомобилями.
Когда спешившиеся румыны принимали сдавшихся в плен, выстроившихся во дворе школы гонведов, произошло еще одно узнавание. Венгерский капитан узнал румынского. Он обратился к нему без помощи переводчика на своем родном языке и капитан Анастасе его прекрасно понял, хоть в лицо и не вспомнил.
— Господин капитан, — спросил его венгр, — а в 41-ом году вы случайно не переодевались в форму нашего фельджандарма?
— Было дело, — ответил на чистейшем венгерском языке румынский капитан. — А вы и тогда ко мне в плен попали?
— Второй раз уже с вами судьба сталкивает. И оба раза я практически без боя попадаю в ваши руки.
— О прошлом разе вы не пожалели?
— Нет. Не пожалел. У нас тогда и выхода другого не было. Разве что, погибнуть. Ловко вы нас тогда остановили, обманули и окружили. И с гранатой провели.
— Но ведь сейчас, как я понял, вы сдались совершенно добровольно, у вас ведь была возможность вовремя отступить.
— И попасть прямиком под трибунал. Или положить своих солдат под гусеницы русских танков. Нет уж. Увольте. Надеюсь, и о нынешнем плене мне жалеть не придется.
Еще через два часа к румынам пришло пополнение, и Матусевич получил приказание в этот раз уже по танковой рации, попрощаться с союзниками и идти на соединение со своим и в других ротах поредевшим батальоном в южном направлении, к городу Цегледу. Дорога должна быть безопасна — венгры отступили на запад, но бдительность лучше не терять.
35 километров до места назначения они прошли по шоссе без боев, поломок и прочих неприятностей чуть больше, чем за час. Мешали им лишь движущиеся навстречу румынские и советские отряды. На машинах, лошадях и даже пешим ходом на своих двоих. Свой остановившийся на краткий отдых и обслуживание техники танковый батальон они нашли на северной окраине нужного города. Вместо привычного комбата, трех блудных танкистов встретил принявший эту должность после вчерашнего боя капитан Иванов. Легок оказался на помине. Встреченные красноармейцы им рассказали, что из их роты и десантников, уцелели только они и еще несколько автоматчиков. Когда уже утром в тот злосчастный поселок подоспела румынская конница, она застала лишь трупы и подорванные или сожженные боевые машины.
— Ну, что, орлы гусеничные, — встретил теперь уже подчиненных себе бойцов Иванов. — Поселок, где заночевали, проморгали — зато целый город двумя танками захватили?
— Да, — промямлил, переминаясь с ноги на ногу, ефрейтор Матусевич, — не уследили как-то в поселке. Хотя караулы, как положено, выставлялись… Не повезло…
— Не повезло… — передразнил Иванов. — Наоборот. Повезло вам, обормотам. Троим из всей третьей роты повезло. Если автоматчики своих погибших еще не до конца сосчитали, может кто еще, где по полям, по лесам и бродит и, в конце концов, еще объявится — то наших танкистов убитых всех собрали. Даже в сгоревших хатах по остаткам амуниции определили. Теперь вся ваша третья рота — это ваши два танка. И не ротой вы теперь будете, а взводом. Экипажи вам пополним — безлошадные танкисты у нас имеются. Командовать вами будет старший сержант Забава, знаете такого. И еще скажу. Если бы вы, дуриком ошибившись, как я понимаю, направлением, не захватили тот городок — то еще не знаю, чтобы с вами было. Могли бы и разбирательство особисты устроить, для примера прочим. Как нужно караульную службу блюсти и в каком количестве ужин дармовым вином и самогонкой-палинкой запивать. А так, наверх о вас уже успели доложить, чуть ли не как о героях. Втроем на двух танках захватили город, обороняемый, как минимум, ротой противника.
— Кстати, товарищ комбат, — осмелел, поняв, что гроза миновала, Матусевич, — а вам привет просили передать.
— Кто?
— А румынский капитан. Тот, что нам на помощь с эскадроном подошел. Он говорил, что с вами вместе в 41-ом воевал. Когда венгры в Румынию поперлись.
— Как его фамилия?
— Не запомнил. Чудные у них фамилии. Что у румын, что у венгров. Не русские какие-то, — пошутил уже вовсю улыбающийся ефрейтор. — Не запоминаются они мне. И, что интересно, венгерский капитан, который нам сдался, тоже этого румына узнал. Оказывается, румын тогда еще этого же венгра пленил. При этом еще, почему-то, переодевался в венгерского жандарма.
— А-а-а, — тоже улыбнулся Иванов. — Тогда я понял, кто это. У него еще усы были такие пушистые.
— И сейчас есть, — подтвердил Матусевич.
— Действительно, помню его. Он отлично говорил по-венгерски и, переодевшись, удачно сыграл роль фельджандарма… Ладно, воспоминаниям будем предаваться потом. Вы голодные?
— Да, есть такой дело…
— Тогда, хлопцы, ищите старшину, подкрепляйтесь и займитесь машинами. Экипажи я вам пополню. Приводите технику в порядок.
Какое-то время поредевший больше чем в три раза батальон, возглавляемый Ивановым, шел на запад не в первом эшелоне, наматывая на гусеницы километры шоссе и проселков, можно сказать, без боев, и румынские конники их больше не сопровождали. И вот теперь переменчивая фронтовая судьба опять вынесла его на самое острие. По оперативным данным перед ним и на флангах ни советских войск, ни союзных румын не было. Изрядно поредели и следующие вместе с ними пехотинцы. Последние дни автоматчики ехали не на броне, а на автомобилях: штатных полуторках и трофейных трехтонных «фордах», захваченных у немцев. Там же в кузовах перевозились и бочки с горючим и маслом, и ящики с огнеприпасами, и продовольствие. Запасы постепенно таяли, а подвоз из бригады основательно притормозился. Как и продвижение боевых частей. И это при том, что утром им было приказано выступить дальше и самостоятельно занять лежащий в 12 километрах дальше по шоссе в три раза более крупный, чем Пилиш, город Монор.
Комбриг Персов, да и, как он намекнул, комкор Богомолов, не были сторонниками такого самоуверенного плана, но на них давили из штаба фронта или еще, откуда повыше. Где-то в верхах, очевидно, было решено, что немцы большими силами на этом направлении не располагают, а оставшиеся без их поддержки, скудно оснащенные тяжелым вооружением венгры повсеместно бегут и голой грудью свою столицу на дальних подступах защищать не собираются.
Среди ночи прилегшего Иванова разбудили — неожиданно подошел в подкрепление стрелковый батальон полного состава, правда, кроме командиров и старослужащих сержантов, еще не обстрелянный. С пехотой прибыл и артдивизион на автомобильной тяге: батарея ЗИС-3 и две противотанковые батареи устаревших сорокапяток. При них был и взвод снабжения с его загруженными под завязку трехтонками и полуторками.
Иванов оделся, накинул по ночному уже прохладному времени поверх гимнастерки ватную телогрейку и пошел встречать новоприбывших. Бойцы уже высыпались из кузовов и разминали затекшие от долгого сидения на деревянных скамьях ноги. Большинство красноармейцев были вооружены по старинке, не автоматами, а мосинскими трехлинейками. Тем не менее, подкрепление радовало, особенно артиллерия. Капитан познакомился с майором Павликовым, широколицым блондином с залихватски торчащим из под полевой фуражки светлым чубом над хитрыми глазами и командиром артдивизиона старшим лейтенантом Ениным, невысоким ладным офицером, франтовато носящим на голове плоскую светлую кубанку, явно не форменного образца, а пошитую за свой счет.
До рассвета еще оставалось больше четырех часов и Иванов, в подчинение к которому, согласно приказу, и прибыло пополнение, скомандовал для полноценного отдыха, за вычетом караулов, распределить весь личный состав по домам и квартирам. И многие и без того тревожно спящие местные жители бесцеремонно будились где дверными звонками, а где грохотом кулаков и прикладов.
В остальном уже прохладная сентябрьская ночь прошла спокойно: никто не атаковал и больше в качестве подкрепления не прибывал. Плотно позавтракав и приведя в порядок технику, усиленная группа под командованием капитана Иванова, которому вынужденно и не очень охотно подчинился и старший его по званию майор Павликов, построилась и в полном составе выступила вперед, никого не оставляя за собой в венгерском городке. Ни конницы, ни броневиков у Иванова не было: вперед, в дозор, он смог выделить только один танк из восьми имеющихся, посадив на броню неполное отделение автоматчиков. Утро выдалось пасмурным, противно накрапывал частый дождик, грозя в скором времени выплеснуться вниз из сгущающихся чернотой туч потоками ливня. Погода на сегодня ожидалась явно нелетная. Хорошо, конечно, что не нужно опасаться «мессеров» и «юнкерсов», но и от своих «илов», в случае нужды, помощи ждать явно не приходилось.
Танки Иванова шли в голове колонны, за ними — натянувшие на рамы брезентовые тенты грузовики с пехотой и артиллерия с машинами снабжения. Справа от шоссе потянулись подворья небольшого затаившегося села, слева чернели убранные поля, жадно впитывающие в себя все обильнее изливающуюся с небес влагу. В село углубляться не стали — спешили в Монор — ни должные к этому времени проснуться крестьяне, ни их живность не показывались, даже на собственных дворах и огородах. Иванова что-то беспокоило, хотя он и не мог толком сформулировать, что именно. Чем-то не нравилось ему притихшее справа зажиточное, по первому представлению, село, хотя на прочесывание его времени не имелось. На всякий случай он распорядился третьему взводу, состоящему их двух танков под началом старшего сержанта Забавы, сойти на обочину справа от колонны, всех пропустить и следовать в арьергарде, внимательно следя за тылом и, в особенности, за селом.
Мишка Брыкин по-прежнему сидел за рычагами на своем привычном месте механика-водителя — экипаж его машины довели до полного состава безлошадными танкистами батальона. Командиром и танка, и всего третьего взвода Иванов поставил опытного, уже повоевавшего в Китае, правда, на БТ-7, старшего сержанта с несерьезной фамилией Забава. В отличие от фамилии, его массивные кулаки отличались вполне убедительной серьезностью, особенно для недалеких любителей над ней подшутить. Во второй машине командиром остался хорошо зарекомендовавший себя ефрейтор Саша Матусевич.
Когда вся колонна, включая танки Забавы, выехала на открытую слегка холмистую местность, у Иванова прозвучал вызов по рации.
— Командир, панцеры из села выезжают, — услышал он сообщение Забавы, — принимаю бой.
И сзади отрывисто и гулко, перебивая монотонный гул множества моторов и лязг железа, заговорили советские танковые пушки. Немцы начали выбираться из укрытий, когда конец колонны удалился от них больше чем на две сотни метров. Старший сержант первым заметил проявившиеся, как на фотопленке, среди мокрой зелени, крытых черепицей, крашеным кровельным железом и тесом добротных домов и солидных деревянных построек чужие машины с бело-черными крестами на серой броне.
Он успел развернуть обе свои машины на нешироком асфальтированном шоссе и первым открыть огонь. С такой кинжальной дистанции для его двух длинноствольных пушек только выбирающиеся на линию огня танки противника особой трудности, как цели, не представляли. Первыми двумя снарядами третий взвод сразу же уничтожил два легких чешских танка с клепаной броней. Второй разрозненный залп — еще один «чех» зашелся ярким бензиновым пламенем, которому и все усиливающийся дождь не стал помехой. Мелькнули трассерами встречные 37-мм бронебойные снаряды, метко, но бесполезно клевали они в толстую наклонную лобовую броню приземистых русских машин и лопались в безвредных разрывах или рикошетили в сторону.
Иванов, чуя подвох и спереди, остановил колонну и приказал танкам и машинам съехать с дороги в уже раскисшее поле, влево; снять пушки дивизиона с передков и занять круговую оборону. Дозору вернуться, пехоте покинуть машины, прихватив все тяжелое вооружение и занять позиции между пушками. И закапываться поглубже, не смотря на дождь. По рации полетел назад призыв о помощи и отозвался приказом штаба держать шоссе и сковывать противника до скорого подхода подкреплений. И ни в коем случае не отступать. Категорически.
И начался бой. Первой была подбита развернувшаяся и уже с ускорением спешащая назад дозорная тридцатьчетверка. Справа из прикрытой поверху кустами лощины метко сверкнула ей в бок ярким на фоне тусклого утра трассером фашистская замаскированная 75-мм противотанковая пушка и, даже не пробив до конца борт снарядом, потерявшим часть энергии на опорный каток, вторичными осколками от внутренней поверхности боевого отделения тяжело ранила механика-водителя. Уже остановившийся танк недавно поступившая в войска пушка, скрытая от остальных советских экипажей рельефом местности, спокойно добила последующими двумя выстрелами. Моментально порскнувший с брони еще после первого попадания десант и выбравшихся из башенных люков командира и заряжающего длинно обстрелял притаившийся в зарослях на невысоком пригорке станкОвый пулемет. Словившие свою пулю рухнули, остальные припустили по мокрой асфальтированной дороге еще быстрее, постепенно истаивая очередными подстреленными товарищами. Наводчик, не имевший своего люка, наружу до попадания второго снаряда выбраться так и не успел и, тяжело раненный в ноги осколками, сгорел живьем на пару с обеспамятевшим мехводом.
Одна из тридцатьчетверок положила две осколочных гранаты вблизи немецкого пулеметчика и вынудила его замолчать. Навесным огнем ударила по шоссе невидимая германская артиллерия, проснулись тяжелые минометы. Разрывы снарядов и мин выросли на асфальтовом полотне и вокруг. Несколько не успевших убраться подальше от дороги грузовиков попали под смертельную раздачу. Игнорируя усилившийся дождь, зашелся пламенем разлившийся по асфальту бензин; разметалась в огненном фейерверке от случайного попадания трофейная трехтонка с огнеприпасами, круша своими осколками и ударной волной ближайших соседей.
Съехавшие с твердого дорожного покрытия грузовики застревали в размягченном липком грунте, кто раньше, кто позже, но они пока еще были целы. От загрузших машин расчеты отцепляли пушки и вручную выкатывали их на мало-мальски удобные позиции. Сорокапятчикам было ощутимо легче, чем номерам дивизионных орудий, которые всем своим весом в тысячу двести килограммов старались продавить верхний размокший слой почвы и загрузнуть по самые ступицы. Под взрыкивающий мат офицеров и сержантов копошились, пытаясь зарыться в еще не до конца раскисшую от дождя землю, пехотинцы, употребляя для этого и перевозимые на машинах большие, и, в основном, малые, носимые на поясе, лопаты. С натугой выдирали из липкой грязи ботинки медленно бредущие бойцы, согнувшиеся под гнетом разобранных на части станкОвых пулеметов, батальонных минометов, коробок с лентами, лотков и ящиков с минами.
В поле более-менее хорошо себя чувствовали только тридцатьчетверки на своих широких гусеницах, для бездорожья в непогоду вполне рассчитанных и, пока земля еще глубоко не размокла, вполне дееспособных. Пять танков разъехались редкой дугой, стараясь максимально защитить медленно разворачивающиеся за их надежными, хоть и немногочисленными спинами силы. Два танка Забавы вполне успешно начавшие бой, сдерживали пытавшихся атаковать со стороны венгерского населенного пункта немцев, одну часть, подбив, а другую, большую, заставив отступить обратно под прикрытие сельских построек и растительности.
На шоссе клубился черным дымом и паром затор из подбитых машин, ярко рванул высоким рыже-красным грибом грузовик с бочками топлива, водитель которого, оставив в кабине карабин, убежал при первых выстрелах из боязни стать живым факелом. Не имея ни лопаты, ни оружия, он трусливо присел за спинами расчета минометчиков, запыхавшихся от натужного копания мягкой, но цепко прилипающей к широким лезвиям земли. Расположившийся где-то в заросших зеленью холмах вражеский корректировщик, перенес огонь полевых орудий с шоссе в поле. Первые пристрелочные снаряды упали среди сновавших не всегда с пользой красноармейцев. Не бывшие еще ни разу под обстрелом солдаты запаниковали.
Большая часть бойцов перестала копать окопы и, побросав лопаты, перепуганная близкими разрывами, пустилась наутек. Меньшая часть — упала на размокшую землю, норовя теснее вжаться в ее, как им казалось, спасительное нутро. И еще меньшая, продолжала упрямо закапываться, веря, что их спасение в глубине окопа. Сержанты с офицерами диким ором, кулаками, а кое-где и пущенными в ход ТТ или прикладами винтовок и автоматов, пытались остановить паникеров. По приказу Матусевича, им здорово помог Телевной. Воспользовавшись отступлением фашистов обратно в село, он высунулся из своего люка и, приведя в готовность зенитный пулемет на башенной турели, открыл огонь хорошо видимыми белыми трассирующими очередями поперек пути перепуганных беглецов. Хочешь — не хочешь, а пришлось им остановиться. Не помирать же от своих пуль. На это ума хватило даже в их взбудораженных ужасом близкой смерти мозгах.
После короткого артобстрела из-за холмов и из лощин на едва начавший окапываться мотострелковый батальон, усиленный пушками и тридцатьчетверками, поползли вражеские танки. Было их неожиданно много. Повстречать на, казалось бы, близком пути в Монор такое количество бронетехники не рассчитывал ни Иванов, ни подчиненные ему командиры. Серые прямоугольные коробки останавливались и пыхали своими тонкими или короткими с большого расстояния пушками. За танками проглядывались в меньшем числе приземистые самоходки. Прикрываясь броней, саранчой повалили густые ряды одетых в серо-зеленые шинели или пятнистые плащ-палатки солдат.
Тридцатьчетверкам от даже, порой, метких лобовых попаданий вреда не было, но германские 50- и 75-мм осколочные снаряды, направленные против практически стоявшей открыто советской артиллерии и не успевших зарыться в спасительную глубину земли пехотинцев, достойные для себя цели время от времени находили. Взметались вверх комья влажной земли, шипели, охлаждаясь на лету о сочившийся с неба дождь раскаленные осколки. Падали на землю пробитые разорванной сталью или благоразумно хоронящиеся от этого несчастья красноармейцы. Разламывались на части и вспыхивали парами бензина загрузшие на поле автомобили.
Но не все бойцы лежали плашмя, боясь поднять голову: начали огрызаться пусть и не глубоко установившие свои «самоварные трубы» минометчики, ударили по нагло наступающему тесными рядами врагу артиллеристы дивизиона, длинно и метко затарахтели, отсекая от брони пехоту, тупорылые максимы. Результативнее всего были танкисты Иванова. Хотя их башенные орудия по своим параметрам и используемым боеприпасам практически не отличались от колесных ЗИС-3, даже давали, из-за эжектора, чуть меньшую скорость снаряда на дульном срезе, но работали танкисты в несравненно более безопасных условиях, практически не тревожась из-за встречного огня на такой дистанции.
Останавливались и загорались назло дождю серые вражьи коробки, залегали, попав под длинную строчку максима, и не желали снова подниматься в атаку плотные пятнистые и серо-зеленые стрелковые цепи. Снова заговорила невидимая из-за холмов притихшая было фашистская полевая артиллерия. 75- и 150-мм снаряды и 81-мм мины разбросанно перепахивали расположенные почти в открытую красноармейские порядки. Кроваво разметывались в разные стороны вместе с раскоряченными на двуногах в неглубоких ямках стволами минометные расчеты. Близким разрывом пробило осколками в нескольких местах водяной кожух максима и аккуратно срезало полголовы его второму номеру. От случайного попадания детонировали ящики со снарядами, в спешке сброшенные прямо на землю за дивизионной пушкой, уничтожая собственный расчет и приводя в неремонтопригодное состояние само орудие. Снова поползли вперед фашистские танки и приземистые артштурмы, понукаемая своими офицерами поднялась и грузно побежала, с усилием выдирая из образовавшейся грязи сапоги, пехота в низко надвинутых касках, с винтовками наперевес.
Иванов настойчиво просил по рации разрешения отступить, прорваться обратно с боем, но каждый раз получал матерный категорический отказ. Из штаба ему приказывали стоять насмерть на уже достигнутом рубеже. До последнего снаряда, до последнего человека. Так надо. А немцы упрямо все лезли и лезли вперед. Их, пусть и постепенно редеющие в количестве от метких попаданий, панцеры были уже меньше, чем в полукилометре. Плотным валом, хищно ощетинившись тусклыми плоскими штыками на своих маузерах, немецкие солдаты, задыхаясь раззявленными в неслышимом на таком расстоянии крике ртами от выматывающего бега, старались не отставать от в какой-то степени прикрывавшей их брони. То один, то другой запаниковавший красноармеец, вместо того, чтобы спокойно целясь, бить из положения лежа из безотказной даже в грязи под дождем винтовки в эти густые набегающие вражеские волны, где каждая голодная пуля даже при промахе обязательно прошьет своим острым, ввинчивающимся в воздух носиком в стальной оболочке соседнюю, не менее аппетитную и доступную для нее цель, вскакивал, зачастую оставив на земле оружие, и бежал назад. Уцелевшим под артобстрелом лейтенантам с сержантами никак не удавалось остановить все увеличивающееся бегство. Телевной, помогший своим ДШК в прошлый раз, сейчас был занят обслуживанием пушки: из притихшего было села снова серой, пусть даже и тонкобронной лавой выплеснулись немцы. Теперь за легкими танками пристроилась и пехота.
Это новое наступление со стороны села, сопровождаемое пушечным и пулеметным огнем поневоле остановило побежавших паникеров. Что сзади смерть надвигается, что спереди. Зачем куда-то спешить? Красноармейцы опять падали на спасительную, хоть в какой-то мере, мокрую липкую землю и, у кого в руках оставались винтовки, даже начинали отстреливаться. Лишь несколько в край перетрусивших солдат так и остались стоять, подняв в однозначно трактуемом жесте руки. Простояли они не долго — их застрелили. Свои же.
Когда, казалось, все больше и больше редеющую красноармейскую группу скоро сомнут, просто затопчут гусеницами и сапогами, пользуясь подавляющей численностью, и не помогут даже толстобронные тридцатьчетверки, с тыла сквозь стекающую с небес влагу неожиданно устремились на огненно-дымных хвостах многочисленные стаи реактивных снарядов залповых систем. Ракеты на нисходящей траектории перелетали советские позиции и пикирующими на рыбный косяк чайками вонзались в тесные порядки атакующих немцев. Их разрушительный и убивающий эффект был немного слабее из-за раскисшей от непрекращающегося дождя почвы, куда их разгоряченные быстрым полетом тела успевали до срабатывания взрывателей погрузиться слегка глубже необходимого, но больше реальных потерь на доблестных солдат вермахта подействовал сам факт их прилета. Разошедшееся к этому времени по обе стороны фронта польское имя «Зося» для обозначения установок залпового огня, успело обрасти легендами, пугая больше меры врагов и вздымая до небес боевой дух своих.
Вместо того чтобы ускоренным броском добежать до красноармейских позиций и, смешавшись с ними, обезопасить себя от эрэсов, германская пехота, не слушая своих офицеров, а иногда и возглавляемая ими, повернула и бросилась наутек. И вполне ожидаемо, попала под следующие залпы «зось». Оставшиеся без пехотной поддержки крестоносные танки и самоходки сперва по инерции проползли еще несколько десятков метров вперед, оставляя позади то одну, то другую подстреленную машину; потом остановились, все еще продолжая вести пушечный огонь; а потом и вовсе попятились, поочередно разворачиваясь и удирая уже во все свои железные лопатки. Постепенно прекращали стрелять им вслед танки Иванова и немногочисленные оставшиеся в рабочем состоянии пушки старлея Енина.
Промчавшиеся смертоносными стаями в сером низком небе многочисленные стрелы эрэсов одним лишь своим появлением воздействовали и на немцев, щедро выплеснувшихся из придорожного села позади группы Иванова. Видно, опасаясь получить следующий залп уже по себе любимым, они прекратили, вполне возможно, удачную для себя атаку и втянули свои бронированные щупальца обратно в утопающий в зелени населенный пункт. Изнуренные коротким, но напряженным боем красноармейцы получили непонятную по времени передышку. Командиры принялись подсчитывать потери и оставшиеся в наличие силы и боеприпасы.
Иванов по рации принял рапорты от своих экипажей, и, после тщетных попыток также связаться аналогичным образом с пехотным майором и с артиллерийским старлеем, вылез, прихватив ППС, на крышу башни, постоял, внимательно осматриваясь, и первым делом отправился к пушкарям. Дождь, как по заказу, наконец, перестал. В воздухе осталась висеть лишь пропитавшаяся дымом и едким запахом сгоревшей взрывчатки и пороха мелкая морось. Старший лейтенант Енин был уже не в фасонистой кубанке, как на марше, а в помятой изгвазданной грязью каске. Он устало сидел в накинутой на плечи шинели на трубчатой станине своей дивизионной пушки и жадно курил. Забинтованная левая рука покоилась на перекинутой через шею замызганной когда-то белой холстине. Рядом неспешно сновали уставшие батарейцы: отбрасывали пустые гильзы, что-то подкапывали лопатами, подносили полные ящики с боеприпасами.
— Сколько пушек осталось? — спросил Иванов.
— Две зиски, — кивнул на пушку под собой Енин, — и пять сорокапяток.
— Не густо. А выстрелов к ним?
— Еще до конца не подсчитали, — затянулся аж до пальцев старлей и выбросил себе под сапог коротенький окурок. — Некоторые ящики землей засыпало. Сколько-то в подбитых машинах уцелели — дождь не дал дереву разгореться. Но по полбоекомплекта на орудие осталось точно, в основном — бронебойные.
— А бойцов в расчетах хватает? Может, из пехоты Павликова в помощь подкинуть?
— При орудиях у меня номеров меньше, чем полагается, но мы пока справимся. Своими силами. У меня из дивизиона никто не побежал. Хотя, это у них тоже первый бой. А эта царица полей… Мать ее ети во все места банником… Дернули, как будто им скипидара под хвост плеснули. Дурачье трусливое. Храбрецы-бегунцы. Мне таких помощничков и с доплатой не надо.
— Майора видел? Где он сейчас?
— Видел. Майор, мать его так. Он за своих бойцов в ответе. Не научил стойкости. Теперь собирает их по всему полю. Кто живой. Во-он он, — Енин повернулся, не вставая, и показал пальцем, — возле скособоченного «форда». Видишь?
— Вижу. Как твоя рана? Еще бой выдержишь?
— А куда ж мне деваться, капитан? Выдержу. Госпиталя в пределах досягаемости не наблюдается. Кость, вроде бы, не задета. Но осколок в мякоти засел. Болит, конечно. Терплю.
Иванов, слегка успокоившись за артиллерию, пошел в сторону лаявшего матом и размахивающего зажатым в руке ТТ перед куцым строем перепачканных грязью офицеров в промокших плащ-палатках Павликова. Завидев подходящего капитана, майор, вместо того, чтобы успокоится, еще громче в нецензурных выражениях стал высказывать свое мнение о профессиональном уровне своих выживших ротных и взводных командиров. Вроде как, полностью перекладывая с себя на них всю ответственность за позорное поведение красноармейцев.
— Товарищ майор, — негромко обратился к нему Иванов. — Отставить ругань. Кого под трибунал, а кого к ордену — после разберемся. Когда со своими соединимся. Мы в окружении и мной получен приказ: стоять на месте. Удерживать позиции прямо здесь. Сейчас у нас каждый боец на счету. И сержант и лейтенант. Сколько у вас минометов уцелело? СтанкОвых пулеметов? Ручных? Сколько штыков в строю? Что с боеприпасами?
— Мне еще все сведения не доложили, — пожал крепкими плечами Павликов. — Подсчитывают. А по мне, капитан, так правильнее было бы с помощью ваших танков, пока еще есть возможность, прорываться назад мимо этого гребанного села. И чем быстрее — тем лучше. Вы ведь можете тросами вытащить наши уцелевшие грузовики обратно на дорогу? Погрузимся — и вперед!
— Товарищ майор, вы меня плохо слышали? Из штаба бригады поступил приказ: держать оборону именно здесь. Не отступать. Если вы собираетесь это саботировать — я отстраню вас от командования. Ваш батальон придан мне, хоть вы и старше по званию, а не наоборот. И спрячьте, наконец, в кобуру ваш пистолет! Еще раните кого. Займитесь в первую очередь организацией круговой обороны, а разносы подчиненным будете устраивать в оставшееся свободным время. Закапывайтесь поглубже в землю, пока немцы нам передышку дали. Пришлете ко мне связного с рапортом, где будут ваши письменные ответы на все мои только что поставленные вопросы. Выполняйте.
Тридцатьчетверки пострадали тоже. Причем, больше всего досталось третьему взводу сержанта Забавы, против которого у немцев были совсем, вроде бы, несерьезные устаревшие 37-мм чешские пушки. Машине Матусевича случайно угодивший прямо в узкую щель между приплюснутой башней и корпусом и рванувший снаряд заклинил под конец боя своим крупным осколком поворот этой самой башни. И теперь Телевной на пару с мехводом выбивали с помощью зубила, кувалды и растакой-то матери эту досадную помеху. А танку самого Забавы досталось еще больше: ему основательно разворотили правую гусеницу и ленивец. И если с запасными траками и пальцами проблем не было, то запасные ленивцы они с собой не возили. Можно было бы снять, если он не поврежден, таковой с подбитого дозорного танка, обгорело замершего впереди на шоссе. Но заниматься разборкой на виду у немцев — самоубийственно. Пришлось пока что превращать замерший танк в неподвижную огневую точку. Что ж поделаешь?
Неожиданно на дальней, скрытой за поворотом, околице села нешуточно разгорелась стрельба: уже вполне узнаваемо застучали чешские пушки, зачастили пулеметы с автоматами, беспорядочно затрещали винтовки. Иванов, придерживая висящий на плече вороненый автомат, побежал к танкам Забавы, прикрывающим то направление. Оба танка по-прежнему молчали, очевидно, не видя для себя целей.
— Что там? — спросил Иванов у выглядывающего из своего люка старшего сержанта, прижавшего бинокль к глазам.
— Радиограмму получили, товарищ командир, — не отрывая глаз от окуляров, доложил Забава, — наши к селу подходят. Мотострелковый полк на автомобилях. Я их еще не вижу, но, так понимаю, они по шоссе вдоль села двинулись, а эти немцы им во фланг из села и стукнули. Ну, и завертелось.
— Ясно, — сказал Иванов, — передай экипажам от моего имени: двум танка второй роты оставаться на занимаемых позициях, а остальным трем, включая мой экипаж, спешно посадить на броню десант и возвращаться в сторону села, где я их жду возле твоей машины.
Пока танки сосредотачивались, экипажу Матусевича удалось выбить злосчастный осколок из-под башни. Находившиеся во время боя неподалеку автоматчики, цепляясь за скобы, быстро расселись на своих привычных местах на броне. Выплюнув сизый вонючий клуб, привычно заурчал на холостых оборотах мощный дизель.
Оставив на этом направлении только обездвиженную машину Забавы, Иванов повел собравшиеся возле шоссе четыре танка по еще не тронутому боем раскисшему от дождя полю к северу от дороги, охватывая занятое немцами село с его западной стороны. Зарядивший предварительно пушку бронебойным снарядом Голощапов связался по рации с идущей им на встречу стрелковой подмогой и поставил в известность о намерениях своего комбата: не хватало еще получить под гусеницу связку гранат от своих.
Отойдя от шоссе с полкилометра, танки Иванова развернулись в редкую цепочку и поползли, отбрасывая комья липкой грязи, на притаившегося где-то в селе врага. Немцы поначалу молчали, но когда тридцатьчетверки подползли ближе, им на встречу стукнули из-за хат и еще не увядших зеленых насаждений несерьезным для их лобовой брони калибром взятые на германскую службу «чехи». Стукнули и сами себя обнаружили. Ответным огнем да с небольшой дистанции клепанные тонкобронные коробки поражались буквально с одного снаряда, как фанерные.
Когда советские танки заползли на окраинные огороды, они на минутку остановились; дружно сбросили десант; бахнули, больше для устрашения, по паре раз осколочно-фугасными гранатами со снятыми колпачками куда-то вглубь и уже медленно, чтобы не отставала увязающая сапогами в липком перепаханном на зиму грунте пехота, поползли во дворы, спокойно подминая своими широкими многотонными тушами плетни, заборы, тонкие плодовые деревья, ухоженные кусты и легкие хозяйственные постройки.
Немцы особого сопротивления здесь не оказывали — предпочитали отступать. Редкие очаги опорных пунктов, занятых пехотой, гасились прицельной стрельбой танковых пушек с коротких остановок. Уцелевшие после близкого разрыва фашисты, здраво не надеявшиеся остановить гранатой или бутылкой с бензином русских монстров, сопровождаемых с тыла собственными автоматчиками, предпочитали «делать ноги», не всегда успев прихватить свои скорострельные пулеметы.
Машина комбата, наступавшая по центру, вырвалась вперед, мехвод Коля Гурин напряженно вглядывался в смотровые приборы, ловко управляясь с рычагами и педалями. Проломившись через очередной забор и заросли аккуратно подстриженных кустов, он неожиданно вывел тридцатьчетверку на замощенную булыжником широкую улицу. Крутивший во все стороны своим панорамным прицелом Иванов вовремя заметил справа приткнувшуюся возле каменного соседнего дома серую коробку вражеского танка. Танк, видимый со стороны кормы, ненадолго окутываясь спереди легким дымком, посылал снаряды куда-то в сторону шедшего вдоль деревеньки шоссе, по которому и подходила долгожданная подмога.
— Стоп! — рявкнул Иванов. — Коля, машину на плюс девяносто. Гена, плюс пять. Перед домом. Танк. Триста. Бронебойным.
Пока Гурин поворачивал послушную его движениям тяжелую машину, задействуя сразу обе гусеницы в противоположных направлениях, направо; Голощапов споро заменил осколочно-фугасный выстрел в стволе на бронебойно-трассирующий; а Минько чуть довернул, градусов на пять, электроприводом башню в том же направлении и прильнул к окуляру оптического прицела. Выкрашенная в мышиный цвет узкая, по сравнению с тридцатьчетверкой, корма фашистского танка вползла в поле зрения оптики. Мехвод остановил машину прямо вдоль мостовой, а наводчик вручную подвел перекрестье к, можно сказать, беззащитному перед мощью длинноствольной трехдюймовой пушки клепаному заду и нажал на спуск. Одного советского снаряда «чеху» хватило за глаза, чтобы рвануло ярким бензиновым клубом огня его моторное отделение. Взрывной волной мгновенно выдавило тонкую броневую перегородку в боевую рубку, дав дорогу пламени и не оставив ни малейшего шанса на спасение четырем невезучим членам экипажа.
Пока Минько разбирался с замеченным танком, Иванов, рыская по сторонам перископом, обнаружил через дорогу, метров на тридцать дальше, чем первый, еще один или танк, или пушку. Саму цель рассмотреть не удавалось: просто среди зелени деревьев периодически выплескивался узкий язык пламени в направлении шоссе, быстро рассеивающийся белым дымком. Капитан совместил визир своей панорамы с намеченной точкой, нажал на кнопку прибора, поворачивающего башню в выбранном направлении, и одновременно крикнул в переговорное устройство:
— Минус тридцать. Справа от сарая. За деревьями. Танк или пушка. Триста двадцать. Наводить левее вспышки. Два снаряда.
Второй снаряд не понадобился. Над низкими густыми деревьями на гребне оранжевого взрыва, увенчанного серыми клубами дыма, подпрыгнула, крутя по сторонам короткой пушкой, угловатая башня. Еще один готов. Справа, опрокинув дощаной забор, вынеслась на улицу тридцатьчетверка, судя по номеру на башне, Матусевича; перебралась, скрежеща траками по булыжникам, через замощенную дорогу; бахнула осколочной гранатой куда-то вглубь деревеньки и тоже повернулась в сторону шоссе. Следом показались приставленные к ней автоматчики; останавливаясь или приседая на колено, дали по нескольку коротких очередей; получив в ответ с чердака соседнего дома длинную трассирующую пулеметную строчку, привычно попадали на землю. Их танк медленно повернул в башню и одним удачным выстрелом разметал к такой-то матери всю крытую рыжей черепицей крышу вместе с засевшими под ней гансами и печной трубой.
Когда на дорогу выбрались оставшиеся Т-34, кроме одного, неудачно провалившегося левой гусеницей сквозь хлипкое перекрытие погреба, Иванов приказал развернуться в линию с интервалом между машинами в полсотни метров поперечно замощенной дороге и двигаться в сторону шоссе на соединение с подходящими с той стороны стрелками. Себе капитан оставил улицу: должно же у командира быть хоть какое-то преимущество перед подчиненными. Он приказал Гурину медленно ехать по правой обочине, а всем остальным внимательно озираться по сторонам.
— Плюс 80 полный двор грузовиков! — первым заметил противника в свой перископ Голощапов. Солдат не видно.
— Стоп, — среагировал Иванов. — Башню на плюс 80. Осколочным.
Пока Голощапов заменял находившийся в стволе для встречи с танками бронебойный выстрел на указанный командиром, Иванов внимательно осмотрел в панорамный прицел набитый под завязку тесно стоявшими крытыми грузовиками двор перед добротным двухэтажным домом, украшенным красным флагом со свастикой. Солдат действительно видно не было.
— Огонь не открывать, но башню повернуть, — велел Иванов. — Грузовики попробуем трофеями взять. Зачем добро портить? Олег, высунься наружу и пошли туда автоматчиков — проверить. А сам останься на ДШК. Прикроешь их.
— Ясно, командир.
Рассыпавшись в стороны, короткими перебежками, прикрывая друг друга, автоматчики, перемахивая через невысокий, а местами и поваленный забор, устремились во двор. По ним никто не стрелял.
— Командир, — окликнул Гурин, — слева на дороге наша пехота приближается. Перебежками. Все что ли? Встретились?
— Точно, — подтвердил, повернув в ту сторону перископ, Иванов. Наши. Встретились.
Оставшиеся в деревне немцы, кто не успел или не сумел вовремя ретироваться, предпочли позорный плен геройской гибели: пехотинцы бросили оружие и подняли руки, а танкисты покинули свои доступные русским не только пушкам, но в тесноте деревни и противотанковым ружьям, LT-35. Иванов отправил два танка вытащить тросами увязнувшую в проваленном погребе машину, а сам, привычно повесив на плечо ремень автомата, пешком отправился знакомиться с командиром подошедшего к ним на помощь полка, которому на этот раз он должен был, согласно полученной радиограмме, со своим в край поредевшим ниже штатного состава роты танковым батальоном подчиняться. И не только он, но и приданные ему мотострелки Павликова и артиллеристы Енина.
Пока Иванов шел по захваченной венгерской деревне, настроение у него все больше портилось, хотя, казалось бы, после успешного боя и прибытия солидного подкрепления должно было бы наоборот улучшиться. Солдаты, то и дело попадавшиеся ему навстречу, нравились ему все меньше и меньше. Черт с ними, что вооружены они по старинке, мосинскими винтовками и карабинами, ни одного автомата Симонова или даже Судаева он у них не заметил (разве что, у некоторых командиров висели за плечами устаревшие ППД с деревянными прикладами); черт с ними, что обуты они не в сапоги, а в ботинки с обмотками — ладно. Но, тудыть-растудыть их через плетень на пень-колоде, как они форму носят? Шинели на многих даже не подогнаны по размеру. У одного руки чуть ли не до локтей из рукавов торчат — у другого рукава просто манжетами подвернуты и полы почти в два оборота вокруг тощего тела закручены. Это как? Их что, только вчера мобилизовали??? М-мать-перемать. А стрелять они хотя бы из своих винтовок умеют?
Подполковник Кучкин, невысокий, худощавый, подтянутый, выправкой и манерой держать себя напоминавший царского или белогвардейского офицера из кинофильма, выглядел безукоризненно для штаба где-нибудь в безопасном тылу. Держался надменно, по-генеральски, вроде он только что после короткого боя занял не махонькую мадьярскую деревушку, а мощным штурмом овладел не меньше, чем стольным градом Будапештом. Подкрепление, как подтвердилось, прибывало солидное (до конца еще не прибыло — растянулось подразделениями по шоссе). По численности стрелковый (а не мотострелковый, как отрекомендовали по радио) полк почти полным штатным составом, правда, в бою, кроме только что благополучно и с победой завершившегося, еще не участвовавший. Можно сказать, в массе своей практически не обстрелянный за исключением некоторого количества офицеров и сержантов, получивших боевой опыт в основном в Китае или Монголии.
Вот со средствами усиления в полку было похуже. Гораздо. Ни танков, ни САУ, ни залповых систем, ни даже гаубиц на колесном ходу. Кроме шести штатных 76-мм короткоствольных полковых пушек, дюжины сорокапяток, четырех полковых 120-мм минометов и восемнадцати батальонных калибром 82-мм, полку дополнительно придали лишь трехбатарейный дивизион устаревших Ф-22-УСВ, у которых механизмы горизонтальной и вертикальной наводки располагались по разные стороны от казенной части. И этим артиллерийское усиление ограничили.
По-прежнему числящихся секретными бронепрожигающих гранатометов, о действии которых на близком расстоянии в армии передавались преувеличенные легенды, не было и в помине. Правда, в полк, очевидно в качестве хоть какой-то компенсации, дополнительно влили еще одну роту бронебойщиков с почти тремя десятками самозарядных противотанковых ружей Симонова. Не ахти, конечно, заместо пушек, даже сорокапяток, но за отсутствием гербовой…
Немного увеличили и зенитное прикрытие. В дополнение к собственной роте ПВО, состоящей из шести установок закрепленных в кузовах полуторок счетверенных максимов, и трех крупнокалиберных ДШК, полку придали батарею из шести 37-мм зенитных автоматов.
Плохие предположения Иванова, возникшие на пути к комполка, подтвердились. Но не все. Полк мало того, что еще не воевал, он не был и кадровым. Его основной состав был мобилизован в Харькове и его области меньше двух недель назад, только с наступлением войны. Но. Начиная с 39-го года, все красноармейцы, сержантский состав и офицеры (большая часть тоже призвана из запаса) успели пройти положенную подготовку на военных сборах; некоторые и по два раза. По новой программе. Оружие, во всяком случае, видят не впервые, стрельбе обучены. Так обстояло дело в пехоте. У артиллеристов и минометчиков ситуация выглядела малость получше: уже имевшиеся кадровые подразделения были просто разбавлены мобилизованными солдатами (тоже прошедшими сборы и, есть надежда, помнящими, с какого бока к орудиям и минометам следовало подходить). Плохо только, что подразделения в полку совершенно не слаженные. И бойцы и командиры. Не привыкли еще друг к другу, не знают, кто из них чего стоит.
Полк выгрузили из нескольких эшелонов уже на территории Венгрии, спешно и в сутолоке загрузили в чужие, собранные с бору по сосенке машины от отечественных ГАЗов-ЗИСов до трофейных «фордов»-«опелей» и отправили в односторонний рейс. Здесь высаживали-выгружали и моментально, согласно приказу, даже не отдохнув, шоферы разворачивались и укатывали обратно (пока небо не развиднелось, и немцы не налетели). Транспорт в полку после этого оставался только свой штатный, да и тот не в полном объеме. Потому как, прокатившийся с ветерком к месту назначения на чужих автомобилях полк, именно по причине всеобщей пересадки на грузовики для быстрого передвижения по шоссе, был вынужден оставить в тылу всех своих верховых и тягловых лошадей и подводы с двуколками. Даже полковой взвод конной разведки, прибыв на передовую в кузовах грузовиков, дружно и разнообразно матерясь, перешел в пешее состояние.
Приказ у подполковника Кучкина был простой, как двери: занять оборону вокруг населенного пункта под названием Монориерду, наглухо перекрыв проходящее мимо него шоссе; принять под свои доблестные знамена остатки танков Иванова вместе с поредевшими мотострелками Павликова и артиллеристами Енина и держаться до подхода основных сил, наступление которых на Будапешт состоится как раз на этом самом направлении. И ни в коем разе не отступать. Категорически. Стоять и держать поселок и шоссе. На этом самом месте. Хоть до последнего снаряда, патрона или человека. О потерях не думать, главное — выполнить поставленную боевую задачу. В случае крайней нужды можно рассчитывать на поддержку авиации и залповых систем. Сколько именно держаться и когда (хоть приблизительно) ожидается подход основных сил — не разъяснили, сославшись на секретность и различные обстоятельства.
Пока Иванов знакомился со своим новым начальником и его офицерами, слегка очухавшиеся за холмами немцы, в два часа дня снова ударили по Павликову и Енину. Прибывшая с полком артиллерия еще не только не успела окопаться на новых позициях или хотя бы до них добраться — в большинстве своем эти самые позиции для нее еще даже не были намечены. Не успели. Командиры подразделений и штабисты только занимались рекогносцировкой. Иванов, получив снисходительное согласие подполковника, побежал к своим танкам, а Кучкин без суеты, заняв выбранный квартирьерами под штаб добротный дом, принялся вместе с помощниками выстраивать на бумаге план обороны шоссе и поселка.
К прибытию Иванова застрявшую в погребе тридцатьчетверку уже благополучно вытащили, успели даже пополнить свои боекомплекты из запасов, доставленных вместе с полком (к танковым пушкам и дивизионкам выстрелы шли одинаковые). Построившись в короткую колонну, четыре танка Иванова, приняв на броню своих автоматчиков, погнали прямиком через деревню, через дворы и огороды, параллельно будапештскому шоссе. Дойдя до крайних построек, все еще утопавших, несмотря на прокатившиеся через них боевые действия в зелени, капитан велел танкам остановиться и не высовываться, а сам с автоматом через плечо, кликнув в сопровождение двух десантников, подбежал к уцелевшему сараю, забрался по приставленной изнутри лестнице на сеновал и через недавно проломленную шальным осколком дыру в тесовой крыше внимательно осмотрел открывшееся перед ним поле вновь разгоравшегося боя.
Немцы, основательно ожегшись в прежних атаках слева от шоссе на окопавшихся там красноармейцев, решили изменить тактику. Перед фронтом Павликова, позади и между еще слегка курящихся дымком, не до конца выгоревших подбитых в прошлые разы машин, растянутой скудной цепочкой, увязая узкими гусеницами в раскисшей после дождя земле, перепаханной и крестьянами, и снарядами (в том числе и реактивными), медленно ползли серые коробочки «троек» и «четверок», редко пыхая огнем с коротких остановок. Следом не бежали, а с трудом выдирали из грязи ноги не менее редкие цепи серо-зеленой и пятнистой пехоты.
Но основной удар немцы в этот раз решили нанести по Павликову с другой стороны шоссе аккурат в его правый фланг. Прямо напротив северо-западной окраины деревни, из-за холмов, редко покрытых лесом, выползали на еще не затронутое предыдущим боем поле плотные колонны танков, сопровождаемые самоходками и бронетранспортерами, набитыми стрелками. Но наползающее грозное вражье воинство явно обещало в скором времени удобно подставить свой растянутый левый фланг, поселку, в свою очередь занятому русскими. Или немцы этого еще не знают и считают, что он по-прежнему контролируется их чешскими панцерами? Этим немцам до закопавшегося в землю Павликова было еще километра два. Пока не стреляли они, и не стреляли по ним.
Опаньки! — дошло до еще раз внимательно оценившего обстановку Иванова, — а ведь майор просто напросто-напросто не видит, что происходит на его правом фланге. Уклон поля в эту сторону, хоть и небольшой, но немцев пока вполне успешно скрывает.
Получивший нагоняй от младшего чином, но старшего в должности Иванова Павликов смог в какой-то мере организовать оборону и теперь довольно уверенно отвечал немцам, лениво, для отвлечения, атакующим его с фронта. Красноармейцы, в бинокль было видно, успели закопаться поглубже и практически не страдали от довольно редкого встречного огня. Насколько смогла, улучшила свои позиции и артиллерия: пушки теперь сидели пониже, а брустверы вокруг них подросли. Оберегая гусеницы и борта, успели вырыть неглубокие окопы для своих машин даже танкисты, без всякой опаски теперь палящие на выбор в медленно подползающих спереди гансов.
Тридцатьчетверки и артиллерия не все снаряды выпускали зря: подбитых машин на поле перед ними постепенно все прибавлялось. Они отличались бодро пышущим пламенем и более высоким черным дымом от своих товарищей, подстреленных еще утром. Советские пулеметы пока молчали, даже станкОвые — не хотели себя заранее обнаруживать. Но начали пристрелку батальонные минометы: среди панцеров и пехоты, то тут, то там вспучивались невысокие (из-за раскисшей грязи мины успевали до срабатывания взрывателей глубже положенного вонзиться в грунт) кусты разрывов. По выявленным позициям советской артиллерии, вынужденно стоявшей на прямой наводке, при помощи корректировщиков невидимая за холмами начала работать артиллерия германская, полагающая себя в относительной безопасности. Вражеские снаряды разных калибров ложились все ближе к орудийным расчетам, заставляя бойцов пригибаться, падать на мокрую землю или в заготовленные для себя мелкие, хлюпающие на дне водой, ровики.
Быстро уяснив обстановку, Иванов бегом вернулся к своему танку и переговорил по рации сперва с Кучкиным, а затем и с Павликовым. У первого, доложив обстановку, попросил разрешение на сложившийся у него в голове план, требующий основательной помощи от комполка; другого, после «радостного» известия о крупной фашистской колонне, прущей прямиком на его менее защищенный правый фланг, известил о роли его батальона и пушек Енина в этом плане. Подполковник, к удивлению Иванова, спорить не стал, план полностью одобрил и обещал выделить все запрашиваемые капитаном силы в полном объеме; а майору, хоть и откровенно выразившему сомнение в успешности этого нестандартного плана, пришлось послушно подтвердить свое в нем участие. Субординация, однако.
Бойцы Павликова продолжили, как ни в чем не бывало, вести вялую перестрелку с потихоньку приближающимся малочисленным противником с фронта, не поворачиваясь в сторону более грозного и до сих пор с их позиций противника невидимого и не усиливая правый, обращенный к нему, фланг. К западной околице побежал через дворы, развернувшись поротно, выделенный по просьбе Иванова третий стрелковый батальон, неся в руках и на плечах штатные средства усиления от противотанковых ружей и ручных пулеметов до разобранных на части максимов и батальонных минометов; подносчики и выделенные им в помощь красноармейцы, задыхаясь от быстрого бега, сгибались под дополнительной тяжестью коробок, ящиков и лотков с боеприпасами.
К расчетам сорокапяток и полковушек, с натугой тянущим свои орудия через непроходимую для колесных машин грязь дворов и огородов добавилась пехота, и жирно облепленные грязью колеса невысоких легких пушек закрутились гораздо быстрее. Одну из батарей дивизионок УСВ, уже раздвинувшую станины в центре села, для работы с закрытых позиций, подполковник велел прицепить обратно к имеющимся у нее грузовикам и немедленно отправить по замощенной дороге на северо-восток до конца села, а там, сколько будет возможности, подъехать, а потом тоже дотянуть ее хоть на руках на северный край, во фланг немцам.
Пока стрелки и артиллеристы выдвигались на назначенные им позиции, пять танков Иванова с десантом на броне повернули вправо и поползли, стараясь не показываться на открытых для обозрения с немецкой стороны местах, через венгерские подворья, в надежде перехватить приближающихся немцев как можно дальше от батальона Павликова. Не доходя до края села, капитан приказал своей короткой колонне остановиться, повернуть налево «все вдруг» и, выслав вперед разведку, выбрать для каждого танка укромную, невидимую со стороны поля позицию с интервалом в 20–30 метров между машинами. Автоматчикам, тоже не высовываясь, искать для себя укрытия поблизости.
Прошло время и мимо наблюдающего из-за деревьев в бинокль Иванова проследовали первые немецкие танки: длинноствольные, но с малым калибром в 50 мм «тройки» и в меньшем количестве «четверки» с прежними, слава богу, все еще кургузыми, а не новыми длинными пушками. Из прямоугольных рубок более приземистых, чем их танковые предки, артштурмов торчали такие же короткие, как у «четверок», как их называли сами немцы, «обрубки». До ближайших панцеров оставалось еще примерно с километр. В принципе, для башенных орудий тридцатьчетверок, да еще и не в узкий лоб, а в более длинный борт, — самое то. Но капитан не торопился. Пусть еще выдвинутся. Ни артиллерия, ни пехота на западную околицу пока еще не подоспели. Иванов отметил по ориентиру примерное расстояние, когда немцам до шоссе и позициям Павликова за ним останется примерно с полкилометра и стал терпеливо ждать. Мимо него все ползли и ползли серые вражеские машины с черно-белыми крестами на броне. Не доходя до намеченного капитаном ориентира, первые ряды немецкой колонны стали перестраиваться в несколько линий, раздвигаясь вширь для атаки.
Дальше уже ждать было опасно — для солдат Павликова и Енина. И Иванов, заскочив обратно на свое место в танке, приказал всем экипажам выдвинуться вперед, выбрать цели, вести их наводкой и по его команде по рации одновременно открыть огонь. Его собственная машина, рыкнув дизелем, с легким хрустом подмяв под себя невысокие яблоньки ухоженного сада, выползла на половину своего заляпанного грязью корпуса вперед. Наводчику Гене Минько указывать было не нужно: многообразье доступных его орудию на прямой наводке целей щедро заполняло окуляр телескопического прицела — выбирай любую. Минько выбрал не более легкую ближнюю цель, а борт «четверки» во втором ряду. Хоть и немного сложнее, но пока противник не вспугнут началом боя, бить его проще. И полезнее для дела начать с дальнего танка, те, что поближе, он уничтожить еще успеет. Гена спокойно вручную навел перекрестье прицела под снабженную сзади большим железным ящиком для вещей башню врага, в верхнюю часть борта, выступающую над гусеницами; выбрав упреждение на скорость вражеской колонны, перевел точку прицеливания вперед и, приноровившись, стал плавно подкручивать маховик поворота башни, стараясь держать упреждение постоянным.
Когда все командиры экипажей доложили капитану о готовности, Иванов скомандовал «огонь».
Четыре длинноствольных танковых пушки с характерными утолщениями эжекторов на концах практически слитно дали залп по удобно подставившему им борта врагу. В цель попали все четверо, но смертельно раненными оказались только три панцера — еще один лишь обездвижил. Где противник, немцы засекли не сразу — бойцы Иванова успели выстрелить еще по разу, уничтожив две и повредив моторное отделение третьей машины, когда кто-то из гансов, имеющих передатчик, разглядел орудийные вспышки на окраине деревни и поделился своим полезным открытием с остальными. Ближайшие к группе Иванова вражеские машины начали ломать строй и разворачиваться в направлении деревни, кто-то даже открыл огонь, пока, впрочем, безвредный.
Передние танки, уже успевшие развернуться в линию, услышав по радио, что сзади разгорелся бой, не остановились и продолжили наползать на фланг Павликова, все еще не видимые ему из-за уклона поля. Иванов, следящий в панорамный прицел за общей обстановкой, связался с Павликовым и теперь разрешил повернуть правофланговые пушки навстречу более опасному противнику. Скоро нагрянут. Своим танкистам он велел не обращать пока внимания на панцеры, повернувшиеся к ним, а бить по машинам, в том числе и бронетранспортерам, все еще упрямо державшим курс на позиции майора.
Горящих дымных факелов на поле постепенно прибавлялось. Часть пехотинцев немцы высадили из своих еще не поврежденные «ханомагов» и бросили на деревню вслед за танками пешим ходом. Некоторые бронебойные снаряды бьющих с коротких остановок «троек» и «четверок» попадали в лобовую наклонную броню корпусов и приплюснутых полукруглых башен тридцатьчетверок, но взять ее, естественно, не могли.
По радио Иванову доложили, что на заданные позиции на окраине села возле шоссе вышла первая рота стрелкового батальона и уже залегает, выкатываются на прямую наводку приданные ей сорокапятки и полковушки. Это радовало. Следом доложилась и рота вторая. И почти сразу же к нему в броню постучал связной от слегка припозднившейся третьей роты, рассыпавшейся в промежутках уже между его танками. Прибывшие на передний край пехотинцы и пушки пока молчали, хоронились, стараясь не привлекать к себе ненужного внимания. Добралась до своего места на северо-западной окраине деревни и батарея УСВ. Поначалу ее с легкостью транспортировали по булыжной мостовой машины, но когда пришлось свернуть налево на грунтовую дорогу — полуторки, пройдя небольшое расстояние, постепенно увязли в раскисшей грязи. Пришлось подкидывать под колеса разобранные заборы, плетни, снятые половинки ворот, и даже, быстро выбив гвозди, оторванные тесаные доски с крыш сараев. Но на это ушло лишнее время.
Пока стрелковый батальон и приданные ему пушки обустраивались на околице, часть немцев, что по-прежнему наступала во фланг зарывшегося в землю Павликова, наконец, выползла в зону его прямой видимости и получила с расстояния трех-четырех сотен метров бронебойные снаряды калибров 45- и 76,2-мм прямо в лоб. Огонь артиллеристов и двух повернувших вправо башни укрывшихся в окопах по гусеницы тридцатьчетверок был большей частью точен; подключился и обездвиженный неподалеку танк Забавы. Замерли, пробитые снарядами, несколько «троек»; большинство из них украсилось рвущимся вверх пламенем и клубами жирного дыма. Их более везучие товарищи (во всяком случае, пока) тоже замерли, но лишь для того, чтобы с короткой остановки более метко ответить посмевшим огрызаться иванам. «Тройки» отвечали бронебойными, а «четверки» посылали из своих коротких стволов осколочно-фугасные гранаты, норовя подавить едва видимую над землей в обрамлении брустверов артиллерию.
Выстрелив по паре раз и получив очередной меткий и болезненный ответ, уцелевшие немцы все-таки поползли на сближение. «Ханомаги» с пехотой от них отстали, обстрелянные русскими во фланг из деревни, но командир танковой роты капитан Туркхеймер, приобретший первый боевой опыт еще в Польше и подкрепивший его во Франции, решил не прекращать атаку (удача любит смелых) и раздавить позиции русских своими силами. Тем более что часть советских пушек все еще была направлена в другую сторону, откуда хоть и жиденько и не очень настойчиво, но тоже наступали его товарищи. И тут, когда панцерам Туркхеймера до передовых позиций врага, ослабившего встречный огонь (расчеты нескольких противотанковых пушек, уже полегли или попрятались), оставалось всего около двух сотен метров, с левого фланга, из той же проклятущей мадьярской деревни ударили и по ним. Сильно ударили. Противотанковые пушки — бронебойными снарядами и полковые — осколочно-фугасными. Прямо по относительно тонким бортам.
Расстояние от левофланговых панцеров здесь до околицы, на которой засели русские, было не больше, чем триста метров и частые выстрелы их замаскированных в зелени невысоких пушечек метко выбивали один танк вермахта за другим. Туркхеймер поневоле был вынужден приказать взводу «четверок» повернуть в сторону новой русской напасти и подавить ее, а сам, возглавив оставшиеся на ходу T-III, все-таки продолжил намеченную атаку в прежнем направлении. Дуэль между танками и артиллерией постепенно пожирала и тех, и других. Очень скоро все T-IV остановились, пуская клубящийся дым в небеса, а в борта и гусеницы «троек», в помощь артиллерии, по-над самой землей скорострельно запыхали бронебойно-трассирующими 14,5-мм пулями с керамическими сердечниками многочисленные противотанковые самозарядные ружья. Подбитых танков становилось все больше, некоторые машины самовольно поворачивали обратно. И тогда Туркхеймер раз уж не удалось предотвратить отступление — решил его возглавить, но не успел даже развернуться.
Его собственный танк, потеряв после попадания осколочно-фугасной гранаты, поставленной «на фугас», ведущее колесо и гусеницу, сперва остановился, слегка развернувшись, но потом, содрогнувшись от второго попадания уже бронебойного, выпущенного сорокапяткой, жарко запылал, щедро коптя низкое серое небо. Не теряя времени и не ожидая команды, экипаж, за исключением потерявшего сознание механика-водителя, умело рванул наружу через правые боковые эвакуационные люки в корпусе между гусеницами и в башне. Упал с перебитыми пулеметной очередью голенями наводчик. С размаху плюхнулся в подвернувшуюся на пути неглубокую воронку капитан. Бросились в перепаханную траками грязь радист и заряжающий, укрываясь от приближающейся к ним спереди длинной очереди русского станкОвого пулемета.
На позиции Павликова больше никто не наступал. Ни с фронта, ни с фланга. Отбились. Слава тебе господи. Если ты есть. Правда, и потери у Павликова и приданого ему в усиление Енина были немалые. Тяжелые потери. Чуть ли не треть личного состава геройски полегла или была ранена. В этот раз беглецов и паникеров у него уже не было. Твердо стояли. Заодно с личным составом батарей фашистские снаряды расколошматили до неремонтопригодного состояния, особенно в полевых условиях, и значительную часть артиллерии Енина. И все же фашистов они отбили и на этот раз.
Более тяжелый бой разгорелся на северо-западной околице села. Пришедшие в себя после внезапного удара во фланг немцы развернулись и атаковали деревню на широком фронте. Танки, артштурмы, «ханомаги» и густые цепи пехоты, хоть и с трудом, но переставляющие ноги по цепкой грязи намокшего от дождя перепаханного недавно плугом, а теперь гусеницами поля. Из крайних дворов села, садов и огородов им навстречу торопливо и потому не очень прицельно били сорокапятки и полковушки. Среди пехоты сперва осторожно, приноравливаясь, вспухали разрывы 82- и 120-мм мин; нащупав врага, минометчики принялись щедро засыпать фашистов оперенной, свистящей в полете смертью. Германские стрелковые цепи время от времени залегали, но по команде сквернословящих офицеров, призывно и угрожающе размахивающих автоматами и пистолетами, снова поднимались вдогонку за своей броней.
На поле постепенно добавлялось подбитых, исходящих пламенем и черным дымом, замерших железных коробок. Когда немцы приблизились, длинно застучали скрытые до поры до времени среди деревьев, в кустах, за охапками сена и веток, за досками сараев и на чердаках максимы. Им стали коротко вторить более медлительные ручные пулеметы Дегтярева, часто и вразнобой захлопали ощетинившиеся узкими штыками винтовки засевших и залегших красноармейцев. Рьяно принялись за работу, выбирая себе цели среди бронетранспортеров или подставляющих доступные их ружьям с такой дистанции борта танков бронебойщики.
Теперь уже хваленая германская пехота и падала на мокрую землю чаще, и лежала на ней, пережидая плотный, не продохнуть, огонь, гораздо дольше, и снова перемазанная жирной венгерской грязью поднималась своими офицерами и унтерами в атаку с немалым трудом и без всякого боевого задора.
Наблюдающий за ходом боя Иванов, лишь изредка указывающий своему наводчику или командиру другого танка первоочередную, с его точки зрения, цель, обратил внимание, что чаще своих солдат гибли подстреленные фашистские офицеры. Причем, похоже, вовсе не от пулеметных очередей — их довольно метко доставали одиночными выстрелами. А там, где офицеров не оставалось, и фельдфебели с унтерами не горели желанием сразу же их заменить, солдаты продолжали лежать, вжимаясь в податливую землю от свистящих над ними густых роев пуль, и если и поднимались, то только для того, чтобы во все лопатки, пригибаясь, поодиночке или группами, удирать обратно. Следом за отставшей пехотой, не дойдя до окраины села каких-нибудь двухсот метров, стала пятиться, боясь в опасной близи подставить врагу более тонкие борта и корму и бронетехника. Для острастки панцеры и самоходки еще продолжали отстреливаться, но, уже не делая остановок, и, чаще всего, без особого толка.
Иванов скомандовал своим танкам продолжить огонь по отходящему противнику, но целиться уже не спеша, чтобы снаряды расходовались наверняка. Не зачем этих бронированных ублюдков на расплод оставлять. Больше выбьем сейчас — меньше выползет в следующей атаке, которая, ясное дело, неминуема. Рано или поздно.
А вот меньшая калибром противотанковая артиллерия, наоборот, потихоньку переставала выплевывать огонь из своих буквально раскалившихся от частой стрельбы 45-мм стволов. Один за другим умолкали курящиеся легким белым дымком сгоревшего ружейного масла и пороха массивные тела станкОвых пулеметов и худые, с дырчатыми кожухами, ручных. Устало и, не до конца веря, что остались живы, расслаблялись и закуривали расчеты бронебойщиков, еще до боя наслушавшиеся от «доброжелателей» не вызывающую радость присказку «ствол длинный — век короткий» (которая почти для четверти бойцов оказалась верной).
Атака закончилась — немцы отошли. Перестали бить по далеко отступившим панцерам и тридцатьчетверки. Обрадованные, и слегка очумевшие, поднимались с земли второй раз в жизни (и в течение одного дня) участвовавшие в реальном бою красноармейцы. То, что и второй бой окончился их победой, даже, несмотря на большие потери товарищей по оружию, поднимало их боевой дух, укрепляло веру в необоримую мощь РККА. Среди окровавленных, засыпанных комьями земли, трупов и стонов раненых, раздавались весело гомонящие голоса внезапно почуявших свою силу, быстро матереющих бойцов. Бегут трусливые гансы от советских солдат! Русские — это вам не поляки с французишками и прочими англичанами. Русские солдаты — это ого-го! Мать-перемать и так, и эдак, и раскудрить в бога, в душу и в дивизию!
Иванов, выбравшийся из танка наружу и обходивший позиции своих машин, такие шапкозакидательские речи в душе не одобрял, но и пресекать их не считал нужным, тем более, среди не подчиняющейся ему пехоты. Пусть солдатики балагурят и расслабляются — не последний их бой — немцы не успокоятся — опять полезут — а когда обещанные основные силы сюда подойдут — еще вопрос. В экипажах все были живы, легкие и не очень ранения от отколовшихся изнутри осколков собственной брони у нескольких человек — можно сказать, очень небольшая плата за уничтоженные танковыми орудиями фашистские панцеры и артштурмы. Лишь двоих ребят, поддерживая, увели после перевязки автоматчики в развернутый в освобожденном от хозяев просторном доме батальонный медпункт — остальные остались на своих местах.
Свернув за угол покореженного дома с наполовину осыпавшейся с поломанных стропил черепичной крышей, Иванов неожиданно грудь в грудь столкнулся с невысокой, ему до плеча, худенькой остроносой девчушкой в длинной армейской плащ-палатке с откинутым капюшоном; на светлых волосах — пилотка с зеленой полевой звездой.
— Ой! — вскрикнула от неожиданности девчушка и отпрянула на шаг. — Извините, товарищ капитан. В смысле, здравия желаю, — и не очень умело козырнула грязной узкой ладошкой.
— Вольно, товарищ красноармеец, — поневоле улыбнулся Иванов, глядя на несерьезного солдатика, — вы вообще-то, товарищ красноармеец, в следующий раз смотрите, куда несетесь. Так ведь можно и целого генерала растоптать и не заметить.
— А у нас, товарищ капитан, если вы не в курсе, никого выше званием, чем подполковник Кучкин вблизи не наблюдается, — смело ухмыльнулась девчушка, задорно тряхнув торчащей сзади из-под пилотки тощей светло-русой косичкой, — даже в оптический прицел не видно.
Только тут Иванов обратил внимание, что у девчушки-пичужки из-за плеча выглядывает не какой-нибудь привычный мосинский карабин, а серьезно топорщится характерным дульным тормозом и дырчатыми ствольными накладками самозарядная винтовка Токарева. Ни хрена себе, пичужка. Явно не санитарка или там, к примеру, радистка-телефонистка. Снайпер, что ли?
— И много вы, товарищ красноармеец, немцев из этой штуки, — кивнул ей за спину Иванов, — «рассмотрели»? Пока они, так сказать, еще богу душу не отдали.
— За сегодняшний день — восемь, наверняка, — не смущаясь, похвасталась смешливая девчушка. — Еще в трех случаях — на все сто не уверена.
— Ну, надо же, — не скрывая чувств, восхитился капитан. — А с виду и не скажешь… И давно вы, товарищ боец, воюете?
— Призвана в ряды РККА 26 августа. А в бою сегодня впервые.
— И в первый же день 8 гансов? — недоверчиво покрутил головой Иванов. — Откуда же вы такая умелая?
— А из Харькова, — по-прежнему задорно ухмылялась девчушка. — Курсы снайперов с отличием закончила. Теперь, вот, применяю свое умение на практике. Кстати, вне строя меня Настей кличут. Фамилия — Журавская.
— А не страшно вам, Настя, по фамилии Журавская, в живых людей стрелять? Вы ведь все-таки девушка. Да еще и такая… — внезапно стушевался обычно не стесняющийся в общении с женским полом капитан.
— Какая еще такая? — метко стрельнула кокетливыми глазками Настя, в сразу приглянувшегося ей офицера-танкиста.
— Ну, — пожал плечами Иванов. — Маленькая, женственная… Вас саму защищать хочется. А вы, вон как результативно воюете. Не каждый мужчина так сможет.
— На первый вопрос, товарищ капитан, я вам отвечу так: для меня все немцы в военной форме — не живые люди, а враги-фашисты. И убивать мне их вовсе и не жалко, как нас учит и партия в целом, и наш ротный политрук товарищ Меняйло в частности. Совершенно не жалко. А нечего им было первыми войну в Европе развязывать. А насчет того, что я маленькая и женственная — так тут вы правы. Прям в яблочко вцелили. По снайперски. Я именно такая и есть, — Настя задорно растянула свои узкие губы в улыбке до ушей. — Уже который год ищу и ищу себе такого мужчину, чтобы взялся меня защищать — и никак не найду. И на заводе искала, и на курсах Осоавиахима, и в армии со дня призыва — и все никак. То мужик квелый попадается, то я ему не глянусь. А я ведь, должна сказать, только серьезные намерения принимаю. Мне простые шуры-муры, даже на фронте, вовсе без надобности. Вот вы бы меня замуж взяли, если бы еще не были женаты?
— А я и не женат, — пожал плечами Иванов, не заметив провокации. — С чего вы решили?
— Как же? — сделала фальшиво удивленное лицо хохотушка. — Такой весь из себя импоза-антный офице-ер. Капитан-танки-ист. Успешно воюет еще с Польши (слышала пересуды ваших автоматчиков). Командует батальоном. И до сих пор не женат? И куда только девушки да молодки смотрят, — притворно покачала головой Настя, кокетливо и метко, прямо в сердце, стреляя смешливыми глазками в совсем засмущавшегося Иванова. Кстати, а как вас зовут? Если вне строя, конечно.
— Владимир.
— Красивое имя, — одобрительно кивнула Настя. — Мне нравится. Владимир… Володя… Вова… Хи-хи.
— Командир, — окликнул, подбегая сзади, Гурин, — А я тебя ищу-ищу… Там тебя Павликов по рации разыскивает.
— Колька? — вскрикнула неожиданно девушка. — Мать честная! И ты здесь? Усы отпустил? Не узнать. Вот умора. Прямо совсем взрослым стал.
— Настюха? — удивленный Гурин после секундного замешательства схватил в охапку радостно завизжавшего худенького бойца вместе с его грозной винтовкой в придачу и приподнял над землей, демонстрируя и свою силу, и радость от неожиданной встречи.
— Ладно! — ревниво прервал их объятия непривычно для Кольки грозным окриком Иванов. — Отставить неуставные отношения. Сержант Гурин, за мной. А с вами, красноармеец Журавская, мы еще, надеюсь, увидимся.
— Очень рада была с вами познакомиться, товарищ капитан, — игриво сделала на прощание контрольный залп глазками Настя и крикнула, обращаясь вроде бы и к Гурину, но для Иванова: — Колька! Захочешь меня найти — я в третьем батальоне, первая рота, первый взвод.
— Ты ее откуда знаешь? — на ходу спросил Иванов своего мехвода.
— С завода, — пожал плечами слегка обиженный на командира за несправедливый, по его мнению, окрик Гурин. — Диспетчер из нашего транспортного цеха. А что, командир? Она тебе приглянулась?
— Да нет, — засмущался бесстрашный в бою Иванов. — С чего ты взял? Просто интересно. Такая махонькая пичужка и вдруг — боевой снайпер. Уверяет, как минимум восьмерых фашистов сегодня положила. Если не больше.
— Настя, — она такая, — понял поведение командира и перестал на него обижаться Коля. — Смешливая-то, смешливая, но если какое дело серьезности требует не подведет. Хорошая деваха. Отвечаю. Я, без обид, капитан, сам к ней одно время клинья подбивал. Было дело. Не так, чтобы с серьезными намерениями — чисто поразвлечься. Задорный характер ее понравился. Так она меня высмеяла и отшила. В снайперы она, думаю, уже потом пошла, как меня на сборы в 39-ом призвали. И что, она и впрямь столько гансов самолично уничтожила?
— Так сказала, — пожал плечами быстро шагающий Иванов. — Я не считал. Но немцы на нашем участке от одиночных выстрелов падали один за другим, как по команде. В основном офицеры. Я на это еще раньше обратил внимание. Зачем ей врать? Я ведь не ее командир. Ордена не раздаю.
Не складывалось как-то у Иванова с девушками. Нет, женоненавистником или стеснительным он не был, просто вырос на книжных представлениях о рыцарском отношении к противоположному полу. Его героями с детства были положительные персонажи Вальтера Скотта, Джека Лондона, не то чтобы запрещенного, но не рекомендуемого Грина… И, повзрослев, состоявшись, как боевой офицер, он все никак не мог преодолеть в себе этот накрепко впечатанный в душу совершенно немодный романтичный запрет: постельные отношения имеют право быть только с женой. Ну, или, на крайний случай, с невестой. Многочисленные короткие или длительные связи товарищей и подчиненных с легкомысленными девицами и женщинами постарше, замужними и нет, и еще на советской земле, и потом в Польше и Румынии, он в глубине души осуждал, хоть вида им и не показывал, а изредка даже завидовал их бесшабашному половому раздолбайству.
Не один раз случались у него романы с такими девушками, которых он вполне мог представить своими женами, тогда случалась и более тесная близость. Но каждый раз, такое вот невезение, до свадьбы дело так и не доходило: мешали длительные заграничные командировки: то на очередную войну, то на инструкторскую работу — и нетерпеливые невесты или находили себе других женихов, или просто изменяли, чего он простить каждый раз не мог. Воспользоваться польским или румынским борделем или просто
До наступления темноты немцы больше не атаковали; так, работали периодически по площадям минами и снарядами разного калибра. Были новые жертвы и разрушения. К вечеру полку Кучкина удалось, по мере своих сил и умений, наладить более-менее действенную круговую оборону захваченного населенного пункта под непонятным красиво звучащим названием Монориерду, стоящего прямо на шоссе, ведущем в Будапешт. Не везде до конца, но отрыли окопы и траншеи полного профиля, оборудовали дзоты, приступили к постройке блиндажей и укреплению погребов местных жителей. По совету комиссара из третьего стрелкового батальона, добровольно пошедшего на фронт с началом войны Семена Черкасова, к земляным работам привлекли даже пленных немцев, сдавшихся при захвате деревни, а также тех, кого красноармейцы «собрали» с поля перед ней, кто залег под огнем и потом не успел вовремя убежать. А чего им без дела взаперти по сараям сидеть и даром хлеб жрать? Вместе с другими в плену оказался и скорчившийся в неглубокой воронке капитан Туркхеймер. Отстреливаться из личного вальтера он благоразумно не стал и, увидев над собой направленную вниз винтовку с длинным узким жалом штыка, а за ней обозленную физиономию русского плохо выбритого солдата, уныло вздохнул, встал и поднял повыше руки.
Также удалось приспособить к делу и некоторое количество захваченных германских МГ-34 и демонтированных из чехословацких танков пулеметов ZB-53, являющихся версией добротного станкОвого аналога. Четыре LT-35, потерявших ход, но с исправными башнями, с помощью тридцатьчетверок вообще перетащили в намеченные места и, разместив в неглубоких окопах, превратили в неподвижные огневые точки, выделив для их обслуживания бойцов из расчетов сорокапяток и смекалистых пехотинцев, не понаслышке знакомых с пулеметами.
Основные силы, чей скорый подход по-прежнему настойчиво обещали в радиограммах из штаба, для наступления на вражескую столицу, все никак не появлялись. Даже на горизонте. Странное какое-то получалось запаздывание на направлении главного удара. А если завтра развиднеется и «юнкерсы» вдобавок ко всему слетятся, как на угощение? А боеприпасами поиздержались? Где подвоз? Сколько еще одними своими силами продержимся?
Как ни спорил Иванов с Кучкиным, тот, при всей своей вежливости и учтивости, на правах комполка настоял раздергать тридцатьчетверки по одной машине и расположить на разных направлениях в качестве средств усиления и пехоты, и артиллерии.
Ночью им выспаться не дали. Немцы без всякой артподготовки и броневой поддержки бросили в бой союзников, непосредственных хозяев этой земли. По батальону венгерской пехоты с небольшой разницей по времени (наверное, второй батальон запоздал) атаковали с двух направлений: с тыла и с правого фланга, с северо-востока. Спокойно подходившую по шоссе из тыла, с юго-востока, колонну гонведов, с винтовками, мирно висящими за плечами, замеченную при тусклом свете осветительной ракеты, выдвинутые вперед дозорные поначалу вообще приняли за свое собственное долгожданное подкрепление и чуть было не выбежали им на встречу, радостно раскрыв братские объятия. Если бы венгерские командиры догадались переодеть свои первые ряды в красноармейскую или румынскую форму или хотя бы заменить головные уборы, — им бы, скорее всего, удалось сблизиться с дозором вообще без выстрелов. И последствия, вполне возможно, стали бы плачевными для всего полка.
А так, хоть и с небольшим опозданием, но с уверенностью разглядев в бинокль вражескую, вполне отчетливо различимую в свете добавленных в темное небо ракет, военную форму, старший дозора приказал телефонисту поднимать тревогу в штабе, а расположенному в окопе немного сбоку от шоссе первому номеру растопырившегося на сошках дегтярева открывать огонь на поражение. Быстрые светлячки трассирующих пуль, перемежаемые невидимыми глазу обычными, гасли, вонзаясь в приближающиеся по дороге плотные ряды батальонной колонны. Ошпаренные губительным огнем передние гонведы рассыпались по обе стороны от шоссе и перешли с шага на бег. Правда, бег по липнущей грязи еще не до конца просохшего после дождя поля быстро замедлился и с трудом переставляющие ноги солдаты в большинстве своем поневоле снова вернулись к шагу, кто вообще не залег, спасаясь от со свистом шныряющей вокруг смерти.
К первому заговорившему ручному пулемету добавили свои татакающие голоса его ближайшие собратья; длинно застрочил из своей укрепленной бревнами и земляной насыпью амбразуры, поводя толстым хоботом из стороны в сторону, максим; часто захлопали винтовки; побежали к орудиям из ровиков, где спали вповалку, расчеты расположенных на том направлении двух сорокапяток и одной полковушки. Щедро встреченные пулями гонведы падали раненными или убитыми; вместе с ними валились на мокрую землю и даже вели ответный огонь из винтовок и ручных «солотурнов» их еще живые и невредимые боевые товарищи.
Непонятные русскому слуху крикливые команды венгерских офицеров поднимали залегших солдат и настойчиво гнали вперед. В помощь русскому стрелковому оружию заговорили, выплевывая осколочные гранаты и картечь, пушки. Из деревни разрозненными группами потянулось в свежевырытые окопы спавшее под крышами, в домах и сараях, подкрепление. Не очень метко открыл огонь из башенного пулемета прикопанный на том направлении трофейный «чех». Завелись тридцатьчетверки, поставленные на ночь не в первой линии.
Атакующие венгры, хоть и медленно, во множестве теряя людей, неотвратимо приближались короткими перебежками к селу. Они, как мотыльки, влекомые заложенным инстинктом к свету опаляющего костра на собственную смерть, гибли, но упрямо стремились прямо навстречу несущемуся в них свинцу: и впрессованному в остроконечные стальные рубашки винтовочных пуль, и отлитому в круглые 10-г картечины. Красноармейцы, да и младшие командиры, спавшие без задних ног после первого для большинства из них боевого дня, жестко выдернутые из объятий морфея объявленной тревогой, в целом действовали не очень удачно: стреляли, почти не целясь, сами цели выбирали плохо, не различая первоочередных. И настойчивым венграм все-таки удалось преодолеть первую линию обороны и ворваться на околицу.
Завязалась рукопашная. Вспышки выстрелов в упор. Дикий беспорядочный ор и жалобные стоны на двух языках. Легко и беззвучно вонзающиеся до дульного среза в податливую мягкость тел игольчатые и плоские штыки. Металлический лязг окованных железом прикладов по каскам и подставленным навстречу стволам и глухие дробящие кости удары по незащищенным местам. Ослепительные во тьме вспышки разнообразных ручных гранат, разящих горячими осколками и ударной волной, как врагов, так и зачастую своих или вообще самого не рассчитавшего дистанцию броска метателя.
Когда в тылу уже вовсю кипел ближний бой, на плотную не вспаханную землю луга за северо-восточной околицей из широкой балки выплеснулся и рассыпался несколькими цепями вширь второй, слегка запоздавший к атаке, венгерский батальон. С этой стороны уже разбуженные начавшейся пальбой красноармейцы позиции занять успели заранее. «Приветственный» огонь открыли не только дозорные первой линии, но и спавшие в тепле под крышами. И заметили они врага вовремя, и оружие приготовить успели. Под плотным губительным огнем венгерская атака на этом направлении быстро захлебнулась. Выжившие гонведы залегали, и если офицерам и удавалось их поднять для очередной перебежки вперед, то продвинуться они успевали буквально на пару метров. Затем солдаты снова падали на кажущуюся им спасительной от часто бьющих по-над самой землей очередей траву и старались (кроме невезучих ручных пулеметчиков) не привлекать к себе лишнего внимания безвредной для русских вспышкой из собственного ружейного ствола.
С большими потерями прорвавшийся в деревню с юго-востока венгерский батальон действовал без особого плана. Отделениями, взводами и просто малыми группами гонведы растекались между дворами и постройками, стреляя во все, что движется или кажется русским оккупантом. Бросали во множестве выданные им ручные гранаты во вражеские машины, окна домов, двери сараев и погребов, где уже не было никого, кроме пытающихся выжить в этом кошмаре мирных жителей. Гранаты у них были собственного венгерского производства, двух систем: новенькие 42 М, с деревянной ручкой и взрывателем с замедлителем, похожим по своему действию на советский в РГД-33, и старенькие 36 М, цилиндрической формы без всякой ручки, взрывающиеся без всякого замедлителя, исключительно от удара.
Возле одного добротно слаженного из бревен вместительного сарая венгры походя пристрелили безуспешно пытавшегося от них отбиваться и почему-то не убегавшего красноармейца; сшибли прикладами замок с крепкой двери и, от большого ума, перед тем, как зайти, забросили внутрь парочку гранат. После ярких взрывов из темени донеслись явно германские вопли и жалобные стоны. Оказалось — пленные немцы. Уцелевших после «дружественного огня» союзников вывели наружу и на ломанном немецком настоятельно посоветовали подобрать разбросанное возле убитых иванов оружие и помочь в освобождении деревни. Не очень довольные, мягко говоря, таким освобождением немцы согласились, куда ж деваться, и, стараясь держаться вместе, двинулись, крича, для опознавания, по-немецки, навстречу наступающим венграм, постепенно подбирая упавшие возле убитых русских винтовки и снимая с трупов подсумки с патронами. Командование сводным отрядом вермахта принял на себя самый среди них старший по званию, капитан Вилли Туркхеймер.
Но постепенно сопротивление прорвавшимся в село венграм возрастало, как у все более сжимающейся пружины. К месту прорыва стекались все новые и новые красноармейские подкрепления. Гонведы, хоть и бьющиеся на своей земле и, можно сказать, за правое (с их стороны) дело, тоже не были бессмертными и все больше гибли от встречного огня в упор, от кинжальных пулеметных очередей из-за угла или с чердака, сметающих буквально одним махом целое отделение; от рвущихся гранат, от неожиданно набрасывающихся на них со спины или фланга разъяренных от собственного страха русских, не всегда полностью одетых, часто без касок, с хеканьем нанизывающих их тела на свои длинные игольчатые штыки и буйно молотящих по чем попало окованными толстыми железными пластинами прикладами.
На пути взвода гонведов, вошедшего в деревню не в первых рядах и еще не понесшем потерь, кроме двух отставших, на их беду оказался прикрученный болтами к кузову полуторки так называемый «комплексный зенитный пулемет калибра 7,62-мм». Четыре близко установленных в ряд пулемета системы «Максим» с принудительной циркуляцией воды в охлаждающих кожухах и вчетверо более длинными холщовыми лентами на 1000 патронов. Стояла автомобильная счетверенная установка во дворе, неподалеку от выделяющегося в темноте побеленного саманного дома под соломенной крышей, кабиной к гонведам. Вовремя проснувшийся и выскочивший из дома расчет умело и слаженно успел подготовить ее для наземной стрельбы. Завидев в полусотне метров хорошо различимые в свете разгорающихся позади пожарищ тесно бегущие чужие силуэты, сержант, командир расчета, приказал открыть огонь на поражение. Пулеметчик, придерживая на плечах гнутые деревянный упоры, для мягкости оббитые снизу кожей с ватином; крепко вцепившись в крайние рукоятки второго и третьего пулеметов, повернул раму влево; сверяясь с прицелом, еще опустил салазки; обоими большими пальцами уверенно вдавил рифленые гашетки объединенного спуска и одним резким движением провел бешено забившие огненные строчки направо.
Максим сам по себе не подарок для прущей тесной толпой в полный рост пехоты. А с полсотни метров, да еще и в четыре параллельных ствола… Бедных гонведов смело, как мусор метелкой. Пока на одном фланге, пробитые насквозь сразу несколькими пулями тела еще не успели мертвыми рухнуть на землю, на другом так и не успели залечь, — трассирующая смерть уже молниеносно добралась и до них. Сержант подвесил над местом побоища осветительную ракету, и пулеметчик без всякой злости, просто доделывая начатую работу, еще немного прошелся по лежащей и в нескольких местах копошащейся и стонущей груде тел. Результат зенитчиков, еще ни разу не стрелявших не то, что по людям, но даже по реальным самолетам (буксируемый на тросе конус не в счет), впечатлил. Но радовались они не долго. Минут десять.
Менять ленты во вместительных коробах было еще рано, и сержант отослал двух бойцов расчета с карабинами в стороны. Засесть поблизости и внимательно бдить, чтобы с флангов никто к ним незаметно не подобрался. Молоденькому двадцатилетнему парнишке, еще пару недель назад колхознику (правда, обучавшегося в прошлом году на военных сборах), в двадцати метрах от установки с карабином в руках ставшему за углом курятника, не повезло первому. К нему подобрались враги. Незаметно. Затвор карабина у парнишки был взведен заранее, патрон в ствол дослан, неудобный предохранитель не включен, палец рядом со спусковым крючком стреляй — не хочу.
Но когда вплотную за углом, куда шагнул парнишка, оказался рослый враг, наставивший на него свою винтовку с плоским штыком, он не выстрелил. Враг был не один. Второй венгр, ростом пониже, тоже навел на него свое оружие, висящий через плечо автомат с длинным прямым магазином. Все трое застыли на какое-то мгновение. Потом автоматчик медленно поднес палец к губам, понятным жестом предлагая молчать. И растерявшийся парнишка молчал. Впал в какой-то ступор, не двигался и никак не мог себя заставить нажать задеревеневшим пальцем на спусковой крючок, чтобы не только гарантированно убить хотя бы одного врага, но и поднять тревогу, предупредить товарищей; после чего, конечно же, быть расстрелянным в упор из автомата уже вторым противником.
Поняв состояние русского, венгерский унтер-офицер, продолжая придерживать нацеленный на него автомат за рукоятку управления огнем, другой рукой осторожно, стараясь не делать резких движений, отвел направленный на своего солдата ствол карабина вверх, ласковым шепотом убеждая не понимающего его парнишку отдать оружие. И парнишка, сам не зная почему, поверил хоть и совершенно непонятному, но так доверительно звучащему, говору. Он отпустил свое оружие и, просительно улыбаясь, поднял руки. Унтер-офицер закинул ремень трофейного карабина себе на другое плечо и мягко, но настойчиво стал поворачивать парнишку лицом к стене курятника. Парнишка понял его желание и, не сопротивляясь, повернулся. Венгр что-то тихо сказал рослому солдату; и тот, опустив свой манлихер прикладом в землю, отомкнул от него длинный обоюдоострый штык. Потом спокойно, чтобы не мешала, приставил винтовку к стенке; левой широкой лапищей быстро и плотно сдавил парнишке глухо и обиженно замычавший рот; а правой, умело и обыденно, как колол у себя в деревне откормленных кабанчиков, воткнул ему штык спереди между ребер. До упора. Прямо в сердце. Крепко прижал к себе недолго агонизирующее худенькое тело и, выдернув штык, бережно, чтобы не шуметь, опустил убитого на землю. Не выражая на широком крестьянском лице никаких эмоций, солдат одним привычным движением вытер о полу шинели парнишки липкое лезвие и примкнул штык на прежнее место.
Унтер-офицер поощрительно кивнул и, осторожно выглянув за угол курятника, осмотрелся. Силуэт автомобильной пулеметной установки большевиков, не смотря на темноту, просматривался метрах в двадцати. То, что их караульщика сняли, там, похоже, не заметили. Венгр тихо скомандовал своему рослому подчиненному — тот послушно приставил свой манлихер уже с примкнутым длинным штыком снова к стене курятника, достал из холщовой гранатной сумки по цилиндрической гранате без ручки и отошел немного в сторону, на свободное пространство. Унтер, повернувшись назад, взмахом руки подозвал притаившихся немного поодаль солдат, а сам присел за углом, наведя прижатый прикладом к плечу автомат на противника. Рослый гонвед, держа в каждой лапище по гранате, крепкими прокуренными зубами прихватил кожаный язычок одной из них; на широком замахе выдернул за этот язычок скобу, удерживающую предохранитель, и метнул пустяшный для его комплекции снаряд в цель. Не дожидаясь результата, моментально переложил вторую гранату из левой руки в правую и повторил.
Гранаты у него были 36 М, ударного действия, без замедлителя, после выдергивания скобы предохранителя, замаха и метания, взрыватель взводился и от соприкосновения с любым твердым предметом моментально срабатывал. Метая первую, гонвед переборщил, не рассчитал в полутьме свою богатырскую силушку — граната перелетела счетверенную установку и рванула, упав метрах в десяти за полуторкой, не нанеся расчету никакого урона. Вторая тоже не попала в машину — она упала под нее. Под капот. От взрыва 85 г тротила в свою очередь рванул бензобак, расположенный в верхней части капота перед самой кабиной. Как назло водитель после марша заполнил его под пробку. Разлетающийся большей частью вверх-назад бензин щедро плеснулся, уже пылая, на красноармейцев, предательски впитываясь в одежду, не говоря уже о брезенте, свернутом в деревянном кузове.
Огненные факелы красноармейцев запрыгали вниз; кто, не расстегивая пуговиц, пытался сорвать шинель, кто катался по мокрой земле в тщетной попытке сбить бензиновое пламя. Затарахтел короткими очередями кирали унтера, стукнули следом в разнобой манлихеры подбежавших гонведов. В кузове полуторки бойким фейерверком затрещали быстро раскалившиеся в высоко разбушевавшемся пламени пулеметные патроны — беспорядочно устремились, в основном вперед, огненные трассы. Но, не разогнавшись предварительно в стволе, они быстро гасли, зарываясь в землю. Удовлетворенный унтер похлопал по плечу рослого гранатометчика и повел своих солдат глубже в охваченный боем и пожарами поселок.
На скорую руку собранный из разномастных групп и разбегавшихся неполных подразделений батальонным комиссаром Черкасовым отряд, числом примерно в сотню штыков, пользуясь всеобщей сумятицей и темнотой, скрытно вышел дворами на юго-восточную окраину села и к собственному удивлению и гордости смелым быстрым натиском отбил захваченные венграми окопы. Сам Семен Иванович Черкасов, вспомнив боевую молодость в Первой конной, где ему, правда, больше доводилось пользоваться драгунской шашкой и кавалерийским карабином, пошел в атаку со знакомой ему, тем не менее, с той героической поры трехлинейкой наперевес, длинно увенчанной узким штыком. Изрядно пополневшее с той поры собственное тело комиссара, все последние годы кабинетного работника райисполкома, в боевом запале двигалось по-юношески легко: ноги, не отставая от молодых бойцов, бежали; руки в работе с винтовкой вообще действовали, казалось, без участия сознания, передергивая затвор, стреляя, выдавливая в опустевший магазин новую обойму, ловко посылая в нужный момент вперед отточенное острие чужого штыка, удачно отбивая стволом вражеский, ударяя со всего маха железным затыльником приклада.
Уже начавший обживаться на новом месте венгерский заслон не выдержал неожиданный удар незаметно зашедших ему во фланг взбешенных русских. Гонведов перестреляли и безжалостно перекололи штыками. Пристыженные незадавшимся на первых порах ночным боем красноармейцы, при молчаливом согласии своих командиров, пленных не брали, вымещая на даже поднимающих руки, бросивших оружие врагах стыд за свою невольную былую растерянность или, порою, трусость. Комиссар решил им не препятствовать, не одобряя, но вполне понимая их побуждения.
Когда живых венгров на отбитых позициях не осталось, отдышавшийся Черкасов, решив не довольствоваться достигнутым, разделил свой отряд на две части. Большую часть он оставил под командованием легко раненного в предплечье взводного лейтенанта из своего батальона, велев заново наладить здесь оборону в юго-восточном направлении, на случай подхода вражеских подкреплений. Другую, почти четыре десятка красноармейцев и сержантов, комиссар построил, от чистого сердца похвалил за умелые действия в только что закончившемся скоротечном бою, оставив за кадром их растерянность и даже бегство ранее, и повел обратно, чтобы уничтожить к едреней фене прорвавшихся в село мадьяр.
Сплоченный удачной рукопашной и почуявший свою силу сводный отряд, построившийся в колонну по три, уверенно зашагал в село за своим комиссаром. То, что Черкасов, несмотря на относительно высокое комиссарское звание, не прятался в бою за спины красноармейцев, а, наоборот, в первых рядах огнем, штыком и прикладом лично уничтожил нескольких врагов, принесло ему вполне заслуженное уважение рядовых бойцов.
Второй венгерский батальон, положенный сильным встречным огнем на лугу мордой в землю, в поселок так и не пустили. Полежав какое-то время под длинными пулеметными очередями, а потом и среди разрывов снарядов и мин, гонведы начали потихоньку отползать обратно, а затем и вовсе убегать группами и поодиночке. Тех же, что на первых порах храбро ворвались с юго-востока, в конце концов, стали выдавливать обратно, безжалостно умерщвляя одного за другим, отделение за отделением, взвод за взводом. В плен разозленные красноармейцы поначалу почему-то предпочитали никого не брать, упорно «не замечая» поднятые безоружные руки и просьбы на непонятном для них языке.
Когда на отступающих венгров с тыла дружно и с криками «ура!» ударили в штыки бойцы Черкасова, оставшиеся в живых гонведы, поняв, что эти подлые иваны, на которых они напали, пусть и посреди ночи, но в полном соответствии с правилами войны, в плен их брать не спешат, стали разбегаться во все стороны мелкими группами и по одиночке, в надежде, пользуясь темнотой, перемежаемой только возникшими от гранат пожарами, незаметно проскользнуть из получившейся ловушки в поселке куда-нибудь подальше. Отстреливаться при этом они фактически перестали. Не до того стало. Кому-то сбежать действительно удавалось — кому-то нет. Красные командиры потихоньку восстанавливали контроль над своими разъяренными разошедшимися солдатами и все больше бросивших оружие венгров они уже не пристреливали и не кололи впотьмах, а все-таки пленили.
Среди вырвавшихся из сарая немцев, уцелевших в бою, около десятка, не успевших раствориться в темноте, сдались опять. Второй раз «повезло» попасть в плен и капитану Туркхеймеру. В этот раз у него даже было оправдание: пуля в бедре. Он не мог самостоятельно идти, и два солдата вермахта подставили ему свои плечи. Индивидуального пакета ни у кого не осталось — ногу, подложив не очень чистый носовой платок, просто туго перетянули поверх брюк оторванным рукавом от венгерского кителя. На свою удачу он в обвисшем на плечах виде с окровавленной ногой попался на глаза шустрому, хоть и полноватому, русскому комиссару и этот комиссар (надо же) возможно из уважения к серебряным погонам велел отвести его в русский лазарет. В лазарете ему тоже повезло. Хоть и не сразу, а уже под утро, но его прооперировала русская женщина врач. Молодая и красивая. Хотя и строгая выражением лица. Рана оказалась неопасной: родная немецкая автоматная или пистолетная пуля уже на излете вошла на несколько сантиметров в ногу и застряла, не повредив ни кость, ни важные сосуды.
Туркхеймер, ни черта не понимавший на русском, все-таки понял, что многие находящиеся в доме, отведенном под медпункт, красноармейцы, очень мягко говоря, не довольны его здесь присутствием и оказанной ему врачебной помощью. Но властная русская женщина-врач в военной форме под перемазанным кровью белым халатом, возможно, назло недовольным ворчунам или, чтобы настоять на своем, оставила прооперированного немца среди прочих раненных. Мол, убежать ганс все равно никуда не убежит, а следить за его ногой и делать ему перевязки — придется. Что же, зря она из него пулю доставала?
В деревне до утра уже никто не ложился спать. Тушили пожары, перевязывали и сносили в медпункты раненых, подбирали свое и трофейное оружие, в спешке поправляли оборонительные рубежи, собирали своих павших (трупы венгров оставили на потом, планируя утром привлечь для этого еще прятавшихся по погребам местных жителей и пленных), прочесывали село в поисках притаившихся врагов — отдыхать было некогда.
В штабе полка кое-как, не имея переводчика, пользуясь корявыми фразами из венгерского разговорника и дополняя их немецкими словами, а, при необходимости, жестами и рисунками, допросили пленных гонведов, имевших хоть какое-то звание. Не сразу, но под угрозой немедленного расстрела, порознь допрошенные офицеры одинаково показали, что шоссе, по которому полк Кучкина прибыл в деревню, уже перерезано и русские находятся в полном окружении. По гуляющим среди гонведов слухам, германские союзники твердо решили венгерскую столицу не отдавать и кроме венгерских войск стягивали на этом направлении свои танковые и общевойсковые дивизии (какие именно дивизии, их номера, пленные не знали). Вроде бы, прибывали и моторизованные части ваффен-СС, лучше оснащенные техникой и более стойкие духом. Мало Красной Армии не покажется, и, как храбро заявил в конце допроса осмелевший старший лейтенант, самым правильным решением для защитников деревни — сдаться на почетных условиях, пока их не раздавили. Сдаваться подполковник Кучкин впереди своего полка не побежал, но в тыл радиограммой добытые тревожные сведения сейчас же передал, получив взамен очередное подтверждение приказа «стоять на смерть и ждать подхода основных сил»…
На следующее утро, когда полностью рассвело, по деревне массированно заработала германская артиллерия: пушки и минометы, в том числе и шестиствольные турбореактивные. Били и по видимой немцам передовой линии и просто по населенному пункту, куда придется. Ответить им могли бы дивизионные пушки и полковые с батальонными минометы, но где они, эти фашистские батареи? Где-то за холмами? В белый свет снаряды и мины посылать, которых становиться все меньше, а обещанный подвоз вместе с пресловутыми основными силами что-то запаздывают? И пригибались пониже в неглубоких окопах и траншеях красноармейцы и их командиры; более удачливые нервно курили в на скорую руку перекрытых бревнами блиндажах и венгерских погребах; запоздало опускались на дно от близких разрывов оставленные на передовой вовсе уж невезучие наблюдатели. И гибли, кому выпадал такой невезучий жребий.
Проснувшееся осеннее небо почти девственно сияло омытой вчерашним дождем синевой, лишь редкие кучевые облачка, озаряемые встающим на востоке светилом, застенчиво и мирно кудрявились белыми барашками в его бесконечной вышине. Погода красноармейцев не радовала: теперь, к бабке не ходи, жди пикировщиков или истребителей. А прикроет ли наша, советская авиация, — большой вопрос. Такой же большой, как и тот, где же, мать-перемать, в хвост их и в гриву, обещанное наступление основных сил?
И немцы, как их, опасаясь, и ждали — налетели. Первыми над селом и закопавшимся еще глубже в землю батальоном Павликова в качестве, очевидно, разведки, покружили несколько пар узконосых «мессеров», с воем проносящихся друг за дружкой, как привязанные. Сначала в высоте и, не открывая огня, потом — пикируя и поливая пространство перед собой из пушек и пулеметов, очевидно, провоцируя встречную пальбу затаившихся и пока не обнаруженных ими зенитных орудий и пулеметов. По строгому приказу Кучкина, все имеющиеся в наличие средства ПВО, в том числе и на танках, прикрытые срубленными ветками деревьев и маскировочными сетками, молчали. Успеется. Пускай лучше бомбовозам сюрприз будет. Молчала и пехота, не афишируя позиции ручных пулеметчиков и расчеты противотанковых ружей. Хотя ответить — руки у многих и чесались.
Так и не разглядев ничего толком с небес и не добившись от русских нужной им зенитной реакции, истребители взмыли повыше, освободив место для медленно и неумолимо наплывающей с запада авиагруппы из трех эскадрилий Ю-87 с торчащими снизу неубирающимися по старинке шасси. Когда они приблизились, с земли в их сторону потянулись длинные трассирующие пунктиры крупнокалиберных и винтовочного калибра счетверенных очередей, застучали осколочно-трассирующими снарядами 37-мм зенитные автоматы, сконструированные на основе шведского 40-мм «бофорса». Радиограммы с просьбой о срочной авиационной поддержке полетели в тыл заранее, еще при разведке «мессершмиттов».
«Юнкерсы» разделились на эскадрильи и перешли в атаку. Они один за другим падали на крыло и круто пикировали, целясь в основном по позициям Павликова и оборонительным рубежам на околицах. Сокращая время пребывания над целью, и, соответственно, риск быть сбитыми, они разом высвобождали из четырех подкрыльевых бомбозахватов 50-кг фугаски и из одного подфюзеляжного — 250-килограммовую. Сея внизу панику, истошно выли от все быстрее набегающего в пикировании воздуха закрепленные на стойках шасси крыльчатки сирен; дрожала земля, плотно окутываясь дымом разорвавшегося тротила в смеси с гексогеном и взметенным сырым грунтом. К отражению воздушной атаки подключились и разбросанные по краям села танковые экипажи: без особого энтузиазма высунулись наружу из своих люков заряжающие и дополнительно застрочили навстречу пикировщикам крупнокалиберные турельные пулеметы. Не остались в стороне и некоторые не испугавшиеся ручные пулеметчики, бронебойщики и даже простые стрелки со своими винтовками и карабинами.
На засветившиеся точки ПВО резко, беркутами на дичь, упали с высоты истребители, автоматическими пушками и пулеметами гася их расчеты и распугивая уцелевших. Толку от зенитного огня было не так, чтобы много. Совместными напряженными усилиями удалось подбить лишь четыре «юнкерса», причем на землю в пределах видимости полка рухнуло лишь три, а четвертому, едко дымящему черным шлейфом сгорающего масла и прочей огнеопасной начинки, удалось дотянуть до своих позиций и в хлам разбиться уже только при неудачном приземлении на еще не подсохшем поле. Правда, встречные огненные трассы вынуждали летчиков люфтваффе отворачивать с боевого курса и освобождаться от своей бомбовой нагрузки не совсем там, где это было бы полезней для вермахта.
А красные ястребки все не появлялись. Забыли полк Кучкина, что ли? Или в других местах они нужнее? Полностью отбомбившись, довольные собой облегчившиеся пикировщики собрались в удовлетворенные налетом хищные стаи и потянулись обратно. Немного задержались и еще раз прострочили пушками и пулеметами и так раскуроченный передний край села осмелевшие истребители. И тоже повернули восвояси. Но не все. Один из нахально шерстивших очередями окопы «мессеров» внезапно странно клюнул вниз юрким носом, слегка отвернул в сторону и грудой серого искореженного металла, вздрогнув землю, разметался кусками прямо в огороде позади советских позиций.
Фашистская мертвая птица не загорелась и не взорвалась, даже не задымилась. Когда опасность с неба миновала, к месту падения подбежали прятавшиеся поблизости красноармейцы. Из смятой разбитой кабины, отодрав до конца остатки плексигласового фонаря, солдаты вытащили обмякшее тело в серо-голубом, слегка залитом кровью, мундире. Снизу, мешая доставать летчика, болталась сумка с парашютом; слева, возле тонкого носа, его молодое лицо было аккуратно пробито одной пулей винтовочного калибра. И этого единственного попадания ему, по всей видимости, вполне хватило. Ему и его летающей боевой машине.
— Кто ж его так метко грохнул? — спросил, оглядев убитого, подошедший к необычному трофею комиссар Черкасов. — Прямо снайперский выстрел!
— Настя! — окликнул выбравшуюся неподалеку из погреба Журавскую суетившийся возле рухнувшего самолета младший сержант. — Твоя работа?
— Не-а, — покачала головой Настя, поправляя на плече ремень самозарядной винтовки. — Я даже не высовывалась. Я ведь не зенитчица. Так весь налет в погребе и просидела. Как мне и было приказано.
— Митюхин это, — влез в разговор немолодой дядька, безбожно запорошенный землей, которая сыпалась у него даже из пышных усов. — Больше не кому. Я ему, дурню, говорю, «ложись!», а он винтовку вскинул и давай в небо садить. Больше от нас в этот раз никто и не стрелял. Дураков нема. Он один. Был. Царствие ему, как раньше говорили, небесное. Чи теперь, товарищ батальонный комиссар, коммунистическое?
— Что, убили? — вскинул брови Черкасов, пропустив мимо ушей теологические метания не вполне политически грамотного бойца.
— А как же? Конечное дело, убили, — подтвердил разговорчивый дядька. — Друг друга они, видать, и порешили. Ванька, значит, ганса этого одной пулькой случайно достал, а тот, видать, на свою гашетку заранее нажал, ну, и отблагодарил его почитай цельным десятком — всю грудь бедняге искромсал, живого места не оставил. Сволочь фашистская. Так-то вот получилось.
— А ты почем знаешь? — продолжил расспрашивать Черкасов, отвлекшись на, в общем-то, незначительное в масштабах его батальона дело.
— А я, значитца, рядышком с ним был. В одном отделении мы. Видел. Как Ванька, то есть, красноармеец Митюхин, третьим разом пальнул вверх, так сам убитый на спину сей же час и откинулся. А немчик энтот следом и сам вниз носом клюкнул и в огород грохнулся. Ва-анька его сбил. Больше некому.
— Ладно, после боя напишу на него представление на орден, посмертно. Пускай семья получит. Деньги за сбитый самолет ему тоже причитаются. Не помню сколько, но причитаются. Как, говоришь, его фамилия? Повтори. И подразделение ваше назови.
Записать данные погибшего бойца Черкасов не успел. Донесся командный окрик ротного: «Все на позиции! Танки!», и комиссар, махнув рукой, мол, потом, побежал со всеми в сторону окопов.
Опять на деревню с нескольких сторон ползли серые бронированные коробки. Опять за ними почти вплотную, как привязанные, спешили серо-зеленые пехотные цепи. Оживали не до конца уничтоженные рубежи красноармейской обороны: выставлялись на осыпавшиеся брустверы схороненные вначале бомбежки вниз станкОвые и ручные пулеметы, длинноствольные противотанковые ружья; прижимались к плечам приклады винтовок; наводились на приближающиеся цели сорокапятки и полковушки; начинали пристрелку минометчики; выползали поближе к околицам укрывавшиеся до поры до времени подальше от околицы тридцатьчетверки.
Когда их уже не ждали, с востока неожиданно для обеих сторон налетели «илы». Целый, похоже, штурмовой полк. Эскадрильи, как их уже окрестили немцы, «летающих танков» разделились и дружно набросились с неба на атакующих венгерскую деревню с разных сторон фашистов. Действовали летчики по привычной накатанной схеме: первый заход — сбросить бомбы, второй — залп эрэсами, третий — пушечные очереди на бреющем. Наверху, пока не ввязываясь в наземный бой, барражировали охраняющие их широколобые «лавочкины».
В этой атаке ассортимент германских машин на поле боя на одну позицию расширился. С учетом открытого неба и вероятности воздушной атаки, позади танков и артштурмов ползли в небольшом количестве легкие полугусеничные тягачи фирмы «Демаг» с установленными в передней части кузова прикрытыми щитами 20-мм автоматическими зенитными пушками. Но зениток было немного, располагались они редко и штурмующим «илам» большой урон нанести не смогли. Напротив, опытным глазом отличив более широкие и редкие трассеры их снарядов от обычных пулеметных очередей, тянущихся от бронетранспортеров и просто пулеметчиков-пехотинцев, поблизости с ними работающие летчики-штурмовики второй или третий заходы, эрэсами или пушками, как правило, делали на них.
Первой не выдержала германская пехота. Постреляв без особого толка вверх, в проносящиеся над ними на небольшой высоте недоступные пулям винтовочного и пистолетного калибров голубые бронированные животы, из ручных пулеметов, карабинов и автоматов, они, оставив на поле убитых и залегших, побежали обратно. Следом за схлынувшими с поля боя стрелками попятилась и бронетехника. Но не вся. Часть ее осталась пылать дымными факелами или, обездвиженная без ярко выраженных огневых эффектов, широко распахнула все свои эвакуационные люки на башнях и корпусах и спешно выдохнула наружу улепетывающие обратно экипажи.
С неимоверным облегчением поняв, что вражеская атака захлебнулась и на этот раз отменяется, и что для них на какое-то время шанс погибнуть за Родину явно откладывается, кричали «ура!» и размахивали снятыми касками и пилотками красноармейцы, приветствуя своих краснозвездных ангелов-спасителей. Среди этих спасителей, вполне успешно отработал свой очередной вылет теперь уже командир штурмового звена из четырех «илов» набравшийся боевого опыта, повышенный до лейтенанта Сергей Лебедев. Он не предполагал, что там внизу, в этой небольшой венгерской деревушке, окруженной со всех сторон врагами, в числе прочих с благодарной улыбкой смотрят в небо и его сосед, живущий в коммунальной квартире над ним, которого, не взирая на ответственный партийный пост, все называли по-простому, дядя Сеня, и бойкий дружок второго соседа, рыжий Колька, в первый день войны, когда его сбили, опознанный на фотографии здоровяком-артиллеристом, спасшим самого Сергея.
В этом боевом вылете штурмовики потеряли две машины: одна была метко сбита самоходной зениткой при лобовой атаке и, уже загоревшаяся, с мертвым летчиком, рухнула и взорвавшимся бензобаком уничтожила бОльшую часть стрелкового отделения вермахта; а вторая, получив снаряд в мотор, хоть и задымилась, но смогла повернуть и с остановившимся винтом попыталась приземлиться на прямом участке асфальтированного шоссе напротив поселка, в расположении своих войск. Шасси с помощью ручной аварийной лебедки вышли полностью, скорость потихоньку падала, касание земли, короткая пробежка и брошенный кем-то у края дороги пустой ящик из-под снарядов… От сильного удара стойкой шасси штурмовик резко повело на обочину, не до конца подсохшая грязь усугубила положение, и самолет врезался в застывший сбоку еще вчера полностью выгоревший чехословацкий танк. Взрыв. Пилот погиб сразу, а стрелок с перебитой рукой и воткнувшимися в легкие лопнувшими ребрами еще несколько минут нечеловечески помучился, живьем сгорая в пламени и безуспешно пытаясь выбраться из смертельного капкана.
Когда полностью отработавшие «илы», выстроились поэскадрильно и удовлетворенно загудели моторами в обратном направлении, часть барражировавших вверху истребителей, не полетевших следом за подшефными штурмовиками, круто спикировала и буквально на бреющем прошлась по убегающей немецкой пехоте очередями своих автоматических пушек. Подогнав, как стадо кнутом, отстающих, они, бодро покачав на прощанье крыльями, снова взмыли в синеву и оправились догонять своих товарищей.
Плавно перешедший от горести бомбардировки к радости от сорванной фашистской атаки полк Кучкина упрямо, как муравьи свой разворошенный муравейник, принялся восстанавливать сильно пострадавшую во многих местах линию обороны.
В этот раз досталось и танкам Иванова. У одной машины близко упавшей 250-кг фугаской были напрочь оторваны два опорных катка с повреждением торсионных валов и смято ведущее колесо, не говоря уже о растерзанной на шматки гусенице и прочих менее значимых повреждениях. Устранить это в полевых условиях без ремлетучки не было ни малейшей возможности, и раненную машину на тросах затащили через время двумя танками в специально вырытый за передовой траншеей широкий окоп, превратив в неподвижную огневую точку. Второй машине, старшего сержанта Забавы, подбитой еще вчера и вчера же стащенной в аналогичный окоп, повезло еще меньше: посланный откуда-то из-за холмов, куда бог пошлет, легкой полевой гаубицей 105-мм осколочно-фугасный снаряд по крутой навесной траектории, на ее беду, совершенно случайно угодил в относительно тонкую, 20-мм, крышу башни. Снаряд, взрыватель которого был поставлен на фугасное действие, взорвался с небольшой задержкой, когда проломился, благодаря своей скорости и массе в 15 килограммов, в боевое отделение. От подрыва 1,75 кг амматола солидарно решили рвануть и собственные снаряды в вертикальной боеукладке… У танка сорвало и отбросило, как пушинку, многотонную литую башню, вспучило, а некоторыми местами и разнесло по сварным швам корпус. От трех танкистов и хоронить ничего не осталось. Из всего экипажа уцелел лишь второй раз за последние дни оказавшийся везучим механик-водитель Миша Брыкин, в связи с его ненужностью в обездвиженной машине отрывший себе неподалеку индивидуальный окопчик, где и прятался весь обстрел и бомбежку в обнимку с трофейным немецким автоматом, для наружной охраны товарищей.
Радовались сорванной немецкой атаке недолго. В очередной раз немцы полезли уже после обеда. И откуда их столько в одном месте набежало? На одно несчастное небольшое село, на свое горе приткнувшееся на будапештское шоссе. И опять все началось в воздухе. Прилетели, но в этот раз не стали атаковать советские позиции, а закружились на большой высоте, в качестве прикрытия, «мессершмитты». Следом за ними опять накатились волнами «лаптежники». Подвывая сиренами, «юнкерсы» в глубоком пикировании снова вывалили с одного захода всю подвешенную снаружи бомбовую загрузку. Ответный зенитный огонь значительно ослаб, по сравнению с утренним: часть пулеметов и автоматических пушек была уничтожена; да и боекомплект было велено зря не тратить, стрелять с умом. Не успели облегчившиеся пикировщики убраться восвояси, как на окружающие полуразрушенную деревню поля опять выползли (да откуда же их столько?) панцеры в сопровождении приземистых «штугов». Следом, как привязанная, трусила по слегка подсохшей, правда еще больше перепаханной и взрывами, и гусеницами земле германская пехота и ползущие в ее рядах бронетранспортеры, дополненные самоходными зенитками. Затребованная краснозвездная авиация в этот раз все никак не показывалась. Ни истребители, ни штурмовики. Завязался неравный наземный бой.
Изрядно поредевшие пушки и вкопанные «чехи» уже не справлялись. Тридцатьчетверок на все опасные направления катастрофически не хватало. По приказу Кучкина на прямую наводку выкатили последний резерв полка: все оставшиеся в действующем состоянии дивизионки УСВ и зенитные 37-мм автоматы, не имевшие даже щитового прикрытия. Но и это не остановило чересчур в этот раз настойчивых немцев: несколько добавочно подбитых танков и артштурмов расклад сил особо не изменили. Меньше чем через полчаса после выкатывания на прямую наводку, скошенные пулеметным огнем, осколками или взрывной волной, доблестно полегли почти все расчеты зенитчиков. Дивизионные Ф-22-УСВ, наводившиеся на цель двумя наводчиками порознь, проигрывали вермахту в скорости прицеливания подчистую, хоть и обладали более крупным калибром и более длинными стволами, чем их противники. Немногие уцелевшие артиллеристы, покинув свои разбитые орудия, влились с карабинами в руках в ряды еще держащейся в полузасыпанных окопах и полуразваленных укрытиях пехоты.
Дивизион Енина перестал существовать, как боевая единица, успев напоследок уничтожить еще несколько целей; последние сорокапятки фашистские танки просто втоптали в мягкий после вчерашнего дождя грунт узкими гусеницами. Уцелела лишь малая часть артиллерийских расчетов. Своего потерявшего сознание от ранений и контузии командира бойцы успели унести с позиции заранее.
Две зарытые почти по самые башни в окопы тридцатьчетверки германские снаряды не могли взять даже с кинжальной дистанции: массивная броня приплюснутых полукруглых башен глухо отвечала на каждое в нее попадание и, зачастую, осыпала экипаж отколовшимися изнутри осколками, но сквозному пробитию все равно упрямо не поддавалась ни с какой стороны. Сами же башни злобно вращали по сторонам длинноствольными пушками и довольно успешно прорежали упрямо наплывающую на них серую нечисть с бело-черными вражьими крестами на броне. И все-таки численное бронетанковое преимущество вермахта на этом участке не могло не сказаться. Советские танкисты просто не успевали отстреливать всех приближающихся к ним и с фронта, и с флангов врагов, тем более что поле боя все больше заволакивалось чадными клубами от разгорающихся подбитых машин. И, в конце концов, немцы их в прямом смысле слова задавили.
Первой тридцатьчетверке сумевшая в окружающей задымленной неразберихе подобраться с боку «тройка» неожиданно для самой себя с разбега взгромоздилась на моторное отделение, расположенное чуть выше осыпавшегося широкого бруствера танкового окопа и, навалившись гусеницей сзади на повернутую вбок башню, намертво ее заблокировала. Эту «тройку» малость позже подбили бронебойщики, кучно выпустив ей в корму почти в упор весь 5-зарядный магазин ПТРС — панцер быстро и весело разгорелся — экипаж в черной униформе проворно дернул изо всех башенных и корпусных люков.
Но и придавленный больше чем 20-тонным противником советский танк, хоть и практически не поврежденный, ни сражаться, ни двигаться больше не мог. Его командир, ничего толком не разобравший в панорамный прицел после непохожего на попадание снаряда мощного оглушительного сотрясения моторного отделения и удара в башню, приказал мехводу покачать машину вперед-назад, а наводчику попробовать повернуть башню и электроприводом, и вручную. Бесполезно. Рация не работала — шальной осколок срезал штырь антенны и спросить у соседей, что там снаружи случилось, — невозможно. Тогда командир велел заряжающему выглянуть. Тот не спешил, спокойно вынул из зажимов ППС, оттянул до постановки на шептало затвор, откинул вертикально крышку люка и, осторожно поднимаясь на сиденье, выглянул наружу, держа готовый к бою автомат наготове. Обстановку он оценил быстро и, вздернув оружие с так и не откинутым прикладом, сходу открыл огонь по выпрыгивающим в его сторону черным мундирам.
Немцы, в отличие от неспешно выбиравшегося наружу русского, покидали свой пыхнувший бензином танк в спешке и не только не прихватили имевшиеся в наличие МП-40, но не успели даже достать парабеллумы из застегнутых кобур. Первой короткой очередью снесло на землю фашистского наводчика, выбравшегося через башенный боковой двухстворчатый левый люк. Следующие три пули, пробив насквозь, сбросили обратно вовнутрь показавшегося по грудь из командирской башенки унтер-фельдфебеля. Дольше товарищей выбирающийся наружу из узкого бокового люка между гусеницей и опорными катками механик-водитель отпрянул обратно и решил покинуть машину через симметричный люк в правом борту, которым уже воспользовался стрелок-радист. Но не успел: мощно и раскидисто по всем направлениям рванул бензобак «тройки». Взрыв германского танка, тесно прижавшегося брюхом к моторному отделению своего противника, уничтожил и его, вместе со всем не успевшим вовремя покинуть оседланную врагом машину экипажем.
Командир соседней тридцатьчетверки видел в перископ, что произошло с товарищами, и решил не допустить, чтобы и его, как бык телку, бесславно «покрыл» какой-нибудь другой панцер — он приказал мехводу запустить мотор и дать задний ход. Танк, натужно ревя дизелем, послушно выбрался по рыхлой крутой аппарели из своего окопа наверх и продолжил молотить уже подходящими к концу бронебойными выстрелами по виднеющимся сквозь дым вражеским силуэтам. Но недолго. В этой атаке наравне с привычными короткоствольными «четверками» участвовала и рота прибывших на этот участок фронта длинноствольных. 75-мм снаряд, разогнанный в длинном стволе новой германской танковой пушки, метко выпущенный с сотни метров, успешно пробил ему левый борт над гусеницей и разорвался внутри. Машина не загорелась, но выбраться наружу и ненадолго пережить товарищей удалось лишь механику-водителю. Получив короткую автоматную очередь поперек спины от кряжистого унтера, упал и он.
В неглубокий блиндаж батальонного медпункта, куда предварительно сносили раненных во время боя, чтобы потом, при затишье, доставить в деревню, два уцелевших батарейца, пригибаясь почти до земли, принесли на шинели с продетыми в рукава и привязанным полам винтовками своего впавшего в беспамятство от нескольких ранений и контузии старлея Енина. Блиндаж был набит чуть ли не в два ряда лежащими на полу, притрушенном уже промокшим сеном, перемотанными окровавленными бинтами ранеными. Стоял тяжелый дух свежей крови, людских выделений, рвоты и застарелого пота.
— Куда прешь? — окрысился вымотанный кровавой работой и чужими страданиями немолодой худощавый старшина медицинской службы с помощью рослой плоскогрудой мужиковатой санитарки перевязывающий, зная, что это, скорее всего, бесполезно, грязный, распоротый осколком, живот жалобно стонущего молодого солдатика, почти мальчика. — Не видишь? Некуда класть. Неси, к едрене фене, в тыл. В деревню.
— Так не пройдем, стреляют, — стал было спорить передний артиллерист. — Это наш командир. Старший лейтенант Енин.
— А по мне, хоть маршал Буденный, — вредно стоял на своем не первый раз за сегодня хлебнувший из фляги чистого спирта старшина. — Некуда здесь класть. У нас еще пятеро в очередь на перевязку. И мне без разницы: старлей он или красноармеец. В тыл. Повезет — проскочите.
Бойцы переглянулись. С одной стороны дорога в тыл простреливается. С другой, если повезет, — шансов выжить у Енина будет больше. В санроте полка все-таки не подвыпивший старшина, а доктора имеются. Может, и операцию срочную командиру сделают. Да и, если посмотреть на это дело со шкурной точки зрения, самим там тоже будет безопаснее. Здесь, и дураку понятно, не удержаться. Гансы скоро раздавят.
На этот раз повезло и так и не пришедшему пока в сознание Енину, и двум его батарейцам. Проскочить в село им удалось. Где спрыгивая в воронку, где прикрываясь дымом, где подбитым танком, где распластавшись на глубоко перепаханной земле от проносящейся поверху пулеметной очереди, где по наитию заранее вильнув в сторону от клюнувшей неподалеку и рванувшей мины. Бойцы оставили своего командира во дворе, среди ожидавших первичного осмотра других раненых, и сели перекурить. Они еще не знали, что вскоре после их перебранки с вредным немолодым старшиной в переполненный ранеными блиндаж по крутой траектории угодила 150-мм 34-кг турбореактивная мина, выпущенная из шестиствольной установки. Взрыватель ее был поставлен на фугасное действие и она, спокойно проломив единственный накат бревен под невысоким холмиком грунта, разорвалась в середине…
После уничтожения вслед за всей артиллерией двух тридцатьчетверок, сопротивляться германской броне на участке Павликова стало фактически нечем. Немногие бронебойщики, еще постреливающие с близкой дистанции в доступные их ружьям борта танков и более легкой техники, были втоптаны в грязь германскими гусеницами или перебиты подошедшей за ними пехотой. Несколько вражеских машин удалось остановить связками гранат. Пулеметчики из остановившихся неподалеку бронетранспортеров буквально залили, как пожар водой из брандспойтов, еще огрызающиеся огнем красноармейские позиции длинными очередями, не жалея патронов и, время от времени заменяя раскалившиеся стволы своих установленных за щитками на вертлюгах МГ-34. В основном первые ряды немецкой пехоты предпочитали не спрыгивать вниз в неглубокие траншеи и окопы для рукопашной, а, стрельнув, перескочить и бежать дальше, оставляя немногих еще сопротивляющихся русских своим последующим товарищам.
Раненный в правое плечо майор Павликов, с рукой, подвешенной через шею на связанную из двух несвежих портянок повязку, держа взведенный ТТ в левой руке, поднял во встречную самоубийственную контратаку (все равно помирать) оставшихся возле его командного пункта бойцов. Опасаясь перестрелять своих, перестали бить в этом направлении немецкие пулеметы с «ханомагов». С винтовками наперевес, злобно щетинясь длинными узкими штыками, разевая в матерных криках прокуренные рты, красноармейцы плотной группой вонзились в серо-зеленые ряды врагов в глубоко нахлобученных касках. Часть врагов положили, постепенно истаивая собственным составом, и исчезли полностью. Их перебили. Всех. Просто задавили в рукопашной, пользуясь огромным численным преимуществом. Немногих поднимавших руки в плен не брали. Прибывшие к шапочному разбору на место задние германские цепи, кому не довелось поучаствовать в ближнем бою, с удовольствием и охотничьим азартом принялись рыскать по занятой территории и добивать раненных или схоронившихся где-нибудь в полуразрушенных укрытиях красноармейцев.
Исключение, и то под жестким нажимом вовремя оказавшегося там обер-фельдфебеля Рауля Клоцше, сделали только для вытащенного из-под трупов потерявшего сознание русского майора.
— Ублюдки безмозглые! — кричал Клоцше, грубо отпихивая в сторону рослого старшего стрелка из своей роты, уже замахнувшегося примкнутым на карабин плоским штыком, чтобы приколоть в еще слабо колышущуюся от дыхания спину советского офицера. — Вы, что, свиньи окопные, русские погоны не различаете? Это же майор! Приказа не слышали? Офицеров и комиссаров для допроса живыми брать! Ты и ты, вызвать к нему санитара и охранять. Шкурой своей вонючей за него ответите, если помрет. Действуйте!
Чуть позже, чем поднялась в последнюю контратаку группа Павликова, решил сбежать отсюда в село единственный оставшийся в живых от своего экипажа Мишка Брыкин. Стыда и сомнений в своем намерении он не испытывал. Совершенно. После моментальной гибели в оглушающей слепящей вспышке товарищей слегка контуженный взрывной волной механик-водитель еще какое-то недолгое время оставался в своем одиночном окопе, понемногу приходя в себя. Когда артобстрел и бомбежка уже закончились, а танки и пехота еще не приблизились, его, слегка засыпанного, нашли уцелевшие автоматчики, приставленные к танку, и привели в блиндаж к тогда еще живому старшине медицинской службы. Тот вскользь оглядев и пощупав, посоветовал ему просто где-нибудь прилечь и отдохнуть. Или здесь, или в село пойти. Ран никаких у него нет, а контузия — дело такое, может, отлежится, а может, до конца жизни (сколько бы ее не осталось) мучиться придется.
Но у Брыкина сумасшедшей каруселью кружилась голова и тошнило, как ни разу не бывало даже после зверского перепоя — идти в деревню ему казалось совершенно невозможным делом, и он решил отдохнуть поблизости. Доставившие его в блиндаж автоматчики уже ушли, и Мишке пришлось пуститься в обратный путь самостоятельно. Еле переставляя ноги, он приплелся к своему полуосыпавшемуся окопчику, выстеленному чьей-то бесхозной простреленной шинелью, отодвинул в сторону так и валявшийся здесь трофейный автомат с тремя запасными магазинами в брезентовом подсумке, и лег, стараясь поскорее забыться. И моментально провалился в сон.
Проснулся Брыкин, когда немцы снова пошли в атаку. Но не сразу. В его нарушенном контузией сознании грохот взрывов и близких выстрелов, гулкое сотрясание земли, накладывались на собственные кошмарные сновидения. То, что это ему не снится, он понял поздно, когда немцы уже занимали разгромленные позиции Павликова, добивая защитников. Знакомые ему автоматчики куда-то постепенно рассосались еще раньше: кто погиб, кто ранен, кто во время боя отбежал-отполз. Почувствовав себя после сна гораздо лучше, Брыкин сначала тоже решил повоевать пешим порядком, отомстить проклятым гансам за гибель своего экипажа. Да и вообще, как иначе? Когда сквозь низко стелящийся дым он начал замечать на доступном трофейному автомату расстоянии силуэты в чужих шлемах или шинели вражеской окраски — то, уткнув прямой магазин во внутренний скат оплывшего бруствера, старательно навел на них упертый в плечо откинутым прикладом трофей и принялся скупо бить короткими очередями, удовлетворенно щерясь злой улыбкой на удачные попадания.
Но тройной брезентовый подсумок быстро опустел. При себе у него оставался лишь наган в потертой кобуре на поясе. Зуд мести и желания убивать выветрился, удовлетворенный несколькими явно упавшими от выпущенных им пуль фашистов. И что? Какая теперь польза Красной Армии, если он, кадровый механик-водитель красноармеец Михаил Брыкин, здесь поляжет геройской смертью, как простой стрелок-пехотинец? Не его это дело из окопа пулями шмалять или с геройским криком «ура!» в рукопашную бросаться. Тем более, после контузии. Пострелял — и будет. В селе еще, вроде бы, наши держатся… Брыкин достал из кобуры наган, зачем-то, наверное, растягивая время, прокрутил барабан, проверяя заполненность его камор, хотя наверняка знал, что набиты все, и выкарабкался наверх. Опять заломило виски и затылок, но голова больше не кружилась. Между ним и деревней немцев еще видно не было. Вроде бы. Брыкин слегка пригнулся, чтобы казаться незаметнее, и, то и дело оглядываясь, с револьвером в опущенной руке зашагал в относительный тыл по разбитому бездорожью. Выбравшись на шоссе и уже слегка приободрившись, он засунул наган не в кобуру, а за ремень возле пряжки, чтобы был под рукой, и пошел чуть быстрее.
Дитмар Шварц, неделю назад награжденный Железным крестом 2-го класса за геройский побег из плена в первый же день войны, сидел на обтянутом дерматином сиденье за рычагами «тройки», одной из первых и довольно удачно прошедших русские позиции перед венгерской деревней насквозь. Его экипажу пока везло: не влупили по нему бронебойным снарядом ни непробиваемый русский танк, ни чуть более мощная, чем ее германская прародительница, русская противотанковая пушка. Обошли их губительным вниманием даже бронебойщики со своими несуразно длинными, да еще и, как рассказывали, пятизарядными противотанковыми ружьями, которым борта с небольшого расстояния лучше не подставлять — пронижут, как фанерные. Не попалось им на пути и диких русских самоубийц со связками гранат. Зато сами они дали этим вонючим русским свиньям на славу. Наводчик Вольфганг зря времени не терял. И устаревший станкОвый пулемет со щитком на его счету, и в бревенчатую амбразуру дзота со второго снаряда засадил, и расчет противотанковой пушки взрывом разметал, и его спаренный пулемет не зря ленту расходовал. Молодец! Куда-то постоянно строчил и сидящий справа стрелок-радист Густав, вроде бы, судя по его довольным выкрикам, он косил иванов прямо взводами и ротами. Но сам Дитмар этого не видел, он с напряжением всматривался в узкую лобовую щель, защищенную триплексом, через которую зачастую ни черта не было видно кроме разного оттенками дыма и, привычно работая рычагами и педалями, вел машину, моментально останавливаясь для выстрела по команде командира или наводчика.
В этой атаке ему, так сложилось, не довелось полностью проявить свое мастерство: не раздавил, устрашающе лязгая гусеницами, ни одной пушки, не втоптал с наслаждением в податливый грунт ни одной пулеметной точки или парочки минометов. Стыдно сказать, даже ни один живой иван под его траками не превратился в томатную лепешку, жалобно и смешно вопя от ужаса и боли. По мертвым он проехался. Это да. Было. Даже специально вилял для этого. Но удовольствия от этого не получил. Совсем не то. Когда позиции русских перед венгерским поселком с неудобоваримым для арийского уха названием были захвачены, командир экипажа велел Дитмару остановить танк, а сам высунулся наружу из своей башенки — осмотреться. Как ни крути, но обзор через прикрытые триплексами щели этой самой башенки у него был совсем не ахти. Хуже, чем у русского командира с его панорамным перископическим прицелом. Командир Дитмара заметил ковыляющего в сторону деревни по шоссе русского, судя по черному комбинезону и шлему, танкиста, и приказал Густаву срезать его из курсового пулемета. Но не навоевавшийся в этом бою механик-водитель попросил разрешить ему раздавить ивана гусеницами. Командир, предвкушая легкую забаву, согласился. А почему бы и нет? Пусть парни расслабятся. Заслужили.
До окраины деревни было метров 200 свободного пространства. До ивана, бредущего по дороге — не больше 50. Унтер-офицер внимательно, в бинокль, осмотрел край деревни, часто перепаханный бомбами и снарядами. Уцелевших пушек в первой линии видно не было. И мест, где бы они могли затаиться, тоже. Так, мелькали над землей редкие, перемазанные землей зеленые каски — пехота. На всякий случай командир приказал положить парочку осколочных гранат в русские окопы, чтобы проверить на наличие бронебойщиков — ни кто оттуда не ответил, лишь каски пригнулись. И тогда он по-охотничьи спустил Дитмара с поводка: «Ату его!». Застоявшийся механик-водитель, газанув, заранее наслаждаясь совершенно безопасной охотой на беззубую дичь, двинул послушную многотонную машину в сторону худенькой со спины невысокой черной фигурки.
Танк быстро выполз на асфальтированное шоссе и ускорился. Русский иван услышал и оглянулся, попытался бежать, но куда ему соревноваться с 300-ми лошадьми, рвущими удила, в моторе фирмы «Майбах»? Панцер быстро настигал трусливо убегающего врага. Когда охотнику до дичи оставалось буквально несколько метров, подлый русский неожиданно отпрыгнул влево на обочину, и кубарем скатился в неглубокий кювет. Дитмар, чертыхнувшись на нежелающую достойно умереть русскую свинью, моментально затормозил левую гусеницу и добавил оборотов на фрикцион правой. От резкого поворота тяжелую машину даже слегка занесло на скользком от грязи асфальте. Русский танкист успел подняться на ноги и, кособоко хромая, побежал по бездорожью.
Теперь Дитмар решил задавить его медленно, не ускоряясь, а если получится, в наказание за трусливое поведение (нет, чтобы спокойно сдохнуть, как полагается солдату, пусть даже и русскому) поиграть с ним перед его смертью, как кошка с мышкой. Он повел танк не спеша, все равно у него скорость в разы больше, чем у этого унтерменша. Глупый русский, понимая, что убежать не сможет, все равно упрямо не хотел умирать и постоянно трусливо бросался из стороны в сторону, заставляя уже занервничавшего Дитмара раз за разом промахиваться и менять направление. Командир, беззаботно стоящий на сиденье в своей башенке, опираясь руками в распахнутые на две стороны створки люка, жизнерадостно смеялся и с прусским юмором комментировал, наклоняясь вниз, для заряжающего и наводчика, не имеющих наушников, происходящее «на арене» действо.
У контуженного Брыкина от напряженного бега и прыжков сердце разрывалось на части и норовило выпрыгнуть уже даже не из груди, а из узкого хрипящего горла. Сквозь натужный рев танкового мотора, скрип катков и лязг гусениц, он слышал явно насмехающуюся непонятную немецкую речь. Им мало, что они норовят его убить, эти гады еще и издеваются, им, сукам, весело. Сил спасаться бегством у него больше не осталось — осталась одна ненависть. Брыкин сделал напоследок обманный финт, вправо, а сам отпрыгнул и упал влево. Фашистский танк, обдав его из-под гусеницы грязью, прошмыгнул мимо и тут же стал разворачиваться.
Хрипло дышащий лежа на спине перетруженными легкими загнанный вусмерть советский танкист приподнялся в сидячее положение навстречу панцеру, одновременно доставая из-за пояса перемазанный грязью от частых падений наган и, придерживая его обеими руками начал стрелять, в надежде, что ствол не забился землей и его не разорвет. Ствол не разорвало. Выстрелить он успел два раза, а потом упал на спину сшибленный нижней лобовой плитой панцера на взъерошенную землю. Обрадованный Дитмар, откинул мысль просто развернуться на месте, сразу втаптывая наконец-то настигнутую добычу, возможно еще живую, в податливую почву, он решил чуть проехать вперед, развернуться и аккуратно наехать на упрямого ивана одной гусеницей, лучше, левой, ближней к нему. Но у него за спиной из боевого отделения неожиданно донесся звук падения чего-то крупного, тяжелый «шмяк».
— Он его застрелил! — проник в уши Дитмару снаружи через наушники удивленный вопль заряжающего. — Эта вонючая русская свинья его убила!
Танк развернулся и до глубины своей арийской души возмутившийся смертью командира от руки жалкого большевика Шварц разглядел в свой смотровой прибор, что проклятый русский, сбитый на землю, все еще жив, шевелится, жопоголовая свинья, шлюхино отродье. Больше Дитмар Шварц ни о чем подумать не успел. 14,5-мм бронебойная пуля с карбид-вольфрамовым сердечником с расстояния меньше чем в полтораста метров, нельзя сказать, чтобы с легкостью, но пронзила левый борт его танка под верхней частью гусеницы, перед первым поддерживающим катком, аккурат напротив его места. Пробила и вошла ему в бок, проломив ребра, разворотив легкие и задев сердце. Умер герой-танкист кавалер Железного креста 2-го класса не сразу. Несколько минут он еще промучился, на свою беду почему-то оставаясь в сознании до последнего вздоха.
Остальные четыре патрона только что подбежавшая на вызов командира с другого участка пара бронебойщиков расстреляла по башне удобно остановившегося к ним бортом танка и по его моторному отделению. Эти четыре пули тоже не пролетели мимо крупной цели и броню тоже успешно преодолели, но, к сожалению, в некритичных для немцев местах: никого из экипажа больше не задели и в моторе ничего важного не повредили и не подожгли. А вот вторая проворно вставленная снизу в магазин ПТРС обойма пошла результативней — над вентиляционной решеткой моторного отделения панцера пробились наружу быстро растущие языки пламени.
До того, как танк загорелся, оставшиеся в живых танкисты попытались было подменить убитого мехвода и огрызнуться в сторону русских позиций башенным вооружением. Стрелок-радист, привстав со своего места, потянул окровавленное обмякшее, но еще дышащее и стонущее тело Шварца на пол, а наводчик и заряжающий в четыре руки прытко завертели маховики своих механизмов поворота башни на второй скорости. Стрелок-радист только начал умащиваться на липкое от крови дерматиновое сиденье, башня еще не успела повернуться пушкой в сторону русских бронебойщиков, как по панцеру прошлась вторая серия преодолевающих доступную им толщину брони пуль. Заметив в свою боковую щель, прикрытую триплексом, поднимающееся над мотором пламя, заряжающий крикнул товарищам, что если они не желают поджарить свои чертовы задницы — пора убегать. И все трое проворно полезли наружу на правую, невидимую русским, сторону, через боковой башенный люк и между гусениц. Автомат успел прихватить только наводчик, ждущий, когда в распахнутый спасительный проем с невидимой русским стороны проскользнет заряжающий.
Жестко ушибленный броней, но еще живой и даже не получивший переломов лежащий на спине перед танком Брыкин, превозмогая боль, приподнялся на локте, в руке, он даже не удивился, остался зажатый мертвой хваткой безотказный наган. Сбоку из замершего, так и не раздавившего его танка, выбирались наружу черные вражеские фигуры. Одна, вторая, третья… Брыкин, вместо того, чтобы затаиться, взвел большим пальцем мелко рифленую спицу курка, навел плавающую перед глазами в полукруглой прорези мушку на последнюю черную спину и нажал на легко поддавшийся спусковой крючок — немец болезненно прогнулся в пояснице, жалобно взвыл, сделал еще шаг и упал, не переставая вопить. Брыкин перевел дуло револьвера на следующую убегающую цель — выстрел, выстрел — мимо. Услышав, очевидно, свист пролетающих пуль, бегущий вторым германский наводчик повернулся, остановился, перехватил автомат с так и не откинутым прикладом обеими руками и от живота послал короткую очередь в недобитого упертого ивана. И на этот раз добил. Двух убегающих от разгорающегося танка гансов в свою очередь спокойно снял из СВТ-38 работающий на этом участке снайпер. С трех выстрелов снял.
А потом неудержимыми хоть и медленными волнами нахлынули фашисты. После захвата позиций Павликова немцы, сгруппировавшись, навалились на более скудную в том месте советскую оборону и, с легкостью смяв ее, ворвались в деревню. Красноармейцы отступали под сильным натиском; цеплялись за каждую удобную позицию, будь то развалины добротного дома, еще уцелевший из толстых бревен хлев или проваленный обложенный кирпичом погреб; дрались и гибли; пытались сдаться и тоже гибли; бежали — и некоторым удавалось на какое-то время продлить свою жизнь. Против фашистских танков в ход пошли связки гранат и еще вчера по старинке заготовленные прямо на месте бутылки с загущенным маслом или соляркой бензином, для чего пригодилась опорожненная, и не всегда во внутрь, тара из местных винных погребов.
В тридцатьчетверке Иванова крупный отколовшийся от внутренней поверхности башни осколок пробил в неудачном месте приемник и связь со всеми экипажами пропала. Голощапов, во время краткой передышки попытался было его разобрать и отремонтировать — но не сумел — таких запасных деталей у него не было. Целы остальные машины? Нет? От десантников Иванова отрывших окопы неподалеку, осталось меньше половины. У них до конца вышли патроны для автоматов Симонова — пришлось подбирать мосинские винтовки и карабины погибших стрелков, к которым боеприпасы еще имелись.
Группа фашистов, до взвода, прорвалась к штабу полка, еще вчера разместившемуся на богатом, теперь полуразрушенном подворье в доме, пристройках и обширном погребе. Комендантский взвод, охранявший штаб, был брошен на затыкание прорыва со стороны дороги еще час назад. И теперь контратаку штабистов, писарей, радистов и прочей нестроевой публики возглавил сам Кучкин с автоматом Дегтярева в руках. Перепуганные приближением фашистов, еще ни разу не участвующие не то, что в ближнем бою, но даже в перестрелке на расстоянии, солдаты и офицеры, громко и жутко крича (больше от собственного страха), вслед за своим щуплым, но по-прежнему бравым подполковником налетели, кто с винтовкой, с примкнутым штыком; кто с голым карабином наперевес; а кто и просто с наганом или ТТ в одной руке и малой пехотной лопаткой или большим кухонным ножом в другой на врагов. Короткая перестрелка быстро переросла в яростную рукопашную и, к собственному удивлению красноармейцев, они смяли своим неумелым, но отчаянно бурным натиском ведущих не первый свой бой матерых вояк вермахта; шестерых даже случайно пленили.
Отогнав уцелевших фашистов, гордые своим мужеством и, как они самонадеянно посчитали, умением воевать, бойцы и командиры принялись разбирать беспорядочно рухнувшие вперемешку, свои и вражеские, раненные и мертвые тела; среди прочих подняли и застреленного еще в самом начале боя подполковника Кучкина, успевшего с определенной пользой опустошить почти до конца короткий рожок своего ППД. Начштаба полка погиб еще раньше, застигнутый бомбежкой в расположении второго батальона; полковой комиссар с пробитыми осколком снаряда легкими хрипел, медленно отходя, в полковом медпункте. К вечеру общее руководство полком да и самими батальонами, имевшими в своем составе штыков уже меньше, чем на роту, развалилось окончательно. Лично возглавляя отпор на своих участках, пали или были серьезно ранены все три майора-комбата, и теперь разрозненные остатки двух батальонов с грехом пополам управлялись взводными лейтенантами; а команду над третьим взял на себя его комиссар, Семен Иванович Черкасов.
Немцы вошли в поселок с нескольких направлений и теперь планомерно зачищали его от противника. Мелкие и крупные группы красноармейцев, уже не делясь на роты, взводы и отделения, в массе своей, перестав сражаться, беспорядочно отступали в юго-восточном направлении, инстинктивно стремясь приблизиться к задержавшимся где-то далеко позади советским войскам, так почему-то и не пришедшим на помощь.
У Иванова вышли все снаряды. Закончились они и в заранее сгруженном под ближайший сарай невысоком штабеле деревянных ящиков. Последними двумя осколочно-фугасными гранатами, поставленными «на фугас», наводчик Минько обездвижил танк и уничтожил бронетранспортер. Высунувшейся в ста метрах от него из-за стены овина «четверке» он удачно снес переднюю тележку опорных катков, разворотил гусеницу и погнул ведущую звездочку, а «ханомагу» со строчащим из-за тонкого щитка пулеметчиком метко влепил прямо в верхнюю часть наклоненного под большим углом капота. Бронетранспортер пыхнул, а следом загоревшийся пулеметчик метался по кузову, сбивая пламя, пока не упал, милосердно потеряв сознание. Посланные за боеприпасами на склад последние оставшиеся на ногах автоматчики не вернулись. Ребята были ответственные, сопровождавшие капитана не в первом бою. Раз они пропали — значит, влипли серьезно, — и снарядов от них ждать не приходилось. Не вернулись и те бойцы, что были отправлены Ивановым на розыски остальных танков, чтобы узнать, как у них дела и, если какой подбит, но не сгорел и имеет неповрежденный приемник — тащить сюда. Пытаться противостоять немцам лишь двумя пулеметами, имея в башне мощную пушку, Иванов посчитал глупым и скомандовал Гурину двигать в сторону склада своим ходом.
Попятившийся танк сбил с толку еще постреливающую во врага вблизи от него расположившуюся пехоту. Солдатики поодиночке и группами стали выскакивать из окопов и из-за осыпавшихся груд кирпича и бревенчатых завалов и, временами оборачиваясь, чтобы пальнуть в наиболее ретивых слишком приблизившихся фашистов, побежали вслед уползающей защитнице-броне. Находившийся среди них комиссар Черкасов ни криком, ни широко расставленными руками так и не смог задержать внезапно и заразительно поддавшихся панике бойцов. Увещевания и ругань на них больше не действовали, а стрельнуть по ним или двинуть кого-нибудь прикладом в грудь — руки не поднимались.
Беглецов хоть и с опозданием, но заметил высунувшийся из люка Иванов. Он моментально понял свою промашку и невольную вину за это бегство: не предупредил никого, дурень чертов, что за снарядами быстро мотнется и — обратно. А солдатики, очевидно, вполне обоснованно решили, что танкисты их бросают на произвол судьбы и спасают свои черные промасленные шкуры. Капитан приказал Минько оставаться старшим и продолжать путь к складу, Голощапову высунуться наверх к ДШК, а сам, прихватив ППС, спрыгнул на землю.
Очередь вверх не остановила бегущих на него с дикими глазами красноармейцев. Вторую, уже более длинную, он направил в землю чуть ли не под ноги передним. Бойцы останавливались, но угрожающе поднимали к плечам винтовки, некоторые клацали затворами.
— Вы что же это, с-сукины дети, творите? — заорал, перекрикивая звуки близкого боя Иванов, делая вид, что он не замечает направленные на него черные зрачки стволов и заостренные штыки. — Куда бежите, мать вашу, дурьи бошки? Хотите, чтобы немчура вас в спины перебила? Деревня окружена. У нас снаряды кончились и мы…
— Тебе, капитан, хорошо, — грубо и громко перебил его вышедший вперед худой верзила с небритым костлявым лицом и трехлинейкой взятой на руку. — Сел в танк и поехал. А нас, значит, помирать оставляешь? Хочешь, чтобы мы твою железную задницу своей голой грудью прикрывали, пока ты тикаешь? — съязвил он. — Хорошо придумал. Нечего сказать.
Слегка размахнувшись и все еще продолжая высказывать свои надуманные бредовые претензии, верзила шагнул вперед и неожиданно послал игольчатый штык винтовки в живот Иванову. Не ожидавший такой развязки капитан не выстрелил, а лишь успел в буквально в последний момент отбить коротким автоматом вбок метнувшееся к нему с забитыми засохшей грязью долами длинное жало. За спинами сгрудившихся красноармейцев спасительно бахнула винтовка, каска надо лбом верзилы внезапно вспучилась вокруг пробитого изнутри отверстия, вниз, на лицо, брызнула кровь, и он, не вскрикнув, уже мертвый, повалился по инерции вперед.
Иванов, направил ППС, в магазине которого оставалось, как он понимал лишь несколько патронов, на остановившихся перед ним загнанно дышащих красноармейцев, ожидая, не собирается ли еще кто из них продолжить задумку верзилы. Гневно расталкивая руками и плечами бойцов, к нему пробрался Черкасов.
— Правильно, что ты его грохнул, — сказал он капитану, глянув на вытянувшееся у его ног длинное тело, еще подергивающее в агонии одной ногой.
— Да я в него не стрелял, — открестился Иванов. — Не успел. Это-то кто-то из ваших помог. Спасибо ему. Иначе бы мне, скорее всего, капут был бы. Проткнул бы гад. Ладно, не об этом сейчас речь. Снаряды у нас вышли, Семен Иванович. Все. Посылал на склад бойцов — не вернулись. Решил сам съездить — пополниться. Опять же, в руках много не принесешь. А ваши бойцы, товарищ батальонный комиссар, видно решили, что мы драпаем?
— Видно решили, — согласился Черкасов. — А что они еще могли подумать? Ты ж нас не предупредил, что только на склад и обратно.
— Не подумал впопыхах. Теперь вижу, что виноват. Что будем делать?
— Позиции свои мы так и так оставили. Деревня, как я понял, окружена. Вопрос, насколько плотно? Сдаваться — резону нету. Думаю, где-нибудь переждать, пока совсем потемнеет и все-таки попробовать прорваться на восток. Стоять здесь насмерть, как приказывали, уверен, — теперь бесполезно. Что там умники в штабе замыслили — не знаю. Но в подход основных сил уже вериться с трудом. Даже мне. Теперь, я считаю, нужно по возможности сохранить людей.
— Согласен, — кивнул Иванов. — Тогда давайте вместе двинемся к складу. Если немцев там еще нет, и удастся разжиться снарядами — у нас будет больше шансов прорваться.
— Бойцы, — обернулся комиссар к сгрудившимся вокруг них красноармейцам, — все слышали? Танкисты никуда не убегали — они на склад за снарядами поехали. Приказываю: построиться в колонну по три и бегом двигаться в сторону склада. За капитаном. Матушкин, Бурко и Переверзев — замыкающие, — ткнул пальцем в солдат, — поглядывать назад. Кто с пулеметом или гранаты остались — в первые ряды. Настя, держись в середине. Не высовывайся, — и зачем-то добавил по-кавалерийски: — Марш, марш!
Первой до подворья, где еще вчера в крепких амбарах и погребах разместился полковой склад, добралась тридцатьчетверка. Красноармейская охрана склада частью была перебита, частью разбежалась; по двору и хозяйственным помещениям разбрелись, знакомясь с невысокими штабелями трофеев, фашисты. Не больше десятка. В доносившемся со всех сторон шуме они не разобрали по рокоту дизеля, что на подходе не их арийский панцер, а русское непробиваемое чудовище. А потом уже было поздно. Взбешенным слоном проломившийся через деревья с соседнего двора приземистый широкий танк сразу открыл огонь из двух пулеметов: замелькал огонек справа от пушки и звонко, хоть и реже, затарахтел крупнокалиберный зенитный. Немцы, кто уцелел, и не подумав отстреливаться, бросились врассыпную.
Губин осторожно отпихнул лобовой плитой в сторону криво осевший на сгоревшие покрышки обугленный остов зисовской трехтонки и подъехал поближе к амбарам. Мотор он не глушил. Голощапов, держась за рукоятки ДШК, внимательно зыркал по сторонам. Где-то здесь и должны были храниться нужные снаряды, если остались. Искать их выбрался наружу Минько с взведенным автоматом Судаева наготове.
Ему повезло, но не совсем: штабеля деревянных ящиков с бронебойными и осколочно-фугасными выстрелами нужного калибра обнаружились уже в первом амбаре, но, судя по маркировке, они предназначались для полковых пушек. У полковушек были более слабые, по сравнению с его башенным орудием и дивизионками (хоть ЗИС-3, хоть устаревшими Ф-22, хоть вообще царскими трехдюймовками прошлой войны) откатные механизмы и лафеты и, как следствие, заряд пороха в гильзе для них пришлось ощутимо уменьшить. Размер самой гильзы оставили прежним, он подходил для казенника танкового орудия, стрелять было можно, но с пробитием германской брони на большом расстоянии могли быть проблемы. Чем гильза для полковушки отличалась от своей более мощной сестры, так это диаметром фланца. Чтобы никто, ошибившись от незнания или в пылу боя, не зарядил более хлипкую пушку более мощным выстрелом, сам фланец, и проточку под него в казеннике полковушки сделали меньшего диаметра — не воткнешь даже с дури. Вот наоборот — пожалуйста, если родных выстрелов под рукой нет.
Минько включил плоский трофейный фонарик и быстро прошелся между штабелей — ничего лучшего в этом помещении он не обнаружил. Что ж, для начала можно поднести к танку и эти, а уже потом поискать еще. Для одного человека ящик с пятью снарядами был слишком тяжел — он отправился за помощью.
Не успел Минько показаться в дверном проеме, как из черепичного пролома крыши соседнего дома по нему ударила пулеметная очередь. Фашист немного поторопился — пули прошли над головой и выбили щепки из толстых бревен амбара. Танкист, приседая, заскочил обратно. В сторону пулеметчика стал разворачиваться со своей мощной зенитной турелью Голощапов. И моментально передумал, пригнувшись: немец, упустив Гену, перенес свой огонь на него — пули звонко зацокали о прикрывающую танкисту спину броневую крышку люка. Если он продолжит разворот — следующую очередь получит прямо в бок, не успев даже навести на гада длинный ребристый ствол.
Минько откинул у автомата приклад, прижал к плечу, присел и осторожно выглянул наружу — он еще не успел прицелиться, как немецкий пулеметчик снова повернул свой скорострельный МГ в его сторону — первые пули пробили косяк, следующие просвистели в дверном проеме — танкист, спасаясь от смерти, распластался на дощаном полу.
Чертыхаясь на засевшего под крышей ганса, спустился в башню Голощапов и перелез на сиденье наводчика. Олег быстро повернул башню электроприводом в сторону огневой точки, нашел в оптический прицел нужный пролом в развороченной во многих местах черепичной крыше, подвел к нему уже вручную перекрестье и нажал на спуск — громко затарахтел, позванивая сыплющимися друг на дружку в брезентовый гильзоприемник пустыми гильзами спаренный пулемет. Олег, мягко работая маховиком горизонтальной наводки, прошелся из стороны в сторону. Прекратил огонь, чуть опустил ствол и опять застрочил уже в другом направлении. Немец не отвечал. Не факт, что ганс убит, мог успеть отползти и, как только они начнут грузить снаряды, если Генка их найдет, ударит опять.
— Слушай, Колька, — заговорил Голощапов. — Я не уверен, что тот ганс не успел смыться и потом снова не станет по нам шмалять. Нельзя его там оставлять. Снеси к чертям собачьим эту мадьярскую постройку. Сможешь?
— А чего, Олежка, — внимательно оглядел в смотровой прибор стоящий перед ним одноэтажный кирпичный дом Гурин. — Снести-то могу. Это дело не хитрое. Выложен он не больше чем в один кирпич. Вот только чтобы гусеницу не порвать, когда развалины утюжить буду. Эх! Была — не была. Закрой люки и пушку назад отверни.
Но таранить дом им не пришлось. На подворье забежали красноармейцы во главе с их командиром. О том, что с крыши бил пулеметчик, они не знали, но занимали двор настороже, прощупывая подозрительные места глазами и держа оружие наготове. Тяжело раненный еще первой очередью немецкий пулеметчик лежал ничком, не чувствуя боли из-за перебитого пулей позвоночника рядом со своим упавшим скорострельным оружием. Был он один. Его второго номера убили во дворе, третий был ранен еще перед деревней, а он сам, зайдя в этот чертов дом, не успел убежать вместе со всеми, а потом, от глупого и не нужного геройства решил отомстить. Ох, и отомстил. Обоих русских прошляпил. Они живы, а он так глупо на пулю нарвался.
Голощапов, пересевший на место командира, покрутив панораму, заметил появившихся во дворе красноармейцев. Немец по ним не стрелял.
— Стой, Коля, — велел он. — Командир пехоту привел. Теперь живем. Немчик, если и живой остался, теперь и носа не высунет. Хрен с ним.
Из амбара вышел Минько.
— Капитан! — крикнул он. — Пока нашел выстрелы только для полковушки. И бронебойные, и с гранатами. На этом складе других нет. Я пробегусь, по другим пошарю, но пока, думаю, можно, на всякий случай, поднести и этих, чтобы время не терять, если ничего не обнаружу.
Капитан дал добро. Коля Гурин сдал танк задом поближе к нужному амбару и перелез в боевое отделение; Олег Голощапов встал на своем сиденье у ДШК, повернув турель так, чтобы ни пулемет, ни поднятая крышка не мешали приему снарядов. Гена Минько показал зашедшему в амбар с солдатами пехотному старшине, какие ящики выносить и быстрым шагом отправился (а вдруг?) на поиски родных выстрелов. Красноармейцы парами выносили тяжелые зеленые ящики и складывали невысоким штабелем под гусеницей танка. Не дожидаясь результатов поисков наводчика, Иванов велел начинать погрузку выстрелов с осколочно-фугасными гранатами — для них сейчас большой заряд пороха не важен, на дальность стрелять в ближайшее время вряд ли придется.
Руководить погрузкой взялся Голощапов. Трех красноармейцев он позвал на танк, снизу им передали ящик. Олег велел солдатам достать ветошь из укрепленного на надгусеничной полке ящика с инструментами, и они принялись за дело: обтирали снаряды от густого пушечного сала и передавали ему. Он опускал унитарные выстрелы в башню, там их подхватывал Коля и, вставив в вертикальные гнезда укладки, привычно фиксировал зажимами. На полу ждали своей очереди еще пустые чемоданы.
— Ни черта больше нет, — крикнул вернувшийся в скором времени Минько, — грузимся под завязку этими. — И полез на танк помогать.
Все спешили. Начало темнеть. Часть красноармейцев осталась караулить двор и помогать танкистам, а часть Черкасов послал осмотреть другие помещения складов и вынести наружу, если найдут, гранаты, цинки с винтовочными, пистолетными и крупнокалиберными патронами, продукты, годящиеся на сухпайки, индивидуальные пакеты. Иванов и Черкасов закурили, наблюдая за погрузкой танка.
— А ты знаешь, капитан, — кто тебе штыком кишки хотел выпустить? — спросил комиссар.
— Кто? — глубоко затянулся папироской Иванов.
— Смеяться будешь, — добродушно, снимая нервное напряжение, усмехнулся невысокий плотный Черкасов. — Сосед это мой. Бывший. Представляешь? По мирной жизни. Под нами, подлец этакий, жил. Я его еще в до войны знал, как дюже мерзопакостного типа. В той квартире до него профессор с семьей обитал. А как профессора в 39-ом арестовали, так этого Гундякина, фамилия как раз по нему, туда по ордеру и подселили. С семьей. А там в то время еще жена профессора оставалась. И сын. Так эти Гундякины, мне жена рассказывала, моя жена, попробовали было права качать, личные вещи там, мебель какую-то у прежних хозяев захотели экспроприировать. Так парень один, Саша Нефедов, уже из моей квартиры, здоровенный такой бугай, шофер, их быстренько на место поставил. Не побоялся (это еще до сталинского постановления «Перестать заниматься херней» было). Как шелковые эти суки потом ходили, пока сам Сашка не сгинул, похоже, там же, где и профессор побывал. Кстати, сам-то профессор, Лебедев его фамилия, через полгодика примерно вернулся, в институте своем восстановился, через время добился и выселил из своей квартиры всех к нему подселенных, в том числе и Гундякиных. А теперь этот мерзопакостник сам на пулю напросился и сгниет в безымянной могиле венгерской земле. Да-а-а…
— Так вы что, товарищ комиссар, из Харькова? — спросил Иванов.
— Ну, ты и спросил. А откуда же, если наш стрелковый полк в Харькове формировался? Из него родимого. Из него. И раз уж мы с тобой, капитан, сейчас нашли время тришечки побалакать — я тебе еще об одном нашем с тобой хорошем общим знакомом расскажу. Еще больше удивишься.
— Расскажите. Любопытно.
— Комбриг твой. Полковник Персов Исаак Менделевич.
— Я знаю, что он из Харькова, — забыв субординацию, перебил Иванов. — Еще в Польше узнал. У него еще, тоже удивитесь, оказался общий знакомый с моим мехводом тоже харьковским, Колей Гуриным.
— Ладно, — теперь уже перебил Черкасов, желая побыстрее поделиться своей историей, — про твоего мехвода я потом выслушаю, а сначала давай все-таки я тебе расскажу, откуда я с твоим комбригом знаком.
— Извините, товарищ комиссар. Откуда?
— А это сын соседей уже из моей квартиры. Представляешь? С 32-го года мы вместе с его родителями бок о бок живем. Исаак, конечно, по гарнизонам со своей семьей все время мотался, но и к старикам в Харьков частенько заглядывал, когда по делам службы приезжал. Я так понял, он на завод наш частенько наведывался, где вместе с паровозами, большой тайны не открою, и танки делают. Твой, между прочим, — комиссар кивнул на тридцатьчетверку, — тоже оттуда родом.
— Полковник Персов — сын ваших соседей???
— Во-о-о… — улыбнулся довольный произведенным эффектом Черкасов, — дошло. А ты меня своим мехводом удивить хочешь.
— Так вы с ним виделись? Общались? Перед тем, как сюда прибыли?
— Да нет, — покачал головой комиссар. — С ним Кучкин общался. И начштаба. А я кто? Батальонный комиссар. Просто в приказе видел, кто танковой бригадой командует, в помощь которой нас сюда бросили. Ладно, пока наши солдатики еще возятся, расскажи теперь ты о своем мехводе. Послушаю.
— У меня рассказ не такой интересный, как у вас. В Польше дело было. Мехвод мой, Гурин, с Персовым разговорился, и они нашли какого-то общего знакомого. Фамилию я не запомнил. Для Гурина он был товарищем, а для Персова тоже, кажется, соседом. Или соседом его родителей. Не помню.
— Погоди, если он сосед его родителей, то он и мой сосед получается? Так что ли?
— Получается, что так.
— И где он, твой Гурин?
— В танке, снаряды укладывает. Как вылезет, я его вам покажу. Расспросите. Да, кстати! У него у самого знакомая нашлась уже под вашим началом. Снайпер. Настя Журавская. Они с ней на заводе вместе работали. В одном цеху.
— Да иди ты? — удивился комиссар. — Куда ни плюнь, везде все друг с дружкой знакомы в нашей Красной Армии. Настя! — позвал присевшую неподалеку на пустой ящик девушку, сноровисто набивавшую 10-зарядный магазин патронами из раскрытой картонной пачки. — Подойди!
— Чего? — спросила, приблизившись, уставшая Настя, застегивая широкий кожаный подсумок с двумя полными магазинами.
— Чего-чего, — добродушно покачал головой комиссар. — Ты сейчас боец Красной Армии, снайпер. А разговариваешь, как на танцульках в заводском клубе. Ладно. Соединимся с нашими — я лично с тобой уставами и строевой подготовкой займусь. Ты мне лучше скажи, мехвод капитана, он что, твой старый знакомый?
— Так точно, товарищ батальонный комиссар, — преувеличенно четко вскинула узенькую ладошку к пилотке Настя и подтянулась. — Разрешите доложить: младший сержант Гурин работал вместе со мной в транспортном цеху Харьковского паровозостроительного завода вплоть до его призыва в ряды РККА в 1939 году!
— Ну, пичужка, — засмеялся, Черкасов, сам ростом чуть выше Журавской, — ну, уела. Ладно. Вольно.
— А я вас, товарищ капитан, — хитро потупив взор, обратилась Журавская к Иванову, случайно кровью не забрызгала?
— Чего? — поднял к налобнику шлемофона брови Иванов. — Какой еще кровью?
— А Гундякина кровью, — мило улыбаясь, добавила девушка.
— Так это ты, вы, его?
— А то кто? Пушкин что ли? Смотрю, сейчас этот гад насадит на штык бедняжку-танкиста, то есть вас, товарищ капитан. Ну, я и приложила его. Близко было. Метров двадцать. Для меня это вообще не дистанция, считай, в упор стрельнула. А в затылок ему целила, а не в спину, чтобы пуля, пройдя его насквозь, и в вас не угодила.
— Ну, Настя! Ну, спасибо! — Иванов, лучась благодарностью, схватил обеими замасленными руками худенькую и тоже перепачканную девичью ладошку и потряс. Жизнью теперь тебе, то есть вам, обязан! Не знаю, как и благодарить.
— Да не трясите вы так, — с усилием вырвала ладошку девушка. — Оторвете еще. А если не знаете, как благодарить, так я и подсказать могу…
— Подскажите, — улыбнулся Иванов.
— А в жены меня возьмите, — задорно хихикнула она. — Или не нравлюсь?
— А что, — поддержал шутливый тон Иванов, — и возьму. Я не против. Вот, пусть товарищ Черкасов, как исполняющий обязанности комбата наш брак прямо сейчас и зарегистрирует. Согласны? Товарищ батальонный комиссар? А в свидетели я Николая возьму. У невесты нет возражений?
— А жить где мы с вами будем? Пока война не закончилась?
— А в моем танке. Придется экипаж на ночь выгонять на свежий воздух. Они хлопцы душевные, отзывчивые, согласятся. А дети пойдут — люльку вместо части боекомплекта приспособим, пару чемоданов со снарядами выбросим — и поставим.
— Ой, товарищ капитан, — игриво потупилась Настя, — я так понимаю, вам бы только процессом зачатия побыстрее заняться. Знаю я вас, мужиков. А, как забеременею, и не женитесь вовсе — другую доверчивую дурочку мне на замену подыщете.
— Я не спешу, — парировал Иванов. — Согласен. Сперва свадьба — потом процесс зачатия. Подожду.
— Чья это здесь свадьба намечается? — показалась из люка чумазая физиономия Гурина. — Да еще и без меня.
— О! Привет, Колька! — обрадовалась Настя. — Давно не виделись.
— Аж со вчера, Настюшка-хохотушка. Здравия желаю, товарищ батальонный комиссар.
— Здравствуй, товарищ красноармеец.
— Я не красноармеец, дядя Сеня, я теперь целый младший сержант, — белозубо улыбался Гурин. — Правда, под комбинезоном лычек не видно.
— Как ты меня назвал? удивился Черкасов.
— Так же, как вас мои друзья, а ваши соседи, называли, Нефедовы, Саня и Клава.
— Твои друзья???
— Ну, — кивнул, спрыгивая на землю Колька. — Друзья. Работали вместе. Вон, и Настюха их знает. А вы меня разве не признаете? А так? — Колька стащил с головы шлемофон. — И еще если на усы внимания не обращать?
— Рыжий, что ли? Лучший Сашкин корешок? На свадьбе дружкой был?
— Он самый.
— Теперь признал… Ну, здравствуй. Повзрослел ты, хлопец, повзрослел.
— А вы, товарищ комиссар, давно из дома? О Сане или Клаве ничего не слыхать?
— Не слышно, — покачал головой Черкасов. — До сих пор их комната опечатана. Никого в нее не вселяют, поче…
Их интересный разговор внезапно прервали низко провизжавшие над селом на огненно-дымных хвостах, хорошо видимых в темнеющем небе, реактивные снаряды. Десятки снарядов. Упали, судя по звуку и сотрясению земли, они недалеко. То ли сразу за поселком, то ли на его северо-западной околице.
— Вспомнили и о нас, — пробормотал Черкасов, прервавший рассказ о Нефедовых. — Хоть и поздно, но вспомнили.
За первыми волнами смертоносных стрел устремились следующие. Работали, судя по всему, несколько батарей или целый полк.
— Думаю, — сказал Иванов, перекрикивая сплошной гул недалеких разрывов, — нам нужно побыстрее убираться отсюда: если на склад какая-нибудь ракета рухнет — всех на клочки разнесет. Даже моей машине не поздоровится.
— Согласен, — ответил комиссар. — Ты уже загрузился?
— Что скажешь? — переправил Иванов вопрос Гурину.
— Полный боекомплект, — гордясь своей оперативностью, подкрутил рыжий ус мехвод. — Даже патроны для обоих пулеметов загрузили, в цинках. Диски потом набьем. А то бы я здесь не стоял.
— Быстро в машину и заводи, — велел капитан. — И остальным по местам. Зарядить бронебойным.
— Куда двинем, товарищ комиссар? — спросил у Черкасова.
— А давай, на юго-восточную окраину попробуем. Подальше от эрэсов. Только от своих еще подарок с неба получить не хватало.
— Хорошо. Я первым двинусь. Не быстро. А ваши бойцы пускай сзади жмутся. Да, хотел спросить. А где ваши раненые?
— Охо-хо, — махнул рукой комиссар, — бросили. Не уследил. Вначале их (мотнул подбородком в сторону бойцов) останавливал, потом за тобой следом бежал… Бросили. Теперь-то что? Поздно туда возвращаться. И бессмысленно.
Красноармейцы уже разобрали и загрузили в подсумки обоймы с патронами, в вещмешки забросили картонные пачки, в каждой по три таких полных обоймы, вставили запалы и засунули в гранатные сумки или просто за ремни и в карманы шинелей найденные гранаты. Жаль, не новенькие Ф-1, а устаревшие не такие удобные РГД-33, но, за отсутствием гербовой… И то подспорье. Расчеты дегтяревых выбрали себе патронные ящики с другой маркировкой. Зачем им винтовочные обоймы? Они вскрыли цинки с картонными пачками по 20 штук одних патронов, без всяких ненужных пластинок-железок. Разделили и провиант. Кто-то из красноармейцев, изголодавшись, уже всухомятку быстро и жадно, почти не жуя, трескал из вскрытой трофейным штыком жестянки консервы. Кто-то громко грыз сухари.
После нескольких залпов «зось» грохот взрывов почему-то не прекратился. Причем, грохотало уже не только на западе, но и, казалось, вокруг. Во все больше темнеющем небе со всех сторон то громко, то глухо, пыхали багровые сполохи. Черкасов построил слегка пришедший в себя небольшой отряд из, как подсчитал, ровно 20 человек, и Иванов приказал Гурину трогаться через двор вперед. На юго-восток. Бойцы, напряженно держа оружие наготове, двинулись следом. В смотровой прибор мехводу уже ничего не было видно, и Иванов разрешил включить фару, единственную оставшуюся.
Серый борт «двойки», выползший метрах в двадцати из-за дома по деревенской улочке поперек их маршрута, первым заметил Минько. Он не попросил у Гурина «короткую», вражеский легкий танк и без того медленно и удачно протягивал свой корпус слева направо вдоль перекрестья прицела. Чуть опустил пушку и — выстрел. Безусловное поражение цели. Вперед. Танк ускорился, оторвавшись от пехоты, немного свернул влево, чтобы обогнуть быстро разгоравшийся легкий панцер, и выскочил на дорогу. Слева за подбитым танком резко затормозил «ханомаг». Иванов крутил панорамой во все стороны, выглядывая опасность и пока не давая команд экипажу. Бронетранспортер, взревев мотором, резко попятился, выбрасывая из-под гусениц комья земли вперед. Не заметив вблизи никакой интересной цели кроме «ханомага», капитан скомандовал «короткую» и велел его уничтожить, бить в верхний лобовой лист. Даже в полутьме было видно, что его открытый корпус заполнен под завязку торчащими касками. Опять же, комиссара с пехотой подождать нужно.
Гурин остановил танк, Минько включил электродвигатель поворота башни, и длинный ствол орудия плавно поплыл влево. Быстро уразумев, что отъехать на безопасное расстояние никак не успеть и, как только страшная пушка иванов повернется, из нее вылетит гарантированный капут, командир «ханомага», крикнул водителю «стой!», а остальным «бежим!», вскочил, грубо оттолкнув стоящего за щитком у вертлюга с МГ-34 пулеметчика, и взбесившимся носорогом попер по центральному проходу кузова, призывая тесно сидящих стрелков быстрее покинуть обреченный транспортер. Стрелки, головы которых выглядывали над краем наклонного кузова, гибель «двойки» и выбравшегося следом на дорогу русского монстра оценили и сами. Их командир отделения, тоже согласился с запаниковавшим командиром машины и одним из первых выпрыгнул за борт. Дверями в корме воспользовались только сидящие рядом, остальные, держа в руках карабины, соскакивали по оба борта, сталкиваясь друг с другом внизу.
Иванов, разглядев молниеносное «десантирование» врага из застывшего на раскисшей дороге «ханомага» успел остановить выстрел из пушки и приказал наводчику подогнать противника исключительно из спаренного пулемета, чтобы быстрее улепетывали. К месту расправы подоспели и пехотинцы. Оценив обстановку, они тоже открыли огонь по удирающим немцам, положив убитыми и раненными чуть ли не треть из них; еще двумя гансами пополнила свой боевой счет Настя. Вдоль улицы, где-то в сотне метрах от брошенной германской машины, показался и, оценив обстановку (на фоне горящей «двойки» характерный русский силуэт с приплюснутой полукруглой башней выделялся отчетливо) быстро скрылся какой-то очередной (Иванов не разглядел) танк.
— Семен Иванович, — позвал комиссара капитан, поднявшись в открытом люке. — А на «немце» покататься не желаете? — он кивнул в сторону осиротевшего бронетранспортера. — Там управление, как в автомобиле. Я знаю.
— А что, — кивнул Черкасов, — это мысль. Только, найдется ли среди моих ореликов кто-нибудь, кто с этим трофейным агрегатом обращаться умеет?
Он собрал отряд и спросил. Ни трактористов, ни шоферов среди красноармейцев, к сожалению, не оказалось. Мать-перемать. Но Иванов не захотел отказываться от засевшей в голове мысли, увеличить скорость передвижения их маленького сводного отряда. В качестве водителя в полугусеничную машину он, отрывая от сердца, послал Олега Голощапова, сносно владевшего управлением БА-10. И вообще сообразительного в меру своего веселого легкого характера. Олег, не то, чтобы в охотку, но с пониманием общей пользы от такой перемены, захватив один из экипажных ППС и сменив шлемофон с радийной гарнитурой на собственную пилотку, побежал к трофею. На место заряжающего Иванов попросил у Черкасова замену и получил оставшегося не у дел после гибели своей полковушки невысокого артиллериста-снарядного Витю Ершова.
Олег с управлением вражьего транспортера, не особо отличающимся от ему знакомого по броневику, разобрался довольно быстро, и Черкасов приказал бойцам садиться, «карета подана». Бронированная «карета» была рассчитана на водителя с ее командиром впереди и на еще отделение стрелков в количестве десяти человек в длинном открытом корпусе. За вычетом комиссара, усевшегося рядом с Голощаповым и Ершова, отправленного в танк, оставалось еще девятнадцать красноармейцев. Как они не теснились, но пятеро не влезали, и Иванов забрал их к себе не броню. Он не удивился, хотя и не обрадовался, считая, что снаружи на танке опаснее, чем хоть и за тонким, но бронированным корпусом трофея, когда в числе этой пятерки увидел Настю. В путь они тронулись не сразу. Голощапов, посоветовал Черкасову, а тот согласился, собрать с не успевших убежать и лежащих неподалеку подстреленных немцев каски и шинели. Почему бы, прорываясь через уже везде вокруг мельтешащих гансов, не прикинуться в почти наступившей темноте своими?
Некоторые из раздеваемых немцев оказались только раненными и их деловито, без особой злобы, докололи штыками. Некогда с пленными заморачиваться. Спешно убегавшие гансы оставили передний пулемет на вертлюге за щитком. Второй МГ лежал на земле рядом с убитым пулеметчиком — его подобрали тоже. Богатый запас коробок с пулеметными лентами под сиденьями возле борта оставили, а цинки с картонными пачками вражеских патронов в обоймах и без выкинули наружу — своих хватает, а ноги ставить некуда. Оставили и ящики с трофейными гранатами на деревянных ручках. Бойцы их уже успели за два дня оценить на себе, и они им понравились. Шесть германских касок и шинелей нацепили на себя передние, севшие у борта, красноармейцы, вот только правильно говорить на немецком из них не умел никто, лишь двое считали себя знатоками на уровне школьной программы, но их дикий гэкающий украинский говор вкупе с безграмотным построением фраз не мог бы ввести в заблуждение ни одного земляка Гете. Они разве что, «яволь» или «йа-йа» прокричать могли; с «гутен таг» или «ауф видерзейн» было уже гораздо сложнее.
Пока грузились, стемнело окончательно. Снова двинулись в восточном направлении, но первым теперь, в слабенькой надежде прикинуться своим и проскользнуть без боя, пошлепал по грязи колесами и гусеницами трофейный бронетранспортер. Какое-то время это им удавалось. Они, продвигаясь напрямик через подворья и сады с огородами, миновали еще несколько улочек и, в конце концов, выбрались на юго-восточную околицу. Впереди лежало голое пространство, почти ровное, где вчерашней ночью атаковал венгерский батальон, а справа шоссе, ведущее, если на юго-восток — к своим, а на северо-запад — в Будапешт. По шоссе сплошным потоком шла техника с приглушенными с помощью стальных или брезентовых экранов с горизонтальными щелями, чтобы не было видно сверху, фарами. На юго-восток шла — не на северо-запад, как они два дня с напрасной надеждой так нетерпеливо ждали. И вражеская, а не родная. Отъехав подальше от деревни, «ханомаг» остановился и тридцатьчетверка с одетым, чтобы не выделяться, на фару брезентовым чехлом с прорезью, тоже. Иванов спрыгнул с танка и пошел к Черкасову. Со стороны покинутой ими деревни продолжали доноситься очереди и трескотня одиночных выстрелов. Изредка что-то рвалось. Ручные гранаты? Мины? Снаряды? По всему, какие-то группы красноармейцев там все еще оставались и оружие до сих пор не сложили.
— Не нравится мне это, — сказал Иванов. — Где же наши с
— Но не удержали, — то ли укорил, то ли просто констатировал выбравшийся к нему наружу Черкасов.
— А чем мы могли их удержать? — не чувствовал за собой и вообще за всем полегшими бойцами и командирами вины капитан. — Бились, да практически все мужики, и мои, и ваши, и Павликова, и Енина храбро. Набили немчуры и их техники сколько смогли. Но их же, мать-перемать, тьма тьмущая. Как же мы их, товарищ комиссар, должны были остановить? Разменяли, сколько могли, свои душеньки и боевую технику на вражьи — и все. Я никакой своей вины не вижу. Разве та, что до сих пор жив остался. Я могу, конечно, прямо сейчас повернуться в сторону шоссе, немного приблизиться и влупить по колонне. Они тесно идут. Там, по-моему, в основном колесная техника, а если и гусеничная, то тягачи, не танки. Нанесу еще фашистам ощутимый урон. А потом, думаю, и моей машине капут настанет.
— Так в чем же дело? А, Володя? Ты ж у нас непробиваемый. Давай мы с тобой еще повоюем, пока у тебя снаряды не кончатся. Я этот участок шоссе хорошо помню. Здесь ни посадок, ни глубоких кюветов, ни холмов — ни черта. Одно ровное поле по обе стороны от дороги. Деваться им, падлам, некуда будет, если ты их с фланга шерстить начнешь.
— Так-то оно так, товарищ комиссар, но со своих собственных флангов и с тыла я здесь тоже буду хером на бугре без всякого бугра торчать. И на танках можно будет скрытно ко мне подобраться, и пешим порядком навалиться: с гранатами или с бутылками бензина, хотя они бутылки, вроде бы не применяют, не слышал о таком. Вовремя в темноте не заметишь, осветительных ракет мало, да и себя же ими заодно и выставишь напоказ. Хотя… А вообще-то интересную вы мне идею подкинули, урон я им знатный нанести успею — это верно, — внезапно загорелся комиссарской идеей Иванов, — пока они до меня доберутся. Они ж, гады, как на параде прут. Вы совершенно правы, товарищ батальонный комиссар. Давайте повоюем еще. (Иванов помолчал, прикидывая план). Только у меня одно категорическое условие. Здесь останется только моя машина. А вы с остальными бойцами, и теми, что у меня на броне тоже, все-таки двинетесь на юго-восток. Есть у меня соображения, как германцу плюху побольнее отпустить. И не одну. А вы мне в этом только мешать будете. Мне придется не только о себе, но и о вас думать.
— Володя, насколько я наслышан, танки ведь сейчас должны воевать, не отрываясь от пехоты, это требование даже внесли в новую редакцию вашего боевого устава. Или я не прав? Вы и автоматчиков на броне за собой возите, лично каждой машине приданных.
— Семен Иванович, — самое главное — это результат боя, а не бездумное следование уставу. Именно сейчас пехота мне будет только помехой, а не помощью. Погибнете зря, да еще и меня отвлекать будете. Я серьезно говорю. Хоть, формально, вы сейчас мной и командуете, но, поверьте, я лучше вас разбираюсь, на что способна моя машина. Езжайте, с богом, на юго-восток. В противном случае, я вообще отказываюсь начинать бой.
— Ладно, Володя, не буду с тобой спорить. О твоем опыте наслышан — знаю. Считаешь, что мы тебе помеха — переубеждать не стану. Как с твоим Голощаповым? Обратно заберешь? Мы, в принципе, и пешим ходом пойти можем. Тут не знаешь, как больше повезет: на трофейной машине или на собственных ногах.
— Пусть Голощапов у вас остается. На транспортере все-таки больше шансов для вас будет. Как-нибудь потеснитесь, лишний боезапас выбросите и заберете еще пятерых от меня хоть на колени остальным. А ваш артиллерист мне Голощапова на этот бой заменит. Надеюсь, справится. У его полковушки снаряды те же были. Номенклатуру выстрелов знает. Не спутает. В ДШК он только, ни в зуб ногой, но ночью явно никто на нас сверху не спикирует. В моем плане зенитного пулемета нет. Наружу, надеюсь, высовываться ему не придется. И с радиостанцией он вообще полный ноль — так у меня приемник и так не работает. Ну, да ладно.
Комиссар согласился. Иванов отослал к нему своих недолгих десантников, не объясняя причин. Немного повозмущалась предстоящей теснотой в «ханомаге» только Настя, но послушно спрыгнула с брони вместе со всеми. С Голощаповым капитан прощаться не стал, оставив все объяснение на комиссара, и забрался на свое место. В принципе, на войне действительно не угадаешь, где безопаснее: в танке, бросающемся в одиночку на вражескую колонну или в трофейном бронетранспортере, скрытно пробирающемся через вражьи порядки на соединение со своими.
В наступившей темноте на безоблачном небе четкими точками проклюнулись звезды, луна еще не взошла, но слабые силуэты машин на шоссе в приглушенном свете следующих позади фар жиденько просматривались. Собственную фару танкисты погасили полностью, подъехали поближе и остановились, когда до шоссе оставалось примерно метров триста. Наводчик повернул башню влево и открыл огонь осколочно-фугасными гранатами со снятыми колпачками. С первого же удачного выстрела праздничным фейерверком взлетел на воздух тягач, перевозивший расчет легкой полевой гаубицы вместе с боеприпасами. Детонация снарядов в свою очередь повредила соседние тягачи и идущие параллельно по дороге грузовики с солдатами.
Минько электроприводом быстро перевел пушку гораздо правее на еще неповрежденные, уже начавшие тормозить машины и удачно разнес длинный корпус «ханомага», полный стрелков. Почти каждый выпущенный снаряд находил себе цель и добавлял хаос на дороге. Цели выбирались не рядышком, что было бы легче и быстрее, а, наоборот, подальше друг от друга, создавая очаги возгораний, аварий и паники сразу во многих местах. Имевшие гусеницы бронетранспортеры и тягачи съезжали с полотна дороги на грунт, но все равно оставались в пределах доступности для советского танка. Колесные грузовики в придорожную грязь не спешили, но многие, остановившись, высаживали разбегающуюся пехоту. Некоторые буксируемые транспортерами, тягачами и автотранспортом пушки и гаубицы снимались расчетами с передков и разворачивались в сторону хорошо наблюдаемых длинных вспышек русского танка. Тридцатьчетверка стреляла, не сходя с места, пока в ее сторону не мелькнули яркими сполохами и пунктирами трассеров первые ответные выстрелы.
И тогда танк резко сорвался вперед и в сторону, продолжая вести огонь уже с хода. На дороге ярко разгорались пожары, в свою очередь предательски выхватывающие из темноты еще невредимую остановившуюся или мечущуюся технику и людей. Гурин вел танк зигзагом, резко бросая послушную машину из стороны в сторону (предупреждая об этом остальных) и постепенно приближаясь к шоссе. Иванов указывал Минько цели. Тот посылал в их направлении начиненные тротилом гранаты, а в перерывах, добавляя сумятицы, дырявил колонну из спаренного пулемета. Заменивший Голощапова кадровый артиллерист Витя Ершов оказался довольно толковым, он быстро доставал из вертикальной боеукладки, а потом и из чемоданов на полу нужный выстрел, проворно загонял его в распахивающийся при откате жадный зев казенника, заменял по мере надобности толстые пулеметные диски на спаренном пулемете.
Как они не вертелись ужом на сковородке — пошли попадания по танку: чаще безопасным свинцовым горохом глухо тарабанили пули, реже, пока тоже безвредно, тюкали снаряды. Для разнообразия, Гурин бросал машину не только по сторонам, но внезапно давал и задний ход. На дороге корчилась раздавленной гусеницей все больше освещаемая пожарами и фейерверками, разлетающимися из воспламенившихся ящиков с боеприпасами, остановившая свое, казалось бы, неудержимое движение вперед моторизованная колонна вермахта. На ее фоне беспорядочно мельтешили черные человеческие фигурки. Тридцатьчетверка приблизилась к дороге уже метров на двести. Откуда-то из головы колонны ей на перехват выползли в поле танки, развернулись и пошли широкой дугой, постреливая с коротких остановок. Видели они русский танк только во время его пушечного выстрела, потом он снова терялся во тьме, лишь слегка разбавляемой осветительными ракетами, и германские снаряды в основном летели в черный свет, как в пфенниг.
Но подползали панцеры все ближе, и Иванов скомандовал развернуться к ним передом и стукнуть бронебойными, чтобы они не так поспешали. Немцы, в отличие от Гурина, вели свои машины прямолинейно и два танка, ориентируясь на вспышки из их дул, Минько с четырех снарядов удалось подбить, превратив в очередные факелы. Но остальные неумолимо приближались, несколько снарядов уже звонко приложились в башню и лобовые плиты, пока, к счастью, безвредно.
— Коля, — скомандовал Иванов, — резко вправо, разгоняйся и прорывайся на другую сторону шоссе, прямо через колонну, тарань все, с чем справишься. Ершов, осколочный. Гена, бей, если по ходу опасность увидишь. На танки больше не отвлекайся. Пушку перед колонной заранее отвернешь назад — Коля бодаться будет.
Коля разогнался. Атакующие панцеры потеряли в своих прицелах резко дернувшую вбок русскую машину. Минько успел два раза положить осколочные гранаты по копошащимся возле пушек перед шоссе солдатам и развернул башню назад. Взрывы раскидали и разогнали ближайшие расчеты, что-то подожгли, улучшив для советского экипажа обзор по ходу атаки. Танк с разбегу подмял под себя одиноко стоящее, покинутое разбежавшимся, а частью перебитым расчетом короткоствольное легкое пехотное орудие, слегка повернув, стукнул мощным боком застрявший тягач со спаренной малокалиберной зенитной установкой в кузове, тоже обезлюдившей; ударом в левую скулу капота привел в полную негодность грузовик с уже прогоревшим тентом и тлеющим кузовом; немного протянул по скользкой земле юзом и, размазав об очередной застывший тягач легкий грузовой «шнауцер» с так и не отцепленной от него противотанковой пушкой, проскочил, наконец, на другую сторону шоссе. Здесь тоже было полным-полно транспорта, съехавшего с дороги — в свете пожаров, разгоравшихся на шоссе, видно было вполне сносно.
— Направо, — велел Иванов Коле. — Виляй параллельно шоссе и дави с умом все, что подвернется и нам по зубам. Гена, держи пушку в задней полусфере и просто бей по колонне осколочными, куда посчитаешь нужным. Добавь гансам освещения.
Так они и перли разъяренным назад огнем дышащим быком, круша все на пути от не успевших отбежать солдат вермахта, подвернувшихся мелких пушечек и легковых машин, до колесных грузовиков, полугусеничных тягачей, бронетранспортеров и пушек посерьезнее. Еще полчаса назад уверенно и, сохраняя порядок на ночном марше, катящая на восток мощная армейская колонна разом превратилась в перемешанное беспорядочное вавилонское столпотворение, пылающее сразу во множестве мест. В панике носились солдаты, еще целые машины, колесные и гусеничные, стараясь выбраться из общего строя куда-нибудь вбок, сталкивались, застревали на перепаханном под озимые и еще не до конца подсохшем после вчерашнего дождя грунте, давили собственных людей.
Коля вел тридцатьчетверку примерно в полусотне метров от дорожного полотна, специально виляя по сторонам, чтобы сокрушить мощным корпусом или широкими гусеницами очередную оказавшуюся на пути жертву; пушка по-прежнему была повернута назад и Минько, почти не тратя ни одного выстрела зря, посылал осколочные гранаты опять же в удаляющуюся вражью технику на шоссе, добавляя изрядной сумятицы.
— Ух, ты! — плотоядно вскрикнул Коля, заметив хорошо освещенную соседней пылающей машиной здоровенную пятитонную 88-мм зенитную пушку, которую суетящийся, но не потерявший мужества расчет спешно приводил в боевое положение. Гансы не успевали, и Гурин с греющим душу удовлетворением бросил свой послушный танк слегка влево, добавил газ и с размаху налетел всеми своими больше чем тремя десятками тонн на серьезного противника. С воплем, перебивающим даже рев дизеля, рухнул под правую гусеницу нерасторопный немец, до последнего момента выкручивавший упор станины; не смогло выдержать мощного удара сваренными под острым углом толстыми лобовыми плитами выше человеческого роста восьмигранное основание лафета, отдираемое от разложенных крестом четырех станин и рухнувшее на землю; жалобно проскрежетали по приподнявшемуся танковому днищу остатки скомканного ненужной бумажкой щита. Тяжелая туша танка с разбега взобралась на массивную упавшую пушку, сминая механизмы наводки, цилиндры пружинных компенсаторов и накатника и едва не застряла с одной вздернутой в воздух гусеницей. Но, поелозив, и еще глубже вминая в податливый после дождей грунт поверженное орудие, она сумел сползти с него и даже не разорвать при этом гусениц.
И снова вперед. Сзади показались тоже перебравшиеся на эту сторону дороги панцеры-преследователи и открыли огонь. Пока промахиваясь. Иванов перенес все внимание на них, указывая наводчику цели.
— По десятку выстрелов осталось. И бронебойных, и гранат, — предупредил Ершов, подтягивая поближе, под самую башню, очередной чемодан со снарядами.
— Ладно, повоевали, — отреагировал Иванов. — Коля, уходи резко влево. Гена, огонь из пушки, если нет непосредственной опасности для нас, не открывай, из пулемета можешь, саму пушку поверни вперед. Бронебойный.
И они, расталкивая и уничтожая подворачивающиеся на пути какие-то прицепы, машины и не разбери в дыму что, давя солдат и даже оказавшиеся здесь откуда-то фургоны и лошадей, пошли в отрыв почти перпендикулярно шоссе. Сразу пропала видимость, пришлось включить чудом уцелевшую при буйных таранах укрытую брезентовым чехлом фару, дающую через узкую щель недалекий скудный обзор.
Подождав, пока тридцатьчетверка двинет в свою одиночную атаку на вражескую колонну, Черкасов, невольный зачинщик этого героического, но, в какой-то мере, и авантюрного поступка, негромко обратился к бойцам и разъяснил всю ситуацию.
— В общем, так, — резюмировал он, — товарищи бойцы и младшие командиры. Неволить я никого не стану. Кто устал или не видит смысла продолжать сражаться здесь и сейчас, — волен уйти. На своих на двоих. Препятствовать не буду. А бронетранспортер остается здесь. Со мной. И я предлагаю все-таки, хоть немного прикрыть нашим танкистам спину. А то сами себя потом уважать не сможем.
— Это если живыми останемся, — раздался из темноты осипший голос. — Какой смысл здесь гибнуть? Что мы супротив такого количества немчуры сделаем? А? Танкисты хоть броней изрядно прикрыты. И оружие у них вполне мощное. Бог даст — выживут. А мы? С одним стрелковым оружием за жестяными бортами. Стоит одному снаряду в эту консервную банку угодить — пишите похоронки. Разве я не прав? Вы, товарищ комиссар, как хотите, но я за то, чтобы, не ввязываясь в бои, попытаться в темноте проскользнуть и выйти из окружения. А на счет «на своих двоих», тут вы не правы. Пешим ходом шансы у нас сильно уменьшатся. Сами ж говорите, танкист с вами условился, что мы на юго-восток тихо двинемся. Чего ж вы перекручиваете?
— Слушай, Францев, — возразил комиссар, узнав бойца по голосу, — воевал ты в эти дни хорошо, я видел, труса не праздновал, но сейчас — ты не прав. Смысл врага бить — он всегда есть. Слышишь, в селе до сих пор стреляют, — кто-то из наших там еще держится. Не сдается.
— Так и я сдаваться не предлагаю, — упрямо продолжал отстаивать свое мнение Францев. — Я предлагаю вовремя отступить перед превосходящими силами противника и соединиться с нашими. Приказ, который нам зачитывали вчера, «держать шоссе и населенный пункт Мордойморду (или как он там называется?) до последнего патрона и человека», считаю в нынешней ситуации утратившим смысл. Тем более, как я прекрасно помню, в том приказе говорилось и о скором подходе сюда наших «основных сил». И где они? Ау-у! Они там в штабах чего-то намудрили, нахреновертили, а нам теперь своими задницами расхлебывай.
— Слушай, Францев, я пообещал, что никого неволить не буду, — я свое обещание сдержу. Но разлагать остальных бойцов — не позволю. Не хочешь здесь оставаться — вылазь к едреней фене из транспортера, не занимай место. Кто еще с Францевым согласен — прошу следом. Да поживее.
— А чего это вы меня гоните? А? Давайте остальных бойцов спросим, кто за то, чтобы без боя на юго-восток ехать?
— Францев, не доводи до греха, — полез в кобуру за наганом Черкасов, его винтовка осталась прислоненной к выгнутому борту.
— А пугать меня не надо, я пуганный, — первым вскинул короткий трофейный автомат привставший красноармеец. — Убери руку от револьвера, комиссар. Мне бы не хотелось тебя убивать. Ты мужик правильный. Но и мне жить не мешай. Хлопцы, еще раз спрашиваю, кто за то, чтобы не пехом, а на транспорте до своих ехать?
— Слышь, ты, абрек с автоматом, — повернулся назад в открытой водительской рубке Голощапов, — а ты это транспортное средство вести сможешь?
— А что?
— А то. Что тебе бы меня в первую очередь спросить не мешало. Я своего командира не брошу. И полностью согласен с комиссаром. И чего ты на меня автомат наводишь, гнида полоумная? Убить хочешь? Ну, давай, сам потом на мое место ся…
Отдаленную какофонию выстрелов в покинутой деревне гулко перебил близкий солидный голос башенного орудия выехавшей на боевую позицию тридцатьчетверки. Еще и еще. Германская колонна озарилась вспышками удачных попаданий. Отвлекшегося на мгновение Францева мигом обезоружили, надавали тумаков (комиссар не вмешивался), отобрали гранаты и грубо вышвырнули через борт на землю — иди, голуба, пехом. Обозленный внезапной переменой расклада «голуба» от недостатка ума и волнения не унялся и совсем уже зря, начал громко орать, что раз к нему так подло отнеслись, те, кого он ошибочно считал своими боевыми товарищами — он сдастся немцам и всех заложит.
— Товарищи, — негромко сказал Черкасов, — кто там к борту ближе, приказываю: пристрелите этого предателя-недоноска, пока он действительно к немцам не побежал.
Почти залпом бахнули яркими в темноте вспышками несколько винтовок. Жалости к вполне достойно воевавшему эти два дня бойцу, но сейчас поднявшему оружие на комиссара, а потом и вообще пообещавшему всех продать немцам, большинство красноармейцев не испытывало. Недавние заслуги полностью стерлись глупой бездумной выходкой. Расстрелянный с нескольких метров Францев упал, но был еще жив: он корчился на земле, норовя приподняться, и жалобно причитал. Теперь осужденный товарищами на смерть невнятно оправдывался, хрипя пробитыми легкими, что его не так поняли, что ни к каким немцам он вовсе не собирался. Он хочет жить, он любит Родину и партию, а особенно товарища Сталина и его здесь представителя комиссара Черкасова. Пусть его перевяжут и возьмут обратно в транспортер, а он, как выздоровеет, будет по-прежнему воевать до Победы. Точку поставила Настя, выстрелив ему в голову. Больше не из ненависти к потенциальному перебежчику, а чтобы прекратить его действующие на нервы, клокочущие кровавой пеной громкие причитания, вполне могущие приманить сюда фашистов своим русским языком. В первом залпе она не участвовала. Больше никто покидать «ханомаг» желания не изъявил, или побоялся; качать права — тоже. Черкасов приказал Голощапову ехать потихоньку следом за Ивановым, но ближе, чем на сто метров к танку не приближаться.
Не получилось. Тихонько бормочущий на холостых оборотах двигатель полугусеничного «немца» при трогании с места внезапно чихнул и замолк. Голощапов несколько раз попробовал его реанимировать электростартером — тот с германской исполнительностью крутил, но мотор не подхватывал. Нецензурно чертыхаясь сквозь зубы, Олег раздвинул тесно сидящих позади притихших от нехороших предчувствий красноармейцев и полез наружу, попросив присоединиться к нему кого-нибудь с фонариком. Под распахнутым верхним двустворчатым люком капота фонарик осветил ненамного отличающиеся от советского БА-10 внутренности бронетранспортера. Вот только Голощапов хоть и научился довольно сносно водить подобную машину, с ее нутром и могущими в нем возникнуть неполадками знаком был гораздо хуже. Что здесь не так и где искать поломку он не соображал. Совершенно.
Лейтенант медицинской службы Ирина Николаевна Бабенко обходила комнаты венгерского дома, вповалку забитые ранеными. Уже больше часа, как к ним в батальонный медпункт не было новых поступлений, хотя бой гремел со всех сторон и, похоже, даже приближался. Очевидно, просто не кому было их сюда доставить, все сражаются. Это тревожило. Заскочил молоденький младший политрук с окровавленной щекой и измазанным грязью карабином в руках. От перевязки он отказался и сообщил, что немцы глубоко вклинились в нескольких местах и скоро могут нагрянуть даже сюда. Посоветовал, кто может самостоятельно передвигаться — уходить в юго-восточном направлении. Пока не поздно. А кто еще может держать оружие в руках, позвал на передовую. И убежал. Ирина Николаевна быстрым шагом вошла в операционную к своему непосредственному начальнику, заканчивающему зашивать культю руки в беспамятстве лежащего солдата, старшему лейтенанту Науму Иосифовичу Гринбергу.
— Наум Иосифович, — громко позвала она. — Немцы!
— Уже здесь? — переспросил хирург из-под марлевой повязки, продолжая накладывать стежки.
— Еще нет. Но прибегал младший политрук, я его раньше видела, но не помню, из какой роты. Сказал, что фашисты прорвались и скоро могут быть здесь. Советовал, кто может двигаться — уходить на юго-восток.
— Я, Ирина Николаевна, согласен. Если кто может и хочет — пусть идет. Но у нас чуть ли не половина лежачих. Этот политрук не сказал, помощь нам не выделят? Чтобы в машины перенести или еще как?
— Не кому помогать. Он даже позвал, кто в состоянии сражаться, обратно в строй.
Гринберг, оставив пациента на молоденькую медсестру, принявшуюся проворно бинтовать только что зашитую культю, и держа перед собой руки в окровавленных перчатках, повернулся к Бабенко.
— Послушайте, Ирочка, — обратился он к ней. — Соберите всех ходячих раненых и вместе с ними уходите. Если наши отобьются — вернетесь.
— А вы? А лежачие? — покачала головой Ирочка. — Нет. Ходячих я сейчас отправлю, а сама здесь останусь. С вами. Мы ведь все-таки медики. Находимся под защитой Красного креста.
— Не уверен, голубушка. Совершенно не уверен. В конце концов, как ваш непосредственный командир, я вам категорически приказываю уходить.
Ирина Николаевна спорить не стала и вышла с решением ходячих раненых отослать, но самой остаться. Не расстреляет же ее интеллигентный мягкотелый Наум Иосифович за отказ выполнить приказ командира в боевой обстановке. Раненые, кто был в состоянии, ушли, поддерживая друг друга. С ними отправились и девушки-санинструкторы и медсестры. На месте остались только два немолодых дядьки-санитара. Когда Гринберг заметил присутствие упрямой Бабенко — было уже поздно — во двор с карабинами и автоматами наперевес забегали немцы. В первые минуты они никого не трогали, только пробежались по всем помещениям, грубо пиная двери сапожищами и прикладами и безбожно топоча грязными ногами. Немцы с удивлением обнаружили среди русских своего капитана-танкиста с аккуратно перебинтованной ногой. Поцокали языками, поговорили и уже спокойнее пошли дальше. Когда боеспособных красноармейцев не нашли, фельдфебель, руководивший солдатами в доме, доложился зашедшему следом молчаливому лейтенанту с хмурым усталым лицом и автоматом, висевшем через плечо. Тот что-то тихо приказал в ответ и, махнув рукой, вышел.
Фельдфебель жестами и непонятными словами велел двум оставшимся русским санитарам положить капитана Туркхеймера на носилки и вынести из дома. Те, куда ж деваться, послушались. Гринберга и Бабенко, подталкивая спасибо, что руками, а не прикладами, вывели во двор и повели к бревенчатой стене сарая. Сзади что-то громко и возмущенно залопотал лежащий на носилках Туркхеймер. Врачей поставили у стены, а напротив, метрах в пяти стали двое солдат с карабинами в руках. Туркхеймер продолжал шуметь и к нему нехотя подошел лейтенант. Молча выслушал, повернулся и что-то прокаркал; Ирину Николаевну, с тупой отрешенностью приготовившуюся прямо сейчас умереть, неприятно резануло слово «юде», которое она прекрасно поняла. Казалось бы, какой пустяк это оскорбительное выделение замечательного врача и мягкого человека по его национальности в сравнении с его собственной смертью. А все равно, как-то брезгливо задело.
Один из двух стоявших напротив фашистов неспешно в два щелчка перекинул правой рукой флажок предохранителя в торце затвора справа налево; поднял приклад к плечу; криво зажмурившись и зачем-то довольно оскалившись, прицелился и выстрелил. Опустил оружие к животу; глухо клацнув, передернул назад отогнутую к низу рукоятку, выщелкнув сверкнувшую даже в наползающей темноте латунным боком стреляную гильзу; дослал новый патрон в ствол; снова перевел флажок предохранителя вправо; отвернулся и с чувством хорошо выполненного мелкого поручения пошел в дом. Второй солдат приблизился к слегка заторможенной происходящим кошмаром Ирине Николаевне и, улыбаясь замызганным в бою лицом, мешая немецкие слова и коверкая русский язык, обрадовал:
— Нихт шиссн, фроляйн. Ньет капут. Будьеш жифой.
Из дома между тем доносились крики, стоны и редкие выстрелы — немцы планомерно добивали раненых, как правило — примкнутыми штыками; а у ног Ирины Николаевны полусидел, нелепо подвернув ногу, облокотившись спиной на бревенчатую стену, Наум Иосифович. В его бледном высоком лбу, прямо под так и не снятой хирургической шапочкой, темнело входное пулевое отверстие, тонкая красная струйка неаккуратно стекала вдоль крупного мясистого носа, задевая открытый глаз, и редко, уже истаивая, капала, на вдосталь перепачканный чужой кровью халат. На бревнах, над пробитой головой доктора, на уровне его роста, прилепилась, потихоньку сползая вниз, кроваво-серая мешанина содержимого его умной головы, вынесенная вместе с частью затылочной кости.
Уже, казалось бы, привыкшую к крови и прочим сопутствующим ужасам войны и смертям молодую женщину внезапно замутило. Вид только что с ней общавшегося человека, которого она уважала и за профессиональные качества, и за душевные, сидящего мертвым с разнесенной пулей головой, причем убитого как-то обыденно, совершенно без злости, как люди давят ногой таракана, ее поразил. Пару часов назад съеденный обед мощно выплеснулся изнутри, и она едва успела отвернуться от казненного. Несколько минут ее безжалостно сотрясали рвотные спазмы, раз за разом заставляя конвульсивно опорожнять уже итак совершенно пустой желудок.
Когда она, наконец, успокоилась и обтерла губы рукавом перемазанного чужой кровью халата, ее деликатно потрогал за плечо так и не выстреливший в нее, в последний момент остановленный командирским окриком, немец. Проклятый фашист, как ни в чем не бывало, улыбался и вполне доброжелательно протягивал ей собственную флягу с уже висящей на тонкой цепочке отвинченной крышкой. Не думая о последствиях, Ирина Николаевна оттолкнула вражескую руку, расплескивая воду, села, вздернув колени, возле мертвого тела и своей дурно пахнувшей блевотины и, уткнувшись лицом в ладони, разрыдалась, ожидая выстрела.
— Слышь, танкист! — окликнул Голощапова, бессмысленно и бесполезно ковыряющегося под капотом уже значительное время, какой-то солдатик в стеганой телогрейке, сидевший возле самой кормы. — А бензин ты проверял? Здесь у гансов пара канистр хранится. Полные. Может, долить попробовать?
Голощапов, не кочевряжась на чужой совет, согласился, и невысокий солдатик с тяжелой канистрой в руке спрыгнул на землю. Топливный бак обнаружился примерно там же, где и у советских полуторок, разве что здесь он прятался под верхними бронированными створками капота вместе с высокой горловиной. Слегка расплескиваясь и жадно булькая, содержимое канистры полностью перетекло в положенную ему емкость. Солдатик не выбросил опустошенную канистру, а по-хозяйски отнес на прежнее место. Еще один добровольный помощник, сидящий на водительском месте и периодически запускающий по просьбе Голощапова стартер, снова выжал педаль сцепления и нажал на нужную кнопку. Стартер уже привычно и бессмысленно зажужжал, раскручивая маховик, Голощапов уже чуть было не крикнул помощнику «хватит», как мотор вздрогнул, рявкнул и, благодаря заранее вытянутой ручке подсоса, громко заворчал на повышенных оборотах.
В ответ на донесшиеся из бронетранспортера многочисленные матерные высказывания насчет его знания техники, Голощапов, с лязгом захлопывающий верхние створки капотного люка, примерно в тех же выражениях объяснял критикам, что он, вообще-то, башенный стрелок и радист, а не механик-водитель, и знать досконально все технические неполадки этой проклятой, тем более вражеской, жестянки вовсе не обязан, и пусть, неблагодарные пассажиры еще скажут спасибо, что он баранку крутить умеет и на педали жать в нужной очередности тоже.
Спасибо ему сказать так и не успели. Перебивая взрывы, доносящиеся от шоссе, уже со стороны деревни послышался приближающийся рокот нескольких моторов и лязг гусениц. Внезапно их осветили, сначала одной парой фар, а потом сразу тремя. И раздался громкий требовательный голос. На немецком. Никто из красноармейцев ничего не понял, но один из бойцов, по-прежнему одетый в трофейную шинель и с чужой каской на голове замахал рукой и зачем-то, наверно, с перепугу, закричал:
— Яволь, херр гауптман! Нихт шиссн! Дойчлан зольдатн. Руссиш капитулирен.
Наверное, он или говорил не то и не так, или немцы рассмотрели видневшиеся над скошенными бортами кроме касок вермахта и русские стальные шлемы, а, может, им еще в деревне рассказали, что один из бронетранспортеров захвачен иванами — это в принципе было уже не важно. Главное, что немцы ему не поверили. И цацкаться у них охоты не было. За поймавшими русских в перекрестье фарами скрывались в темноте два аналогичных «ханомага» и танк. «Четверка». Расстояние было совсем пустяковым, не больше трех десятков метров. 75-мм осколочно-фугасная граната, с трубкой взрывателя, поставленной на осколочное действие, вылетела из короткого ствола башенного орудия и, мигом преодолев пустяковое расстояние, тюкнула в наклонную верхнюю часть борта. Мощный взрыв накрыл листами разорванной отогнутой брони, ударной волной и образовавшимися осколками тесно набившихся в боевое отделение красноармейцев; нескольких даже вышвырнул на землю.
Танк больше не стрелял. Два «ханомага» подъехали к разбитому в хлам собрату, захваченному врагом, и остановились, освещая его фарами и не глуша моторы. Из распахнутых кормовых дверей посыпались стрелки с карабинами наизготовку, но без примкнутых к ним плоских штыков. Оставшиеся в боевых рубках пулеметчики навели на дымящуюся развороченную машину свои прикрытые щитками МГ-34. Не всем русским было суждено мгновенно погибнуть легкой смертью от взрыва, некоторые тела, и в забрызганной кровью и дурно пахнущим содержимым человеческих внутренностей рубке, и за ее пределами, еще подавали признаки жизни. Спрыгнувшие на землю немцы деловито занялись проверкой. Руководил ими обер-фельдфебель Рауль Клоцше. Живых и легкораненых он распорядился поднять и поставить на свету, а бессознательных и просто тяжелых снисходительно разрешил избавить от страданий, но гуманно, пулей, а не штыком либо прикладом.
Уцелели и могли самостоятельно, хотя бы стоять на ногах, лишь четверо; среди них так и не успевший забраться на свое водительское место в бронетранспортер Голощапов и случайно прикрытая телами товарищей от осколков и ударной волны щупленькая Журавская. Черкасов тоже выжил, но был тяжело контужен и лежал без сознания. Наткнувшийся на него молодой белобрысый фашист, рассмотрев большую комиссарскую звезду политсостава на рукаве, с наслаждением выстрелил ему сначала в живот, а потом, не дождавшись от беспамятного комиссара никакой мучительной реакции, с небольшим сожалением, что толстопузый усатый большевик совершенно не страдает, довершил дело пулей в голову. Олег, делая вид, что его шатает, оперся рукой о худенькую Настю и, не поворачивая головы, быстро прошептал ей на ухо:
— Спросят, кто — назовешься штабной машинисткой. Снайперов они не жалуют.
Один из копошащихся в груде полуживых и совсем неживых русских тел солдат вытащил и принес своему командиру уцелевшую Настину самозарядку с оптическим прицелом. Клоцше взял СВТ в руку, провел пальцем, не считая, по ряду свежих неглубоких зарубок на прикладе (десятка полтора смертей) и подошел к четверке пленников.
— Чья ест? — спросил он вполне понятно по-русски. Все молчали.
— Погиб снайпер, — откликнулся Голощапов и кивнул на беспорядочную груду тел в «ханомаге». — Там где-то. Молоденький такой парнишка был. Фамилию даже не знаю. Мы тут все случайно вместе собрались, когда из деревни убегали.
Обер-фельдфебель промолчал и что-то негромко сказал принесшему снайперское оружие солдату. Тот кивнул и принялся обыскивать стоявших пленных, выбрасывая на землю позади себя ремни с подсумками, гранаты и личные вещи из карманов. С довольным видом, распахнув Настину плащ-палатку, он снял с ее телогрейки ремень с двумя широкими кожаными подсумками и протянул, гордясь своей находкой, командиру.
— Ти сказать, снайпер ест мертф? — издевательски улыбнулся Клоцше, отстегнув застежки тяжелых подсумков (в одном лежали два набитых магазина, а во втором один магазин через кожаную перемычку соседствовал с четырьмя полными мосинскими обоймами), и подходя ближе к Олегу. — А фроляйн просто носьит патронен? Русишь шютник? Ильи обманьсчик?
— Рауль? — внезапно спросил осмелевший Голощапов, всмотревшись в показавшееся знакомым лицо под низко надвинутой каской.
— Что? — удивился немец.
— Я говорю, зовут вас как? Рауль?
— Рауль, — кивнул озадаченный обер-фельдфебель. — И что? Ми знакоми ест?
— Было дело, Рауль. В Польше. В 39-м. Поездка в Люблин… Рана твоя как? Уже не беспокоит?
Клоцше передал ремень с застегнутыми подсумками солдату, снял с левого плечевого ремня плоский фонарик и направил широкий луч прямо на зажмурившегося Голощапова. Всмотрелся, хмуря брови:
— Хельге? Ольег?
— Он самый… Слушай, Рауль, будь мужчиной. Не трогай девчонку. Меня, если хочешь, пристрели. А ее не трогай. Она, знаешь кто?
— Кто?
— Жена Иванова. Командира моего. Он тогда броневиком нашим командовал. Помнишь? (Клоцше кивнул, Настя непонимающе зыркала то на Олега, то на непонятного немца).
— Жена твоефо Ифанофа стреляйт дойчлан зольдатн.
— А я, ты думаешь, чем занимался с конца августа? Перевязывал всех встреченных раненных немецких фельдфебелей и на мотоцикле к своим отвозил?
— Мне нет нужно напоминайт, как ти менья спасайт. Я фсе помнить. Ти фоефать броньефик?
— Нет, — покачал головой в обычной пилотке, но одетый по-прежнему в черный танкистский комбинезон, не считая нужным скрывать свою воинскую специальность Олег. — Я танкист. Заряжающий. Или, как раньше называли, командир башни. На мне ваших германских жизней — ей, дурехе неумелой, за год не настрелять. Не убивай ее. А?
— Папиэ, докумэнт, — протянул широкую ладонь к Насте Клоцше.
— Отдай ему, — посоветовал Голощапов. Настя достала из внутреннего кармана гимнастерки несколько небольших обклеенных разноцветным коленкором книжечек. Клоцше принял и, подсвечивая себе фонариком, просмотрел. Там была и выдающая Журавскую с потрохами красноармейская книжка без фотографии, но с ее воинской специальностью, и удостоверение на знак «Ворошиловский стрелок» II-й степени, и комсомольский билет, и письма с фотографиями. Письма и фотографии обер-фельдфебель вежливо вернул и ткнул пальцем в замеченный под плащ-палаткой и расстегнутым ватником на небольшой плоской груди девушки значок с мишенью под красной звездой.
— Сньять, — негромко велел он. Олег кивнул, и Настя плохо слушающимися пальцами принялась откручивать над левым карманом гимнастерки свое заслуженное еще в мирное время в Осоавиахиме достойное отличие. В условиях плена — опасное. Клоцше повесил обратно на левый плечевой ремень фонарик и сильными пальцами разорвал все три книжечки на несколько мелких кусочков, а обрывки аккуратно втоптал широким сапогом в рыхлую грязь. Туда же последовал и протянутый девушкой значок. Ничего больше не сказав, обер-фельдфебель повернулся и зашагал прочь, что-то походя буркнув своим подчиненным. К пленным подошли два немецких солдата с карабинами в руках и непонятными словами, а больше прикладами, вполне доходчиво объяснили, что им нужно идти в деревню.
Танк Иванова оторвался от преследования, во всяком случае, фар догоняющих панцеров сзади видно не было, как-то незаметно кончились и безбожно давимые противники спереди. Проехав относительно ровное поле, Гурин вывел машину к широкой ложбине между разновеликими холмами, поросшими, похоже, виноградниками. Остановились. Иванов высунулся в люк с биноклем и с трудом огляделся. Горящая техника осталась позади, луна еще только поднималась на очищенный от облаков небосклон и кроме собственной приглушенной брезентовым чехлом фары и золотых гвоздиков прибитых к небесной тверди звезд других источников света в их распоряжении, к сожалению, не существовало. Так ничего толком не рассмотрев, ни в бинокль, ни без него и, не желая, в тоже время, демаскирующее демонстрировать яркость собственной фары, Иванов скомандовал Коле двигаться между холмами на юг. Медленно. Сам при этом так и остался стоять в башенном люке.
Между холмами обнаружилась проселочная дорога с глубоко выбитыми колеями — идти машина стала легче, чем по полю. Дорога поворачивала, огибая левый холм и примерно в нескольких сотнях метров впереди Иванов заметил редкую россыпь огней, велел остановиться и внимательно осмотрелся. Какое-то селение, небольшое, на карте, если он правильно сориентировался, даже без названия. Хутор, что ли? Соваться туда не хотелось, там вполне могли быть немцы или венгры. Слева от хутора поднимался еще один холм, уже покрытый не виноградником, а лесом. Справа, вроде, помех нет. Дорога, по которой они ехали, вела к хутору, пришлось снова сходить на перепаханное поле и ползти медленнее, благо, широкие гусеницы это вполне позволяли. Уже почти обогнув по широкой дуге еще не спавшее селение (возможно, из-за вооруженных постояльцев), тридцатьчетверка снова выкарабкалась из рыхлой грязи на хоть и грунтовую, но дорогу и пошла значительно резвее.
Приглушенная фара слишком поздно осветила замерший прямо посреди дороги, очевидно, застрявший из-за какой-то поломки T-II. Перед танком стоял и просительно махал руками немец. За скупо светящей в глаза фарой он не мог рассмотреть силуэт приближающейся машины, но никого другого лязгающего здесь гусеницами кроме панцера родного вермахта встретить, очевидно, совершенно не ожидал. Иванов тихонько сообщил экипажу новости, остановил танк, не доезжая нескольких метров, и попросил подать автомат.
Довольный подъехавшим, как он считал, товарищем, подошел немец, продолжая лопотать что-то не вполне понятное молчавшему Иванову, хоть и в довольно скромной мере, но заранее освоившему еще до войны язык потенциального противника. Свою ошибку он понял, только зайдя за светящую вперед фару. Слишком уж не похож был облик остролобого полукруглоголового и длинноствольного танка русских на германские прямоугольные коробки. Немец отшатнулся назад и лапнул за висевшую слева на животе большую кобуру.
— Найн! — громко запретил ему Иванов, поднимая к плечу автомат с уже откинутым прикладом. — Хенде хох! Их вере шисн. Капитулирен.
Немец быстро оценил обстановку и послушно поднял руки.
— Ком хиа, — позвал Иванов. Немец приблизился. — Во зин ди камарадн (где товарищи)?
— Их бин алайне (я один), — покачал головой немец.
— Вилст ду либн (жить хочешь)? — спросил капитан.
— Йа, — кивнул немец.
— Бетроген (обманул) — капут, — предупредил Иванов, покачав автоматом, как будто трясущимся от очереди.
Наружу из люка заряжающего выбрался Витя Ершов с наганом, одолженным ему Минько, в одной руке и фонариком в другой и боязливо отравился на осмотр замершего посреди дороги мелкого панцера. Немец не обманул: в тесной броневой коробке больше никого не было. Ершов вернулся и снял с немца ремень с парабеллумом.
— Что будем с ним делать, товарищ капитан? — спросил Ершов, поигрывая револьвером, ненавязчиво намекая, что проще всего — пристрелить.
— Для начала я его расспрошу, — ответил Иванов, — пусть лезет на танк.
Немец быстро понял, что от него хотят, и забрался на надгусеничную полку. Иванов достал палетку с картой и, подсвечивая фонариком, ломаными фразами, дополняя слова жестами, уточнил, где именно они сейчас находятся и где, по сведениям немца, подразделения вермахта и мадьяр. Танкист-ефрейтор знал мало. Или прикидывался таковым. Их танк сломался, и его командир отбыл с попутной крестьянской телегой за помощью. Радист-заряжающий выбыл из строя еще раньше по болезни. А он простой механик-водитель и ничем дальше своего панцера не интересуется. На то офицеры есть. Назвал ничего Иванову не говорящий номер своей моторизованной дивизии и фамилию ее командующего. О планах германского наступления на этом направлении он, естественно, совершенно не осведомлен. Где сейчас проходит линия соприкосновения с русскими — тоже. В общем, совершенно бесполезный разговор получился.
— Ершов, — позвал своего нового заряжающего Иванов, — вернись к танку. Над гусеницами у него канистры закреплены. Вылей одну в башню, а другую на моторное отделение. И возвращайся.
— А поджечь?
— Я из ракетницы подожгу. Действуй.
— А с этим что делать будем, — плотоядно кивнул Ершов на все еще стоящего позади башни немца.
— А что с ним делать? Не с собой же везти. Отпустим. Не стрелять же его. Я ему, как бы, обещал жизнь. Он нам не помеха. Свяжешь по рукам и ногам и оставишь у дороги. Можешь еще рот заткнуть.
— Извините, товарищ капитан, что нарушаю субординацию и спорю с вами в боевой обстановке, но, считаю это не совсем правильным. Сейчас-то нам этот ганс не помеха. Да и потом, думаю, тоже. Но он ведь максимум к утру снова вернется к своим. А там, новый танк получит. Вполне может кого-нибудь из наших советских солдат убить. Тем или иным способом. Неправильно это — его в живых оставлять. С него ведь не возьмешь обещание, больше не воевать. Если бы еще в лагерь военнопленных можно было бы его отправить, тогда — да. Согласен.
— Ишь ты какой, красноармеец Ершов. Сильно наперед думаешь. Прямо не тактик, а стратег. Как в той сказке, где одна «мудрая» девица дофантазировалась до того, что, еще толком не познакомившись с парнем, уже мысленно хоронила рожденного от него ребенка и по этой причине ревела. Ладно, если ты хочешь, чтобы этот конкретный немец больше против Красной Армии не воевал — просто покалечь его. Прострели ему, скажем, колено. И всех делов. Действуй. Но сперва займись танком. Хотя… Если думать по твоему методу, то он и одноногий может быть причиной смерти кого-нибудь из наших. Скажем, в инструкторы пойдет, других учить. Или, поступив на какую-нибудь работу, где его хорошо сгибающаяся нога не обязательна, даст возможность призвать в солдаты до него там работавшего ганса, а уже тот, в свою очередь, убьет красноармейца. Нет, Ершов. Не мучайся дурью от таких тяжких раздумий. Просто свяжи его и все. Не мелочись. Мы сегодня, в том числе и с твоим участием, столько фашистов накромсали — этот один погоды не сделает. Действуй. Мы ж не звери. Не фашисты какие-нибудь.
Ершов, перед тем, как обстоятельно облить танк бензином, быстро обыскал его, прихватив моток электрического кабеля из ящика со всякой дребеденью и какую-то тряпку. Иванов согнал немца на землю и велел Гурину сдать на десять метров назад. Пока Ершов крепко стягивал руки и ноги положенного в двадцати метрах от дороги лицом в землю немца и затыкал ему кляпом из тошнотворной промасленной тряпки рот, капитан метким выстрелом из ракетницы поджег подготовленный к аутодафе панцер.
Объехав по перепаханному полю бодро и ярко занявшийся костер, тридцатьчетверка вернулась на проселок и уверенно поползла дальше. Дорога втянулась в небольшой, если верить карте, лес. При выезде из него до Иванова, по-прежнему стоящего в башне, донесся невнятный гул. Коля сбавил газ и медленно перебирающий траками танк выбрался на открытое пространство. Через сотню метров проселок впадал в дорогу, по которой опять же на восток тянулась плотно сбитая вражеская колонна. Луна успела подняться повыше, и видимость теперь была относительно достаточная. Даже без бинокля отчетливо просматривались впряженные цугом упряжки лошадей, влекущих закрепленные на передках пушки и запряженные парами четырехкопытной тягловой силы груженые фургоны.
«Ох, немцы и войск стягивают, идут и идут», — подумал капитан и решил в этот раз атаковать без предварительной стрельбы — снарядов оставалось, мягко говоря, не густо. И тяжелый танк не спеша пополз наперерез колонне. Немцы, как и их давешний одинокий гусеничный собрат, совершенно не беспокоились при его появлении, считая, что с этого направления могут выползти лишь панцеры вермахта. И зря.
Советский танк, повернув пушку назад, медленно подъехал к перекрестку, видя, что он не останавливается, и, посчитав это обычным хамством возомнивших о своем привилегированном положении танкистов, к ним навстречу спрыгнул с подводы какой-то ганс и стал на пути, гневно размахивая руками. Иванов скрылся в башню, захлопнув за собой люк, и Гурин резко добавил газ, рывком бросив тяжелую машину на плотно забитую врагами дорогу и сворачивая налево. Приземистая и широкая гусеничная машина, не открывая огня, пошла жадно подминать под себя, разбивать или (кому везло) всего лишь сталкивать в бок запрудившие асфальтированное шоссе артиллерию и обозы.
Что происходит позади, несмотря на раздавшееся перепуганное лошадиное ржание, людские вопли, хруст, скрежет и рев форсированного дизеля не сразу поняли передние немцы, и тридцатьчетверка успела изрядно «пережевать» своими гусеницами и подмять тяжеленным корпусом немало военной техники вермахта, от полевых и противотанковых пушек до патронных двуколок, походных кухонь и подвод с боеприпасами, снаряжением и провиантом. Изрядно доставалось и несчастному конскому составу; люди, большей частью, успевали спастись бегством.
Позади разогнавшегося танка, как после асфальтового катка, оставалась широкая примятая полоса искореженных перемешанных разновысоких обломков, местами залитых черной, в основном, лошадиной, кровью. Весть о русском нападении, наконец, обогнала безжалостно громящую колонну тридцатьчетверку. Ездовые, сталкиваясь с соседями, бешено нахлестывали многоконные упряжки, заранее спеша убраться с полотна дороги и спастись от неодолимого русского чудовища; им помогали товарищи, тянувшие лошадей в сторону под уздцы, бьющие руками и карабинами по хвостатым круглым крупам и подталкивающие пушки. Но убраться с дороги успевали отнюдь не все, и очередные, часто покинутые возницами, фургоны, пушки и орудийные передки покорно ложились, превращаясь в бесполезный хлам, под неумолимо наваливающуюся на них разогнавшуюся больше чем 30-тонную бронированную машину.
Немцев охватила паника. Толком никто ничего не понимал. Сколько русских? Откуда взялись, можно сказать, в тылу обозов вермахта? О сопротивлении если кто и думал, то не имел к этому средств. Бросать по одной гранате, знали, что бесполезно, готовить связки — не успевали. А если кто и мог дать хоть какой-нибудь маломальский отпор, например расчеты легких пехотных и противотанковых пушек, то они не успевали сняться с передков и перевестись в боевое положение, как или были раздавлены, или бешеный враг уже проломился, сея непоправимые разрушения, мимо.
Когда один расторопный унтер-офицер, не попавший со своим противотанковым орудием под неумолимый русский каток, заставил свой не разбежавшийся расчет закатить легкую пушечку обратно на дорогу, и уже готовился выстрелить иванам в корму — прилетевшая первой от недремлющего Минько осколочная граната, хоть и разорвалась, не долетев более десяти метров, отбила у него всякую возможность продолжать неравный поединок.
И вот дорога впереди неожиданно опустела. Лишь по обе стороны от шоссе, застревая в грязи, с трудом отползали, понукаемые кнутами лошадиные упряжки. Иванов велел Гурину больше не отвлекаться, на обочину не съезжать и двигаться строго по асфальту. У него подспудно появилось чувство, что удача не может длиться вечно. Две в одиночку разгромленные на большом протяжении в хлам фашистские колонны — не нужно переусердствовать, полагаясь на свою полную неуязвимость. Пора и о скромности вспомнить. Оставить немцев и для остальной Красной Армии. Не в одиночку же им Будапешт брать? Так, глядишь, и пупок от перенапряжения развяжется.
Они проехали еще пару километров по удобному асфальтированному шоссе, ведущему, судя по компасу, на юго-восток и Иванов, что-то впереди не увидев, а, скорее, почувствовав или даже предположив, приказал резко съехать вправо и, не останавливаясь, двигаться на юг прямо по бездорожью. Интуиция его не подвела и на этот раз. По обе стороны от дороги, на расстоянии в полкилометра успела развернуться к торжественной встрече с ним батарея 105-мм легких полевых гаубиц. Встреча не состоялась. Встречаемая сторона постыдно, но не испытывая совершенно никаких угрызений совести, сбежала, вынудив сторону встречающую вместо того, чтобы двигаться по шоссе навстречу русским, прождать на месте бесполезной засады еще довольно длительное время.
Танк Иванова, больше никого не встречая, пер напрямки через слегка подымающее свой дальний край поле, пока не приблизился к тянущимся в обе стороны деревьям. Остановились осмотреться. Фару выключили. Обзор из люка ничего не дал. Иванов позвал с собой Ершова и, прихватив автомат, пошел к недалекой посадке. За неширокой посадкой через заросший травой луг просматривалось слабо оконтуренное луной очередной село. Окна в домах не светились. По дороге вдоль спящего или притворяющегося таковым села в восточном направлении тянулась пехота. Сплошным потоком. Кое-где тесные ряды солдат перемежались повозками и артиллерийскими упряжками. Параллельно стрелкам понуро кивая головами, лошади несли верховых, очевидно, офицеров. Судя по фасону виднеющихся кое-где на головах пилоток — это были венгры.
В боеукладке оставалось лишь четыре бронебойных выстрела и два осколочно-фугасных. Негусто, очень мягко говоря. И семь полных дисков к спаренному пулемету. В полной сохранности, правда, были ленты к ДШК. Но стрелять по многочисленной пехоте, торча снаружи — довольно опасно и глупо. Самого убьют весьма быстро. Давить гусеницами? Сколько-то раздавишь — остальные просто разбегутся — это вам не повозки с лошадьми. Такая овчинка явно не стоит своей выделки. Здесь, за деревьями торчать — тоже смысла особого нет. Как развиднеется — кто-нибудь может и панцеры вызвать. И чем от них отбиваться? Что было дальше к югу, Иванов не знал: его карта на этом заканчивалась. Их танк сейчас, как сказочный древнерусский витязь на перепутье: куда не пойдешь — везде или немцы или венгры. Прорываться по этой дороге в восточном направлении, конечно, можно. Стоит выехать и раздавить десяток гонведов, как остальные сдрыснут в стороны, как тараканы при включении света. Но где-нибудь впереди кто-нибудь успеет отцепить пушку от передка и в упор садануть им в бок. Броню, может, и не пробьет, но гусеницу разворотить можно запросто. А наружу чинить не выберешься. И все. Пишите письма. В смысле, похоронки.
И Иванов решил спокойно пересечь шоссе (раздавив только небольшое количество невезучих венгров, которые попадутся на пути гусениц) проехать еще южнее и попробовать свернуть на восток по какой-нибудь следующей незанятой дороге. Если таковая где-нибудь все-таки найдется. Проезд через неширокую посадку обнаружился в ста метрах правее. Танк выполз на кривенький колдобистый проселок и на малой скорости, чтобы не вспугнуть раньше времени тянущуюся по поперечной дороге пехоту, в полную силу подсвечивая впереди себя фарой, пошел на сближение. Иванов велел Коле начинать разгон только в десяти метрах и давить, лишь тех, кто подвернется, не виляя по сторонам на более лакомые цели в виде орудийных упряжек или подвод. Сейчас дело не в количестве раздавленных венгров и их снаряжения. А Гене он запретил стрелять, даже из пулемета. Если не будет какой-нибудь действительной угрозы. Боеприпасы следует поберечь.
И они приблизились к дороге. Коля еще не успел добавить газ, как венгры, приняв их, очевидно, за немцев, послушно и без всякой ожидаемой паники раздались в стороны, освобождая широкий проезд: передние чуть ускорились, а задних, повелительно крича и размахивая свободной от повода рукой, задержал вставший поперек дорожного полотна всадник. Иванов крикнул в ТПУ, чтобы Колька не ускорялся и теперь не вздумал никого давить. Без шума пройти — тоже полезно. Офицер, придержавший задних гонведов, выпрямился в седле, гордо поднял подбородок и отдал честь проезжающему мимо танку. Но когда он увидел его сбоку, уже не ослепленный фарой, — отвесил челюсть под тоненькими усиками. Особенно, надо думать, его впечатлила отчетливо темная даже при блеклом лунном свете пятиконечная звезда на полукруглой башне.
Но русский танк не стрелял и никого не давил, полз себе спокойно мимо и полз, как будто, так и надо. Бросать на него своих подчиненных венгерскому офицеру не захотелось; ни под гусеницы, ни на верх, в явно самоубийственной попытке оседлать. Получить болезненный пистон от собственного командования за вежливый и глупый пропуск врага без малейшей попытки его остановить (а кто-нибудь из также рассмотревших советскую звезду доброхотов обязательно донесет) — не хотелось не меньше. И он молниеносно принял снимающее с него всякую ответственность решение. Во всяком случае, на ближайшее время. Опустив руку, отдававшую честь, офицер отъехал с дороги, делая жест солдатам, продолжать движение и громко крикнул, перекрывая рокот еще не удалившегося дизеля и лязг гусениц: «Германцы трофей захватили. К себе везут. Исследовать».
Танк, тишайше преодолев шоссе, хотя у некоторых в экипаже безбожно чесались руки уничтожить хоть сколько-нибудь, перепугав остальных, следовал проселком. Довольно долго следовал, никого не встречая. Проехали еще одно спящее село, вызвав только заливистый брех собак по дворам, обминали холмы поросшие лесом и просто небольшие перелески. Никого. Ни техники, ни конных, ни пеших. Даже никаких опорных пунктов, сооруженных хоть на скорую руку, и то не встречалось. Перевалив вершину очередного холма они, уже слегка расслабившиеся длительным отсутствием противника, не остановились, как делали это прежде, чтобы разведать обстановку, и внезапно выскочили над длинной колонной кавалерии, мерной поступью идущей понизу по дороге. Затормозили, раздумывая, не дать ли, пока не поздно, задний ход.
Колонна шла на рысях — не шагом, как позапрошлая. Параллельно с бесконечными рядами конников тянулись орудийные упряжки, подводы и двуколки. Что Иванов, рассматривающий многокопытную змею в бинокль отметил не сразу, так это головные уборы и верхнюю одежду всадников. Твою мать! Папахи? Бурки? И скачут-то в противоположном направлении. Не на восток. Видно, устал за прошедший день, да уже и часть ночи. Совсем внимание ослабло. И соображение. Неужели наши? Противотанковые пушки, положим, и у немцев похожие, а вот родные максимы в подводах ни с чем не спутаешь. И силуэты ДШК на высоких треногах, уставившиеся в черное небо характерными дульными тормозами, тоже о чем-то говорят.
Их танк с так и не выключенной фарой (медленнее стал соображать измучившийся за рычагами Гурин) заметили. Не прекращая общего движения, на пологий холм понесся, заходя с левого борта, десяток всадников; от бурок они освободились заранее, короткие автоматы Судаева и более длинные Симонова передвинули на грудь. Не дожидаясь результата разведки, четыре орудийных упряжки дружно съехали с дороги и их спрыгнувшие расчеты быстро и ловко принялись снимать с передков низенькие противотанковые пушки. На бойцах артиллеристах Иванов рассмотрел полукруглые красноармейские каски. Сомнений больше не осталось, и он приказал погасить фару, а ему передать что-нибудь белое: полотенце, платок или портянку. Еще пальнут ненароком, олухи копытные, и гусеницу порвут или самого вместе с крышкой люка напрочь снесут к такой-то матери. Обидно будет.
Разведка взлетела на холм, часть, замедлившись, двинулась дальше, высматривая, нет ли у застывшего на вершине танка попутчиков, а остальные, тоже насторожившись и уже придерживая разгоряченных коней, пошли на сближение. То, что танк не поворачивал в их сторону башню, обнадеживало. Силуэт им тоже был знаком.
— Эгей, казаки, — закричал Иванов, размахивая над головой когда-то белым полотенцем Минько. — Не стреляйте! Мы свои! Из 36-й бригады.
Казаки слегка расслабились, но автоматы они все еще направляли в сторону размахивающего хорошо заметным белым флагом человека, хотя пальцы со спусковых крючков и отвели. Приблизились вплотную. Иванов, не дожидаясь, бросил внутрь башни полотенце, выбрался наружу и спрыгнул на землю. Поймал под уздцы чуть ли не тычущуюся в него разгоряченную и дышащую теплым паром лошадиную морду и с усмешкой попросил:
— Слышь, казак, придержи свое транспортное средство — затопчешь. Я ж на тебя танком не наезжаю.
— А ты кто таков будешь?
— Капитан Иванов. Командир 1-го танкового батальона, 36-й танковой бригады, 15-го танкового корпуса.
— И откуда вы здесь взялись? А, капитан? Вас здесь быть не должно. Заблудилися, али как? И где ваш остальной батальон?
— Боец, сначала представьтесь, — расправил большими пальцами комбинезон под ремнем Иванов и раздвинул неширокие плечи. Ему не понравилось нагловатое панибратство чубатого казака в плоской светлой кубанке.
— Я-то? — опять якобы невзначай подтолкнул шенкелями коня вперед бравый казак.
— Ты-то. Я себя назвал. Что танк — советский — сам видишь, если со зрением порядок. И с умственным развитием тоже. И лошадь на меня не толкай! Мать твою перемать; оглоблю твоей кобыле под хвост, а потом этим же концом тебе в глотку аж до седла; чтоб тебя самого подковали гусеничными траками; чтоб ты своей жеребой кобыле уши обрубил в первой же сабельной атаке; чтоб ты, как немца повстречаешь, от храбрости так ветры пустил, что седло треснуло; чтоб у тебя, когда после перепоя заснешь, бурку моль поела и чубом с усами закусила, чтоб ты, как до ветру пойдешь, забыл штаны снять, чтоб…
— Ладно, будя, товарищ капитан, — белозубо засмеялся шебутной казак. — Лейтенант Кобза. Командир разведвзвода 43-го кавполка 50-й кавдивизии. Кубанской. Прошу жаловать — любить не напрашиваюсь. Вижу-вижу, что вы свои. Уже и пошуткувать с вами нельзя — сразу серчаете. Так откуда вы здесь взялись-то?
— Мы в деревне за Пилишем, Монориерду называется, два дня оборону держали. Шоссе на Будапешт стерегли. Стрелковый полк, отдельный мотострелковый батальон, артиллерии немного и мой танковый батальон: все восемь танков на начало боя. Всё ждали подхода основных сил. Не дождались. Раздавили нас. Мы вот, отступая, сюда выбрались. Вас встретили. А ты, чубатый усач, изгаляешься, словно фашист какой.
— Ладно, «броня крепка», не обижайся, остынь малёхо. Кстати, к твоему сведению, у меня жеребец, а не кобыла. Разницу в их сущности и строении понимаешь? Га? Если тебе темно и не видишь, разрешаю пощупать.
— А еще кому я могу пощупать? Сапогом? Или лучше гусеницами? Так у нас между траков полно и конских, и людских ошметков застряло, когда мы фашистскую колонну «щупали». Можешь самолично шашкой выковырять, Убедиться, если не веришь.
— Будя, капитан, не кипятись. Не самовар. Ты верхом ездишь?
— А ты танк водишь?
— Понял. Раз танкист не скачет к комполка, придется за комполка посылать. Гриня (обернулся к своим), дуй к Елисеичу. Разговор наш слышал, передай. И пусть Елисеич, если захочет с капитаном потолковать, сюда сам двигает. Марш, марш!
Молодой казак лихо развернул коня, гикнул и умчался вниз по косогору, рискуя сломать шею и себе, и своему прыткому транспортному средству.
— Капитан, вниз тут съехать сможешь? — улыбнулся чубатый лейтенант, — пушку не погнешь? Чтобы моему командиру к тебе наверх не взбираться?
Осторожно спустившись к плотно запруженной конницей дороге и остановившись, чтобы не мешать движению, еще перед обочиной, изможденные двухдневными боями, маршем по бездорожью и почти не спавшие уже вторую ночь танкисты и примкнувший к ним артиллерист вылезли из машины наружу и, наконец-то, вздохнули с облегчением. Соединились со своими. Накатилась невольно смыкающая глаза усталость. В ожидании незнакомого комполка они сели рядком возле гусеницы, привалились спинами к грязным опорным каткам и дружно задремали. Возникшая за последние недели полезная привычка: уделять каждую свободную минутку отдыху, чтобы потом, по мере необходимости, быть бодрым дольше возможного, сработала и сейчас. Хорошо, не нужно никого в карауле оставлять — вокруг свои…
— Капитан, — не очень вежливо потолкал Иванова по ноге своим щегольским сапогом с малиново звенящей шпорой невысокий, с глазами навыкате, усатый, но в отличие от лейтенанта Кобзы не чубатый казак в бурке и неизменной кубанке. — Просыпайся. Некогда мне.
Иванов помотал головой, потер кулаками воспаленные глаза и поднялся. Остальные танкисты, слегка размежив веки, решили, что их разговор начальства не касается, и снова клюнули чумазыми носами — досыпать. Иванов представился и вкратце доложил о событиях двух дней боев вокруг придорожной деревеньки. Насколько он владел информацией. Предъявил документы. Свои, танка и дремлющих подчиненных, показал на карте примерный путь машины и движение встреченных вражеских колонн по дорогам. Собеседником его оказался не комполка Елисеич, как обещал лейтенант Кобза, а замначальника дивизионной разведки Жердяев в чине капитана. Ну, Иванову-то, какая разница, с кем общаться? Выбирать не приходилось. Мы не гордые. Кого прислали. Иванов, не считающий себя опытным физиономистом, тем не менее, почувствовал, недоверие кавалериста к его рассказу о погромах, учиненных его экипажем в двух вражеских колоннах. Ладно. Проглотим и это. Не за ордена воюем.
Закончив рапорт, Иванов в свою очередь попытался разузнать, что вокруг него твориться? Почему полк Кучкина полег, не дождавшись наступления «основных сил»? Куда так торопятся казаки? Где затерялся его танковый корпус или хотя бы бригада? Но Жердяев был скуп на слова. То ли не до конца доверял, то ли не считал нужным делиться с незнакомыми танкистами, по его мнению, секретной информацией. Тоже проглотим. Что дальше? Что теперь экипажу делать? Следом за конницей двигать? Мы можем, хотя, и на ходу засыпаем. Только снарядами поделитесь. Своих практически не осталось. У вас на вооружении полковушки есть. Видели. Вот нам бы хоть по паре ящиков из их боекомплектов. Бронебойных и осколочно-фугасных. В снарядах прижимистый капитан отказал — самим едва хватает. Ехать за собой тоже не разрешил — шум мотора, видите ли, может демаскировать конницу. Твою ж дивизию кубанскую, какие мы нежные. Цокающую тысячами подков по асфальту кавалерийскую дивизию может демаскировать один единственный танк. На вопрос, и что он им тогда посоветует делать? Капитан все-таки смилостивился сообщить, под большим секретом, что следом за конницей через время покажутся и танки. Какое именно соединение — говорить не в праве, а вдруг они до этого к противнику в плен угодят?
— Растудыть тебя оглоблей, капитан, — не удержался Иванов. — Так, может, нас правильнее всего, на всякий случай расстрелять? А? Прямо здесь. У танка. А то вдруг мы, пока вы уже ускакали, а танки еще не подошли и впрямь в плен сдадимся и все фашистам про твою кавалерию расскажем. А?
— Смотри, танкист, дошутишься, — покачал головой недоверчивый конник. — Можем и расстрелять. Война все спишет. Ладно. Ждите здесь свои танки. А мне некогда.
Вредный капитан не вскочил, а медленно взгромоздился в седло, придерживаемого под уздцы молодым казачком спокойно стоящего коня и также спокойно поехал вдоль колонны вперед. Лихой лейтенант Кобза задержался.
— Слышь, танкист, — нагнувшись с седла, доверительно спросил он. — Тебе, я слышал, снаряды нужны? К полковым пушкам?
— Очень, — кивнул Иванов. — Поиздержались мы в дороге. По нескольку штук сейчас в наличии. Если с противником повстречаемся — считай, только в качестве трактора воевать и сможем. Давить и топтать.
— Ты на нашего капитана не обижайся. Характер у него такой. Недоверчивый и прижимистый. А свое дело он знает туго. Ладно. Помогу я тебе. Вышли к дороге двух своих хлопцев. Я договорюсь. По ящику снарядов вам скинут. Тех и тех. Не обеднеем. Для одной победы воюем. А патроны требуются?
— Тоже пополнить не мешало бы. Ящик. Винтовочных.
— Цинк гарантирую, а ящик — посмотрим. Трофеи у тебя какие-нибудь лишние есть? Чтобы мне легче было с артиллерией договариваться.
— Парабеллум в кобуре могу предложить. Только что у ганса одного на дороге отобрали. Знал бы, что для пополнения боекомплекта мне нужно будет трофеями расплачиваться — набрал бы еще.
— Не кипятись — не себе прошу.
Лихой лейтенант, подхватив жесткую черную кобуру, свистнул своим разведчикам, они развернули коней и умчались, только комья земли из-под копыт. Иванов послал к дороге зевающих Минько и Ершова, Гурину разрешил продолжить дремать — больше всех на марше устал. И действительно, минут через пять прямо на ходу с одной подводы, чуть придержав лошадей, небрежно передали на обочину два зеленых деревянных ящика и запаянный цинк. Не подвел казак.
Как бы ни хотелось спать, пока внизу тянулась конница, и они были в относительной безопасности, Иванов велел обслужить танк. Обслуживали все вместе: пробанили пушку, почистили пулеметы, Коля, присвечивая фонариком, осмотрел двигатель и ходовую. Из траков, очищая грязь, выковыряли клочки шинельного сукна, обрывки лошадиной шкуры, длинных конских волос и явно человеческие фрагменты.
— Капитану б тому недоверчивому показать, — хмыкнул Коля, отбрасывая в сторону сапогом перепачканные землей вещественные доказательства своего геройского пути.
Торчать всю ночь на открытом месте не хотелось. Мало ли, когда еще обещанные танки подойдут. А ну как сперва кто-то нехороший объявится? Опять бегать? Когда обслуживать танк закончили, Иванов послал Ершова сбегать к нечетко просматриваемой в отдалении то ли группе кустов, то ли деревьев. Оказалось — на пригорке над дорогой — небольшая рощица. Переехали туда, подрубили несколько деревьев с краю, заехали в середку, бросили на срубленные ветки брезент и расположились по трое спать — один по очереди караулил.
Когда подошла очередь дежурить Гурину, конница уже прошла, дорога внизу опустела. Чтобы не заснуть, накинувший поверх комбинезона стеганый ватник Коля прохаживался с автоматом на груди вокруг танка, спускался к дороге, прислушивался. Где-то севернее, откуда они прорвались, и восточнее, погромыхивало; временами небо озарялось далеким нервно пульсирующим багрянцем. Луна уже сошла, небо потихоньку серело, блекли и растворялись до следующей ночи звезды. Озябший от опустившегося тумана Коля пританцовывал, от курения уже горчило во рту — хлебнул воды из фляги. Захотелось кушать, но лезть в танк — это грюканьем бессовестно разбудить отдыхающих товарищей. Вспомнил, что возле их лежбища вроде бы оставалась вскрытая и недоеденная жестянка мясных консервов. Нашел. С аппетитом доел.
Все больше громыхало. Севернее в восточном направлении потянулись воздушные вражеские армады. Кто выше летел, кто ниже. Краснозвездные соколы не появлялись. Грозный гул отдаленных взрывов усилился. На несколько мгновений показавшись над горизонтом, куда-то спикировали огненно-дымные хвосты многочисленной стаи эрэсов. Еще и еще. Не один дивизион «зось» там проснулся. Никак не один. Все добавляла и добавляла голосов и сотрясения земли артиллерия. Уже и не понятно, чья и откуда. Завтракающему возле своего охраняемого танка мехводу не понятно. В штабах, там, наверное, знают. Ну и пусть их.
Пока Коля насыщался, снизу, от дороги, послышались приближающиеся с востока шаги многочисленных ног. Он подобрался к краю посадки и осторожно выглянул из-за кустов: по дороге пешим ходом потянулись солдаты. Форма говорила отчетливо: венгры. В том же направлении, что и казачья конница. Но как-то они неправильно шли. Разболтано и устало. Ряды неровные, смешались. Оружие несли, кто на ремне, кто на плече, а у кого и вообще его не было заметно. Шинели у некоторых распоясаны. С головными уборами тоже полный разброд. Среди пехоты медленно и жалостливо ползли тяжелогруженые подводы, но забитые не ящиками с боеприпасами или, скажем, пулеметами-минометами, а сидящими и лежащими вповалку раненными — покрытые темными пятнами белеющие в сером сумраке бинты сомнений не оставляли.
Сложив два и два, Гурин быстро сделал вывод, что гонведы, скорее всего, изрядно получили по сопатке от прорвавшихся красных конников или еще кого и теперь, разбитые, отступают. Вполне вероятно, что сзади им дышат соляркой в ссутуленные спины родные долгожданные танки. Хотя ни гул моторов, ни скрежет гусениц, как Коля не прислушивался, даже наушник шлемофона приподнял, — все не доносились. Командира он пока будить не стал. Пускай, спит, что ему эти удирающие венгры? Следуют пешим драпом в тыл — и пусть их. Не наше это дело. Пока они нас не трогают. Конечно, если тришечки подъехать вперед, и сверху ахнуть в это еле бредущее стадо парочку осколочных «гостинцев» (больше не успеть — разбегутся), а потом подогнать отстающих или залегших из спаренного пулемета… Ух, накрошили бы! Хотя, те слезы, что им скинули на обочину артиллеристы, годятся не для нападения на кого-то, а лишь на случай обороны. Ладно, пускай идут с миром и мимо. Все равно впереди их уже казаки подковами цокают. Никуда они на хрен не денутся.
Но некоторые венгры рассудили по-другому. От расхристанной колонны отделилась небольшая, десятка два, группа солдат, сошла с дороги и непонятно зачем устало поплелась вверх к небольшой посадке, где мирно, никого не трогая, отдыхала тридцатьчетверка. Мать-перемать! Гурин тихонько, стараясь не хрустеть перегнивающими среди травы отпавшими ветками, кинулся поднимать экипаж.
Проснулись быстро и также быстро, стараясь не лязгать железом, забрались на свои места. Иванов велел пока не заводить двигатель, но все необходимые операции для молниеносного запуска выполнить, пушку зарядить осколочным и тихонько повернуть ручным приводом в примерном направлении, где, по словам Коли, должны были углубиться в посадку зачем-то отколовшиеся от общей толпы гонведы. В двух словах по-быстренькому обсудили ситуацию. Гурин предлагал на скорости проломиться из посадки вперед (деревья не толстые, машина повалит) и, пока противник не раскумекает, что к чему, вмазать по колонне и разогнать к такой-то венгерской богоматери, как тараканов светом. Более прагматичный Минько советовал завести мотор и спокойно, не ввязываясь в бой, отступить самим — пешие мадьяры, к тому же, если верить Коле, в беспорядке тикающие, за ними гоняться не будут, ясен пень. Ершов, как временный член экипажа, скромно молчал, хотя был согласен с Геной — воевать (может, спросонья?) ему не хотелось.
Но у Иванова сложился в голове свой план, который, правда, мог претвориться в жизнь, если Иванов правильно понял, зачем венгры откололись от своих. Все прильнули к смотровым приборам. Туман, все еще слегка клубившийся понизу, в посадке уже ощутимо поредел. Видимость была достаточной. Чужие шинели замелькали среди кустов и деревьев примерно там, где Гурин и говорил. Внезапно танк заметили. Отпрянул за дерево один гонвед, сорвал с плеча винтовку другой, замер уставшим телеграфным столбом третий.
— Заводись, — велел Иванов. — Медленно на первой вперед. Не стрелять.
Тридцатьчетверка пыхнула назад серым клубом дыма, дизель сердито заурчал, и массивная машина угрожающе тронулась с места. Захваченные врасплох гонведы повернулись и резво, как будто не поднимались только что на холм, еле волоча ноги, бросились обратно. Танк, подминая скошенной лобовой плитой молодые деревья, не ускоряясь, пополз вдогонку; трещали под гусеницами и корпусом стволы и ветки. Сбегающие к шоссе мадьяры что-то кричали, предупреждая товарищей. На дороге засуетились. Когда тяжелая машина проломилась через посадку на заросший травой покатый склон, Иванов велел на длину корпуса съехать вниз и остановиться; пушку навести на дорогу, но по-прежнему не стрелять. И просто спокойно ждать.
На венгерское воинство, смешавшееся на шоссе, внезапное появление наверху придорожного холма русского танка, оказало удручающее воздействие. Ночью через их боевые порядки уже проломилась бешеным наскоком большевистская кавалерия, подчистую расстреляв, стоптав конями и выкосив саблями только те невезучие подразделения, что находились поблизости от места прорыва, и, совершенно, казалось, не переживая за фланги, пошла на рысях вглубь страны. Прорыв гонведы, было, заткнули, растянув более тонкой линией оставшиеся войска, но потом чуть правее ударили уже русские танки. И солдаты не выдержали — побежали. Некоторые даже побросав оружие. И вот проклятые танки проклятых иванов уже здесь. Прямо перед ними. Опередили. Перехватили дорогу, сволочи. Бороться с ними бесполезно. Одно слово — необоримые чудовища. Даже пушки их броню не берут. Разве что гусеницы или катки. И прет этих русских, многие собственными глазами видели, сила неисчислимая. Даже вермахт, поставивший на колени большую часть Европы, супротив Советов с большим трудом выступает и, пока, обычно по всем фронтам проигрывает. Чтобы там офицеры и газеты не рассказывали.
И вполне логично решив, что их уже окружили и русский танк не один (он, курва такая, даже не стреляет, уверенный в собственной неуязвимости), гонведы вместо того, чтобы спешно скручивать корпуса гранат в более мощные фугасы для подрыва гусениц или просто разбегаться во все стороны, начали бросать оставшееся у большинства оружие под ноги и не смело (а ну, как не захотят их пленять, и поубивают?) поднимали руки.
Русский танк, неожиданно выползший через легко подмятые деревья на пологий склон над шоссе, остановился. Смертоносная пушка слегка приподнялась, уставившись жерлом с длинным непонятным набалдашником, совсем не похожим на дульный тормоз, прямо на толпу гонведов на дорожном полотне, и молчала, грозя неминуемой смертью. Остановились и не стали разбегаться даже те венгры, что успели уйти вперед.
— Командир, мы тут, как в анекдоте про мужика, поймавшего медведя, — сказал Минько. — Что дальше делать думаешь?
— А пусть венгры думают, — ответил Иванов. — Следующий ход за ними. Подождем. Посмотрим, что они решат. Думаю, к нам кто-нибудь выйдет. Раз уж не разбегаются и руки подняли. По сторонам глядите, чтобы вплотную к нам никто не подлез.
И он оказался прав: из толпы на дороге выбрался, судя раззолоченным петлицам, офицер с белым платком в руке, которым он рьяно размахивал над пилоткой. Офицер медленно стал подниматься по пологому склону. Иванов откинул вверх крышку люка и высунулся наружу. Венгерский ему давался очень туго, разговорника в машине не было и он решил попробовать общаться на немецком.
— Хальт! — громко скомандовал Иванов, когда парламентер приблизился на пять метров, и зачем-то добавил и так держащему над головой руки противнику: — Хенде хох!
Офицер остановился и еще выше вытянул руки. На легком ветру не слишком белая материя развернулась и реяла, как вымпел на корабле.
— Капитулирен, — сказал венгр. — Хорти капут. Гитлер капут.
— Яволь, — согласился Иванов. — Все фашисты капут.
Потом, обильно перемежая жестами коряво произнесенные немецкие и даже румынские слова, капитан объяснил офицеру, что если гонведы сложат в одно место с этой стороны дороги свое оружие, а сами перейдут на другую сторону и тесно расположатся, хоть стоя, хоть сидя, — в них никто стрелять не будет. Телеги с ранеными можно оставить на обочине. Кто хочет, может, конечно, уйти. Гоняться за ними никто сейчас не будет — некогда. Но и жизни им тогда никто не обещает. А в случае выполнения его, капитана Иванова, командира танкового батальона, условий — всем гарантируется жизнь в плену и медицинская помощь раненым. О том, что танк у Иванова здесь в единственном числе — он скромно умолчал, да и офицер его ни о чем таком спросить не догадался.
Венгерский офицер, оказавшийся тоже в звании капитана, с такими условиями согласился и поинтересовался: можно ли будет развести костры? Иванов милостиво разрешил. Гонведы действительно сбросили в несколько больших куч оружие с амуницией и расположились цыганским табором через дорогу от него. Некоторые солдаты, танкисты видели, потихоньку, стараясь не привлекать внимания, поодиночке или группами разошлись в разные стороны. У иных за плечами продолжали висеть винтовки. Препятствовать им сил не было. Ушли — и хрен им под пилотку. Спасибо, что напасть не попробовали. Иванов предупредил офицера, что к танку приближаться ближе, чем на полсотни метров не следует — запросто можно пулеметную очередь получить. Если какой вопрос возникнет — помахать белым флагом и, только в случае разрешения, — подойти.
У танкистов теперь порядок дежурства поменялся: один выглядывал из люка, один мог пройтись по нужде или размять ноги поблизости от машины, а двое в неудобных позах могли перекусить или подремать в середке. Так прошло еще больше часа. Где-то восточнее громыхало, уже не переставая. Туда-сюда длинными стаями тянулись в вышине самолеты, порой, непонятно чьи. Временами пропеллерные птицы устраивали вертикальные и горизонтальные карусели друг за дружкой, пронизывая в разных направлениях огненными трассами синее небо. Кто-то вверху лопался пламенной вспышкой, кто-то выпускал черный шлейф; распускались белые цветки парашютов. Некоторые группы самолетов, издали не рассмотришь, наверное, штурмовики, клевали, снижаясь, наземные цели. После этого снизу, как правило, высоко поднимались клубы густого дыма.
Дежурящий в люке Минько, который ради такого дела получил у Иванова бинокль, рассмотрел на шоссе приближающуюся с востока технику. Ты ба! Родные бронеавтомобили, от покрышек до кончика штыревой антенны знакомые БА-10! Дождались… Пока просыпался разбуженный к радостной встрече экипаж, четыре броневика приблизились и Минько, по-прежнему владеющий биноклем, рассмотрел на башнях не красные звезды, а румынские сине-желто-красные круги, что, в принципе, не удивляло: зря что ли они так старательно готовили к этим бронеавтомобилям союзников? А вот командира принадлежность броневого дозора слегка обеспокоила — он велел запустить мотор и спуститься на шоссе; наводчика отослал на его место, отобрав обратно бинокль, а сам стал в открытом люке на своем сиденье.
Пока они заводились и обустраивались на привычных местах, румыны, остановившись в отдалении, перестроились вместо колонны по одной машине в два ряда по две и внезапно открыли огонь из 45-мм орудий. Бахнули почти залпом. Среди плотно расположившегося табора пленных вспухли, раскидывая вместе с землей людей и какие-то тряпки, четыре разрыва — гонведы вскочили на ноги и метнулись, кто был в состоянии, подальше от дороги, в поле. Тридцатьчетверка, слегка притормаживаемая, чтобы не перекинулась, мехводом, в это время еще лязгала траками по пологому склону вниз, Иванов, едва не вываливающийся на неровностях их открытого люка, спешно, но промахиваясь рукой от тряски, заряжал ракетницу. Румыны, строча из курсовых и спаренных пулеметов по разбегающимся безоружным пленникам, снова двинулись вперед. В стволе танка, на всякий случай, так и оставался осколочный, приготовленный венграм, выстрел.
Иванов наконец-то пустил зеленую ракету в сторону румын и полез в сумку за следующей. Танк выбрался на дорогу, и Гурин увеличил скорость. А румыны, явно должные рассмотреть очертания советской машины, съехавшей с холма и прущей им на встречу, все не прекращали пулеметный огонь.
— Коля, короткую, — рассердился Иванов. — Гена, влепи осколочный метрах в пятидесяти перед союзничками, мать их так. Сбоку от дороги, чтобы на них рикошетом не понесло.
Минько аккуратно навел перекрестье прицела — и справа перед броневиками вскинулась вверх земля, начиненная осколками и подкрашенная толовым дымом. Несколько осколков, уже потерявших силу, предупреждающим горохом шарахнули по противопульной броне. Капитан пустил еще одну ракету и стал размахивать снятым с головы шлемофоном, предусмотрительно не сильно высовываясь за вертикально откинутую крышку люка. Румыны, мать их так, стрелять перестали. Дошло. Надо думать.
Иванов нахлобучил обратно шлемофон и велел Гурину медленно ехать навстречу броневикам. У тех тоже откинулись люки на башнях и над ними зачернели аналогичные головные уборы. Некоторые венгры, справедливо оценив вмешательство на их стороне русского танка, прекратили разбегаться и остановились — ждать продолжения. Бронетехника настороженно встретилась. Бывшие советские пушки как-то вроде бы случайно, сами по себе, поворачивались на танк. Но, Иванов усмехнулся, бестолково это делали. 45-мм орудийные жерла смотрели на толстенную покатую башню и на верхний лист скошенной лобовой брони. Что слону дробина. Лучше бы на гусеницы навели.
Не считая, что поступается гордостью, капитан выбрался из остановившегося танка наружу и вразвалочку подошел к знакомым машинам. Отдал честь и, коверкая румынские слова и фразы, представился и объяснил ситуацию с пленными. Возглавляющий передовой дозор румынский лейтенант Иванова узнал, о чем, улыбаясь, и сообщил. Оказалось, что он пару лет назад был одним из его учеников, хоть капитан лица и не вспомнил. Это полностью разрядило обстановку. На вопрос: «А на черта они стреляли по венграм? Неужели не видели над дорогой, на холме, русский танк?» Румын нахально ухмыльнулся и, явно выкручиваясь, сказал, что не заметили. Все внимание он, как командир дозора, обратил на венгерскую пехоту. А то, что они были безоружны, тоже не разглядел? Верно, не разглядел. И чего товарищ капитан так переживает из-за каких-то негодяев-мадьяр? Ну, уничтожили сколько-то, провели, можно сказать, стрельбы в условиях, приближенных к боевым. Лишний раз укрепили навыки, заложенные в них еще самим товарищем капитаном.
— А то, что своим словом советского офицера, я пообещал гонведам жизнь, если они без боя сдадутся? — возмутился Иванов. — А то, что теперь большинство венгров разбежалось и теперь, при следующей сходной ситуации, десять раз подумают, прежде чем капитулировать? А если теперь, припертые к стенке, они будут драться до последнего патрона, убивая и румын, и русских?
— Война, — пожал плечами румын. — Если они будут стрелять — это хорошо. Тогда и по ним будут стрелять. Рано или поздно — убьют. И этих чертовых мадьяр на земле станет меньше.
— Слушайте, господин лейтенант, как старший по званию и ваш бывший инструктор, говорю вам: бросьте свои местечковые замашки. Ваша врожденная ненависть к соседям-венграм мешает выполнению поставленных перед вашим подразделением задач. Вам, уверен, было приказано идти передовым дозором и вести разведку. Уменьшать венгерское поголовье, даже бывших солдат, в твою задачу не входило. Теперь, из-за вашего, не побоюсь этого слова, подлого обстрела сложивших оружие пленных, вы вполне можете спровоцировать нападение этих разбежавшихся солдат откуда-нибудь из засады. Пусть не на танки-броневики, а на пехоту или обозы. Вы еще заедьте в ближайшую деревню и там повоюйте. С женщинами, стариками и детьми. Ладно. Некогда мне вашим воспитанием заниматься. Но начальству я своему о вас доложу. Поговорим о деле. Вы чьим дозором идете? Ваша часть или наша?
— Смешанная, — ответил нахмурившийся после выговора лейтенант. — Нас к вашей танковой бригаде присоединили.
— Моей?
— Откуда мне знать, господин капитан, — показал гонор румын, — в какой вы бригаде? Тем более, вы, я вижу, бронеавтомобиль на танк поменяли. Я имел в виду, что бригада — русская.
— Да что ж из вас все клещами тянуть приходится
— 42-я танковая бригада. Командует полковник Котов.
— Не моя это. Соседняя. Входит в мой 15-й танковый корпус. А где 36-я бригада полковника Персова?
— Откуда мне знать, — насмешливо пожал плечами румын. — Мне, лейтенанту, почему-то позабыли об этом доложить. А вы, что, господин капитан, потерялись?
— Вам бы так потеряться. Мы два дня в окружении воевали. Севернее отсюда. На шоссе Сольнок — Будапешт.
— А, — кивнул румын, — слышал, краем уха. Пока у Гитлера и у Хорти считали, что основной наш удар будет вдоль того шоссе и стягивали туда мощный кулак, мы перестроились и обошли этих дураков с двух сторон. Еще и с юга, из Югославии стукнули. Они теперь, как это у вас, у русских, говорят, в котле.
— Во как! Так это получается — мы наживкой у гансов были? Они ее заглотнули, а потом их самих подсекли?
— Получается. Но это не наше с вами, господин капитан, дело. Наверху виднее. Я всего не знаю. Вы тоже.
— Тут вы, лейтенант, правы. Наверху виднее. Ладно. Вы мне скажите, связаться с моей, с 36-й бригадой сможете?
— Вряд ли. У меня рация еще ламповая. С 42-й могу вас соединить. Только быстро общайтесь. Мне дальше следовать нужно. Залезайте на крыло.
Иванову удалось поговорить со знакомым майором из соседней танковой бригады и узнать, что его часть, понесшая большие потери, выдвигается следом, во втором эшелоне. Майор посоветовал ему спокойно дожидаться своих. О полном разгроме батальона обещал доложить Персову, если не напрямую, так через штаб.
Капитан вернулся в танк, тридцатьчетверка съехала на обочину, освободив дорогу, и румыны поехали дальше; с поля в их сторону с нескрываемой ненавистью смотрели оставшиеся на месте венгры. На месте задержалась меньшая часть сдавшегося батальона, в основном, раненые на телегах и гонведы, решившие переждать огонь броневиков, прижавшись к земле, вместо бега. Среди оставшихся оказался и давешний венгр-переговорщик, раненный осколками в бок и ногу. Иванов поставил танк через дорогу напротив сброшенного венгерского оружия, но высоко на холм уже взбираться не стал. Во избежание очередных недоразумений. Взаимная, мягко выражаясь,
Чаще замелькали самолеты; некоторые снижались, разнюхивая. Один узконосый «мессер» со второго захода дал, промахнувшись, очередь по танку, а потом, развернувшись, прошелся и по венграм, наверное, приняв их за русских.
Танкисты нарубили в посадке крупных веток и прикрыли машину; по очереди теперь, на всякий случай, дежурили возле ДШК. Иванов предложил венграм тоже замаскировать подводы с ранеными, а остальным разрешил вообще укрыться в посадке, плюнув на то, что желающие разбегутся.
Показались танки 42-й бригады, уже уведомленные об Иванове. Шли, не останавливаясь, выдерживая темп марша, спешили. Стоявшие в открытых башенных люках танкисты приветливо махали руками, что-то, неслышное за ревом дизелей и лязгом гусениц, кричали. Съехал на обочину возле танка и остановился штабной автобус; из открывшихся дверей позвал выглянувший офицер. Иванов, скинув телогрейку и оправив под ремнем комбинезон, подошел. Близко с работниками штаба соседней бригады он знаком не был, но знакомые лица увидел. Ему показали карту, и он обрисовал обстановку, как знал, на вчерашние сутки. Его поблагодарили и предложили присоединиться к любому батальону в качестве линейного танка. Или ждать свою изрядно поредевшую часть, ползущую сзади во втором эшелоне. Иванов, естественно, предпочел дождаться своих и доложил о пленных венграх. Что с ними делать? Ему было сказано: выкинуть лишние глупости из головы. Сзади рано или поздно и пехота объявится — вот пускай они с ними и разбираются. На просьбу заменить приемник и поделиться снарядами был очень вежливо и тактично послан пешим маршрутом в неприличном направлении. Куда он спешит? В своей бригаде все получит. За последние дни не навоевался? Вот если бы он присоединился к ним… Словоохотливо и с восхищением, как, вроде, этот план был разработан им лично, молодой лощеный капитан кратко рассказал Иванову, что сейчас берут в клещи крупную германо-венгерскую группировку. Причем, утром перешли в наступление и наши объединенные с союзниками войска со стороны Югославии, куда они добрались через Болгарию, полностью отрезая немцам пути отхода в Австрию. Еще пара дней — и огромный венгерский котел полностью накроется крышкой — ставь на огонь и вари до готовности, вовремя подкидывая дрова и помешивая.
За танками и самоходками потянулись казалось бесконечные колонны грузовиков с пехотой, артиллерией и всем прочим так необходимым на войне снаряжением. Пока тянулись войска, Иванов, чувствуя себя в безопасности, разрешил всему экипажу отдыхать, кто как желает, но далеко и надолго не разбредаться. 42-я бригада прошла, а своя все никак не появлялась. Пришла пора обеда. Под доносящуюся в отдалении канонаду поели прихваченные вчера на складе мясные консервы и сухари, вскипятили на разложенном возле танка костерке котелок с водой, заварили гороховый концентрат, следом чай, после еды закурили. Не фронтовая жизнь, а сплошная черноморская здравница. Вся бы война такой была. Пленных венгров стало еще меньше. Видя, что ими никто не занимается, разбрелись непонятно куда почти все укрывшиеся от воздушных налетов в посадке. К ним сходил Ершов и потом рассказал, что там их осталось десятка четыре, вряд ли больше. Пока спали, разъехалось и большинство телег с ранеными. Осталось только шесть. Ну, правильно, раненым уход нужен. А здесь в поле они окочурятся очень даже запросто, кого и спасти еще можно было бы. В принципе, не танкистов это дело, пленных стеречь.
Наконец на востоке снова затемнела приближающаяся по дороге техника. Танкисты встали, надеясь, что теперь-то уж точно, встретятся со своей бригадой. Иванов поднес к глазам бинокль. Твою ж дивизию, а цветом-то техника — серая! Немцы! По местам! Откуда вклинились между наступающими советскими и румынскими войсками отступающие немецкие танки — черт их мутер знает. Да это и не важно. Важно, что теперь делать? На холм взбираться? Удирать по шоссе на запад вслед 42-й бригаде, уже далеко ушедшей? Спасаться через поле? Принять бой, имея в боеукладке лишь девять бронебойных, к тому же с ослабленным метательным пороховым зарядом от полковушки, выстрелов и семь осколочно-фугасных? И чего мы с соседней бригадой не пошли? Патриоты своей части, м-мать ее так. Но об этом сожалеть уже поздно. Еще и приемник, чтоб его, так и не работает. Жлобы они все: и казаки, и соседняя бригада — пожадничали поделиться боеприпасами для общей же пользы дела.
Быстро заняли свои места, Гурин запустил мотор, Ершов заменил в стволе осколочный выстрел бронебойным, Минько медленно, стараясь не привлекать внимания, повернул электроприводом башню в направлении на противника, а Иванов все никак не мог решить, как поступить будет правильнее. Снова выглянул в люк и навел бинокль на приблизившихся немцев, через панорамный прибор обзор был ощутимо скуднее. А панцеров-то не так уж и много. Парочка «двоек» впереди, и за ними пять «четверок». А дальше виднелись только «ханомаги» с пехотой. Пушек, вроде, за собой не тянут — уже легче…
— Принимаем бой, — решился Иванов. — Коля, заводи и разворачивай машину в их сторону; Гена, на «двойки» пока выстрелы не трать, бьешь первую «четверку», потом остальные. «Двойки» и «ханомаги» только осколочными и только, когда «четверок» не останется. Действуем.
Тридцатьчетверка, слегка скрытая прислоненными к ней ветками, повернулась, отряхиваясь от маскировки, и выстрелила в подползшую уже на триста метров колонну. Третий панцер содрогнулся от прямого попадания, но продолжал ехать — пришлось потратить на него и второй дефицитный снаряд. Проехавшие было вперед легкие танки остановились, открыв огонь короткими очередями из своих малокалиберных пушек — целились они метко — по верхней лобовой плите и башне совершенно безвредно зацокали, уходя в рикошет или разрываясь, их неопасные для мощной брони снарядики. «Четверки» начали расходиться в стороны, пытаясь охватить подковой одинокий русский танк. Еще в движении заговорили их короткоствольные пушки — мимо. Оделся рыжим пламенем второй панцер; замер, не дымя, третий, но через распахнувшиеся люки споро посыпался наружу неполный экипаж. Оставшиеся на ходу два средних танка и пара легких разъехались по бокам дороги и пошли на сближение, вероятно, надеясь повергнуть русского толстокожего монстра с близи. Последними двумя бронебойными выстрелами Минько поджег еще одну «четверку» — последнюю уже пришлось стукнуть осколочно-фугасным.
Этот последний средний панцер был обращен к ним передом, и разорвавшаяся на его 50-мм слегка наклоненной средней лобовой плите граната, поставленная «на фугас» его только сильно тряхнула и перепугала экипаж (ждали проникновения вовнутрь смертельного бронебойного снаряда), но нисколько не повредила. Следующий выстрел Гена направил ему в гусеницу и промахнулся — снаряд рванул под самым днищем. Тонкая 10-мм броня не сдержала взрывной волны и крупных осколков: одним из них перебило бедро мехводу, получили легкие, но болезненные ранения стрелок-радист и наводчик. Но сам панцер, прекратив огонь и движение, если не считать пробитого и слегка покореженного дна, оставался во вполне рабочем состоянии. Одна из «двоек», которой некогда было заниматься, подлетела на полсотни метров сбоку к тридцатьчетверке и прошлась несколькими очередями по ее ходовой части, повредив, но не критически, несколько опорных катков с правого борта.
Иванов, раньше времени посчитав, что с последней подстреленной «четверкой» вопрос уже закрыт, скомандовал наводчику стукнуть в надоедливую, как зудящий комар, «двойку», не давая ей зайти в корму, откуда она вполне могла расстрелять гусеницу. Гена развернул электроприводом башню и одной проломившейся через тонкую броню вовнутрь гранатой с неснятым колпачком разнес легкий германский танк буквально, как жестяную банку.
А в это время в еще живой фашистской «четверке» командир экипажа успел занять сиденье механика-водителя, а заряжающий, стянув на пол раненного товарища, сел вместо наводчика. Танк дал задний ход и напоследок выстрелил. Бронебойный снаряд, не успевший достаточно разогнаться в коротком стволе, тем не менее, основательно разворотил левое натяжное колесо тридцатьчетверки вместе с большим отрезком гусеницы. Пока Минько возвращал башню обратно, немец стал разворачиваться, чтобы поскорее выйти из боя. И успел. В этот раз, обычно метко стреляющий наводчик Гена Минько первым выстрелом вообще промахнулся с позорно близкой дистанции, а второй и третий его фугасы рвались на корпусе виляющего по сторонам панцера, ударяя как-то вскользь и не нанося ему ощутимого вреда. Сам же зловредный панцер, убедившись, что основательно обездвижил русского и, не надеясь на большее, просто удирал, резво выбрасывая придорожную землю из-под гусениц, пока не скрылся за своими уже разгоревшимися на дороге менее везучими собратьями. Там же, за клубящимся жирным дымом, временами просматривались затаившиеся прямо на дорожном полотне бронетранспортеры.
Уцелевшая «двойка» где-то затерялась: как Иванов ни крутил по сторонам панорамным прицелом, — обнаружить ее так и не смог. Успел легкий танк проскочить дальше, или вернулся к собратьям — было непонятно. Ершов доложил, что в наличие осталось лишь два осколочно-фугасных выстрела. И все. Кладите зубы на полку. Пробить броню им ни «четверка», ни «двойка», если найдется, естественно, не смогут, а вот если спешатся стрелки из «ханомагов» и со всех сторон навалятся — сжечь или подорвать неподвижную советскую машину смогут очень даже гарантированно. Выбираться наружу, чтобы узнать, что случилось с ходовой — совершенно самоубийственно: из пулеметов однозначно срежут и даже не напрягутся при этом. А ответить им практически нечем: на все бронетранспортеры снарядов не хватит — а еще и один или два танка поблизости пасутся. Одна надежда: что немцы не знают, сколько у них осколочно-фугасных выстрелов осталось, и сами на рожон не полезут. Наступило краткое затишье. Немцы, очевидно, тоже прикидывали варианты.
Во время короткого боя куда-то скрылись от греха и от огня подальше последние подводы с венгерскими ранеными, невдалеке от дороги сиротливо накренилась лишь последняя с павшей лошадью между оглобель.
— Эх, — выразил общее мнение Минько, — нам бы еще хотя бы два ящика бронебойных — всех бы гадов здесь положили, ни одного бы не пропустили. Ну, не понимаю я такого жлобства на войне. Не для себя же просили. Эти гансы ведь запросто могли тылы 42-й догнать и с наскока подавить если бы мы их тут не задержали, а они нам снаряды пожалели. Тьху им в печенку, говнюкам прижимистым.
Немцы решили больше не нападать на хоть и застывший на месте, но злобно огрызающийся, как попавший в капкан дикий зверь, русский танк и, пользуясь тем, что колесной техники с ними не было, свернули просто в поле, чтобы объехать его по недоступной советской пушке большой дуге. Иванов решил по ним не стрелять, хотя плотно набитые солдатами «ханомаги» сами просились на перекрестье прицела. Но остаться совсем без снарядов… Мало ли, кто еще на шоссе появится?
Бодро поползшие в поле бронетранспортеры с двумя уцелевшими танками во главе успели удалиться метров на четыреста, как вдруг резко свернули вправо, параллельно шоссе. Если бы не нищенская скудость боеукладки, с такого расстояния, да такой заматеревший в своем деле наводчик, как Минько, мог бы в подставленные во всю длину борта выбить к такой-то матери если и не всех, то достаточное количество. С чего это гансы так рано повернули? Могли бы хоть на километр от дороги отъехать. Они же не знают, сколько у обездвиженного русского танка снарядов осталось.
Причина скоро выяснилась: вспухла в пламени и дыме последняя «четверка», за ней разлетелась на крупные покореженные части «двойка»; один за другим замирали подбитые и раскуроченные взрывами бронетранспортеры. Из открытых сверху боевых отделений еще целых машин посыпались потревоженными тараканами солдаты в серо-зеленых шинелях. Из-за плавного уклона на том краю поля уверенно выползали окрашенные в родной зеленый цвет танки, за ними, чуть отставая, бежали махонькие фигурки людей. Иванов высунулся с биноклем наружу и рассмотрел родные полукруглые башни тридцатьчетверок. Спасшиеся из «ханомагов» немцы поднимали руки, лишь немногие тщетно надеялись спастись бегством и падали от бьющих в спины очередей.
Несколько советских машин и бродящие среди них автоматчики задержались в поле: согнать пленных и проверить мертвых; остальные, по-прежнему развернутые в атакующий порядок, выбрались, скрежеща траками по асфальту, на дорогу. Экипаж Иванова дружно полез из люков наружу: теперь уж точно — свои. На башнях — номера второго батальона родной 36-й бригады.
Приветствия, дружеские рукопожатия и крепкие мужские объятия. Подошел давний хороший знакомый Иванова, майор Курлов, командир второго танкового батальона. Сейчас под его началом, Иванов пересчитал, было чуть больше роты, чертова дюжина, тринадцать машин. Поговорили. Чего-то сильно нового Курлов не рассказал. То ли действительно был не в курсе, то ли не посчитал нужным делиться. Кто знает? Еще два дня назад они действительно собирались, как было объявлено, в составе бригады следовать по шоссе Сольнок-Будапешт следом за ушедшим в отрыв первым батальоном Иванова. Потом неожиданный приказ: подъем, поворот на юг и ночной марш. Шли только в темное время, категорически полное радиомолчание- даже приемники опломбировали. Днем прятались в лесах и посадках. Эту ночь опять марш. Углубившись на юг, снова повернули на запад. Потом его танкам придали уже потрепанный стрелковый батальон на полуторках и с колесной артиллерией и отослали еще южнее, с приказом следовать до указанного на карте населенного пункта, который атаковать сходу, захватить и, оставив там пехоту с пушкарями, резко повернуть на север. И идти по бездорожью вот до этого самого шоссе, имея на броне лишь приданный десант автоматчиков. Выйдя на это шоссе, доложиться по рации и уже здесь ждать остальные подразделения бригады.
Пока командиры общались, Коля с товарищами наконец-то смог оценить повреждения своего танка — без ремлетучки и запасного ленивца, а возможно, и его полуоси и прочих деталей крепления и натяжения, о дальнейшем марше нечего было и думать. Пробитые малокалиберными снарядами опорные катки еще, вроде бы, могут какое-то время послужить. Ладно, отдохнем. Заслужили.
Чтобы не терять зря времени, танкисты Курлова занялись расчисткой шоссе от подбитой германской техники. Автоматчики подогнали пленных и, под страхом немедленного расстрела, заставили их накидывать тросы на буксировочные крючья еще догорающих на дорожном полотне и вблизи от него «четверок». Пленным повезло, ни в одном германском танке, когда они ковырялись рядом, не взорвалась боеукладка. Повезло в этом отношении и советским машинам. Потому что, когда в уже последнем оттянутом на пару десятков метров горящем панцере снаряды все-таки не выдержали повышенной температуры — взрыв ахнул довольно-таки мощный: он разнес на крупные куски и сваренный броневой корпус и отбросил в сторону несколькотонную башню. Обошлось.
Как по заказу, когда дорога освободилась, на востоке показались танки третьего, самого сейчас многочисленного, батальона бригады.
Время 36-ю танковую бригаду поджимало. Из-за возникавших время от времени боестолкновений они уже довольно изрядно выбились из запланированного в высоких штабах графика. Не критично, но на отдых Персов приказал не останавливаться. Батальон Курлова выстроился на обочине, приняв обратно на броню автоматчиков, чтобы влиться в маршевую колонну позади танков третьего. Пленных немцев усадили просто в поле, выделив от щедрот для их охраны полуторку с отделением красноармейцев. На время. Пока стрелковые части не подойдут.
Комбриг Персов лично решил пообщаться со своим давним, можно сказать, любимцем, временным комбатом-1 без батальона, бывшим комроты без единого танка в подчинении. Даже став комбригом и получив в личное пользование штатный вездеходный газик, Персов по-прежнему предпочитал передвигаться на марше, тем более по вражеской территории, на танке, также его не прельщал и штабной автобус. В самом начале войны, еще в Румынии, полковник лично участвовал в атаках бригады. Потом, уже на территории Венгрии, получив в одно место болезненный фитиль от Богомолова, специально в ряды атакующих со своей тридцатьчетверкой больше не становился, но в случае внезапного появления противника за железные спины подчиненных тоже не прятался.
Сейчас полковник приказал своему мехводу покинуть строй и остановиться за обочиной, возле сплошь исковырянной несквозными попаданиями измученной тридцатьчетверки с изрядно развороченным ленивцем и змеящимся в траве перед танком обрывком гусеницы. Персов принял от Иванова краткий рапорт, а потом отозвал его в сторону — покурить. Нашли какую-то кочку, присели, закурили сигареты из подаренного к сорокалетию серебряного портсигара комбрига.
— Володя, ты, я вижу, на меня обижаешься? — спросил после длинной затяжки Персов.
— Да нет, — покачал головой, освобожденной от пропотевшего шлемофона Иванов. — За что мне на вас обижаться, товарищ комбриг? Мне Курлов вкратце рассказал, что приказ, не идти к нам на помощь, пришел неожиданно. Вас самого поставили перед фактом.
— Врать не хочу, это не совсем так. Я заранее знал, что нас ночью повернут на юг. Операция, сам понимаешь, разрабатывалась наверху, но Богомолов был в курсе. Я тоже. Но был вынужден соблюдать секретность. Сам понимаешь. Не мог я тебе сказать, что никакая помощь к вам больше не придет, что полк Кучкина был последним, и что стоять насмерть вам всем придется в буквальном смысле этого жестокого слова.
— Да не переживайте, товарищ комбриг, через силу улыбнулся Иванов. Я все понимаю. Мы наживка, немцы заглотнули, сосредоточили на нашем направлении крупные силы, а их взяли в клещи. Военная хитрость, так сказать. Наживку, правда, большей частью успели сожрать, но это не особо важно. Вторично. Я понимаю, что нашей малой кровью, хотели сохранить большую и, очень надеюсь, что полегшие в качестве наживки погибли не зря.
— Не зря, Володя, в этом ты можешь мне поверить. Я не могу тебе всего рассказывать, не имею права, но пока, по моим данным, операция развивается вполне успешно. Ладно. Поговорим о твоем батальоне. У тебя, я так понял, все танки повыбило? Что с людьми?
— Не знаю, — пожал плечами и затоптал выброшенный окурок капитан. — У меня осколком приемник повредило, еще вчера днем, — пропала связь. Когда немцы в село ворвались — вся оборона посыпалась. Подполковник Кучкин, слышал, погиб, когда атаку от штаба отбивал. У пехоты раций нового образца вообще не было — они между батальонами и ротами телефонные провода по старинке тянули. Ну, постепенно вся связь и накрылась. К вечеру, как я понимаю, уже каждая малочисленная группа воевала самостоятельно. Общее командование полностью пропало. Моя машина возле остатков третьего батальона располагалась. Воевали мы, как и было приказано, до последнего снаряда. А как выстрелы у нас полностью вышли — самостоятельно поехали на склад — пополниться (посланные за ними автоматчики пропали). Остатки пехоты, что вокруг нас еще держались, решили, что мы удираем — и за нами. В общем, когда на складе загрузились — уже стемнело. Стрельба шла со всех сторон, и мы с батальонным комиссаром, кстати, он, оказался, вашим хорошим знакомым, решили прорываться на восток.
— Как фамилия комиссара? — перебил Персов.
— Черкасов. Семен Иванович. Комиссар третьего батальона.
— Черкасов? — удивился Персов. — Действительно мой хороший знакомый. Не знал, что он в полку у Кучкина. Хотя, верно, полк-то в Харькове формировали. Ясно. И что с ним? Жив?
— Не знаю. Мы, когда прорывались, захватили у немцев целехонький «ханомаг». Комиссар со своими бойцами в него набились под завязку. В мехводы я им отдал своего радиста-заряжающего, Голощапова. Потом, уже за деревней, остановились в поле, осмотреться. Темень вокруг почти полная. А по шоссе германская колонна спокойно так тянется, фарами себе слегка путь подсвечивая. Нас не видели. Плотно шли. А у меня полный боекомплект, правда, выстрелы с ослабленными пороховыми зарядами, для полковушек. И сам Черкасов подал мне идею ударить по колонне. Я согласился, но с условием, что он с бронетранспортером участвовать в этом не будет, а двинется, пока я немцев отвлекаю, на юго-восток. Так мы и расстались. Колонну мы знатно распотрошили, это получилось, но потом пришлось, спасаясь от панцеров, перейти через шоссе и двигаться уже на юг. Так что о «ханомаге» и комиссаре — сведений не имею.
— Ладно, Володя. Давай так. Твой танк не на ходу, видел. Петрищева с ремлетучкой я уже распорядился к тебе направить. Чинись. Если на месте починить смогут — догоняй. У меня сейчас каждая машина на счету. Но если Петрищев решит, что в полевых условиях он с ней не справится — разрешаю действовать на свое усмотрение, по обстановке: или оставайся ее охранять, пока не эвакуируют, либо следуй на попутках за нами, в тыл соваться не нужно — кто-то может не правильно понять твой отход из Монориерду, а я могу не успеть вмешаться.
— Вас понял. Починят — догоню. Я заметил, сколько танков в батальоне у Курлова.
— Во-во. И таких не полных батальонов у меня всего два. Твоего нет. И у самоходов потери значительные. А задачу мне поставили, будто бригада полностью укомплектована по штатному расписанию. И крутись, как знаешь.
— Мне бы, товарищ комбриг, еще рацию наладить и боекомплект пополнить. У меня всего лишь два осколочно-фугасных выстрела остались. И продукты с водой к концу подходят. Одного только курева и хватает.
— Давай без официоза, не на плацу. Все получишь. А пока Петрищев будет тобой заниматься, составь подробный рапорт, о действиях батальона за эти дни. Что знаешь о пехоте Кучкина и Павликова и приданной артиллерии — тоже напиши. Бумагу подкинуть?
— Подкиньте, лишней не будет.
— Ладно. Пошли. Мне еще бригаду догонять нужно.
Захватившие Голощапова с Настей и двумя красноармейцами немцы сами заниматься пленными не стали — отвели обратно в недавно оставленную ими деревню, где передали с рук на руки своим венгерским союзникам. Спасибо еще, случайно оказавшемуся рядом давнему знакомцу Раулю: если бы не он — запросто пристрелили бы, особенно Настю. Но больше Рауль не показывался — не его это дело за пленными следить — очевидно, дальше воевать отправился. До утра их продержали в каком-то сарае с частично проломленной тесовой крышей, где уже ютились в темноте под сотню таких же бедолаг, в том числе и раненных. Среди пленных, как немного позже понял Олег, нашлась какая-то женщина-врач, пытавшаяся хотя бы перевязкой облегчить мучения схлопотавших пулю или осколок. Серьезно раненных здесь не было: немцы их в плен не брали — добивали на месте, но способным передвигаться самостоятельно и не слишком стонущим повезло больше — им еще разрешили пожить. Когда у врача закончились бинты — в дело пришлось пустить оторванные куски нижних несвежих рубах — что же делать?
Самым пока старшим в сарае, как понял из негромких разговоров Голощапов, был майор Павликов, для большинства пленников из харьковского стрелкового полка — чужой. Он же хуже всех себя чувствовал: кроме простреленной на вылет руки и нескольких неглубоких (куски железа до внутренних органов не дошли) осколочных ранений в грудь — сильная контузия от близкого разрыва гранаты. Но советский офицер, очевидно, зачем-то был немцам нужен, и жизнь ему оставили. Во всяком случае, пока.
Настю Олег от себя не отпускал, и когда какой-то незнакомый красноармеец предложил ей пройти в другой угол сарая, где по его словам расположились еще несколько угодивших в плен женщин — она отказалась, предпочитая чувствовать рядом надежное плечо всего лишь день знакомого ей танкиста, вступившегося за нее перед тем странным немцем. Разговаривать было не о чем, усталость взяла свое и прижавшиеся полусидя друг к дружке молодые люди быстро провалились в спасительный сон.
Проснулся Голощапов от какой-то тихой возни рядом. Он не сразу сообразил, где он и что с ним, и чуть было не вскочил в окружающей полутьме, чтобы бежать к танку, но потом вспомнился плен и сарай. Прижимавшаяся к нему Настя тихим злобным голосом ярилась на кого-то с другой стороны от себя, дергала руками, вроде как отбиваясь. Ее собеседник, стараясь говорить шепотом, прокурено сипел, что-то доказывая.
— Слышь, приятель, — негромко встрял в их разговор Олег, — отстань от девушки, не мешай нам спать.
— А ты кто такой ей будешь? — приблизилась к нему из мрака широкая рожа вонюче дышащего испорченными зубами и махорочным перегаром солдата. — Сват? Или брат?
— Я ее друг. Тебе этого мало? Уймись. Мало нам немцев с венграми? Еще между собой собачиться не хватало.
— Так вот, я как раз о немцах с венграми и говорю. Что, думаете, не знаю, что она снайперша? Я ее очень хорошо с самозарядкой с оптическим прицелом помню. И как она немцев одного за другим шмаляла — лично видел. Особенно офицериков своим вниманием одаривала. Стоит мне венграм это рассказать, как ее сразу в расход и пустят. И допрашивать не станут.
— И зачем тебе, бойцу РККА, наверное, комсомольцу, это нашим врагам рассказывать? Что ты плетешь, браток?
— Боец, говоришь, — хохотнул плохо различимый во мраке смрадно выдыхающий собеседник, — бери выше. Сержант я. С комсомолом, правда, угадал. Но это для немцев не показатель. Я туда вступил только, чтобы сикеля на петлицы получить, еще до погон дело было. И что теперь? Ты что, эту кралю для себя хочешь приберечь? Не жадничай. Подумаешь, «друг». Пошеркался с ней сам — уступи товарищу, то есть, мне. И не шуми. Тихо говори. Пока вас тут не было, мадьяры нескольких уже кокнули за шум. Один, причем, случайно под пулю подвернулся. О чем тут спорить? Она сама тихонько ноги раздвинет — я быстро управлюсь — и всех делов. А откажет — утром я расскажу охране, кто она такая есть. Так что, кумекайте быстрее, что вам полезнее будет.
— Слышишь ты, гнида с нашивками, на которые тебе твои вожделенные сикеля заменили, — прошипел, стараясь не повышать голос, взбешенный такой низостью Голощапов, — а сам раньше времени помереть не боишься? Ты что, Красную Армию уже в утиль списал? Немцы, по-твоему, уже Москву завтра возьмут?
— Москву — не Москву, завтра — не завтра, но вашей хваленой Красной Армии я что-то рядышком не наблюдаю. Ау-у… Обещали-обещали наступать, да как-то забыли. Или силенок не хватило? Сколько немцев по шоссе перло видал? А? То-то же. Силища не абы какая!
— Сука ты, сержант. Гнилозубая подлая с-сука. На комсомольских собраниях, небось, другое говорил, а при первой же неудаче уже и предать готов? Да еще и беззащитную, девчонку снасильничать хочешь? Тебе яйца вместе с хреном отбить? Чтобы желание навсегда пропало.
— Ты что ли мне их отобьешь, недомерок из жестянки? Да я тебя, падлу говорливую, одной рукой раздавить могу, — неприятный собеседник поднес к самому носу Голощапова хоть и смутно просматривающийся в темноте, но явно массивный кулак. — Как вошь на ногте. Только шуметь не хочу — чтобы охрана не стрельнула.
— Вот и не шуми. А если попробуешь утром Настю заложить — тебе не жить.
— Уверен? — тихо хохотнул гнилозубый сержант. — А я и тебя заложу. И тебя с ней вместе разом кокнут.
На этом нервный разговор иссяк, выдохся. Голощапов отчаялся переубедить поддонка и замолчал. Уже привыкшие к темноте глаза обрисовывали за Настей массивную кряжистую фигуру. Мускулистый, но невысокий и довольно узкокостный Олег понимал, что голыми руками он этакого бугая одолеет вряд ли. Особенно, не создавая шума. Обратиться за помощью к окружающим солдатам? А если и среди них подобные сержанту гады найдутся? О Настиной воинской специальность охране знать точно не рекомендуется. А подними хипеж — все может и всплыть. О том, чтобы она этой вонючей мрази отдалась, конечно, не может идти и речи. И что тогда делать? Эх, хоть бы ножичек какой-никакой в кармане завалялся… Нету.
Рядом завозилась Настя. Она дергала локтями под плащ-палаткой, вертела плечами. Олег почувствовал, как девушка тихонько нашла его руку, обернула запястье каким-то узким ремешком и слегка потянула за два конца, перетягивая. Потом она освободила ему руку, разжала его ладонь и вложила туда этот уже свернутый ремешок. Олег так же безмолвно ощупал его и по небольшой пряжке узнал холщовый брючный пояс. Такой же, как был и на нем. Но он, в отличие от Насти, не додумался рассматривать его в качестве оружия. И что теперь? Настя хочет, чтобы он набросился на этого вонючего громилу и попробовал его задушить? А громила в это время будет спокойно сидеть и вежливо не мешать ему это делать? Или двинет своими пудовыми кулачищами по его голощаповской морде, выбивая дух вместе с зубами? Хлипкий какой-то вариант получается. Ненадежный.
Пока Олег раздумывал, Настя сама завела тихий разговор с сержантом:
— Слушай, сержант, а какая у меня гарантия, что если я тебе сейчас, допустим, отдамся по доброй воле, ты меня после все равно не заложишь?
— Во-о… — удовлетворенно просипел сержант. — Давно бы так. Гарантии говоришь? А какие тебе нужны гарантии? Ну, ты, деваха, сама подумай. Как там тебя? Настюха, что ли? Какой мне будет смысл тебя закладывать, если ты под меня каждую ночь ложиться станешь? А? От твоего трупа, — он противно хихикнул, — мне удовольствия никакого не будет. Эт-то точно. Уж ты мне поверь. Живых девок я куда как больше полюбляю, чем сдохлых.
— Ладно, от меня не убудет. Там не сотрется. Только я беременеть не хочу. Заранее достанешь?
— Спокуха, подруга. Не трусь. Достану. Чай не впервой этим занимаюсь. Что ж я не человек что ли? Не понимаю, что вам, девкам, байстрюки не нужны?
— Тогда, миленок, привстань, освободи мне место. Я лягу, а ты давай сверху. Только тихо, чтобы других не разбудить. А я уж тебя приласкаю. Не разочарую.
Настя еще раз сжала кольцом своих пальцев запястье Олега, явно напоминая, что она от него ждет, и стала умащиваться на место, освобожденное сержантом. Предвкушающий сладость скорого соития сержант расстегнул шинель и мотню штанов, стал на колени над распростершейся на земляном полу на плащ-палатке девушкой и принялся вонюче кряхтя, как старый дед, помогая себе рукой, умащиваться. Голощапов, заранее намотавший концы узкого ремешка себе на кисти рук, только представил, как этот зловонный рот пытается поцеловать Настю и ждать больше не смог, хотя вначале думал дождаться, когда этот гад уляжется на свою добровольную жертву полностью. Он захлестнул одним оборотом, хоть и плохо видимую во мраке, но явно толстую бычью шею и резким рывком, дико напрягая мышцы, как будто хотел разорвать холщовый ремешок на части, дернул в разные стороны.
Не дремала и Настя. Она тут же вонзила свои тонкие, но крепкие пальцы в глазницы насильнику. Дернувшийся было ручищами за спину поддонок непроизвольно и моментально схватился за тощие девичьи руки, нестерпимо больно раздавившие ему оба глаза. Тут бы он и переломал ей хрупкие лучевые косточки, если бы внезапно не потерял сознание. Сам не понимая до конца всей физиологии процесса удушения, Голощапов удачно и быстро передавил негодяю глубоко впившимся в шею узким пояском сонную артерию, лишая его мозг так необходимого кислорода. Крикнуть с передавленным горлом сержант тоже не смог, поэтому просто рухнул безвольным и сразу расслабившимся телом на так вожделенную им девчонку, напоследок громко и зловонно пустив ветры.
Настя, придавленная мерзкой тяжестью, нервно заворочалась внизу, пытаясь спихнуть с себя безвольную смрадную, да еще и истекающую слюной и кровью из выдавленных глаз тушу. Олег перестал душить обмякшего сержанта, освободил свои собственные больно передавленные кисти от концов тонкого ремешка и, схватив расслабившееся тело за крутое плечо, сбросил вбок, перевернув на спину. Рядом приподнялась смутно различимая очертаниями невысокая фигура.
— Ну, что, готов? — чуть ли не веселым шепотом поинтересовалась фигура.
— Тебе что-то не нравится? — угрожающе ответил вопросом на вопрос Голощапов, сжимая на всякий случай онемевшие от ремешка кулаки.
— Спокойно, парень, не шуми. Я ваши разговоры слышал. За то, что эта сволочь не достойна жить, — голосую обеими руками. Нашел время девку насильничать, еще и под угрозой сдать врагу. Сука. Сука и предатель. Вот только дело бы до конца довести не мешало. Ты уверен, что он уже помер?
— Не знаю, — пожал плечами Голощапов. — Вроде, не шевелиться. А что?
— Да, мало ты его душил, парень. По времени мало. Я, помню, когда у себя в речке нырял, — больше минуты под водой запросто находился. Дай-ка я его проверю.
Незнакомый солдат присел над лежащим на спине телом сержанта, пощупал шею, потом взял отяжелевшую руку за запястье и почувствовал слабое биенье пульса.
— Живой он еще, сволочь: сердце стукает. Без сознания только. Надо бы тебе, товарищ, закончить начатое, а то очнется — плохо вам обоим будет. Не простит. Или сам зашибет, или венграм, как и обещал, сдаст.
Голощапов присел над неподвижным телом, нащупывая на земляном полу возле шеи концы все еще охватывающего ее брючного ремешка.
— А давай-ка я тебе подсоблю малость, — предложил незнакомый доброхот. — Вернее получится.
Голощапов не стал возражать, поделился одним концом и они, усевшись лицом к лицу и упершись ногами в массивное мягкое тело и жесткую голову потянули ремешок каждый к себе, чуть ли не перерезая узкой холщовой полоской широкую шею почти до позвоночника. У потерявшего еще раньше сознание сержанта непроизвольно, в агонии, задергались по земле ноги. Напрягшиеся душители подождали еще минуты три, пока тело окончательно и навечно не расслабилось, и незнакомый помощник тихонько сказал, что хватит. Теперь точно сдох. Бесповоротно.
Пока мужчины целеустремленно довершали смертоубийство, Настя успела обтереть окровавленные руки и привести свою одежду в мало-мальский порядок, но принимать обратно протянутый ей холщовый брючный ремешок, добросовестно послуживший удавкой, отказалась. Тогда Голощапов засунул свернутое орудие справедливого возмездия в распахнутые для несостоявшегося блуда галифе мертвого насильника, поближе к карману, и застегнул на нем и мотню, и шинель. В довершении он нащупал рядышком его упавшую пилотку и накрыл хоть и пока невидимое в темноте, но к утру явно должное стать омерзительным, мокрое от раздавленных глаз и вытекших слюней лицо, замершее в последнем оскале гнилыми зубами.
Остальные пленные, если что и заметили-услышали, вида не подавали. Непрошеный напарник, совершенно обыденно помогший в додушивании подлеца, тоже не стал продолжать знакомство, а тихонько вернулся на свое место и прилег. Олег с Настей, опять тесно прижавшиеся друг к другу, так и не смогли больше заснуть, промучившись до утра.
Подняли их почти сразу, как только рассвело и через исковерканную, всю в дырах, крышу над головой заползло серое утро. Непонятно что выкрикивающие, но явно на венгерском языке голоса, подкрепленные винтовками с примкнутыми плоскими штыками, выгоняли пленных наружу. Нехотя и не спеша красноармейцы вставали и понуро тянулись к выходу. Раненых не бросали — поддерживая, выводили вместе со всеми. За ночь отоспался и кое-как пришел в себя даже майор Павликов и сейчас смог, правда, подпертый с двух сторон бойцами, на своих двоих выйти на свежий воздух. Рядом с ним держалась обхаживавшая его вчера молодая женщина-врач с застывшим в печальной гримасе, но все равно красивым лицом; к ней, как цыплята к наседке, жались еще несколько женщин в армейских шинелях и телогрейках.
Поднявшийся на ноги Голощапов мельком глянул на мертвого сержанта. Так сразу и не скажешь, что мертвый. Подумаешь, накрыл себе человек лицо пилоткой и спит. Мало ли, что на щеках у него темные потеки крови запеклись, и под задницей расплылась, впитавшись в утоптанный земляной пол, но, так и не высохнув, лужа мочи. Ну, недержание у него ночное. Бывает. Настин взгляд мертвеца старательно игнорировал, обходил вокруг. А ночной добровольный помощник при свете оказался немногим младше голощаповского возраста и такого же примерно роста худощавым пареньком со светлым ежиком под залихватски сдвинутой на затылок пилоткой. Званием он тоже походил на танкиста: его погоны украшали такие же две пары лычек младшего сержанта. Паренек, не вступая в разговор, по-приятельски подмигнул Голощапову и пошел к распахнутым воротам сарая. Олег с неотстающей от него Настей — следом.
Позади кто-то, очевидно, решил разбудить «заспавшегося» сержанта и пихнул его или сдернул пилотку — донеслись удивленно-испуганные вскрики, перемежаемые замысловатыми матерками — вздрогнувшая Настя еще теснее прижалась к плечу Олега.
Среди пилоток и фуражек пленных, уже выстроившихся во дворе, Голощапов заметил несколько родных танкистских шлемов. Он взял Настю за руку и потянул к товарищам, но молоденький чернявый венгр, злобно ощеряясь, больно ткнул его прикладом в бок, отгоняя в конец строя. Спасибо еще, что только прикладом, а не штыком. Пришлось подчиниться. Ночной помощник оказался рядом. Настя, на тихий вопрос Олега, ответила, что видит младшего сержанта в первый раз. Здесь, на ярком утреннем свету и свежем воздухе, уже не чувствовался кошмар ночной расправы и Голощапов решил познакомиться со своим, как он теперь понял, спасителем. Если бы того гада не додушили до конца — и Олегу, и Насте светил бы полный каюк. Однозначно.
— Я — Олег, — негромко сказал он, искоса поглядывая на соседа, — а тебя как звать?
— Миша.
— Спасибо тебе, Миша.
— Да, не за что. Живы будем — сочтемся.
— За нами не пропадет. Ты из харьковского полка?
— А откуда ж еще? Из него родимого. Тебя, «броня крепка», спрашивать не буду — и так все ясно.
— А
— Не-а. И подругу твою в первый раз вижу. Кстати, а звать-величать ее как?
— Настя. Она простая
— Хорошо. Как скажешь. Машинистка, так машинистка. Мне то что? Меня больше интересует вопрос питания. Да и водицы испить бы не мешало. Про курево я уже вообще молчу в тряпочку. Последний раз мне довелось вчера днем покушать — вечером стало уже не до того. У тебя случайно в карманах ничего не завалялось? Хоть сухарика?
— Откуда? Все подчистую немцы выгребли.
— Да-а… Пленили всех немцы, а охранять поставили венгерцев. А немцы, видать, дальше поперли. Ох, они нас вчера и задавили. Просто, как саранча, навалились. А наша доблестная Красная Армия где-то потерялась.
Их малосодержательный треп прервали. Напротив криво сбитого в шеренгу по четыре расхлябанного строя пленных вышло два венгра: один помоложе, без усов и с несколькими серебристыми звездочками на петлицах с узкими галунами, и другой, морщинистый и изрядно потертый жизнью, с голыми петлицами и густыми сивыми усами. Оба придерживали за ремни висящие за плечами винтовки. Молодой, как видно командирского звания, стал что-то непонятное выкрикивать петушиным фальцетом, грозно хмуря густые черные брови. Тот, что постарше, в меру своих куцых возможностей переводил своего начальника, мешая исковерканные русские слова с немецкими и еще непонятно какими. Но в целом суть выступления была понятна. Они все являются военнопленными доблестного королевского гонведа и должны беспрекословно выполнять все требования охраны. За неподчинение — расстрел. За попытку бегства — расстрел. За саботаж — расстрел. За проявление недовольства и спор — расстрел. Сейчас они будут отправлены пешим маршем дальше на запад. Там их ждет лагерь и работа на благо Венгерского королевства. Только безоговорочным послушанием и самоотверженной работой они имеют возможность искупить тот вред, что нанесли Венгрии своим участием в подлом нападении на нее и, кто будет стараться, — имеет шанс дожить до конца войны.
— А кормить нас когда будут? — донесся выкрик из строя, когда пожилой венгр закончил перевод.
— Кто говорить? — громко перевел сивоусый венгр более тихий вопрос своего старшего сержанта. Никто не признавался. Строй молчал.
— Никто не говорить — расстрэляйт цвай зольдатн.
Пленные продолжали настороженно молчать. Старший сержант что-то скомандовал стоящим сбоку гонведам. Четверо его подчиненных с манлихерами наперевес угрожающе подошли к строю и один из них ткнул пальцем в первых двух попавшихся русских, недвусмысленно приказывая им выйти из строя. Невезучие солдатики лихорадочно замотали головами, тщетно пытаясь объяснить, что это не они кричали. Они молчали! Их соседи могут подтвердить! Венгры обозлились неподчинением и, не жалея окованных железом прикладов, грубо вытолкали обоих сопротивляющихся из строя и погнали, не давая останавливаться, к сараю, в котором пленники провели тревожную ночь; грубо отшвырнули их к стенке и, отойдя на десяток шагов, выстроились напротив, ожидая команды.
Старший сержант что-то громко пролаял и четверо гонведов, приткнув приклады к плечам и слегка нагнув вправо головы, прицеливаясь, дали нестройный залп. Двое отброшенных пулями на обшитую досками стену красноармейцев сползли вниз. Один так и остался сидеть, неживо свесив молодую недавно остриженную под ежик голову на пробитую двумя пулями грудь; а второй, не достреленный до конца, все еще извивался лежа под стенкой, сучил тощими ногами в ботинках без обмоток и обеими руками пытался зажать отворенные в животе и груди раны. Старший из палачей подошел ближе и без всякой злости, как колол дрова, высоко размахнулся винтовкой и всадил ему клинковый штык между ребер, проткнув податливое тело насквозь, аж до земли. Солдатик еще самую малость подергался, как жук, насаженный на булавку, и затих, навсегда умиротворенный. Венгр выдернул плоский штык обратно, присел, и по-хозяйски обстоятельно обтер окровенившееся длинное лезвие грязной полой шинели самого убитого.
— Если не виходить, кто говорить — расстрэляйт еще драй зольдатн, — прокричал новое ужесточенное требование командира переводчик, подкрепляя тремя поднятыми вверх пальцами. Вперед протолкался высокий боец в распахнутой шинели с неопрятно чернеющей на лице щетиной.
— Ну, я спросил насчет еды, — сознался он. — А что такого я нарушил? Разве пленных кормить не полагается?
— Повторью! — крикнул переводчик, побывавший в царском плену еще в прошлую Мировую войну, а потом поучаствовавший короткое время и в Гражданской (на стороне большевиков). — За спор — расстрэль. За нэпослюшаний — расстрэль. За говорить, когда вас не спрашивайт — расстрэль. Однун! Порьядок! Ми ест цивилизован Еуропа. Хунгари. Ви — ест дикий Азий. Унтерменш. Ви обьязан нас послушайт!
Проголодавшегося пленного, подгоняя прикладами и штыками, подвели к той же стене, где уже пролилась кровь и быстренько вывели в расход в четыре ствола. Докалывать его не пришлось — он кулем упал поверх товарищей и не шевелился.
Больше о еде никто не спрашивал. Голодные пленные стояли молча. Урок был слишком нагляден. Лучше уж поголодать и даже испытывать жажду, чем мертвым лечь под злополучной дощаной стенкой. Старший сержант, решив, что он уже научил большевистских свиней основам европейского порядка, смилостивился и что-то негромко приказал своим подчиненным. Несколько венгров опять подошли к слегка поредевшему строю (Голощапов прикинул, что пленных не меньше сотни наберется) и вытолкали на этот раз троих.
Но погнали их не к расстрельной стенке, а к уцелевшей в полусотне метров водяной колонке, аккуратно обложенной вокруг битым кирпичом. Там конвоиры недвусмысленно указали на два валявшихся помятых оцинкованных ведра. И обрадованные отложенной на неопределенный срок смертью красноармейцы оживленно принялись за работу: один, всем своим видом показывая неимоверное усердие, качал ручку; а два других, наполняя ведра почти до самых краев, чуть ли не бегом, подгоняемые криками конвоиров, подносили их товарищам.
У некоторых пленных сохранились кружки, котелки или даже не отобранные немцами фляжки. Этим везунчикам водоносы плескали живительную влагу, обрызгивая все вокруг, в подставляемые емкости, а прочим давали только сделать по нескольку глотков прямо из ведра. Ни у Олега, ни у Насти, ни у их нового знакомого Миши никакой посудины не имелось — пришлось пить так. Ведро было грязным. И не только снаружи. Венгры, очевидно, в качестве дополнительного издевательства, не разрешили водоносам его ополоснуть. Мутная, с какими-то хлопьями и осадком, вода к тому же ощутимо отдавала бензином. С-суки мадьярские! Но жажда не тетка — пришлось пить, что давали. А грядущий вполне вероятный понос (хоть бы еще не кровавая дизентерийная дрысня) — так это, если и будет, — потом. Не сразу.
А вот еды им не дали ни крошки. Немолодой переводчик, возможно от себя лично (его начальник молчал), известил пленников, что кормить их будут лишь в лагере на месте назначения, куда они прямо сейчас и отправляются. Идти он приказал быстро. Кто не сможет двигаться сам или просто отстанет — будет расстрелян. И они пошли.
Повели их по обочине того самого шоссе, что они почти двое суток с героическим упорством держали. В сторону, как понял Голощапов, Будапешта повели, куда он еще совсем недавно собирался въезжать исключительно на своем грозном танке. Им на встречу по избитому местами дорожному полотну тянулись войска. Но в этот раз не германские, а венгерские: ротные и батальонные колонны пехоты чередовались конными упряжками различного назначения от артиллерийских батарей до обозных и санитарных фургонов. Далеко позади и по сторонам громыхало. Причем, все сильнее и сильнее. В небе то в одну, то в другую сторону на большой высоте гудели моторами непонятно чьи воздушные армады и отдельные стальные птицы.
В колонне пленных Голощапов заметил уцелевших Матусевича и Телевного из третьей танковой роты, которая в последние дни стала взводом, но подойти к ним не получалось — охрана не разрешала покидать свое место в строю, а быть за пустяк пристрелянным или приколотым не хотелось. Конвоиров он точно сосчитать не смог, но было их что-то около десятка, отделение; вооружены лишь винтовками, даже ни одного автомата при себе не имели.
О побеге Олег начал задумываться, как только угодил в плен. Но куда бежать-то? Кругом вражеские войска. Население тоже враждебно настроено. Где сейчас наши — хрен поймешь. Напасть на охрану вполне можно. Выбрать момент, когда не будет встречных маршевых колонн, наброситься и обезоружить. Гонведы, хоть и напугали пленных жестокой несправедливой расправой, но в рукопашной вряд ли сладят, когда на каждого из них десяток пусть даже безоружных красноармейцев накинется. Хотя, еще совсем не факт, что все пленные захотят в этом участвовать — кое-кто и побоится. Да и договориться об этом нужно еще суметь. И чтобы никто при этом не продал. Попадется такой, как тот охочий до бабьего тела сержант, и — все. Капут и побегу и зачинщикам. Но. Даже если охрану перебьем. Что дальше? Что сможет сделать сотня красноармейцев с десятком трофейных винтовок посреди вражеских войск? Только геройски и бессмысленно погибнуть? И Голощапов решил подождать, не торопить события.
Большинство встречных вражеских солдат равнодушно взирали на русских пленников, но некоторые что-то, явно издевательское, кричали и злобно насмехались. Особенно доставалось женщинам, идущим в конце колонны. Культурные европейские венгры вовсе не считали для себя зазорным показать беззащитному слабому полу жестами, чтобы они хотели с ними сделать.
— А все-таки знатно мы немчуре дали, — тихо сказал Олегу идущий рядом новый знакомый Миша, когда они проходили мимо раздавленных позиций Павликова. — Ой, не зря наш полк полег.
Среди беспорядочно развороченной бомбами, снарядами, минами и эрэсами земли там и сям криво торчали скорбными саркофагами обгорелые или просто покореженные железяки вермахта. На усеянных трупами полях лениво копошились похоронные команды в венгерской и немецкой форме. К колонне пленных подъехал на коне офицер и о чем-то заспорил со старшим сержантом. К согласию они, как видно, не пришли и, что-то злобно прокричав, всадник до боли пришпорил лошадь и ускакал в поле.
— Я так понимаю, — усмехнулся Миша, — этот, на коне, хотел нас выпросить в помощь для захоронения трупов. Все, мать их так, поле усыпано. Уже запашок появился. Чуешь? А к полудню, как солнце прогреет, — вообще смрад пойдет. Помню, на уроке истории нам учитель рассказывал, что какой-то французский король высказался в том смысле, что «труп врага всегда хорошо пахнет». Думаю, или брехня это, или дурак был этот король. Хоть друг не закопанный, хоть враг — все равно через положенное время вонять начинают. Что ж в этом смраде хорошего-то?
— Да уж, — поддержал разговор Олег. — В трупном смраде действительно нет ничего хорошего. Хотя, конечно, на мертвых фашистов смотреть определенно приятнее, чем на своих. А офицер, тот, что на коне ругался, — наивный он: кто ж нас пустит туда, где еще оружия полным-полно валяется. А если кто до пулемета доберется или гранат раздобудет? Это ж к каждому красноармейцу по конвоиру приставлять надо. А смысл тогда в чем будет? Не. На такую работу нас не поставят. Или сперва оружие подберут. Скорее, заставят где-нибудь полевые укрепления строить. С лопатой или пилой много не навоюешь.
— Похоже на то, — согласился Миша.
На их негромкий разговор шедший сбоку очкастый конвоир внимания не обращал и они продолжили беседовать:
— А ты из самого Харькова? — спросил Голощапов.
— Из самого. В смысле, последние годы там жил. До армии. А вообще-то я детдомовский. Где родился — не помню. А ты откуда будешь?
— Родился в Кирове, он тогда еще Вяткой назывался. Призвали на срочную. Потом Саратовское автобронетанковое училище. Радист-пулеметчик на БА-10. Да так и остался в армии на сверхсрочную. Польшу прошел. С боями. Потом еще много всяких перипетий было. Переквалифицировался в танкисты.
— Как Остап Бендер в управдомы?
— Чего?
— «Золотого теленка» не читал?
— Не пришлось. А ты чем до призыва занимался? Ваш полк, я слышал, не кадровый, в основном из мобилизованных состоял.
— В милиции я служил. В том же звании младшего сержанта. А в РККА призвали меня в комендантский взвод. Командиром отделения поставили.
— А в детдоме ты в Харькове воспитывался? — встряла в разговор шедшая рядом Настя.
— Да, я собственно не в детдоме воспитывался, а в детской колонии, — чему-то улыбнулся Миша. — Где нас из малолетних преступников, бывших беспризорников, перековывали в полезных членов советского общества. Меня так даже в комсомол еще в колонии приняли. Доверили.
— А ты случайно не в Куряже был? — снова спросила Настя.
— В нем. А почему ты спрашиваешь? — удивился ее расспросам Миша. — Ты что, тоже оттуда?
— Да нет, — хихикнула, несмотря на невеселую обстановку, девушка. — Я не оттуда. Я в семье выросла. Просто у меня двое приятелей там «перековывались». Одного, кстати, Олег хорошо знает. Механик-водитель из его экипажа. Колька Гурин.
— Рыжий? — воскликнул, громче, чем надо Миша, но его возглас заглушило конское цоканье подковами навстречу.
— Рыжий. Ты что, его знал?
— Знал. Ну, мы не то, чтобы с ним знакомы были. Он в старшем отряде был. На меня, мелюзгу, и внимания, думаю, не обращал. А я его, в общем-то, из-за дружка выделил. Здоровый такой парень с ним не разлей вода был. Как сейчас помню. Саня Нефедов. Я его еще потом случайно от собственного милицейского начальника спас.
— Так ты и Сашку знал?
— Ну. Я ж рассказываю, а ты перебиваешь. Аккурат перед тем, как немцы в Польшу полезли, я его в парке Горького на лавочке встретил. Он там с перебинтованным лбом вздумал на лавочке газеты почитать. А мой подозрительный начальник принял его за иностранного шпиона, забрал документы и хотел в участок доставить.
— Чего это вдруг? Сашка — и шпион! Ха!
— А он тогда после аварии, вроде, память потерял. И газеты читал старые, чтобы понять обстановку. Ну, а мой начальник решил, раз не знает, что у нас в стране происходит — шпион. Я и вмешался. Успокоил. Так, говоришь, Колька рыжий сейчас мехвод? А где он? Ваш танк подбили?
— Не знаю, — пожал плечами Голощапов. — Мы разделились. Так было нужно. Я на место водителя в немецкий транспортер сел, где вот Настя, в том числе, ехала. А ребята на мое место другого хлопца себе взяли, из артиллеристов, и дальше воевать продолжили. Мы потом в плен угодили. А где сейчас мой танк с Колькой за рычагами — даже не представляю.
— Слушай, Миша, — снова влезла Настя, — а Сашку Нефедова ты больше не встречал?
— Да нет. Не пришлось. А что с ним?
— Да пропал куда-то. Все думают, что его арестовали. Тогда, кстати, и Кольку брали. И жену Сашкину. И на работе у нас еще нескольких человек. Но всех потом выпустили, а Сашка так и сгинул. И никаких вестей от него нет.
Разговор постепенно затих. А потом налетели истребители. Наши. Советские. Две пары остроносых «яков», пугающе ревя мощными моторами, вынеслись откуда-то сбоку, из-за холма, и пошли, чуть ли не на бреющем, по-над дорожным полотном, в этот раз плотно забитым венгерской пехотой. Длинные огненные трассы пушечных и пулеметных очередей гасли в плотной людской массе. Гонведы беспорядочно бросились врассыпную по обе стороны от дороги, оставляя за собой брошенную амуницию, корчащихся раненых и навсегда успокоившиеся мертвые тела. Пленные, перестав слушаться охрану, тоже дернули в поле. Смерть с неба показалась им куда как более реальной, чем пуля конвоира. До холмов бежать было далеко, а поблизости от шоссе находились только голые поля с редкой посадкой с одной стороны, местами изрытые воронками двухдневных боев.
Истребители устроили безнаказанную охоту за перепуганными солдатами. Они стали в круг с небольшим радиусом и прострачивали теперь не только саму дорогу, но и прекрасно видимые им сверху скученности шинелей цвета хаки вокруг. Часть венгров попадала на землю, в тщетной наивности прикрывая головы поверх пилоток и касок руками, а другая продолжила разбегаться. Голощапов высмотрел, что краснозвездных авиаторов больше привлекают именно движущиеся мишени; среди упавших они, очевидно, предполагают, не только затаившихся, но и уже убитых, не нуждающихся больше в их внимании. Он дернул за рукава бегущих перед ним Настю и Мишу и прокричал:
— Падайте! Они в лежачих меньше бьют.
Товарищи его послушались — рухнули рядом. Через них, перепрыгивая, а иногда и больно наступая, вспугнутым табуном проносились и другие пленные красноармейцы, и вооруженные гонведы. Некоторые по своей воле или, получив пулю, валились рядом. Голощапов, не потерявший силы духа и соображения при авианалете, которому уже пару раз ощутимо наступили на спину и больно зацепили подкованными армейскими ботинками ноги, осторожно приподнял голову и огляделся. Настя и Миша лежали рядом лицом вниз, старательно прикрывая затылки руками. Вокруг изрядно добавилось красноармейских и венгерских шинелей — не только до него дошло, что упасть на землю куда как безопаснее, чем своей бегущей фигурой привлекать внимание крылатых охотников. Некоторым везунчикам при этом посчастливилось занять редкие в этой части поля воронки от недавних боев.
Олег обратил внимание на лежащего немного впереди танкиста в пыльном черном комбинезоне и шлеме, лица было не разглядеть. Танкист внезапно зыркнул по сторонам, резко подобрался и, высоко не поднимаясь, неожиданно навалился на спину лежащему рядом в вытянутой, наверное, от двух клюнувших рядом снарядов воронке гонведу; несколько раз ударил его руками куда-то в область головы и принялся душить. Другие венгры, вроде бы этой преступной наглости не заметили, во всяком случае, никто в танкиста не стрелял и острый штык ему в наглую черную спину всаживать не спешил. Голощапов решил помочь товарищу, мимоходом подумав, что если бы это был пехотинец, а не собрат по броне, то еще неизвестно, стал ли бы он в это опасное дело ввязываться.
Наверху возле неглубокой удлиненной воронки, где танкист все никак не мог до конца задушить венгра, лежала оброненная винтовка с примкнутым клинковым штыком. Низко пригнувшийся Голощапов подбежал на полусогнутых ногах, лег на краю воронки, схватил оружие и, размахнувшись буквально на уровне земли, ткнул в правый, обращенный к нему, бок венгра, зеленеющий шинелью из-под черного танкистского комбинезона. Попал неудачно, да и замах был слабым — острие лишь распороло одежду, кожу, тонкий слой мышц и, скользнув по подвернувшемуся на пути ребру, ушло в рыхлую почву. Подрезанный, обожженный неожиданной болью в боку, венгр, напрягая оставшиеся силы, все крутился, придавленный, стараясь скинуть своего душителя, а танкист, оказавшийся ефрейтором Матусевичем, хрипя от усилия, рявкнул старшему званием Голощапову: «Под ребра бей!»
И Голощапов после второго, более широкого, размаха засадил венгру куда-то ниже, под ребра. Штык в этот раз вошел легко и остановился лишь, когда черный срез винтовочного ствола уткнулся в шинель, — хозяин манлихера судорожно забился, никак не желая расставаться с жизнью. Олег, чтобы наверняка довести «мокрое» дело до конца, слегка потянул винтовку на себя, не доставая длинное лезвие из тела целиком и, слегка поменяв направление, с усилием ткнул, беспорядочно кромсая длинным клинком вражеские внутренности и норовя достать до сердца. Гонвед еще лихорадочней подергался недолгое время и расслабился. Теперь уже навечно. Закончив, Голощапов быстро оглянулся — на их убийственную суету по-прежнему, вроде бы, никто не обращал внимания. Даже упавшие неподалеку Миша с Настей все еще вжимались в мягкую землю лицами и ничего не видели.
Матусевич ужом сполз с мертвеца и тоже осмотрелся.
— Что ты задумал? — спросил его Голощапов. — На хрена ты вообще на него набросился? Их вокруг вон сколько. Всех не передушишь. Или этот — какой-то особый?
— А ты его не узнаешь?
— Кого?
— А его, — ефрейтор кивнул на мирно расслабившегося мертвеца. — Это ж начальничек нашего конвоя, что ребят ни за что пострелять велел. Он что, жить должен? Я еще тогда решил, что гадом буду, если его не прибью.
— Ладно. Прибили. Что дальше, ты подумал?
— А что тут думать? Если побежим, нас или с самолета наши срежут или венгры в спину пальнут. Вон их вокруг сколько. До холмов далеко. Не успеем. Вытащи из него штык и винтовку отбрось в сторону. И сами давай отползем. Кто там будет разбираться, от чего этот говнюк помер. Чем, если специально не дознаваться, дырка от штыка отличается от, скажем, осколочной? Или нет, погоди. Окровавленный штык рядом с трупом может кого-нибудь заинтересовать. Сними штык с винтовки и давай его сюда.
Голощапов, нажав на кнопку крепления, похожего на маузеровское, отделил липкий окровавленный штык от манлихера и подал Матусевичу; тот тщательно обтер длинное лезвие о полу шинели его прирезанного хозяина; вытащил из кожаной лопасти, одетой на его ремень, стальные ножны; вложил в них плоский обоюдоострый клинок и спрятал себе за голенище, прикрыв итак почти не выглядывающую из сапога стальную оконечность рукоятки напуском штанины комбинезона. Потом еще раз прошелся по карманам, ранцу и амуниции убитого, забрав больше ненужные тому сигареты в мятой пачке, спички, складной ножик и небольшие запасы еды: хлеб, галеты, начатое кольцо колбасы и завернутый в холстину густо усыпанный красным перцем белоснежный на срезе шпик.
— Слушай, а может, штык лучше закопать? — спросил Голощапов. Могут, как налет закончится, и снова обыскать. С них, сволочей, станется. Тогда уже не отвертишься. Расстреляют.
— Тебя вчера по сапогам охлопывали?
— Нет.
— Ну, так с чего ты решил, что сегодня будут? Мне со штыком как-то поспокойнее будет. Я в плену долго задерживаться не собираюсь. Но и дуриком у них на глазах убегать — тоже. А ты себе перочинный не хочешь? Могу поделиться. Или боишься?
— На слабо меня брать не надо. Не хуже тебя воевал. И не пугался. Когда по делу. А по-пустому голову подставлять — как-то не с руки. Хотя перочинный давай. Он оружием не считается, а пригодиться действительно может — сало с колбасой да хлеб нарезать.
Неподалеку разгорелась разрозненная ружейная пальба. Голощапов осторожно приподнял голову из воронки — несколько солдат в распоясанных красноармейских шинелях удирали в сторону холмов. Венгры постепенно пристрелялись и беглецы один за другим падали, или сшибаемые в спину свинцом, или, уразумев, что с побегом они погорячились, и в плену оно как-то живее будешь. Олег с Сашей переглянулись, эгоистично обрадованные, что они по-умному решили отказаться от такого ненадежного варианта спасения.
Танкисты отползли от трупа, кликнув при этом Настю с Мишей и, осмотревшись, быстро разделили трофеи по-братски. Тесно сгрудившись, прикрывшись от глаз, как врагов, так и товарищей, они всухомятку перекусили, съев сразу все. Складной ножик, которым быстро накромсали шпик и колбасу, потом припрятал у себя за голенищем сапога, вложив в портянку, Голощапов. От чувства сытости слегка полегчало. Советские истребители, вдоволь натешившись над беззащитной пехотой, и поиздержавшись боекомплектом, убрались восвояси, очистив от своего грозного присутствия покрытое в вышине редкими белыми кляксами перистых облаков синее небо. Венгерские солдаты стали потихоньку подниматься с земли и, осматривая продолжающих лежать товарищей, кто ранен, кто убит, потянулись к шоссе. Выжившие конвоиры занялись сбором подопечных пленных, бесцеремонно подталкивая прикладами встающих и с размаху вгоняя примкнутые на винтовки штыки в неподвижных для гарантии их окончательной убыли из списков живых.
Танкисты и Настя с Мишей, не сопротивляясь, поднялись и пошли к шоссе. Голощапов мимоходом заметил, как один из конвоиров присел над своим неподвижным командиром, слез в неглубокую воронку, убедился в его смерти и стал шарить по карманам, забирая документы и бумажник. На первый взгляд, подозрения, что старший сержант погиб не от смерти, прилетевшей с неба, а от собственного штыка, всаженного в бок, у гонведа не возникло.
Пленных выстроили неподалеку от обочины и пересчитали. Голощапов даже навскидку отметил, что их стало ощутимо меньше: кто нарвался на дружественную пулю от своих же, а кто, убегая, получил ее от венгров. Конвоиров тоже слегка поубавилось, и командовал ими теперь какой-то костлявый лицом узкоплечий верзила с одной звездочкой на каждой петлице, ветеран-переводчик выжил. Когда охрана уже собралась вести их дальше на запад, подошел быстрым шагом офицер в перепачканном на груди мундире, но с холеным и властным лицом. Он о чем-то поговорил с новым командиром конвоя, сперва спокойно, а потом на повышенных тонах. Офицер повернулся к своим собирающимся на шоссе подчиненным и что-то громко прокричал — к нему подбежали, придерживая винтовки за плечами, несколько солдат и выстроились в короткую шеренгу. Новый начальник конвоя обиженно махнул рукой и отошел, а немолодой переводчик велел выйти из строя женщине-доктору, что перевязывала раненых в сарае.
Ирина Николаевна Бабенко не стала прятаться, ее врачебную специальность знали многие, и шагнула вперед. Переводчик спросил, кто еще смыслит в медицине, обещая взамен тяжелых земляных работ легкий уход за раненными венгерскими солдатами и хорошее питание — добровольно отозвались еще две медсестры и четверо немолодых дядек-санитаров. Офицер самолично прошелся вдоль строя пленных и приказал выйти вперед всем женщинам, даже тем, кто, тыча пальцами в эмблемы на своих погонах, уверяли, что к бинтам и прочим шприцам-скальпелям они не имеют ни малейшего отношения, а от вида крови вообще падают в обморок. Офицер не обращал на эти жесты и непонятные ему слова внимания, и всем женщинам пришлось выйти, а вместе с ними и Насте. Женщин и дядек-санитаров увели к шоссе, спасать венгерских раненых, а остальные, подгоняемые криками и прикладами конвоя, унылым стадом в колонну по четыре потянулись по обочине в сторону вражеской столицы.
Экипаж Иванова, пока мимо прерывистым неравномерным потоком двигались различные, в том числе и тыловые, подразделения бригады, занялся привычным на войне и на маневрах делом: пробанили после боя пушечный ствол, обслужили, по мере возможностей, двигатель с трансмиссией и пулеметы. Из съехавшей на обочину трехтонки им сгрузили ящики с полным боекомплектом выстрелов, из следующей машины — щедро оделили продуктами. А толстощекий румяный кашевар остановившейся полевой кухни доверху наполнил их подставленные котелки еще теплым распаренным пшеном с уже вброшенной в него тушенкой и нацедил во фляжки питьевой воды.
Наконец к ним прибыла и долгожданная ремлетучка в сопровождении машины с запчастями. Командир ремлетучки техник-лейтенант Федор Петрищев, как правило, выглядевший небритым сразу же после бритья, нахмурено полазил по израненному танку, постучал, подергал, незлобно поматерился и пообещал поставить больного на ноги, то есть на гусеницы. Возможно, еще до наступления темноты. Если экипаж поможет. И все дружно впряглись в работу. Все кроме капитана Иванова, который, устроив себе из освободившихся снарядных ящиков относительно удобные, как для полевых условий, письменный стол и табурет, принялся, вдумчиво водя химическим карандашом по бумаге, составлять рапорт за двое суток боев вокруг Монориерду — последние два вечера ему было явно не до того. Периодически ему приходилось макать грифель в небольшую лужицу воды, пролитую из фляжки на край «стола», для придания написанному чернильного цвета (слюнявить он никогда не любил) и затачивать кончик карандаша.
Работа споро продвигалась и у ремонтников, и у Иванова. Дорожное полотно то пустело, то на какое-то время заполнялось спешащими на запад войсками. Ползли самоходки и артиллерийские тягачи, катила колесная техника, и цокали подковами тягловые и под седлом кони. Силища, прямо скажем, перла на погибель врагу отнюдь немалая. Вражеские самолеты в последнее время практически перестали появляться, но танк и ремлетучку для безопасности укрыли свежими ветками. Грузовик с запчастями Петрищев, отобрав нужное, отпустил, не стал задерживать. Когда Иванов уже дописывал последнюю страницу рапорта, рядом, съехав на обочину, остановилась небольшая колонна из нескольких грузовых автомобилей (на некоторых были натянуты брезентовые тенты) и ехавшего в середке тоже затянутого брезентом газика.
Ну, стали и стали, мало ли, по какой такой необходимости? Может, привал решили сделать или спросить чего? Танкисты и ремонтники, не любопытствуя ни капли, продолжали свою работу, уже приближающуюся к благополучному финишу; Иванов сосредоточенно дописывал очередное предложение и тоже не поднимал на вновь прибывших глаз. Внезапно у танка началась какая-то непривычная суета, работа прервалась, и черные комбинезоны ремонтников и танкистов выстроились в линию. Минько крикнул командира. Напротив короткого строя злой походкой голодного тигра прохаживался в сияющих на солнце надраенных нисколько не запыленных сапогах старый знакомый Иванова, помощник уполномоченного особого отдела 36-й танковой бригады лейтенант госбезопасности Буров. Его вечно хмурое, как от несварения желудка или недооцененной начальством собственной значимости, широкоскулое лицо под низко надвинутой на лоб фуражкой защитного цвета грозно играло желваками, как бы готовясь кого-то разжевать, за ним верной свитой маячили несколько солдат с автоматами Судаева, висящих у кого где на холщовых ремнях.
Иванова с Буровым жестко столкнула судьба еще в Польше, в бытность того сержантом этой же строгой и нелюбимой в армейской среде службы. Неприятные, мягко говоря, у него остались воспоминания от этого относительно недолгого общения, состоящего из ареста и обидного до глубины души несправедливого избиения кулаками на первом же допросе, проводимом тогдашним начальником Бурова, мать его так, товарищем Рогачевым, на место которого сейчас и переместился с повышением в звании бывший сержант ГБ. Спас тогда Иванова от обвинения в том, что он шпион польской офензивы и, как следствие, приговора трибунала, вполне вероятно, расстрельного, только совершенно для всех неожиданный поворот товарища Сталина во внутренней политике, прозванный в армии и народе ПЗХ, «Перестать заниматься херней». С тех самых пор Иванов видел этого особиста только издали и довольно редко. И вот такая нежданная встреча.
Капитан не спеша сложил листки почти законченного рапорта в тонкую стопку; придавил их от легкого ветра биноклем; повесил, как само собой разумеющееся, ППС на плечо под локоть и подошел. Своим теперешним званием лейтенанта ГБ Буров соответствовал армейскому капитану, был, вроде бы, ровней самому Иванову. Но особый отдел, на то и особый, что у них всё не как у людей. Власть, однако. И подчиняются их работнички больше не бригадному или корпусному армейскому начальству (хотя, в какой-то мере и ему тоже), а своему собственному
Приблизившись, Иванов расслабленно, без строевой четкости, отдал честь и кратко доложил о ситуации, походя, вставив, что ремонтом они занимаются согласно приказу комбрига этой самой доблестной 36-й танковой бригады полковника Персова. А как закончат — так сразу и вперед, догонять своих боевых товарищей, ведущих, как совершенно справедливо отметил товарищ лейтенант госбезопасности, героическое наступление на врага. А если им никто мешать не будет, то управятся они быстрее. Так что, товарищ помощник уполномоченного особого отдела бригады, разрешите продолжить. Время, вы уж извините, поджимает.
— Машина, естественно, сама вышла из строя? — спросил Буров. — А вы тут не причем?
— Почему же не причем? Очень даже причем. Мы вполне могли бы сбежать от немцев, но остались и приняли бой. Вон. Обернитесь. Гляньте на панцеры. Четыре средних и один легкий. Это наша скромная личная работа. Мы их уничтожили, но пятая «четверка» успела стукнуть нас. Добавила, подлая, заботы нашему уважаемому технику-лейтенанту товарищу Петрищеву.
— Ладно, — смилостивился Буров, пробежав взглядом по беспорядочно застывшим по бокам дороги германским подбитым железным коробкам в разной степени разрушения, обгорелости и даже еще продолжающегося коптящего небо дымления. — Заканчивайте ремонт и догоняйте.
Отойдя на несколько шагов, лейтенант ГБ, озаренный пришедшей ему в голову мыслью, внезапно обернулся, сопровождающие его солдаты тоже остановились.
— Иванов! — крикнул он. — А ты ведь комбатом-1 был назначен? Правильно?
— Так точно, — согласился капитан, уже возвращавшийся было к своему «письменному столу».
— А ведь твой батальон должен был удерживать совсем другое шоссе — не это, — Буров снова подходил к танку и чему-то недобро и ядовито ухмылялся, показывая крупные пожелтевшие от табака зубы.
— Правильно, — опять спокойно согласился Иванов, начиная догадываться, куда клонит особист. Мы наступали на Монор. А потом вместе с мотострелковым батальоном, артиллерийским дивизионом и стрелковым полком обороняли населенный пункт Монориерду и шоссе проходящее рядом с ним.
— И приказ вам был, я это точно знаю, держать оборону в том месте до последнего снаряда, до последнего человека. Насмерть стоять! — торжествующе повысил голос Буров. — Таков приказ был?
— Такой, — по-прежнему спокойно ответил Иванов.
— Так почему, капитан, ты сейчас не там (Буров гневно потряс указательным пальцем в направлении на север) мертвый, а здесь (он ткнул себе под ноги) и живой?
— Мы действительно стояли до последнего, товарищ лейтенант госбезопасности, — прежним спокойным тоном, как недоумку, принялся объяснять Иванов. — Вечером, когда оборона занимаемого нами населенного пункта окончательно рухнула, и немцы его практически захватили, мы вместе с примкнувшим ко мне отрядом пехоты решили прорываться на соединение к своим. По дороге мой экипаж разгромил две колонны: на своем шоссе и на параллельном, южнее. Затрудняюсь даже точно сосчитать, сколько бронетранспортеров, грузовых автомобилей с солдатами и грузами, пушек и тягачей, гужевого транспорта и конского состава под седлом мы уничтожили пушечно-пулеметным огнем, а также тараня корпусом и давя гусеницами. Думаю, мы не меньше роты только лишь живой силы врага уничтожили. И не меньше двух десятков единиц различной техники, а то, и всех трех. Плюс различные гужевые транспортные средства и конская сила. Это все я отразил в рапорте на имя командира бригады. Сейчас, как раз, заканчиваю писать.
— Ты мне тут сказки не рассказывай, капитан, Козьму Крючкова, сменившего коня на танк, из себя не строй. Нарушил приказ? Нарушил! Сбежал с места, где тебе приказали стоять насмерть? Сбежал. Ты живой? Живой! А батальон твой где?
— Хорошо. Объясню подробнее. Командир стрелкового полка полковник Кучкин, в подчинении которому я находился, данной ему властью раздергал все оставшиеся к тому времени боеспособными машины моего батальона по одной для непосредственной поддержки своих подразделений. Когда осколок, отколовшийся от внутренней брони башни, пробил приемник моей рации — я, как командир, оглох. Посылал для связи приданных мне солдат-автоматчиков — не вернулись. Два моих танка подбили еще в первый день, от пехоты знаю и о вчерашних потерях: как минимум, еще три мои машины уничтожены. Об оставшихся двух сведений не имею. Вечером у меня полностью вышли снаряды. Наш склад оказался захвачен противником — пока отбивали обратно склад и пополняли боезапас — обороны уже фактически не стало. Вместе с комиссаром харьковского третьего стрелкового батальона товарищем Черкасовым и небольшой группой его бойцов, мы решили отойти на юго-восток для воссоединения с частями Красной Армии. Во время отступления захватили германский бронетранспортер, в который и погрузился комиссар со своими людьми. Для управления этим трофейным транспортом я выделил ему своего радиста-заряжающего. Взамен комиссар Черкасов дал мне в башню артиллериста, вот он стоит перед вами, красноармеец Ершов. Потом, уже в темноте, мы с комиссаром разделились: я атаковал немецкую колонну на шоссе, а он должен был следовать полями в намеченном направлении и не путаться у меня под гусеницами. Что с его группой произошло дальше — не знаю.
— Эк у тебя все складно получается, — насмешливо покачал зловредной головой особист. — Нарушил приказ, сбежал, можно сказать, с поля боя, а выставляешь себя, чуть ли не героем.
— Товарищ лейтенант госбезопасности, — посерьезнел Иванов, — зачем вы в очередной раз упрямо перевираете смысл моих слов и поступков? На вас указ товарища Сталина, с распоряжением «Перестать заниматься херней», не распространяется? В 39-ом расстрелять меня по высосанному даже не из пальца, а из другого, чем-то на палец похожего, но большего размером, органа, дела у вас не получилось — хотите сейчас наверстать? Комбриг полковник Персов в курсе всего, что у меня произошло. И вполне одобряет мое поведение в изменявшейся боевой ситуации. То, для чего нам приказывали стоять на том шоссе насмерть к тому времени уже состоялось. Немцы клюнули на нас, как на приманку, влезли в подготовленную им мышеловку и, как понимаю, сейчас успешно обходятся с флангов и берутся в кольцо. Для чего же мы должны были там бесполезно погибнуть? Да один только наш экипаж нанес немцам при отступлении в несколько раз больший урон, чем, если бы мы, стоя на прежнем месте, полегли смертью храбрых.
— Во-первых, капитан, — стал чеканным голосом перечислять Буров, — не марай своими грязными губами великое светлое имя товарища Сталина. Во-вторых, много на себя берешь. Ты у нас кто? Полковник? Генерал? Член Военного совета или Ставки главнокомандующего? Ась? Тебе, мать твою брянскую, приказали стоять насмерть, но не отступать — так и стой, пока не сдохнешь, но отступать без приказа не смей! Я тебе здесь, посреди дороги ничего доказывать не собираюсь. Поэтому приказываю: всему экипажу сдать оружие и следовать за мной в машину. Будем с вами разбираться.
— Ты, Буров, совсем ополоумел? — разозлился Иванов, держа руки поверх автомата, невзначай передвинутого на грудь. — Нам воевать надо. В бригаде танков осталось, меньше, чем в штатном батальоне. Каждая машина на счету. Нас комбриг ждет.
— Ну, комбриг Персов по этому вопросу мне не указ. У меня свое начальство имеется. А что касается тебя, друг ты мой ситный, то в штабе тебя списали вместе со всем твоим храбро полегшим на поле брани батальоном еще вчера. Так что, как-нибудь и без твоего незаменимого танка Будапешт возьмем. Сдюжим. Сдавай оружие, не усугубляй свое сомнительное положение.
Солдаты, сопровождавшие особиста, без всякой команды переместили висевшие до этого на ремнях через плечи или за спинами такие же, как у Иванова, ППС вперед и ненавязчиво направили на танкистов. Правда, блестящие затворы, уткнувшиеся широкими лбами в пустые патронники, назад они еще не отводили. Танкисты, помогавшие техникам в ремонте, имели на поясе разве что кобуры с пистолетами и то застегнутые, еще один ППС мирно лежал возле гусениц. Кто ж знал, что от своих такая несправедливость навалиться может? В стоящих неподалеку грузовиках, наполненных красноармейцами, тоже прислушивались к возникшей перепалке на все повышающихся тонах, повернули головы, но оружие к бою пока не готовили.
— А если я не подчинюсь? — спросил Иванов. — Стрелять прикажешь? В меня? В боевого офицера? И в мой действительно геройский и нужный Красной Армии экипаж? Свяжись с комбригом, Буров, если ты и впрямь о пользе бригады заботишься, будь человеком. Если полковник Персов мне прикажет, отдам тебе оружие, а если нет — попробуй, забери.
— Охрименко! С отделением ко мне! — крикнул Буров, не оборачиваясь. Из открытого кузова проворно ссыпались на обочину еще красноармейцы с автоматами и трехлинейками в руках и широкой подковой, топая сапогами и ботинками, охватили спорящих. Кое-кто еще на бегу успел передернуть увенчанную шаром ручку затвора мосинки или отвести назад плоскую рукоятку судаева. Иванов тоже сдвинул указательным пальцем планку предохранителя ППС вперед, освобождая заранее поставленный им на заднее шептало затвор, и откровенно направил дуло, обрамленное дырчатым кожухом, в живот особисту.
— Твои пули первые, Буров, — спокойно предупредил Иванов. — Не шути со мной. Я за эти дни много раз с жизнью прощался — не тебе с твоими особистами и тыловой комендантской командой меня пугать.
— Иванов, — чуть снизил громкость особист, — ты чего творишь? Особому отделу не подчиняешься? На кого ты оружие наставляешь, урод? На работника государственной безопасности? Опусти, м-мать, автомат сейчас же.
— Ну да. Уже. Разбежался. Чтобы вы, тыловики, вооруженного немца в глаза не видевшие, меня изрешетили, за якобы неподчинение твоему идиотскому приказу? Только об этом всю жизнь и мечтал. Вот ты, Буров, хоть одного немца или венгра в бою собственноручно убил? А? Или со своими оно воевать куда как проще? Ты нам приказал сложить оружие; но если послушаемся, уверен, следом прикажешь своим подчиненным нас избить, за свой пережитой страх. А может, и сам тряхнешь стариной? А? Я ведь твои кулаки до сих пор помню, когда ты меня одним ударом в ухо сбивал с табурета, а я не имел права тебе ответить. Теперь — шалишь.
Пока Иванов выплескивал свои скопившиеся эмоции на Бурова, Коля Гурин спокойно, стараясь не делать лишних движений, сунул правую руку в карман комбинезона и достал зеленый рубчатый корпус «феньки».
— Товарищ лейтенант госбезопасности, — привлек к себе общее внимание конопатый рыжий мехвод. — Смотрите. Внимательно. У меня в руках граната Ф-1 (он неспешно выпрямил загнутые усики чеки и просунул черный от въевшегося масла указательный палец в кольцо). Если она рванет — свой осколок получат все (техники, к которым у особиста претензий не было, потихоньку отступили подальше). А вы лично, и те ваши доблестные в тылу соколики, что поближе, в радиусе 5 метров, гарантированно будут уничтожены взрывной волной. Вместе с нами, разумеется. Ну, нам-то на смерть идти — не привыкать. С начала войны почти каждый божий день только этим и занимаемся.
— Ты, боец, совсем охренел? — занервничал на повышенных тонах Буров. — Ты, м-мать твою конопатую, кому гранатой грозишь, звезденыш рыжий? Мне? Помощнику уполномоченного особого отдела бригады? Под трибунал пойдешь! Положи на землю сейчас же!
— Так вы меня с моими товарищами, товарищ лейтенант госбезопасности, и так под трибунал отдать собирались. Или я вас не правильно понял, когда вы нас к себе в машину без оружия приглашали? А там, понятное дело, билет в один конец все одно выпишут. Надо же на нашем примере всем прочим показать, что стоять насмерть надо даже тогда, когда полезнее для грядущей Победы — отступить. А гранатой этой я и вас с собой на небо заберу. Или в ад отправлю. Если, конечно, попы не врут, и загробная жизнь действительно существует. А? Каково ваше мнение, как коммуниста и особиста, на этот счет? Существует?
И Коля спокойно и медленно, стараясь не спровоцировать огонь из направленных на него стволов, вытащил чеку из запала гранаты, крепко прижимая пальцами блестящий предохранительный рычаг к глубоко насеченному зеленому чугунному корпусу.
— Вот смотрите, — сказал он выпучившему глаза замолчавшему Бурову. — Ваша жизнь, сейчас напрямую связана с моей. Если кто-нибудь из ваших солдатиков ненароком пальнет в меня — я, хочешь не хочешь, выроню гранату — и она — бах! — взорвется.
— Ну, м-мать! — только и нашел, что ответить Буров, уже пожалевший, что привязался к этим полоумным танкистам, ни себя не жалеющим, ни других. — Ты мне за это ответишь, наглый сученыш. Вы все мне за это ответите. Оказывать сопротивление сотруднику особого отдела! Все под трибунал пойдете, раззвездяи. Теперь точно не отвертитесь.
— Пойдем, — согласно кивнул Иванов. — Но потом. Когда-нибудь. Не сейчас. Нам от Красной Армии убегать некуда. Не к фашистам же. Еще встретимся. А сейчас, забирайте товарищ Буров своих бойцов к такой-то матери и продолжайте свой победоносный путь в безопасном тылу у доблестной 36-й танковой бригады. Дорога впереди свободна. В том числе и нашими скромными усилиями. А мы вас догоним. Как только танк починим. А там уже, прикажет нам наш комбриг товарищ Персов в ваши «справедливые» руки отдаться — что ж, выполним. Но лично вам, товарищ помощник уполномоченного особого отдела бригады, я бы даже собственные месяц не стираные портянки не доверил — в чем-нибудь, да объегорите, с ног на голову все перевернете и перехреновертите весь смысл наизнанку, выставив меня полным врагом народа.
Поскрежетав для порядка прокуренными желтыми зубами и облаяв танкистов и, особенно их командира, довольно скудным по разнообразию слов матом, Буров приказал своим подчиненным поставить личное оружие на предохранители и «по машинам». Вразнобой поклацав блестящим и вороненым железом, бойцы повесили так и оставшиеся с патронами в стволах автоматы и винтовки на плечи и, гордо подняв головы, как вроде, отступают они исключительно по собственной воле, а не по хамскому принуждению безмозглых, на всю голову контуженых танкистов, двинулись к машинам. Иванов, не спеша ставить свой ППС на предохранитель, послал Минько в башню, приказав наводчику, в качестве дополнительного силового аргумента, стать за ДШК и повернуть крупнокалиберный пулемет на газик, куда сядет Буров. А Ершов, выпрямив белыми на черной физиономии зубами усики чеки, с трудом, чертыхаясь и не сразу попадая в небольшое отверстие, все-таки вставил тугую пружинящую проволоку обратно в запал гранаты, зажатой в побледневшем от напряжения кулаке Гурина, и с облегчением разогнул ее концы уже за блестящей трубкой. Хух!
Вернувшись к автомобильной колонне, Буров оглянулся и, завидев появившуюся за направленным в его сторону массивным ДШК черную фигуру, снова грязно выругался. Пока он шел обратно, действительно крутилась в его голове подленькая мыслишка, отойдя дальше броска гранаты, приказать своим бойцам открыть по не подчинившимся танкистам плотный огонь на поражение, благо, и пулеметы ручные у его группы имелись. Но самому нарываться на пулю, да еще и крупного калибра, почему-то не захотелось. Еще успеется. Никуда эти паскудные говномуты от него не денутся. Лично каждого допросит! И даже собственных кулаков при этом не пожалеет.
Колонна автомобилей под командованием Бурова продолжила свой героический путь на запад, а вернувшиеся к танку техники, стараясь не проявлять вслух свое отношение, к произошедшей стычке, с еще большим энтузиазмом возобновили ремонтные работы, стремясь поскорее распрощаться с проявившим опасное неподчинение работнику особого отдела экипажем.
Иванов связался по уже заработавшей рации с Персовым и доложил о стычке с Буровым; в ответ он выслушал гораздо более разнообразные и заковыристые нецензурные выражения, чем те, которыми без толку сотрясал воздух разозленный до глубины своей неглубокой души особист. По мнению комбрига, танкистам нужно было спокойно и без бряцания оружием отдаться на милость чрезмерно ретивого и злопамятного помощника уполномоченного. Сразу бы до трибунала дело не дошло, а там бы и он вмешался, и Богомолов. Да и сам начальник особого отдела корпуса, комиссар госбезопасности Чирва, вполне адекватный человек, зря под трибунал никого еще не подвел. Поставил бы на место своего зарвавшегося подчиненного. А теперь у Иванова в придачу к шитому белыми нитками оставлению позиций, откровенное неповиновение, причем, с угрозой применения оружия представителю особого отдела. С кучей свидетелей. Слив матерщиной свое раздражение новой свалившейся на него напастью, полковник велел Иванову, когда двинется догонять бригаду, впредь вести себя с особистами вежливее, и если опять предложат разоружиться — больше не сопротивляться. А он, со своей стороны, хотя ему и без того есть чем заняться в собственно военном плане, постарается решить вопрос через начальство, мать его так, и так, и эдак сволочного лейтенанта ГБ. Конец связи.
Примерно через полтора часа, даже быстрее, чем рассчитывали, техники, наконец-то, управились. На дороге показалась быстро катящая по асфальту очередная мотострелковая колонна, судя по длине — батальонная, не меньше. И чужая. Не из своей бригады или даже корпуса. Колонна шла мимо, не останавливаясь, спешила; из некоторых машин что-то приветливо-веселое кричали тесно набившиеся в открытые кузова полуторок и трехтонок незнакомые солдаты.
Техник-лейтенант Петрищев категорически отклонил предложение Иванова догонять свою бригаду вместе и присоединился со своей ремлетучкой к арьергарду движущихся в том же направлении мотострелков, оправдываясь тем, что за колесной техникой тяжелая гусеничная машина не угонится. Хотя, дело было скорее в его опасениях насчет новой встречи с особистами, а тридцатьчетверка, при желании, вполне могла идти вровень с колонной грузовиков, особенно, транспортирующих за собой, в том числе, и колесную артиллерию. Ну да ладно. Дело хозяйское. Петрищева тоже понять можно. Танк на гусеницы быстро поставил — и на том спасибо.
Тридцатьчетверка выползла на асфальтовое покрытие шоссе и Гурин, не особо торопясь, повел машину следом, потихоньку отставая.
Медперсоналу венгерского маршевого батальона, с относительным удобством передвигавшемуся на санитарных подводах и двуколках, во время воздушного налета не повезло. И двое из трех врачей, и больше половины медработников более низкой квалификации оказались на пути не разбирающих воинскую специальность пулеметных и пушечных очередей и погибли или сами нуждались в неотложной помощи от коллег. Лейтенант медицинской службы Бабенко Ирина Николаевна не стала упрямиться, а сходу включилась в привычную для нее работу, организовав себе в помощь советских пленных. Русский, венгр — неважно. Человек ранен — нужно помочь. На краю сознания легкой дымкой мелькнула мысль, что дело обстоит не только во врачебной гуманности и клятве Гиппократа, но и в полезности такого поведения для собственной шкуры: именно помощь, оказанная фашистскому офицеру вчера под утро, спасла ее жизнь вечером. В отличие от людей-медиков, медикаменты и перевязочные средства на подводах в большинстве своем уцелели и имелись во вполне достаточном количестве. Командование импровизированным походным медпунктом взял на себя выживший венгерский доктор. Ирина Николаевна, не понимая венгерского, общалась с ним кое-как на не полностью забытой после мединститута латыни и жестами.
Солдаты и санитары сносили в одно место раненых, ходячие добредали самостоятельно, здесь их сортировал вначале венгерский, как поняла Ирина Николаевна, санитар: кого в первую очередь на перевязку, а кто и не жилец уже, без перевязки на тот свет вполне отойти может. Зачем на него время и бинты тратить? О хирургическом вмешательстве пока речь вообще не шла — перевязать бы всех, пока кровью не изошли. И Ирина Николаевна старалась, командуя советскими пленными. Она приобщила к делу даже сопротивляющихся поначалу русских девушек, действительно далеких от медицины. Пару раз она даже умудрилась поспорить с венгерским санитаром, отбраковавшим в разряд умирающих тех гонведов, которых по ее мнению еще можно было бы спасти, если не затягивать с операциями.
Второй раз услышав недовольный голос упрямой русской, подошел, закончив с очередным пациентом, венгерский врач. Он послушал ее полулатинские-полурусские исковерканные слова, осмотрел отложенного к умирающим дядьку в возрасте и наорал на своего санитара. Русская, хоть и большевичка, враг, но санитар — такой дурень, что хуже врага. Признанного им умирающим солдата с простреленным боком еще действительно можно попытаться спасти, лишь операция покажет, как сильно повреждены его внутренние органы. Перевязать!
С востока прискакал на взмыленном коне всадник — не оставляя седла, передал запечатанный пакет командиру поредевшего батальона — и тут же отбыл обратно. Венгерский майор созвал своих офицеров и что-то им недолго втолковывал — офицеры явно были новостям недовольны: ругались и возмущенно размахивали руками. Потом офицеры разбежались по своим подразделениям и на дорожном полотне стали выстраиваться солдаты. Прибежал гонвед и к венгру-врачу, передал устный приказ. Врач тоже завозмущался, не переставая обрабатывать очередного пациента, потом покинул его на помощника, побежал к подводам и принялся командовать солдатами и санитарами.
Всех раненых, и уже обработанных, и еще нет, тесными рядами, чуть ли не вповалку, уложили и усадили на подводы. Врач, как поняла Ирина Николаевна, по его настойчивым крикам, добился выделения подвод и для умирающих, чего майор поначалу делать явно не собирался — ему и для живых-то средств передвижения не хватало. Построившиеся на дороге гонведы, вместо продолжения марша на восток, быстрым шагом двинулись в обратном направлении. За ними лошади потянули четыре низеньких противотанковых пушки на передках и армейские фургоны с тяжелым вооружением и так необходимым снаряжением. Русских пленных, в том числе и женщин, тяжело нагрузили брезентовыми сумками с красными крестами, ранцами и мешками, снятыми с освобождаемых для раненых подвод, и погнали вместе со всеми под ненавязчивой охраной хмурых немолодых солдат.
Пройдя больше километра, гонведы свернули с ровного асфальтированного шоссе налево, на грунтовую дорогу, скучно потянувшуюся через поля в южном направлении. В этом месте санитарный обоз разделился: подводы с ранеными лошади потащили дальше на запад, а меряющие пыльный путь на своих двоих венгерские медики и русские пленные с одной единственной телегой оставленной при себе доктором, замыкали растянувшуюся батальонную колонну.
Шли долго, поднявшееся в зенит сентябрьское солнце ощутимо припекало через шинели, пленные, особенно женщины, устали. Хотелось пить. Шагающие рядом венгры, не хотели понимать просьб и жалоб русских. Когда одна из девушек-связисток в изнеможении сбросила с натертых плеч тяжелые, связанные попарно брезентовые мешки с медикаментами и присела прямо на них, шагающий следом немолодой седоусый гонвед сперва кричал ей что-то грозное, грубо тянул за ворот шинели вверх, а потом вообще снял с плеча винтовку и передернул затвор. Ближайший пленный санитар, нагруженный не меньше девушки, повернулся и, непонятно для венгра лопоча на русском, неуклюже затрусил к ним. Санитар чем-то походил на гонведа: такой же седоусый и немолодой дядька. Он всего лишь хотел по доброте душевной помочь ослабевшей девушке и взвалить часть ее утомительной поклажи на себя. Не успел. Венгр зачем-то, то ли от вредности характера, то ли еще по какой другой причине (может, ни разу еще никого убивать не пришлось, а так хотелось или, наоборот, вспомнил прошлую войну) приставил взведенный манлихер к плечу и выстрелил — русский санитар упал — пуля метко вошла ему чуть левее середины груди, пробив сердце. Девушка-связистка завизжала, прижав грязные кулачки к побледевшим щекам; а невозмутимый седоусый гонвед, снова передернув затвор, выбросил на дорогу блеснувшую золотистой латунью горячую гильзу и, загнав новый патрон в ствол, повернул дуло в ее сторону, что-то хрипло скомандовав.
Вместо того чтобы встать и послушно взвалить брезентовую поклажу обратно себе через плечи, девушка просто зажмурилась, правда, визжать прекратила. Почуявший возбуждающее удовольствие от первого убийства венгр почти в упор, не целясь, выстрелил ей прямо в сморщившееся от напряженного зажмуривания, со вчерашнего дня неумытое лицо. Мертвое тело с маленьким входным отверстием во лбу и раздробленной затылочной костью, тряпичной марионеткой упало навзничь и даже не дергалось. На выстрелы подбежал взбешенный венгерский врач, что-то спросил у гонведа и, не обращая внимания на снова заряженную винтовку, рьяно принялся хлестать его по быстро покрасневшим морщинистым щекам обеими ладошками. Подоспевший к месту кровавого происшествия сержант не очень вежливо оттащил офицера-врача от своего солдата и учинил быстрое разбирательство.
Результатом разбирательства стало взваливание на провинившегося гонведа всей медицинской поклажи, переносимой до этого обоими застреленными пленными. Венгерский врач догнал ушедших вперед русских и пошел рядом с Ириной Николаевной, он продолжал возмущаться и, как показалось Бабенко, своим бурчанием извинялся перед ней, в которой он признал коллегу, за подлеца-солдата.
Примерно в полдень подошли к раздавшемуся по обе стороны от проселка лесу. Немного углубились под кроны деревьев и устроили привал. Довольно долгий. На уцелевшей при авианалете полевой кухне еще на марше начали кипятить воду и варить мясо, а, остановившись, добавили овощей с картофелем и приготовили довольно густой и перченый суп. Венгерский врач, получивший под свое начало русских пленных, спасибо ему, озаботился их кормежкой. Так как своих котелков у них не осталось, а подобрать на месте воздушного расстрела имущество убитых никто не озаботился, пришлось по очереди хлебать из белых эмалированных медицинских лотков, оказавшихся в одном из переносимых брезентовых мешков. Хлеб им тоже выделили, правда, меньше, чем солдатам, но и на том спасибо. В довольно непривычном, щедро сдобренным острым красным перцем, густом супе попадались даже куски разваренного мяса.
Поели, но привал все никак не заканчивался. То ли их и посылали в этот лес, то ли ждали еще чего-то. Кучно сидевшие в одном месте под деревьями пленные, ловя момент, стали дремать. Взбодрили их громкие, визгливые голоса, перемежаемые смехом. Напротив стояли и что-то явно веселое обсуждали больше десятка, судя по петлицам и лучшему обмундированию, офицеров. К офицерам подошел врач и стал, судя по тону, спорить, на него командно повысили голос и он, раздосадовано махнув рукой и продолжая недовольно бурчать, ушел. Ирине Николаевне показалось, что офицеры их сейчас рассматривают и оценивают, с кобелиной точки зрения, исключительно, как женщин. Она не ошиблась — господа европейские культурные офицеры распределяли между собой неполноценных и диких русских баб и девок.
Смазливый чернявый офицер с тоненькими ухоженными усиками первым галантно протянул руку пухлощекой светловолосой красавице-медсестре Зине. Сидевшая на траве девушка испуганно отпрянула назад, но на помощь смазливому подошел его товарищ. Вдвоем они подхватили медсестру под руки, резко вздернули на ноги и, пересмеиваясь, потащили упирающуюся девушку за собой. Третий офицер смачно ляснул Зину по вызывающе обтянутому приталенной шинелькой испуганно оттопыренному заду и пошел следом. Девушка жалостливо голосила, но упираться перестала.
По три, по четыре насильника достались на долю каждой. Худенькую Настю потащили глубже в лес двое мужчин и молоденький паренек, примерно ее ровесник. Девушка не кричала, шла с ними послушно, но когда те потеряли бдительность, вырвалась и попробовала улизнуть в кусты. Не сумела. Ее легко догнали, больно отхлестали по щекам и грубо, обрывая пуговицы, сорвали одежду. Только сегодня выступившие из казарм на фронт венгры издевательски кривили свои европейские носы на ее несколько дней не менянное пропотелое нижнее белье, на фасон самолично пошитых из солдатских кальсон трусов и лифчика. Упирающуюся Настю, щедро добавляя оплеух и выкручивая худенькие руки, офицеры разложили на ее собственной плащпалатке и вполне умело, явно, не в первый раз, по очереди изнасиловали. Слегка пострадал лишь решивший ее слюняво поцеловать юнец — Настя исхитрилась до крови цапнуть его острыми мелкими зубками за прикрытую черной щеточкой усов губу. Заверещавший юнец (тю, а меня за что?) приподнялся и двумя злобными ударами костлявого кулачка расшатал ей (спасибо, что не выбил) передний зуб и в кровь разбил губы, а потом быстро удовлетворил свою преступную похоть, больше не рискуя приближать к русской бешеной сучке холеное лицо.
Закончилось все довольно быстро. Поднялся над дикой славянкой, застегивая брюки, последний культурный европейский поддонок и прямо сапогом подшвырнул к заплаканной и окровавленной голой девушке ее одежду. Продолжая почти беззвучно подвывать от боли и позора, Настя оделась, успокаивая свое сознание мыслями, как бы здорово она эту троицу расстреляла. Не сразу насмерть. Сперва отстрелила бы им ту мерзость, которой они ее так болезненно разрывали, потом по пуле в локти, потом — по коленям, еще парочку — в живот. И на этом все. Не добивать. Пускай мучаются, сволочи, не теряя сознания, и дохнут очень-очень медленно, умоляя своего католического Бога о скорой смерти.
Другим трем офицерам приглянулась не самая молодая, но красивая своим строгим лицом и женственным пропорциональным телом Ирина Николаевна. Она, замужняя мать двоих сыновей, не кричала и не сопротивлялась, считая это совершенно бесполезным и уговаривая себя, что возмездие этих подлых мразей еще настигнет. Каждого. С каменным отрешенным лицом она остановилась на небольшой прогалине, где ей велели; сама, как на медосмотре, отринув стеснение перед чужими мужчинами, разделась догола, аккуратно складывая одежду в стопку; легла на собственную шинель; расслабилась и плотно смежила веки. Лица своих насильников она запомнила хорошо и больше их разглядывать не желала, особенно пыхтящие над ней. Не считая нужным испытывать лишнюю боль, Ирина Николаевна послушно потным грубым лапам раздвигала стройные точеные бедра, приподнимала колени и, разве что, не двигала тазом навстречу. Когда ее слюнявили смрадные прокуренные рты, покалывая усами, она, в отличие от Насти, не кусалась, а лишь сжимала покрепче красиво очерченные полные губы, но отворачивать лицо, чтобы не нарваться на оплеуху, даже не пыталась.
После того, как с нее поднялся последний по ее счету насильник, Ирина Николаевна открыла глаза и начала вставать, но над ней уже расстегивал брюки позже присоединившийся еще один охотник до ее ладного женственного тела. Неважно. Трое, четверо. Какая теперь разница? И она, не дожидаясь команды, снова послушно и отстраненно опустилась на липкую от своего собственного пота, несмотря на прохладную погоду, и от вылившихся из нее мерзких семяизвержений шинель.
Вдоволь насытившись подневольными женскими телами, офицеры спокойно возвращали пленниц обратно под крыло к доктору и даже галантно, по их мнению, строили им глазки на прощание. Последней привели измочаленную заплаканную Зину. Ее довольно пышная в интересных мужчинам местах фигура и лучащееся славянской красотой личико под густыми светло-русыми волосами привлекли пятерых.
Когда все удовлетворившие свою похоть насильники исчезли, к пострадавшим подошел доктор. Он что-то непонятное бухтел, извиняющимся тоном, но его никто не слушал. Не помог. Не остановил сволочей. Потом доктор излишне громко орал на подчиненных ему венгерских санитаров, и через время те принесли женщинам два ведра теплой воды, кусок хозяйственного мыла и немного белых тряпиц. Женщины поняли и, уже никого не стесняясь, снова разделись и принялись мыться, не углубляясь в этот раз в лес. Охраняющие их солдаты плотоядно облизывались, глядя на призывно белеющие своими женственными формами тела, но сами, категорически предупрежденные врачом-венгром, повторить скотство господ офицеров не отваживались. Пленные дядьки-санитары на время водных гигиенических процедур землячек деликатно отвернулись, в глубине души радуясь, что сами они мужчины.
Приведя себя мало-мальски в порядок, очумевшие от пережитого девушки заспорили, невольно перебрасывая свой гнев от недоступных их мести насильников на близких товарок. Вполголоса выплевывающая проклятья Настя, клялась никогда-никогда-никогда не простить этим гадам, того, что они с ней сделали. И убивать их, убивать, убивать… Медленно и мучительно. И не только этих. Но и всех-всех венгерских офицеров вообще. Ей бы только оружие достать… В противовес ей, красавица Зина изъявила желание, наоборот, забыть это позорное и мучительное событие, как страшный сон. И никогда-никогда-никогда его больше не вспоминать. Мнения остальных девушек тоже разделились: одни хотели мстить — другие — забыть. Пока перевозбужденные психологической и физической травмой спорщицы не передрались между собой, в разговор вступила молча сидевшая до этого Ирина Николаевна, к медицинскому и житейскому опыту которой прислушивались все.
— Эх, девчонки, девчонки, — грустно вздохнула она. — То, что вы сейчас друг на дружку кричите и зло срываете — это вполне естественно. Защитная реакция организма. Ваша психика так защищается. Все, с медицинской точки зрения, правильно. Но вы все-таки меру знайте. Мы ведь друг для дружки не чужие. Мы свои, советские.
— А вот скажите, Ирина Николаевна, — уже без крика, спокойным голосом обратилась к ней Зина, — а есть какое-нибудь такое лекарство, чтобы можно было все это забыть, но дурочкой сумасшедшей при этом не стать?
— Ну, Зина, насколько я знаю, такого лекарства, чтобы забыть что-то выборочное, а все остальное помнить, — еще не придумали. Это, разве что, гипнотизер может помочь. И то не уверена. Но, к нашему счастью, природа так устроила, что нас время лечит. Все плохое и даже самое ужасное постепенно тускнеет и уже воспринимается нашим сознанием легче. А потом оно вспоминается все реже и реже… А вот, хотите, я вам случай необычный расскажу из своей практики? — увела разговор в сторону Ирина Николаевна. — Помню, было это где-то за месяц до нападения Гитлера на Польшу. Привезли к нам в хирургическое отделение одного парня-шофера. Он в автомобильной аварии сильно головой ушибся. Ну, раны на голове я ему зашила, а больше никаких телесных повреждений у него не обнаружила. Здоровый такой парень был. Лицом симпатичный. Но от удара головой полностью потерял память. Вот, представляете, ну, совершенно ничего не помнил. Я к нему потом специалиста-психиатра вызывала. Тот его обследовал и только руками развел. Потеряв память, дураком этот парень не стал. Отнюдь. У него остался большой словарный запас, вполне приличное мышление. Он вполне мог задачи на разные темы решать, помнил художественные произведения, историю, географию, где какие животные обитают, растения… А вот все, что касается его самого и близких ему людей, — забыл начисто. Забыл, как его зовут и где он работает, забыл жену, товарищей, свой дом…
— А как вашего забывчивого пациента звали? — невежливо перебила Настя.
— А вот это уже я забыла, — грустно улыбнулась Ирина Николаевна. — У меня за прошедшие после этого три года множество других пациентов было. Хотя и не таких необычных.
— Случайно, не Саня Нефедов?
— Точно! — встрепенулась Ирина Николаевна. — Александром его звали. Это вспомнила. А вот фамилию, не обессудь, все равно не помню. Помню, что к нему жена приезжала сразу после аварии…
— Толстая такая, — опять перебила Настя, — мясистая, — и показала на себе преувеличенно большую грудь и широкий таз.
— Вот этого не помню, — смущенно пожала плечами Ирина Николаевна.
— Да точно, наш это Санька был. Из моего цеха шофер. С ним это тогда произошло. Как раз в августе 39-го.
— И как он потом? Память к нему вернулась? — вежливо поинтересовалась Бабенко, радуясь, что разговор повернул в другую сторону и прислушавшиеся к нему девушки немного успокоились.
— Не знаю, — покачала головой Настя. — Приходил он после больницы как-то на завод. Я с ним пообщалась немного. Он меня, правда, не узнал. Но шутил. Даже анекдот смешной рассказал. А потом он пропал. Вроде, арестовали его. У нас тогда много кого брали. Потом выпустили. А Саня так и сгинул непонятно. И жена его толстомясая. Хотя это я так, шутя, не такая уж она была и толстая… Хорошая у них была пара. Красивая. Подходили друг дружке. Да-а…
Скоро возобновился утомительный для пленных пеший марш с короткими остановками примерно через каждый час. Они прошли сквозь лес, потом мимо примыкавшего к нему поселка и опять через поля и покрытые виноградниками или дикими кустарниками холмы. На последнем перегоне батальон гонведов двигался довольно долго и остановился, только повстречав местного жителя, бешено нахлестывающего пару коней, запряженных в легкую длинно пылящую за собой бричку.
Майор, командующий батальоном, быстро переговорив с крестьянином, срочно созвал к себе офицеров. Солдаты и плетущиеся в конце колонны пленные в это время устроили очередной привал, тесно рассевшись по краю дороги. Отдыхали недолго — скоро всех подняли и направили в разные стороны. Одна рота солдат двинулась быстрым шагом прямо по вспаханному на зиму полю налево, вторая — направо, а третья, с которой остался командир батальона, противотанковая артиллерия и обоз, неспешно продолжила путь по проселку.
Дорога узкой змейкой вильнула между невысоких пологих холмов, и остаток батальона снова разделился: обоз и медики, включая пленных, расположились на поросшем кустарником и редкими деревьями склоне; станкОвые пулеметы сняли с подвод и в разобранном виде вместе с коробками патронов понесли на вершину левого холма; а пешие солдаты и артиллерийские упряжки медленно последовали дальше и скрылись за поворотом.
Под руководством венгерского врача развернулся прикрытый сверху близкими кронами деревьев медпункт. Поставили даже операционную палатку и начали кипятить воду. Гонведы явно готовились к бою и к поступлению раненых. И бой начался. Где-то впереди вразнобой бахнули одна за другой пушки, длинно и разноголосо зачастили с нескольких направлений пулеметы, добавили трескотни винтовки и карабины. Что происходит там за холмами пленные не понимали, но надеялись, молясь, кто Богу, кто Красной Армии, что этих гадов вскорости разобьют и отомстят за всё.
Раненые всё не поступали, сведения о ходе боя — тоже. В напряженном ожидании бродили и сидели и венгерские обозники с медиками, и русские пленные. Разноголосица выстрелов и хлопки разрывов то ли снарядов, то ли ручных гранат, то затихали, то разгорались с новой силой, временами меняя направление и дальность. Прибежал запыхавшийся гонвед с винтовкой в руке, переговорил с врачом и, забрав с собой всех русских санитаров, погнал их впереди себя через холм.
А бой все не заканчивался. Принесли первых раненых. Венгерский врач самолично осмотрел каждого, двух велел на первое время перевязать, а одного, с пулей в кровоточащем бедре, решил спешно оперировать. На сортировке и перевязке врач оставил Ирину Николаевну, вызвавшую у него заслуженное уважение, и пленных женщин. Правда, опасаясь вполне справедливой мести, приказал двум гонведам внимательно и настырно следить за всеми действиями русских и, если что, безжалостно пресекать. Но не убивать и не ранить. Пока гонведам пресекать было нечего: среди первых поступивших раненных не было ни одного ненавистного пленницам офицерского лица из числа насильников.
Тридцатьчетверка Иванова отстала от колонны мотострелков и в гордом одиночестве без малейшего зазрения совести портила широкими траками иноземное дорожное покрытие. Склоняясь к маловероятности повстречать на своем пути фашистскую бронетехнику, капитан приказал зарядить зафиксированную в походном положении на оба стопора башню осколочным выстрелом (хотя, конечно, совершать марш со снарядом в стволе по уставу и не полагалось). На всякий случай, мало ли, кого по дороге встретят, все-таки идут-то они в одиночку по вражеской территории. Сам он, для лучшего обзора, привычно выглядывал из открытого люка, прикрываясь по грудь его круглой крышкой. Насколько хватало видимости, ни встречного, ни попутного транспорта не было, ни своего, ни вражеского; шоссе, как вымерло. Расслабляющее однообразие дороги прервал шум в наушниках. Радиостанция работала на прием и была настроена на бригадную волну. Иванов прислушался, но из-за помех сразу не разобрал смысл сообщения. Через пару минут он прослушал его повтор и выматерился. В эфир с призывом о помощи ко всем, кто его слышит, вышел радист из его родной 36-й бригады. Их автомобильную колонну на хуторе без названия, расположенном в полукилометре южнее высоты в квадрате (координаты указывались), окружили и атаковали венгры. Пехота при артиллерийской поддержке. Числом не меньше батальона.
Капитан достал палетку с картой и быстро нашел указанный квадрат, высоту и хутор перед ней. Если он правильно ориентируется в пройденном расстоянии, то находится этот самый хутор без названия аккурат по ходу его движения. Километра два-три вперед по шоссе и примерно километр вправо по грунтовке. И кто там в окружение попал? Впереди, где-то за поворотами, катят мотострелки. Но они точно не из его 36-й бригады. Неужели, особисты с Буровым вляпались? Правда, судя по количеству автомобилей, они в той колонне были не одни — с ними шла и комендантская команда, и еще какие-то тыловые подразделения бригады. И чего их, спрашивается в задаче, с шоссе на хутор занесло, который хорошо в стороне расположен? Ладно. И что теперь? Бросить этих говнюков на произвол судьбы? Нехорошо будет. Неправильно. Буров там не один. Остальные бойцы из комендантского взвода и прочие нестроевики за эту подлую
Иванов скомандовал Гурину максимально увеличить скорость, а сам, переключившись тангентой с приемника на передатчик, вызвал примкнувшего к мотострелковой колонне со своей ремлетучкой Петрищева. Не сразу, но красноармеец, следящий у техников за рацией, ответил. Просьбу о помощи он тоже принял и сейчас лично Петрищев пытается с помощью сигнальных ракет остановить движущихся впереди него мотострелков. О! Похоже, им это удалось. Останавливаются. Как только Петрищев пообщается с их командиром — доложит Иванову или свяжет его с ним непосредственно.
Перекрикивая рев разогнанного до почти максимальных оборотов дизеля, Иванов связался в этот раз с попавшим в окружение отрядом. Представился радисту и пообещал в скором времени прийти на помощь. Всем списочным составом первого танкового батальона. Окруженные, если не дураки, поймут, что он один, а если враги сообщение перехватят — пусть дрожат в ожидании сразу трех десятков танков. Или разбегаются, пока еще есть время.
Пока тридцатьчетверка спешила на помощь, вышел на связь Петрищев. Мотострелки, к сожалению, уже успели отъехать дальше, чем на пять километров от проселка в сторону хутора. Майор-комбат связался со своим командованием и ему разрешили выслать помощь попавшим в беду танкистам. Но лишь в количестве одной роты. И без артиллерии. Иначе — никак. Остальных с нетерпением ждут в месте назначения. Уже лишних два часа ждут. Иванову рекомендуется, если он прибудет к месту ответвления проселочной дороги на хутор раньше автомобильного транспорта, подождать и обсудить с комроты капитаном Карпенко план предстоящих действий. Петрищев дополнил, что он сообщил пехотному капитану волну танкистов и что тот, вполне возможно, свяжется с Ивановым заранее. Снова переключившись с приемника на передатчик, Иванов вызвал окруженных тыловиков. Не сразу, но ему ответили, и он более подробно расспросил насчет обстановки. Тяжелая оказалась обстановка. И ухудшалась она ударными стахановскими темпами. Лавинообразно.
Перекрикивая громыхающую вокруг него пальбу, радист рассказал Иванову, что Буров вместе с группой особистов и бойцов из комендантского взвода засел в небольшой двухэтажной каменной усадьбе и старается не подпустить врага ближе. Красноармейцы прочих подразделений их колонны занимают еще несколько соседних домов, но их количество быстро тает. Венгры неожиданно атаковали сразу с нескольких сторон. Фактически окружили. С северного направления они выкатили просто в поле четыре противотанковые пушки и лупят осколочными. С высотки, что в трехстах метрах на севере, бьют станкОвые пулеметы. Под их прикрытием гонведы подбираются все ближе. Со всех сторон. Если помощь не подоспеет — венгры скоро ворвутся в дома.
Иванов решил, что дожидаться мотострелков не будет — окруженных к тому времени уже сомнут. И тут до него дошло, что фамилия комроты мотострелков ему знакома. Не с ним ли он в Польше бок обок сражался? Хотя, сама фамилия, Карпенко, не такая уж и редкая. Он вызвал Петрищева, но тот ничего толком пояснить не смог. Ремлетучка продолжала следовать с оставшимися двумя ротами на запад; самого капитана техник-лейтенант не видел; как зовут — не знает; волну их рации ему не дали, сказали — в целях сохранения секретности, мать их, дураков, так.
Помощник уполномоченного особого отдела 36-й танковой бригады лейтенант госбезопасности Буров сжался под разбитым окном на втором этаже еще недавно добротного венгерского дома и лихорадочно набивал рожок автомата Судаева патронами ТТ из открытой картонной пачки. В окно периодически вжикали вражьи пули и или застревали в уже донельзя исковерканной дебелой мебели и оштукатуренных стенах, или с противным визгом рикошетили по комнате. Над соседним подоконником время от времени поднимался пулеметчик и выпускал не очень прицельную очередь из ДП, пытаясь не так поразить, как, скорее, задержать набегающие с этой стороны короткими перебежками венгерские цепи. Гонведы с началом очереди, если она шла поблизости, дружно падали на перепаханное поле и выжидали, пока их пулеметчики не заставят вредного ивана спрятаться; потом подгоняемые офицерами и прочими унтерами, поднимались для следующего броска.
У третьего окна жался к наружной стене с карабином в руках молоденький солдатик, потерявший каску. Высовывался и стрелял наружу он довольно неохотно, в основном, под гневным взглядом или окриком Бурова. На полу уже лежали, небрежно сдвинутые в сторону, чтобы не мешали, два трупа. Еще трое были живы, но ранены. Лишь один из них, после перевязки касательной кровоточащей раны на голове остался в строю — остальные жалобно стонали под стенкой.
В остальных комнатах и на чердаке тоже находились позиции красноармейцев, в самом начале боя довольно многочисленные, а теперь изрядно прореженные вражеским огнем. Их небольшой группе, как понимал Буров, по сравнению с соседями, можно сказать, повезло: двухэтажный дом был прикрыт соседними от артиллерии, часто лупящей с поля, безжалостно разносящей в клочья крыши и стены других венгерских строений. Повезло им еще и в том, что выставленные караульные заметили врага на подходе, иначе навалились бы на них со всех сторон и просто задавили бы числом. А так, есть еще надежда, дождаться помощи. И тут уже выбирать не приходится, даже этой недобитой в Польше, много о себе возомнившей сволочи, Иванову, как лучшему другу, поневоле рад будешь. Жить-то всем хочется.
Буров вогнал потяжелевший рожок в ППС, оттянул затвор назад, поставив на шептало, приподнялся над подоконником и полоснул длинной очередью в треть магазина по приблизившимся, пока он заряжал, венграм. И тут же отпрянул за простенок — кто-то из вражеских пулеметчиков брызнул горячей струей свинца по его забившемуся в окне огоньку. Сразу следом за ним не прицельно стрельнул из карабина молодой солдатик и невезуче поймал грудью сразу две пули, предназначавшиеся особисту. Не повезло. Солдатик, с силой отброшенный от окна, был еще жив; он стонал и сучил по захламленным отбитой штукатуркой половицам сапогами, отталкивал упавший поперек тела больше не нужный ему карабин; но заниматься им, перевязывать, было некому и некогда. Еще один красноармеец, не очень сноровисто набивавший по одному патрону плоский диск ручного пулемета, лишь глянул исподлобья на подстреленного товарища и снова опустил глаза на черную перевернутую железную тарелку, жадно глотающую один за другим своим выступающим приемником остроголовые блестящие золотистой латунью и медным томпаком боеприпасы.
Кое-кто из красноармейцев попытался было улизнуть из атакованного хутора на грузовиках. Теперь две газовские полуторки и одна зисовская трехтонка щедро и высоко пускали в небо густые клубы черного дыма, пахнущие, казалось, даже сюда, жареным мясом. Некуда было убегать. Окружили их. Кольцо врагов неумолимо сжималось со всех сторон, не суля пощады. Где же этот чертов Иванов со своим танком? Или специально, мать его брянскую так, ждет, когда их тут всех перебьют? Чтобы некому было привлечь его, падлу возгордившуюся, к ответу за все последние преступления, вплоть до сегодняшней угрозы оружием ЕМУ!!! помощнику уполномоченного особого отдела бригады?
Участилась стрельба вокруг правого подворья. Перебивая друг друга, заголосили на разные лады ручные пулеметы и автоматы, длинной россыпью затрещали винтовки, добавили опасной для жизни какофонии хлопки ручных гранат. Продолжалось это не долго — минут десять. И плавно сошло на нет. С той, правой, стороны сошло. Отбились? Погибли? А хрен его маму, растудыть, разберет.
Пулеметчик снова пустил очередь над подоконником, а Буров решил глянуть из окна соседней комнаты, что теперь твориться на их правом подворье. Пригибаясь, чтобы не маячить в большей частью оставшихся без стекол проемах, он с ППС в опущенной руке прошмыгнул в коридор. И, как совершенно случайно оказалось, очень даже вовремя. Можно сказать, тютелька в тютельку. В окно только что покинутого им помещения со двора влетела граната. Близкий оглушающий грохот, выплеск ударной волной удушливого серого дыма и слезящей глаза штукатурки из дверного проема, замолкший на полуслове пулемет.
В только что покинутую комнату Буров заглядывать не стал — побежал, откашливаясь и сплевывая от поднявшейся пыли, по коридору дальше. Не добежал — споткнулся о выбитую из перил треснувшую деревянную балясину и еле удержался на ногах. И во второй раз ему неимоверно повезло: снизу, с лестницы, стукнула предназначавшаяся ему винтовочная пуля и прошла впритирку к его спине, лишь вспарывая всю надетую на него одежду и обжигающе сдирая узкую полоску кожи. Гонвед, целившийся в него, и захотел бы специально — так бы не попал. Обожженный в спину пулей Буров обернулся в ту сторону и скупой очередью сшиб врага, лихорадочно передергивающего затвор манлихера. Сшиб он его на поднимающегося следом товарища, уже приставившего приклад своей винтовки к плечу, помешав тому выстрелить.
Особист снова на короткое мгновение вдавил пальцем легкий спуск автомата, плеснув короткой очередью. Кто-то из венгров, проникших на первый этаж, подкинул ему под ноги бело задымившую пороховым замедлителем гранату с короткой деревянной ручкой. Граната сразу не взорвалась, и Буров, которому терять уже было нечего, не успев взвесить все за и против, молниеносно сшиб ее футбольным ударом запыленного сапога вниз. К собственному удивлению, он успел. Взрыватель сработал на мгновение позже, и его прикрыла от ударной волны и осколков добротно сооруженная из дубовых балок и досок лестничная площадка. Буров скользнул по нескольким ступенькам вниз и добил до конца рожок по смутно копошащимся во взметнувшейся мутной пелене телам. Затвор ППС застыл в переднем положении, полных запасных магазинов у особиста при себе не было.
Буров на всякий случай перебросил ремень автомата через плечо (а вдруг сумеет патронами разжиться) и полез в кобуру за пистолетом. Внизу, сотрясая воздух и расколошмачивая еще до этого густо взметенную пыль, опять с ослепляющей вспышкой ахнула граната. Затопали подкованные гвоздями ботинки и, пугая, еще не обнаружив Бурова, стукнули вверх ружейные выстрелы. Особист, достав ТТ, дернулся было в комнату, куда он первоначально и собирался заглянуть, но оттуда ему навстречу вывалились, поддерживая друг друга, два покрытых белесой пылью и кровью красноармейца, один в помятой каске, а другой с неумело перебинтованной головой. Оба без оружия.
Снизу вжикнула пуля и сбила с Бурова измятую перепачканную фуражку. Он уже совсем перестал удивляться и радоваться очередной чудом миновавшей его смерти, повернулся грудью к лестнице, передернул второй рукой кожух-затвор пистолета и начал лихорадочно стрелять вниз. Перезаряжавший свой карабин венгр рухнул на уже раскинувшиеся под его ногами трупы товарищей лишь после третьего выстрела. Снизу на захламленную мусором и мертвецами, залитую липкой кровью лестницу с искромсанными взрывами гранат ступенями и балясинами упрямо лезли новые неугомонные враги. Уже попрощавшийся с жизнью лейтенант ГБ спокойно выпустил еще четыре пули и вдавил горячее после семи выстрелов утопленное заподлицо в передний срез вороненого затвора блестящее дуло себе во вспотевший висок.
Отдавшийся легким звоном в не до конца оглохшем от стрельбы ухе сухой «щелк» курка. И замершие напротив настороженными статуями вражеские фигуры, наставившие на него черные зрачки своих ружей. Осечка. Или с выстрелами просчитался. Какая теперь, к черту, разница? Буров ядовито улыбнулся перекошенным гримасой ртом и безвольно опустил руку с бесполезным пистолетом, ожидая с каким-то даже облегчением несущих ему вечный покой выстрелов навстречу; заменять опустевший магазин полным, распиравшим кармашек кобуры, в его положении — просто смешно. Но замершие внизу гонведы почему-то все тянули с открыванием огня. Буров оглянулся на вывалившихся из комнаты красноармейцев — они сиротливо маячили у него за спиной с поднятыми руками: один из них поднял обе, а второму удалось это сделать только одной, не раненной конечностью. Венгры, до этой поры молчавшие, опасливо держа всю троицу на мушках, что-то загорланили на своем невразумительном для русского уха языке и мелкими шажками стали подниматься, стараясь не наступать на беспорядочно раскинувшиеся на ступеньках тела своих менее удачливых товарищей. Не отдавая отчет своему поступку, за который он бы без сомнения постарался отдать любого его совершившего под трибунал, лейтенант ГБ выронил глухо застучавший по ступенькам табельный ТТ и тоже вытянул к частично обвалившемуся потолку руки.
Как назло (или к счастью) для русских пленниц в развернутый за холмом медпункт все еще не поступил ни один из снасильничавших их офицеров-подонков. Приносили и приводили одних лишь солдат и унтер-офицеров. Венгерский врач оперировал, Ирина Николаевна с подневольными помощницами, не ропща и не пытаясь навредить, перевязывала. Приставленные к ним конвоиры внимательно следили за процессом, винтовками, правда, не грозили, а держали на ремнях за плечами. Но ткнуть просто абстрактного врага ножницами (скальпели им не доверили) никто так и не решился. Не у одной пленницы в голове проскакивала вожделенная картина, как приносят на носилках тяжело раненного гада, который грязно над ней издевался в том лесу, и как она ему мстит, или отхватывая ножницами его безвольно отвисший блуд, или вспарывая горло, или вонзая острие в глаз. Конечно, после такого — убьют. Это уже будет не важно. Но умирать из-за незнакомых врагов никому из девчат не хотелось. Или им просто хотелось пожить еще. Молодые ведь. Даже слегка перешагнувшая тридцатилетний рубеж Ирина Николаевна.
Как-то постепенно стрельба за холмами сошла практически на нет. Замолчали ударно потрудившиеся пулеметы с автоматами, и лишь редкие хлопки винтовок и пистолетов гасили чьи-то, по всей видимости, красноармейские жизни. Прибежал довольный, рот до оттопыренных ушей, чернявый солдат, что-то передал на словах доктору и расстроенные пленницы поняли, что венгры в этом недолгом бою одержали победу. Принесли и привели еще раненых. Опять прибежал солдат. Уже другой. Этот не улыбался, а что-то громко и настойчиво требовал. Обычно спокойный доктор раскричался, явно в сердцах со звоном бросал в эмалированные окровавленные лотки блестящие хромом инструменты и, как видно, сумел настоять на своем. Вместе с очередной порцией раненых пришел дополнительный десяток солдат и даже привел с собой несколько конских упряжек с пустыми подводами, в том числе и реквизированных у крестьянского населения на хуторе.
Под охраной двух гонведов прибыла небольшая группа раненных красноармейцев, их посадили тесной кучкой под деревьями и разрешили Ирине Николаевне ими заняться, только когда были обихожены все венгры. Когда Ирина Николаевна попыталась расспросить во время перевязки спины хмурого широкоскулого офицера с зелеными капитанскими звездами на строевых погонах и красными матерчатыми звездами политсостава на рукавах шинели о последних событиях, на нее грубо наорал немолодой венгр-охранник, тот, что так безжалостно и незаслуженно застрелил двух пленных на марше. Слов она, естественно, не разобрала, но смысл недовольства поняла, не дожидаясь болезненного тычка прикладом в спину.
Прошло еще немного времени и раненных венгров стали осторожно, но тесно грузить на поданные повозки. Другие венгры ловко свертывали палатку временной операционной и грузили на телеги имущество медиков. И тут за холмами снова разгорелась, все усиливаясь, стрельба. В этот раз, на первых порах, чисто пушечная. Выстрел — разрыв. Выстрел — разрыв. Ирина Николаевна боялась поверить, но ей показалось, что именно такой звук издает башенное орудие родной тридцатьчетверки. Несколько венгерских солдат побежали на звук возобновившегося боя — разведать.
Танк Иванова примчался, безжалостно кроша асфальтовое покрытие шоссе широкими стальными траками, к повороту на хутор первым. Возвращающейся мотострелковой роты впереди еще не наблюдалось. По рации командир этой роты его тоже вызывать явно не спешил. Тридцатитонная боевая машина свернула на, очень на то похоже, нужный проселок и остановилась. Иванов прильнул к окулярам потертого бинокля и внимательно осмотрелся. Не заглушенный дизель утробно и привычно продолжал урчать на холостых оборотах, портя свежий воздух сгоревшей соляркой. Никаких выстрелов со стороны хутора не доносилось. Прямо по проселку в сторону шоссе метрах в четырехстах от них двигалась небольшая колонна грузовиков, передней шла характерная очертаниями капота и кабины полуторка. Это что же получается? Особисты с тыловиками самостоятельно отбились от, по их же словам, батальона гонведов с пушками, погрузились на свои машины и катят, как ни в чем не бывало? Вызов радиста, с которым Иванов несколько раз общался, остался без ответа.
В колонне тоже заметили замерший на пересечении с шоссе одинокий танк с приплюснутой полукруглой башней, но вместо того, чтобы радостно ускориться, приветливо размахивая пилотками и руками, остановились. С бортов машин не очень умело посыпались солдаты с винтовками и рассеялись по обе стороны от узкой дороги. Обмундирование солдат в колонне в приближении бинокля без сомнения было чужим. Венгерским. Особистам, очень на то похоже, конец-таки наступил. И комендантским вместе с тыловиками — тоже. Не успели. Ну, спасти не удалось — так хоть отомстить-то можно попробовать? Своих все-таки побили, хоть и командир их, Буров, особого сочувствия, очень мягко говоря, и не заслуживал.
— По автоколонне противника, — спокойно скомандовал капитан, — по передней машине с переносом огня в хвост. Осколочным. Четыреста. Огонь по готовности.
И перекрывший противнику дорогу танк начал методично расходовать до отказа пополненный боекомплект сначала по колонне, постепенно поднимая ствол, а потом и по прыснувшим скоплениям солдат на поле. Кто-то из пулеметчиков противника хлестнул разлапистой очередью по броне и Иванов предпочел нырнуть в башню и захлопнуть крышку люка. Зачем по дурному рисковать? Смотровая перископная панорама, конечно, — не бинокль, но и собственный лоб пулю не остановит.
От занявшихся пламенем и заклубившихся черным густым дымом грузовиков еще быстрее встревоженными тараканами повалили во все стороны солдаты. Следом за автомобилями на небольшом отдалении двигалась вторая колонна, уже пехотная. Эти, не дожидаясь, когда русский танк примется за них, по команде офицеров развернулись на 180 градусов и бросились, теряя подметки, бегом назад. От конных упряжек венгры отцепили четыре невысоких противотанковых чешских пушки и на руках покатили в поле. Вовремя заметивший их Иванов скомандовал Минько — и очень скоро все в какой-то мере опасные (во всяком случае, для гусениц) цели были уверенно поражены. Только лишь одному артиллерийскому расчету, очередь к которому подошла последней, удалось выпустить два бронебойных снаряда. Но никакого вреда они русскому толстокожему бронтозавру нанести не смогли.
И что оставалось делать доблестным воинам гонведа, вооруженным лишь стрелковым оружием и ручными гранатами, безжалостно и совершенно безнаказанно разметаемым в кровавые ошметки с расстояния в несколько сотен метров из пушки и спаренного пулемета? Или вжиматься в рыхлую после вспашки и позавчерашнего дождя землю или убегать. Одни предпочли вжаться и даже попытались зарыться с помощью своих малых пехотных лопаток; а другие, сломя голову, убегали в сторону хутора.
Иванов велел наводчику посылать снаряды только по бегущим группам, числом не менее отделения, а лежащих пока оставить в покое. А чтобы еще больше венгров вскочило на ноги, приказал мехводу на второй скорости двинуться прямо вперед. Сначала по проселку, а как приблизится метров на пятьдесят, если еще найдутся храбрецы, кто не поднимется, — съезжать влево и грозить намотать на гусеницы. И толсто бронированная приземистая машина, плавно переваливаясь на ухабах проселка, поползла, понемногу вздымая гусеницами пыль, на сближение, довольно регулярно и громко пыхая то снопом яркого огня из длинного ствола пушки, то выпуская более скромный, но более длительный язык пламени из тонкого дула спаренного пулемета.
Ожил приемник радиостанции — на связь, наконец-то, не прошло и полгода, вышел обещанный командир мотострелковой роты. Подмога прибыла и передний грузовик, вздымая за собой пыль, уже сворачивал на проселок. Иванов приказал Гурину остановиться, Минько самостоятельно выбирать себе цели, а сам вкратце объяснил невидимому пехотному капитану сложившуюся диспозицию и в конце поинтересовался:
— А зовут-то тебя, как, пехота? Не Дмитрием, случайно?
— Дмитрием, — подтвердил собеседник. — А что? Мы знакомы?
— Польша. 39-й. Лейтенант Иванов. Комвзвода бронеавтомобилей.
— Володька? Ты что ли?
— А ты думал, я сейчас в крымской здравнице солнечные ванны принимаю? Ладно, прошлое после боя вспомним. За бутылочкой местной палинки. Пушек тебе, я слышал, не дали. А минометы хоть имеются?
— Два батальонных.
— Не ахти, конечно, ну да ладно. Ты бы на машинах на проселок не совался — я еще не все пулеметы у них выбил — могут и поприветствовать. Лучше спешь своих орлов на шоссе, и там же где-нибудь свои «самоварные трубы» поставь — закидай минами убегающих — останови.
— У меня еще два станкОвых горюнова имеются — это, не считая дегтяревых: и ДПМ, и РПД.
— Годится. И их пускай в дело. А еще выдели-ка ты мне на броню, отделение автоматчиков поопытнее, если не жалко.
— Хорошо. Старшего сержанта Сидоренко лично для тебя от сердца оторву. Он со мной тоже в Польше был. Может, ты его даже вспомнишь, если тогда пересекался. Сейчас распоряжусь. Слушай, Володя, — снова вышел на связь Карпенко, — а чего ты вообще хочешь добиться? Каков твой план? Просто отогнать их подальше от шоссе? Мы же их одной моей ротой и одним твоим танком на ровном поле не уничтожим. А позади у них хутор имеется. Холмы какие-то лесом поросшие. Сбегут — и познакомиться не успеем.
— Твое предложение?
— Ты, как мои орлы к тебе на броню заберутся, возьми резко вправо и по широкой дуге мчись к хутору. Отрезай венграм пути отхода. А я один взвод отправлю метров на триста по шоссе назад, на запад. Там они спешатся и побегут в поле, обходя венгров с левого фланга. Ну, а с остальными силами я потом не спеша навалюсь с фронта.
— А знаешь, Дима, может и сработать. Действительно этих венгров надо не отогнать, а раскатать к едреней фене и ее матери и остатки взять в плен. Мне очень интересно с кем-нибудь из них потолковать и узнать, что с нашими солдатами стало, кого они на хуторе разгромили, особенно с одним человеком. Нельзя сказать, чтобы хорошим, ну, да не в этом дело. Я согласен с твоим планом. Так и будем действовать. О, твои бойцы уже сапогами по моей броне стучат. Начинаю.
Иванов высунулся из люка, поздоровался с прибывшими автоматчиками и даже действительно узнал участвовавшего в нескольких совместных боях невысокого быстрого в движениях старшего сержанта в ладно подогнанной и пока чистой шинели. Помнится, в Польше он еще довольно умело скакал на трофейном коне, когда они после разгромного поначалу привала боевую инициативу от уланов на себя перехватывали. В тот раз они врага разбили. Хоть поляки и атаковали внезапно, и превосходили численностью. Так неужели сейчас не справятся? Вглядевшись в остальных автоматчиков, капитан заметил, что новая, даже практически не обмятая и явно еще не побывавшая в бою форма облегала их всех. Обстрелянные опытные бойцы? Ну-ну. Посмотрим. Раньше Карпенко за свои слова отвечал.
Десант расселся и крепко вцепился в приваренные на приплюснутой башне скобы и друг друга. Танк, разлохмачивая траками грунтовую дорогу, повернулся направо и, постепенно разгоняясь, устремился в поле, охватывая по широкой дуге разлегшихся в оплывших от недавнего дождя бороздах венгров. Со стрельбой из пушки Иванов решил погодить. Успеется. А то еще побегут доблестные союзники фашистов раньше времени — гоняйся потом за ними по полям, по холмам, вылавливай. Но забежавшие с этой стороны в поле венгры и без грохота танковой пушки почувствовали себя неуютно, когда, по слухам (сами еще не сталкивались), грозный и буквально ничем не пробиваемый железный зверь русских стал заходить с фланга к ним в тыл. Поначалу то один, то другой, а потом и целыми отделениями, гонведы вскакивали с ненадежной, как им теперь казалось, земли и, спотыкаясь на неровностях пахоты, тяжело и задышливо бежали назад. Кто-то из автоматчиков, перекрикивая надрывный рев мотора и хищный лязг гусениц, заорал «хенде хох!» и полоснул длинной очередью в полмагазина из АС во фланг бегущим. Несколько человек упали, похоже, задетые пулями промежуточных патронов, но остальные неожиданно для Иванова остановились и послушно вздернули руки.
Сзади, вдоль шоссе, развернулись красноармейские цепи; не очень длинные и довольно редкие, но благодаря скорострельным и для этого расстояния вполне дальнобойным автоматам Симонова, практически не уступающие по своей боевой мощи более многочисленному, но вооруженному устаревшими магазинками Манлихера противнику. В атаку на еще не до конца приведенного в смятение врага Карпенко своих бойцов пока не бросал — они выбежали в поле и залегли, открыв прицельный огонь короткими очередями из автоматов и длинными из ручных пулеметов.
В помощь залегшим автоматчикам зашелся частым и долгим тарахтением выкаченный вперед горюнов. Не успел он замолкнуть, пока наводчик подправлял прицел, как его эстафету подхватил второй станкОвый пулемет, нещадно полосуя, в отличие от первого товарища, не рыхлую пашню и подворачивающиеся на пути вжимающиеся в землю головы, а зеленые шинели на спинах бегущих вдалеке солдат, настоятельно рекомендуя им тоже упасть и не привлекать к себе опасного для жизни внимания русских.
Следом где-то вдали, среди бегущей по проселку и вокруг него плотной массой пешей толпы, вспухли грязными ядовитыми клубами разрывы выпущенных для пристрелки 82-мм мин. Расчеты пристрелялись быстро. И имеющие неплохой опыт минометчики щедро засыпали из двух устремленных под наклоном в небо «самоварных труб» отступающего противника. Бойцы работали до того слажено и умело, что в воздухе одновременно находились по три-четыре мины из каждого ствола. Если бы расстояние до цели было большим — то и гирлянда из посвистывающей шестиперой смерти без сомнения была бы длиннее. Не первый раз бойцы работали. В том числе и в реальном бою.
Со стороны одной объезжаемой группы венгров неожиданно затарахтел в сторону танка ручной пулемет — два автоматчика словили пули: один откинулся на товарищей раненный, другой свалился вниз, чуть ли не под гусеницы, похоже, убитый. Врагу тотчас ответили несколько автоматов, а расставивший циркулем сошки на башне РПД прожевал почти половину металлической ленты из прикрепленного снизу барабанного короба — венгры, подстреленные и живые, дружно рухнули на землю. После ударов прикладами в тонкую броню крыши и объяснений с выглянувшим Ивановым, боевая машина остановилась, и один из красноармейцев спрыгнул, проверить упавшего солдата. Отрицательно покачав головой, он быстро вернулся обратно, ухватившись за протянутые руки товарищей. Пока танк стоял, недовольно ворча на холостом ходу, небольшую, пытавшуюся поглубже вжаться в землю группу венгров, откуда прилетела пулеметная очередь, десантники еще раз прошерстили изо всех своих стволов — всякое движение там полностью прекратилось. Раненного в бок автоматчика перевязали и пересадили на правый, более сейчас безопасный, борт.
Танк, густо обсаженный десантом, все увеличивая скорость, поспешил, выбрасывая из-под траков рыхлые комья, дальше. Венгров старались не трогать, если они не открывали огонь первыми. Руки обгоняемые гонведы по своей инициативе больше не поднимали, но и раздражать ружейным огнем проносящихся мимо на неприступной броне русских как-то тоже остерегались. Но лучше всего было, то, что венгры, которые видели грозную машину иванов уже впереди себя, переставали бежать вперед и останавливались почти в чернышевских раздумьях, «Что делать?».
К хутору танк Иванова успел по широкой дуге раньше отступавших по проселку и полю врагов. Полтысячи лошадей в моторном отделении — это вам не пешим ходом драпать. Даже если тащить на себе больше тридцати тонн веса, не считая экипажа и вооруженных пассажиров. Коля остановил танк, аккуратно перегородив проселок поперек; Гена развернул башню навстречу противнику; Иванов сообщил по рации Карпенко, что он уже в тылу у гонведов, прямо на дороге, в ста метрах от ближайшего двора, и будет лучше, если его минометчики уменьшат дистанцию обстрела; десантники спрыгнули, укрывшись за броневым корпусом и выставив оружие сверху или с боков, и по команде все дружно открыли огонь. В этот раз громко заговорило и башенное орудие.
Оказавшиеся между трех огней венгры (отправленный в обход с левого фланга взвод успел углубиться в поле метров на сто и тоже вступил в огневой контакт с противником, отгоняя его очередями, как стадо бичами, обратно к проселку) сбивались все теснее. Большинство предпочитало упасть на землю и вжаться, как можно глубже, совершенно не думая огрызаться из своего легкого стрелкового оружия.
Карпенко двинул свои два взвода короткими перебежками вперед. Бойцы вскакивали и бежали, не прицельно паля перед собой из автоматов. Если по ним открывал огонь какой-нибудь оживший ручной пулемет — все тотчас падали, и в дело вступал ближайший горюнов или модернизированный ручной дегтярев, щедро засыпая проснувшуюся огневую точку горячим свинцом. Точка умолкала, чаще всего, навсегда, и красноармейцы поднимались в атаку снова. В ответ на ружейные выстрелы противника били пулеметы Дегтярева под промежуточный патрон или автоматы.
До взвода венгров под командой размахивающего небольшим пистолетом офицера храбро поднялись навстречу автоматчикам в штыковую атаку. Зря они это сделали. Было между противниками метров тридцать. Не больше. Автоматчики, количеством в отделение, вступать в рукопашную с в три раза более многочисленным врагом, да еще и вооруженным более длинными, чем их автоматы, винтовками с примкнутыми клинковыми штыками не захотели. Они дружно, по команде, приняли стойку для стрельбы с колена; пулеметчик рухнул со своим раскоряченным на сошках РПД прямо на землю — и буквально смели шквальным огнем всех — добежать, чтобы пустить в ход штык или отступить, не успел никто.
Постепенно то в одном, то в другом месте появлялись трепещущие в размахивающих ими руках белые импровизированные флажки, или просто поднимались с земли безоружные солдаты с просительно вздетыми руками и жалобно смотревшими глазами. Стрельба постепенно затухала, красноармейцы прекращали огонь. С шоссе на проселок свернула полуторка с прикрученным к борту белым флагом на длинном древке из срубленной ветки. В кузове, придерживая на крыше кабины ручной пулемет, стоял, широко расставив для устойчивости ноги, невысокий кряжистый ефрейтор. Еще три солдата, пригнувшись и положив на кабину и борта стволы автоматов Симонова, настороженно всматривались из-под касок, держа пальцы возле спусковых крючков. В кабине с поднятым горизонтально лобовым стеклом рядом с шофером сидел с автоматом Судаева на коленях младший лейтенант Осташкевич, лихорадочно вспоминающий подзабытые немецкие слова.
Грузовик медленно ехал вперед, пока не достиг уничтоженных танком Иванова первых красноармейских же автомобилей, захваченных перед этим венграми. По нему не стреляли. Полуторка остановилась, не глуша мотор. От лежащей неподалеку группы гонведов поднялся безоружный военный с небольшим белым платком в руке и пошел навстречу. Осташкевич выбрался наружу, придерживая висящий на груди ППС. Разговор состоялся на исковерканном немецком языке, с грехом пополам знакомом обеим высоким договаривающимся сторонам и подкрепленном общеупотребительными жестами и русской нецензурной лексикой.
— Капитулирен! — сходу в лоб, прямолинейно и без всяких ненужных, по его мнению, приветствий, предложил доблестный представитель РККА.
— Нихт шиссн? — с надеждой, что стрелять русские при «капитулирен» не будут, поинтересовался офицер гонведа со звездочками на петлицах.
— Нихт, нихт, — успокоил младший лейтенант. — Если вы, мать вашу так, капитулирен, то мы, так уж и быть, вас вовсе и не шиссн. Живите, бля буду, хоть вы все и прихвостни гитлеровские.
— Вас ист дас? — не понял венгр и на всякий случай добавил: — Гитлер капут!
— Капут, мать. И Гитлеру вашему и прочей фашистской нечисти. А вам — нихт. Вам — плен. Как это, мать, будет? Э-э-э… Гефан, что ли?
— О! — понял венгр. — Гефан! Капитулирен. Нихт шиссн. Гитлер капут. Хорти капут.
— Гут, — похвалил все его «капуты» младший лейтенант. — Яволь. Всем, мать их так, капут. Полностью поддерживаю, камераден, вашу верную в данной боевой ситуации точку зрения. А сейчас, давай, на хрен, иди, цу гейн, к своим. И чтобы все, алле, ваффен на землю и хенде хох. Ферштейн?
Осташкевич вполне понятливо показал жестами, как он кладет свой автомат на землю и поднимает руки. Венгерский офицер согласно закивал головой, «ферштейн», и, отдав за чем-то честь, двинулся быстрым шагом по перепаханному полю к своим. Ему навстречу поднялись еще офицеры, они поговорили и стали что-то кричать своим солдатам. Несколько венгров, без видимого в руках оружия, побежали назад. Примерно в течение получаса на поле недалеко от проселка собрались выжившие остатки венгерского батальона, построились и сложили в одну большую кучу оружие.
Пока на поле противник послушно капитулировал, Иванов решил обследовать оставшийся у него в тылу небольшой полуразрушенный хутор из нескольких до боя явно зажиточных подворий. Мало ли, кто там затаился. Дворов, на первый взгляд, там было не больше десятка. Танк остановился в начале короткой улочки, в готовности немедленно открыть огонь, а автоматчики, возглавляемые Сидоренко, рассыпались и, прикрывая друг друга, заскочили на первое разгромленное подворье. Довольно скоро один из них мелькнул перед сараем с проломленной крышей и показал рукой, чтобы тридцатьчетверка переползла дальше. Так они и двигались однообразно от двора ко двору, страхуя друг друга, пока не достигли последнего. Там не обошлось без стрельбы. Начали ее винтовки, похоже, чужие, а закончили автоматы, красноармейские.
Для танка целей пока не было, но экипаж насторожился. Иванов, выглядывающий над своей поставленной торчмя крышкой люка, напряженно осматривал в бинокль окрестности. Между построек усадьбы показались спокойно возвращающиеся автоматчики; перед собой они отнюдь не вежливо подталкивали в спины двух задравших вверх руки гонведов в распоясанных шинелях.
— На чердаке прятались, — пояснил приблизившийся Сидоренко. — Трое их было. Один дурень пальнул в нас зачем-то. Ну, мы его и кончили. А эти лапки задрали — так мы их и пожалели. Мы ж не фашисты какие-нибудь. Или пристрелить их? А? Товарищ капитан? Чтобы не возиться.
— Раз ты их сразу не пристрелил, так зачем сейчас? На поле сам видел, сколько сдались. Двумя больше — двумя меньше — какая тебе разница? Что вы вообще на хуторе видели?
— Много убитых красноармейцев видели. Часть построек от гранат и снарядов сильно пострадала. В некоторых погребах венгры прячутся, крестьяне. Мужиков призывного возраста среди них не обнаружили. Вроде, действительно местные жители.
— Ладно, выдели кого-нибудь, проводить этих двух гавриков к остальным на поле. А сами выгоните местных наверх — и организуйте их под охраной, чтобы они наших убитых собрали где-нибудь в одном месте. С помощью к ним не успели — хоть похороним по-людски.
Когда выделенный в конвойные красноармеец грубо, издеваясь над безоружными, толкнул пленных вперед, они, должно быть, вообразили, что дикие русские их прямо сейчас и расстреляют. И пленные, перебивая друг друга, громко залопотали, задрав головы к возвышающемуся из танковой башни Иванову, здравомысляще предполагая в нем самого здесь главного командира.
Капитан велел конвойному подвести этих перепугавшихся, совсем негрозных на вид вражин поближе к танку и попытался поговорить с ними на немецком, но языка своего старшего союзника эти венгры явно не понимали. Тогда Иванов бросил им несколько фраз по-румынски — тот же нулевой эффект. Настоятельно желающие что-то донести до него пленники приступили к жестам. Они махали руками куда-то за покрытые редкой порослью холмы, невысоко и полого вздымающиеся за хутором; показывали на окружающих их автоматчиков и поднимали руки; а один из них даже стал показывать прямо на себе женские груди и широкие бедра. И чтобы это все значило? То, что они явно хотят, чтобы красноармейцы отправились за холмы — это ясно. Но что их ждет за холмами? Другие венгры, мечтающие тоже сдаться в плен? А причем тут женские сиськи и задницы? Предлагают отыметь прячущихся где-то там венгерок и этим купить себе жизнь?
Видя, что его все равно не понимают, один из венгров показал жестом, как он рисует у себя на ладони. И Иванов, догадавшись, подтянул наверх планшет и поделился с пленником листом бумаги, сэкономленным при писании рапорта и химическим карандашом. Гонвед поблагодарил кивком головы; жестами выпросил дополнительно у одного из солдат малую пехотную лопату, висевшую у того сзади в брезентовом чехле; опустился на одно колено, положив МПЛ на другое, приподнятое, и, вполне узнаваемо, хоть и в примитивной детской манере, нарисовал группу из четырех человечков. Один человечек, судя по выпуклым формам, длинным волосам и юбке — женщина — со звездой на пилотке и крестом на нарукавной повязке перебинтовывала сидящего второго человечка без знаков различия. Помогал женщине еще один человечек, уже без сисек и юбки, но тоже с крестом на рукаве. А четвертый человечек с винтовкой в руках стоял рядом. Над каждым человечком «художник» нарисовал через черточку разные числа (похоже, он просто не знал точного количества), а над раненым таких чисел было вообще две пары.
Заинтригованные автоматчики не спешили выгонять местных жителей из погребов, а столпились вокруг, вслух пытаясь разгадать коряво намалеванный на бумаге ребус. Кончив рисовать, венгр дополнил свою картину жестами. Он ткнул пальцем в полустертую красную звезду на башне танка и повторил жест на пилотку женщины. Ну, с этим ясно: женщина советская и, судя по кресту на рукаве и ее занятию — медработник. Там за холмом что, наш госпиталь? Потом пленный подтвердил тем же пальцем и словами «хунгари» и «хонвид», что солдат с винтовкой — такой же, как он, венгр, гонвед. Тот, что помогал бинтовать, выходило, тоже венгр, санитар или доктор. С этим тремя ясно. А на раненого он тыкал дважды: на танковую звезду — указал на верхнюю пару цифр, а на себя — на нижнюю.
— Товарищ капитан, — резюмировал Сидоренко, — я так понимаю, там (он, подражая пленному, махнул рукой в направлении холмов) наши и венгерские медики с нашими и венгерскими ранеными. И вооруженная охрана при них присутствует. Вот эти самые 10–12 человек. Сами двинем или подмогу подождем?
— Сами. Или твои орлы не справятся с обозниками? Вряд ли на охрану медиков и раненых кого-то стоящего направили. А ну-ка, нарисуй на обратной стороне этого художественного шедевра (в Третьяковке бы с руками оторвали) хутор с дорогой и холмы. Пусть покажет, где они там располагаются.
Венгр понял и услужливо ткнул пальцем на задний склон правой высотки. Еще он дал понять жестами (кулаки-бинокли у глаз), что на самой высотке сидит наблюдатель, который вполне видит и хутор и дорогу. То есть, о том, что на хуторе уже появились русские, венгры явно знают. А вот на вопрос о левой высотке он пожимал плечами и мотал головой. Быстро прикинув имеющийся расклад, Иванов решил положиться на скорость и напор — атаковать, посадив десант на броню. Но не по удобно вьющейся между холмов дороге, а в обход левого холма, где, если верить пленному венгру, наблюдателя, скорее всего, не имелось.
Одного гонведа туго связали и заперли в каком-то хлеву вместе с раскормленными хрюшками, авось, не съедят друг друга; а «художника-примитивиста» затащили на броню, убедительно продемонстрировав штык-нож от автомата Симонова на поясе и характерный жест ладонью по горлу, если что-нибудь пойдет не так. Побледневший пленник и кивал, и мотал головой, не зная как еще убедить недоверчивых русских, что он с ними абсолютно честен.
Гурин повел танк прямо вглубь полуразрушенного подворья, и чтобы не скинуть прижавшихся к броне десантников, старался по возможности объезжать мелкие препятствия в виде зеленых насаждений, валяющегося в беспорядке красноармейского и крестьянского имущества, груд оторванных досок, вывороченных кирпичей и прочих свидетельств недавнего боя и пока что оставленных не захороненными мертвых тел.
Вокруг левого холма поле было невспаханным, покрытым еще зеленеющей травой; мощная машина, тесно обсаженная десантом, без труда преодолела небольшое расстояние от подворья до холма, обогнула его и выскочила на проселок, вившийся в сторону хутора уже с обратной стороны. Под пологим склоном второго холма, поросшим редкими деревьями и кустами, стояли нагруженные лежачими и сидячими людьми подводы с впряженными лошадьми и солдаты. И в венгерской форме с винтовками, и в советских шинелях и ватниках без оружия и без ремней. Немая сцена. Никто из венгров не стрелял и убегать даже не пытался. Танк, замедлив ход, солидно подполз поближе и, тяжело качнувшись на пружинящих катках, остановился. Мотострелки спрыгнули на землю и, прижав к плечам приклады автоматов, угрожающе застыли по обе стороны от тридцатьчетверки. Среди венгров кто-то начальственным тоном скомандовал, и они послушно побросали себе под ноги, кто где стоял, винтовки и пистолеты с кобурами, у кого были; а потом выстроились коротким боязливым рядком возле фургонов, жалобно задрав к равнодушному небу руки.
Тесной группой осторожно двинулись к танку около полутора десятка солдат в распоясанной красноармейской форме, среди них выделялись женщины и белели бинтами раненые. Вот вам и «сиськи с задницами» — не обманул пленный гонвед — все, как он и рисовал. Подходя все ближе, освобожденные красноармейцы все больше улыбались и все ускоряли шаг. Вперед вышел Сидоренко и властно поднял руку.
— Спокойно, граждане! — крикнул он. — Не спешите. Остановитесь. Вначале давайте разберемся. И с венграми. И с вами. Станьте пока тут, с этой стороны дороги. И постойте. Сейчас мы этих супостатов обыщем — потом и с вами побеседуем. Кто? Как тут оказался? Я, например, вас не знаю. Может, вы тоже враги переодетые? Или шпионы какие? Погодите. И до вас очередь дойдет.
Двоих автоматчиков старший сержант послал обыскать поднявших руки венгров, еще один сносил в одну кучу брошенное в разных местах оружие, а остальные продолжали угрожающе направлять автоматы и на стоявших с поднятыми руками, и на подводы, забитые вроде бы ранеными, и даже на стоявших тесной отдельной кучкой вроде бы своих.
Иванов с высоты танка рассмотрел среди пленных красноармейцев почему-то отводящую от него потупленный хмурый взор еще недавно задорную хохотушку Настю и смотрящего куда-то под ноги еще несколько часов назад грозного особиста Бурова. Ну, дела!
— Коля, там Настя Журавская! — крикнул капитан, прижав пальцами плотнее ларингофон, выдернул штекеры из разъемов, выбрался на крышу и спрыгнул, закинув ремень автомата через плечо, на землю.
— Сидоренко, — негромко окликнул серьезного старшего сержанта Иванов, — ты с каких это пор в особисты записался? Зачем ты людям нервы треплешь? Не видишь — свои они. Настрадались в плену — а ты им такое недоверие выказываешь. Венграми лучше займись, а с нашими я сам поговорю. Тем более что двое из них мне хорошо знакомы.
— Как прикажете, товарищ капитан, — пожал плечами, слегка обидевшись, Сидоренко и пошел проявлять свое усердие к обезоруженному однозначному противнику.
— Настя, — позвал Иванов, приблизившись, и широко улыбнулся запыленным лицом. — Ну, здравствуй! Ты чего такая не радостная? А? Красноармеец Журавская. Все уже позади. А старшего сержанта, товарищи, — обратился капитан уже ко всем, — вы не бойтесь. Он только с врагами грозный. А вы ведь у нас все наши, советские. Верно ведь?
— Верно, верно, — подтвердили взволнованные голоса. — Наши мы. Чего он, в самом-то деле?
— А это оттого, дорогие вы мои бывшие пленные, что старший сержант решил ненадолго присвоить себе функции особого отдела. Ну, если кто забыл или не знает, который шпионов всяких в рядах нашей доблестной Красной Армии вылавливает. А зачем, спрашивается в задаче, ему эти грозные функции присваивать, когда среди нас, точнее, среди вас, имеется большой специалист в этой важной области, целый помощник начальника особого отдела 36-й, не побоюсь этого слова, геройской танковой бригады лейтенант госбезопасности товарищ Буров. Прошу любить и жаловать. Товарищ Буров! Чего вы стоите, как застенчивая барышня на смотринах? Убедительно прошу вас, займитесь своей прямой деятельностью: опросите быстренько ваших товарищей по плену и составьте свое мнение, кто наш человек, а кто, может, и кукушонок засланный. Настя! А с тобой я сам поговорю, выйди, пожалуйста. Давай отойдем в сторонку.
Они отошли. Девушка по-прежнему молчала, не поднимая на своего освободителя печальных глаз.
— Что с тобой? — участливо и тихо спросил капитан. — Где твоя обычная веселость, красноармеец Журавская?
— Вышла вся, — также тихо ответила Настя.
— А где мой Голощапов? Где комиссар Черкасов? Где остальные? — решил сменить тему и разговорить понурую и чем-то донельзя расстроенную девушку Иванов. — Расскажи.
И Настя начала рассказывать, постепенно оживая. И о подбитом транспортере, и о спасшем ее с помощью какого-то знакомого немца Голощапове, и о гибели комиссара, и о случае в бараке, и о воздушном налете, и как их забрали в помощь венгерскому врачу, и, под конец, как изнасиловали. И ее всех остальных женщин. И впервые с начала встречи подняла на приглянувшегося ей два дня назад бравого офицера свои потухшие, разом постаревшие глаза.
— Так ты поэтому освобождению не радуешься? — взял девушку за узкие плечики танкист и слегка потряс? Настя не ответила и снова потупилась. — Дурочка ты моя, бедненькая.
Иванов прижал к себе худенькое тельце и попытался поцеловать в губы, но девушка неожиданно уперлась ему крепкими кулачками в грудь и оттолкнула.
— Да не надо мне вашей жалости, товарищ капитан, — вспылила она. — Отстаньте. Всем вам, мужикам, только одного от баб надо. И вы туда же. Порченая я теперь. А может, и беременная. Или заразили меня плохой болезнью. Не трогайте меня!
— Трогать не буду. Как скажешь. Я понимаю, что тебе сейчас ужасно тяжело. Но я вовсе не из одной только жалости. Ты мне действительно понравилась. С первой нашей встречи. И то, что с тобой произошло в плену, нисколько не меняет моего отношения к тебе. Совершенно. Ты для меня все той же остаешься. Задорной красивой девчонкой, которую я бы очень хотел видеть своей женой. А насчет последствий, как ты их перечислила, тоже как-нибудь переживем. Вдвоем. И болезни эти, если, не дай бог, заразили, вылечим. И, если забеременела и родишь — можешь не сомневаться — я твоего ребенка своим признаю.
— Ты чего, капитан, — сверкнула слегка ожившим глазом девушка, — совсем сдурел в своей железной коробке? Перегрелся? Контузило тебя? Или издеваешься? А, может, просто успокоить меня, дурочку, хочешь?
— И не сдурел, и не издеваюсь. А вот успокоить я тебя действительно хочу. Но говорю я правду. Слово красного командира. А я
— Давайте, товарищ капитан, после поговорим. Не сейчас. Вам больше заняться нечем, кроме как надо мной слезы лить и обидные несерьезности предлагать?
— Ладно, Настя. Согласен. После о тебе и о нас с тобой поговорим. Спорить и навязываться в мужья не стану. А сейчас давай тогда поговорим о венграх, что здесь стоят. Ваших насильников, как я понял, здесь нет?
— Нет. Это сделали офицеры. Пришли, снасильничали и ушли.
— А венгерский врач?
— Язык я не понимаю, но врач явно был этим недоволен. Судя по тону, он спорил с офицерами, но те его не послушали. Лично он к нам вполне нормально отнесся. И помощники его. Большинство солдат, что здесь стоят, потом подошли. Они тоже нас не обижали. Охраняли, это — да. Но не обижали. Кроме одного. Вон тот, видишь? Сволочь седоусая. Четвертый справа. Еще глаза опустил.
— Вижу. И что он сделал?
— На марше двоих наших застрелил. Девчонку-связистку, даже не знаю, как ее звали, и дядьку-санитара, Елизарычем его все кликали, своего ровесника. Связистка устала и присела у дороги, а Елизарыч хотел ей помочь нести поклажу. Так этот гад их обоих застрелил. Я видела его глаза. Он для удовольствия так поступил. Садист. Доктор-венгр, кстати, его потом за это ругал. Даже оплеух по мордасам надавал. Но его наказали только тем, что нагрузили на него самого всю поклажу убитых.
— Ясно. Накажем эту сволочь по всей строгости. Думаю, прямо на месте. Но, чуть позже. А пока скажи, наш особист как сюда попал?
— Его вместе с группой раненых привели, когда первый бой затих. У него на спине длинная неглубокая рана, я видела, — борозда, похоже, от пули или, может, осколка. Ему ее наша доктор, Ирина Николаевна, обработала.
— А куда моего Голощапова угнали не знаешь?
— Нет, — помотала головой Настя. Не знаю. Нам еще в деревне, возле сарая, говорили, что поведут куда-то на запад на строительство оборонительных рубежей. А что вообще вокруг происходит, товарищ капитан? Поясните. А то мы тут вообще ничего не знаем.
И капитан вкратце рассказал. Потом они вернулись к выстроившимся в одну шеренгу остальным пленным, перед которыми важно стоял, что-то записывая в уже у кого-то отнятый блокнот, Буров.
— Ну, что, товарищ лейтенант госбезопасности, подошел к нему Иванов. Шпионов еще не обнаружили?
— Представьте себе, товарищ капитан, — строго сузил глаза на широкоскулом лице особист, — не нашел. Все друг друга знают. Посторонних лиц среди пленных мной не обнаружено. Кто как в плен попал — тоже практически на виду происходило. И кто как себя в плену держал — тоже известно.
— А
— Да нет, капитан, — не стал кривить душой особист. — В сознании я был. В полном. Но без единого патрона остался. Ты мне можешь не верить, я не настаиваю. Но когда я решил застрелиться последним оставленным для себя патроном — мой ТТ выдал осечку. Или я в количестве выстрелов просчитался. До сих пор не знаю. Да это теперь и не важно. В рапорте я этот факт не утаю, ты не думай, — извещу свое непосредственное руководство. Пусть они решают, как со мной поступить. И еще я тебе хотел сказать, капитан… В общем, спасибо тебе. Мне старший сержант в двух словах рассказал, как ты, не дожидаясь их подхода, в одиночку, одной машиной, набросился на венгерский батальон. После моего к тебе, скажем так, довольно
— Я бы сказал, излишне предвзятого, — поправил Иванов.
— Хорошо, — послушно не стал спорить Буров. — Можно и так сказать: «предвзятого». Так вот. Ты был бы в полном праве вести себя по-другому. И никто бы тебя за это не осудил. Даже я сам. А ты повел себя, отбросив все былые обиды, как настоящий мужик. Я это оценил. Извини за прошлое.
— Да ладно, Буров, как тебя по армейской мерке? Тоже капитан? Верно? Я принимаю твои извинения. Свои люди. Сочтемся. Только ты впредь и к остальным по совести подходи. Не высматривай в каждом поступке только плохую сторону. На войне всяко бывает: то союзник врагом оказывается, то отступить полезнее, чем на назначенном рубеже без толку погибнуть. Ты мне лучше скажи, из всей группы, что с тобой тогда ехала, вот только эти несколько раненых и выжили?
— Не знаю, — пожал плечами особист. — Может, еще кто-то в плен попал, но ранен не был, и его венгры куда-то в другое место отогнали.
— Ладно, как там твоя рана на спине? Ты своим ходом идти сможешь?
— Смогу.
— Тогда бери себе под команду наших бывших пленных, вооружи их, в том числе и женщин, чем-нибудь из трофейного оружия и давай к мотострелкам возвращаться. С ними как-то поспокойнее будет. Да и дальше двигаться пора. Как ты там на шоссе вещал? «Героическое наступление»?
— Да ладно тебе. Не нужно меня больше в дерьмо носом макать. Я и сам уже достаточно в нем перемазался. А насчет остального — согласен. Только предлагаю тебе перед этим еще один небольшой вопрос решить. Мне рассказали, что среди венгерских солдат есть одна недостойная жить личность.
— Седоусый. Четвертый с правого фланга, — перебил, показывая свою осведомленность Иванов.
— Я вижу, ты в курсе, — кивнул Буров. — Я за то, чтобы его расстрелять прямо здесь. Но командир сейчас ты. Тебе решать.
— А ты на меня дело за самоуправство потом не заведешь? Шучу, шучу. Только давай без всяких там приговоров и прочего крючкотворства. Вызовем желающих из бывших пленных, и пускай они его сами и кончат. В назидательных, так сказать, целях.
Отомстить убийце вызвались два немолодых санитара, товарищи невезучего Елизарыча, и Настя. Куда ж без нее. Остальные освобожденные пленные просто смотрели. Седоусый венгр, все прекрасно понимая и не пытаясь разжалобить русских варваров, послушно стал у дерева, куда его подвели автоматчики, и свалился рыхлым кулем, получив две пули в грудь, а третью (от Насти) в глаз.
Когда боевая группа Иванова с валко тянущимися за ней подводами, до отказа нагруженными ранеными, и с идущими быстрым шагом безоружными венграми и вооруженными красноармейцами достигла поля недавнего боя, работа по сбору пленных уже подходила к концу. После всех сегодняшних обстрелов и расстрелов от выступившего сегодня утром маршевого пехотного батальона гонведов в строю осталось меньше двух рот. Сложивших оружие выстроили в три шеренги, на левом фланге офицеры, дальше — унтеры и нижние чины. Сдавшиеся венгры, поверив, что все самое страшное для них на сегодня миновало, начали расслабляться. Стояли вольно, разговаривали, кое-кто дымил сигаретами или оставленными им трубками.
И тут сквозь относительно негромкий гул разговоров и прочие звуки, характерные для большого количества собравшихся в одном месте людей и лошадей хлестко ударил ружейный выстрел. Один из стоящих впереди офицеров, юнец с напухшей под ухоженными темными усиками верхней губой, согнулся, обхватив низ живота, и с жалобным возмущением на такую несправедливость от русских свалился на землю. Доблестные офицеры Венгерского королевства испуганными щенками, неуважительно расталкивая друг дружку, не взирая при этом на звания, попытались укрыться за спинами собственных солдат. Хлестнул второй выстрел — рухнул еще один подзадержавшийся офицер. И стрельба прекратилась — у Насти Журавской подбежавшие красноармейцы отобрали трофейный манлихер, затвор которого она так и не успела передернуть в очередной раз.
К месту происшествия устремились и Иванов с Карпенко, и свободные от других обязанностей бойцы и командиры. Заколебавшийся было строй венгров окриками и угрожающе наставленными автоматами снова подровняли.
— Отпустите ее, — приказал подбежавший Иванов и обезоруженную разъяренную Настю отпустили. Остальные женщины, придерживающие на плечах ремни венгерских винтовок и карабинов или повесившие себе на пояса небольшие треугольные кобуры с трофейными фроммерами за оружие не хватались. Они или не считали себя способными, в отличие от снайпера Журавской метко отомстить своим недавним насильникам, или по какой-то причине не решались на это.
— Кто стрелял? — спросил подоспевший Карпенко, и Иванов ему, не особо вдаваясь в детали, негромко рассказал.
— Я тебя, красноармеец Журавская, понимаю, — сказал Карпенко Насте. — По-человечески очень даже понимаю. Но и ты меня тоже пойми. Сейчас они пленные. Я им пообещал жизнь, если они сложат оружие, и теперь не могу допустить, чтобы их, даже заслуженно, но без всякого разбирательства убивали. Мы Красная Армия, а не фашисты какие-нибудь. Всех насильников вы нам покажете, и, обещаю, с ними будет особое разбирательство. Они свое получат. Но по закону.
— И что им по закону будет? — стрельнула гневным глазом так не успокоившаяся Настя. — Такой же плен, как и остальным? Я права?
— Не знаю. Я не военный юрист.
— А как бы вы, товарищ капитан, поступили на моем месте? — не унималась Настя. — Если бы вы сами были женского полу? Или с женой бы вашей так поступили, с сестрой? Тоже бы на закон уповали? Или, если бы была у вас такая возможность, сами бы справедливость навели?
Карпенко не ответил. Собравшиеся поблизости красноармейцы все громче поддерживали Настю и шумно предлагали пострелять гадов-насильников или насмерть, или поотстреливать им к такой-то матери их «оружие преступления». Карпенко мог, конечно, своей командирской властью всем приказать заткнуться и разойтись, но только что одержавших хоть и незначительную, но победу, солдат не хотелось унижать излишней строгостью, да и, просто, как человек, как мужчина, он был, чего скрывать, согласен со своими подчиненными.
— Слушай, Буров, — спросил Иванов, — а ты что думаешь по этому поводу? Какова твоя, скажем так, официальная точка зрения, как работника особого отдела?
— Официальная, говоришь, — глянул исподлобья на опустивших загнанные глаза венгров особист. — Я бы их совершенно официально пострелял при попытке к бегству и больше на ненужные размышления времени не тратил. Как пленным, почти уверен, им никакого дополнительного наказания за изнасилование наших женщин не будет, какую бы им сопроводительную бумагу не написали. Если бы они, к примеру, зверски убивали наших уже плененных бойцов или еще что-нибудь такое. Мучили, там, пытали перед убийством, может быть их бы к смертной казни и приговорили. А так… Да ни хрена им, скорее всего, не будет. Отправят в лагерь для военнопленных на общих основаниях. Ну, может, режим в лагере пропишут более строгий: кормежки поменьше, а работы побольше, карцер какой-нибудь.
— Да поймите вы все, нельзя их просто взять и пострелять, — опять заступился за венгров Карпенко. — Как вы не понимаете? Я же им свое слово офицера Красной Армии дал, что если они добровольно сдадутся — останутся жить. Если бы нам их с поля огнем выкуривать пришлось — без больших потерь в личном составе не обошлось бы. Отвечаю. И еще не понятно, успели бы мы их до темноты всех побить или ночью они потихоньку рассосались бы на все четыре стороны.
— Товарищи командиры, — нарушая субординацию, влез в разговор хитро прищуривший морщинистое загорелое лицо старшина Цыгичко. — А дозвольте мне на эту спорную тему умное слово сказать.
— Говори, — разрешил Карпенко.
— По моему дюже скромному разумению, очень даже можно и волков, так сказать, накормить, и овец относительно целыми оставить.
— Да не тяни ты, старшина, вола за ялду — говори без своих прибауток.
— Как скажете, товарищ капитан. Можно и без прибауток. Ежли посмотреть на дело, так сказать, глобально, то, что имело место? Отвечаю. Имело место очень грубое и позорное издевательство над красноармейцами и одним командиром женского полу без лишения их жизни. Правильно?
— Дальше говори!
— Вы, товарищи командиры, помладше меня будете, вам библию, думаю, в детстве не читали. А там дюже много интересного почерпнуть можно. Особенно в Ветхом Завете. Око за око, например. Чи, кто другому яму роет. Или, вот про Содом с Гоморою там дюже интересно сказано… Вот я и предлагаю сделать с господами мадьярскими насильниками аккурат то, что они сделали с нашими бабами. С женщинами, то есть. Прилюдно. При всех ихних собственных солдатах.
— Ты чего, Цыгичко? Изнасиловать их предлагаешь? — удивленный Карпенко вздернул свои редкие брови, чуть ли не под козырек фуражки.
— А почему бы и нет? С одной стороны — жить они останутся и вы, товарищ капитан, свое офицерское слово сдержите. Полностью. А с другой, от содеянного над ними позора, они и сами не рады будут такой жизни. Га?
— А что, — подхватил идею Иванов. — Интересное, я считаю предложение. Давай, старшина, конкретнее. Насиловать-то их кто будет?
— Дык, сами друг дружке и впердолят, — еще больше прищурился донельзя довольный своей задумкой старшина. — Кто ж еще в их сраки поганые полезет? Они ж католики. Любят всякие представления на библейские сказки устраивать. Вертепы там разные. Вот пущай в Содом с Гоморою и поиграют друг с дружкой. А мы посмотрим.
— Дима, — широко усмехнулся Иванов, — я — за. Поддерживаю твоего старшину.
— Присоединяюсь, — одобрил, Буров. Смеясь, высказали согласие и почти все слышавшие нестандартное предложение старшины офицеры и красноармейцы.
— Товарищи, — обратился Карпенко к стоявшим неподалеку женщинам. — А вас такой вариант устроит?
Женщины пошептались, и Ирина Николаевна, как старшая по званию, высказала общее мнение:
— Хотелось бы, конечно, поубивать гадов, но, ладно, по-библейски — так по-библейски: пускай извращаются друг с другом привселюдно. Но, если они откажутся, — тогда мы категорически за «попытку к бегству».
На том командиры и порешили. Организовать экзекуцию, как это и принято в Красной Армии, поручили ее инициатору, старшине Цыгичко, который с веселым воодушевлением в предвкушении необычного представления и приступил к делу. Взяв с собой всех потерпевших женщин, временно сдавших оружие, и отделение автоматчиков, он подошел к замершему в тревоге строю пленных, догадывающихся, что злобные иваны прямо сейчас решают их судьбу и громко сказал, что ему нужен переводчик. Если таковой добровольно выйдет из строя на три шага — точно останется жить. А вот судьба остальных под большим вопросом… Не все-е-е смогут сегодняшний закат увидеть… Ох, не все-е-е… Как и предполагал старшина из строя, расталкивая товарищей, выскочили сразу несколько солдат. И даже один офицер из числа насильников.
Переговорив со всеми, Цыгичко выбрал наибольший талант, к его удивлению, молодой, который пояснил свое не совсем обычное умение отцом-коммунистом, соратником и чуть ли не лучшим другом Белы Куна, возглавлявшего в приснопамятном 1919-ом году Венгерскую советскую республику и чудом уцелевшего при ее разгроме. Глубоко законспирировавшийся после этого отец молодого солдата с детства тайно учил своего сына языку первого в мире государства рабочих и крестьян, глубоко веря, что он ему рано или поздно пригодится. Похоже, что соратник расстрелянного во времена ежовщины (справедливо или нет — совершенно отдельный вопрос) бывшего председателя Крымского ревкома, руководившего зачисткой в 1920-ом году полуострова от белогвардейской контры (это тогда, а сейчас — заблуждающихся соотечественников), поступил вполне дальновидно.
Старшина вызвал вперед офицеров и женщины, опознали в лицо всех насильников. Оказалось их немного меньше, чем получали скотское удовольствие полдня назад — несколько сволочей подло сбежали на тот свет раньше времени. Насильникам старшина велел построиться в две шеренги, а прочих, не участвовавших в преступлении офицеров вернул в строй. Женщин он тоже поблагодарил за помощь и отослал назад. Чтобы не мешали.
— Ну, господа насильники, — ядовито вопросил Цыгичко и спокойно перевел переводчик, — жить хотите?
Венгры, насупившись и стыдливо потупив виноватые глазки, молчали.
— Хорошо, — кивнул старшина. — Кто жить хочет — пускай скажет, кто нет — может и молчать — его дело. Мы его тут же и расстреляем, потворствуя его же собственному желанию. Плевое дело. Вот ты (он ткнул грязным пальцем в первого) хочешь?
Перебивая друг друга, опознанные офицеры единодушно изъявили желание жить.
— Это хорошо, — похвалил старшина. — Как ваши камрады фашисты говорят — «гут, зер гут». Но, сами понимаете, хотеть жить и жить — две большие разницы, как кажут в нашем прекрасном советском городе Одессе, что у самого Черного моря. Жизнь, ее ведь заслужить надо. А пока вы своими подлыми преступными поступками в отношении красноармейцев женского полу только смертушку себе и заслужили. Причем, мучительную. Вон. Ваши-то подельнички подстреленные, которых уже унесли. То ли выживут — то ли нет. Особенно тот, кому хер на хер дивчина отстрелила.
Количество насильников оказалось нечетным и старшина приказал выйти и стать в этот строй командиру батальона. Растерявший за сегодняшний трудный день весь свой лоск венгерский майор не стал спорить и послушно занял свободное место в коротком строю. Цыгичко удовлетворенно покивал головой и, кликнув двух автоматчиков подойти поближе, приказал им приготовиться к стрельбе одиночными по его приказу. Автоматчики, демонстративно и клацнули флажками переводчиков огня, смонтированными в задних частях спусковых скоб симоновых.
— А теперь, — объявил старшина пленным, — я говорю — а вы выполняете. Два раза я повторять не буду. Уговаривать — тоже. Кто не сделает, что я скажу, — его убьют. Тут же. Даже не отводя до стенки. Я не шучу. Приступим. Всем снять шинели. Так. Дюже хорошо. Послушные хлопцы. Хоть и мадьяры. Всем спустить до колен штаны и трусы чи что там на вас надето. Не хотите? Ваше дело.
Цыгичко спокойно махнул рукой в сторону правофлангового передней шеренги:
— По вот этому супостату и насильнику — огонь!
Два выстрела слились в один — рослый лейтенант, не так давно насильно удовлетворявший свою похоть с красавицей Зиной, рухнул отброшенный двумя автоматными пулями на свою пару из задней шеренги. Его паре еще повезло, что одна из пуль застряла в теле, раздробив позвоночник, а другая, изменив траекторию, после преодоления ребра, пролетела мимо. Остальные офицеры лихорадочно поспешили раздеться, всем своим видом проявляя всемерное послушание; и скоро обе шеренги замерли, белея волосатыми или безволосыми коленками; а нижние полы кителей и рубах стыдливо прикрывали их у кого обвисшие, а у кого скукожившиеся от страха органы размножения.
— Очень хорошо, — похвалил старшина. Прямо, молодцы. Так держать!
Громко и сбивчиво залопотал, перебивая старшину, полураздетый майор. Переводчик, хотя старшина его об этом не просил, перевел, что господин майор в преступлении своих подчиненных не участвовал. Это могут подтвердить женщины.
— Передай своему господину майору, что мне наплевать, он лично участвовал чи нет. Он командир батальона и отвечает за своих подчиненных. Какого ж хрена он своей властью не пресек это преступное по всем понятиям непотребство? Га? Кажет, не знал? Та хай не звездит, ялда конская. Все он знал. То ж пускай и отвечает. Своею задницей в том числе.
Цыгичко с издевательской усмешкой велел первой шеренге поставить ноги на ширине плеч и, слегка нагнувшись, упереться руками в колени, а второй — вручную привести свои недостойные нормального места удовлетворения детородные органы в работоспособное состояние и повторить свой сегодняшний подвиг с беззащитными советскими женщинами теперь уже в непредназначенных для этой цели Богом и природой местах своих боевых соратников.
Из строя, подтягивая обратно брюки, храбро вышли на заведомую смерть майор и еще двое офицеров.
— Что? Предпочитаете пулю в лоб, хрену в заднице? Такие мы все из себя гордые? Так, так. Но тришэчки не так. И я вам прямо сейчас это докажу. У меня на ваши хитрые задницы херы з винтом найдутся. Шаповалов, Петренко, четырех рядовых гонведов ко мне сюда. Да чтобы покрепче хлопцы были. Тащите бегом.
Два красноармейца вывели из строя и, ненавязчиво угрожая автоматами, подвели к старшине четырех рослых венгерских солдат. Цыгичко велел переводчику сообщить этим солдатам, что если они не будут безоговорочно выполнять его приказы — их немедленно расстреляют — и указал на раскинувший руки и приоткрывший рот труп первого офицера-отказника. Четверо пленных согласно закивали коротко стриженными головами, мол, они все поняли и готовы добросовестно выполнять все приказы большевистского командира. И тогда старшина велел им насильно поставить первого из желающих сберечь свою честь и задницу даже ценой собственной жизни офицера в соответствующую позу, а оставшемуся без застреленной пары первому насильнику в заднем ряду подойти и поиметь товарища по полной программе.
И, ну надо же. Все получилось. И гордеца четверо его бывших подчиненных, пыхтя от натуги, ругаясь непонятно и даже пуская в ход крепкие кулаки, согнули в бараний рог с оттопыренным, покрытым густым черным волосом оголенным задом и не давали рыпаться; и назначенный ему в «мужья» товарищ по оружию, тревожно поглядывая на смотрящие ему в грудь черные зрачки русских стволов, все-таки сумел даже под насмешливыми взглядами русских зрителей и собственных солдат привести себя в требуемое для этого состояние и выполнить поставленную перед ним постыдную и мерзкую задачу.
Когда акт первой насильственной содомии закончился, опозоренного офицера державшие его венгерские солдаты отпустили и старшина предложил ему добровольно «отблагодарить» своего насильника тем же противоестественным образом. А если нет — ему снова могут помочь уже знакомые ему помощники. И его аппарат за него своими мозолистыми солдатскими руками приведут в боевое положение, и вставят по назначению, если не оторвут случайно, и соответствующие телодвижения совершать помогут. И без того униженный офицер от насильственной помощи отказался и выполнил поставленную перед ним задачу самостоятельно. Второй отказник, решившийся было в мужественном порыве на смерть, крикнул переводчику, что он передумал, вернулся в свою шеренгу, снова спустил штаны и добровольно нагнулся. Оставался один командир батальона, по-прежнему гордо задиравший свой породистый нос и делавший вид, что позорная экзекуция его не касается.
Цыгичко оглянул две стоявших друг за другом со спущенными штанами шеренги и понял, что майор остался без пары. Одного-то пленного автоматчики ведь уже кокнули.
— Ты передай майору, — сказал он переводчику. — Что ему пока дюже везет. Пары ему, видишь ли, для содомии не хватает. Так что он пока будет у нас в стратегическом, так сказать, резерве. Если все остальные его офицеры выполнят, что им велят, то и его майорская задница останется целой и хрен чистым. А остальным скажи, чтобы начинали все одновременно. Но без глупостей. Кто попробует обдурить — пожалеет. И очень больно пожалеет.
И ряд задний поимел в уголовно наказуемой по советскому законодательству форме ряд передний. Затем они послушно развернулись на 180 градусов и поменялись местами. А их командиру, майору, все-таки повезло быть при этом лишь сторонним наблюдателем, а не прямым активно-пассивным участником.
Иванов и Карпенко не стали любоваться вполне заслуженной, по их мнению, венгерскими офицерами экзекуцией полностью, а отошли в сторонку — поговорить. Давно друзья не виделись. Рассказывали они друг другу больше об этой недавно начавшейся войне. Выяснили, что еще в первый день воевали, можно сказать, совсем рядышком. Карпенко рассказал о почти разгроме и окружении его стрелковой бригады, а Иванов о том, как его танковая бригада в целом и рота под его личным командованием в частности остатки этой самой стрелковой бригады деблокировали.
Уцелевшие от разгрома в первый день войны, сохранившие знамя и все штабные документы и принадлежности остатки стрелковой бригады генерал-майора Лисницкого были отведены обратно в привычные места своего расквартирования на территории Румынии и в спешном порядке пополнены почти до штатного расписания. Пополняли их и уцелевшими бойцами и командирами из понесших значительные потери в первые дни войны других частей и подразделений, и все прибывающим не всегда обстрелянным пополнением. Капитану Карпенко и остаткам его роты, можно сказать, повезло: их направили в формирующийся в составе бригады отдельный мотострелковый батальон, полностью обеспечив положенным по штату грузовым автотранспортом, автоматическим оружием, новенькими пулеметами и обмундированием первого срока. Еще в самом начале капитан сумел набрать себе в роту уже повоевавших и достойно себя в бою показавших бойцов из чужих разгромленных подразделений. Старшина, организовавший экзекуцию над насильниками, например, тот вообще ухитрился в первый же день войны на несколько часов угодить в плен, вместе с группой красноармейцев сбежать из-под самого расстрела и, захватив фашистский бронетранспортер, вырваться обратно.
Иванов покивал рассказу и, в свою очередь, поделился, как не повезло его заряжающему, севшему за баранку такого же трофейного транспортера, тоже угодившему в плен и непонятно куда венграми угнанному; и вкратце о прочих боевых буднях. В скором времени, назидательная экзекуция закончилась, опозоренные изнасилованные друг другом насильники подтянули штаны, и удовлетворенные победившей справедливостью зрители разошлись. Тем временем, ненамного опоздав к такому представлению, прибыл на место высланный на помощь Бурову и задержавшийся в пути румынский эскадрон каларашей, которому Карпенко с превеликим удовольствием передал с рук на руки всех пленных.
От небольшой колонны автомобилей, которые венгры на короткое время отобрали у группы Бурова, уцелели и могли самостоятельным ходом передвигаться лишь две трехтонки и одна полуторка. Часть грузовиков, так уж получилось, уничтожил огнем своего башенного орудия сам Иванов. Бывшие советские военнопленные, и раненные, и здоровые, и те, что были в группе Бурова, и те, что пришли с Ириной Николаевной хоть и в тесноте, но без обиды разместились вместе с уцелевшим после всех передряг имуществом в кузовах и кабинах. Ехать на запад решили все вместе, и рота Карпенко, и сводный отряд Бурова, и танк Иванова. Спешить самостоятельно к своему батальону Карпенко отказался — все равно уже надолго отстал.
Первой, все равно остальным придется равняться по ее скорости, поползла тридцатьчетверка. В конце проселка Гурин остановил машину, отвернул вбок плоскую круглую крышку своего люка и высунулся. По шоссе целеустремленно катила на запад артиллерия. Трехтонные ЗИСы уверенно тянули за собой короткоствольные 122-мм гаубицы, взятые на передки, в кузовах на штабелях ящиков с боеприпасами восседали запыленные расчеты. Коля, перевидавший за сегодняшний насыщенный событиями день множество незнакомых ему людей, сам не зная для чего, привстал и приветливо помахал рукой этим неизвестным ему служителям бога войны. Ему ответили. Проносящиеся мимо солдаты весело кричали что-то с трудом разбираемое за шумом моторов и размахивали руками и пилотками. Из двух машин доносились слова знакомой песни:
В одной из машин, в кабине на пассажирском месте, быстро промелькнуло повернувшееся в сторону танка улыбающееся широкое лицо с круглыми еврейскими глазами. На обширной груди их обладателя быстро сверкнула надраенным серебром круглая медаль. Когда-то и где-то эти печальные даже при улыбке глаза Коля уже вроде бы видел. Но, так и не вспомнив их обладателя, он опустился обратно на свое покрытое потертым дерматином сиденье. Колонна заканчивалась, из кузова последнего грузовика прощально донеслось: „…Нашим танкам дорогу проложит наших пушек огонь боевой. Вражью силу дотла уничтожит грозный вал огневой!“ и рассеялось в растущей дистанции и ворчании танкового дизеля. Пора было выбираться на шоссе и им. Гнаться за колесной артиллерией Коля не стал, а Иванов ему этого не приказывал — расстояние между ними постепенно увеличилось, и вскоре их попутчики скрылись за очередным поворотом.