Полиция Хельсингборга с трудом удерживает порядок в городе. На улицах царит хаос, люди объяты страхом. Жестокий серийный убийца наносит очередной удар. У него нет никаких явных мотивов, есть только необъяснимое желание убивать. Преступления настолько случайны, что невозможно вычислить логику маньяка и предугадать, кто станет его следующей жертвой. Но детективы уверены, что почти напали на след, однако Фабиан Риск не придерживается официальной линии расследования. Для него это личная вендетта, и когда появляется новая жертва, всем становится ясно, что все это время преступник умело манипулировал детективами.
Инспектор Риск продолжает охотиться за убийцей, хотя его собственная жизнь рушится: сын в бегах, дочь больна, коллеги скрывают свои темные секреты. Но пути назад уже нет. Убийца устанавливает правила. Все зависит от броска игральных костей. Ставка — жизнь.
Игра началась, и Фабиан Риск вынужден вступить в нее.
v 1.0 — создание fb2 — (Alesh)
Stefan Ahnhem
X WAYS TO DIE
© Stefan Ahnhem, 2020
© Солуянова М., 2021
© ООО «Издательство АСТ», 2021
Судя по всему, замок на двери подъезда красного трехэтажного дома напротив железнодорожной станции в Клиппане не смазывали ни разу за последние двадцать лет. Поэтому дверь не закрывалась до конца: всегда оставался хотя бы один миллиметр. По этой же причине она легко открывалась без кода, ключа или каких-либо особенных усилий.
Лео Ханси уже был готов сдаться. Но когда он сумел-таки проскользнуть в подъезд, не включив свет, то впервые за несколько часов почувствовал надежду — его последняя ночь до того, как он всерьез возьмется за свою жизнь, может быть, все-таки закончится хорошо. Он не мог припомнить, когда в последний раз проводил всю ночь напролет в одном месте, и именно эта июньская ночь, которая неумолимо приближалась к концу, пока что побила все рекорды по неудачам.
Он был на ногах уже целых шесть часов. Объезжал один за другим все дома по Бьерсгордсвеген, Фредсгатан и Вальгатан, но единственное, что ему удалось заполучить — довольно свежую коляску и розовый детский велосипед. Все это лишь указывало на то, как низко он опустился. Воровать у детей и молодых родителей. Что может быть хуже?
Все вместе эти находки можно оценить самое большее в пять сотен, а это значит, что он даже не дотянет до ста крон в час. Кроме того, если учесть затраты на бензин, кофе-брейк и размер полученной компенсации за работу во внеурочное время, то становилось очевидным, что вся затея абсолютно убыточна. И вдруг жизнь с вечерней школой, кредитом на обучение и несколькими годами позже степенью магистра Лундского университета начинала казаться чем-то абсолютно очевидным и само собой разумеющимся.
Именно тот случай с грилем фирмы «Вебер» заставил его после всех этих лет решить, что с него хватит. Он наконец понял, что нужно навести порядок в своей жизни. Должно произойти что-то значимое, какие-то большие перемены, сколько можно шнырять по чужим дворам, разбивать окна и обчищать полуразвалившиеся машины.
Гриль был размером с небольшую летнюю кухню и, конечно же, на газу, что с точки зрения экологии, несомненно, было наихудшим вариантом. Но, судя по полноприводному джипу, стоявшему на подъездной дорожке у дома, проблемы глобального изменения климата ничуть не волновали владельцев газового сокровища. Он нисколько не удивился бы, если бы узнал, что на решетку они обычно клали только красное мясо. Большие жирные бифштексы, которые выделяют огромное количество углекислого газа, и на переваривание которых желудку требуется уйма времени. Эти ублюдки наверняка используют только самолёты для путешествий и других своих передвижений.
Все эти размышления привели к тому, что у него не было и малейших угрызений совести, когда он заметил отполированный до блеска гриль, который одиноко стоял на деревянном настиле в саду. Новенький он стоил бы не меньше тридцати штук, так что за него можно без проблем получить несколько тысяч, может, даже пятерку дадут.
Но как только он успел ступить на дощатый пол навеса, неожиданно его осветили лучи прожекторов. Он словно внезапно очутился на допросе в Гуантанамо. Но это еще не самое страшное. Проблема была в гребаной собаке, которая внезапно проснулась и начала лаять как бешеная и в итоге разбудила и хозяина, и хозяйку, которые, конечно же, выпустили её на территорию сада.
Помимо таких вот придурков, ни капли не заботящихся об экологии планеты, проблему вечно составляли собаки. Мало того, что они гадили везде, где придется. Они воняли, как ходячие мусорные свалки, и к тому же начинали лаять, как только он попадал в поле их зрения, они так голосили, словно это был вопрос жизни и смерти. Не имело значения, большая была псина или маленькая, был ли полдень и ярко светило солнце, и была ли собака в будке на другой стороне улицы. Как только собака замечала его — лай поднимался в течение всего нескольких секунд.
По крайней мере он успел добежать до фургона, который завелся уже со второй попытки, чего раньше никогда не случалось.
На самом деле он не мог понять, как ему удавалось продолжать заниматься этим в течение стольких лет. Особенно когда дело касалось частных домов. Всего несколько лет назад было достаточно камня, чтобы просто выбить окно, и вот ты уже внутри. Сегодня же почти в каждом доме установлена орущая на всю округу сигнализация или сидит на привязи пускающая слюни собака.
Кроме того, все чаще стали встречаться сейфы, где все, что когда-то можно было легко забрать, теперь было заперто. Даже телевизор не стоит того, чтобы с ним возиться. Теперь требуется так много времени, чтобы демонтировать его со стены, что он успевает стать несовременным еще до того, как вы успели положить его в багажник машины.
Когда-то и с квартирами все было по-другому. Проживая в них, люди по какой-то причине чувствовали себя в безопасности и вообще не нуждались в установке сигнализации. Некоторые были даже настолько наивны, что оставляли дверь незапертой. В таком случае было достаточно просто протянуть руку и спокойно пошарить в карманах верхней одежды в поисках кошельков и ключей.
Теперь же невозможно было рассчитывать даже на то, что одна из нескольких сотен дверей была не заперта. Как и ожидалось, все три квартиры на первом и втором этажах были закрыты на ключ. К тому же его обычная отмычка не имела шансов открыть те новые замки, которыми были оборудованы все квартиры. На самом верхнем этаже было всего две квартиры, что еще больше снижало его шансы.
И, конечно же, первая была заперта. Поэтому он подошел ко второй и встал перед ней.
Он окончательно и бесповоротно решил, что это последняя ночь, когда он вышел на «охоту» и занимается таким унизительным делом. Решение было принято, и так и будет. Что бы ни случилось, это точно последняя лестничная клетка и последняя дверь, подумал он, когда положил руку на дверную ручку Эверта Йонссона. Едва успел нажать на нее, как дверь подалась вперед.
Придя в себя от того, что дверь действительно была не заперта, он шагнул в темноту и подождал несколько секунд, прежде чем осторожно закрыл за собой дверь и прислушался к звукам, которые мог издавать хозяин квартиры или, что еще хуже, собака. Но тишина была абсолютная. Было тихо и как-то душно. Как будто воздух неделями стоял неподвижно и стал таким густым, что прилипал к лицу. К тому же он почувствовал слабый запах чего-то сладкого и вызывающего дурноту.
Он зажег фонарик и направил луч света на полку для головных уборов, где на вешалках висели две куртки и пиджак. Но кроме одной открытой упаковки леденцов «Друг рыбака», оторванной пуговицы рубашки и нескольких старых чеков из «Консума» он не нашел в карманах ничего интересного. Шкафчик с ключами на стене оказался таким же бесполезным. Ни ключей от машины, ни ключа от сейфа там не было.
Он продолжил свой путь по коридору, пытаясь избавиться от чувства нарастающей дурноты. Но, по-видимому, это было невозможно. Что-то здесь не так. Что-то, что заставило его подумать, не развернуться ли и не отправиться домой, чтобы начать новую жизнь прямо сейчас. Но сдаваться так просто он не собирался. Незапертая квартира! Удача сама идет ему в руки.
Первая дверь налево была закрыта, и открывать ее пока он не планировал, ведь, вероятнее всего, она вела в спальню. Он не хотел рисковать тем, что может разбудить старика. Поэтому он вошел в приоткрытую дверь справа, которая вела на кухню.
Здесь тоже пахло не слишком приятно. Но, по крайней мере, именно этот запах он узнал. Запах несвежей еды, мусора и слива в раковине. Одна из конфорок на электрической плите все еще была включена, и он, не раздумывая, подошел и выключил ее. Он не мог вынести того, что драгоценная энергия просто тратится впустую.
Позади него на круглом столике у одной стены стояла пустая тарелка с ножом и вилкой и такой же пустой стакан. Там же были наполовину полная бутылка кетчупа, баночка с универсальной приправой «Пиффи» и пакет молока.
Срок годности молока истек 27 мая, то есть почти месяц назад. Это многое объясняло. Эверт Йонссон был мертв, и почти наверняка все еще находился в квартире.
Однажды он уже видел мертвого человека, но только мельком, больше десяти лет назад, когда проезжал мимо аварии на шоссе. И все же ему до сих пор иногда снились кошмары со всеми мельчайшими деталями увиденного, прочно засевшими в памяти.
Хотелось бы надеяться, что здесь ему не придется увидеть ничего ужасающего, ведь у старика, вероятно, случился инсульт или что-то в этом роде. С другой стороны, он понятия не имел, как должно выглядеть тело мертвого человека, целый месяц пролежавшее при летней жаре.
Он вернулся в коридор, подошел к закрытой двери и взял себя в руки, прежде чем открыть ее. Как он и думал, это была спальня. Жалюзи опущены, но свет предрассветного неба просачивался внутрь комнаты и ложился полосатым одеялом на тумбочку с грудой книг и на письменный стол, на котором стоял стационарный компьютер.
И на кровать тоже.
Пустую кровать.
Лео Ханси ничего не мог понять. В квартире была еще одна спальня? Или Эверту Йонссону повезло, и он сумел вызвать «Скорую» и оказался в больнице? Так вот как все было? Он просто не успел запереть дверь?
Компьютер на столе марки «Делл», она совсем не была эксклюзивной. И тем не менее системный блок и монитор казались относительно новыми, и в зависимости от того, сколько памяти и какой процессор там был, он вполне мог получить за все это несколько тысяч.
Он отодвинул мышку, намереваясь отключить клавиатуру, но тут монитор загорелся и показался рабочий стол с кучей папок и документов. Компьютер не был защищен паролем, что можно было рассматривать как удачу, сравнимую только с еще одной незапертой квартирой. Поэтому он сел в компьютерное кресло за столом и принялся изучать различные папки, названия которых состояли только из коротких непонятных сочетаний букв.
Кроме одного.
Он слышал о биткоине, знал, что это какая-то виртуальная валюта, которую придумал некий японец, и каждая транзакция требует огромных затрат электроэнергии. Судя по всему, вся эта система потребляет столько же электроэнергии, сколько целая страна, такая как, например, Швейцария. Но как все это работает и что с этим делать, он не имел ни малейшего понятия.
Он открыл программу, пощелкал по разным иконкам наугад, пока не увидел окно с двумя отдельными колонками. Одна называлась
Это мало о чем ему говорило. Такая сумма могла соответствовать нескольким сотням, а, может быть, нескольким тысячам крон. Но если повезет, он, возможно, наконец-то получит награду за свои ночные вылазки.
Он нашел иконку браузера, вышел в интернет и ввел в строку поиска «Курс биткоина на сегодня». Страница, на которую он попал, представляла собой сотни цифр в разных колонках, которые все время менялись. Все это казалось доступным для понимания разве что ученому-математику. Но когда пульс немного упокоился, он понял, что сердце уже осознало нечто такое, на что мозгу понадобилось еще несколько секунд, чтобы осмыслить.
Один биткоин стоил семь долларов.
Он отсоединил монитор от многочисленных проводов, вынес его в прихожую и только собрался забрать все остальное, как до него дошло, что он даже не заглянул в гостиную, которая должна была находиться в дальнем конце коридора за стеклянной дверью.
Конечно, больше всего на свете ему хотелось просто взять компьютер и свалить, но ведь в гостиной могла стоять весьма ценная старая ваза или, если уж удача сегодня действительно на его стороне, дорогой предмет искусства.
Но в ту же секунду, когда он открыл стеклянную дверь, ценные вещи перестали занимать его мысли. Резкий сладковатый запах ударил ему в нос. Запах, заставивший его натянуть ворот свитера на рот и дышать только таким образом.
Два шага вперед в глубину комнаты, большего и не потребовалось, чтобы понять, откуда исходит запах. Однако он не мог взять в толк, что это было. Он подошел ближе и направил луч фонарика на некую конструкцию цилиндрической формы, которая лежала на полу. Она была чуть больше полуметра в диаметре и около двух метров в длину, темно-зеленого или ближе к коричневому цвета и была сделана из какого-то полиэтилена. Как палатка. Или теплица. Таким материалом человек мог бы начать пользоваться тогда, когда Земля перестанет быть пригодной для жизни и настанет время заселить Марс.
Он направил луч фонарика на один конец цилиндра. При ближайшем рассмотрении оказалось, что это дно прозрачного полиэтиленового пакета, и когда он осторожно ощупал рукой его изогнутый край, то понял, что внутри было велосипедное колесо, которое позволяло фиксировать стенки пакета, полиэтилен благодаря колесу оставался натянутым. Вероятно, на другом конце было еще одно колесо, а посередине два пакета были обмотаны сверхпрочной клейкой лентой в несколько слоев.
Вся эта конструкция явно была самоделкой. Но для чего она предназначалась?
Он наклонился над палаткой и посветил внутрь фонариком, но не увидел ничего, кроме чего-то темно-зеленого и коричневого. Как будто там внутри были какие-то водоросли или что-то подобное и оно росло на стенках конструкции изнутри.
Но в какой-то момент его заинтересовало то, что было внутри большого мешка под зелено-коричневой массой, и только сейчас оно понял, что это нечто двигалось.
Все, что вы знаете,
Куда бы он ни посмотрел — всюду видны только чьи-то ноги. Около двадцати человек разного возраста стояли со своими тележками и во все глаза смотрели на него. Он поднялся, сел на идеально отполированный каменный пол и обернулся на голос девочки, который послышался откуда-то сзади. Это была Матильда, его дочь. Она сидела в позе лотоса и смотрела на него тем новым взглядом, к которому он, наверное, никогда не сможет привыкнуть. Взгляд, который точно не принадлежал ей и так ясно отражал то, что она не была прежней Матильдой.
— Что ты сказала? — спросил он.
Тонкий голосок точно принадлежал девочке. Он видел, как ее губы двигались синхронно с произносимыми словами. Но это не был голос Матильды, по крайней мере, не
— Фабиан, ты меня слышишь? — Фабиан поднял голову и увидел, как Соня наклонилась над ним. — Ты упал в обморок.
— Нет, Соня, — покачал головой он. — Я не падал в обморок.
Она кивнула и улыбнулась.
— Давай, я помогу тебе подняться. — Она помогла ему встать на ноги и повернулась ко всем, кто стоял вокруг. — Теперь вы можете перестать пялиться и вернуться к своим покупкам. Шоу окончено.
Зрители разошлись, а Фабиан краем глаза вдруг заметил одетого во все темное мужчину, который пронесся мимо него, направляясь к прилавку с мясом, и только тогда пришел в себя и понял, что они находятся в «Ика Макси» в Хюллинге.
Соня приложила ладони к его щекам и повернула его лицо к себе.
— Ты и Теодор. Вы ссорились и кричали друг на друга так громко, что все стали останавливаться и смотреть на вас. Я пыталась вас успокоить, но… — Она покачала головой. От ее спокойствия не осталось и следа. — Я и не знала, что он такой сильный. Ты упал и ударился головой об пол, а сейчас он… Мы с Матильдой пытались удержать его, но это было невозможно. Понимаешь? А теперь нам нужно найти его, пока еще не слишком поздно. — Она была готова расплакаться.
— Соня, успокойся, — он потрепал ее по щеке. — Мы обязательно найдем его.
Он резко повернулся к Матильде.
— Это ты повторяешь эти слова снова и снова?
— Зачем спрашивать, если ты уже знаешь ответ?
Грета. Тот призрак. Это она пытается ему что-то сказать? Так вот из-за чего все это произошло? А ведь он никогда не верил в привидения. Или в духов, как их называла Матильда. А этот мужчина в черном у прилавка с мясом, который стоит в очереди. Почему он не может перестать смотреть на него? И что у него с лицом?
Мужчина вдруг бросился к прилавку, одним движением уперся левой рукой в стеклянный прилавок и перелетел на другую сторону, потом схватил один из ножей с разделочной доски и вонзил его в горло продавца, в котором Фабиан только сейчас узнал Ассара Сканоса, тот был в джинсах с высокой посадкой и бежевой куртке с символом «Шведских демократов».
Сканос закричал от боли, пытаясь одной рукой остановить кровотечение, а другой задержать нападавшего. Но давление в сонной артерии было настолько сильным, что кровь фонтаном высотой в несколько метров брызгала у него из шеи, орошая все вокруг. В это время преступник продолжал наносить один за другим удары ножом, как будто и не собирался никогда останавливаться.
Фабиан никогда не видел ничего более ужасающего. И все же у него было такое чувство, что все происходящее ему чем-то знакомо. Как будто оно было эхом чего-то гораздо более ужасного.
И этот тонкий девичий голосок. Почему она не может просто оставить его в покое? Ведь это же Матильда задавала вопросы и получила загадочный ответ во время того сеанса. Или нет? Может быть, ответ был в действительности адресован именно ему? Не потому ли голос снова и снова повторял эту фразу?
— Нет, пожалуйста, не ходи туда. — Соня попыталась задержать его. — Мы должны найти Теодора. Ты, я и Матильда — все вместе. Иначе мы навсегда потеряем его.
Но он уже вырвался из объятий жены и направлялся к прилавку с мясом, за которым лежал в луже крови Сканос.
— Послушай же меня, черт возьми, — послышался крик Сони у него за спиной. — Наш сын сбежал, и мы должны найти его, пока не поздно!
Он мог прямо сейчас задержать преступника, Фабиан чувствовал это. Больше полагаться было не на кого. Ни руководителя. Ни команды. Никого, кроме него самого, не было.
Перебравшись через прилавок, он наступил в растекающуюся под Сканосом лужу крови, тот лежал на полу без признаков жизни с воткнутой в лицо вилкой для мяса.
Кровь была повсюду. На руках Сканоса, на одежде, на лице. Он почувствовал сладкий железный привкус во рту. Но преступника и след простыл. Перед ним была только ходившая взад-вперед распашная дверь, которая вела в комнату для персонала.
Он прошел через двери и вошел в прачечную, где преступник стоял нагнувшись перед большой желтой стиральной машиной в дальнем конце помещения и нажимал на кнопку.
— Эй, ты! — крикнул он и потянулся за пистолетом в кобуре под пиджаком. — Быстро на пол! Руки по сторонам!
Но пистолета не было. Не было и кобуры. Тем временем мужчина уже уходил через тяжелую металлическую дверь. Фабиан поспешил за ним, но дверь закрылась прямо перед его носом, а открыть ее не представлялось никакой возможности, сколько он ни колотил и ни дергал ручку.
Запыхавшийся, со следами крови на одежде и мокрый от пота, он повернулся к ряду стиральных машин и подошел к желтой, на которой как раз запускалась программа, машинка начала закачивать воду.
Он наклонился и заглянул через стеклянную дверцу прямо во вращающуюся, будто магическую темноту.
Только когда рука ударилась о стеклянную дверцу прямо у него перед лицом, он понял, что там кто-то есть. Кто-то отчаянно пытающийся выбраться, в то время как барабан продолжает вращаться. Сначала в одну сторону, потом в другую.
В попытке остановить программу он стал нажимать на кнопки, и когда это не помогло, он начал бить по ним. Но барабан продолжал вращаться, вода набиралась, а рука все более отчаянно колотила по внутренней стороне стеклянной дверцы.
Он кинулся к мощному электрическому кабелю, который тянулся от машинки к розетке на стене с выключателем. Но, даже нажав на выключать, он продолжал слышать, как машинка продолжает набирать воду и вращать барабан.
В отчаянии он опустился перед стеклянной дверцей и посмотрел на вращающийся внутри темный ад, не в силах что-либо сделать.
Даже когда внезапно к стеклянной дверце оказалось прижатым лицо Теодора, он не смог ничего сделать. Его родной сын. Это был он. Он пытался бороться за свою жизнь, в то время как вращающийся барабан с равными промежутками времени опускал его под воду.
Теодор закричал. Он и сам закричал так громко, как только мог. Но не было слышно ничего, кроме всплесков воды и работающего барабана, который вращался все быстрее и быстрее, пока кричащее лицо Теодора не превратилось во что-то размытое и бесформенное.
Фабиан открыл глаза и увидел люстру, которая досталась им от прежнего хозяина дома Отто Палдински, и все еще висела на потолке в их спальне, хотя ни ему, ни Соне она совсем не нравилась.
Даже Теодор все осознал и решил сегодня днем вместе с ним пересечь пролив и явиться в датскую полицию, чтобы рассказать всю правду и дать показания в суде против «Банды смайлов».
И все же, несмотря на все это, он почувствовал, как сердце бьется в груди, словно скачущая лошадь. Как внезапный приступ паники, который в любой момент может обмануть мозг, сказав, что человек больше не может дышать и сейчас близок к смерти.
Неужели этот кошмар настолько потряс его, что он до сих пор не может прийти в себя? Ведь это действительно был всего лишь сон? По крайней мере, он был таким странным и запутанным, что Фабиан заподозрил это задолго до того, как проснулся. Но не это пугало его. А то, почему он видел во сне все то, что так живо предстало перед его глазами, и именно это осознание вызвало прилив адреналина.
Он очень осторожно встал с кровати, чтобы не разбудить Соню, поспешно вышел в коридор и рванул дверь в комнату Теодора. С облегчением он увидел, что тот мирно спит в своей постели. Его любимый сын, который тяжело дышал, даже не проснулся, когда он нежно поцеловал его в лоб и снова накрыл одеялом. Он был реальным доказательством того, что Матильда, эта ее Грета и даже его сон были не правы. Никто в их семье не должен умереть.
Или сон был вовсе не про Теодора, а про что-то совсем другое?
Он попытался припомнить ход событий из сна и вскоре понял, что все было перепутано. Жертва за прилавком с мясными полуфабрикатами была в реальности Леннартом Андерссоном, а не как во сне — педофилом Ассаром Сканосом. Им удалось арестовать его за убийство в прачечной мальчика Мунифа Ганема. Мунифа, а не Теодора.
Все люди во сне были не на своих местах. Все было перепутано.
Именно об этом и говорил тот тонкий девичий голосок, который принадлежал Матильде.
И только сейчас он наконец понял почему.
Было без четверти шесть утра, когда Фабиан вошел в конференц-зал на верхнем этаже полицейского управления Хельсингборга. Через несколько часов весь отдел должен был собраться здесь, чтобы услышать доклад Утеса, который уже несколько дней занимался просмотром записей с камер наблюдения из «Ика Макси», анализируя записи, сделанные за неделю до убийства Леннарта Андерссона. В течение нескольких дней он просматривал все полученные материалы, и все коллеги на самом деле надеялись, что это приведет к некоторому прорыву в расследовании, в котором до сегодняшнего дня так и не появилось ни одного подозреваемого, ни каких бы то ни было реальных зацепок.
Но Фабиан был здесь не поэтому. Все дело в том, что он хотел подумать в одиночку, без команды. Какого бы мнения он ни был о снах и бессознательном, последний сон весьма четко отобразил то чувство, которое давно не покидало его. Он, однако, делал все, чтобы отмахнуться от него, и единственная компания, в которой он нуждался прямо сейчас, — это стены кабинета с кучей пометок и фотографий на белых маркерных досках.
Он встал прямо перед ними и отметил для себя, что все осталось там, где и было. Хотя два расследования были практически завершены, стены все еще были заполнены фотографиями жертв, мест преступлений и преступников. Списки мотивов преступлений соседствовали с разными заметками и идеями, одни были перечеркнуты, другие — обведены, и везде большое количество стрелок разных цветов, которые связывали все воедино.
С близкого расстояния можно было проследить за ходом размышлений, которые казались вполне логичными. Но издалека все это скорее походило на один большой хаос, который сейчас, казалось, прекрасно иллюстрировал то, как выглядела их работа в последние недели.
Они занимались сразу тремя крупными расследованиями. Три параллельных случая убийств, где вообще ничего не совпадало. Три абсолютно разные вселенные, каждая со своими жертвами и подозреваемыми, уликами и зацепками, а также местами преступлений, которые нужно было проанализировать, теориями, которые нужно было рассмотреть со всех сторон, отвергнуть и одобрить заново.
Он понятия не имел, сколько допросов они провели за последнюю неделю и сколько записей с камер наблюдения просмотрели, старясь уловить мельчайшие детали. Но совершенно точно работы было проделано много, и, хотя наверняка было что-то, что они упустили, тем не менее расследования были проведены по всем правилам, и в конце концов им удалось арестовать двух преступников, которые будут осуждены и получат должное наказание.
Но, по правде говоря, они все время пытались нащупать что-то, что могло объяснить разные события, и как бы неприятно это ни было, надо признать, что они все еще блуждали в поисках правильных ответов на свои вопросы.
Как и нашептывал хрупкий девичий голос в его сне: все, что они знали, было ошибочно.
Не было никаких сомнений в том, что предприниматель Эрик Якобсен был виновен в установке скрытых камер в квартирах разных женщин, одной из которых была Молли Вессман. Также не вызывало сомнений то, что его альтер эго Колумб занимался с ней сексом и сделал ей татуировку со своим символом между ног. Все это он признал. Но отравил ли он ее рицином — этот вопрос оставался без ответа, ни объяснений, ни доказательств у них не было. Не говоря уже о каком-нибудь логичном мотиве.
То же самое можно было сказать и об Ассаре Сканосе. Никто не сомневался в том, что он педофил, который пожертвовал бы всеми пальцами левой руки, чтобы без помех осуществить изнасилование шестилетней Эстер Ландгрен. Но педофилия ни в коем случае не была достаточным объяснением того, зачем ему понадобилось запихивать сирийского мальчика Мунифа Ганема в большую стиральную машину и включать программу полоскания, что привело к смерти ребенка.
То же самое и с Леннартом Андерссоном. Может быть, что-то изменится после доклада Утеса, но до нынешнего момента им не удалось найти правдоподобного объяснения, почему какой-то мужчина заколол его насмерть прямо перед кучей свидетелей в «Ика Макси».
И так как эти убийства произошли с разницей всего в несколько дней, то они усиленно искали мотив, который мог бы связать все три случая, некий общий знаменатель, красную нить.
Когда это им не удалось, они переключились на поиск трех отдельных мотивов. Они рассматривали все: от ксенофобии до сексуальной зависимости, и снова и снова прокручивали в головах все эти варианты, порой искажая до неузнаваемости, лишь бы они могли хоть как-то соотноситься с найденными уликами.
Мотив, мотив и еще раз мотив. Это было единственным, вокруг чего постоянно разворачивались дискуссии в отделе. Казалось, что именно мотив — это ключ, который откроет все двери. Как только им удастся понять его, то сразу окажется, что и преступник где-то недалеко.
Фабиан взял стул, сел прямо перед маркерными досками и попытался сформулировать мысль, хотя пока ничего не получалось. Мысль, которая шла вразрез со всем, во что верил и он, и его коллеги. Вразрез всему опыту, накопленному ими за годы работы следователями. Но чем дольше он смотрел на хаос из заметок и фотографий на доске, тем очевиднее становилось то, что пришло ему в голову.
Еще через мгновение хаос перед ним исчез. Как будто его и не было, Фабиан вдруг увидел все очень ясно. География и ось времени — одно дело. Все происходило в северо-западном Сконе в течение относительно ограниченного периода времени. То, что он увидел перед собой теперь, было нечто совершенно иное.
Сходство в различиях.
Каждое из убийств в трех расследованиях было настолько впечатляющим и не похожим ни на что другое, что, возможно, в этих абсолютных различиях и существовал общий знаменатель. Эта мысль пыталась ускользнуть от него, но уже через минуту он почувствовал, что нащупал наконец ту красную нить, которую они так долго искали.
— Так, так, так. Кто это у нас здесь сидит в такую рань? — Это был Утес, который вошел в кабинет с термосом кофе в одной руке и ноутбуком в другой. — Не каждый день увидишь тебя здесь так рано. — Он убрал термос. — Сейчас ведь не больше двадцати минут седьмого.
— Ты же знаешь, как это бывает летом, — Фабиан пожал плечами. Он не мог все рассказать. Не сейчас. — Я проснулся оттого, что было светло за окном, и больше не смог заснуть.
Утес кивнул, но его взгляд, который он переводил с маркерной доски на стул, на котором сидел Фабиан, выдавал тот факт, что он не полностью сосредоточен на заметках на стене. — И ты пришел сюда, выбрал из всех вариантов именно это место. Интересненько.
— Ничего лучше мне в голову не пришло. — Ему нужно было больше времени, чтобы поразмышлять, и прежде всего нужно было придумать более логичное объяснение, чем то, что его дочь во время сеанса сумела вызвать духа, который проник в его сны и помог осознать то, что никак не давалось до этого. — А ты? Я не знал, что ты так рано встаешь и такой бодрый по утрам!
— Значит, ты плохо меня знаешь. В отличие от Берит, я стал просыпаться все раньше и раньше. Когда она только встает с постели в выходные, я уже готов лечь спать. Вот почему мы до сих пор женаты. — Утес рассмеялся и открыл ноутбук. — А сегодня я просто хочу успеть все сделать вовремя, а также убедиться, что техника работает должным образом перед докладом на утреннем совещании.
— Верно, ты же просматривал записи с камер наблюдения.
Утес кивнул:
— И должен сказать, я нашел кое-что интересное. Но подробнее я объясню все только тогда, когда все соберутся. Лучше расскажи мне, чем ты занят.
— Извини?
— Фабиан, ты сидишь, уставившись на заметки и фотографии, которые относятся к расследованиям, два из которых уже практически закончены.
— Но не третье. В нем у нас даже нет подозреваемого.
Утес вздохнул и покачал головой.
— Ну да, ну да, раз не хочешь рассказывать, то… — не успел он договорить, как зазвонил его сотовый. Он посмотрел на телефон, поморщив лоб. — Да, это Утес. Сверкер Хольм, все верно.
Но не последовавшие короткие фразы коллеги заставили Фабиана понять, что произошло что-то серьезное.
— Понял… О’кей… Мы идем.
Это был цвет лица Утеса: за каких-то несколько секунд оно стало абсолютно белым.
Далеко не в первый раз Фабиан почувствовал сладкий запах разложившегося тела. Не одно лето проработав полицейским в Стокгольме, он выезжал на звонки людей, которые обращались в Центр экстренного реагирования, почувствовав трупный запах в одной из квартир соседей в своем подъезде. Здесь же он скорее среагировал на то, насколько слабым был запах. Особенно учитывая, что большинство фактов указывало на то, что Эверт Йонссон пролежал здесь больше месяца.
То, что сейчас был один из самых теплых месяцев в году, не делало ситуацию менее странной. Вонь должна была быть настолько сильной, что соседи вызвали бы полицию по меньшей мере две недели назад. Но до сегодняшнего дня этого не произошло, к тому же причиной звонка в полицию был вовсе не запах, а конверт, адресованный Эверту Йонссону из «Сидкрафта», который один из его соседей нашел на полу в своей прихожей, когда забирал утренние газеты.
Объяснение тому, почему запах был таким слабым, нашлось в тот момент, когда он и Утес вошли в гостиную и увидели прямо на полу двухметровый цилиндрический полиэтиленовый кокон.
Утес замер как вкопанный на полпути в комнату и, казалось, был не способен ни на что, кроме как стоять неподвижно и качать головой. Поэтому Фабиан сам подошел к темно-зеленой палатке и сел на корточки, пытаясь разглядеть, что находится внутри. Но несмотря на то, что солнце поднялось достаточно высоко и светило через окно прямо на странную конструкцию, сквозь полиэтилен все равно ничего не было видно.
Он повернулся к Утесу, который, по-видимому, прочитал его мысли. Тот протянул Фабиану швейцарский армейский нож, и с его помощью он проделал дыру в полиэтилене.
Хотя дыра была относительно небольшой, едкая вонь ударила в нос с такой силой, что он чисто инстинктивно попятился в попытке не вдохнуть ужаснейший запах. Но было уже слишком поздно. В течение нескольких секунд воздух в комнате настолько быстро наполнился зловонием, что ему повезло, что он не успел позавтракать сегодня утром.
Утес, который догадался надеть респиратор, кинул ему еще один, и хотя все равно воняло просто ужасно и безумно чесался нос, респиратор смог хоть немного подавить эту вонь.
Около пятидесяти белых трупных червей уже выползли через дырку и упали на пол комнаты, где теперь расползлись в разные стороны в поисках пищи. Непонятно было, как они могли появиться в, казалось бы, герметично закрытом полиэтиленовом коконе. Бактерии, конечно, существовали везде, но такие черви появлялись только тогда, когда падальные мухи находили дорогу к трупу откуда-то извне и могли отложить яйца, а пока что он не видел и не слышал ни одной мухи, хотя всего через несколько минут они наверняка прилетят сюда в большом количестве.
Он наклонился вперед и заглянул в отверстие в мешке, но не увидел ничего, кроме голеней и ступней, которые все были в чем-то зеленом, красном и фиолетовом. В некоторых местах процесс разложения зашел так далеко, что кожа полностью почернела. На внутренней стороне стенок конструкции росло что-то зеленовато-коричневое, а на дне скопилось столько влаги и жидкости от трупа, что образовалась коричневая вязкая лужа.
— Рассказывай, — сказал Утес. — Что ты там видишь?
— Не намного больше, чем ты мог предположить. Эверт Йонссон это или нет — говорить пока рано, но здесь совершенно точно чей-то труп. — Фабиан воткнул нож в зияющую дыру и сделал метровый надрез, после чего большой кусок полиэтилена сполз вниз и образовалась большая дыра в коконе, в которую возможно было заглянуть.
Утес сделал шаг вперед, присел на корточки и посмотрел на тело, лежащее на спине с ногами, руками и шеей, привязанными к тяжелой железной трубе, которая, как длинная ступица, проходила через весь кокон и на каждом конце была прикреплена к чему-то, похожему на велосипедное колесо.
— О нет, только не сейчас. — Утес покачал головой. — Неужели еще один случай?! Теперь, когда нам наконец удалось завершить два дела и мы можем направить всю энергию на расследование убийства в «Ике».
Те части тела, которые не были покрыты червями, все были темного цвета и в разной степени раздуты, к примеру, глазные яблоки или язык, который был настолько большим, что больше не мог поместиться во рту. Но хуже всего дела обстояли с животом, который был так натянут, что в любой момент, казалось, мог разорваться и выпустить наружу все свое содержимое.
— Если тебе непременно нужно кого-то убить, — продолжал Утес, который, казалось, не переставал качать головой. — Почему нельзя просто взять и застрелить или, например, зарезать, как в старые добрые времена? Почему, черт возьми, нужно делать это таким извращенным способом? Как этот, — он указал на запястье жертвы, где натяжной ремень стер большую часть кожи и обнажил кость. — Видишь, как отчаянно он, должно быть, пытался освободиться? — Он вздохнул. — Честно говоря, я не знаю, что и делать. Это еще одно расследование на наши плечи, мне кажется, мы этого не выдержим. И, похоже, оно будет не менее сложным, чем все остальные.
Фабиан кивнул, хотя и был убежден, что Утес совершенно точно ошибался. Никакого еще одного расследования не будет. Наоборот, в этом убийстве, вероятно, имелась та же самая связь и та же красная нить, которая проходила через все три предыдущих дела.
Ирен Лилья достала соковыжималку из коробки с другими вещами и поставила на раковину рядом с сушилкой. Это было далеко не идеальное место. Но это был единственный кухонный прибор, которым она пользовалась каждый день, а другого свободного места с розеткой поблизости в этой квартире просто не существовало.
В каком-то смысле это касалось всего, что было связано с ее переездом от Хампуса из дома в Персторпе. Она понятия не имела, как разместить все вещи в маленькой двухкомнатной квартирке в Южном Хельсингборге. Несмотря на то, что она уже распаковала около пятнадцати коробок с вещами, их оставалось по меньшей мере столько же.
Но как-то же все должно было устроиться, и то, для чего не хватало места, она думала либо выбросить, либо оставить лежать прямо в коробках до тех пор, пока не сможет себе позволить жилье бо́льшей площади. Ее радовало еще и то, что Хампус не получил вообще ничего из того, что принадлежало ей, даже совершенно отвратительные силиконовые варежки-прихватки с фламинго, которые ей достались от матери на Рождество, валялись в одной из куч с вещами.
К счастью, на помощь пришел Утес. Если бы не он, она никогда бы не справилась с переездом. Он ни разу не пожаловался, хотя весь процесс занял значительно больше времени, чем она рассчитывала. Он спокойно и методично руководил работой и следил за тем, чтобы все вещи поместились в фургоне, к тому же привез прицеп, хотя она не просила об этом.
Когда они наконец подняли все коробки и занесли в квартиру всю мебель, она пригласила его в «Бар Сэма», который располагался на другой стороне улицы, где они заказали по бифштексу с беарнским соусом и по большому стакану крепкого пива. После этого она поднялась в квартиру, чтобы попытаться разобрать коробки, но вместо этого уже через полчаса уснула на кровати прямо посреди груды с одеждой.
Она проспала всю ночь и проснулась только в восемь утра, удивившись, что Хампус ни разу не позвонил после того, как вернулся с автомобильных гонок в Кнутсторпе. Она ожидала, что он бросится к телефону сразу, как только обнаружит, что не только она, но и все ее вещи пропали.
Что, как она поняла позже, в общем-то, и произошло. Потом она заметила, что телефон разряжен, и как только поставила его на зарядку и включила, то увидела, что он пытался дозвониться ей почти всю ночь. Двадцать два раза, если быть точной. Двадцать два голосовых сообщения, в которых он выплескивал все свое негодование по поводу того, какая она отвратительная.
Она заблокировала его и скоро позаботится о том, чтобы ее номер был изменен на анонимный. Хампус должен исчезнуть из ее жизни, а она — из его. Наконец-то она избавилась от беспокойства, что он слишком много пьет. От всех этих ссор и грубых выражений. Наконец-то ей не нужно терпеть все это. Ей даже думать обо всем этом больше не стоит.
Единственный просчет с переездом заключался в том, что она так долго ждала. Потому что, даже несмотря на то, что прошло не больше суток с тех пор, как она переехала в город, время, проведенное с Хампусом, уже казалось далеким прошлым. То же самое касалось тех нацистов, которые ворвались в ее дом и нарисовали на стене свастику.
Это было похоже на совершенно другую жизнь, из которой она скоро не вспомнит ничего, кроме отдельных фрагментов. Как будто это вовсе не она сожгла дотла их клубный дом и грозилась засадить каждого из них, если они посмеют даже просто посмотреть в ее сторону.
Еще один день, и она полностью поверит в усталые отписки полиции Персторпа, которая описывает произошедшее как внутренний конфликт в преступных кругах района.
Она взяла стакан с зубной щеткой и пошла в ванную, где поставила его на одну из полок в шкафу. В комнате пахло как-то по-другому. Не плохо, просто по-другому. Так бывает всегда, когда переезжаешь. К новым запахам и новым звукам нужно привыкнуть.
Она подписала договор на два года. Это долгий срок с учетом того, что квартира такая маленькая и к тому же находится в неподходящем районе города. Сёдерсити никогда ей не нравился. Но прямо сейчас это было куда лучше, чем Персторп, и, может быть, ей даже начнет нравиться этот район.
Она не так много знала о новых соседях, но они определенно были похожи на любых других. В соседней квартире жила пожилая женщина, она проходила мимо вчера, когда они с Утесом перетаскивали вещи из фургона. Она казалась милой, но, по-видимому, была глухой и ничего не слышала, когда слуховой аппарат не был включен, Утес узнал об этом, так как пытался заговорить с ней.
С другой стороны от ее квартиры жил
А вчера, когда оказалось, что и Утесу эта фамилия показалась знакомой, но он точно так же, как она, не мог понять, почему, все ее мысли снова пробудились к жизни, и с честолюбивым намерением раз и навсегда все выяснить она сегодня утром подошла к соседней двери и нажала на кнопку звонка.
Никто не подошел и не открыл ей, а так как изнутри дверь была занавешена тяжелой темной гардиной, она не смогла заглянуть внутрь через щель почтового ящика. Целых пять минут она стояла там, удерживая палец на маленькой кнопке, прежде чем наконец сдалась и отправилась дальше распаковывать вещи. Ведь именно для этого она взяла один день отпуска.
Но странный шум снова заставил ее призадуматься. Где-то невдалеке послышался звук смыва в туалете. Он был отчетливо слышен, но определить его местоположение было трудно. Она не слышала, чтобы вода лилась внутри стояка в углу, а это означало, что квартира этажом выше точно ни при чем. Кроме того, она вспомнила утверждения Муландера о том, что звуковые волны распространяются по дому вниз, а не вверх, поэтому она могла не брать в расчет квартиру этажом ниже.
Оставалась только квартира по соседству.
Та, на двери которой было написано:
Она залезла в ванну, встала и прижалась ухом к стене с белой плиткой, граничащей с соседней квартирой. Но единственное, что она смогла услышать, — только свой пульс.
И только когда она осторожно потянула за маленькую цепочку внизу на стене, так, что выкрашенный в белый цвет ревизионный люк оказался открытым, пропали все сомнения. Она не только услышала, как лилась вода из крана в раковине соседней квартиры и как через несколько секунд кран скрипнул, когда его закрыли. Она к тому же смогла различить, как последние капли упали на дно раковины, прежде чем снова стало тихо.
Хотя «Халлберг Расси» была относительно большой парусной яхтой, очевидно, что она легко проплывет между другими лодками, которые находились в гавани Роо, и, минуя вход в порт, она взяла курс против ветра. Грот на ней был поднят.
Фабиан поднес ладонь ко лбу, чтобы защититься от яркого солнца. Он стоял на северном причале метрах в тридцати от двигавшейся яхты и с интересом следил за ней. Тем временем был выбран шкот, после чего грот поймал ветер и бесшумно, почти волшебным образом взял на себя бортовую работу.
Он только что припарковался и вышел из машины, и вдруг заметил прекрасную парусную яхту, от которой теперь не мог оторвать глаз. Вчера поздно вечером он встретил ее владельцев, когда занимался поисками лодки Хуго Эльвина. Те сказали, что следующую остановку они планировали сделать в Хумлебеке, на датской стороне пролива, как только погода немного улучшится. После этого у них намечено ночное плавание до самого Гётеборга.
Это было похоже на знак, и в глубине души он принял решение порадовать детей и купить яхту, как только все немного успокоится в их жизни.
Он поднял картонную коробку с содержимым ящика стола Эльвина и направился в сторону брошенной старой деревянной яхты погибшего коллеги, которая лежала на причале в своей тележке. Пока что Хиллеви Стуббс не было видно, что было довольно странно.
Она почти никогда не опаздывала. Скорее наоборот, у нее была привычка появляться в условленном месте задолго до всех остальных. Не раз и не два во время их совместной работы в Стокгольме она демонстративно закатывала глаза, едва стрелки на часах успевали достичь нужного деления на часах.
С другой стороны, отсюда до полицейского участка в Мальмё час езды на машине, и она совершенно ясно дала понять, что у нее нет ни времени, ни желания приезжать, и единственная причина, по которой она все же сделает это, — его личная просьба.
Со Стуббс было далеко не просто иметь дело, но это нужно было принимать как данность. Она была невероятно компетентным и, несомненно, одним из лучших в стране криминалистов, к тому же он так далеко зашел в расследовании, которое касалось его коллеги Ингвара Муландера, что больше не мог продолжать заниматься им в одиночку.
Ему нужен был кто-то, с кем можно было обсудить все детали, возможно, поспорить, но это должен быть кто-то не из отдела в Хельсингборге. Хотя бы для того, чтобы убедиться, что он собрал достаточно неопровержимые доказательства, прежде чем раскроет все свои карты. Кроме того, все более важным для него становилось сохранить результаты проделанной работы, чтобы все не пропало даром, если с ним что-то случится.
Не то чтобы он постоянно думал о том, что за ним кто-то следит, и боялся этого. Но в то же время Фабиан не мог закрыть глаза на то, что Муландер уже лишил жизни Эльвина, когда до него дошло, что коллега вот-вот разоблачит его.
С коробкой под мышкой он взобрался по лесенке, которая была приставлена к корпусу яхты, и вдруг увидел, что невысокая, коренастая Стуббс уже лежит в кокпите и наслаждается солнцем.
— Вот ты где, — сказал он, шагнув в лодку.
— А где же мне еще быть? Опаздывать, что ли? — сказала она, не открывая глаза.
— Нет, с чего бы это?
— Это почти такой же хороший вопрос, как «Что я здесь делаю?». — Она открыла глаза и села. — Да, я поняла, что это старая лодка Эльвина, — продолжила она, не давая Фабиану вставить и слово. — И я полностью отдаю себе отчет в том, что ты хочешь, чтобы я осмотрела ее точно так же, как осматривала его квартиру. Но почему я должна это делать?
— Я думаю, будет лучше, если ты увидишь все своими глазами. — Фабиан достал один из двух помеченных синим скотчем ключей, которые нашел в ящике стола Эльвина, и подошел к двери, ведущей вниз в каюту.
— Не расстраивайся, но я здесь не для того, чтобы что-то увидеть. Не поэтому я взяла отгул и приехала сюда. Я сделала это для того, чтобы помочь тебе понять, что ты должен отпустить эту ситуацию. Поверь мне, в той квартире не было ничего, что указывало бы на то, что Эльвин не покончил с собой. По крайней мере, не больше, чем твои, мягко говоря, надуманные теории из разряда научной фантастики.
— Ну, на самом деле было. — Фабиан осторожно вставил ключ в замок и повернул его. — Но давай еще вернемся к этому.
— Ты что, не понимаешь? Нам не к чему возвращаться. У меня в Мальмё одна перестрелка за другой, мне есть чем заняться! И, если я не ошибаюсь, ваш отдел только что получил новое дело в Клиппане. А ты стоишь здесь, оплакивая бывшего коллегу, и хочешь, чтобы я осмотрела его лодку. — Она развела руками. — Ты же сам все понимаешь.
— Все верно. — Фабиан раздвинул две половины двери и спустился вниз в каюту. — Вот почему мы должны начать как можно скорее. У меня совещание в отделе через полтора часа.
Стуббс издала долгий протяжный вздох, прежде чем наконец спустилась в каюту.
— То, что ты упрямый как осел, я знала, еще работая с тобой в Стокгольме. Но ты хуже, чем ребенок, который вступает в подростко… — Она замолчала и начала оглядываться в тесной каюте, которая была завалена грудами папок, фотографий и блокнотов, помеченных банок и пакетов для улик, а также разными устройствами с разноцветными кабелями. Она увидела компьютер с целой коллекцией внешних жестких дисков, микроскоп и много чего еще. Вещей было так много, что невозможно было двигаться, не натыкаясь на что-нибудь.
Фабиан повернул выключатель, и несколько маленьких лампочек осветили доску с прикрепленными к ней фотографиями и заметками, а также стопки документов у компьютера. Это была именно та реакция, которую он надеялся увидеть, и в течение нескольких минут он не отвлекал ее, давая тем самым возможность оглядеться вокруг и осознать увиденное, прежде чем она наконец повернулась к нему.
— О’кей. Я готова тебя выслушать. — Она сняла стопку книг с одного из диванов и села.
Фабиан освободил место на столике перед ней и разложил несколько черно-белых фотографий женщины в летнем платье, которая шла в сторону машины, а потом садилась на пассажирское сиденье «Сааба».
— До лета две тысячи седьмого года у Муландера были отношения с этой женщиной. Ее звали Инга Дальберг, она жила в соседнем с ним доме. Но уже за год до этого его тесть Эйнар Стенсон начал что-то подозревать и даже зашел настолько далеко, что тайно сфотографировал их, как ты можешь здесь видеть.
Стуббс изучала снимки, пока Фабиан доставал отчет об осмотре места преступления.
«21 апреля 2007 года Стенсон умер на кухне у себя дома в небольшом поселке у Рингшестранда. Полиция Эслёва истолковала произошедшее как несчастный случай. По их версии, мужчина поскользнулся на недавно отполированном полу и упал прямо на раскрытую посудомоечную машину, где из корзинки для столовых приборов торчал нож. Но если верить Эльвину и его записям, то это вовсе не был просто несчастный случай, и после того, как я сам изучил этот вопрос, я готов с ним согласиться. Четыре месяца спустя Инга Дальберг была убита, случай известен как “убийство на острове Вен”».
— Это она была привинчена к поддону, и ее тело проделало весь путь от Роона до Вена?
Фабиан кивнул.
— Я думала, что за это убийство был осужден кто-то другой.
— Ты говоришь о датском насильнике Бенни Виллумсене, который в то время действовал здесь, на шведской стороне. Такой изощренный способ убийства настолько сильно напоминал его методы, что, когда его наконец арестовали, ему предъявили обвинение еще и в этом убийстве. Проблема заключалась в том, что у Виллумсена было алиби, и поэтому он был полностью оправдан.
— Ладно, значит, он убивает своего тестя, чтобы сохранить в тайне отношения с любовницей, здесь все логично. Но зачем ее-то убивать?
Фабиан пожал плечами:
— Может, ей надоело все время прятаться, и она пригрозила рассказать об их отношениях, если Ингвар не уйдет от Гертруды.
— Гертруда? Это его жена?
— Да, и тогда, по идее, он должен был успокоиться. Проблема, можно сказать, решена. Но три года спустя, летом две тысячи десятого, он снова наносит удар. Я тогда только переехал в Хельсингборг и подключился к расследованию, в котором жертвами были мои одноклассники из начальной школы.
— Да, я слышала об этом. Должно быть, это было ужасно.
Фабиан кивнул и немного помолчал, прежде чем продолжить.
— Дело в том, что покушение на Ингелу Плугхед, которая тоже училась в моем классе, отличалось от других.
— Каким образом?
— Ничего особенного, но достаточно, чтобы я обратил на это внимание. Ее похитили и подвергли гистерэктомии, в ходе которой ей удалили матку. Этот случай тоже был довольно схож с другими убийствами. Если бы не тот факт, что перед операцией ее изнасиловали, чего не случалось ни с кем из остальных жертв.
— А что думали остальные сотрудники вашего отдела?
— Никто из них не выразил согласия с тем, что я говорил, и уж тем более Муландер, по вполне объяснимым причинам. И как только преступник был опознан и обезврежен, все это кануло в Лету. По крайней мере, я так думал. На самом деле Хуго Эльвин уже стал подозревать своего коллегу и начал собственное расследование, результаты которого мы видим здесь и которое в конечном итоге привело к его смерти.
— И все это ты можешь подкрепить неопровержимыми доказательствами?
— Я исхожу из того, что все необходимое уже есть здесь. — Фабиан развел руками. — И я надеюсь, что ты захочешь помочь мне просмотреть все это.
Стуббс огляделась:
— Да, здесь действительно много разной информации. Но ведь не факт, что среди всего этого есть неопровержимые доказательства. Если бы это было так, то Эльвин сам уже обнародовал бы их.
— Может быть, он просто не успел.
— А что говорит о том, что у Муландера нет алиби? Точно так же, как у этого Виллумсена. Я имею в виду, что тогда вся твоя теория потерпит крах.
— На самом деле у него есть алиби в случае с убийством Инги Дальберг. В тот самый уик-энд он праздновал день свадьбы с Гертрудой в Берлине. Но посмотри сюда. — Фабиан достал папку с надписью «Берлин» и показал распечатку двух посадочных талонов. — Они доказывают, что он вылетал из Берлина и возвращался обратно и в таком случае имел достаточно времени, чтобы совершить убийство.
— Все это хорошо, но вопрос в том, достаточно ли этого? Давай я сыграю роль «адвоката дьявола»: может быть, это вовсе не Муландер купил билеты. Может быть, кто-то просто хотел подставить его. Но давай предположим, что это действительно был он. Что он даже зашел так далеко, что зарегистрировался на эти рейсы. Это вовсе не значит, что он действительно поднимался на борт самолета. И даже если он это сделал, возможно, поводом было совсем не убийство Инги Дальберг.
— Совершенно верно, ты права. Нельзя назвать эти данные неоспоримыми. Но я полностью убежден, что с твоей помощью найду более чем достаточно, чтобы он получил пожизненный срок. Возьмем хотя бы вот это. — Фабиан взял в руки прозрачную фигурку высотой в несколько сантиметров, похожую на сову. — Она очень похожа на стеклянные фигурки сов, которые коллекционирует его жена Гертруда. Но эта сделана из пластмассы, а в ноге у нее Эльвин освободил место для маленького микрофона вместе с передатчиком и батарейкой.
— Я и не знала, что он так хорошо разбирается в технике.
— Я тоже. Вероятно, позаимствовал идею у самого Муландера. Тот использует точно такое же программное обеспечение для обработки звука.
Фабиан подошел к компьютеру, включил его и нашел в длинном списке аудиофайлов нужный ему.
— Вот эта запись была сделана вчера вечером в двадцать три сорок девять, как раз когда я случайно оказался здесь.
Он нажал на треугольный символ, после чего по экрану начал ползти флажок.
—
—
—
—
—
—
—
Было слышно, как Гертруда вздохнула.
Было слышно, как Муландер захлопал в ладоши. Сначала один хлопок, потом еще один, а затем последовали громкие продолжительные аплодисменты.
Послышался звук закрываемой двери. После этого стало тихо.
Фабиан оторвал взгляд от компьютера и стал ждать реакции Стуббс.
— Ты убедился, что с ней все в порядке?
— Я звонил несколько раз сегодня утром и в итоге получил только короткое сообщение, в котором она просит меня оставить ее в покое и говорит, что будет лучше, если я свяжусь с Ингваром, если у меня еще остались вопросы.
— Она боится, что, в общем-то, не так уж странно. Самое простое решение для нее сейчас — как страус спрятать голову в песок и сделать вид, что ничего не произошло.
Фабиан кивнул.
— Но есть кое-что поважнее, — продолжила Стуббс, поворачиваясь к Фабиану. — Я лежала и дремала здесь, и, может быть, мне показалось, но за несколько минут до твоего прихода здесь остановилась машина. Может же быть, что это был не ты?
— Ну, наверное.
— Значит, ты подъехал прямо к яхте?
— Да. Почему ты спрашиваешь?
Стуббс закатила глаза и покачала головой. Уже через секунду она была на пути к выходу, и, прежде чем Фабиан поднялся в кокпит, она уже спустилась на землю и бежала к его машине, которая была припаркована примерно в пятнадцати метрах от лодки.
Он уже собирался окликнуть ее и спросить, что она делает, но в тот же миг понял, в чем дело, и поспешил покинуть яхту. Внезапно он осознал роковую ошибку, которую только что совершил, с такой ясностью, что стало больно.
Как давно?
Вопрос эхом отозвался у него в голове, пока он шел к машине, а подойдя к ней, он увидел Стуббс, лежащую на спине прямо на земле. Она осматривала заднюю часть его машины. Какое-то смутное предчувствие не покидало его все последние дни, а теперь оно стало настолько сильным, словно приближающаяся буря. И тем не менее эта вполне очевидная мысль даже не пришла ему в голову.
Он не мог сказать, как долго ждал, пока Стуббс наконец закончит. Она довольно быстро поднялась с земли.
— Как я и подозревала, — коротко ответила она.
Каждое из ее слов было словно ударом по лицу. Четыре пощечины подряд.
Она протянула черную маленькую шайбу в полиэтиленовом пакете.
— Честно говоря, я не понимаю, о чем ты думал.
Он посмотрел на трекер с питанием от батарейки, который лежал у ее на ладони, и вопрос, который эхом отдавался внутри него с тех пор, как она покинула лодку и поспешила к машине, теперь как нельзя ясно возник у него в голове.
Как давно?
Как долго трекер был здесь?
Как долго Муландер знает обо всем?
Он рассматривал фотографию недавно подстриженного белого пуделя, сидевшего на задних лапах и смотревшего прямо в камеру своими черными глазками. Пес слегка наклонил голову в сторону. В соответствии с тем, что было написано в инструкции на сайте хозяина собаки, она была изображена перед сплошным фоном.
Не то чтобы он что-то имел против собак, просто именно пуделей не любил больше всех остальных. Они будто не предназначались ни для чего другого, кроме как для того, чтобы идти рядом с хозяином и быть таким миленьким пушистым созданием, и даже с этой задачей такие собаки справлялись откровенно плохо. Тем не менее фотографии собак именно этой породы он получал чаще всего. Портретные фотографии, из которых он вырезал собаку и накладывал ее на один из всех тех фонов, которые можно было выбрать у него на сайте.
Он брал за это четыре тысячи. А если хозяин собаки к тому же хотел получить фотографию в распечатанном виде и вставленной в золотую рамку, то ему или ей приходилось раскошелиться еще как минимум на полторы тысячи, в зависимости от размера снимка. Поэтому он не жаловался. В общем-то, ему не на что было жаловаться.
С тех пор как он пять недель и один день назад впервые бросил кости, его жизнь стала одним длинным увлекательным путешествием с множеством ярких событий, и это было именно тем, чего он хотел долгие годы. Каждую миссию, которую ему поручали кости, он выполнял, используя все свои способности, и, несмотря на то, что некоторые из них были на грани невозможного, он выполнил и их.
Иногда он думал, что кости ошиблись, что они хотят слишком многого, усложняют все совершенно напрасно, или считал, что они слишком злые и несправедливые.
Но теперь он ясно видел, что они были правы абсолютно каждый раз. Если бы не все те выпавшие десятки, которые требовали дополнительных заданий, полиция, безусловно, продвинулась бы гораздо дальше в своем расследовании. Возможно, его даже уже арестовали бы.
Его единственной неудачей оказалась шестилетняя девочка Эстер Ландгрен. Ее нужно было утопить, а она все еще была жива. Проблема заключалась в том, что кости приказали ему позволить другому человеку выполнить миссию. Если бы это дело доверили ему самому, то у родителей девочки сейчас бы вовсю шли приготовления к похоронам.
В тот раз он нашел идеальную кандидатуру в лице педофила Ассара Сканоса, который в то время находился в розыске. Ему невероятно повезло, Его Величество Случай был на его стороне, и он умудрился разыскать педофила раньше полиции. Все шло по его плану.
Но внезапно все покатилось под откос. Кроме всего прочего, та женщина-полицейский, Ирен Лилья, которая вызывала его на допрос, внезапно оказалась перед дверью его квартиры. Она звонила в тот самый момент, когда Сканос, который лежал в его кровати со связанными за спиной руками, слушал «свои» голоса.
Он не мог понять, как им удалось найти его, но после того, как проанализировал все свои поступки и вспомнил все, что говорил и не говорил во время того допроса, пришел к выводу, что единственным разумным объяснением может быть только мобильный Сканоса.
Он не думал о нем до того момента, когда стал помогать Ассару выбраться из машины у двери подъезда. Тогда аккумулятор был практически разряжен, но, видимо, полиции этого хватило, чтобы отследить последнее местонахождение телефона.
В тот раз он решил убедиться, что мобильный телефон заряжен и включен, как только он отправит Сканоса на задание. Идея состояла в том, что полиция снова определит его местонахождение и на этот раз даже сможет найти и арестовать его. Но только когда он покончит с девочкой. И не во время акта. Откуда он мог знать, что этому придурку педофилу понадобится больше двух часов, чтобы осуществить задуманное?
Несмотря ни на что, это был его просчет, поражение, которое раздражало, как камешек, попавший в ботинок, и в последние несколько дней он не мог избавиться от мысли о том, что надо все исправить. В его системе не существовало какого-то правила, которое говорило бы, что он может просто так постфактум вмешаться и все исправить. Более того, это была в принципе даже и не его миссия, в этом ведь и заключался весь смысл дополнительных заданий из «Книги X».
С другой стороны, можно было бы спросить кости и посмотреть, что они об этом думают? В конце концов, ведь именно они принимали решения, и, возможно, они согласятся с ним в том, что нужно что-то сделать, прежде чем двигаться дальше.
Он попытался думать о чем-то другом и продолжил обработку фотографии пуделя. Его хозяин решил, что пес будет сидеть перед Версальским дворцом. Но как только снимок был обработан и отправлен владельцу собаки, его мысли снова начали вертеться вокруг незаконченной миссии, и в конце концов он понял, что есть только один способ заставить их замолчать, после чего достал свою коллекцию шестигранных кубиков из анодированного алюминия.
Он выбрал один из них, чтобы получить ответ на вопрос, стоит ли вообще дальше заниматься всем этим. Единица, двойка или тройка будут означать «да», а четверка, пятерка или шестерка — «нет». Хорошенько встряхнув кости, он бросил их на зеленое покрывало.
Другими словами, кубик хотел, чтобы спросили его совета. Поэтому он поднял его, начал трясти с закрытыми глазами и наконец выпустил из рук. Оставалось только открыть глаза и посмотреть, что получилось: «да» или «нет».
Он уже собирался открыть глаза, как внезапно тревожный звук дверного звонка разнесся по квартире и достиг его ушей. Почти никогда не случалось, чтобы кто-то звонил в дверь его квартиры, и даже несмотря на то, что он мог просто проигнорировать это и продолжать делать свои дела, настроение было безнадежно испорчено.
Все же, чтобы насладиться игрой костей, ему требовались тишина и покой. Если нужно было спешить с чем-то, то исчезал весь правильный настрой. Он встал, прошел через спальню и дальше в прихожую, где громко и настойчиво звенел дверной звонок.
Осторожным движением он взглянул на портьеру, висевшую перед дверью, и, убедившись, что звонивший не открыл щель почтового ящика и не смотрит через нее в квартиру, встал между портьерой и дверью и посмотрел в глазок.
Подозрения закрались у него еще в тот момент, когда он услышал звук дверного звонка. Возможно, именно поэтому он не смог просто продолжать кидать кости. Теперь его подозрения получили подтверждение, но от этого легче ему не стало.
Это снова была чертова женщина-полицейский Ирен Лилья. Уже второй раз за сегодняшний день она стояла перед дверью и звонила в квартиру, как будто и не думала сдаваться, пока он не откроет. Он не мог понять, как она нашла его. Хорошо, она была здесь однажды в поисках Сканоса. Но они же арестовали его несколько дней назад.
Все это было чрезвычайно странно. Если у полиции имелись хоть малейшие подозрения на его счет, тогда они должны были послать большую оперативную группу, а не одного полицейского в гражданском.
После ее последнего визита он даже думал вовсе отключить дверной звонок, но это доказывало бы, что он действительно находится в квартире, и тем самым он мог только подогреть интерес этой женщины. Вместо этого он вышел из прихожей, лег на диван и стал ждать, пока она снова не устанет и не сдастся. Если она продолжит его терроризировать, то ему придется принять какие-то меры.
Через семь минут в квартире снова воцарилась тишина, и как только к нему вернулось чувство спокойствия, он встал с дивана и вернулся к костям.
Кубик лежал на покрывале. Он вынес свой приговор.
Он рассмеялся и вытер пот со лба. Кости дали ему добро, ответили «да». Наконец-то кости с ним заодно. Наконец-то ошибка будет исправлена, а порядок восстановлен.
Наконец-то.
Фабиан сидел в одиночестве в конференц-зале и пытался успокоиться до прихода всех остальных, но это было легче сказать, чем сделать. Трекер, найденный Стуббс под его машиной, обозначал прямую угрозу в его адрес.
Теперь не стоял вопрос, знает ли Муландер о том, что Фабиан ведет собственное расследование, и подозревает ли его. Теперь вопрос был только в том, какие контрмеры планировал принять коллега, когда и как он намеревался нанести удар, и было ли у Фабиана достаточно времени, чтобы найти неопровержимые доказательства.
Его первой реакцией, когда он увидел маленький черный трекер, было бросить его на землю и растоптать. Но Стуббс помешала ему, она утверждала, что это самое худшее, что он может сделать.
Муландер не только сразу поймет, что его устройство обнаружили. Он также сможет точно определить, где сигнал был прерван, что в худшем случае заставит его приехать туда.
Она приводила один аргумент за другим и наконец сумела убедить его в том, что лучшее, что он может сделать, это снова включить передатчик и продолжать пользоваться машиной, как будто ничего и не произошло. Их единственным преимуществом сейчас было то, что Муландер убежден: они не знают, что он следит за Фабианом.
В том случае, если он использовал еще и триангуляцию для определения местоположения мобильного телефона Фабиана, они договорились как можно скорее купить себе по новой сим-карте. Кроме того, им надо было передвинуть лодку Эльвина, а так как у Стуббс был большой старый джип с буксиром, то она предложила отвезти лодку к своей подруге Моне-Джилл в Харлёса к востоку от Лунда.
— О, ты уже здесь? — спросила Астрид Тувессон, входя в комнату с солнцезащитными очками на голове и чашкой кофе в руке. Она выглядела отдохнувшей и бодрой. Особенно если учесть, что у нее явно был рецидив и она была сильно пьяна, когда он пытался позвонить ей вчера поздно вечером, чтобы рассказать о Муландере.
— Да, я хотел прийти сюда вовремя. Мне нужно будет уехать в три часа.
— Да? Что-то случилось?
— Мы с Теодором поедем к датскому прокурору.
— Точно, я совсем забыла об этом. Надеюсь, все пройдет хорошо, и если я могу что-нибудь сделать, то не стесняйся, дай мне знать. Договорились?
Фабиан кивнул.
— Кроме того, Лилья взяла на сегодня отгул, так что посмотрим, как пойдут дела. — Она допила кофе и отодвинула подальше чашку. — Насколько я понимаю, это убийство в Клиппане не похоже ни на какие другие. — Она покачала головой. — А я уже стала надеяться, что скоро у нас наконец-то будет передышка. Если бы я знала, что все будет именно так, то ни Лилья, ни ты не получили бы отгулы. Кстати, есть еще одно дело, пока мы здесь одни. — Она закрыла дверь и повернулась к нему. — Мы говорили с тобой по телефону вчера поздно вечером? Потому что я смутно помню, что ты звонил и разбудил меня.
Фабиан задумался, как бы ему ответить, прежде чем понял, что уже покачал головой.
— Насколько я знаю, нет, — ответил он и пожал плечами. — Зачем бы я стал тебе звонить?
— Это именно то, о чем я тоже подумала.
— Может, тебе просто приснилось?
— Приснилось?
— Ты же сказала, что я тебя разбудил. Может, это просто был сон.
— Да, возможно. — Тувессон посмотрела на него так, словно до конца не поверила его словам. — Или есть совсем другое объяснение. То, что ты на самом деле…
Ее прервал звук открывшейся двери, и в комнату вошли Утес и Ингвар Муландер.
— Ух ты, вы уже здесь. — Утес положил ноутбук на стол. — Тогда, может быть, у нас даже хватит времени для моего обзора записей с камер наблюдения из «Ики».
— Давайте начнем с убийства в Клиппане, и посмотрим, сколько будет времени, когда мы закончим. Фабиан должен уехать в три часа, так что нам придется подождать с твоими записями до завтра.
Утес вздохнул и покачал головой.
— К чему такая спешка? — Вопрос Муландера остался почти без внимания, а для Тувессон и Утеса, которые ничего не знали, он был, очевидно, совершенно безобидным.
— Да, ты можешь вздыхать сколько хочешь, — продолжала Тувессон. — Но завтрашний день на самом деле подходит гораздо лучше, потому что тогда Лилья тоже будет на месте.
На самом деле это была отравленная стрела, которая пролетела через всю комнату.
— Я иду на встречу вместе с сыном, — ответил Фабиан и не смог удержаться, чтобы не добавить: — А что?
— О, мы сегодня все в хорошем настроении, — с улыбкой продолжал Муландер.
— Ингвар, я думаю, ты не имеешь отношения к этому вопросу Фабиана, — сказала Тувессон.
— Ну, может быть, и нет, — сказал Муландер, не спуская глаз с Фабиана.
— Так что давайте начнем. — Тувессон подождала, пока Утес и Муландер усядутся на свои места, прежде чем продолжила: — Как вы уже наверняка знаете, у нас новое убийство. Оно не похоже ни на одно другое. Я только что разговаривала с Косой, который считает, что Эверт Йонссон умер около четырех недель назад из-за недостатка кислорода, потому что кокон, в котором он находился, или как там еще можно назвать эту конструкцию, был почти абсолютно герметичным.
— Это все, что он смог сказать? — спросил Утес. — Это только подтверждение того, что мы уже и так знаем.
— Вы же сами видели тело. По словам Косы, разложение настолько сильно затронуло все части тела, что некоторые анализы сделать уже невозможно. Но трещина в черепе в районе затылка говорит о том, что жертву ударили по голове, и она потеряла сознание. После этого убитого, вероятно, приковали к той конструкции внутри кокона, и он очнулся только тогда, когда кокон уже был плотно закрыт. Помимо этого, есть явные признаки того, что он пытался выбраться оттуда и рьяно боролся за свою жизнь. Например, одно плечо у него вывихнуто, а несколько ремней на запястьях прорезали кожу и мясо до самой кости. Если верить Косе, то прошло примерно три часа, прежде чем он потерял сознание в последний раз.
— Другими словами, достаточно тяжелая смерть, — заметил Муландер.
— Можно сказать и так. Но давайте начнем с жертвы. Что мы о нем знаем?
— Сейчас нам известно только то, что его звали Эверт Йонссон и он работал таксистом в Энгельхольме, пока чуть больше года назад не вышел на пенсию, — сказал Утес. — Его жена, Рита Йонссон, умерла от рака молочной железы в две тысячи восьмом году.
— Других родственников нет?
— Нет, у него не было ни детей, ни братьев или сестер, а родители умерли больше двадцати лет назад.
— Это объясняет то, что он так долго пролежал, и никто его не хватился. — Тувессон подошла к доске, на которую прикрепила портрет Эверта Йонссона и написала: «Родственников нет». — И кстати, об этом. Как насчет той записки, которую нашел сосед убитого?
— Ты имеешь в виду это? — Утес поднял пакет с вещественными доказательствами, в котором лежал конверт от компании «Сидкрафт».
— Да, точно, что на нем написано?
— Ингвару удалось собрать несколько отпечатков, которые я пробил по базе, и, о чудо, мы нашли его! Вот его фото. — Утес пустил по кругу фотографию из полицейского досье, на которой человек, пробравшийся в квартиру Йонссона, стоял и держал в руках табличку со своим именем на уровне груди. — Его зовут Лео Ханси, и его, похоже, арестовывали за кражу со взломом больше раз, чем у него пальцев на руках.
— Но ты же не всерьез думаешь, что это он? — Тувессон взяла пакет из его рук и стала внимательно изучать написанное от руки послание на конверте. — Зачем простому грабителю подвергать кого-то таким мукам, чтобы через несколько недель вернуться и положить написанную от руки записку в почтовый ящик соседа?
Утес пожал плечами:
— По его словам, это была абсолютная случайность. Дверь была не заперта, и он вошел на свой страх и риск.
— Ты что, уже успел его допросить?
— Я подумал, что это лучше, чем сидеть сложа руки. Как вы знаете, я уже закончил просмотр записей с камер наблюдения из «Ики», — Утес улыбнулся. — И это правда, мне трудно представить, что убийца — это он, если только он не самый худший из неизвестных общественности актеров. Он до сих пор глубоко потрясен увиденным и несколько раз заверил меня, что это последний раз, когда он решил ограбить чью-то квартиру. С этого момента он собирается начать новую жизнь.
— Ну да, конечно, — хмыкнул Муландер, качая головой.
— Он взял что-то в итоге? Из квартиры? — спросила Тувессон.
— Если верить его словам, то там не было ничего ценного, и, судя по тому немногому, что я видел, я готов с ним согласиться. Но, может быть, Ингвар заметил, что чего-то не хватает. — Утес пожал плечами.
Тувессон кивнула.
— О’кей. Теперь мы должны задать себе вопрос: что заставляет кого-то хотеть подвергнуть другого человека чему-то подобному? — Рядом с портретом она прикрепила фотографию полуразложившегося тела в коконе. — Потому что, как бы сложно ни было это понять, все же должен быть скрытый мотив. Как только мы найдем его, мы также найдем и…
— Но что, если его нет?
Тувессон и остальные повернулись к Фабиану.
— Чего нет?
— Мотива, — сказал он, хотя до этого момента это была всего лишь теория, основанная на запутанном сне. — Что говорит о том, что обязательно должен быть мотив?
— Потому что так всегда бывает, — ответил Утес. — У каждого преступления всегда есть мотив.
— И когда мы найдем его, то найдем и преступника, — вставила Тувессон.
— Ну, эту песню я слышал уже миллионы раз, — возразил Фабиан. — Но что, если в данном конкретном случае это не так? Что нам делать тогда?
В кабинете воцарилась тишина.
— Не знаю, правильно ли я тебя поняла, — сказала наконец Тувессон. — Ты серьезно считаешь, что никакого мотива может не быть?
— Я не знаю. Но считаю, что это вполне возможно, при этом я не уверен, что это поможет нам продвинуться дальше в расследовании. Поэтому я предлагаю на время оставить все разговоры о мотиве. — Фабиан встал и подошел к стене с белой доской. — Факт остается фактом: мы так долго блуждали в потемках в поисках мотивов, что уже не видим очевидного. Возьмем хотя бы убийство в прачечной или отравление…
— Но подожди, — перебил его Утес. — Как тебе хорошо известно, мы уже нашли мотивы, как в случае с убийством Мунифа Ганема, так и в убийстве Молли Вессман.
— Правда? Как ты можешь быть так уверен в этом?
— Но Фабиан, мы же даже арестовали преступников, — сказала Тувессон. — Хегсель сейчас вовсю готовится к суду.
— Я знаю, но я больше не уверен, что они виновны именно в том, в чем мы думаем. Возьмем, к примеру, Ассара Сканоса. Он педофил и явно помешан на маленьких девочках. Как это соотносится с тем, что он затолкал маленького сирийского мальчика в стиральную машинку?
— Но он же был там, Фабиан, — сказал Муландер. — Его отпечатки пальцев были найдены на дверце машинки.
— Да, но отпечатки пальцев — это не синоним мотива в данном случае. Это только техническая улика, которая может иметь совершенно разные объяснения. Насколько я понимаю, он знал кого-то из жителей дома. Того мужчину с куклами. Может быть, он просто пришел в гости и увидел, что дверь в подвал открыта, а потом спустился посмотреть, что там. — Фабиан пожал плечами. — То же самое и с Эриком Якобсеном. Он признал свою причастность к установке скрытых камер в квартирах разных женщин. У него также было много случаев грубого секса. Но эти факты не являются бесспорным или заслуживающим доверия мотивом к убийству Молли Вессман. Особенно если учесть, что ее, можно сказать, мастерски отравили рицином. Мне очень жаль, но это так.
— Значит, если верить твоим словам, мы вернулись к исходной точке? — спросила Тувессон. — И касаемо Мунифа Ганема и Молли Вессман?
— Не совсем. — Фабиан сглотнул и взвесил свои слова. — Я думаю, что все связано воедино.
— В смысле «все»?
— Все убийства и все расследования за последние несколько недель. Все, над чем мы работали, — Фабиан кивнул в сторону заполненной заметками и фотографиями доски.
Остальные смотрели на него, но никто из них ничего не сказал, пока Тувессон не повернулась к Утесу и Муландеру.
— Что думаете?
— Ну да, что тут скажешь? — Утес вздохнул. — Фабиан, иногда мне кажется, что ты выдвигаешь какую-то теорию, которая возникла в глубинах твоего сознания, вообще не осмыслив ее. Пойми меня правильно. Я понял, что ты имеешь в виду, но…
— Осмелюсь заявить, что на данный момент нет ничего, что указывало бы на наличие связи, — перебил Утеса Муландер. — Во-первых, случаи абсолютно разные. Возьмем хотя бы методы, которые использовали убийцы. Их много — от ножей и отравлений до стиральной машины. Теперь у нас еще добавился герметически закрытый кокон. То же самое и с жертвами.
— Это именно то, о чем я тоже подумала, — сказала Тувессон. — К тому же идея не нова, мы уже обсуждали ее, думали, могут ли быть все случаи связаны друг с другом, но нигде не нашли общего знаменателя.
— Это правда, но в этом-то все и дело. Я думаю, что причина, по которой они так отличаются во всех отношениях, на самом деле и заключается в общем знаменателе.
Ким Слейзнер потягивал сок, который в хипстерском кафе «Пекарня Лауры» в Нэрребро в Копенгагене иронически назывался «Суперполезная кола», хотя по факту сахара в нем было больше, чем в «Джолли Коле». Он живо представлял себе, как его живот увеличивается с каждым глотком.
Он не взвешивался уже несколько недель. В последнее время весы и зеркало в прихожей были запретными зонами для него. Но разговора о том, что он набрал вес, и быть не могло. Отсутствие тренировок уже давало о себе знать, и если он ничего не предпримет в ближайшее время, то рискует вскоре получить избыточный вес весьма надолго.
Но это может подождать. У него сейчас другие дела. Другие вещи, настолько более важные, чем все остальное, что он впервые в жизни был готов к томительному ожиданию. Причина всего этого — Дуня. Маленькая Сучка Дуня Хугор, как ее следовало называть.
Она ушла в подполье, и сделала это, показав ему средний палец, после чего он лишился сна на несколько гребаных дней.
Если бы только она осталась в своей норе, еле живая после всего, что он с ней сделал. Тогда он был бы спокоен. Тогда бы он без проблем вышел на свою обычную пробежку, пробежался бы мимо оперы до Ревсхальвона и обратно. Он даже мог бы возобновить свои силовые тренировки, занялся бы снова йогой, да чем угодно, черт бы ее побрал!
Но сейчас все это было невозможно.
Она охотилась за его скальпом. Он чувствовал это, как чувствуют надвигающуюся эпидемию гриппа, вируса Эбола, который распространялся все сильнее.
Когда он нашел послание в ее старой квартире, то понял, что это дело теперь перешло на совершенно другой уровень, где не было другого выхода, кроме как уничтожить ее. Не достаточно просто показать язык или подставить подножку из вредности. Время таких забав давно прошло.
На этот раз речь шла о том, чтобы схватить ее за глотку и ждать, пока язык не посинеет, а глаза станут похожи на шарики для пинг-понга. Оторвать от туловища ее жалкие ножки и ручки. Размозжить их кувалдой и скормить остатки какой-нибудь голодной гребаной свинье.
Но даже тогда он не закончит свое дело. Только когда свинью зарежут, зажарят прямо на открытом огне и подадут ему на тарелке, только тогда он сможет расслабиться. Когда прожует, проглотит, а потом переварит и оставит содержимое желудка в толчке, только тогда все будет кончено по-настоящему.
Ему просто нужно найти ее. Это, несмотря на все его связи и возможности, которые он имеет благодаря должности начальника криминального отдела полиции Копенгагена, оказалось гораздо сложнее, чем он изначально ожидал. Эта маленькая говнючка, очевидно, все продумала и не раз, и не два.
Он уже нашел ее один раз. Правда, он видел ее всего несколько секунд на записи с камеры наблюдения из банка в Мальмё. Но этого было вполне достаточно, он вышел на след.
По этой причине он сидел сейчас здесь, на открытой террасе в центре Копенгагена, всего в нескольких метрах от ее дома на Блогордсгаде, 4 и пытался слиться с толпой гребаных хипстеров, попивая этот жалкий коктейль, предварительно сменив костюм и рубашку на пару джинсов, толстовку с капюшоном и модную кепку.
Он даже достал себе велосипед. Он, презиравший все, что имело отношение к велосипедам и прежде всего — к велосипедистам. В его глазах они были отбросами общества, и их надо было выстраивать в шеренгу и расстреливать на рассвете.
Но ждал он не Дуню, а того мелкого китайца — любителя слонов, который поселился в ее квартире. Тот утверждал, что его зовут Цян Ху, но в базах данных он не нашел ни одного упоминания, хотя пробовал искать и фамилию, и имя по отдельности.
Кем, черт возьми, он себя возомнил? Это было похоже на дурацкую шутку. Чертов любитель слонов.
Гарантии, что он действительно имел какое-то отношение к Дуне, конечно, не было, но сейчас китаец был его единственной зацепкой. Поэтому за исключением нескольких минут, он провел целый день, сидя и наблюдая за подъездом из разных уличных кафе.
Он достал телефон и просмотрел электронную почту. Пришло еще одно письмо от Майкла Реннинга из ИТ-отдела по поводу какого-то обновления системы безопасности телефона.
Но сейчас у него не было времени на айтишные штуки. Несколько месяцев назад в этом же отделе накрылся весь почтовый сервер, он пролежал почти два дня. Об этом даже в газетах написали и…
Слейзнер прервал поток своих мыслей, когда увидел, что любитель слонов собственной персоной уже выходил из двери подъезда. И на кепке, и на футболке у него были слоны, не было никаких сомнений в том, что это он. За спиной у него был рюкзак, а в одной руке какая-то черная круглая сумка.
Слейзнер допил сок и подошел к велосипеду, но ему пришлось заставить себя снизить темп, удержаться от того, чтобы прямо сейчас вскочить в седло и поехать за желтолицым придурком. Это было бы слишком заметно. Более того, китаец даже еще не дошел до своего велосипеда, а стоял прямо посреди пешеходной улицы, склонившись над круглой сумкой, словно что-то искал в ней. Наверняка какую-нибудь мягкую игрушку в виде слона, чтобы держать ее в руке.
Но вдруг он начал двигаться вперед, стоя так, словно парил в нескольких сантиметрах над землей. Какого черта? Он делал это еще и быстро! Слейзнер ничего не мог понять, пока китаец не проехал мимо, его ноги стояли по бокам сумки, которая, по-видимому, вообще не была сумкой, а представляла собой какой-то гребаный одноколесный велосипед с электроприводом и подножками по бокам.
Он никогда не видел таких устройств, и прежде чем успел хоть что-то сообразить, увидел, что китаец уже удаляется со скоростью, которая точно превышала допустимую в пешеходной зоне. Слишком поздно он вскочил на велосипед и начал крутить педали.
Но велосипед оказался далеко не таким эффективным среди толп пешеходов, как этот транспорт китайца, и когда ему наконец удалось выехать на Норреброгаде, он уже потерял преследуемого из виду, но через несколько секунд снова увидел его узкоглазую морду в задней части автобуса 3А, который пронесся мимо по дороге в центр города.
Миновав семь перекрестков, автобус прибыл на станцию Норрепорт и там задержался достаточно долго, чтобы Слейзнер успел догнать его и даже отдышаться. Он вспотел, как собака, запертая в припаркованной машине, его безумно мучила жажда. Но вскоре автобус снова тронулся в путь, а китаец и не думал выходить из него.
Добравшись в погоне за автобусом до Центрального вокзала напротив «Тиволи», он настолько устал и хотел пить, что отдал бы все на свете за глоток воды. Даже тот идиотский коктейль из хипстерского кафе подошел бы. Но он едва успел подъехать к станции, как увидел, что толстяк вышел из автобуса, встал на свое моноколесо, которое тут же преодолело подъем по пандусу для инвалидных колясок, и исчез в здании вокзала.
Слейзнер со своим велосипедом поспешил следом в распахнутые двери вокзала и увидел, как китаец, удобно стоя и точно без единой капли пота на лбу, бодро стартовал вперед через толпу народа. Сам же он решил использовать велосипед как самокат, абсолютно не обращая внимания на крики охранника. Он постоянно звонил в звонок на руле, чтобы дать людям возможность отпрыгнуть в стороны.
Но спускаться по эскалатору к электричкам, однако, оказалось не так-то просто. Там, где фанат слонов с легкостью мог поднять свое моноколесо и держать его в одной руке, быстро проходя мимо очереди вниз к платформе, Слейзнеру протиснуться вперед на велосипеде не удавалось, как бы он ни старался. Люди отказывались отходить в сторону, хотя он работал звонком и прижимался передним колесом к их проклятым сумкам. В конце концов, у него не оставалось другого выхода: он просто бросил велосипед и стал преодолевать последние метры, пробираясь через толпу, чтобы успеть сесть на «S-поезд», идущий на юг.
На станции Сидхавн китаец сошел с поезда, спустился по лестнице и, выйдя на тротуар, конечно же, воспользовался своим чертовым транспортом и быстро покатил вперед. Слейзнер же вынужден был бежать за ним на достаточном расстоянии, стараясь делать вид, что не преследует кого-то, а просто идет по делам.
Что, если китаец просто играет с ним? Что, если он узнал его еще на Блогордсгаде и теперь просто объезжал его в манеже, как пикадор, который подготавливал быка, прежде чем матадор придет и нанесет последний удар?
Слейзнер остановился на островке безопасности посреди Тегльхольмсгаде и огляделся. Дуни нигде не было. Зато китаец был виден достаточно хорошо, он катился дальше к входу в большое здание прямо перед ним, и в этот самый момент Слейзнер понял, что не все еще потеряно.
Здание принадлежало компании «TDC», генеральный директор которой, Стиг Полсен, был не только одним из ближайших друзей Кима, но и одним из самых активных членов клуба. В том случае, если выяснится, что Цян Ху, или как там его зовут, работает в «TDC», не важно, сколько он будет разъезжать на своем дурацком колесике. Ему никогда и ни за что не удастся сбежать.
Фабиан свернул на площадь Кунгсторгет у Центрального вокзала Хельсингборга и заглушил двигатель в одном из мест, где знак предупреждал о времени стоянки не более десяти минут. Он выбрал одну из семи сим-карт с анонимной предоплаченной подпиской, которые только что приобрел, и вставил в свою старую «Нокию», которая могла только звонить, отправлять СМС и показывать время.
После этого он нашел номер Гертруды Муландер в айфоне и позвонил ей с «Нокии». Конечно, она просила его оставить ее в покое, но он хотел поговорить с ней и услышать ее голос, чтобы убедиться, что с ней все в порядке.
Почему она не отвечает? Если она находится в одной комнате с мужем, тогда все понятно. Но это не так. Далеко не так. Муландер сейчас в своей лаборатории в полицейском участке, занят сопоставлением отпечатков пальцев, волос и следов ДНК с различных мест преступления, и он, вероятно, будет занят этим до самого вечера.
Ее телефон, конечно, мог быть разряжен или на нем была установлена настолько маленькая громкость, что она просто его не слышала. Или у нее просто были другие дела, не могла же она ходить вокруг телефона и ждать, когда кто-нибудь позвонит или напишет.
Он разблокировал айфон и зашел на Фейсбук, где у него была страничка, хотя он никогда не радовал своих друзей обновлением статуса или новостями. Страницу он завел для того, чтобы посмотреть на других и понять, как вообще работает эта социальная сеть, и если он правильно помнил, этой весной Гертруда посылала ему запрос в друзья.
Тогда запрос он не принял. Он почти никогда не добавлял кого-то в друзья. Ее запрос остался без ответа в растущем списке людей, которые по какой-то непостижимой причине хотели связаться с ним. Некоторые из них были бывшими коллегами и друзьями из Стокгольма, другие относились к периоду детства и юношества здесь, в Хельсингборге, а некоторые были вообще ему незнакомы.
Он не мог объяснить почему, но даже несмотря на то, что когда-то он работал или учился с кем-то из этих людей, ему казалось, что он продает свою душу и отдает ключ от своего дома, как только он одобрял запрос на добавление в друзья.
Гертруда, судя по всему, также не проявляла особой активности в общении в социальных сетях, хотя время от времени выкладывала фото какого-нибудь блюда, цветов или кошек. Но именно сегодня у нее на стене, похоже, появилось много новых записей. То от одного, то от другого друга уже были размещены и продолжали появляться поздравления с фотографиями цветов, с сердечками и с бутылками шампанского.
Из всех дней в году именно сегодня у нее, как оказалось, был день рождения.
Так вот почему она не ответила? Может быть, она уже была где-то в ресторане и праздновала или побаловала себя посещением СПА или чем-то еще. Он просмотрел список поздравлений, и чем больше их он увидел, тем отчетливее становилась идея у него в голове, так что когда он просмотрел запись Яльмара Бергфорса «С ДНЕМ РОЖДЕНИЯ! Прими мои самые теплые пожелания счастья из Херби», то решил наконец сделать попытку.
Очевидно, Гертруда тоже была из Херби, и то, что Яльмар Бергфорс был старым другом детства, не вызывало никаких сомнений. Он снова достал «Нокию» и начал писать СМС.
В его распоряжении было десять кнопок и ограничение в 160 символов, и это означало, что пришлось набрать целых четыре текстовых сообщения. Чтобы отправить весь текст, Фабиану потребовалось время и прежде всего немалая концентрация. Поэтому он был совершенно не готов к резкому стуку в боковое стекло и успел только поднять глаза прежде, чем дверь машины распахнулась.
— Привет-привет! — Соня помахала ему с улыбкой. — Вот мы и пришли.
— О, привет! — Он отправил последнее сообщение, вышел из машины и повернулся к Теодору, который был явно только что из парикмахерской. На нем была идеально выглаженная белая рубашка, синий пиджак и пара бежевых летних брюк. — Ух ты, отлично выглядишь.
Он сделал движение, чтобы обнять сына, но Теодор отодвинулся подальше и направился к машине.
— Думаю, вам пора выезжать, чтобы не опоздать.
Фабиан кивнул и обнял Соню.
— Увидимся.
— Удачи. — Она чмокнула его в губы и подошла к другой стороне машины, где Теодор пристегивался ремнем безопасности. — Эй, там! Никто обняться не хочет?
Теодор не ответил, он смотрел прямо перед собой.
— Ну ладно. Тогда вернемся к этому, когда вы вернетесь домой сегодня вечером. Чтобы ты знал, я собираюсь приготовить лазанью. Получится вкусно, как думаешь? — Она ждала реакции, но не получила ее. — И кстати, если хочешь какой-нибудь особенный десерт — самое время сказать об этом.
— Соня, — Фабиан привлек ее внимание, стоя с другой стороны машины. — Думаю, будет лучше, если мы поговорим обо всем этом дома.
Соня кивнула и отошла так, чтобы Теодор мог закрыть дверцу машины.
— Тео, вот увидишь, все пройдет хорошо, — Фабиан пристегнул ремень безопасности и включил зажигание. — И ты можешь быть абсолютно спокоен, я все время буду рядом с тобой.
Теодор промолчал. Фабиан включил поворотник, переключил скорость и увидел в зеркале заднего вида, как Соня вытирает слезы. Он выехал с Кунгсторгет и продолжил движение на юг по Йернвегсгатан.
Фабиан выключил двигатель и посмотрел на здание, которое находилось перед ними. Оно напоминало секретную исследовательскую лабораторию: казалось, будто и низкие корпуса из оранжевого песчаника, и блестящие металлические крыши, и маленькие окна стоят не на своих местах, а разбросаны беспорядочно и без какой-либо системы.
Теодор сидел рядом, он смотрел в одну точку. Их поездка была похожа на немое кино. Фабиан несколько раз собирался что-то сказать, но всякий раз останавливался, убежденный, что сын занят своими мыслями.
— Как ты? — наконец спросил он.
— Не знаю, — ответил Теодор, не отводя взгляда. — Как я должен себя чувствовать?
Что он мог на это ответить, когда его собственные чувства и мысли пребывали в каком-то хаосе? Он испытывал гордость и облегчение от того, что его сын наконец принял трудное, но правильное решение рассказать обо всем. Но ведь Фабиан сам настаивал на этом. Именно он не переставал убеждать, доказывать и в итоге простыми очевидными доводами убедил и Соню, и Теодора. И вот теперь он сидел здесь и чувствовал, что принятое решение покоится на фундаменте постоянного ноющего беспокойства.
Неужели он зашел слишком далеко?
— Я думаю, очень важно, что ты сам этого хочешь. Что ты понимаешь, что это единственно правильный вариант.
— Я знаю. Я уже принял решение.
Именно это он и сказал дома. Что он хотел начать все сначала, отправившись в Данию и рассказав обо всем, что случилось тогда. И Фабиану ничего так не хотелось, как верить ему. Верить в то, что это решение действительно исходило от него самого, а не просто было уступкой, чтобы избежать нытья родителей.
— Но если ты передумал, то сейчас самое время…
— Пошли, — прервал его Теодор. Он уже вышел из машины и направился к подъезду в пятидесяти метрах от них, в то время как Фабиан успел только отстегнуть ремень безопасности.
В приемной стоял датский прокурор, он поприветствовал их.
— Петер Ланге. — Он протянул руку для приветствия. — А вы, должно быть, Фабиан и Теодор Риск.
Они кивнули и пожали прокурору руку.
— Моя мать была родом из Швеции, поэтому я говорю на шведском почти свободно и понимаю тоже почти все. Еще я люблю «икру «Калле» и рождественскую колу. Нет ничего вкуснее ее, — продолжал он со смехом. — Теодор, запиши сюда, пожалуйста, имя, адрес и номер социального страхования. И кстати, вы взяли паспорта или какие-нибудь документы с фотографией?
Фабиан протянул паспорт, пока Теодор записывал свои данные и расписывался.
— Отлично. Пойдемте. — Петер Ланге приложил пропуск, открыл дверь и провел их через длинный коридор с окнами на одной стороне и закрытыми дверями на другой.
Примерно через тридцать метров коридор делал поворот на девяносто градусов, после чего они прошли еще примерно столько же, пока Ланге наконец не остановился и не открыл дверь в кабинет, где перед письменным столом стояли два кресла для посетителей, а между ними маленький столик с минеральной водой и двумя стаканами.
— Пожалуйста, садитесь. — Ланге закрыл дверь и сел за стол. — Я хочу начать с того, что я очень рад, что ты решил прийти сюда и рассказать мне все, что знаешь. Не каждый день появляется из ниоткуда новый свидетель прямо во время судебного разбирательства.
— Насколько я понимаю, у вас вообще было не так много свидетелей, — сказал Фабиан.
— Это верно, и именно это, помимо всего прочего, крайне осложняет весь процесс. Никто из истцов не остался в живых и не может дать показания. А подсудимые обвиняют во всем друг друга и уверяют, что они понятия не имеют, кто и что делал.
— У нас были подобные проблемы в ряде громких групповых изнасилований, где все подсудимые были оправданы, несмотря на то, что не было никаких сомнений в их виновности.
— Вот именно. Поэтому если у меня есть хоть малейший шанс добиться вынесения обвинительного приговора для всей группы, я должен продемонстрировать в своем заявлении, что у них были общие намерения. А это совсем не просто, когда никто не хочет признать вину и, кроме того, отсутствуют свидетели! — Петер Ланге развел руками. — Вот почему я так рад, что ты здесь, Теодор. С помощью твоих показаний я надеюсь разрушить их договоренность и разобраться, кто из них что сделал. Но давайте начнем с самого начала. Ты можешь рассказать мне все своими словами?
Теодор сглотнул и кивнул, после чего дрожащей рукой взял одну из двух бутылок, наполнил стакан и одним махом опустошил его.
— Это не допрос, а просто обычный разговор, так что прошу тебя не нервничать, у тебя есть столько времени, сколько тебе нужно.
Теодор снова кивнул, налил еще немного воды и выпил.
— Она училась в моей школе. Я имею в виду Александру. Я был влюблен в нее какое-то время, но не осмелился рассказать о своих чувствах.
— О да, это не так-то просто сделать. Я был очень застенчив в твоем возрасте.
— Но однажды несколько ребят нагрубили ей и забрали ее кепку, а я разозлился и помог вернуть ее, и да… — Теодор пожал плечами. — Через некоторое время мы стали встречаться.
— Молодец!
— Тогда я и познакомился с ее друзьями. Они тренировались в том же клубе боевых искусств, что и она. Хенрик, так звали одного из них. Имен двух других я не помню.
— Почему не помнишь?
Теодор пожал плечами.
— Они мне не нравились, и у меня не было никакого желания общаться с ними. Но оно было у Александры, и однажды утром, после того как мы по очереди пересекли пролив, я нашел в ее телефоне видеозапись. — Он взял бутылку, чтобы налить еще воды, но она была пуста.
— Вот, можешь взять мою. — Фабиан налил в стакан воду из своей бутылки и передал Теодору, который опустошил его, прежде чем продолжить.
— Это было то видео с шоссе, когда они послали на верную смерть того человека в тележке из магазина. Мы были у нее дома, и мне захотелось сбежать оттуда, оставить и ее, и ее больных на всю голову приятелей. Оказалось, что Александра тоже не хочет продолжать участвовать во всем этом. Она никогда и не хотела. Сначала она не поняла, что именно будет снимать, а потом было уже поздно. А этот Хенрик только продолжал заставлять ее делать то, что ему было нужно.
— То есть ты хочешь сказать, что за всем этим стоит Хенрик, он главный среди них?
Теодор кивнул.
— Он все решает. По крайней мере, мы с Александрой разбили тот телефон с видео, позвонили ему и сказали, что отныне все кончено. Что она больше не хочет во всем этом участвовать. Но он не согласился с этим и сказал, что это он решает, когда все будет кончено. И еще он сказал что-то о существовании свидетеля, сестры одной из их жертв.
— Санни Лемке?
— Да, точно, поэтому он заставил нас присоединиться к ним в последний раз. Я не хотел, но…
— Подожди. — Ланге выпрямился в своем кресле. — Ты хочешь сказать, что присутствовал при убийстве Санни Лемке?
Теодор сглотнул и кивнул:
— Но я ничего не делал. Все, что я…
— Но ты был одним из них, на тебе тоже была маска со смайлом?
— Да, но единственное, что я делал, это стоял рядом и смотрел, не идет ли кто-нибудь.
Питер Ланге уже снял трубку телефона и набрал короткий номер.
— Двое. Да, как можно быстрее.
— Папа, что происходит?
— Просто успокойся. — Фабиан взял Теодора за руку. — Мой сын пытается сказать, что он был там, но не принимал участия в том, что происходило.
— То же самое сказали и остальные четверо. По их словам, Санни Лемке собственноручно засунула петарду себе в глотку и подожгла фитиль.
Дверь открылась, и вошли двое мужчин в форме, которые тут же направились к Теодору.
— Но, папа, какого черта?
— Эй, постойте, — Фабиан встал. — Что вы собираетесь делать?
— Сделай что-нибудь! Ты должен что-нибудь сделать!
— Это, должно быть, какое-то недоразумение. Вы ведь не собираетесь его арестовывать?
— Мне очень жаль, но я не знал, что ваш сын был одним из них. Это делает его виновным в…
— Виновным? Но его заставили в этом участвовать и стоять на стреме!
— Это называется пособничеством, что делает его таким же подозреваемым в совершении преступления. Поэтому нам нужно будет провести дополнительное предварительное следствие с тщательными допросами, в которых он, конечно же, будет иметь право на своего адвоката. Но до того, как это не будет сделано, у нас нет другого варианта, кроме как держать его под стражей.
— Папа, ты должен остановить их! — закричал Теодор, которого двое конвоиров уже выводили из комнаты.
— Но, ради бога, ему же шестнадцать лет! — Фабиан беспомощно переводил взгляд с прокурора на конвоиров. — Это совершенно неприемлемо! Мой сын приехал сюда по собственной воле давать свидетельские показания. Чтобы помочь вам. А вы арестовываете его, как будто он чудовище.
— Мне действительно очень жаль, но…
— Вам жаль?
— Папа!
— Эй, вы можете подождать минуту? — Фабиан поспешно подошел, схватил Теодора за руку и заставил охранников остановиться на полпути к выходу. — Вы не можете просто взять и увести его, черт возьми!
— В обычном случае не было бы никаких проблем с тем, чтобы позволить ему остаться дома под наблюдением и потом явиться на допрос, но с учетом серьезного характера преступления мы не можем просто позволить ему покинуть страну, — сказал Ланге. — Вы же сами офицер полиции и знаете, как это делается.
— Да, и я требую, чтобы мы во всем разобрались, прежде чем вы хоть что-нибудь сделаете.
— Вот именно, мы и будем во всем разбираться. Как только мы убедимся в том, что не рискуем тем, что он повторит преступление, станет препятствовать осуществлению правосудия или попытается скрыться, он отправится домой в ожидании возобновления судебного процесса. Скорее всего, уже завтра. — Ланге кивнул конвоирам, которые оттеснили Фабиана от Теодора и покинули помещение вместе с ним.
Фабиан снова собрался было возразить, но понял, что ничего не может сделать, кроме как стоять и смотреть, как двое рослых мужчин в форме уводят его сына. Ему хотелось крикнуть что-нибудь Теодору, какие-то слова поддержки, хоть что-нибудь, что могло бы придать сыну немного сил, но он не успел. Конвоиры уже исчезли за углом вместе с его мальчиком.
На втором этаже подъезда дома № 4 по улице Шернгрэнден в центре Хельсингборга мигала ярким красным цветом лампочка, пытаясь привлечь к себе внимание. И тем не менее он не стал включать свет на лестнице. Глаза должны были привыкнуть. Через десять минут он вошел в квартиру и осторожно закрыл за собой дверь.
Это та же квартира, но теперь в ней все совершенно по-другому. Тогда, когда он пришел сюда, чтобы узнать, кто живет в квартире с самым крайним левым окном, здесь была идеальная чистота, каждая вещь лежала на своем месте. Теперь же здесь все было вверх дном.
То, что их идеально упорядоченная мелкобуржуазная жизнь оказалась под ударом из-за Ассара Сканоса, педофила, который совершил нападение на их малышку, было понятно. Но то, что они переносили это так тяжело, что не могли даже помыть посуду и убрать за собой, казалось совсем уж из ряда вон. Они будто целиком и полностью ушли в свои переживания, потратили все силы на оплакивание своей несчастной доли настолько, что энергии на то, чтобы выполнять обычные бытовые дела просто не осталось.
Он остановился перед дверью в спальню родителей. Тогда она была приоткрыта. Теперь же — закрыта. Чтобы ничего не запуталось и не заскрипело, он достал из рюкзака баллончик со средством для размораживания замков, прикрепил к красной, длиной в дециметр трубке, вставил ее в замочную скважину и пшикнул несколько раз, а затем обработал таким же образом дверные петли.
Дверь открылась бесшумно, после чего он смог войти и осмотреться. Так как он уже видел беспорядок в прихожей и кухне, то совсем не удивился тому, что здесь одежда валялась по всей комнате, а оба ночных столика были завалены бумажными салфетками, стаканами и открытыми пачками со снотворным. Это гарантировало, что родители спали достаточно крепко.
И, конечно, не было ничего странного в том, что они лежали каждый на своей половине кровати, спиной друг к другу. Значит, это был не первый раз, когда отношения дали трещину после того, как их общий ребенок попал в беду. Тем удивительнее было то, что девочка, о которой шла речь, не лежала между ними в середине кровати. Что было бы вполне естественно.
Черт возьми! Эта мысль даже не пришла ему в голову, и теперь он стоял посередине комнаты, не зная, как поступить. А что, если ее здесь нет? Что он будет делать? Что, если они отвезли ее к бабушке с дедушкой, потому что сами не способны позаботиться о ней. Что, черт возьми, он будет делать в таком случае?
Он повернул обратно в прихожую и прошел мимо двери с надписью «Рубен», сделанной из ярких деревянных букв, и остановился перед дверью в дальнем левом углу, где деревянные буквы образовывали имя «Эстер», а рядом были наклеены красочные рисунки с цветами, сердечками и, как можно было догадаться, принцессами.
Он и здесь обработал запорный механизм и петли средством для размораживания замков, прежде чем открыл дверь и вошел в комнату. Он вздохнул с облегчением: девочка лежала в своей постели, и так же, как и в прошлый раз, она была в позе эмбриона с большим пальцем во рту в окружении своих плюшевых мишек.
Закрыв за собой дверь, он подошел к краю кровати, присел на корточки и принялся вытряхивать содержимое рюкзака. Две бутылки с водой и большую миску он отставил в сторону. Из полиэтиленового пакета он достал тряпку, смоченную в растворителе, и поднес ее так близко к голове девочки, чтобы она могла вдохнуть пары.
Он сидел рядом с ней с тряпкой в руке несколько минут, прежде чем решил, что она получила достаточную дозу, после чего осторожно отнял одну ее руку от лица и прижал тряпку к ее носу и рту. Никакой реакции не последовало, ни малейшего рывка или попытки сопротивления, девочка начала все глубже погружаться в туманный искусственный сон.
Все же он делал ей некое одолжение. Не то чтобы его это волновало. Вообще-то ни капли. Единственное, что было важно, так это то, что задание костей выполнялось так, как должно было. То, что малышка Эстер теперь не будет вынуждена просыпаться по утрам и осознавать, что часы, проведенные в обществе педофила Ассара были не просто кошмаром, а действительностью, можно было скорее рассматривать как в некотором смысле положительный побочный эффект. Судя по тому, что он видел в спальне ее родителей, она, скорее всего, вырастет ребенком разведенных родителей и гарантированно станет тупой наркоманкой, готовой на все что угодно ради новой дозы.
Он отвинтил пробки на бутылках и вылил содержимое в миску, воды получилось как раз столько, сколько нужно: примерно три сантиметра до края. Затем он перевернул лежащую без сознания девочку на живот и развернул ее тело так, чтобы голова свесилась с кровати. Наконец он взял миску с водой, осторожно поднес ее к лицу девочки и стал ждать.
И в этот раз не последовало никакой реакции.
Ни звука. Ни сопротивления. Ничего, кроме нескольких пузырьков.
Фабиан давно потерял счет попыткам припарковать машину в пустой карман напротив его дома на Польшегатан. Она все равно встала криво, одно заднее колесо оказалось на тротуаре, но ничего не поделаешь.
Он перешел дорогу и отчетливо почувствовал, что удерживать равновесие получается с трудом. Но он, по крайней мере, не спотыкался и почти сразу нашел в связке нужный ключ от дома.
Это был первый раз, когда он вел машину пьяным. Бывало такое, что он садился за руль, выпив задолго до этого один или два бокала вина, которые не успевали выветриться полностью, и в случае проверки алкоголь могли бы обнаружить в крови. Но никогда в жизни он не садился за руль таким пьяным, как в этот раз.
Сегодня все шло не так, как должно было. Вместо того чтобы отправиться домой вместе с Теодором и поддержать его, подготовить к тому, что вскоре придется выступить в суде в качестве свидетеля, он после нескольких часов попыток заставить датского прокурора изменить свое решение вынужден был возвращаться домой через пролив совсем один. Он был слишком наивен. Он заставил и самого себя, и остальных членов семьи принять желаемое за действительное, заставил думать, что все как-нибудь образуется. Если они будут поступать правильно, то все в конечном итоге тоже будет идти в правильном направлении. Как будто был такой закон природы, всеобщая справедливость.
Но такие мысли оказались абсолютно ошибочными.
Он позвонил Соне с парома и рассказал обо всем, и она восприняла это на удивление спокойно и, казалось, думала о чем-то совсем другом. Он спросил, о чем именно она думает, но она уклонилась от ответа, только сказала: «У тебя есть столько времени, сколько тебе нужно».
Алкоголь, безусловно, сыграл свою роль. Уже после нескольких стаканов мысли о Теодоре стали расплывчатыми и неясными. Еще после нескольких тревога почти исчезла, и он убедил себя в том, что в конце концов все будет хорошо. Но когда он вошел в дом и почувствовал запах только что приготовленной лазаньи, то беспокойство немедленно вернулось.
Стараясь не разбудить Соню, он разделся на нижнем этаже, почистил зубы и умылся в гостевом туалете, прежде чем поднялся в спальню и залез под одеяло. Но когда он передвинулся на середину, чтобы обнять Соню и шепнуть ей на ухо, что он дома, то обнаружил, что ее часть кровати пуста.
Он сел и огляделся в темноте, все еще чувствуя опьянение. Неужели она сдалась и сбежала? Собрала самое необходимое, как только Матильда уснула, и просто ушла от них? После всего, что произошло, его уже ничто не могло удивить.
И это после того, как он сказал себе, что у них наконец-то все стало получаться. Что все невзгоды только укрепляют их союз, что со временем все встанет на свои места, они снова будут счастливы вместе. В последнее время они вообще практически не ссорились. Они почти во всем соглашались друг с другом. Посреди всего хаоса они держались вместе и впервые за долгое время хотели двигаться в одном направлении.
Может быть, все это было даже слишком хорошо, чтобы быть правдой. А в итоге оказалось всего лишь имитацией того, что все прекрасно. Красивой оболочкой, призванной создать иллюзию чувства безопасности, при этом имея возможность при любом удобном случаем исчезнуть и забыть обо всем, что их объединяло долгие годы.
Если бы он сейчас не услышал музыку, которая доносилась откуда-то сверху, то сразу же заснул бы именно с такими мыслями. Вместо этого он встал с кровати и вышел в прихожую. Музыка все еще звучала слишком тихо, чтобы он мог разобрать, что это за композиция. Но тусклый мерцающий свет, который, казалось, почти сбегал по ступенькам, привел его в студию.
Это была комната Сони, она же — одна из причин, по которой он купил этот дом. Жена всегда хотела иметь студию дома. Комнату, которая принадлежала бы только ей, куда она могла прийти и творить, как только ее посещает вдохновение, а не так, как было в Стокгольме, где ей приходилось рисовать в метро. В этой комнате она могла рисовать по утрам, когда остальные члены семьи еще не проснулись, или вечером и до глубокой ночи.
Она не была там больше месяца. С тех самых пор как ее любовник, который выдавал себя за коллекционера предметов искусства, в итоге оказался одним из преступников в расследовании, которым занимался Фабиан. После всего произошедшего она отказывалась заходить в эту комнату. Она была настолько опустошена, что искусство для нее теперь было законченной главой книги ее жизни.
Он надеялся, что это временный кризис и только вопрос времени. Она еще наденет свой рабочий халат, который был весь в пятнах краски самых разных цветов, и снова начнет творить. Но она этого не делала.
До этого момента.
Потому что сейчас она лежала прямо на полу в своей студии. Глаза ее были закрыты, она лежала неподвижно, закутанная в свой белый халат. Вокруг нее было расставлено тридцать зажженных свечей, а из динамиков доносился голос Брюса Спрингстина из песни «Небраска», с одного из ее любимых альбомов, который она никогда не ставила, за исключением случаев, когда ей было по-настоящему грустно. Тогда она включала именно его. Когда больше ничего не помогало.
— Соня… — позвал он, входя в комнату. Она не ответила, оставшись лежать прямо, вытянув руки вдоль тела. — Что ты делаешь? — продолжил он, отмахнувшись от мысли о том, что, Грета, возможно, имела в виду именно его жену. — Время уже больше половины третьего.
Но и это не сработало, и наконец волна серьезного беспокойства прорвалась сквозь алкогольный туман у него в голове. Она сделала этот шаг…
— Соня…
Когда она встала, он уже не понимал, произошло ли это на самом деле или это просто фантазия, созданная его собственными желаниями, пока он спал в состоянии алкогольного опьянения. Он хотел спросить, но не успел, так как она, приложив палец к губам, подошла к нему и скинула с себя халат.
От нее чудесно пахло, и когда она наклонилась, чтобы поцеловать его, он почувствовал, как капли с ее еще мокрых после душа волос побежали по одной его ноге, как будто все было по-настоящему. Поцелуй был поначалу спокойным и неуверенным, но становился все более интенсивным и жадным.
Но почему именно сейчас? Он ничего не понимал. Неужели она лежала здесь и ждала его, несмотря на то, что сейчас середина ночи и их сын задержан датской полицией? Или это вовсе не от нее зависело? Может быть, это желание внезапно возникло из чувств, которым так долго просто не находилось места, но которые все время были у нее? И были довольно давно.
Потому что ей этого хотелось. Впервые за долгое время и как никогда раньше ей этого хотелось.
Он ответил на поцелуй и попытался оттолкнуть ее ненасытные губы своими, и одновременно приложил руку к ее груди и начал ласкать сосок. Он всегда так делал. Тем временем он осторожно гладил другой рукой ее живот и двигался дальше, к паху.
Но не в этот раз. Не прерывая поцелуя, она отодвинула его руки, схватила за волосы и стала опускать вниз его голову. Вниз вдоль шеи, к грудям, которые она позволила ему ласкать кончиком языка.
— Лижи, — сказала она. — Оближи их.
И он повиновался. Раз за разом он касался ее сосков, влажных от его слюны.
— Дуй, — продолжала она. — Я хочу, чтобы ты подул на них.
Он повиновался и почувствовал, как дрожь пробежала по ее телу, в то время как она заставляла его опуститься еще ниже к ее половым губам.
Он был там много раз. Но не таким образом. Он никогда не делал это с такой силой. Схватив его за волосы, она заставляла его опускаться все глубже и глубже туда, где он никогда не был. Ему это нравилось, и ей тоже. Все более громкие стоны. Мышцы, которые напряглись до предела и заставляли ее тело дрожать еще сильнее, она хотела еще. Еще и еще, и не могла насытиться.
А ведь она всегда была такой тихой. Всегда просила выключить свет и спешила в ванную, чтобы принять душ, как только они заканчивали заниматься любовью. Она будто изменилась в одночасье.
— Мне так хотелось секса. Я была так возбуждена, — сказала она, заставляя его опуститься на твердый, но теплый деревянный пол. — Я так хотела этого, — она взяла его твердый член в свою руку и начала двигать ею вверх и вниз.
— Я тоже, — ответил он, не желая, чтобы она останавливалась.
— Но я хотела не тебя, — продолжила она, начав водить кончиком языка вокруг головки его члена. — Вовсе не тебя. — Она взяла член в рот. Он попытался понять, что происходит. Что она имела в виду. Но вопросы остались без ответа, и вскоре мысли снова были только о ее ласках. Как она взяла его глубже, чем когда-либо, чтобы вскоре после этого поцеловать и поиграть с ним, как будто хотела ласкать каждый его сантиметр.
Если она будет продолжать в том же духе, то он скоро не сможет больше сдерживаться. Слишком давно у них не было близости, слишком. Кончик ее языка так соблазнительно скользил по краю головки вместе с ее рукой, которая так крепко держалась за его член, что тот, казалось, готов был разорваться, настолько сильно налился кровью. Теперь Фабиан чувствовал, что развязка близко и скоро он уже не сможет сдерживаться.
— Тогда ты был последним человеком, которого я хотела, — сказала она и так сильно нажала большим пальцем на место чуть ниже головки, что таким образом не дала сперме вытечь. — Кого угодно, только не тебя.
Он снова был в замешательстве. Разочарован, а может, и нет. Сперма все еще была в его теле, с такой силой, что булькала внутри с каждым ударом сердца. Когда Соня наконец оседлала его, он желал только одного: чтобы рассвет не наступал никогда.
— Когда он вошел в меня, — продолжала она в то время, как начала медленно делать движения вверх-вниз. — Мне было безумно хорошо, я никогда не испытывала ничего подобного. — Она наклонилась вперед и позволила ему ласкать груди. Сначала одну, потом другую. — Он как будто освободил меня… от всех моих проблем, я стала другим человеком. — Она снова выпрямилась и начала двигаться все активнее, вверх и вниз, как будто хотела, чтобы член вошел еще глубже. — Он был груб со мной, а я и не подозревала, что именно грубости и жесткости мне не хватало все эти годы с тобой…
Она ускорила темп, а он помогал ей руками, обхватив ее напряженные ягодицы, он приподнял ее так высоко, что член полностью выскользнул из нее, а потом опустил так резко и сильно, что ей, должно быть, было больно. Но ее стоны были такими сладострастными, она явно хотела большего, поэтому он все сильнее насаживал ее, поглаживая ее промежность, пока кончики его пальцев не почувствовали, как член скользит внутри ее.
— Даже когда он ударил меня, это было приятно… Несмотря на пульсирующую боль и потекшую кровь. Даже тогда… Как будто я спала многих лет и наконец, проснулась… Когда я поняла, кто он на самом деле, было уже слишком поздно…
Без всякого предупреждения она слезла с него и встала перед ним на четвереньки, в позу, которую она никогда не любила и считала, что она подходит только для порнофильмов. Теперь же она просила войти в нее, стоя задом к нему и раздвинув пальцами половые губы, и как только он вошел в нее, она застонала так громко, что он был уверен, что их могли услышать даже соседи.
Но ему было все равно, он продолжал входить в нее все сильнее и быстрее, в то время как гнев кипел в нем. Сколько раз ему хотелось, чтобы она рассказала о произошедшем и раскрыла все тайны, которые превратились в стену, разделявшую их. А теперь, когда она наконец это сделала, он не хотел ничего, кроме как заставить ее замолчать.
— Я пыталась сбежать… — продолжала она, а он ударил ее по ягодице ладонью так сильно, что осталась красная отметина. — Возьми меня сзади… Он еще раз сильно ударил ее ладонью и понял, что она уже на грани рыданий. Но мысль о том, чтобы остановиться, казалась ей такой же далекой, как и ему. — Но я не смогла этого сделать…
Как будто их тела одержали верх над мыслями.
— Для него я была ничем… — От них больше ничего не зависело. — Не более, чем способ получить к тебе доступ… он хотел добраться именно до тебя… — Они увеличили темп и приближались к кульминации. — Он хотел использовать меня, а потом просто избавиться… — Каждый раз, когда он проникал в нее, она отталкивалась все сильнее и сильнее. — И он заставил меня залезть в тот ящик, который я сама же и сделала… Как будто это был гроб… Я слышала, как он заворачивал отверткой каждый винтик, который он вворачивал в крышку…
Конец приближался, он начался с дрожи в ее голосе.
— Яма уже была вырыта… Все было готово… — Внезапно волна удовольствия, разрядка охватила все ее тело. — Он хотел похоронить меня… — И перешла на него. — Заживо… — Она охватила их тела с такой силой, что они оба закричали.
Фабиан попробовал все еще слишком горячий кофе и потрогал колени, которые, несмотря на две таблетки обезболивающего, болели, как после марафона. Когда он проснулся сегодня утром, то вообще не понял, почему они так болят. Но как только обнаружил ссадины, то все встало на свои места.
Но сейчас его не волновали ни ссадины, ни непрекращающаяся боль. Напротив, они были одними из немногих светлых пятен в его нынешней жизни. Напоминанием о том, что ночные упражнения с Соней на полу в студии были не просто сном.
Наконец-то она рассказала обо всем и тем самым заполнила пробелы в его картине того, что случилось в те роковые дни, когда она ушла от него к своей новой любви. Это была суровая правда, как для него, так и для нее. То, что речь шла о нанесенной травме, он понял давно. Но то, что она была похоронена заживо, запертая в сделанном ею же арт-объекте «Висящий ящик», принять было крайне трудно, хотя это объясняло, почему его коллеги так настаивали на том, чтобы забрать деревянный ящик на техническую экспертизу.
Это также дало ответ на ее внезапное отвращение к искусству. Еще стало ясно, почему она ждала его именно в студии и решила рассказать обо всем именно этой ночью. Оказалось, что вчера днем она получила сообщение от полиции о том, что осмотр ящика завершен и у нее есть пять рабочих дней, чтобы забрать его домой, в противном случае он будет отправлен на утилизацию.
И все же он чувствовал себя не в своей тарелке, думая обо всем этом. Как будто вся ночь была какой-то неправильной: они лежали там, занятые только друг другом и общей болью, и позволили себе наслаждаться процессом в то самое время, когда их сын провел свою первую ночь в тюрьме. Это было не похоже на него, и уж точно не похоже на Соню.
— Кого я вижу! Господин Риск снова пришел первым. — Муландер огляделся по сторонам, направляясь в конференц-зал. — Чтоб меня черти взяли!
— Здорово иметь возможность кого-то удивить, — ответил Фабиан, улыбнувшись.
— Хотя ты выглядишь усталым и измученным. Вчера поздно закончил?
— Достаточно. Надо доделать несколько дел.
— Да, дел у нас много всегда. — Муландер положил стопку папок на стол и сел. — Значит, сегодня не будет никаких «личных дел»?
— Будут, но только сегодня до обеда.
— Опять Теодор?
Фабиан кивнул.
— А у тебя как? — Из всех тем о Теодоре с Муландером он хотел говорить меньше всего.
— Что ты? С ума сошел? Откуда у меня время на личные дела посреди всего этого? — Муландер развел руками.
— Я скорее имел в виду вчерашний вечер. У Гертруды ведь был день рождения?
— Эм… Да… — Муландер замер. — Прости, что ты сказал? Я задумался о своем…
— Гертруда, твоя жена. Я видел в Фейсбуке, что у нее вчера был день рождения. Надеюсь, ты успел отпраздновать с ней как следует, а не просто сидел здесь и работал всю ночь.
— Аа-а… да… — Муландер выдавил из себя улыбку и рассмеялся. — Надежда умирает последней. К сожалению, я должен тебя разочаровать. Но, к счастью, Гертруда давно меня знает и в курсе, что у меня нереально много работы, когда у нас новое расследование.
— Вуаля! Ну, что я говорила? — воскликнула Тувессон, входя в кабинет с Утесом и Лильей. — Вот они где. Отлично. Давайте начинать. Если, конечно, вы не заняты обсуждением чего-то своего.
— Совсем нет, — сказал Муландер. — Мы просто говорили о рабочей нагрузке. А теперь, раз уж мы затронули эту тему, я могу рассказать, что провел всю ночь в лаборатории, сопоставляя все образцы, которые мы собрали с различных мест преступления. И это несмотря на то, что, как справедливо заметил Фабиан, у Гертруды вчера был день рождения.
— Другими словами, сегодня ночью ты будешь спать на диване, — сказал Утес и начал подключать ноутбук.
— Вообще-то у меня очень понимающая жена, так что я уж как-нибудь выживу.
— И к чему же ты пришел? — спросила Тувессон.
— К тому, что Фабиан был прав в своей теории о том, как взаимосвязаны расследования, и в том, что это не работа нескольких отдельных преступников с разными мотивами, а одного человека. — Он поднял вверх указательный палец. — Фабиан, не надо так удивляться. Когда-нибудь, думаю, у тебя тоже получится. — Он одарил Фабиана улыбкой и подмигнул, прежде чем снова обратился к остальным. — Оказалось, что, не осознавая этого, мы собрали ДНК-образцы в виде фрагментов кожи, волос и слюны одного и того же человека на всех трех местах убийства.
— Означает ли это, что чисто технически мы можем привязать одного и того же человека, о котором идет речь, к убийству Мунифа Ганема, Леннарта Андерссона и Молли Вессман? — спросила Тувессон.
Муландер кивнул.
— И с большой долей вероятности даже Эверта Йонссона, хотя пока мне удалось сопоставить только один отпечаток пальцев с кокона с отпечатком из прачечной.
— Это просто невероятно! Но скажи мне, почему мы не обнаружили этого раньше, ведь доказательства были найдены и лежали в вашей лаборатории все это время?
— Этому есть несколько различных объяснений. Во-первых, мы только сейчас начали получать результаты по образцам ДНК, во-вторых, никто из нас не думал всерьез о том, что это мог быть один и тот же преступник до вчерашнего дня, когда Фабиан…
— Мы думали об этом, — перебила его Лилья. — Нам просто не удалось найти какой-то общий мотив.
— Именно. И именно поэтому для меня не было главным приоритетом сопоставить все отпечатки и образцы, которые мы получили. Но вы можете считать виноватым меня, если вам от этого станет легче. Нет проблем. Как будто у меня было двадцать пять, а может, и все двадцать шесть часов в сутках.
— Да, я действительно в большой степени могу винить тебя. — Тувессон закрыла дверь. — Это не означает, что и ты, и все мы не работали намного больше, чем можно только представить в течение нескольких последних недель. Но, честно говоря… Вам не кажется немного странным, что только сейчас, после четырех убийств, мы осознали, что это вовсе не отдельные события, а действия серийного убийцы? Серийного убийцы, который, вероятно, сейчас вовсю планирует следующее преступление.
— Ну да, немного странно, — пожал плечами Муландер. — Я бы сказал, что все в этих расследованиях было и остается необычайно странным. Все, от совершенно разных способов убийства до выбора жертв. Взять хотя бы время. Эверт Йонссон задыхается в своем коконе где-то около 25 мая…
— Ингвар, я…
— Подожди, вообще-то сейчас говорю я. После этого проходит почти двадцать дней, прежде чем Муниф Ганем погибает в прачечной. Через три дня Молли Вессман умирает от отравления, то есть в тот самый день, когда Леннарт Андерссон был зарезан прямо на глазах у множества свидетелей в «Ика Макси». — Муландер развел руками. — Так что нет, в нынешних обстоятельствах я бы скорее сказал, что мы работали довольно быстро и эффективно.
— Я полностью отдаю себе отчет в том, что это расследование не похоже ни на одно другое и что Национальная криминальная лаборатория, несмотря на наш приоритет, предоставила результаты образцов ДНК только сейчас. Но отпечатки пальцев, например, ты же имел к ним доступ все время.
— Да, но, как я уже сказал, мы…
— Дело не в том, что мы решили или не решили, к чему пришли. Или в том, насколько ты занят и сколько часов в сутках. Я считаю, что ты должен всегда сопоставлять все образцы, которые получаешь, даже если я не просила об этом. Особенно в нынешних обстоятельствах. Кто знает, на какой стадии сейчас было бы расследование, если бы еще неделю назад ты обнаружил, что отпечатки пальцев из прачечной в Бьюве были и в квартире Молли Вессман?
— Что ты хочешь, чтобы я сказал?
— Тебе не нужно ничего говорить. Мы все делаем ошибки и бывает упускаем что-то. Просто такое никогда не случается с тобой. Поэтому мне интересно, от чего это может зависеть. У тебя личные проблемы, которые мешают работе? Может, случилось что-то, что мешает тебе сосредоточиться на рабочих моментах? Может, мне надо попросить помощи извне?
— Нет, нет, я в порядке. Я в норме.
— Точно? Я вполне могу понять, что ты устал от такой работы и нуждаешься в отдыхе. Я просто должна знать, на что могу рассчитывать.
Фабиан смотрел, как Муландер стоит и кивает, как провинившийся ребенок. Неужели все его грехи наконец настигли его?
— Ребята, предлагаю двигаться дальше, — сказала Лилья, поворачиваясь к остальным. — Я думаю об одном: если это один и тот же преступник, то он, должно быть, мягко говоря, хорошо умеет все планировать и отлично подготовлен, верно? Разве это не странно, что он оставляет так много отпечатков? Ладно, если он потерял несколько волос то там, то сям. Но слюна, отпечатки пальцев и все такое? Что-то здесь не так.
— Ты хочешь сказать, что это может быть частью какого-то продуманного плана? — спросила Тувессон.
— Понятия не имею, — пожала плечами Лилья. — Но если это не так — то он уж слишком большой растяпа.
— Или просто чувствует себя достаточно уверенно, — сказал Фабиан. — В связи с тем, что убийства настолько различаются по всем пунктам, то нет никаких причин объединять их в одно расследование. В этом моменте я готов согласиться с Ингваром. Совсем неудивительно, что мы поняли это только сейчас.
— Кроме того, он нигде не оставил отпечатков пальцев, — сказал Муландер. — Только в прачечной и дома у Эверта Йонссона. Если вы не хотите оставлять после себя следы, которые можно идентифицировать после исследования ДНК, то должны ходить в водолазном костюме.
— И еще кое-что, — продолжала Лилья. — Если нет никакого скрытого мотива, зачем тогда вообще все это делать? И зачем использовать такие совершенно разные методы и жертвы абсолютно разные?
— Я бы предположил, что для него это просто игра.
— Игра? — Тувессон повернулась к Муландеру.
— Да, почему бы и нет? — Муландер развел руками.
— Нет, я не понимаю. В смысле «игра»? Что ты имеешь в виду?
— Я не удивился бы, если б узнал, что он просто хотел повеселиться, и чем разнообразнее убийства, тем веселее. Верно? Для него, во всяком случае. — Муландер увидел только несколько вопросительных взглядов, направленных в его сторону. — Ну, может, это и бред, конечно, — пожал он плечами. — Это всего лишь одна из мыслей, у меня нет каких-то доказательств. — Он окинул взглядом всех остальных. — Так что давайте двигаться дальше.
— Да, у нас еще есть кое-что на повестке дня, — сказал Утес. — И кто знает, возможно, именно здесь мы найдем какие-то ответы, — он показал на ноутбук.
Фабиан, к своему удивлению, осознал, что сидит и кивает в знак согласия. Но согласен он был не с Утесом, а с Муландером. Он умудрился попасть в точку, но тут же мгновенно раскаялся и попытался взять свои слова обратно. Как будто ему только что пришло в голову, что он был единственным в отделе, кто действительно понимал преступника. Возможно, он даже узнал в нем себя.
— Утес, что ты будешь показывать? — Тувессон посмотрела на часы.
— Только не говори, что забыла! — воскликнул Утес, не скрывая раздражения.
— Прости, но забыла о чем? — спросила Тувессон.
Утес вздохнул.
— О том, что я просмотрел каждую запись с камер наблюдения из «Ика Макси» за неделю до убийства Леннарта Андерссона и сегодня должен был делать доклад. Ты же в курсе. Я должен был сделать его еще вчера, но на пути встал Эверт Йонссон, вот почему я думаю, что мы должны покончить с этим прямо сейчас.
— Я понимаю, но все же предпочла бы подождать до завтра или, по крайней мере, до времени после полудня. У нас еще остались вопросы, которые надо обсудить. После этого я должна пойти к Хегсель и сообщить, что обвинения против Эрика Якобсена и Ассара Сканоса нуждаются в пересмотре.
— Нет уж, я ждал слишком долго. Я считаю, что нам пора заняться моим докладом.
— Утес, при всем уважении к твоей работе, но сейчас
Фабиан и остальные члены отдела видели, как Тувессон стояла с прижатым к уху телефоном и бледнела все больше по мере того, как собеседник рассказывал ей о чем-то. На протяжении всего разговора она практически ничего не говорила, пока не пришло время заканчивать.
— Он снова нанес удар, — она сглотнула, пытаясь сохранять спокойствие. — Этот сукин сын снова принялся за дело.
— О боже, — вздохнула Лилья. — И кто жертва на этот раз?
— Эстер Ландгрен, девочка, которую ты всего несколько дней назад спасла из лап Ассара Сканоса. — Тувессон больше не могла сдерживать слезы.
— Что? Что ты такое говоришь? — Лилья потрясла головой, словно убеждаясь, что не ослышалась. — Это правда?
— Да, это просто ужасно.
— Но зачем ему было… что она такого сделала… я ничего не понимаю.
— Когда она умерла? — спросил Муландер. — И как?
— Насколько я поняла, она мертва уже несколько часов. — Тувессон вытерла слезы и глубоко вздохнула, чтобы взять себя в руки. — Только час назад родители поняли, что она не просто спит, а захлебнулась.
— Захлебнулась? — воскликнула Лилья. — Но какого черта? Не могла же она захлебнуться, лежа в собственной постели?
— Я знаю, но посмотрим, что скажет Коса. По словам родителей, у нее изо рта вытекло много воды, когда они пытались привести ее в чувство. И именно так, как ты, Фабиан, и говорил, это слишком нетипично и не похоже на другие убийства, чтобы не иметь связи с другими преступлениями, расследованием которых мы сейчас занимаемся.
— Но? Я не понимаю, — сказала Лилья, пытаясь бороться со своими эмоциями. — Может мне кто-нибудь объяснить, какое отношение Эстер Ландгрен, маленькая невинная девочка, имеет к нашему преступнику?
— Ирен, я не знаю. Именно это мы и должны выяснить, — сказала Тувессон. — Единственное, что я знаю, — это то, что мы должны найти этого сукина сына, прежде чем он снова нанесет удар. Ингвар, я хочу, чтобы ты отправился туда и собрал все следы, которые только можно, и на этот раз, полагаю, мне не нужно напоминать тебе, чтобы ты сопоставил их с теми, что у нас уже есть.
— Да, разумеется. — Муландер начал собирать папки.
— Ирен, ты берешь на себя родителей, а ты, Фабиан, займись Косой, даже если он еще не закончил. Утес, тебе придется обойти соседей и опросить всех…
— Нет, — покачал головой Утес.
— Что значит «нет»?
— Я пойду обходить соседей. Но не прямо сейчас.
— Почему нет? Да что с тобой такое?
— И то же самое касается всех остальных. Вы тоже ничего не будете делать, вы останетесь здесь, пока я не…
— Утес, черт побери! — Тувессон вышла вперед и встала прямо перед Утесом. — Вообще-то это я руковожу проведением расследования!
— Может быть, и так, — сказал Утес, красный как рак и с комком в горле. — Но прямо сейчас мне наплевать на это. Я считаю, что все должны остаться еще на четверть часа и посмотреть мой отчет.
Хиллеви Стуббс лежала вытянувшись на полу яхты «Петтерссон». Ростом она была не выше метра и пятидесяти трех сантиметров и все же едва уместилась среди всех тех вещей, которые ее старому другу Хуго Эльвину удалось втиснуть в узкую кабину.
Транспортировка лодки превзошла все ожидания. С помощью лодочного прицепа это оказалось сделать вполне легко, при этом ни на ее джипе, ни на прицепе никаких трекеров точно не было. Даже Мона-Джилл, которая всегда была такой любопытной, не стала задавать сотни дурацких вопросов, а совершенно спокойно восприняла объяснение, что это лодка старого друга и она несколько недель будет стоять на участке за ее домом.
А теперь она лежит здесь, сопоставляя в уме все улики, мысли, доказательства и идеи, которые собрал Эльвин. Она всегда начинала именно с этого, когда приходила на новое место преступления. Ложилась на спину на пол посреди комнаты с закрытыми глазами или смотрела в потолок. Только так она могла в тишине и покое подышать воздухом и наполнить все органы чувств той атмосферой, которая царила в помещении: она сохранялась в стенах, во всей мебели и вещах.
Лодка Эльвина была похожа на место происшествия в концентрированной форме, хотя здесь и не было совершено никакого преступления. Но она никогда еще не видела столько информации о разных зацепках, собранных улик и заметок в таком маленьком пространстве. Вероятнее всего, здесь было столько доказательств, что их хватило бы даже с излишком. Вопрос был только в том, как они найдут их среди всех посторонних деталей, пока не станет слишком поздно.
Муландер, вероятно, уже вовсю планировал контрудар в адрес Фабиана, а до этого они должны успеть найти достаточно информации для его ареста. Каким промежутком времени они располагают, знает только сам Муландер. Может, у них есть неделя, несколько дней, а в худшем случае вообще всего несколько часов.
Она встала и подождала, пока давление придет в норму, после чего начала медленно кружиться, круг за кругом, при этом позволяя взгляду блуждать вверх и вниз по всем предметам, чтобы охватить как можно больше деталей в этой переполненной вещами каюте.
Фабиан считал, что именно посадочные талоны из Берлина были главной причиной, по которой Муландер не видел другого варианта, кроме как лишить Эльвина жизни. Сама она не была уверена в том, что это достаточная причина для убийства друга. Конечно, талоны ставили под сомнение алиби Муландера. Но доказательством того, что это именно он был убийцей Инги Дальберг, они быть не могли. Ее опыт подсказывал, что это далеко не так.
Поэтому она пришла к выводу, что Эльвин нашел что-то совсем другое. Что-то абсолютно неоспоримое. Кроме того, это должно было быть что-то из последнего, что он обнаружил перед смертью, так как он не успел показать это кому-то еще в отделе и сделать все для того, чтобы Муландер был арестован. Это также означало, что чем бы это ни было, чисто логически оно должно было лежать на вершине одной из стопок папок и документов.
Сделав последний круг, она остановила взгляд на свернутом в трубочку документе формата А4, который стоял рядом с наполовину пустой бутылкой «Эксплорера». Она сняла резинку и развернула лист.
Это была распечатка карты, по-видимому, взятая с сайта Публичной кадастровой карты. Каких-либо названий на листе не было, только несколько пометок, показывающих расположение различных зданий, границы участка, а также какие-то непонятные каракули в стиле Эльвина.
Она решила подождать и пока не анализировать эту распечатку, а затем повернулась к открытой коробке из-под обуви, которая стояла рядом. В ней лежало несколько прозрачных пластмассовых сов, которые Эльвин, по словам Фабиана, использовал для прослушки Муландера.
Она подняла одну из сов и изучила углубление в ноге, которое Эльвин расширил для того, чтобы уместить в нем микрофон, передатчик и батарейку. Она отлично знала китайское оборудование для прослушивания. Оно было самым маленьким по размеру на всем рынке с дальностью действия до тридцати метров, что означало наличие приемного устройства с привязанной сим-картой где-то недалеко от дома, где велась прослушка.
Она положила сову на место и взяла несколько фотографий, которые лежали, сваленные в кучу рядом с обувной коробкой.
Все они выглядели так, словно были с одного места преступления. Гостиная с акварелями на стенах, выполненными кем-то, кто прошел один или максимум два курса обучения «Научись рисовать с нуля», куча сувениров на полке камина, а также старый пузатый телевизор перед витражным окном, расписанным разными цветами. Вдоль одной из стен стоял огромный бежевый кожаный диван, а на полу у дымчатого цвета журнального столика из стекла лежала жертва, женщина.
Опять женщина.
Стуббс вздохнула и покачала головой. Когда она была моложе, то не размышляла так много о подобных вещах: просто еще одна жертва, что такого… Еще одно место преступления, которое она должна осмотреть, чтобы ее коллеги могли вычислить и арестовать еще одного преступника. Почти всегда это был мужчина.
Жертвой в подавляющем большинстве случаев становилась женщина, как только преступник оказывался с ней в близких отношениях, — на это она в последние годы начала достаточно остро реагировать. Факт оставался фактом: в этой стране не реже чем раз в три недели близким членом семьи совершается убийство женщины.
Эта женщина выглядела лет на шестьдесят. Она была немного полновата, и кроме носков, которые плотно сидели на мощных икрах, больше на ней одежды не было. Рядом лежала порванная цветастая блузка, разрезанная джинсовая юбка и пара порванных трусов.
Внутренняя сторона ее бедер была покрыта темными пятнами засохшей крови, которая стекала на ковер под ней, а из ее вагины торчало то, что не могло быть не чем иным, кроме как кочергой.
В папке с надписью «Убийство в состоянии алкогольного опьянения» под стопкой фотографий она увидела расследование от апреля этого года. Им занимались Сверкер «Утес» Хольм и Ирен Лилья, и казалось, оно никак не связано ни с одним случаем, о которых упоминал Фабиан в своем рассказе.
Здесь речь шла о жертве Керстин Оман, которая жила на Естрастургатан в Мунка-Юнгбю, недалеко от Энгельхольма вместе со своим мужем Конни Оманом.
По данным следствия, она несколько раз писала заявление в полицию о том, что подверглась нападению со стороны мужа, и каждый раз потом меняла свое мнение и забирала заявление. Но в ночь на 5 апреля, по-видимому, все зашло так далеко, что у нее не было времени ни написать заявление, ни забрать его.
Вместо нее в полицию позвонил сам Конни Оман, он проснулся на диване после очередной пьянки. Судебно-медицинская экспертиза показала, что у него на руках обнаружена кровь жены, а на его пенисе — выделения из ее влагалища. В целом все было ясно, таких случаев очень много в наше время.
Тем не менее Эльвин почему-то заинтересовался им, а она хорошо знала бывшего одногруппника: наверняка за его интересом стояло не просто смутное предположение.
И, конечно же, сам Муландер занимался осмотром дома, но это не могло говорить о том, что убийцей был тоже он. Возможно, он вел себя так, что Эльвин обратил внимание на его поведение.
Ей пришла в голову одна идея. Она подошла к коробке с содержимым стола Эльвина, отыскала календарь на текущий год и пролистала его до первой недели апреля.
Пятого апреля был четверг, и в скудных заметках Эльвина можно было различить две отметки: 08.12 и 16.18, по словам Фабиана, они обозначали время, когда Муландер приезжал в полицейский участок и когда он позже в тот же день покидал его.
Шестого апреля было немного больше информации. В тот день Ингвар приехал в 09.07, что было почти на час позже, чем в предыдущий. Время ухода с работы указано не было, вероятно, потому, что он находился на месте преступления и работал допоздна. Зато в клетке с этой датой было несколько типичных для Эльвина сокращений.
Пока что ничто не выделялось и не привлекало ее внимание. Кроме нарисованных от руки смайликов. То тут, то там в календаре были разные смайлики, Фабиан не сумел найти разумное объяснение, зачем они были нарисованы. Но в тот момент, когда она увидела именно этот смайл, она вдруг поняла, что они означают.
Смайлик, который стоял в клетке следующего дня после дня убийства, был таким позитивным, улыбка была буквально до ушей.
Другими словами, Муландер был в хорошем настроении.
В необычайно хорошем настроении.
Убийство Эстер Ландгрен изменило все. Все были ошеломлены, пытались осознать все то, что только что услышали. Перед лицом абсолютного зла всем пришлось снова сесть в одну лодку. Даже принимая во внимание все предыдущие убийства, казалось, в этот раз преступник перешел незримую черту. Произошедшее потрясло даже Муландера.
Атмосфера была напряженной и удручающей одновременно, и все, кроме Утеса, казалось, хотели побыстрее покинуть кабинет и начать заниматься расследованием. Но никто ничего не говорил. Они просто сидели с опущенными головами и листали что-то каждый в своем телефоне в ожидании, когда Утес подключит ноутбук к проектору на потолке.
Никто не вел подсчет того, сколько времени это заняло, но точно немало, и вот компьютер наконец ожил и на потолке появилось изображение рабочего стола с фотографией собаки Утеса Эйнштейна, гоняющейся за теннисным мячиком.
— Ну вот, все готово, — сказал Утес, вытирая пот со лба. — Поехали.
— Небольшой вопрос, прежде чем ты начнешь. — Муландер посмотрел на часы на руке. — Сколько времени это займет? Ты можешь быть спокоен. Я не собираюсь уходить. Но мы сидим здесь уже некоторое время, и я просто хочу сообщить о своих планах моим ребятам, они ждут меня в машине.
— Это займет столько, сколько займет. Поэтому я предлагаю начать, чтобы не тратить время впустую. — Утес улыбнулся Муландеру и повернулся к остальным. — Как вы все знаете, Леннарт Андерссон был заколот ножом днем в субботу шестнадцатого июня, когда стоял за прилавком в отделе с мясом в торговом центре «Ика Макси» в Хюллинге.
— Пожалуйста, не надо повторять все то, что мы уже знаем, — сказала Лилья.
— Я буду повторять то, что считаю нужным. Ни больше ни меньше. Так что, я думаю, будет лучше, если ты позволишь мне договорить. И я обещаю сказать тебе, когда можно будет вставить слово. Договорились? — Утес посмотрел на каждого из присутствующих, но все промолчали. — Ну, тогда, может быть, мы даже можем продолжить. — Он залпом допил остывший кофе. — Где я остановился?
— Андерссона ударили ножом в «Ика Макси», — сказала Лилья, закатывая глаза.
— Правильно, и все записи с камер наблюдения, на которых можно все это увидеть, мы уже просматривали не раз, и не два. Итак, что же я сделал: я просмотрел весь материал за неделю до убийства и до самого момента трагедии. Я вырезал несколько моментов с участием разных людей, которые, по моему мнению, вели себя подозрительно. Но поскольку у нас так мало времени, я решил сразу перейти к моему главному подозреваемому.
Прошло некоторое время, прежде чем Фабиан понял, откуда исходила вибрация в кармане его брюк, ведь его айфон лежал на столе перед ним. Это была старая «Нокия».
Утес нашел среди других файл с названием
Пока Муландер и остальные сосредоточили внимание на записи, где человек в толстовке взял корзину с покупками и продолжил путь в магазин, Фабиан воспользовался возможностью вытащить «Нокию» и прямо под столом нажать на кнопку
— А что в нем такого подозрительного? — спросила Тувессон и тут же увидела косой взгляд Утеса. — Да что с тобой такое? Неужели нельзя просто задать вопрос? Мы ведь здесь как раз для того, чтобы задавать вопросы и вместе находить на них ответы. Иначе какой смысл вообще собираться?
— Я думал, мы торопимся. Но как знаешь. Сейчас все объясню.
— Первое, что меня поразило, — это его манера двигаться, — продолжал Утес.
— Что в ней такого странного? — Лилья внимательно изучала мужчину, который проходил через отдел кухонной утвари. — Мне кажется, он абсолютно нормально себя ведет.
Что это было: приглашение или отказ? Фабиан не знал, как интерпретировать сообщение Гертруды, но все же написал короткий ответ, держа телефон под столом:
— Я бы сказал: все, — ответил Утес Лилье. — Ты только посмотри, как он ходит среди полок. А затем сравни с другими покупателями, и заметишь, что он двигается абсолютно неестественно.
Значит, Гертруда дома. Он может поехать к ней и попытаться убедить дать показания и даже предложить провести несколько ночей в отеле, пока все это не закончится.
— Вы заметили, как он постоянно прячет лицо, опуская голову, и поворачивается спиной к камере, — слышались слова Утеса, в то время как на видео мужчина стоял у полки с мексиканской едой спиной к зрителям. — Видите? И не имеет значения, где висит камера.
— Утес, я думаю, мы поняли, — сказал Муландер. — Что скажешь, Фабиан?
— Верно. Здесь все понятно. — Он заставил себя улыбнуться, и в то же время воспользовался случаем, чтобы засунуть «Нокию» обратно в карман брюк.
— Все понятно? А мне ничего не понятно, — сказала Тувессон. — У меня, например, есть один вопрос: почему ты так уверен, что это он?
— Я же сказал, он показался мне подозрительным. Я не уверен, что убийца именно он, — сказал Утес. — Но дело в том, что все его поведение выглядит подозрительным. Посмотрите на это.
Мужчина на записи подошел к холодильнику с разными видами маринованной селедки.
— Кто сказал, что он покупает продукты на один ужин? — спросила Лилья. — Он мог купить такос на ужин, а селедку на завтрашний…
— Дело в том, что он не покупает продукты на обед или ужин, — перебил ее Утес. — Нет абсолютно никакой логики в его поведении, и в том, что он кладет в корзину, — тоже. Через некоторое время он вынул вегетарианские стейки из морозилки, а потом взял полкилограмма фарша.
— Может, его подружка вегетарианка?
— Да, может быть. Но как объяснить то, что он уже был в овощном отделе и взял безумно дорогие органические помидоры, а чуть позже вернулся и положил в корзину явно накачанные всякой ерундой огурцы, несмотря на то, что органические были всего на две кроны дороже?
— Хорошо, — кивнула Тувессон. — Другими словами, он пришел туда явно не за покупками.
— Если это преступник, то, возможно, он там для разведки, — сказал Фабиан, пытаясь вести себя так, как будто он действительно принимал участие в обсуждении.
— Именно это я и предположил, — сказал Утес. — Но первое, что интересует преступника в таком случае, — это расположение камер, а он за двадцать две минуты, которые провел в магазине, ни разу не поднял глаза к потолку. Кроме того, он не доставал телефон, чтобы сфотографировать что-нибудь или спланировать путь к отступлению, когда потом окажется за прилавком с мясом.
— Так что же он тогда там делал? — спросила Лилья, которая уже начала проявлять нетерпение.
— Спасибо, что спросила. Именно над этим я думал довольно долго. И после изучения этой нарезки видео, не знаю, сколько раз я ее просмотрел… Я пришел к выводу, что он просто ходит и ищет.
— Ищет что? — спросила Тувессон.
— Мы дойдем до этого. — Утес сделал останавливающий жест рукой. — Но сначала я хочу спросить, заметил ли кто-нибудь из вас, как он некоторое время назад стоял в стороне у лотка с молодой картошкой и пристально смотрел на другого покупателя? А именно, на даму во всем синем, которая нюхала и ощупывала каждое манго, которое было в магазине.
— Да, точно! Я ее заметила! — сказала Лилья. — У нее даже очки синие. Но о том, что он делал, я не думала.
— А я подумал, и сейчас он делает то же самое. — Утес указал на подозреваемого, который стоял у холодильника с селедкой и наблюдал за другим мужчиной, который отошел от лотка с клубникой и поспешил к прилавку с мясом.
— И что тут такого? — спросила Тувессон. — Он просто стоит и смотрит на народ.
— Как я уже сказал, мне кажется, он ищет.
— Да, и мы это уже слышали. Вопрос в том, что он…
— Жертву, — отрезал Утес. — Он ищет следующую жертву.
В один миг атмосфера в кабинете изменилась. Никто из них не сказал ни слова, повисла абсолютная тишина. Фабиан и все остальные пытались проанализировать увиденное, приходя к осознанию того, что, возможно, в теории Утеса действительно что-то есть.
— Но подождите, — наконец сказала Тувессон. — Зачем ему искать свою жертву?
— Ладно, скорее не «искать», а «выбирать» — так будет точнее.
— Искать, выбирать, какая разница? — пожала плечами Тувессон. — Леннарт Андерссон ведь стоит за прилавком с мясом. Надо просто подойти туда, и он сразу его увидит.
— Я хотел сказать, что он пока еще не осознает этого. Я не думаю, что в тот момент он уже решил, кто это будет. — Утес вылил последние капли кофе из термоса себе в чашку. — Кроме того, Леннарт встанет за прилавок не раньше чем через три с половиной минуты. А теперь взгляните на это. — Он кивнул в сторону видеозаписи, на которой мужчина все еще стоял у холодильника. — Сначала я думал, что он стоит и выбирает, какую селедку взять. Но он занят отнюдь не этим. Он смотрит не на банки с рыбой, а на мужчину в белых шортах, который стоит рядом вместе со своим сыном.
— Подождите, разве это не Эрик Якобсен? — Тувессон повернулась к Фабиану, который кивнул.
Без сомнения, это был Якобсен и его сын Рутгер, по-видимому, совершенно не подозревавшие, что они рискуют стать следующими жертвами преступника. Значит, их пути пересеклись не только в деле Молли Вессман, но и в этом.
— Если все так, как ты говоришь. Что он там, чтобы выбрать новую жертву, — сказала Тувессон. — Что же тогда заставило его в конце концов выбрать Леннарта Андерссона, а не кого-то другого?
— Хороший вопрос. Честно говоря, понятия не имею. Может быть, ему просто кто-то из них не понравился или раздражал, откуда мне знать?
— Скорее я думаю, у него есть план того, как должно пройти само убийство, — сказал Муландер как раз в тот момент, когда подозреваемый достал что-то из правого кармана. Это что-то блеснуло на свету, прежде чем он закрыл предмет ладонью. — И на этом видео он просто ходит и ищет наиболее подходящую жертву.
— Тогда ему, вероятно, следует поискать у прилавка, а не во всем магазине, — сказала Тувессон.
— Или он просто ищет кого-то, кто сильно отличается от других жертв, — сказал Утес.
Тувессон кивнула.
— Фабиан, что скажешь?
Фабиан в этот момент думал о том, что подозреваемый только что вытащил что-то из кармана, но успел лишь повернуться к Тувессон, когда вмешалась Лилья.
— Минуточку, вы видите то же, что и я? — Она указала на подозреваемого, чья правая рука слегка дрожала. — Выглядит так, как будто он стоит и… играет в карманный пинг-понг.
— К сожалению, не думаю, что ему так уж весело, — сказал Утес. — Мне кажется, у него что-то вроде нервного тика. На видео он делает так несколько раз, и тогда можно увидеть, что рука свободна и не находится в штанах.
— Но, Утес, если я правильно тебя поняла… — вставила Тувессон. — Ты хочешь сказать, что он ходит по магазину и выбирает себе жертву совершенно без какого-либо мотива?
— Да, похоже на то. — Утес повернулся к Фабиану: — И это именно то, о чем ты говорил, верно? Что нет никакого мотива.
Фабиан кивнул, хотя даже для него самого это звучало странно. Но другого объяснения он найти не мог.
— Я просто не понимаю, зачем ходить по торговому центру и лишать жизни какого-то совершенно незнакомого тебе человека без какой-либо причины, — сказала Тувессон.
— Может быть, потому, что он думает, что это весело, и получает от этого удовольствие. По крайней мере, ты сказал именно так. — Фабиан повернулся к Муландеру.
— Я? Нет, когда я мог такое сказать? — Муландер покачал головой.
— Хорошо, но ведь сам выбор все равно должен был быть сделан каким-то образом. Есть мотив или нет. Я имею в виду, это же не могло быть случайностью.
— Как знать. Почему бы и нет? — сказал Муландер.
— Потому что что-то, очевидно, заставляет его выбирать эту жертву, а не другую, и если мы сможем понять, как это происходит, мы сможем выяснить, кто следующий. Что скажешь, Фабиан? Ты сегодня необычайно молчалив.
— Правда? — спросил Фабиан, в то время как его мысли снова вертелись вокруг того, что подозреваемый держал в руке на записи с камер наблюдения. Может, разгадка именно в этом?
— И ты туда же. — Тувессон повернулась к Лилье, которая сидела с полуоткрытым ртом и смотрела прямо перед собой. — Ты тоже давно уже молчишь. — Она наклонилась вперед и помахала рукой перед лицом Ирен. — Эй, я с тобой разговариваю.
Лилья пришла в себя, но повернулась не к Тувессон, а к Утесу.
— Ты можешь еще раз прокрутить запись?
— Конечно. С самого начала или…
— Нет, с того момента, когда он стоит у холодильника и поворачивается к мужчине с бородой.
— Конечно. Нет проблем. — Утес отодвинул ползунок, после чего запись начала воспроизводиться с того места, когда подозреваемый обернулся и посмотрел на человека позади себя.
— Остановись и увеличь его лицо.
— Ирен, я знаю, что ты имеешь в виду. Но это не поможет. Я уже пытался. — Он наклонился к своему открытому ноутбуку, навел курсор мыши на нужное место и увеличил лицо подозреваемого, которое было наполовину скрыто тенью под надвинутой на глаза кепкой. — Здесь, конечно, видна часть лица, и мне кажется, он откуда-то из Азии, но не больше…
— Это он, — Лилья встала. — Это он. Я его узнала.
— Кто «он»? — спросила Тувессон. — О чем ты?
— Он был у меня на допросе всего полторы недели назад.
Слейзнер только достал отмычку и собрался вставить ее в замок квартиры в Вальби недалеко от Копенгагена, как его телефон издал сигнал о том, что получено электронное письмо.
Разумеется, он позволит им провести это обновление на своем телефоне. Но он хочет сделать это, когда будет удобно
Слейзнер сунул телефон в карман и принялся орудовать отмычкой в замке. Прошло по меньшей мере сорок лет с тех пор, как он в последний раз пользовался отмычкой. И все же это было как будто вчера: маленький мальчик опустошает все свои копилки и обменивает мелочь на немецкие марки перед путешествием по Европе.
У него был план тайно купить нож-стилет. Не для того, чтобы использовать его. Он просто держал бы его в кармане и периодически вынимал, чтобы убедиться в том, что он работает. В Карлсруэ ему наконец-то удалось избавиться от родителей, и он нашел магазин с самой большой коллекцией ножей, которую он когда-либо видел. У них были не только стилеты, метательные ножи и мачете. У них даже были керамбиты, его самый любимый вид ножей.
Но внезапно он увидел на витрине отмычку, конечно же, купил ее и, вернувшись домой из отпуска, чувствовал себя королем: в кармане у него словно была волшебная палочка. На протяжении большей части своего детства и юношества он был способен открыть практически любую дверь. Наведаться к соседям, у которых дома всегда были сладости, а иногда даже наличные. К девушке, когда таковая у него имелась, чтобы порыться в ее вещах. Или вечером в учительскую, чтобы списать вопросы к завтрашней контрольной.
Но однажды сосед поймал его с поличным, когда Ким рылся в самом дальнем ящике шкафа, в котором соседи хранили свои сбережения.
После нескольких сильных затрещин ему был предоставлен выбор. Либо они идут и рассказывают обо всем его отцу, как только тот вернется с работы, либо расстегивают ширинки и спускают штаны. Выбор был очевиден, даже несмотря на то, что еще в течение нескольких месяцев после этого он чувствовал себя грязным.
С тех пор он больше никогда не пользовался отмычкой. До этого момента. Но это было похоже на езду на велосипеде. Если вы однажды научились, то уже никогда не разучитесь.
Замок щелкнул, и он смог осторожно открыть дверь, чтобы войти в маленькую квартирку и прикрыть ее за собой.
На двери было написано
Теперь этот вопрос был решен. Все получилось именно так, как ему надо было, и хотя он все еще чувствовал некоторое беспокойство по поводу того, чем занималась Дуня, оно уже было не таким сильным и не занимало все его мысли. Он вернул себе контроль над ситуацией, он снова был в игре, он был игроком, с которым нужно считаться, а ведь он так долго сидел на скамейке запасных.
Как он и подозревал, китаец был рабом концерна «TDC». Добрый друг Кима генеральный директор компании Стиг Полсен без возражений предоставил ему доступ к спискам сотрудников. Через полтора часа он нашел уродливую морду поклонника слонов, чей настоящий домашний адрес был вовсе не на улице Блогардсгаде, а в Вальби, на улице Сильвиавей, дом 22, четвертый этаж.
Он прошел в маленькую, но симпатичную кухню и отметил, что в квартире не было ванной, потому что душевая кабина стояла рядом с раковиной. Обстановка была как в студенческой общаге, но если тебе двадцать лет и ты веришь в мир во всем мире, то такая квартира покажется даже милой. Однако если ты взрослый толстый китаец, который фанатеет от слонов и ездит на электрическом моноколесе, то выглядело это уже весьма жалко и ущербно.
Он надеялся, что именно здесь и живет Дуня. Что они на время поменялись квартирами: она и придурок китаец. Тогда эта давняя история наконец-то закончится так, как она того заслуживает. Но он не увидел следов Дуни. Ни брошенной в кучу одежды на полу, ни грязной посуды, ни старого мусора. Наоборот: здесь был порядок, и каждая вещь находилась на своем месте. Например, несколько баночек с чаем, которые не только стояли идеально ровно у стены на кухне, но еще к тому же располагались в алфавитном порядке.
Он не мог объяснить почему, но внезапно почувствовал себя немного лучше после того, как поменял местами банки с надписями
Везде виднелись подносы с обгоревшими палочками с благовониями, и это можно было считать еще одним признаком того, что Дуня явно не жила здесь. Он, конечно, не был до конца уверен, но очень удивился бы, если бы она оказалась любительницей благовоний.
Он оказался в тупике. Нужно было это признать. Он уже решил сдаться и уйти из квартиры, когда, выходя из гостиной, заметил рюкзак кричащей неоновой расцветки, который лежал на кресле в дальнем углу.
Это был один из самых безвкусных рюкзаков, которые он когда-либо видел, и именно поэтому он вспомнил, что заметил его однажды, когда просматривал записи с камер наблюдения офиса Данскебанк в Мальмё, в котором Дуня снимала деньги. Тогда он висел на плече у худого индийца, который помогал ей в банке. Значит, это он жил здесь.
Наконец-то все встало на свои места, и он сразу почувствовал, как хорошее настроение возвращается к нему. Таким образом, китаец был в контакте с индийцем, который, в свою очередь, был в контакте с Дуней, а это означало, что он еще на шаг приблизился к ней.
На шаг ближе к концу всего этого кошмара.
Он просмотрел содержимое рюкзака и заметил, что в нем, к сожалению, не было денег, а только продолговатый пакет с благовониями и папка с документами, которую он достал и открыл. В ней лежало несколько плохого качества и в некоторых случаях сильно размытых снимков, сделанных в квартире.
Его квартире.
Лилья рылась в своих папках и кучах документов, разных бумажек, которые лежали стопками прямо на полу, когда Утес вошел в ее кабинет вместе с Тувессон и Муландером, каждый с чашкой свежесваренного кофе в руке.
— Кстати, а куда делся Фабиан? — Утес повернулся и выглянул за дверь.
— Он вынужден был уехать и вернется только завтра, — сказала Тувессон и закрыла дверь.
— Уехать? Он не может просто взять и уехать сейчас, когда у нас расследование в самом разгаре…
— У него есть на это свои причины, — перебила его Тувессон и повернулась к Лилье: — Как успехи?
— Он должен быть где-то здесь. — Лилья одной рукой вытащила из стопки папку с документами, а другой поддержала так, чтобы ее содержимое не вывалилось на пол. — Я же знаю, что он здесь.
— Он должен навестить сына, который находится под арестом в Хельсингёре, — сказал Муландер.
— Теодор? Он арестован? Что ты такое говоришь? — Утес повернулся к Муландеру. — За что?
— Разве ты не слышал? Он был арестован по делу Лиги…
— Он ездил туда, чтобы дать показания, это все, что нам известно, — перебила его Тувессон. — Ирен, ты не могла бы просто взять и рассказать нам, что ты ищешь?
Не отвечая, Лилья быстро просмотрела первые документы в папке, прежде чем бросила ее прямо на пол и начала бить себя по лбу ладонью.
— Ирен, мы все очень заняты.
— Точно! — Лилья поспешила к заваленному папками и другими вещами столу. — Вот. Вот он. — Она протянула папку с надписью
Тувессон открыла ее и внимательно посмотрела на распечатку отсканированных водительских прав. — Понтус Хольмвик. И кто же это?
— Он был здесь, у меня на допросе. Его машина засветилась на одной из записей с камер наблюдения в Бьюве, она была припаркована буквально в двух шагах от прачечной, где был убит Муниф Ганем. Я думаю, что на записи даже видно, как машина уезжает оттуда примерно через полчаса после убийства.
— Он азиат?
Лилья кивнула и повернулась к Утесу.
— Разве ты его не помнишь?
Утес покачал головой.
— Нет? Это же ты велел мне допросить его.
— Да ладно?
— Да, когда Астрид была в реабилитационном центре, а ты заменял ее. Ты даже приходил сюда в самый разгар допроса. Я не понимаю, как ты мог это забыть? Ты же только что опознал Ассара Сканоса.
— Точно, ты сказала, и я сразу вспомнил! — Утес просиял. — Я хотел допросить каждого, кто вел себя хоть немного подозрительно. А ты, мягко говоря, злилась и была против всей этой затеи.
— Ты был прав. А я ошибалась. Мы можем сейчас не говорить об этом и просто двигаться дальше?
— Не то чтобы это было так уж важно. — Муландер подошел к остальным. — Но на самом деле это я обратил внимание на эту машину, и, если правильно помню, я проверил номер и узнал, что машина была взята в аренду, что сделало ее еще более интересной.
— Совершенно верно. В «Херц», на улице Густав Адольфсгатан в Середсити.
— Густав Адольфсгатан? — Тувессон повернулась к Муландеру: — Не там ли, неподалеку от улицы Карла Крукса, ты определил местонахождение Сканоса по его номеру телефона?
— В любом случае, это недалеко оттуда.
— Вы хотите сказать, что Понтус Хольмвик и Ассар Сканос контактировали друг с другом? — спросила Лилья.
— Это также может быть совпадением, — пожала плечами Тувессон. — Но давайте поищем по его номеру социального страхования и посмотрим, сможем ли получить адрес.
Лилья села за компьютер.
— Его номер 790825–3324, — продолжала Тувессон.
Лилья ввела цифры, но снова быстро подняла глаза от экрана.
— Нет никого с таким номером.
— Странно. — Утес подошел к ней, чтобы увидеть все своими глазами. — Разве в «Херц» не должны были обнаружить это, как только они забили номер в свою систему?
— Это было бы логично, — сказал Муландер. — Но, честно говоря, мы ведь тоже его не проверили.
— Это моя вина, — сказала Ирен.
— Скорее всего, они заполняли бумаги от руки, и поэтому с номером проблем не возникло. — Муландер взял папку и просмотрел ее. — Кроме того, не многие способны отличить поддельные водительские права от настоящих.
— Думаешь, эти его права — подделка? — спросила Лилья.
— А что это еще может быть с таким номером? Лучший способ — кинуть их на рабочий стол с высоты нескольких дециметров и послушать, как они будут падать.
— Что послушать?
— Пластик, он бывает разный. В настоящих правах он звучит более твердо, что ли.
— Поддельные они или нет, но ты должна была каким-то образом связаться с ним, — сказала Тувессон.
— Да, я позвонила в компанию «Херц», где мне дали его имя и номер телефона. — Лилья ткнула пальцем в свои записи. — Это написано вот здесь.
Тувессон, Утес и Муландер обменялись взглядами.
— Вы хотите сказать, что я должна позвонить ему еще раз?
— Нет, уж лучше определить его местоположение и позволить специальному отряду окружить его. Что скажешь? — обернулась Астрид к Муландеру.
— Конечно, мы можем это сделать. Но не ждите, что это что-то даст. Учитывая все то, в чем он преуспел до сих пор, мне кажется, он избавился от этой сим-карты сразу после допроса Ирен. Кроме того, меня ждет осмотр места убийства, который займет несколько часов.
— Хорошо, но, как только у тебя будет время, я хочу, чтобы ты хотя бы попробовал. — Тувессон повернулась к Лилье: — Когда ты его допрашивала, как он объяснил, почему в это время находился в Бьюве?
— Он делал фотографии для разных фонов или что-то в этом роде. — Лилья взяла папку и стала просматривать свои записи. — Точно, вот оно. «ПэтФрэйм». Как я поняла, люди присылают фотографии своих домашних животных, а он вырезает их и накладывает на новый фон.
— И берет за это четыре тысячи крон, — сказал Муландер, не отрывая глаз от мобильного.
— Ты нашел его сайт?
Муландер кивнул.
— Как и следовало ожидать, здесь нет ни данных об ИП, ни адреса, ни телефона. Единственное, что я вижу, — электронный адрес с доменом его сайта.
— Может быть, мы сможем отследить его по платежам, — сказал Утес.
— Согласно информации на его сайте, он использует наложенный платеж, что затрудняет поиск, потому что мы не знаем, на какое имя он отправляет посылки. Лучше всего было бы, если бы у нас был доступ к самой учетной записи электронной почты, и мы могли бы сделать поиск в обратном направлении через клиентов.
— Это займет не меньше недели, — сказал Утес. — Вопрос в том, сколько новых жертв и расследований у нас появится за это время. Я предлагаю объявить его в розыск.
— Тогда мы рискуем, что он покинет страну и просто исчезнет навсегда, — сказала Тувессон. — Не знаю, как у вас, но у меня такое чувство, что мы очень близки к разгадке.
— Ну как близки… — сказал Муландер. — У нас есть его лицо и поддельный номер социального страхования. И это все.
— Я поговорю об этом с Хегсель, посмотрим, что она скажет. Но я буду очень удивлена, если она не согласится со мной в том, что лучшее, что мы можем сделать сейчас — это держать все в тайне и не объявлять его в розыск. — Тувессон собралась уходить.
— Еще кое-что, прежде чем мы закончим. — Утес повернулся к Лилье: — Тот сосед в твоем подъезде, как его звали?
— Какой сосед?
— Ну, тот, что живет рядом с тобой, чья фамилия нам обоим показалась знакомой, но мы оба не могли вспомнить, откуда ее знаем.
— А, ты про это… П. Милвох, с «х» на конце. Почему ты об этом вспомнил?
— Буквы те же, только в другом порядке.
— Что? — Лилья переводила взгляд с Утеса на остальных и обратно.
— Да, П. Милвох и П. +++++Хольмвик.
— А, ты про фотографа?
— Да. — Утес подошел к доске на одной из стен, написал две фамилии друг над другом и провел линию между каждой буквой, все совпадало.
Лилья посмотрела на эти фамилии так, словно не могла поверить, что это правда. Но они действительно совпадали по всем буквам. Утес был прав. Каждой букве соответствовала такая же в другом слове. «Х» в одной фамилии совпадала с «х» в другой. То же самое касалось «л», «м», «в».
Как бы сильно они ни хотели этого, это не могло быть простой случайностью.
Гертруда Муландер ясно дала понять: ни при каких обстоятельствах она не хотела ни встречаться с ним, ни вообще выходить на контакт. Фабиан, конечно, понимал, почему она так себя ведет. Ведь это он пришел к ней со своими вопросами, которые перевернули с ног на голову весь привычный уклад ее жизни. До этого она жила в убеждении, что все идет как надо, а теперь ей вдруг пришлось осознать, за кого она когда-то вышла замуж и прожила столько лет вместе.
Сейчас она болела, лежала в постели, а он снова собирался непрошеным гостем явиться к ней домой. Возможно, это был его шанс, может быть, даже самый последний из всех шансов. Он должен дать ей понять, что она больше никогда не будет в безопасности в собственном доме. Что ей нужно уезжать оттуда как можно скорее. Поэтому он ушел из полицейского участка на час раньше, чем было запланировано.
Что касается Ингвара Муландера, то он наверняка не забывал поглядывать на специальный экран, который показывал местоположение машины Фабиана, и скорее всего, также отслеживал положение его телефона. Поэтому Фабиан припарковал машину у дома, оставил телефон в бардачке и попросил Соню чуть позже сесть за руль и доехать до парома. Сегодня они должны были впервые отправиться к Теодору в Хельсингёр.
Сам он пошел пешком до Коппармеллеплацен, где сел на автобус № 2, чтобы через двадцать пять минут выйти у Рамлеса Брунн. Он пошел по рельсам, миновал ресторанчик «Рамлеса Вок-Экспресс», на веранде которого он чуть больше недели назад столкнулся с Гертрудой, как раз когда слушал рассказ ее соседа об убийстве его жены, Инги Дальберг.
Это было самое неподходящее время для их встречи, и Гертруда сразу же узнала, что расследование возобновлено. Она, конечно, удивилась тому, что ни она, ни ее муж ничего об этом не слышали. С того момента это был лишь вопрос времени, когда Муландер узнает о том, что происходит.
Улица Линдхульцгатан находилась всего в нескольких сотнях метров, и когда он завернул за угол, то увидел, что у него осталось всего двадцать минут, прежде чем он должен будет вернуться в город, чтобы встретиться с Соней.
Фабиан прошел к дому и сразу заметил, что ни машины, ни велосипеда Гертруды перед ним не было. Оказавшись у входной двери, он позвонил в звонок и немного подождал. Может быть, она спала. Он перегнулся через перила крыльца к кухонному окну. Свет в кухне был выключен. При этом не было видно ни остатков еды, ни тарелок, ни стаканов. Ничего. Раковина была идеально чистой, она так блестела, что в нее можно было смотреться как в зеркало.
Гертруда относилась к тому типу домохозяек, которые содержат дом в идеальной чистоте. Вероятно, она была одной из последних в своем поколении. И все же было в этом что-то такое, что заставило его обратить внимание на чистую, как в рекламе, кухню, натянуть кожаные перчатки и вытащить связку ключей, которые он очень давно нашел в ящике стола Хуго Эльвина.
Он уже знал, к каким замкам подходят три из них, это означало, что остальные четыре все еще были под вопросом. Два из них были помечены зеленой тканевой лентой с написанным от руки вопросительным знаком. Два других обозначены белой лентой с нарисованной рыбой на одном и шестизначным кодом
Ключ без проблем проскользнул в замок. По крайней мере, поначалу. Фабиан попытался вставить его до конца, что после нескольких активных попыток наконец удалось сделать. Повернуть ключ, однако, не получилось. Он попробовал сделать это в обе стороны, то с большей, то с меньшей силой. Важно было не сломать ключ. Второй ключ с белой пометкой вообще не подошел, то же самое касалось ключей с зелеными маркировками.
Он наконец сдался и пошел к задней части дома, потом вверх по деревянному настилу мимо гриля, который в духе Муландера стоял накрытый специальной тканью рядом с садовыми стульями, прислоненными к столу на случай, если начнется дождь.
Никто в этом доме не полагался на волю случая. Все было в порядке и под контролем. Электрический гул, который внезапно послышался у него под ногами, заставил его инстинктивно схватиться за пистолет, но потом он понял, что это роботизированная газонокосилка, которая выезжала из своего специального места для зарядки под нижней ступенькой настила.
Он подошел и встал у двери на террасу, заслонив руками лицо, чтобы заглянуть внутрь. Гостиная выглядела как обычно. Ковер, мебель, занавески — все было бежевого цвета, на стенах безвкусные картины с изображениями птиц и засушенные цветы.
Здесь ключ с белой пометкой и шестизначным кодом без проблем проскользнул в замочную скважину и так же легко провернулся. Оказавшись внутри, он осторожно закрыл за собой дверь и прислушался. Его встретила тишина.
На одной из стеклянных полок в шкафу стояла коллекция хрустальных сов Гертруды, в точности так, как и тогда, когда он был здесь в последний раз. Среди них он увидел сову с прослушивающим устройством Эльвина. Во многих отношениях это было слишком очевидное место, ведь речь шла о прослушке в доме опытного криминалиста. С другой стороны, коллекция сов была целиком и полностью в ведении Гертруды, поэтому Муландеру и в голову не приходило посмотреть на эту полку.
Он прошел в сторону спальни и тихонько постучал в закрытую дверь, раздумывая, что скажет в случае, если там кто-то есть. Но после того как в очередной раз ответом ему была одна лишь тишина, он нажал на ручку и открыл дверь.
Он не знал, чего еще ожидать, скорее всего, она просто спала в своей постели. Но кровать была заправлена, а подушки разложены на ней аккуратно, как в гостинице. На стуле в углу не было брошенной одежды. Нигде не было видно ни носовых платков, ни стаканов с водой, ни таблеток. Гертруды здесь тоже не было.
В послании она недвусмысленно написала, что находится дома и лежит в постели. Была ли она где-то в другой комнате или все это было просто… Может, на самом деле ему отвечал Муландер? Неужели он взял ее телефон и во время совещания сидел напротив и набирал ответ, чтобы никто не узнал, что ее нет?
Здесь, бесспорно, была проведена большая генеральная уборка.
Он подошел к той стороне кровати, которая, судя по всему, принадлежала Гертруде, и выдвинул ящики тумбочки. Сначала верхний, потом нижний. Оба были пусты. То же самое с комодом и двумя платяными шкафами на ее стороне комнаты. Везде было пусто, одежды не было. Пахло моющими средствами, и когда он провел указательным пальцем по дну шкафа, он не увидел на нем ни малейшей пылинки.
Неужели он таким образом удалил ее из своей жизни? А теперь ходил как ни в чем не бывало? Как будто ее никогда и не существовало. Но когда он успел это сделать? Не прошло и полутора суток с того момента, как они поссорились в гостиной, и, по словам Муландера, он провел всю ночь в лаборатории полицейского участка.
Судя по записи, Ингвар был в шоке и ярости от того, как много знала Гертруда. Это делало менее вероятным тот факт, что у него имелся тщательно продуманный план того, что он будет с ней делать, и ему пришлось импровизировать.
Фабиан подошел к второй тумбочке, на которой лежал старый учебник физики, знакомый ему еще со школьных лет. Между страницами торчал листок бумаги, он пролистал до страницы, на которой, вероятно, остановился коллега. Это была середина главы по электротехнике со множеством блок-схем, формул и различных расчетов на каждой странице. На полях было несколько строк, написанных от руки.
Несомненно, это был почерк Муландера.
Но что именно означали эти записи, понять было крайне сложно.
Может ли это иметь какое-то отношение к его плану по поводу Гертруды?
Он выбежал из спальни и стал открывать все двери, какие только мог найти. Дверь в небольшую кладовку, в которой было полно зимней одежды, обуви и чистящих средств, в гостевой туалет со старым мылом в мыльнице на магните рядом с раковиной, а также в небольшой кабинет, который был совмещен с гостевой комнатой, с кроватью, письменным столом и стационарным компьютером.
Внизу в подвале располагались котельная и прачечная с большим входом прямо из сада. Кроме стиральной машины и сушилки там была раковина, которая была так же вычищена до блеска, как и все остальное в доме. На крючке висела пара грубых забродных штанов для ловли рыбы нахлыстом, а на полках вдоль одной из стен располагалась внушительная коллекция вин.
Последняя дверь в подвале была сделана из металла и не имела ни ручек, ни замочной скважины.
— Ау! Гертруда, ты здесь? — крикнул он и забарабанил в дверь что есть силы. — Это Фабиан! — Он прижал ухо к холодной металлической поверхности, но ничего не услышал.
Но в стене за ним с правой стороны он обнаружил небольшое отверстие, и когда осторожно просунул в него палец, то понял, что там есть люк, который можно открыть. Там внутри был спрятан кодовый замок с цифрами от 0 до 9.
Он вытащил ключ с шестизначной последовательностью цифр, и после того как ввел код, послышалось легкое жужжание, металлическая дверь отодвинулась в сторону и исчезла в стене. Помещение внутри напоминало небольшой музей, полный стеклянных витрин и разных полок.
Два года назад он был здесь. Муландер и Гертруда пригласили каждого сотрудника отдела со своей второй половинкой на барбекю, несмотря на то, что они плотно занимались расследованием, которое требовало от них все больше сил. В тот раз Лилья показала ему этот подвал, дверь маленького музея была открыта. Здесь было все: от разных пистолетов и ножей до маленьких стеклянных бутылочек с ядовитыми веществами. Она даже показала ему коллекцию деформированных пуль, которые настигли своих жертв.
Он открыл встроенную морозильную камеру, которая была заполнена различными банками, маленькими прозрачными пластиковыми пакетами и прочим, все они были помечены разными цифрами и буквенными кодами.
По словам Лильи, все эти предметы остались от завершенных расследований. Ирен считала, что именно эта особая тяга к коллекционированию наряду с занудством и дотошностью делали Муландера таким талантливым криминалистом. В этом, конечно, что-то было, хотя это также могло объяснить тот факт, почему он стал серийным убийцей.
Потребовалось бы несколько часов, чтобы осмотреть все хранящиеся здесь предметы, но сейчас речь шла о Гертруде. К сожалению, ее здесь не было, и, насколько он мог видеть, ее следов здесь тоже не имелось.
Он опоздал. Он чувствовал это. Вопрос был только в том, как Муландеру удалось незаметно вытащить ее тело из дома. Если он это сделал.
Гараж. Почему он не подумал о нем?
У него в голове возникли картины одна страшнее другой. Что бы Муландер ни сделал с женой, это точно происходило в гараже. Именно там у него была мастерская. Именно там хранились все его инструменты, и именно там он мог спокойно работать до поздней ночи.
Он поспешно вышел из помещения и поднялся по лестнице, прошел через гостиную к двери во внутренний дворик. Перед глазами у него возникла картина: Муландер загоняет машину внутрь гаража, чтобы без свидетелей погрузить в багажник черные мешки для мусора с частями тела.
Заперев за собой дверь, он поспешно прошел по настилу, потом спустился на лужайку, где все еще косила траву газонокосилка. Боковая дверь в гараж оказалась незапертой, и, как он и предполагал, там стоял потертый верстак с тисками. Там также были пилы, молотки и плоскогубцы, все они висели на предназначенных для них крючках, а на одной полке лежала дрель рядом с циркулярной пилой и несколько рулонов черных полиэтиленовых мешков.
Но никаких следов крови он не увидел. Ни на верстаке, ни на полу под ним, ни на разного диаметра дисках от пил. Нигде он не нашел ни одного высохшего пятна крови. На верстаке у катушки с белым электрическим кабелем лежал сложенный пополам лист бумаги. Он подошел к нему, развернул и начал читать.
Только когда он опустился на колени и начал протирать плинтус, понял, насколько тот грязный. Что он уже вовсе не белый, а весь в пятнах. Он хотел, чтобы вокруг были чистота и порядок.
Он где-то прочитал однажды, что, как бы странно это ни звучало, пол, а иногда и унитаз были на самом деле самыми чистыми в доме. Самыми грязными и к тому же чемпионами по количеству бактерий на них были, по-видимому, мобильный телефон, пульт от телевизора и клавиатура компьютера, а уже за ними следовали в списке плинтуса.
Ночная миссия в некотором смысле тоже была уборкой. Все прошло, как он и планировал, так что он наконец снял этот камень с души. Миссия была выполнена, и предыдущее фиаско, можно сказать, полный провал, теперь не было открытой воспаленной раной. Она была продезинфицирована, как следует промыта и со временем должна превратиться в красивый шрам.
Уже завтра снова наступит время для нового задания, но он не чувствовал никакого напряжения. Большая часть была под контролем. Сегодня утром он достаточно быстро преодолел свое обычное расстояние в бассейне и впервые смог уложиться в два часа. Он даже заказал резиновую лодку с подвесным мотором, закупил припасы и упаковал большую часть снаряжения.
Но не бывает так, что везет во всем. Внезапно очнулся дверной звонок в прихожей и начал звонить. На этот раз он даже не вздрогнул. Та женщина-инспектор теперь бывала здесь так часто, что было бы удивительно, если бы она не пришла и не позвонила и сегодня тоже.
Это начинало раздражать. Вся его гармония и сосредоточенность, над которыми он так долго работал, чтобы продолжать двигаться вперед, были разбиты на мелкие кусочки этим действующим на нервы звуком. Если бы только он мог забить на это… Пусть бы звонила себе! Но у него не получалось забить. Назойливый сигнал мешал ему думать. Он даже не мог закончить отдраивать чертов плинтус.
Может быть, стоило покончить с этим раз и навсегда. Можно было без проблем просто открыть дверь, впустить ее, выслушать, и совершенно спокойно избавиться от нее одним из способов, который выберут кости.
Времени было не так много, так что сначала нужно получить ответ «да» или «нет» на вопрос: позаботиться об этом сейчас или оставить все как есть? Он снял перчатки, достал одну из шестигранных костей, которые всегда лежали у него в кармане, потряс кубик в руках и бросил на пол.
Вместе с единицей и двойкой это означало «да», это не могло не радовать: кости снова были заодно с ним. Теперь оставалось только решить, как все будет сделано, тогда ему останется только открыть дверь. Он бросил кости еще раз, чтобы выяснить, в какой категории следует продолжать. Как всегда, нечетные числа означали
Список различных видов оружия, пронумерованных от одного до двенадцати, он знал наизусть, поэтому мог сразу же приступить к броску, который определит, использовать ему одну или две кости.
Значит, надо продолжать использовать один кубик, и под назойливый сигнал дверного звонка он взял его, потряс в сложенных ладонях, а потом снова бросил на пол и не сводил с него взгляда, пока он в какой-то момент не остановился.
Кости сделали свой выбор, к тому же весьма продуманный. Он будет использовать веревку, которая была идеальным оружием, учитывая то, что он находился дома в квартире. Она не сможет ни закричать, ни издать других звуков. Не будет никаких брызг крови или другой грязи теперь, когда он так хорошо прибрался. Кроме того, он уже купил веревку и упаковал ее вместе с остальным снаряжением, которое должен был взять с собой этой ночью.
Он точно знал, в каком отделении сумки она лежит, и ему понадобилось не больше нескольких секунд, чтобы достать ее и выйти в коридор.
Посмотрев в глазок, он пришел к выводу, что она выглядит более подтянутой, чем он помнил ее во время допроса. Так что не было никаких причин ждать, надо было как можно скорее втащить ее в квартиру и сбить с ног, прежде чем она успеет понять, что произошло.
Он положил веревку на пол так, чтобы ее можно было легко достать, когда придет время. Затем повернул несколько замков и открыл дверь. Но он не успел сделать и полшага и поднять руку, чтобы схватить ее за куртку, когда мозг уже обработал увиденное настолько полно, чтобы он понял, что перед ним совсем не тот человек, которого он ожидал увидеть.
— О боже. Значит, вы дома, — сказала женщина, стоявшая перед ним. — Я уже как раз собралась уходить. — Она была такого же роста и с такой же прической, как у той женщины из полиции. Но это была не инспектор, а почтальон с широкой улыбкой и большой коробкой.
— Что ж, хорошо, что вы этого не сделали, потому что я очень ждал эту посылку. — Он взял длинную узкую коробку, испытывая одновременно и облегчение, и разочарование.
— И подпись здесь, будьте добры.
— Да, конечно. Без проблем. Никаких проблем. — Он улыбнулся ей и расписался.
— Желаю вам хорошего дня.
— Спасибо, день точно будет хорошим. Особенно с этим. — Он поднял коробку, еще раз улыбнулся ей и попятился в квартиру.
Заперев все замки, он снял упаковку и открыл коробку. После этого взялся за рукоять, чтобы осторожно вытащить сверкающий меч и изучить его во всю длину.
Кошельки, телефоны, ключи. Даже небольшой пакетик, в который Соня положила любимые конфеты Теодора, все это они были вынуждены оставить на контроле безопасности в датской тюрьме. О чем они думают? Что они добавили в конфеты наркотики и спрятали в них ключи, которые подходят к любому замку?
С того момента, когда они сошли с парома в порту Хельсингёра, это ощущение не покидало их. Ощущение, что все было против них. Осуждающие взгляды охранников, которые отказывались понимать по-шведски, когда он спрашивал, действительно ли им необходимо снимать одежду и проходить досмотр. Чем дальше они заходили в здание, тем сильнее становились удары закрывающихся за ними решетчатых дверей. Голубой свет ламп на потолке и звуки их шагов, которые эхом разлетались по одному коридору за другим, пока их провожали к месту встречи с сыном.
То, что их сын провел целые сутки в этих стенах, было почти невозможно осознать. Тревога, должно быть, одолевала его, когда он лежал там и пытался заснуть на жесткой койке в камере, которая, конечно, была не больше трети его комнаты дома на Польшегатан.
Еще хуже обстояли дела с внезапным решением продлить срок содержания под стражей и не отпускать его домой до окончания суда. Решение, которое было принято без каких-либо объяснений, кроме того, что они якобы имели серьезные основания для дальнейшего содержания его под стражей.
А ведь он был так уверен в том, что делал… Он был убежден, что абсолютно прав. Уверен в том, что правда была единственным путем, которым можно идти, и больше ничего не имело значения. Теперь он уже не знал, было ли все сделано правильно или нет. Может, все это было ошибкой? Что, если бы он послушался первых протестов Сони до того, как она сдалась и приняла его сторону? Или Теодора, который готов был пойти на самоубийство, лишь бы избежать всего этого. Он не знал ответов на эти вопросы и мог только надеяться на лучшее. Что все как-то само собой образуется.
Комната для посетителей, в которую их провели, была обставлена весьма лаконично: диван и кресло в голубую крапинку, круглый стол с четырьмя стульями и кровать с матрасом в полиэтиленовой упаковке. Люминесцентные лампы на потолке. Никаких картин на стенах. Никаких зеркал. Даже ковра на линолеуме не было.
Через шесть минут после назначенного времени дверь отворилась, и Теодора ввели два конвоира. Он смотрел в пол, серая одежда следственного изолятора была слишком ему мала. Еще одна деталь, которая заставила их почувствовать себя плохо. Но хуже всего были наручники. Он прекрасно знал правила, и надевать их на Теодора было явным перебором.
— Зачем вы надели на него наручники?
Один конвоир повернулся к другому.
— Ты понял, что он сказал?
Второй покачал головой.
— Наручники. Зачем они? Он же не убийца.
— Ну, этого мы еще не знаем, не так ли?
— Дорогой, они только делают, что им сказали. — Соня положила руку ему на колено, чтобы он остался сидеть. — Будет только хуже.
— Сообразительная дамочка, — сказал первый и снял с Теодора наручники.
— И аппетитная, — тихо сказал другой.
Фабиан услышал и понял каждое их слово, но так как Соня, казалось, ничего не поняла, он послушался ее совета и позволил ухмыляющимся охранникам покинуть комнату для посетителей.
Теодор сел напротив них, он смотрел на стол. Фабиану захотелось встать, подойти и обнять его. Показать, как сильно он его любит, приободрить и вселить уверенность в том, что все будет хорошо. Но он остался сидеть, боясь нарушить тишину.
— Привет, Теодор, — наконец сказала Соня, наклоняясь вперед. — Как ты? — Она ждала ответа, но его не последовало. — Теодор, дело не в том, что я не понимаю, как тебе сейчас плохо и как вся эта ситуация кажется безумно несправедливой. Мне просто нужно самой осознать, как я все это ощущаю. Как мне больно оттого, что ты заперт в этом месте с охранниками, которые надевают на тебя наручники потому, что ты должен встретиться с нами. Для тебя, конечно, все это намного хуже. Но почему бы тебе все же не поделиться со мной? Как прошла ночь? Получилось ли поспать? — Она подождала, но никакой реакции не последовало.
— То, как они обращаются с тобой, с нами, в целом ведут себя во всей этой ситуации, просто ужасно, — сказал Фабиан. — Но мы сможем пережить все это. Я тебе обещаю. Я позабочусь о том, чтобы ты получил самого лучшего адвоката, и мы сделаем все возможное, чтобы ты вернулся домой как можно скорее. Ты слышишь? Что бы ни случилось, мы всегда будем рядом.
— И еще кое-что, — добавила Соня. — Мы с папой решили, что одобряем вашу с Матильдой идею. Как только ты вернешься домой и все это будет позади, мы купим лодку. — Она повернулась к Фабиану и улыбнулась ему: — Думаю, будет здорово.
Фабиан кивнул и почувствовал, как к нему наконец возвращается энергичность.
— Мы хотим сказать, что ты не одинок. — Он встал и подошел к Теодору. — Ты понимаешь? Мы вместе. — Он наклонился и обнял сына. — Ты, я и мама. — Но он тут же почувствовал, что все происходящее кажется каким-то неправильным, возможно, даже фальшивым. — И всего через несколько недель все это закончится, и мы выйдем в море и поднимем паруса. Холодность, с которой Теодор отреагировал на его объятие, заставила его из чувства самосохранения просто отстраниться.
И тут наконец они увидели реакцию сына. Теодор выпрямил спину и посмотрел в их сторону.
— Думаю, мы закончили, — сказал он. — Вы начинаете повторяться.
— В смысле «закончили»? — воскликнула Соня. — Мы же только что приехали, и у нас осталось больше сорока минут. Или что ты имеешь в виду? Ты хочешь, чтобы мы ушли?
Теодор кивнул.
— И я был бы вам очень признателен, если бы вы оставили меня в покое и больше не приезжали. — Он встал, повернулся к ним спиной и, подойдя к закрытой металлической двери, нажал на кнопку.
— Но, Теодор, что ты такое говоришь? — последовал за ним Фабиан. — Ты не можешь просто взять и уйти, ведь мы приехали к тебе!
— Я не так уж много могу, но именно это сделать имею полное право.
Дверь открылась, и вошел один из охранников.
— Мы закончили, — сказал Теодор.
Мужчина кивнул и надел на него наручники, и все, что Фабиан мог сделать, — только обнять Соню, пока Теодора выводили из комнаты для посетителей.
Назвать это лифтофобией можно было с трудом, но Лилья действительно никогда не любила лифты. Особенно такие вот старые и тесные, которые могут поехать вверх, когда ты меньше всего этого ожидаешь. Но сейчас все уже было решено. Она поедет в лифте, а остальные поднимутся по лестнице, так что единственное, что ей оставалось, — это надеяться, что он сможет преодолеть весь путь до третьего этажа.
Наверху была ее новая квартира, на двери наклеена липкая лента с ее именем. Но она не собиралась идти домой. Отнюдь. Вероятно, пройдет еще много часов, прежде чем она будет готова войти туда.
Она подошла к двери квартиры справа с табличкой
Было совершенно абсурдно, что они разыскивали именно его, ее соседа. Но благодаря необычной фамилии они смогли быстро опознать его, и, даже несмотря на то, что на снимке в паспорте он был с бородой, все сошлись на том, что это тот самый мужчина, который ездил на разведку в «Ика Макси» в Хюллинге.
По данным миграционной службы, он приехал из Китая, ему было предоставлено убежище 9 августа 2010 года. Даже это само по себе было очень необычно. А будучи членом вдохновленного цигуном политического движения «Фалуньгун» он смог претендовать и на статус политического беженца.
Его кошмарная история о том, как он в воскресенье 15 сентября 2002 года был захвачен китайскими властями и отправлен в трудовой лагерь «Масанцзя» в районе Юхонг недалеко от Шэньяна на северо-востоке Китая, по-видимому, произвела немалое впечатление на сотрудников миграционной службы.
Лагерь представлял собой одну из нескольких фабрик живых человеческих органов, где он вместе с тысячами других последователей «Фалуньгун» содержался под стражей и занимался тем, что можно назвать только рабским трудом. Он пробыл там в совершенно ужасных условиях семь лет.
Богатые клиенты на нелегальном рынке органов могли через китайские сайты заказывать внутренние органы, которые затем извлекались у заключенных. За годы своего пребывания в лагере он потерял левую почку. Когда было принято решение продать его сердце и остальные органы, ему удалось выбраться оттуда и бежать из страны, проделав путь до самой Швеции, где ему предоставили гражданство, и он стал называться Понтус Милвох.
Лилья отпустила маленькую кнопку и стала изучать круглый отпечаток на кончике пальца, а тем временем из квартиры доносился мелодичный звонок.
— Как я и думала, — сказала она и обернулась. — Он не открывает.
— О’кей, мы входим, — послышался из темноты голос Утеса, который поднимался по лестнице вместе со слесарем и группой быстрого реагирования из трех человек.
Лилья кивнула слесарю, который уже приготовил дрель и тут же принялся высверливать верхний замок. Тем временем она и Утес надевали бронежилеты, проверяли оружие и готовились войти в квартиру вслед за группой быстрого реагирования.
Не прошло и нескольких минут, как первый замок был взломан, а вскоре и второй, после чего слесарь отступил в сторону, уступив место командиру группы, который, в свою очередь, схватился за ручку двери и нажал на нее, чтобы впустить двух других сотрудников полиции. Но дверь не поддалась, она все еще казалась запертой.
— Что происходит? — Лилья повернулась к слесарю. Пожав плечами, он вернулся к двери. Нехорошо это все. Совсем нехорошо. Они должны были схватить его именно сейчас. До того как он успеет забаррикадироваться вместе со всем своим оружием, взорвать себя и всех остальных или что-нибудь в это роде, один бог знает, на что он способен.
— Странно. Очень странно, — пробормотал слесарь, открывая сумку с инструментами и вынимая сложенную палку с прямоугольным зеркальцем, которую он просунул в щель для почты. — Ну, теперь понятно. Интересно. Очень интересно.
— Вы можете перейти прямо к делу? У нас же не целый день впереди.
Слесарь вытащил зеркало из почтового ящика и повернулся к Лилье.
— Там шпингалеты, которые входят и в верхнюю, и в нижнюю часть дверной коробки.
— И что это значит? Что дверь заперта изнутри?
— Можно сказать и так. — Слесарь кивнул.
— О’кей, — Утес повернулся к остальным. — По крайней мере, мы знаем, что он в квартире.
— Значит ли это, что мы должны выломать всю дверь? — спросила Лилья.
— Не всю. Но ее потом придется менять, и кто будет отвечать за это, оплачивать все…
— Не беспокойтесь об этом, — перебила его Лилья. — Мы берем это на себя. Просто делайте то, что должны, и не думайте о последствиях.
— По крайней мере, это хоть не бронированная дверь, — сказал слесарь, ловко вставляя новое сверло в дрель и начиная сверлить отверстие в середине двери. — Хоть это радует. — Затем он достал сабельную пилу, ввел лезвие в отверстие и выпилил достаточно большую дыру, чтобы просунуть в нее руку и открыть шпингалеты изнутри.
Все это заняло не больше минуты, и вот он смог отойти в сторону и дать спецотряду возможность распахнуть дверь и ворваться в квартиру, затем быстро вошли Лилья и Утес.
Ирен не знала, чего ожидать. Засады. Укрытия из забаррикадированной мебели. Необходимости освобождать заложников, которая не оставит им другого выбора, кроме как отпустить преступника. Но единственным, с чем они столкнулись, была тишина. Тишина, отсутствие мебели, выкрашенный в черный цвет потолок. Такие же черного цвета совершенно голые стены прихожей внушали ощущение, что ничего не будет так, как можно было ожидать.
Члены группы захвата, казалось, испытывали ту же тревогу, потому что продолжили путь в квартиру в тишине и в гораздо более спокойном темпе. Все общение происходило на языке жестов, и, прикрывая друг друга, они обыскивали комнату за комнатой.
Даже в ванной комнате потолок, стены и пол были выкрашены в черный цвет так же, как ванна, раковина и унитаз. Везде было пусто и чисто, чистота была почти идеальной. То же самое касалось кухни. Все было черного цвета, все предметы стояли на своих местах, а раковина, дверцы кухонных шкафчиков и все ручки блестели.
Лилья подошла к балконной двери, которая была заперта изнутри, открыла ее и вышла на черный бетонный пол балкона. Кроме табурета и маленького столика, там ничего не было. Она вернулась в квартиру и присоединилась к Утесу, который был в гостиной. Несмотря на немалый размер и небольшое количество предметов мебели, комната казалась какой-то тесной, человек начинал испытывать что-то типа клаустрофобии, этому способствовали черные стены, черный потолок и черный пол. Даже диван, занавески и обеденный стол со стульями были черного цвета.
— Здесь никого нет, — сказал глава группы захвата, выходя из спальни. — Квартира пуста.
— Но? Я не понимаю, — Лилья огляделась. — Дверь ведь была заперта изнутри. Как и балконная дверь. Он должен быть где-то здесь.
Мужчина пожал плечами.
— Я не знаю. Здесь его точно нет. Мы проверили всю квартиру. Так что, если мы больше не нужны, то мы готовы оставить вас здесь и уехать.
— Но подождите минутку. — Лилья подняла руку. — Вы действительно везде проверили? Она вернулась на кухню и стала открывать один за другим кухонные шкафы. — Например, здесь или здесь. Или почему бы не здесь. — Последним она открыла холодильник, который тоже был черным изнутри.
— Ирен, говоря откровенно… — Утес вздохнул. — Ты действительно веришь, что он мог спрятаться в холодильнике?
— По-моему, он способен на все, что угодно. Как, например, потратить кучу времени на то, чтобы покрасить внутреннюю часть холодильника в черный цвет. Кто, черт возьми, делает такое?
— Ирен, я не знаю.
— И я тоже. Все, что я знаю, — это то, что он должен быть здесь.
— Но, очевидно, его здесь все-таки нет. — Утес повернулся к главе группы захвата. — Все в порядке. Вы можете идти.
Тот кивнул остальным, и они покинули квартиру.
— Ничего, если я тоже откланяюсь? — спросил слесарь, который аккуратно заглянул в комнату. — Я заменил защелки в замке, так что вы сможете запереть дверь в ожидании ее замены.
— О’кей. — Утес получил ключи и подождал, пока слесарь покинет квартиру, прежде чем вернуться к Лилье, которая изучала содержимое холодильника.
— Я знаю, о чем ты думаешь, — сказала Лилья, вытаскивая отсек для овощей. — Но мы правы. Я знаю, что мы правы. Это он. Посмотри на это. Баночка гуакамоле, маринованная селедка, полкило мясного фарша, органические помидоры и один огурец. — Она повернулась к Утесу. — Это более или менее точно соответствует тому, что он покупал на записи с камер наблюдения, которую ты показывал.
— Ирен…
— Не хватает только коробки от такос, но она наверняка где-то здесь, свежевыкрашенная черной лаковой краской.
— Ирен, я не сомневаюсь в том, что мы правы. Но дело в том, что его здесь нет. Поэтому я предлагаю осмотреться и понять, можем ли мы найти здесь что-то интересное. В противном случае остается только ждать, когда Муландер освободится и сможет приехать сюда.
— Но если его здесь нет… — Лилья достала мобильный и набрала номер. — Как ты тогда объяснишь то, что он сумел запереть дверь изнутри?
— Я не знаю. — Утес развел руками. — Надеюсь, Муландер сможет найти этому объяснение. Кстати, кому ты звонишь?
Лилья включила громкую связь и подняла телефон повыше.
Она со вздохом положила трубку.
— Он никогда не отвечает, когда очень нужен.
— Думаю, он очень занят, как и все мы.
— Чем же? Прошло уже больше трех часов с тех пор, как он начал осматривать комнату Эстер Ландгрен, и если только он не нашел что-то очень интересное, то по крайней мере мог бы ответить.
— У него, конечно, есть свои причины. — Утес повернулся к ней спиной и подошел к дивану. — А теперь давай все осмотрим и начнем отсюда. Хорошо?
Лилья осталась стоять, не отвечая. Она не была готова расслабиться. Ещё не время. Все произошло слишком быстро. Не прошло и десяти минут, как они поняли, что Милвоха здесь нет, но разумного объяснения, как он отсюда выбрался, они еще не нашли.
В итоге она пошла в спальню, которая, как ни странно, не была черного цвета. Комната оказалась оклеена обоями в серо-голубых тонах, которые были популярны в шестидесятых. Очевидно, это была единственная комната, которую он еще не успел отремонтировать, перекрасив в нагнетающий тоску и страх черный цвет.
В комнате было совсем немного мебели: небольшая тумбочка, платяной шкаф, а также напольная вешалка для одежды у окна. Большую часть пространства занимала заправленная кровать. Спальни не обязательно должны быть большими, но эта была необычно маленькой. Сама бы она впала в панику, живя в настолько маленькой комнате: кровать едва можно было обойти.
Внезапно она снова почувствовала какую-то тревогу. Она очень тонко ощущала ее. Как она распространяется по телу вверх, начиная с низа живота. Как будто она подобралась к нему слишком близко. Как будто могла бы услышать его дыхание, если бы вела себя достаточно тихо. Если бы ее сердце только могло биться немного спокойнее.
Она посмотрела на свои мартинсы, которые сливались с черным полом. Конечно, идея просто идиотская. Разумеется, группа захвата уже проверила это.
Тем не менее она не могла отделаться от мысли, что они, возможно, слишком торопились и упустили именно это. Может, именно в этом месте под кроватью он и прятался. Может, в любой момент могут появиться две руки, которые схватят ее за лодыжки и собьют с ног.
У нее не будет ни единого шанса, он быстро набросится на нее. Пульс, черт его побери, заглушал все ее мысли, но наконец она опустилась на колени и медленно наклонилась, чтобы заглянуть под кровать.
Было темно и практически невозможно что-то разглядеть, но когда она достала телефон и включила фонарик, то увидела, что там никого нет. Но облегчения все равно не почувствовала. Где же Милвох? Он просто не мог исчезнуть, как какой-нибудь Гудини.
Она засунула руку под кровать как можно дальше и провела пальцем по поверхности пола. Ни единой пылинки. Он не просто сделал уборку. Он отдраил всю квартиру, не осталось ни единого волоска. Вероятно, здесь не было ни одного отпечатка пальца, а на зубной щетке в ванной абсолютно точно не будут обнаружены образцы ДНК.
Она встала и вздохнула. Оставался непроверенным только шкаф слева. Но там все было точно так же, как и с кроватью. Почему она не может положиться на то, что группа захвата отлично сделала свое дело?
Приготовившись, с пистолетом в одной руке, она взялась за ручку дверцы другой и быстро открыла шкаф. Чего она ожидала? Что он будет сидеть там, спрятавшись за одежду, как будто они играют в прятки?
В шкафу, разумеется, были вешалки с одеждой. Но их было не так уж много. Когда она потом думала об этом, то пришла к выводу, что одежды было крайне мало. Не было выдвижных корзин с носками и нижним бельем, одна только штанга для одежды на самом верху.
Не зная точно, что ищет, она отодвинула вешалки в сторону и снова включила фонарик на телефоне, чтобы осветить пространство внутри шкафа.
— Ирен! Ты где? — Послышался крик Утеса.
— Здесь! В спальне!
— Кажется, я понял, как он выбрался из квартиры! Иди сюда, посмотришь!
Лилья выключила фонарик и пошла к Утесу, стоявшему у входа в кухню.
— Здесь есть балкон.
— Я знаю и уже проверила его. Балконная дверь была заперта изнутри.
— Балконная дверь — да. Но не балконное окно. — Утес указал на окно рядом с дверью. — Видишь? Оно действительно прикрыто, но ручку вниз он не повернул. — Утес прижал указательный палец к оконной раме, и окно скользнуло вверх. — Оказавшись на балконе, он просто прикрыл его как следует, а потом спустился по водосточным трубам с балкона на балкон. Даже я мог бы это сделать, будь я на несколько килограммов полегче.
Так вот что она пропустила. Это означало, что преступник все еще на свободе. И все же она почувствовала некоторое облегчение.
— Может быть, он видел нас на улице, когда мы приехали? — продолжал Утес, и она кивнула.
Во всяком случае, кусочки пазла снова сложились воедино. Они пытались поймать не какое-то сверхъестественное существо, а человека из плоти и крови, который, в конце концов, подчинялся тем же законам природы, что и они сами.
Чем дальше кто-то уходил от кухни, тем больше он продвигался в черную гостиную, и тем более неразборчивыми становились голоса Лильи и Утеса. Из спальни их голоса казались почти отдаленным шепотом, слова различить было невозможно.
Дверь шкафа оставалась открытой, а немногочисленные вешалки с одеждой все еще были отодвинуты в сторону. Обнажилась задняя стенка шкафа, и теперь можно было рассмотреть круглое маленькое отверстие, достаточно большое, чтобы можно было просунуть туда палец и легко дотянуться до продолговатой металлической пластины чуть выше отверстия. Если отодвинуть ее в сторону, то можно было открыть то, что на самом деле было потайной дверью.
Там, по другую сторону задней стенки шкафа, за двойным слоем звукоизоляции и за опущенной блокирующей свет гардиной, которая служила для того, чтобы сильный свет от люминесцентных ламп не просачивался наружу, находилось пространство без окон размером всего в несколько квадратных метров.
На полу лежал собранный рюкзак. В метре от него стоял письменный стол с подключенным к интернету ноутбуком, на нем лежал блокнот с большим крестом на обложке и круглая пластина с краем в несколько сантиметров высотой, обтянутая зеленой войлочной тканью. На стене висела большая карта Сконе, разделенная на двенадцать раз по двенадцать квадратов, некоторые из которых были помечены мелкими символами.
Противоположную стену по большей части занимали массивные книжные полки, некоторые из них были совершенно пусты, а другие заполнены разными предметами, начиная от большой коллекции игральных костей и шприцев для инъекций до отстриженной пряди волос и маски, которая изображала голову темнокожего человека.
Чуть ниже на узкой кровати под одной из книжных полок лежал Понтус Милвох. Он лежал совершенно неподвижно на спине с открытыми глазами, положив меч на грудь.
Длинная отмычка с крюком на конце беспрепятственно скользнула в щель почтового ящика, и уже со второй попытки он ухватился за ручку замка с внутренней стороны двери. После этого оставалось только повернуть, открыть и войти внутрь.
Он не мог знать наверняка, но что-то подсказывало ему, что это, возможно, его последний шанс. И то, что когда-то проявилось как обостренная реакция, затем медленно, но верно переросло в сильную зависимость и теперь неумолимо начало приближаться к развязке.
Квартира выглядела именно так, как он и ожидал. Две комнаты, ванная и кухня. Большая часть комнат явно нуждалась в ремонте. Мебель из «ИКЕА», книжный шкаф без книг и плакаты с Тарантино на стенах. Телевизор с игровой приставкой, пара гантелей и свернутый тренировочный коврик.
Вот почему было так важно, чтобы все было сделано правильно. Не только на поверхности и в целом, но все-все до мелочей. Его план был крайне сложным, в нем было много нюансов, и в любой момент что-то могло пойти не так. Но если все пройдет хорошо, то энергия, которой так много в нем и которую он так давно был вынужден сдерживать, наконец получит выход, да и, в конце концов, уже прошло больше двух месяцев с прошлого раза. К тому же в этот раз не будет никаких подозрений. Даже Риску не придет в голову посмотреть в его сторону.
Электрощит находился в прихожей, и хотя предохранители не были помечены, он быстро выяснил, какой из них относится к ванной.
Причина была в том, что у него действительно не было времени. Хотя уже наступил вечер, у него все еще оставалось так много дел, что было практически невозможно успеть спланировать и осуществить что-то настолько сложное для исполнения, и это в свою очередь делало его невосприимчивым к подозрениям.
После того, как он заменил предохранитель на тот, что принес с собой, он прошел на кухню и осмотрел шкафы и кладовку, пока не нашел то, что искал.
В отношении жертвы у него был только один критерий: она должна разительно отличаться от Мунифа, Молли и всех остальных, чтобы вписаться в общую картину, и после непродолжительного поиска в различных реестрах он нашел идеального кандидата.
Большая пластиковая банка была заполнена на треть. Он высыпал половину порошка в раковину, хорошенько промыл ее струей воды и вмешал свой порошок. Затем снова закрыл крышку и поставил ведро на самую нижнюю полку кладовки.
Маттиас Ларссон на улице Триккеригатан, 27Б. Дом находился в Плантеринге — забытом богом районе в южном Хельсингборге, окруженном большими магистралями по соседству с Южным промышленным портом. Квартира находилась на втором этаже квадратного дома из красного кирпича с лоджиями.
В ванной рядом с раковиной розетки не было, поэтому ему пришлось подсоединить кабель к розетке для люстры на потолке и протянуть его вниз за ванной.
Маттиасу Ларссону было двадцать семь лет, он учился на курсах слесарей-сантехников и работал по специальности. Открытого профиля в Фейсбуке мужчина не имел, а времени пытаться добавиться к нему в друзья с помощью кучи запросов просто не было. Все должно было случиться сегодня, вернее, сегодня вечером.
Он срезал защитное покрытие кабеля с последних двух метров и снял изоляцию на коричневом и синем концах. Затем закрепил один конец изолентой в нескольких сантиметрах от верхнего края ванны, а второй — на той же высоте у другого.
К счастью, Маттиас Ларссон был в Инстаграме. Кроме того, у него был открытый профиль, куда он выкладывал кучу достаточно жалких селфи с тренировок в спортзале. Если верить Инстаграму, он изнурял тренировками свое несчастное тело практически каждый день, а именно по вторникам тренировал только ноги.
Сделать заземление ванны было немного сложнее, так как на полу лежал темно-зеленый коврик из полипропилена, а слив под ванной был сделан из пластика. Поэтому у него не было другого выбора, кроме как соединить желто-зеленый кабель с заземлением разъема лампы и приклеить скотчем другой конец к дну ванны.
После герметизации защиты от перелива силиконом ему оставалось только смешать двухкомпонентный клей, прикрепить металлическую проушину к дну ванны и проверить, насколько надо открыть кран, чтобы получалось три литра воды в минуту, и только после всего этого он мог сесть на ставший уже довольно грязным пол и ждать.
Как раз сегодня вечером Маттиас Ларссон собирался пригласить на ужин свою подружку Ханну Браге, так как прошло три года с тех пор, как они обручились. Во всяком случае, если верить самой подружке, которая тоже, казалось, «жила» в спортзале и имела открытый аккаунт в Инстаграме.
Ожидание на полу в ванной оказалось совсем недолгим. Уже через шесть с половиной минут он услышал характерный звук: ключ вставлялся в замок и поворачивался, затем последовало открывание входной двери, а через несколько секунд дверь снова закрылась и ее заперли.
Маттиас Ларссон вернулся домой на двадцать минут раньше, чем ожидалось. Может быть, хотел привести себя в порядок перед ужином. Или просто не смог провести тренировку ног в полном объеме. Это не имело значения. Все приготовления уже были сделаны.
По крайней мере, он вернулся домой один. Голосов слышно не было, послышался только глухой стук, когда тренировочная сумка упала на пол, а также кто-то достаточно фальшиво напевал хит этого лета «Someone that I used to know»[1].
Когда он впервые услышал эту песню по радио, то подумал, что она очень неплохая. Хотя обычно ему не нравилась вообще никакая музыка, написанная позднее восемнадцатого века. Но уже после нескольких прослушиваний он так устал от этой композиции, что у него портилось настроение, как только он слышал первый аккорд гитары во вступлении.
Но не в этот раз. Теперь же он, наоборот, испытывал радость от того, что звук напеваемой мелодии становился все громче и громче по мере того, как Маттиас Ларссон продвигался в глубь квартиры.
Похоже, он остановился перед открытой дверью ванной. Но не вошел, а остался в коридоре, и, судя по звуку, снимал тренировочную одежду, которую бросил на пол. Он снял и сильно пропахшие потом трусы.
Но, видимо, не стал снимать наушники, потому что продолжал напевать по пути в кухню, где скрипнула дверь кладовки, и было слышно, как он достал банку со спортивным питанием с нижней полки и поставил на край раковины.
Только тогда он умолк. Вероятно, удивился тому, что порошка было так мало. Но, должно быть, пришел к выводу, что просто забыл об этом, потому что тут же продолжил напевать свою дурацкую мелодию, наливая в шейкер воду из-под крана и встряхивая его, чтобы хорошенько смешать содержимое. После этого со щелчком откинул крышку и стал пить настолько шумно, что каждый глоток можно было услышать, находясь в ванной.
Вскоре донесся звук шейкера, упавшего на пол, а еще через несколько секунд — звук рухнувшего тела весом минимум в восемьдесят пять килограммов.
Фабиан снова оказался в темноте. И уже не имело значения, закрыл он глаза или они были широко открыты. Никакого просвета по-прежнему не было. Ему, конечно, удалось связаться с Тувессон, которая, в свою очередь, обещала позвонить очень хорошему адвокату, но на этом все. Теперь ему оставалось только надеяться, что после первого дня под стражей у Теодора произошел лишь временный перепад настроения и скоро все обязательно наладится, а плохое останется только в воспоминаниях.
Что переживала сейчас Соня, он мог только догадываться. Тягостное молчание царило на протяжении всего их пути обратно через пролив. Дома он спросил, может ли вернуться на работу, и она ответила, что он должен делать все, что поможет ему успокоиться и усыпить муки совести.
Как это всегда бывало, она понимала его лучше, чем он сам. Как бы ему хотелось, чтобы все было по-другому, но только работа могла поглотить его настолько, чтобы подавить чувство тревоги и страха.
Но сейчас на работе он ощущал себя как на минном поле, где каждый шаг мог стать последним. С GPS-передатчиком на машине он рисковал навлечь на себя подозрения Муландера, что бы ни делал. Подозрений точно не стало бы меньше, если коллега увидел бы, что машина Фабиана была припаркована у его дома на Польшегатан за целых два часа до начала поездки к Теодору.
Муландер уже подтрунивал над ним по поводу того, что он крайне мало участвует в работе над расследованием, и в чем-то он прав. Его собственное расследование в отношении коллеги в данный момент находилось на такой напряженной стадии, что было почти невозможно просто сидеть в одном кабинете с ним во время совещаний и притворяться, что ничего не происходит.
Но именно притворяться ему и было необходимо. Делать вид, что все его внимание сосредоточено на расследовании, над которым они работали всем отделом, и что все в их команде было именно так, как и должно было быть.
Именно по этой причине он припарковался на Чернгрэнден у подъезда дома, в котором жила убитая девочка Эстер Ландгрен, поднялся по лестнице и вошел в квартиру, хотя было уже половина девятого вечера.
Квартира могла быть какой угодно. Совершенно обычной, с тем неизменным хаосом, который неизбежен, если в ней живут маленькие дети. Квартира, в которой дети наконец-то спали в своих кроватях после того как почистили зубы, сходили в туалет и им почитали сказки. Где родители помогали друг другу вымыть и убрать посуду после ужина, а потом могли лечь на диван каждый со своей чашкой чая и смотреть новости.
Но защитная пленка, которая была раскатана по полу коридора до самой двери, где разноцветные деревянные буквы образовывали имя
По словам Тувессон, родители девочки пребывали в слишком сильном шоке, чтобы их можно было опросить, и вопрос заключался в том, почему их вообще надо было опрашивать. Преступник уже был известен, и единственное, о чем сейчас шла речь, так это о том, чтобы найти улики, которые доказали бы его причастность к данному убийству.
Но это самая легкая часть работы. Выяснить, где он нанесет следующий удар, прежде чем снова будет слишком поздно, было намного сложнее.
Оказавшись у закрытой двери детской, он воспользовался случаем, чтобы на несколько секунд собраться с мыслями, прежде чем открыть ее, готовый подойти к Муландеру и посмотреть ему в глаза достаточно уравновешенным взглядом.
Проблема заключалась в том, что Муландера в комнате не было.
— Привет, а где Муландер? — спросил он двух помощников коллеги, которые собирали образцы и фотографировали то, что было необходимо, в своих белых защитных костюмах.
— Хороший вопрос. Здесь его точно нет, — сказал один и опустил с помощью пинцета волосок в небольшой мешочек.
— О’кей. Он недавно ушел, да?
— Нет, я бы так не сказал. Он свалил почти сразу после того, как мы приехали сюда сегодня днем после обеда. Верно, Фредде? — Ассистент повернулся к коллеге, который фотографировал незаправленную кровать, где на простыне виднелось засохшее пятно.
— Да, он сказал что-то о том, что ему нужно вернуться в лабораторию и проверить одну вещь, и чтобы мы начинали без него.
— Хорошо. — Это был, наверное, единственный раз, когда Муландер поручал осмотр места преступления своим помощникам. — И как, вы что-нибудь нашли? — У них, конечно, было еще много работы.
— Да, конечно. Все как обычно. — Помощник положил пакет с уликами в сумку. — Несколько отпечатков пальцев и несколько разных волосков. Но это мало о чем может сказать, пока мы не отдали их в лабораторию на исследования.
— Вы нашли какое-нибудь объяснение того, как все это могло произойти?
— Не более того, что он, должно быть, утопил ее, и он мог это сделать в принципе где угодно. Я предполагаю, что все произошло здесь, на краю кровати. Если посмотрите внимательно, то увидите здесь круглый отпечаток. — Он присел на корточки и посветил фонариком на ковер. — Я думаю, он остался от какой-то ванночки или миски, в которую он наливал воду.
— Кроме того, под кроватью были следы высохшей воды, — сказал ассистент с фотоаппаратом. — И в пыли ясно видно, как она текла с края кровати.
Фабиан больше не слышал, что они говорили. Он смотрел на какой-то предмет, который блестел на столе посреди кучи цветных карандашей, фломастеров и бумаги для рисования. Это что-то напомнило ему о записи с камер наблюдения из «Ика», где этот предмет точно так же в какой-то момент заблестел на свету в руке преступника.
Он подошел к столу, взял предмет носовым платком и внимательно осмотрел. В отличие от кубиков, которыми он пользовался в детстве, когда играл в «Монополию», «Кимбл» или «Яцзы», этот был сделан не из дерева или пластика, а из полированного металла.
— Эта штука все время была здесь на столе?
— Нет, — ответил ассистент с фотоаппаратом. — Он был под кроватью, и мне пришлось достать его оттуда, чтобы сфотографировать следы от воды в пыли.
Неужели все решал случай. Вот так просто?
Шесть сторон кубика. Шесть возможных вариантов.
Погода была лучше некуда. На темно-синем ночном небе ни облачка. Только бесконечное число звезд, отражавшихся в водной глади. Но лучше всего был ветер. В течение нескольких часов он развернулся на сто восемьдесят градусов и теперь стал юго-восточным, он был достаточно сильным, а его скорость составляла шесть метров в секунду. Ветер помогал яхте пересекать пролив и идти дальше к Гетеборгу.
Франку Шеппу даже не пришлось заводить двигатель, когда они покидали порт Хумлебек. Было достаточно ослабить швартовы на носу и поднять якорь. После этого он смог поднять грот, и лодка бесшумно выскользнула через вход в порт.
Они никуда не спешили, скорее наоборот. Весь смысл этого путешествия как раз в этом-то и состоял. Избавиться от всех «надо» и позволить ветру и погоде решать, как быстро они будут двигаться. Поэтому он взял курс строго на восток, к Глумслеву на шведском побережье. Когда они минуют остров Вен, он должен будет повернуть на север, спустить кливер и направить автопилот прямым курсом через узкое место пролива между Хельсингборгом и Хельсингёром.
Это было именно то, чего он страстно желал и о чем мечтал в последние годы в офисе. Стать единым целым с ветром и чувствовать соленые брызги на лице, в то время как его окружает одно лишь бескрайнее море. Это было волшебно. Слово как нельзя лучше описывало все происходящее.
В отличие от дневного времени сейчас почти не было других прогулочных лодок. Кроме нескольких грузовых кораблей, он видел только один зеленый фонарь, который низко опустился к поверхности воды по левому борту. Но никакого мачтового фонаря, однако, видно не было, что означало, что это был какой-то катер меньше семи метров в длину.
Невооруженным глазом трудно определить на таком большом расстоянии, но был риск, что они находились на встречном курсе. Он потянулся за биноклем и как раз собирался поднести его к глазам, когда из рубки вынырнул Винсент в одной пижаме.
— Привет, Винсент. Пора ложиться спать?
— Да, но пап… Мама сказала, что я могу спросить тебя, можно ли мне сегодня спать с вами.
Со стороны Клары было так типично перекладывать на него всю ответственность. Они ведь миллион раз уже все это обсуждали.
— Нет, Винсент, тебе не стоить спать с нами.
Если они уступят его нытью хоть один раз, то он будет спать с ними каждую ночь до самого конца путешествия.
— Ну, папа, пожалуйста…
— Винсент, послушай меня. Последние две ночи ты спал один, и все было прекрасно, не так ли?
— Да, но ведь мы были в порту. А теперь мы в открытом море.
— Ты привыкнешь. В ближайшие месяцы мы проведем в море очень многое ночей.
— Да, но…
— Ты спросил меня, и мой ответ «нет». — Франк посмотрел в сторону зеленого фонаря, но его больше не было видно. Ни его, ни белого кормового фонаря.
— Франк, тебе обязательно быть таким строгим? — Клара выглянула из рубки, встав рядом с Винсентом. — Ничего ведь страшного не случится, если он поспит с нами?
— Я совсем не строгий. — Он поднес бинокль к глазам и осмотрел водную гладь по левому борту, но не увидел ничего похожего на зеленый фонарь, который заметил ранее.
— Вообще-то еще какой строгий. Особенно если учесть, что это ты настоял на том, чтобы мы отплыли ночью, хотя с таким же успехом мы могли бы выдвинуться завтра утром после завтрака.
— Идея была в том, что мы должны попробовать совершить настоящее ночное плавание прежде, чем покинем Швецию. Мы же договорились. Но до сих пор вы оба каждый раз отказывались, и это последний шанс. После Гетеборга мы отправимся в Осло, — он еще раз посмотрел в бинокль. Но никакой лодки не было видно ни по левому, ни по правому борту, что, конечно, было очень странно. Она не могла просто исчезнуть.
— А почему это так опасно? Мы же можем продвигаться аккуратно и понемногу!
— Так, давай начистоту. В чем проблема? — Франк повернулся к Винсенту. — Я же вижу, что ты очень устал. Почему ты не можешь просто пойти и лечь спать? Я тебе обещаю. Ты уснешь как убитый. А когда проснешься, то уже будет светить солнце и мы будем в Бохуслене, на пути к Лилла Боммен, и сможем дойти до «Лисеберга».
— Проблема, если тебя это интересует, в том, что он должен спать в кормовой каюте, — сказала Клара.
— Ладно. Винсент, ты можешь сказать мне, почему ты не хочешь там спать?
— Мне страшно. Прошлой ночью мне приснился кошмар, я видел монстра, который пришел и убил меня.
— Монстр?
Винсент кивнул.
— Было ужасно страшно.
Франк повернулся к Кларе.
— Я считаю, что это вообще никак не связано с кормовой каютой. Это все из-за этих дурацких компьютерных игр. Посмотрите по сторонам. — Он развел руками. — Вокруг нас только вода, и скоро мы выйдем в открытое море. Что это за монстр такой, который сможет добраться до нас здесь? Все знают Лохнесское чудовище, а вот о Каттегатском чудовище я, черт возьми, не слышал ни разу!
— Франк, я не думаю, что сейчас подходящее время для таких разговоров.
— Да, извини, это было глупо. — Он подошел к Винсенту и обнял его. — Прости, сынок. Знаешь, папа просто так много времени и сил потратил на то, чтобы кормовая каюта стала красивой и уютной, что мне действительно становится немного грустно, когда ты не хочешь быть там.
— Но я считаю, что там очень красиво. Я действительно так думаю. Просто мне немного страшно.
— А давайте сделаем так! — воскликнула Клара. — Винсент, я лягу вместе с тобой в кормовой каюте и обещаю оставаться там, пока ты не заснешь крепко-крепко.
Винсент задумался и наконец пожал плечами.
— Ну ладно. Но тогда ты должна пообещать, что останешься реально надолго.
— Конечно. Пойдем. — Клара взяла Винсента за руку и повела через кокпит, после чего они исчезли внизу в кормовой каюте.
Франк включил радары, как старый с кругами на экране, так и новый цифровой. Но ни на одном из них не было видно никакой лодки.
Конечно, это могла быть резиновая лодка. Они не всегда попадали в поле зрения радаров. Но кто мог выйти в море в резиновой лодке посреди ночи? Еще и с выключенными фонарями. Нет, этого не может быть, наверное, ему показалось. Это было единственным объяснением. Наверное, это какой-то другой свет отражался в тот момент в воде.
Да, наверняка так и было.
Несомненно.
Преступник, который, не имея никакого мотива, случайным образом выбирал своих жертв, бросая кости. Это казалось совершенно абсурдным, и он никогда не слышал ни о чем подобном. Но, вполне возможно, именно это он и делал в «Ика Макси» в Хюллинге: ходил по магазину и бросал кубик в кармане. Может быть, все это было не чем иным, как одним большим совпадением.
Это все еще была всего лишь теория, но она, несомненно, многое объясняла. Но если это и означало, что они стали на шаг ближе к разгадке, то арест преступника все еще оставался под большим вопросом. Хотя это могло как-то объяснить совершенные преступления, заглянуть в будущее такие знания помочь не могли.
Может быть, Муландер достаточно хорошо разбирался в математике, чтобы детально проанализировать, как могли быть использованы кости. Сейчас он был последним, с кем Фабиан хотел иметь дело, но с помощью данных о предыдущих убийствах и небольшого везения он мог бы свести к минимуму количество возможных вариантов и вывести закономерность, которую можно было бы применить к будущим деяниям преступника.
Но вопреки утверждениям его помощников, лаборатория Муландера в полицейском участке пустовала, свет был погашен, и не было никаких признаков того, что он недавно был здесь. Фабиан трижды пытался дозвониться до коллеги, но ответа не получил. Его не было ни в отделе, ни в конференц-зале, ни у Тувессон. В отделе вообще было на удивление тихо.
По крайней мере, в кабинете Лильи горел свет, хотя он был тоже пуст. Но ее компьютер был включен, а принтер на полу работал в полную силу, выплевывая документ за документом.
Он подошел к нему и взял одну из распечаток, на которой были данные из компании по продаже предоплаченных банковских карт «Пейгу» с длинным списком покупок по карте, начиная с бассейна «Симхаллсбадет» до сайта по продаже отмычек.
— Ого, смотри, кто к нам пришел!
Фабиан повернулся к Утесу и Ирен, которые входили в кабинет с двумя коробками пиццы из «Планета пиццерия & гриль».
— Фабиан? Что ты здесь делаешь так поздно? — Лилья поставила на стол бутылку кока-колы и минералку. — Разве ты не должен быть со своей семьей?
— Должен, — кивнул Фабиан. — Именно с семьей я и был. Это Тувессон все рассказала?
— Муландер, — сказала Лилья.
Ну разумеется, Муландер. И как он узнал обо всем?
— Должно быть, это просто ужасно, — сказал Утес, качая головой.
— Да, так оно и есть.
— Если мы можем чем-нибудь помочь, то дай знать.
— Спасибо, но я думаю, все как-нибудь образуется. Сейчас и Соня, и Матильда спят, так что я мало чем могу быть полезен дома, — Фабиан огляделся. — А здесь, похоже, дел полно.
— Это точно, — Лилья взяла нижнюю коробку с пиццей и открыла ее. — Ты слышал, что он жил через стену от меня, ну в смысле в соседней с моей новой квартирой?
Фабиан кивнул, радуясь новой теме для разговора.
— Тувессон позвонила и рассказала мне. Просто невероятно.
— Да уж. До сих пор не верится. Вот какова вероятность такого совпадения? — Лилья оторвала кусок пиццы, сложила его и начала есть, а Утес тем временем взял кусок своей пиццы с кебабом и подошел к принтеру.
— Кстати, кто-нибудь из вас знает, где Муландер?
— Да, — Лилья сделала глоток минералки. — Он на Чернгрэнден, осматривает комнату Эстер Ландгрен. По крайней мере, я на это надеюсь, потому что, как только он там закончит, он обещал взяться за логово Милвоха.
— Я должен тебя разочаровать. — Фабиан покачал головой. — Я только что оттуда, и, по словам его помощников, он ушел еще сегодня днем.
— Но… какого черта?! — выпалила Лилья. — Я так больше не могу, — она откусила еще кусок, отложила остатки и взяла телефон.
— В этом нет никакого смысла. Я уже несколько раз пытался.
— Ну, когда-то же он должен ответить, — сказала она, поднося мобильный к уху.
— А пока я могу сообщить вам, дамы и господа, что, похоже, мы были правы в своих предположениях, — сказал Утес, стоя у принтера и просматривая распечатки.
— То есть он все оплачивал с карты «Пейгу»? — спросила Лилья.
— Да, теперь мы можем смело это утверждать. Причем у него был прямо мегашоппинг! Здесь чего только нет!
— Привет, это Ирен. Ты можешь мне ответить прямо сейчас? И да, я буду продолжать звонить, пока ты не возьмешь трубку или не перезвонишь. Тебе надо просто нажать на маленький зеленый значок ответа и поднести телефон к уху. — Лилья отложила телефон и взяла еще кусок пиццы.
— А что у тебя там? — Фабиан кивнул в сторону стопки документов у принтера.
— Все, что мы смогли собрать о Понтусе Милвохе, — сказала Лилья, пока делала еще одну попытку дозвониться до Муландера.
Утес поднял кипу бумаг.
— Здесь у нас есть все: от договора на аренду квартиры до списка последних покупок. Например, он получает полное пособие на обустройство пять дней в неделю, что составляет шесть тысяч восемьсот крон в месяц. Кроме того, у него есть жилищное пособие в размере трех девятисот. Так что в общей сложности он имеет официальный доход в размере десяти тысяч семисот крон, который поступает на счет в Сведбанке, который, в свою очередь, привязан к карте «Маэстро». С ее помощью он, похоже, делает все свои обычные покупки, такие как еда, одежда, аренда квартиры и так далее. Другими словами, ничего необычного, за исключением одной покупки, на которую мы обратили внимание. В пятницу двадцать третьего сентября прошлого года он закупался в магазине «Все для строительства в Сконе», к северу от города.
— Разве это не обычный строительный рынок? — спросил Фабиан.
— Сюрприз, это снова я! — сказала Лилья в свой телефон. — И как я уже сказала, я буду продолжать звонить, пока ты не ответишь.
— Да, но послушай вот что, — сказал Утес. — Я связался с ними, чтобы узнать, не могут ли они помочь выяснить, что именно он покупал, и они мне все сообщили. Среди прочего там было много материалов для шумоизоляции стен, гипсокартон, балки, краска, шпатлевка и куча шурупов, петель и фурнитуры, а также шуруповерт, циркулярная пила и еще несколько инструментов.
— Что он собирался делать со всем этим в такой маленькой квартирке?
— Именно этот вопрос пришел в голову и нам. Нет никаких данных о том, что он владеет еще какой-то недвижимостью, но это не значит, что у него нет доступа к какому-нибудь маленькому домику. Таких сколько угодно в деревнях, они стоят годами и никому вообще не сдались. Я предполагаю, что он построил какой-то звуконепроницаемый бокс или что-то в этом роде. Может быть, чтобы похитить кого-то, кто знает? — Утес пожал плечами.
— Но это всего лишь предположение, — добавила Лилья, прижимая мобильный к уху.
— Да, но я рассчитал расход материалов, и этого без проблем хватило бы на куб со сторонами в полтора метра.
— Тесновато, конечно. В нем даже стоять было бы невозможно. Но мы обратили внимание даже не на это, а на сумму покупок. Верно?
— Совершенно верно. — Утес повернулся к Фабиану. — Знаешь, сколько все это стоило?
— Нет, — Фабиан пожал плечами.
— Две тысячи двести пятьдесят три кроны.
— Понятно. — Он понял, что должен как-то отреагировать на эту информацию. Вопрос был только в том, как именно.
— Понятно, что ты, похоже, никогда не делал ремонт. Ты знаешь, какова на самом деле была цена всех материалов?
Фабиан покачал головой.
— Семь тысяч двести пятьдесят три кроны. В три раза больше. Оказалось, что он оплачивал еще одной карточкой. Так называемой картой «Пейгу» от «Мастеркард», которая не только является предоплаченной, но еще и полностью анонимна.
— Поэтому мы связались с «Мастеркард», — продолжила Лилья. — И, по-видимому, карта привязана непосредственно к анонимному счету в Пэйпал, и угадай, к какому именно.
— Да, точно, — сказал Утес, прежде чем Фабиан успел ответить. — Мы говорим все о том же счете, что и у фирмы «ПэтФрэйм». Вот откуда он имеет свой небольшой дополнительный доход и берет деньги на все свои маленькие радости.
— Маленькие, ну-ну, — сказала Лилья. — Всю весну он зарабатывал по сорок тысяч в месяц, не выплачивая при этом налоги, а это, между прочим, больше, чем то, на что я могу рассчитывать.
— Но сейчас, в июне, он, конечно, получил не больше нескольких тысяч. Но ведь он был занят другими делами, — сказал Утес. — Как бы то ни было, у карт «Пейгу» есть лимит — пять тысяч крон, что объясняет то, почему ему пришлось доплатить своей обычной дебетовой картой. И для нас это большая удача, иначе мы вообще бы не узнали про эти его покупки.
— Значит, у вас есть все его покупки с анонимной карты.
— Совершенно верно. — Утес продолжал рассматривать распечатки. — И, исходя из того, что я вижу, здесь информация почти обо всех его покупках. Как, например, взятая в прокат машина из «Херц» на улице Густав Адольфсгатан двенадцатого июня, за день до убийства в прачечной в Бьюве. Или двадцать второго апреля, когда он закупился на Lockpicks.se, где продают отмычки и другие интересные штуки, там он оставил две тысячи четыреста девяносто пять крон.
— И за что он столько заплатил?
— Учитывая цену, я бы предположил, что за электрический пистолет для вскрытия замков. — Утес взял еще один распечатку с принтера. — А вот, вероятно, маска, которую он использовал в «Ика Макси». Он купил ее еще прошлой осенью на Realfleshmasks.com за четыре тысячи восемьсот шестьдесят семь крон.
— «Маски из почти настоящей плоти»? — спросила Лилья с отвращением на лице. — Магазин что, и вправду так называется?
Утес кивнул.
— Ну, зато она действительно как настоящее лицо.
— А какая была его последняя покупка? — спросил Фабиан.
Утес просмотрел бумаги.
— В прошлую среду он совершил покупку на Trueswords.com на три тысячи четыреста восемьдесят семь крон.
— Настоящие мечи? — Лилья повернулась к Утесу. — Значит, он купил меч?
Утес посмотрел еще раз и пожал плечами.
— Похоже, что так.
— Ну, почему бы и нет? — Лилья покачала головой. — Если используешь в качестве орудия убийства стиральную машинку, то почему бы не воспользоваться и мечом? Особенно если собираешься бродить по округе и играть в ниндзя. Что там еще есть?
— Помимо всего прочего, на прошлой неделе он почти каждый день ходил в бассейн «Симхаллсбадет».
— Может быть, именно там он нанесет удар в следующий раз? — спросил Фабиан.
— Нет ничего невозможного. А может, он просто там плавает. Вчера и позавчера он был в «Хельсингборгском прокате лодок», где потратил четыре, а на второй день три с половиной тысячи соответственно. Вероятно, чтобы не превышать лимит карты.
— Ладно, правильно ли я все поняла, — сказала Лилья, одновременно снова совершая звонок на номер Муландера. — Он купил меч и взял в прокат лодку, а днем каждый день плавал в бассейне?
Утес кивнул.
— Что-нибудь еще? Может быть, он купит костюм клоуна или атомную подводную лодку, кто знает?
Утес оторвался от документов.
— Нет, вряд ли, но, кстати говоря, нам бы надо установить наблюдение в бассейне, как только они завтра откроются.
— Разумеется, — кивнула Лилья в тот момент, когда из коридора послышался голос.
— Вечно кто-то меня достает, почему всем есть до меня дело? — проговорил Муландер, входя в кабинет. — Неужели у тебя нет более важных дел, зачем постоянно терроризировать меня?
— Есть. И еще сколько. — Лилья повернулась к Муландеру. — В том-то и проблема. Так что вместо того, чтобы включать игнор, лучше бы попробовал хоть раз взять трубку!
— Если я буду отвечать на все звонки, то мне работать будет некогда!
— Именно по этому поводу я и звоню. Ты обещал заняться квартирой Милвоха, как только закончишь у Ландгренов. А, насколько мне известно, ты еще даже и не начинал там.
Муландер вздохнул.
— Что ты хочешь от меня услышать? Это заняло больше времени, чем я ожидал. — Он пожал плечами. — Йоран и Фредрик — оба амбициозные и работящие, но быстрыми их назвать нельзя. И вы же знаете меня. — Он попытался посмотреть в глаза каждому из команды. — Точно так же, как и для вас, это расследование слишком важно для меня, чтобы я мог уехать с осмотра места преступления и просто надеяться, что они сделают свою работу достаточно хорошо.
— Хорошо, может быть, это я все неправильно поняла.
— Может. — Муландер коротко улыбнулся.
— Потому что, как я поняла, именно это ты и сделал. — Лилья ответила с еще более короткой улыбкой.
Фабиан понял, что происходит, но было слишком поздно. Он не думал, что все случится вот так. Он все еще ждал от Стуббс сигнала о том, что у них достаточно оснований для ареста. После этого он планировал рассказать все Тувессон, чтобы потом вместе с ней составить план того, как они будут действовать во время ареста.
— Что сделал? — Муландер повернулся к Фабиану и Утесу, он выглядел смущенным. — Вы понимаете, о чем она говорит?
— Я предлагаю оставить сейчас обсуждение этого вопроса и продолжить заниматься расследованием, — попытался вмешаться Фабиан. — Такое впечатление, что он взял напрокат…
— Нет уж, теперь я реально хочу знать, что, черт возьми, происходит, — перебила его Лилья. — Что значит «мог уехать с осмотра»? Фабиан говорит, что ты и уехал несколько часов назад.
Их было трое против одного. И не важно, есть план или нет. Может быть, стоит покончить с этим именно сейчас.
— Итак, мой вопрос в том, где ты провел весь день? — продолжала Лилья. — И чем таким безумно важным был так занят, что не мог взять трубку, когда я звонила тебе полвечера!
Муландер повернулся к Фабиану.
— Прости, но как так получилось, что ты…
— Я был там, — Фабиан чувствовал, как тело готовится к решительным действиям. — Когда Соня и Матильда уснули, я отправился туда, чтобы узнать, не нашел ли ты что-нибудь интересное. Но тебя там не было, и, по словам твоих помощников, ты оставил их одних сразу после приезда.
Муландер молча повернулся к Фабиану.
— И так же, как Ирен, я пытался дозвониться до тебя, — продолжил он. — И не один, а несколько раз.
Муландер по-прежнему ничего не говорил, а просто стоял неподвижно, его дыхание становилось все тяжелее. Впервые за все время он казался застигнутым врасплох. Он чрезвычайно побледнел, было заметно, что он сдерживается из последних сил.
Может быть, Фабиану просто показалось. Нет, не показалось. Глаза Муландера действительно блестели, и слезы готовы были политься в любую минуту.
— Ингвар, — Утес вышел вперед и положил руку на плечо коллеги. — Что случилось?
Нижняя губа Муландера задрожала одновременно с первой слезой, которая побежала по щеке.
— О боже, Ингвар. — Лилья пододвинула стул и помогла Муландеру сесть.
— Я не знаю, — выдавил наконец Муландер из себя, пытаясь не дать слезам брызнуть из глаз. — Я даже не знаю, с чего начать.
— Может быть, я смогу тебе помочь, — сказал Фабиан.
— Она что, разговаривала с тобой? — Муландер посмотрел на Фабиана.
— Кто? — Фабиан ничего не понимал.
— Гертруда. Она мне ничего не сказала. После тридцати четырех лет…
— Ингвар, — Утес присел на корточки перед Муландером. — А теперь расскажи, что случилось.
— Она ушла от меня. — Муландер больше не мог сдерживать рыдания. — Гертруда ушла от меня.
— Что? Подожди. Ты хочешь сказать, что Гертруда хочет развода?
Муландер кивнул и достал носовой платок, чтобы высморкаться.
— Вчера, когда я пришел после работы, дома было пусто. Я ничего не понял. Все ее личные вещи исчезли. Одежда, обувь, вообще все. Ее шкаф оказался пустым. Я попытался позвонить ей, чтобы спросить, в чем дело, но она не брала трубку. Я нашел ее письмо в мастерской. Можете себе представить? После тридцати четырех лет брака она оставляет меня с коротеньким письмом в качестве единственного объяснения. — Он покачал головой и вытер глаза. — Так что если вы интересуетесь, почему я отсутствовал сегодня, то это потому, что мне нужно было время побыть одному, чтобы переварить то, что произошло. Я думал, что смогу работать и делать все обычные дела дальше, но… — Муландер замолчал и покачал головой.
За его спиной дверь открыла Тувессон, которая как раз собиралась положить жвачку в рот.
— Так вот где вы. Хорошо, что все в сборе. У нас тут… — Тувессон замолкла, когда увидела Муландера. — Ингвар…
— От него ушла Гертруда. — Утес поднялся с корточек.
— Что? Это правда?
Муландер кивнул и постарался взять себя в руки.
— О боже, бедняга, — Тувессон наклонилась и обняла его. — Я пережила расставание всего год назад, и если хочешь, я готова рассказать, как смогла справиться со всем этим и насколько лучше чувствую себя сейчас.
Муландер попытался улыбнуться и вытер глаза платком.
— Но прежде, чем я это сделаю, я хочу кое о чем тебя попросить, — продолжала Тувессон. — Мне непросто говорить об этом, но если сможешь справиться с собой, то я хочу, чтобы ты попытался собрать воедино свои чувства и как бы задвинуть их подальше на некоторое время.
— Астрид, — сказала Лилья. — Они были женаты тридцать четыре года, а он только что…
— Я знаю. Я не глухая. И, Ингвар, если кто-то и может понять тебя сейчас, то это я. И если ты не можешь справиться со всем этим, то нам придется попытаться решить проблему как-то еще. Но если ты в состоянии…
— Лучше расскажи, что случилось, — перебил ее Муландер.
Тувессон перестала жевать и посмотрела поочередно на каждого из присутствующих.
— Произошло еще одно убийство. Еще одно непонятное и совершенно бессмысленное убийство.
Пока Том Круз изо всех сил пытался свести концы с концами и переубедить одного из своих игроков в «Джерри Магуайере», Франк Шепп тем временем взял за ножку свой бокал с вином и сделал несколько быстрых кругов. Потом поднял его в воздух и начал рассматривать красивый красный цвет в свете керосиновой лампы. Это было недавно открытое идеальной температуры «Домен дю Вьё Лазаре».
Он поднес бокал к лицу, опустил в него нос так глубоко, как только было возможно, и вдохнул аромат. Даже это уже было истинным наслаждением. Еще лучше он себя почувствовал, когда попробовал вино, сделав еще вдох, прежде чем окончательно проглотить божественный напиток. Баланс между четырьмя сортами винограда: «гренаш нуар», «сира», «мурведр» и «сенсо» был, однозначно, достигнут.
Клара, как и ожидалось, заснула через полчаса после начала фильма и успела попробовать только «Риоха», которое было открыто еще вчера и уже настолько окислилось, что вряд ли могло быть использовано даже при готовке. Но, по крайней мере, они помирились после ссоры по поводу того, где будет спать Винсент.
Не было ничего хуже, чем когда они с Кларой ссорились. Он был убежден, что их ссоры крайне негативно влияют на их состояние здоровья, и не мог понять, почему они случались так часто. Складывалось впечатление, будто разногласия между ними все это время находились в точке кипения где-то глубоко внутри, и если не позволять накопившимся негативным эмоциям вырываться наружу через равные промежутки времени, то их тела могли просто взорваться.
Хотя в общем и целом по большинству вопросов они были схожи во мнениях. Ладно, возможно, это именно он выдвинул идею совершить кругосветное плавание. Это была скорее
Он уже не в первый раз слышал этот звук. И все же опять вздрогнул, чуть не пролив вино на Клару. Звук был такой, будто что-то прижалось к внешней стороне лодки. До сих пор он полагал, что это большая волна заставляет яхту крениться чуть сильнее, что, в свою очередь, может быть источником самых разных звуков.
Но на этот раз он не заметил никакого крена. К тому же сигнализация на радаре не предупредила о том, что на близком расстоянии проходит какой-то корабль, который мог вызвать такие волны.
Может быть, это был просто звук из фильма. Как тот внезапный удар, на который он среагировал, прежде чем понял, что это всего лишь один из игроков Джерри Магуайера стоял и хлопал дверцей шкафчика в раздевалке. Да, точно. Что же еще это может быть? Он сделал еще один глоток вина, поставил бокал на стол и потянулся к пульту от телевизора. Этот фильм он включил скорее ради Клары и примирения.
Последовавшая тишина была какой угодно, только не лишенной звуков. Он слышал шум ветра в парусах и плеск воды, когда нос яхты прорезал ее гладь. И легкий скрип корпуса при внезапном порыве ветра, который заставил лодку наклониться еще больше. Тем не менее он воспринимал это как тишину. Спокойную, гармоничную тишину, которая доказывала, что этот звук, как он и думал, послышался из фильма.
Ему следовало подняться и проверить, все ли в порядке, и он, конечно, сделает это. На самом деле он вообще не должен был быть внизу, пока они не были в открытом море. Но он предпочел бы не расхаживать по верхней палубе, дабы не рисковать разбудить Клару и Винсента, которые только-только заснули.
Вместо этого он воспользовался возможностью насладиться тем, как прекрасно все работало. Телевизор с игровой консолью, цифровым ресивером и телеприставкой «Эппл ТВ», когда у них было подключение к Интернету. Или специальный отсек для винных бутылок внизу в кильсоне. Кормовая каюта, звуковая система, да и вся кухня. Не говоря уже об автопилоте, который подобно еще одному члену экипажа прямо сейчас держал прямой курс из Эресунна в сторону Каттегатта.
Всего через месяц ему придется работать еще больше: удерживать лодку на одном курсе несколько дней подряд, может быть, даже недель, и тогда даже он осмелится спокойно спать, полагаясь на то, что все работает как надо.
И вот этот звук послышался снова. Он не мог понять, что это такое. Звук отличался от всех остальных и на этот раз был слышен, возможно, даже громче, чем раньше. Это уже точно не был звук из фильма, и никакая большая волна тоже не могла быть его источником.
В некотором роде именно в этом и состоял весь смысл того, что они должны были провести ночное плавание в шведских водах, в которых они всегда находились достаточно близко к суше. И все же с зарождающимся чувством тревоги он осторожно поднял голову Клары с колена, переложил ее на подушку и стал подниматься по лестнице.
Оказавшись в кокпите, он поднес бинокль к глазам и сделал круг на триста шестьдесят градусов. Все выглядело абсолютно нормальным. И Хельсингборг, и Хельсингёр были там, где и должны были быть, и каждый грузовой корабль, казалось, находился на должном расстоянии.
Может быть, он забыл убрать кранец после того, как они покинули Хумлебек, а теперь он ударялся о воду и каким-то образом соприкасался с корпусом. То, что владельцы моторных лодок гоняли по проливу вообще не убирая кранцы было скорее правилом, чем исключением. Но для того, кто ходит под парусом, это было смертным грехом.
Он зажег фонарик, поднялся на палубу и перегнулся через кормовой релинг с подветренной стороны, чтобы осветить корпус. Но свободно висящего кранца он не увидел. Поэтому он пошел на наветренную сторону и повторил эту же процедуру.
Удивительно, но там он тоже ничего не нашел, что было весьма странно, учитывая, что кранец их яхты должен был достичь поверхности воды, принимая во внимание тот наклон лодки, который был сейчас. Однако теперь он обратил внимание на кое-что совсем другое.
К одному из перил была примотана черная веревка, другой конец которой исчезал внизу за бортом в темной воде. Он не узнал эту веревку. Все их тросы и веревки были белыми в тон корпусу. Кроме того, он никогда бы не додумался привязать трос к перилам на корме, так как они вообще не были рассчитаны на серьезные нагрузки.
Может быть, это Винсент проснулся и решил побаловаться с веревками, пока они сидели и смотрели фильм. Это объясняло бы те странные звуки, которые он слышал, и вообще было похоже на его сына, который мог вдруг решить, что одной из его игрушек захотелось искупаться. Но откуда у него могла быть эта черная веревка?
Он начал втаскивать ее и сразу же почувствовал, что это точно не одна из плюшевых игрушек Винсента. Сопротивление оказалось значительно сильнее, чем он ожидал. Чтобы иметь возможность втянуть этот предмет на борт яхты, ему пришлось взяться за трос обеими руками и так сильно упереться ногами, что уже через несколько секунд у него на лбу проступил пот.
Если бы они не плыли со скоростью шесть с половиной узлов, он бы, несомненно, решил, что это якорь. Теперь же он мог только догадываться, что это было, одновременно отгоняя от себя мысли об абсолютно невозможном и совершенно невероятном.
Но, очевидно, его догадки оказались верными.
Словно материализовавшись из темноты, очертания резиновой лодки становились все отчетливее. Ее черный цвет был таким эффективным камуфляжем на темной водной глади, что он усомнился в собственном зрении. Он сразу же начал обматывать веревку вокруг перила, а потом завязал узлом. Сначала паника охватила его руки, но прежде чем он успел поразмыслить, хорошая это была идея или нет, он отпустил лодку в темноту.
Она была оснащена подвесным мотором, красным бензобаком, теплым одеялом и двумя темными сумками, это всё, что он успел увидеть. Но только сейчас до него дошло, что в лодке не было ни одного пассажира, и в этот момент паника распространилась по всему остальному телу.
Попытки крикнуть были бессмысленны: крик моментально превратился бы в тихий шепот, который растворился на ветру.
— Черт, — повторил он про себя. — Черт, черт, черт…
Он поспешил обратно по палубе, но случайно споткнулся и упал так, что головой ударился о лебедку грота-фала. Скорее всего, от удара у него потекла кровь. А может, и нет. Единственное, что было сейчас важно, — как можно быстрее снова встать на ноги и спуститься в кокпит. Все остальное не имело значения.
Только Винсент.
Он схватился за ручку двери кормовой каюты, открыл сначала одну половину, потом другую. То, что он увидел… Эту картину он не забудет уже никогда в своей жизни. Она словно будет навечно вытатуирована на его роговице и будет напоминать о самом кошмарном моменте в его жизни каждый раз, когда он будет закрывать глаза.
Если бы только он мог спуститься по лестнице и поменяться местами с сыном. Если бы только мог забраться в его слишком тесный спальный мешок и занять его место. Но его роль состояла в том, чтобы стоять наверху и смотреть вниз на Винсента, который лежал на полу в своей каюте. Вниз, в это совсем крошечное пространство, в которое он загнал своего сына. Своего родного сына.
В глазах был ужас. Как будто они смотрели прямо в свой самый страшный кошмар. Или как будто он только что проснулся и понял, что реальность в миллион раз хуже.
Одетый во все темное мужчина заслонял большую часть картины, но меч, который он держал в правой руке и прижимал к горлу Винсента, не разглядеть было невозможно. Труднее было понять, что он делает левой рукой, которая тряслась в воздухе. Но чтобы что-то понять требовались мысли, а их в данный момент не было. Только инстинкт. Животный инстинкт.
Он схватился за что-то похожее на футляр на спине мужчины и потянул его назад, подальше от Винсента. В ту же долю секунды он краем глаза заметил игральную кость. Она выпала из руки мужчины и приземлилась на спальный мешок.
Он пронзительно закричал, сам не узнавая свой голос, и, возможно, именно эта сила помогла ему вытащить незваного гостя из каюты.
Мужчина развернулся и в этот же момент замахнулся мечом прямо на него. Франк бросился в сторону и приземлился на пол, в ту же секунду увидев, как лезвие разрезало резиновый ремень, соединявший руль с автопилотом.
Вскоре после этого лезвие еще раз сверкнуло в воздухе прежде, чем мужчина, взявшись обеими руками за рукоять меча, собрался нанести удар прямо в живот Франку. В тот же миг лодка накренилась, волны, казалось, вдруг поднялись с другой стороны, и он успел откатиться достаточно далеко в сторону, чтобы услышать, как острие меча коснулось тикового покрытия палубы всего в дециметре от него.
Не имея никакого плана, он быстро пополз по-пластунски подальше оттуда, чтобы как можно скорее обогнуть стол и перебраться на другую сторону к пульту управления, где руль вращался так, будто жил своей жизнью. Рукоятка лебедки находилась в настенном держателе, и тут ему наконец пришла в голову идея. Он потянулся к металлической ручке, вытащил ее из держателя и уже собирался встать, когда черный ботинок ударом сзади оставил его лежать.
— Лучше сдавайся сразу, — послышался голос мужчины над ним. — Кости сделали свой выбор, и ни ты, ни я не можем его изменить.
Он не понимал, о чем говорит этот человек, но четко осознавал, что, скорее всего, через несколько секунд будет уже слишком поздно. Но он не собирался просто лежать и ждать, когда меч вонзится ему между лопаток. Не понимая точно, как это произошло, он сумел собрать достаточно сил, чтобы развернуться и со всей силы бросить рукоятку лебедки в человека, который как раз собирался нанести новый удар, обхватив меч обеими руками.
Удар был почти идеальным. Несмотря на это, мужчине удалось в последнюю секунду увернуться, а рукоятка продолжила свой путь по воздуху, а через мгновение исчезла в темной воде моря.
— Именно об этом я и говорил. Даже не пытайся. — Человек снова занес руки над головой, не подозревая, что лодка в этот момент накренилась ровно настолько, чтобы направление ветра заставило грот развернуться и со всей силы ударить в другую сторону.
Гик ударил мужчину в висок, после чего он перелетел через перила с мечом в руках. Франк быстро поднялся и, прежде чем мужчина пришел в себя, схватил его за ноги и вытолкнул наружу. Дальше все произошло само собой, и через секунду мужчина оказался за бортом и исчез в темной воде.
Он не знал, как долго стоял там, глядя на сверкающую воду. Миллион вопросов тут же возникло у него в голове. Почему именно они? Какой в этом был смысл? Почему именно сейчас, здесь, в темноте? Что именно произошло? Неужели это ему не снится? Может, он лежит рядом с Кларой и спит?
Это была, несомненно, прекрасная мысль. Просто закрыть глаза и продолжать жить, как будто этого никогда и не было. Но шок так глубоко проник в его тело, что он весь затрясся. Не важно, насколько невероятной или нереальной была мысль о том, что ничего на самом деле не случилось. Вопросы навсегда останутся без ответа.
Это был не сон.
Когда он наконец осмелился начать дышать ровнее и немного расслабился, то спустился обратно в кокпит и дальше в кормовую каюту, где лежал Винсент и дрожал от страха. Он сел рядом с сыном и обнял его так крепко, как только мог.
Ни один из них ничего не сказал. Может быть, и говорить было нечего. Никакие слова не были даже близки к тому, чтобы описать то, что он чувствовал. Не было таких слов, которые могли бы выразить то, насколько сильно он хотел бы попросить прощения. Вместо этого он заплакал. В первый раз за все время, сколько себя помнил.
Несмотря на это, счастье было единственным, что он мог чувствовать.
Стуббс пролистала еще несколько страниц описания допроса Конни Омана, который проводила Ирен Лилья на следующий день после убийства его жены пятого апреля этого года. До сих пор ей не удавалось вникнуть в суть дела или, если уж на то пошло, понять, почему Хуго Эльвин так заинтересовался им, кроме того, что Муландер был в необычайно хорошем настроении на следующий день после убийства.
Очевидно, у Омана был действительно паршивый день на работе, где начальник отчитал его перед всеми коллегами. Впоследствии он выпил несколько стаканов в баре «Хэррис» в Энгельхольме, а когда часа через три вернулся домой, то его сразу же стала донимать Керри, которую он по своему обыкновению называл женой. По его словам, она вела себя дерзко, и ей было совершенно наплевать, что у него за ситуация на работе, она вообще не понимала, где ее бабье место.
Вчера у нее было лишь несколько часов тишины, а потом Мона-Джилл опять устала быть одна и напомнила, что подруга обещала помочь вымыть кухню, после чего они собирались вместе послушать радиопередачу «Лето на П1», а потом отправиться на велосипедную прогулку вокруг озера Кранкешен.
Только сейчас, далеко за полночь, когда Мона-Джилл спала как убитая, она смогла улизнуть обратно в яхту и продолжить работу.
Ответ Омана был обведен красными чернилами, а последние предложения, кроме того, были подчеркнуты. Так типично для Эльвина: выделить многое, но при этом не оставив ни малейшего объяснения на полях.
Стуббс оторвала взгляд от папки и огляделась, довольно быстро она нашла пакет для улик с бутылкой «Эксплорера» в одном из боковых отсеков лодки рядом с обувной коробкой с совами. Получается, Эльвин побывал на месте преступления. Несмотря на то, что это было не его расследование, он поехал туда и, среди прочего, даже умыкнул бутылку.
Она была заполнена чуть больше, чем наполовину, и если Конни Оман действительно пил только эту водку, когда вернулся домой, то вполне могло быть правдой то, что он был далеко не настолько пьян, чтобы отключиться и полностью потерять память. Наверняка именно это и понял Эльвин.
Если это правда, то Муландер вполне возможно побывал там до той роковой ночи и добавил в водку какие-то вещества. Скорее всего, «Ксирем» или какой-то другой быстродействующий препарат с депрессантами, который вызывает опьянение подобно алкогольному и выводится из организма через несколько часов, не оставляя следов в анализе мочи. Наконец-то все стало вставать на свои места.
Они даже не подумали об этом. Стуббс отложила протокол допроса и убрала очки для чтения. Конечно, Эльвин забрал и телефон Керстин. Он должен находиться в его квартире. Но там его никто не видел, да и в других местах тоже, насколько она знала.
Не Муландер ли забрал его? И если да, то почему?
Она еще не начинала просматривать содержимое компьютера. В обычных случаях это было последнее, что она делала при осмотре места преступления. Самые главные улики были почти всегда физическими. Кроме того, в зависимости от размера жесткого диска это обычно занимало так много времени, порой до нескольких дней, особенно когда не знаешь, что ищешь.
Но на этот раз она знала, поэтому уселась перед компьютером, включила его и нашла папку
Действительно, фотографий в ней было очень много, и в один прекрасный день у нее наверняка будет время изучить каждую из них. Но не сейчас. Поэтому она рассортировала фотографии в хронологическом порядке с самыми свежими сверху и прокрутила до четверга пятого апреля. Но фотографий не было. И от пятницы шестого апреля тоже, хотя, согласно отчету, Муландер был в этот день на месте преступления и делал осмотр. Или в следующие выходные после этого.
Зато там была видеозапись.
В воскресенье восьмого числа в 07.17 Эльвин снимал целых четыре минуты и сорок три секунды. Это было через два с половиной дня после убийства и могло быть чем угодно. Но дело было не в этом.
Она как-то однажды проезжала Мунка-Юнгбю. Но в пиццерии «Мунка» не была ни разу. Согласно имеющимся данным, Керстин и Конни Оман сдавали часть своего дома этой пиццерии. Судя по записи, на которой все тряслось и прыгало вверх-вниз, как будто Эльвин держал телефон в руке во время прогулки, именно туда он и направлялся.
Вероятно, он припарковал машину на некотором расстоянии оттуда, чтобы не ставить ее слишком близко к темно-синей «Ауди», номерной знак которой Эльвин также заснял на телефон. Она поставила запись на паузу, сделала быстрый поиск по номеру и увидела то, чего и ожидала.
«Ауди» принадлежала Муландеру.
По данным следствия, он закончил осмотр места преступления уже в пятницу 6-го. Тем не менее он приезжал туда еще раз днем позже. Конечно, нет ничего необычного в том, что криминалист заехал еще раз все проверить. Она делала точно так же бесчисленное количество раз. Но никогда не на личной машине и уж точно не стала бы так делать, не уведомив лицо, ответственное за расследование, в данном случае — Ирен Лилью.
Эльвин оставил машину Муландера и пошел по гравийной дорожке к задней стороне дома, где осторожно открыл дверь и вошел. Так как он все еще держал мобильный в левой руке, то сложно было что-то разобрать на пути в дом кроме грязно-зеленого ковра, его ботинок «Экко», а также его джинсов.
А вот звуков было слышно предостаточно. Поскрипывающий пол, тяжелое дыхание и скрипучая дверь в гостиную.
Он был явно напряжен и вел себя так, словно Эльвин застал его, когда тот запустил руку в банку с вареньем. Но почему он был там и что забрал из люстры?
Телефон опять был направлен на пол, где лежали два открытых алюминиевых кейса Муландера, полные всяких технических штук.
Они замолчали, и было слышно, как Муландер снова закрыл свои алюминиевые кейсы, а Эльвин тем временем прошел в комнату и направил камеру телефона на полупустую бутылку «Эксплорера», стоявшую на полке над камином.
Муландер поднял свои сумки и вышел из комнаты, и как только стало слышно, как закрылась входная дверь, Эльвин снова направил камеру телефона на полку камина. Но на этот раз не на бутылку с водкой, а на несколько маленьких черных пластиковых штучек, которые длинным рядом лежали рядом друг с другом.
Стуббс сразу же поняла, что это были микрофоны для прослушки точно такой же модели, какие Эльвин использовал в своих совах. Таким образом, он позаимствовал у Муландера и идею, и само оборудование для того, чтобы организовать прослушку его же гостиной.
Впоследствии, как только Муландер открыл свои сумки, он обнаружил, что из-за стресса утратил бдительность и забыл часть своего оборудования на месте убийства. Это, вероятно, заставило его вернуться туда и обнаружить, что Эльвин забрал не только его прослушивающие устройства, но и бутылку водки.
Другой причины для убийства друга ему не потребовалось.
Поверхностное натяжение вело бесшумную полномасштабную войну с гравитацией за маленькую каплю воды, которая висела и дрожала на самом краю крана. Но, очевидно, ее должна была постичь та же участь, что и все остальные.
Тем не менее каждый раз это ощущалось как совершенно уникальное событие: гравитация в итоге праздновала победу, заставив каплю оторваться от крана, чтобы начать стремительно падать вниз, а затем удариться о зеркальную поверхность воды в ванне.
Если посмотреть на весь процесс в замедленной съемке, то можно было увидеть, как на поверхности воды появлялся глубокий кратер и образовывались круги, расширяющиеся от центра к краям. Все это происходило всего в нескольких сантиметрах над лицом с широко открытыми глазами и носом, в одной ноздре которого застрял маленький воздушный пузырек.
Еще одна жертва. Еще одно непонятное и совершенно бессмысленное убийство.
Это единственное, что пришло в голову Тувессон, когда она направила луч фонарика на тело в переполненной ванне. В этот раз это был обнаженный мужчина, очень красивый и в отличной физической форме. Мужчина, который сегодня вечером собирался пригласить свою девушку отпраздновать день их помолвки. Но, по ее словам, он так и не появился. А через полчаса она нашла его мертвым дома, в ванной.
Что он сделал, чтобы заслужить столь ранний конец? Какой в этом был смысл? Она покачала головой и почувствовала, что где-то в глубине души уже почти готова сдаться и свыкнуться с мыслью, что, возможно, им никогда не удастся раскрыть все эти преступления.
По крайней мере, Муландер сосредоточен и полон энергии, несмотря на то, что была уже полночь и от него недавно ушла Гертруда. Он ходил кругами со своим обычным мальчишеским любопытством и время от времени светил фонариком на стены, пол и потолок и даже, казалось, знал, с чего начнет.
— Еще слишком рано делать какие-то выводы, но вот здесь мы видим объяснение тому, почему было отключено электричество, — Муландер направил луч фонарика на кабель, идущий наискось по потолку и дальше вниз по одной из стен, чтобы наконец исчезнуть за ванной.
К сожалению, сама она была далеко не такой сосредоточенной. Мысли у нее в голове не знали, в какую сторону им направиться, и упорно продолжали путаться — они стали превращаться в один большой клубок, который вот-вот станет настолько большим, что распутать его потом уже будет просто невозможно.
— Судя по всему, кабель раздваивается где-то за ванной, — продолжал Муландер. — Там внизу ноль, а вон там — постоянная фаза.
Тувессон кивнула и действительно увидела, что синий и коричневый кабели были зачищены с концов и закреплены в нескольких сантиметрах ниже уровня воды в разных концах ванны.
— Можешь подержать? — Муландер передал ей фонарик, взял швабру с деревянной щеткой на конце, стоявшую у стены, осторожно опустил ее в воду и провел ею вдоль внутреннего края ванны. Затем он как можно сильнее оттолкнул тело в сторону и наклонился вперед.
— Как я и думал. — Он повернулся к Тувессон. — Земля идет вниз до самого дна.
— Значит, он умер, потому что вода была под напряжением.
— Это одна из версий. — Муландер вернул швабру на прежнее место. — Но нам, наверное, лучше подождать и посмотреть, что скажет Коса. Насколько мне известно, нет никого, у кого была бы такая же сильная аллергия на поспешные выводы, как у этого человека.
— А какова вторая версия?
— Что он утонул. Что еще это может быть?
Конечно. Что еще это может быть? Дальше надо быть аккуратнее, а то станет стыдно за свои дурацкие вопросы.
— Не подлежит сомнению только то, что уровень воды поднялся выше кабелей, — продолжал Муландер. — И хотя вода сама по себе ток не проводит, там полно грязи и нечистот которые это делают.
— Достаточно, чтобы привести к смерти? — Да, она немного выпила. Это так. Но совсем чуть-чуть, не настолько много, чтобы это могло повлиять на ее работу.
— Как сказать, — Муландер задумался.
— Но здесь ведь двести двадцать вольт, разве нет? — Она, наверное, просто устала, ей надо поспать. В конце концов, уже далеко за полночь.
— Да, но здесь речь идет не о вольтах, а об амперах, и нужно по крайней мере тридцать-сорок миллиампер в минуту для того, чтобы парализовало дыхательные мышцы и жертва потеряла сознание.
— Значит, на самом деле ты хочешь сказать, что еще слишком рано делать какие-то выводы.
Муландер кивнул.
— Да, мне нужно сделать тщательный осмотр, в том числе проверить силу тока кабелей и проводимости воды, и также осмотреть все следы в остальной части квартиры, только после этого мы сможем быть в чем-то уверены. И потом, у вас есть еще Коса, который не скажет ни словечка прежде, чем вскроет и осмотрит хотя бы легкие.
— О’кей, но ты можешь уже сейчас выдвинуть хоть какую-нибудь теорию? Должна признать, что все это, мягко говоря, сбивает с толку. Я вот что думаю: если вы хотите убить свою жертву ударом тока, не проще ли сделать это без воды и прикрепить провода непосредственно к телу? Или я ошибаюсь?
Муландер покачал головой.
— Я тоже об этом подумал. Единственное объяснение заключается в том, что вся эта система с кабелями составляет только часть объяснения.
— Ты хочешь сказать, должно быть что-то еще? Что это может быть?
— Другой план. Даже не знаю, — Муландер пожал плечами. — Именно это и должен прояснить полный осмотр.
— Но Ингвар… У тебя уже наверняка есть теория. Я же вижу по тебе. Она наверняка возникла у тебя в голове, еще когда ты переступил порог этой комнаты. Ну расскажи, я же тебя прекрасно знаю.
Муландер вздохнул.
— Мне нужен еще хотя бы час до того, как…
— У тебя будет столько часов, сколько понадобится. Но сначала просто расскажи мне, что, по-твоему, здесь произошло. Что ты думаешь, твои предположения. Если потом ты обнаружишь что-то, указывающее в другом направлении, тогда мы начнем выдвигать новые версии произошедшего.
— О’кей. — Муландер сделал глубокий вдох и повернулся к ванне. — Во-первых, Милвох каким-то образом сначала нейтрализовал жертву.
— Он мог сбить его с ног или усыпить.
— Да, и очень возможно, что именно это он и сделал. Токсикологическая экспертиза Косы сможет дать ответы на эти вопросы. Но в таком случае это было только для того, чтобы снять с него одежду и положить в ванну.
— Будем надеяться, что он все же умер во сне.
— Ну да, надеяться-то можно… Но, к сожалению, скорее всего, все было по-другому… — Муландер еще раз опустил швабру в воду и отодвинул тело в сторону. — Некоторые признаки указывают на то, что он не спал. Посмотри сюда, и все поймешь.
Тувессон наклонилась и увидела стальную проволоку, проходящую через петлю на дне ванны и исчезающую под спиной жертвы.
— Другой конец этой проволоки, вероятно, прикреплен к запястьям жертвы, в чем не было бы необходимости, если бы жертва была под действием снотворного.
— А может, это была просто страховка на случай, если он вдруг проснется?
— Да, может быть. Если, конечно, весь смысл не заключался в том, что он не должен был спать. — Муландер пожал плечами. — Может быть, идея как раз была в том, что он будет бодрствовать во время смерти. Тогда его размещение в ванне находит свое объяснение.
— Теперь я ничего не понимаю.
— Я предполагаю, что Милвох позволил жертве самой выбрать свою смерть.
— И зачем он мог это сделать? Я не понимаю, какая в этом логика.
— А какая логика в том, чтобы запихнуть кого-то в стиральную машину? — Муландер развел руками. — Это объяснило бы и ванну, и проволоку вокруг запястий, и не в последнюю очередь расположение кабелей.
Тувессон хотела было возразить, но коллега не дал ей вставить слово.
— Пожалуйста, позволь мне договорить и не перебивай все время.
— Извини, я просто…
— Астрид, я знаю. Мы все судорожно пытаемся что-то понять, но, по сути, только блуждаем в потемках. Вот почему я хочу начать осмотр как можно скорее. Так что если ты хочешь услышать мою теорию, то придется дослушать до конца и только потом оспаривать ее. Договорились?
Тувессон кивнула.
— Как видишь, концы кабеля в ванне прикреплены очень высоко, у самого края, — продолжал Муландер. — Настолько высоко, что он даже вынужден был продумать защиту от перелива воды, иначе та могла просто начать выливаться из ванны. — Он указал на выпускной клапан, из которого торчала какая-то серая масса. — Итак, моя теория заключается в том, что он дал жертве снотворное, снял с нее одежду и привязал к дну ванны. После этого подождал, пока жертва проснется. Только тогда он открыл кран с водой, и ванна начала наполняться. Надо полагать, он даже не открыл кран полностью, а, может быть, только на десять-пятнадцать процентов.
— Почему ты так думаешь?
— Может быть, для того, чтобы жертва успела хорошенько осознать ситуацию. Кто ж его знает? Может быть, Милвох даже сидел на этом табурете и рассказывал парню, что будет происходить дальше. — Муландер кивнул на деревянный табурет, стоявший у одной из стен. — Как уровень воды будет медленно подниматься до кабелей, и что парень сам должен решить, как ему умереть: захлебнувшись или подождав, пока вода не станет проводить электричество и он умрет значительно мучительнее.
— А что, смерть от разрядов была бы гораздо мучительнее?
— Конечно. Если бы мне пришлось выбирать, я бы совершенно точно предпочел захлебнуться. Сначала немного больно, а потом ты уже ничего не чувствуешь, сознание постепенно отключается, ты плывешь куда-то словно в невесомости. А вот смерть от разрядов тока, наоборот, совсем не сахар. В зависимости от силы тока это в основном означает, что ты как бы сгораешь изнутри. Мышцы, ткани, все внутренние органы. И к тому же это может занять много времени. Десять, пятнадцать минут, то есть совсем немало.
— Значит, ему пришлось либо утопиться, либо ждать, пока сгорит изнутри.
Муландер кивнул.
— Но мы еще поговорим об этом после моего осмотра и после того, как Коса сделает свое дело.
— Но разве предохранитель не должен был вырубиться, как только вода стала проводить ток? — Наконец-то она почувствовала себя хоть немного в теме. — Я бы очень надеялась на такое, если была бы на месте этого парня. — Тувессон нажала на выключатель, но свет не зажегся. — Очевидно, вода была под напряжением не больше секунды.
— Это правда, — кивнул Муландер и задумался. — С другой стороны, напряжение ведь было не только здесь, в квартире, но и во всем доме, что могло бы объяснить… — Он быстро вышел, а Тувессон осталась, не совсем понимая, что ей нужно делать.
Она выдала несколько хороших комментариев, в этом она была уверена. Высказала такие идеи, которые даже Муландеру не пришли в голову. Но она не была на высоте, отнюдь. Каждая высказанная идея далась ей совсем нелегко, приходилось все время пытаться сосредоточиться. И по большей части она все равно чувствовала себя неважно.
Но причиной этого точно не могла быть выпивка. Как ни странно, она, кажется, научилась контролировать свое желание выпить.
— Вот оно! — послышался крик Муландера из коридора.
— Что именно?
— Пробки.
— И что? Ты нашел какое-то объяснение?
Ей все же удалось найти некий баланс, вернуться к спокойному отношению к алкоголю, такому, которое есть у всех обычных людей, и единственное, что ей теперь оставалось, — это не скатиться в бездну снова.
— Конечно, мне нужно будет более подробно изучить это в лаборатории, но, похоже, ты права. Что я вижу сейчас: один из предохранителей точно кто-то заменил, он не такой, как все остальные.
— Понятно. — Тувессон вышла из ванной и, освещая путь фонариком, направилась через прихожую в гостиную.
Но в воскресенье, когда она сделала свою первую попытку, у нее ничего не получилось. Здесь не могло быть сомнений. Это можно было назвать только серьезным рецидивом. А ведь она продержалась целый месяц! С другой стороны, если бы у нее тогда не случился рецидив, то когда же еще ему быть? И, может быть, именно он был необходим для того, чтобы найти тот баланс, который был у нее теперь.
Единственное, чего она не могла забыть, — тот разговор по телефону.
— Я спущусь в подвал и посмотрю, сделано ли там то же самое. Это могло бы объяснить, почему ток не пошел сразу, а только через четверть часа.
У нее сохранилось лишь смутное воспоминание о том, что произошло. Уже была середина ночи, и она уснула на полу в кухне после того, как ее несколько раз стошнило в раковину. Она не могла припомнить, чтобы телефон звонил, как вдруг осознала, что прижимает трубку к уху и слышит на другом конце мужской голос. Вскоре после этого разговор был прерван, и она вернулась в свое забытье.
Но на следующий день, то есть вчера, она решила, что это был всего лишь сон. Однако после просмотра списка звонков она увидела, что Фабиан Риск звонил ей по меньшей мере три раза в понедельник между 00:15 и 00:18. В последний раз она, по-видимому, взяла трубку, после чего последовал разговор в течение двадцати одной секунды.
Однако она не могла припомнить, о чем они говорили. Но у нее возникли некоторые подозрения, и поэтому еще вчера она приняла необходимые меры.
Несмотря на то, что Фабиан дома надел дополнительный свитер и морской воздух был вполне теплым, он начал замерзать уже меньше чем через час. Он был очень напряжен. Вот в чем дело. Все тело было как будто настороже, и когда он спустя еще полчаса поднес бинокль к глазам и стал смотреть в сторону Дании, холод так глубоко проник в кожу, что руки начали дрожать.
Но ничего не поделаешь. Двое сотрудников береговой охраны Хельсингборга, составлявшие экипаж лодки, уже давно начали говорить о том, что пора поворачивать домой, по их мнению это задание было пустой тратой времени и ресурсов.
Так что, как бы ему ни хотелось, он не мог просто спуститься и присоединиться к ним в теплой рубке. В их глазах это выглядело бы показателем того, что даже он сдался, после чего они сразу же увидят в этом свой шанс повернуть назад к Хельсингборгу. Но пока он стоял на носу и дрожащими руками держал бинокль, им ничего не оставалось, кроме как продолжать поиски.
По крайней мере, у него было время поговорить со Стуббс, которая рассказала об убийстве в Мунка-Юнгбю. Эльвин по какой-то причине заинтересовался им этой весной. Она попыталась что-то объяснить, но он не до конца понял ее. Завтра она в любом случае планирует встретиться с неким Конни Оманом, который отбывает срок за убийство жены, и если ее подозрения о его невиновности оправдаются, то она сможет смело утверждать, что у них есть все доказательства, необходимые для ареста Муландера.
В каком-то смысле он мог понять нежелание Береговой охраны помогать ему. Он поставил перед ними почти невыполнимую задачу. Правда, южный порт Хельсингборга располагался всего в нескольких сотнях метров от квартиры, где все еще лежала в ванне последняя жертва Милвоха, и аренда лодки явно указывала на то, что именно этот путь он выбрал для побега.
Вопрос состоял в том, куда он двинулся после этого, и здесь не было даже предположений. Он мог отправиться куда угодно. Он точно не вернулся в гавань Роо, где располагался прокат лодок. Они проверили каждый квадратный метр и там, и в Южной гавани. Затем они обыскали всю прибрежную полосу от Ландскруны на юге до Хеганеса на севере и по настоянию Фабиана даже сделали несколько кругов в середине пролива.
Не было никаких сомнений в том, что они просто блуждают в темноте. И все же его никак не отпускала мысль о том, что Милвох где-то здесь, его лодка покачивается на волнах с выключенными фонарями, ожидая, когда они наконец прекратят свои поиски.
Им было известно только то, что он арендовал лодку на два дня, а это означало, что его поездка будет короткой. Поэтому они приставили к пункту аренды лодок двух сотрудников полиции из отделения в Ландскруне, хотя, конечно, существовал риск того, что он просто уедет, и не подумав вернуть лодку. Но в таком случае это означало бы, что он сделал все, что хотел, и не собирается возвращаться, а в данный момент ничего на это не указывало. Скорее наоборот.
В таком случае было более вероятно, что он перебрался на датскую сторону и вытащил лодку на каком-нибудь неохраняемом берегу.
— Эй там, с биноклем! — крикнул один из парней из рубки. — Как дела? Нашел что-нибудь интересное?
— Нет, но если бы мы могли попасть на датскую…
— Нам уже пора возвращаться, — прервал его мужчина.
— Да, ты уже несколько раз это говорил, но мне бы хотелось продолжить поиски. — Фабиан направил бинокль на юг в сторону Вена, стараясь при этом сделать все возможное, чтобы руки не дрожали.
— Извини, но это невозможно. И я, и Бенган должны сдать смену через сорок минут, а до этого нам надо успеть заправиться и заполнить отчет. — Он пожал плечами. — Сам понимаешь. Это невозможно.
— Но вам оплачивают, если вы работаете сверхурочно, верно?
— К сожалению, это не мы решаем. Ты знаешь, у нас на всем экономят, и ходят разговоры о том, что весь наш отдел будет закрыт, а потом нас объединят с Мальмё. Бред, конечно. Но так всегда и бывает, когда думают только о деньгах. — Мужчина обернулся и кивнул коллеге у штурвала, который начал разворачивать судно в сторону порта Хельсингборга.
— Подождите. — Фабиан отнял бинокль от глаз и вошел в рубку. — Я все понимаю. Но мы имеем дело с преступником, который чуть больше чем за месяц убил по меньшей мере шесть человек, и есть небольшой шанс, что он где-то здесь, что он просто спрятался и ждет, когда мы прекратим поиски.
— А еще шанс, довольно большой, как мне кажется, что он находится где-то совсем в другом месте, — сказал мужчина у руля. — Мы ведь уже обыскали все побережье от Хеганэса до Ландскруны. И не раз, и не…
— Но мы не были на датской стороне, — перебил его Фабиан. — Там мы не были.
— В Дании? — Мужчина у штурвала обернулся, чтобы узнать, в чем дело, у своего коллеги. — Мы не можем просто так войти в датские воды без разрешения.
— Если вы подозреваете, что он там, то лучше сразу связаться с датчанами, — сказал другой.
— Ладно, кому мне надо позвонить? — Фабиан постарался не выдать своего раздражения. — И по поводу вашей сверхурочной работы, и про возможность пересечь пролив.
— Ну, все не так просто, — сказал один из мужчин, снова оборачиваясь к своему коллеге. Что скажешь, Бенган?
— В общем, это два совершенно разных вопроса. Что касается датчан, есть отработанная схема, у них должно дать добро военно-морское оперативное командование. Наша оплата сверхурочных — это вопрос бюджета, и поэтому тут надо связываться с Гертом-Уве Хелином.
— Тогда я предлагаю начать с оперативного командования в Дании.
Мужчины вздохнули, после чего один из них повернулся к одной из панелей управления, взял телефонную трубку со шнуром и начал набирать номер.
— Может быть, лучше я поговорю с ними, — сказал Фабиан, беря трубку, в которой были слышны гудки.
— Здравствуйте, меня зовут Фабиан Риск, я из шведской полиции Хельсингборга.
— Я нахожусь на борту одного из катеров шведской береговой охраны с обозначением «KB202» к северу от Хельсингборга. Нам необходимо разрешение, чтобы войти в датские воды, мы ловим опасного преступника.
— Да, верно.
— Конечно. Нет проблем. — Фабиан повесил трубку, достал свой сотовый и повернулся к патрульным. — Какой номер у вашего Герта-Уве?
Ответа на свой вопрос он получить не успел, так как внезапно ожила рация на той же панели управления.
— «КВ202» слушает. Прием, — ответил один из мужчин.
— Да, мы связывались с датчанами, чтобы получить разрешение войти в их воды. В чем дело? Прием.
— Похоже, это недалеко от Куллаберга. В таком случае нам до них не больше двадцати — двадцати пяти минут. Прием.
— Так и сделаем. А что там произошло? Они что, заглохли? Прием.
— Хорошо, мы едем туда. Конец приема.
— Эй, подождите. — Фабиан ринулся вперед и вырвал рацию из руки мужчины. — Простите, но что именно они сказали? — Он стал ждать ответа, но услышал только шум. — Прием.
— Фабиан Риск из полиции Хельсингборга. Вы сказали, что они говорили что-то о черной надувной лодке. Что еще они сказали? Прием.
Картину «New Heaven og Syvende Disneyland Sexomanic Mickey Mouse»[2] Йенса Йоргена Торсена можно было назвать какой угодно, но только не красивой. На самом деле Слейзнер сам легко мог бы нарисовать что-то подобное, когда ему было года четыре от роду. Это была буйная смесь ярких красок, казалось бы, совершенно бессистемно разбрызганных по холсту, и к названию имел отношение разве что портрет, который с большой долей фантазии можно было уподобить выполненному ребенком изображению Микки-Мауса.
Он заплатил за нее тридцать тысяч датских крон и был уверен, что она еще точно поднимется в цене. Поэтому он взял картину с большой осторожностью, когда стал поднимать ее и ставить на пол.
Он посветил фонариком и ощупал внутреннюю сторону натянутого холста, но не нашел ни спрятанного микрофона, ни чего-то еще подозрительного. Подушки на диване он уже проверил. Точно так же, как и комнатные растения, люстры, книжный шкаф и кровать. Он даже погасил весь свет и посветил фонариком на каждое зеркало, чтобы убедиться в том, что зеркала не поменяли на такие же, но прозрачные, со скрытой камерой внутри.
Но нигде он не обнаружил никаких признаков того, что квартира прослушивалась, что, в конце концов, было хорошо. Факт оставался фактом: он наносил удар за ударом и не только сумел собрать всю информацию о толстяке-китайце, но также узнал его место жительства, где теперь обитал индиец, помогавший Дуне в банке. Другими словами, он был так близко, что почти ощущал ее затхлый запах.
Он должен почувствовать облегчение и позволить себе расслабиться, опуститься на диван со стаканом виски и посмотреть последние ролики из клуба. Но он был слишком возбужден, и его тело буквально трясло от гнева и разочарования.
Снимки, которые он нашел, сами по себе не были какой-то суперценностью. Зернистые, а в некоторых случаях и вовсе размытые, они были сделаны в квартире, его квартире. Как, черт возьми, эта вонючая гребаная сучка сумела это сделать? Он ведь раскошелился на хорошую сигнализацию и сверхдорогую бронированную дверь, когда они с Вивекой переехали сюда пять лет назад. Она давно съехала и теперь жила с каким-то гребаным мешком с деньгами в Гентофте, и в некотором роде в этом тоже была виновата Дуня.
Тем не менее ей каким-то образом удалось проникнуть сюда. На некоторых фотографиях был виден даже он сам, причем абсолютно голый, когда выходил из душа после тренировки. Это было уже слишком, и как так случилось, что он ничего не заметил?
И каким же чертовски маленьким его член выглядел на фотографии! Стало прямо-таки стыдно и как-то неудобно. Он всегда был таким сразу после тренировки, хотя обычно Ким пытался оттянуть его в душе, чтобы маленький друг был хоть чуточку длиннее. И ведь надо же было ей попасть в квартиру и сфотографировать его именно в этот самый момент! Ничего, он проучит ее как следует. Черт бы побрал эту мелкую сучку, он заставит ее страдать!
Он подошел к шкафчику с компакт-дисками, достал альбом «Sade» и вставил диск в висевшую на стене акустическую систему «Bang & Olufsen». Если и было что-то, что могло его успокоить, то только сексуальный голос Шаде.
«Smooth Operator» была его самой любимой песней с альбома «The Best Of Sade». Не важно, что это сборник. Народ обычно не уважает сборники. Но ему на это наплевать. Вся его коллекция дисков состоит именно из сборников, и он, честно говоря, никогда не понимал, что такого плохого в том, чтобы выбирать из батона один изюм: пропускать все посредственное, которое только для того и существует, чтобы просто заполнять место на диске, разбавляя действительно стоящие песни.
Он сел на край дивана в центре стереосистемы и прибавил громкость, чтобы похотливый голос Шаде мог наполнить комнату, пока он сосредоточится на том, чтобы привести дыхание в норму.
Сейчас они были в состоянии войны, играли в кошки-мышки, оставалось только решить, кто за кем охотится. Это был главный вопрос. Но, вторгнувшись в его квартиру, она перешла все мыслимые границы, и теперь была его очередь, он должен нанести ответный удар.
Абсолютно спокойно он вычислит ее местонахождение, приготовится нанести удар и только тогда даст о себе знать. Только когда она поймет, что уже слишком поздно. И тогда начнется самое интересное. Просто покончить с этим, как только он найдет ее логово, казалось чем-то глупым и недостойным, как преждевременное семяизвержение. Как бы он ни ненавидел ее, она все равно оставалась его самым любимым объектом для ненависти.
Ему хотелось потянуть время, успеть насладиться каждым шагом. Он хотел позволить ей поверить в свои силы, и только когда она будет считать, что все под контролем, именно в этот момент он планировал нанести удар и увидеть ужас в ее глазах. Наблюдать за тем, как до нее будет медленно доходить, что она проиграла. Что не имеет значение, насколько громко она будет звать на помощь, потому что уже не будет ни индийца, ни китайского толстяка, никто ей уже не сможет помочь.
Но все это произойдет позже. Сейчас ему прежде всего нужно выяснить, что она делала в его квартире и как могла в ней находиться в тот момент, когда он сам был дома. Поэтому он разблокировал мобильный, чтобы еще раз просмотреть фотографии, сделанные дома у индийца, но вместо этого стал рассматривать то фото, на котором Дуня входила в офис «Данскебанка» в Мальмё, чтобы забрать большую сумму наличных.
Это был скриншот записи с камеры наблюдения, сделанный им самим. Снимок, в свою очередь, был весьма размытым и нечетким. И все же на нем была она: в больших кроссовках, поношенных спортивных штанах и топе камуфляжной расцветки. Огромные серьги, ярко красная помада и бритая голова дополняли ее новый стиль, совершенно непохожий на тот, что был у нее раньше. Исчезла одежда, непонятно зачем появившаяся на хозяйке именно в этот день, неуверенный взгляд и последние несколько килограммов «детской пухлости».
Шлюха сбросила свою старую кожу, и каким бы отвратительным ни был ее новый облик, он должен был признать, что она выглядела восхитительно, гораздо лучше, чем когда-либо. Это одновременно и возбуждало его, и портило и без того неважное настроение.
Телефон внезапно завибрировал у него в руке, и он увидел, что получил уведомление от приложения
Если бы не успокаивающий голос Шаде, он позвонил бы и так наорал на этого идиота, что тот обоссался бы от страха. Но сейчас он не стал даже думать о нем и вернулся к спокойному изучению фотографий, автором которых была Дуня или ее маленький индиец, и только сейчас он осознал то, что должен был заметить давным-давно.
Каждый снимок был сделан под одним и тем же углом. А именно через панорамные окна с улицы. Таким образом, стало понятно, что снимки были сделаны вовсе не из самой квартиры, на самом деле автор фотографий стоял на балконе и снимал с помощью зума. Балкон, конечно, не место для непрошеных гостей, но это гораздо лучше, чем если бы кто-то шнырял по его квартире.
Он рассмеялся и покачал головой. Можно думать о ней что угодно, но удивить она точно еще в состоянии. Наконец-то хорошее настроение вернулось к нему. А ведь он уже планировал всю ночь ползать на четвереньках по квартире в поисках скрытых камер. Внезапно вечер стал прекрасным. Может быть, он все-таки проведет небольшую быструю тренировку прямо здесь, дома, сделает несколько отжиманий с подтягиваниями и турецкий подъем. Просто чтобы разогнать кровь и немного взбодриться перед тем, как отправиться в клуб.
Он прибавил громкость на стереосистеме, чтобы голос Шаде звучал громче, и подошел к месту для тренировок в углу перед зеркальной стеной, когда еще одно сообщение заставило завибрировать его телефон. С надеждой на то, что удастся быстро с этим разобраться, он бросил на него взгляд, пока раскатывал тренировочный коврик и доставал гири.
К сожалению, это был не тот вопрос, который можно было оставить без внимания. Это, конечно, его немного расстроило, но дело было такое, что настроение тем не менее у него стало улучшаться.
Будучи начальником криминального отдела полиции Копенгагена, он, конечно, имел доступ ко всем полицейским базам данных, отчетам и тысячам документов. Но примерно год назад он позаботился о том, чтобы запустить специальную функцию поиска, при которой можно было отметить одно или несколько ключевых слов, и как только какое-то из них появлялось в системе документооборота полиции или какого-то еще органа власти, то он сразу же получал сообщение на мобильный.
Двумя самыми важными ключевыми словами на данный момент были, конечно,
Он уже получил одно сообщение с этими словами в минувший понедельник. Тогда оно касалось посещения тюрьмы в Хельсингёре и заставило его потянуть за кое-какие нити, а также принять необходимые меры. Теперь же, два дня спустя, он снова увидел те же два слова, и на этот раз он также не думал оставаться в стороне.
Два слова подряд.
Большего и не требовалось.
Шум мощных дизельных двигателей прокатился над темной гладью воды, когда катер «KB202» береговой охраны поравнялся с яхтой «Халлберг Расси», которая лежала в дрейфе.
Кранцы были выбраны. Концы канатов перекинуты из одной лодки в другую, подтянуты и закреплены в шпангоутах до тех пор, пока две лодки не встали бок о бок, хотя парусник, несмотря на свои размеры, даже на расстоянии выглядел очень маленьким по сравнению со своим гостем.
Он находился примерно в сотне футов от них и был под впечатлением от своего бинокля. Это был «Армасайт Дискавери 5X». Он использовал его впервые, и здесь, в кромешной темноте, в открытом море, бинокль показал все свои лучшие качества. Перед ним была не расплывчатая темная картинка. Напротив, он смог рассмотреть их очень четко и до мельчайших деталей. Звуки он слышать не мог, но ощущение было почти как если бы он находился на борту, и он пришел к выводу, что бинокль стоил каждой кроны, которую он выложил за него.
В каком-то смысле ему повезло. С тем же успехом он мог бы сейчас оставаться в воде и напрасно плавать в потемках в поисках своей надувной лодки. Он потратил на это уже почти час и готов был сдаться, как вдруг лодка словно из ниоткуда сама выплыла к нему. Даже меч все еще оставался при нем, так как случайно застрял в одной из петель на гидрокостюме в те несколько секунд, пока он был без сознания.
И все же произошедшее нельзя было рассматривать как полное везение.
Он только-только успел исправить промах с девочкой и наконец начал чувствовать, как энергия и желание взяться за следующее задание стали постепенно возвращаться к нему. Но это задание в итоге можно было описать только как одно большое крушение: крушение надежд.
Неужели он провалил его? Неужели он был слишком занят, чтобы вовремя понять это? У него было так много сил, а теперь они кончились, были потрачены впустую? Похоже на то.
Не то чтобы он не отдавал себе отчета в том, что у случая есть своя воля, и если подвести итоги, то ему, возможно, все-таки повезло. И все же в последние дни ему казалось, что кости работают против него.
На первый взгляд «Халлберг Расси» была идеальной целью. Кости сделали свой выбор, и уже через несколько минут он был полностью убежден в том, что есть какой-то высший смысл в том, что их пути пересеклись.
А потом все пошло наперекосяк. Абсолютно все.
Даже просто попасть на борт оказалось не так легко, как могло показаться. Чтобы не привлечь их внимание, он должен был заглушить двигатель уже метрах в тридцати от лодки и преодолеть оставшееся расстояние бесшумно. Но скорость была слишком большой, и, несмотря на то, что он поспешил вперед, чтобы отразить удар, нос его лодки ударился о корпус яхты.
Несмотря на это, никто не отреагировал на звук. Он понял почему, когда перебрался через перила и увидел синий мерцающий свет, который был виден через одно из окон. Они были заняты просмотром фильма, что было весьма странно, учитывая, что яхта все еще находилась посреди Эресунна, где активно курсировало много разных судов и лодок.
Но пока все идет хорошо, думал он, спускаясь в кокпит с костями в кармане и мечом в ножнах на спине, совершенно неготовый к тому, что этот мелкий ублюдок высунет голову из своей каюты и уставится на него во все глаза.
Так они и стояли, пока шли секунды. Оба как будто вдруг окаменели. Мысль о том, чтобы вернуться в лодку, отвязать ее и просто убраться оттуда, конечно, промелькнула у него в голове. Но он устоял перед этим очевидным искушением.
Их было трое, домашние животные точно исключены. Это означало, что каждый из членов этой семьи мог получить по две цифры. Ребенок, который был самым младшим, получал один и два, мать — три и четыре и, наконец, отец — пять и шесть.
Проблема состояла в том, что у него не было времени, чтобы вытащить и бросить кости, и по этой причине он должен был придумать какое-то решение, в том числе и на будущее, для ситуаций, когда он окажется в условиях нехватки времени. Теперь же вместо этого ему пришлось разбираться с мальчишкой, который уже вовсю набирал воздух в легкие, чтобы поднять крик.
Три быстрых шага, и он оказался рядом с ним, заталкивая мальца в кормовую каюту. Затем он закрыл дверь изнутри и вытащил меч, который, как оказалось, почти невозможно использовать в этом тесном пространстве. Особенно учитывая наличие мальчишки, который пинался и всеми силами боролся за свою жизнь.
В конце концов ему все же удалось достать меч, что заставило мальчика притихнуть. Свободной рукой он стал вытаскивать кости, чтобы сделать бросок. То, что произошло после этого, он хотел бы навсегда вытеснить из своей памяти.
Внезапно кто-то резко дернул его наверх в кокпит. Правда, он быстро пришел в себя и встал на ноги, но меча при нем уже не было. Его использование на борту лодки оказалось совершенно бессмысленным. Во всяком случае, если рассматривать его как оружие. Он все время врезался во что-то из предметов мебели.
Может быть, он просто слишком мало практиковался. Но в тот момент он чувствовал себя клоуном, и когда в итоге гик ударил его с такой силой, что он потерял сознание и упал, провал стал абсолютно очевидным. Все это было так унизительно, что он не заслуживал ничего, кроме как быть выброшенным за борт.
Но спектакль еще не был окончен, у него еще было достаточно времени, чтобы зализать раны и приготовиться к новой атаке. Если бы не внезапный визит береговой охраны, он бы устроился полежать с закрытыми глаза на полчаса. Собраться с мыслями и восстановить контроль над ситуацией. Теперь же ему нужно было следить за тем, как продвигается дело.
В худшем случае они заберут семью и отвезут в Хельсингборг, а кто-нибудь из команды проследит за тем, чтобы парусник вернулся в порт. К сожалению, это был наиболее вероятный вариант. Но это также означало бы, что ему придется все переиграть. Но всему свое время. Теперь же нужно было оставаться незамеченным под прикрытием темноты и надеяться, что скоро они снова останутся одни.
Экипаж лодки береговой охраны, судя по всему, состоял из трех человек. Один из них в отличие от двух других, как ни странно, был одет в штатское. Именно он первым поднялся на борт яхты и сейчас разговаривал с семьей. Он опрашивал их в течение почти часа.
Возможно, он был полицейским. Может быть, даже одним из следователей, которые занимались расследованиями убийств, и он вполне мог быть коллегой той женщины-следователя Ирен Лильи, которая терроризировала его последние несколько дней, что было для него еще одной проблемой.
Поначалу он полагал, что она вполне могла постучать к нему в дверь, когда случайно проходила мимо, и скоро она сдастся и оставит его в покое.
Но когда она стала приходить несколько раз в день и настойчиво звонить в его дверь, а иногда делала это несколько минут кряду, то стало очевидно, что это не та проблема, которая решится сама собой, а когда вчера днем она с целой оперативной группой ворвалась к нему и занялась обыском квартиры, он был застигнут врасплох и едва успел спрятаться.
Это не было досадным совпадением. Он явно был под подозрением.
Им удалось не только выяснить, где он живет. Они умудрились подобраться к нему так близко, что, должно быть, поняли, что его следующий удар будет нанесен здесь, в проливе Эресунн. Как еще можно объяснить то, что они так быстро оказались на месте?
То, что береговая охрана прибыла на вызов, он еще мог понять. Папаша, конечно же, позвонил им после того, как он упал за борт. Но как там оказалась полиция?
У него не было ответа на этот вопрос, и в общем-то это не имело значения. Несмотря ни на что, он выполнит это задание. Возможно, это будет нелегко. Но с чего он взял, что должно быть легко? Простые и легкие задания обычно еще и скучные, и достаточно бессмысленные. Вспоминая то, что было сделано, он пришел к выводу, что его всегда интересовало самое трудное и на грани возможного. Как в тот раз, когда он, будучи ребенком, совершил невозможное и сбежал из дома с двумя копилками, добрался до самого парка развлечений «Тиволи» в Копенгагене и наслаждался там лучшим днем в своей жизни.
Теперь же он лежал здесь, в темноте, и мог наблюдать через бинокль ночного видения, как отдавали швартовы, после чего обе лодки начали двигаться в разных направлениях.
Ожидание закончилось, и он наконец почувствовал, что снова бодр и полон сил. Даже мощный, но все более отдаленный гул двигателей звучал в его ушах как музыка.
Еще больше его радовало то, что никто из членов семьи, похоже, не покинул яхту. Все трое стояли в кокпите обнявшись и махали удаляющейся лодке, словно в сказочном фильме со счастливым концом, когда начинались титры.
Совершенно не подозревая, что сказка только началась.
Как и облака на голубом небе, темные ночные волны могли принять практически любую форму, нужно было только долго стоять и смотреть на них. Все они были более или менее одинаковые, но все же совершенно разные, и в его бинокле они сливались воедино в бесконечном количестве сочетаний различных оттенков черного и блестящего стального серого.
В каком-то смысле он должен был почувствовать облегчение. Все члены семьи, с которой он, по иронии судьбы, уже встречался и разговаривал всего несколько дней назад, были живы и отделались только шоком. За это они должны были благодарить гик, который ударил Милвоха, после чего тот потерял сознание, и отец семейства выбросил нападавшего за борт. Удача, безусловно, была на их стороне, без нее их кругосветное путешествие могло закончиться совсем по-другому.
И все же он чувствовал что угодно, только не спокойствие. Он нисколько не страдал морской болезнью, но все его нутро бунтовало. Каждая клеточка его тела ревела сиреной, сигнализируя свой протест против того, чтобы сейчас повернуть назад к городу и оставить пострадавших одних на яхте.
Он предложил им все возможные варианты: сотрудники береговой охраны могли сопроводить их до Хельсингборга, а он сам готов был остаться на борту до захода в ближайший порт. Но мужчина отверг все его предложения. В свою очередь, он свято обещал взять курс на Хальмстад и заверил, что они обязательно посетят психолога, прежде чем продолжат путь в направлении Гетеборга.
Отец семейства вообще рассуждал удивительно здраво, учитывая то, чему он только что подвергся. То же самое касалось его жены, которая умудрилась проспать все случившееся на борту. Но они, конечно, переживали сильнейший шок, это было совершенно ясно. Особенно мальчик, который сидел в объятиях матери на протяжении всего их разговора и смотрел прямо в темноту, как будто ожидал, что в любой момент Милвох может возникнуть откуда-то из морских глубин.
Такой сценарий казался крайне маловероятным. По словам ребят из береговой охраны, все указывало на то, что он утонул и его тело будет найдено где-нибудь на побережье Дании или Швеции в ближайшие дни. Если только оно не попало под винт какого-нибудь из проходящих мимо кораблей.
Большинство людей восприняло бы это как хорошие новости. Сам же он чувствовал обратное. Не только потому, что был против смертной казни, но и потому, что, как ни крути, с их стороны это было значительным поражением. Они сделали все возможное, но, по сути, не справились со своей задачей, и в конце концов природа вмешалась в ход событий и сама стала вершить правосудие.
Более того, у них никогда не будет шанса допросить его, чтобы наконец узнать, что же стояло за всем этим безумием. В каком-то смысле это было, пожалуй, хуже всего остального. Это был триумф бессмысленности, ведь ответом на вопрос «почему?» было только понимание того, что все на самом деле зависело от игральных костей.
По словам мальчика, Милвох и на этот раз бросал кости. По-видимому, выпала пятерка. Но что это означало, они не знали и, как теперь оказалось, уже никогда и не узнают. Факт настолько мрачный и удручающий, что ему не хотелось об этом думать.
Может быть, поэтому он и увидел то, что так хотел увидеть. Иллюзию, основанную на принятии желаемого за действительное, но без малейшей привязки к реальности. И все же невозможно было отрицать то, что посреди ночных волн в нескольких сотнях метров от их судна он увидел что-то, напоминавшее темную надувную лодку.
— Стой! — крикнул он и поспешил к рубке. — Вы должны остановиться и включить один из прожекторов!
— И почему мы должны это сделать? — спросил один из сотрудников береговой охраны.
— Кажется, я увидел надувную лодку.
— Кажется? Вообще-то уже…
— Просто сделайте то, что я прошу! — перебил его Фабиан. — Пока мы не отплыли слишком далеко!
Мужчина глубоко вздохнул и повернулся к напарнику, который после того, как в течение нескольких секунд поглаживал усы, в конце концов снизил обороты двигателя и включил один из прожекторов, который словно пушка выстрелил ярким светом прямо в темное море.
Фабиан взялся за прожектор и направил его туда, где только что видел лодку. К сожалению, он не увидел ничего, кроме волн, которые бились друг о друга, то сливаясь воедино, то вновь расходясь в разные стороны.
— Ты точно уверен, что видел именно надувную лодку? — спросил тот мужчина, который был гораздо выше и крупнее, чем его коллега. Он вышел из рубки и пошел к Фабиану.
— Нет, не уверен. Но что-то там точно было, — сказал он, стараясь говорить как можно спокойнее. — Где-то там плавало что-то большое и темное. — Он провел лучом прожектора над областью, где теперь была только полная темнота и казавшееся бесконечным море.
— Если смотреть слишком долго, то можно увидеть что угодно. Еще и не такое померещится.
— Может, и так. Но я все равно хочу, чтобы мы отправились туда и осмотрели окрестности, на всякий случай.
— Да, я в этом не сомневаюсь, — рассмеялся здоровяк. — Это как с моими детьми. Они хотят, чтобы Рождество было круглый год, а это невозможно. И сейчас ты…
— Да твою ж мать! — Фабиан повернулся к мужчине, который стоял с глупой улыбкой на лице, казалось, он был абсолютно равнодушен к его выпадам. — Если все дело в ваших сверхурочных, о которых ты так сильно беспокоишься, то я обещаю сделать все возможное, чтобы вы их получили. Идет? Просто делайте то, что я скажу.
— Оки-доки. Ловлю тебя на слове. Но будь готов к тому, чтобы выплатить их из собственного кармана. Как я уже говорил, они сократили наш бюджет считай до нуля, и я абсолютно уверен, что…
— Оставь это мне, все точно будет в порядке. Сейчас вопрос скорее в том, чего вы ждете? Мы должны попасть вон туда сейчас, а не через полгода.
Мужчина подал знак своему напарнику, который прибавил газу и развернул судно, сдавая назад. Через несколько минут лодка сбросила скорость, и Фабиан смог просканировать прожектором темную гладь воды.
Но, как ни старался, он не мог разглядеть ничего, что напоминало бы надувную лодку.
— Слушай, я конечно, понимаю, что ты заинтересован в том, чтобы найти эту шлюпку. Но как бы мы ни хотели, мы не можем оставаться здесь и…
— Не мог бы ты попросить своего напарника выключить двигатели?
— Эм, что? — Мужчина, казалось, совсем не понял, что от него хотят.
— Извини, наверное, это прозвучало как вопрос. Но на самом деле это не вопрос, а приказ: сходи к напарнику и скажи ему, чтобы заглушил двигатель. И сделай это прямо сейчас.
Мужчина хотел было возразить, но опомнился и вместо этого дал знак напарнику сделать то, о чем просил Фабиан, после чего двигатели остановились, и гул затих.
Фабиан выключил прожектор, закрыл глаза и сделал несколько глубоких вдохов, пытаясь унять бешеный пульс, который постоянно стучал в ушах с тех самых пор, как к ним поступил вызов с сообщением о нападении на яхту.
— Извини, не мог бы ты объяснить, что мы такое…
— Тише!
Слух у него был не хороший и не плохой. Очень часто комментарий, адресованный непосредственно ему, мог быть вообще им не воспринят, но порой он мог уловить то, что не слышал никто другой. Это могло быть что угодно: от слабого высокочастотного пищания, источник которого невозможно было найти, до какого-нибудь нового странного звука от мотора машины.
На этот раз, однако, он знал, откуда этот звук, и повернулся к мужчине.
— Ты тоже это слышишь?
— Что именно?
— Звук работающего мотора.
Мужчина прислушался, а потом покачал головой.
— Он слышен оттуда. — Фабиан указал на запад, в сторону Дании.
Мужчина снова покачал головой и пожал плечами.
— Это может быть что угодно. Это как когда мои дети…
— Да плевать я сейчас хотел на твоих детей. Все, что мне надо, — это отправиться вон туда и посмотреть, что это такое, пока не стало слишком поздно.
Не говоря ни слова, мужчина повернулся к рубке, и вскоре они уже двигались в нужном направлении.
Держа бинокль, Фабиан внимательно следил за водной гладью перед их катером и периодически подавал знаки сотрудникам береговой охраны, чтобы они выключили двигатели и он мог прислушаться к звуку мотора где-то впереди и скорректировать направление движения катера.
Когда он наконец снова увидел ее, сомнений больше не оставалось. Это была резиновая лодка. Хотя и достаточно далеко. Слишком далеко, чтобы он мог разглядеть более подробно, но там было что-то темное, что рассекало воду, оставляя после себя дорожку белой пены.
— Видите? — крикнул он остальным и показал пальцем. — Вон там.
Мужчины в рубке кивнули, и он увидел, как один из них взял микрофон УКВ-рации и что-то сказал в него, пока его коллега держал нужный курс.
Наконец-то они его арестуют. Наконец-то это расследование подойдет к концу. Это до боли странное расследование, которое не похоже ни на одно другое. Конечно, еще слишком рано праздновать победу. Но сейчас они уже совсем близко. Так близко, что он даже без бинокля мог разглядеть белую пену, остававшуюся после подвесного мотора.
Он достал табельное оружие и проверил, полностью ли заполнен магазин. У него не было бронежилета. Но он не должен был понадобиться. До сих пор Милвох не применял огнестрельное оружие ни в одном из убийств, и не было никаких признаков того, что он вооружен в этот раз.
Телефон завибрировал, Фабиан получил сообщение, в котором его приветствовали на территории Дании, и он воспользовался случаем, чтобы отправить Тувессон СМС о том, что, возможно, через несколько минут они наконец схватят преступника. Но когда они вдруг начали замедляться и двигатели переключились на холостой ход, он прервал свою возню с телефоном и поспешил к рубке.
— Что происходит? Что вы делаете?
— Мы больше не можем продолжать движение и, к сожалению, должны повернуть назад, — сказал здоровяк.
— Что? В смысле «повернуть назад»? Мы всего в нескольких минутах от него.
— Ничем не могу помочь. Мы должны…
— Единственное, что вы должны, — это делать то, что я говорю!
— Мне очень жаль. Мы получили ответ «нет», и не можем просто…
— Что значит получили ответ «нет»? — перебил его Фабиан. — От кого вы его получили?
— От оперативного командования ВМС Дании.
— Но всего час назад они дали нам зеленый свет. Я ничего не понимаю.
— Мы тоже. Но приказ есть приказ. Они хотят, чтобы мы как можно скорее покинули территорию Дании, — сказал его коллега с усами. — Так что будет лучше, если мы развернемся, пока они не разозлились по-настоящему. — Он дал газу и крутанул руль до упора.
— Нет, нет, нет! Успокойтесь и подождите немного. — Фабиан снова вернулся в кокпит и увидел, как большой грузовой корабль направляется на север примерно в пятидесяти метрах от них. Он силился понять, почему датчане вдруг передумали, и достал телефон, чтобы позвонить Тувессон, как вдруг экран загорелся, мобильный завибрировал у него в руке. Он получил сообщение с анонимного номера.
Это был Ким Слейзнер. Кто еще это мог быть? Неделю назад именно этот человек спас его от смерти в джакузи в Снеккерстене. Фабиан был там, чтобы арестовать Эрика Якобсена, и все могло кончиться очень и очень плохо, если бы не подоспевший вовремя Слейзнер.
Глава датской полиции не преминул уточнить, что теперь Фабиан у него в долгу и что он может вернуть долг в виде информации о том, где находится Дуня Хугор, это его очень порадовало бы.
Но дело было в том, что он и понятия не имел, где она. Он сам безуспешно пытался связаться с ней. Он сказал об этом Слейзнеру, который, очевидно, не поверил ему и теперь каким-то образом сумел убедить оперативное командование ВМС Дании заставить их вернуться в международные воды.
Все это было совершенно абсурдно и совершенно неприемлемо, но, к сожалению, вполне соответствовало тому, что он слышал о главе датской полиции. Позвонить Тувессон и попросить ее связаться со Слейзнером, или скорее с кем-то, кто был выше его по службе? Нет, это привело бы только к тому, что они потеряли бы еще больше драгоценного времени, а Милвох исчез бы задолго до того, как им снова будет дано добро.
Он поднес бинокль к глазам и посмотрел на проходившие мимо шведское грузовое судно «Винтерланд» с огромным темно-синим корпусом, который закрывал большую часть обзора. Где-то с другой стороны корабля был Милвох, и он мог в любой момент уплыть в любом направлении.
Ему вспомнилась Дуня, которая два года назад поставила на карту всю свою карьеру, чтобы помочь ему с доступом к машине преступника, которую изъяла датская полиция, и как именно благодаря тому автомобилю им в конце концов удалось продвинуться в расследовании.
Позднее, анализируя произошедшее, он пришел к выводу, что нахлынувшее в тот момент разочарование перешло в какой-то неконтролируемый порыв гнева. А когда он почувствовал холодную сталь в своей руке, то понял, что выбора нет.
— Поворачивай, — сказал он значительно спокойнее, чем был на самом деле.
Двое мужчин не сводили глаз с пистолета в его руке.
— Подожди-ка. Ты что, угрожаешь нам? — спросил здоровяк и посмотрел на напарника.
Фабиан кивнул.
— Я хочу, чтобы вы повернули назад, и сделали это прямо сейчас.
— Но ты не можешь так поступить. Это не наша вина. Это не мы решили, что…
— Я полностью отдаю себе в этом отчет. Этого идиота зовут Ким Слейзнер, и он просто хочет поквитаться со мной. Но это моя головная боль. Все, что вам нужно сделать, — это как можно скорее развернуться и обогнуть этот грузовой корабль. А это… — он поднял пистолет. — Считайте это правильным аргументом, когда потом вам придется объясняться с начальством.
Мужчины посмотрели друг на друга, и когда здоровяк наконец кивнул, его напарник сменил курс, катер вновь отправился в сторону Дании. Через несколько минут их встретили волны от корабля «Винтерланд», а вскоре после этого они уже были по другую сторону судна.
Фабиан мог уже достаточно четко разглядеть надувную лодку, которая направлялась на северо-запад, к датскому побережью.
— Вот она, — сказал он, вытягивая руку. — Сейчас нужно только нагнать его, а я позабочусь о… — его прервал звонок телефона на панели связи.
— Именно этого я и боялся, — сказал здоровяк. — Это датчане. И что мне им сказать?
— Ничего. Пусть звонят.
— Но мы не можем просто…
— Можете, учитывая, что у меня в руке ствол. — Фабиан помахал пистолетом в воздухе, прекрасно понимая, что все это, конечно, ничем хорошим не кончится и в худшем случае ему дадут за это шесть месяцев. Но это уже не зависело от него. Преступника необходимо было схватить. Разбираться с последствиями он будет позже.
— Не лучше ли нам ответить, чтобы они знали, что у нас ничего не случилось?
— Никто не ответит, пока я не дам разрешение, — сказал Фабиан, направив бинокль на надувную лодку.
— Эй, я, конечно, понимаю, что ты просто хочешь арестовать этого преступника, — сказал мужчина с усами. — Но мы не можем не ответить. Так нельзя. Это против всех…
— Хорошо, я возьму трубку. Просто держите этот же курс. — Фабиан подошел к рации и взял микрофон, не отнимая бинокля от глаз. — Это Фабиан Риск на борту «КВ202». Это правда, мы снова находимся в датских водах. Причина — преступник, который пытается скрыться в надувной лодке. Его зовут Понтус Милвох, и он на серьезных основаниях подозревается в нескольких убийствах. Мы в любом случае арестуем его, в независимости от вашего разрешения. Любые проблемы, касающиеся этого дела, я рекомендую вам обсудить с моим начальством. Конец приема.
— Дальше можете не утруждать себя объяснениями, — прервал его Фабиан и направил бинокль на темное тело, которое лежало на дне лодки. — Я точно знаю, от кого исходит приказ. Его зовут Ким Слейзнер, и вы можете передать ему, что плевать я хотел на его жалкий выпад в мою сторону. И кстати, я думал, что «конец приема» означает, что мы закончили. Конец приема.
Он отложил микрофон в сторону и посмотрел на двух мужчин, чтобы убедиться, что они ничего не заметили, прежде чем снова поднес бинокль к глазам.
Подозрение возникло в самый последний момент, но он отмахнулся от него, надеясь, что оно было ложным. Он все еще надеялся, что это Понтус Милвох лежит там, свернувшись калачиком, не в состоянии защитить себя. Что все это наконец закончится.
Но его подозрение оказалось верным с самого начала.
Надувная лодка блуждала по волнам. Она была пуста. Свернутое черное теплое одеяло и бутылка с водой были единственными признаками того, что когда-то на борту кто-то был.
Почти половина четвертого утра, а это означало, что Фабиан был на ногах уже около суток, неудивительно, что он чувствовал усталость. Но не это было причиной того, что он имел отсутствующий вид и почти ни слова не слышал из сказанного Утесом и Лильей.
— Таким образом, у него было два варианта: либо опустить голову под воду и захлебнуться, либо подождать, пока ванна наполнится до кабелей и вода начнет проводить ток, — сказал Утес и налил кофе в чашку.
Его мысли занимало нечто совершенно другое.
— Какой именно вариант он выбрал, выяснится, как только Коса закончит обследование. — Лилья повернулась к Фабиану и помахала рукой у него перед лицом. — Ау! Ты спишь, что ли?
Фабиан помотал головой и попытался изобразить вовлеченность в разговор.
— Так или иначе, — продолжал Утес, — когда нам сказали, что Милвох, скорее всего, утонул, нам показалось, что лучшее, что мы можем сделать, — это отправиться домой и наконец-то выспаться.
— И мы уже собрались выключить свет и поехать по домам, — добавила Лилья.
Поначалу идея была настолько нежизнеспособной, как будто в ней совсем не за что зацепиться. У него было какое-то предчувствие, но он решил, что просто показалось, что он просто слишком устал и крайне разочарован, и, кроме того, за весь день ни разу не поел.
— И тут меня вдруг осенило, — продолжала Лилья, повернувшись к доске, на которой были написаны одни и те же буквы, но в разных сочетаниях. — Оказалось, что Милвох уже один раз переставлял буквы в своей фамилии.
Эта мысль пришла ему в голову в тот самый момент, когда им позвонили из береговой охраны и сообщили о нападении на «Халлбер Расси», которая находилась посередине пролива Эресунн.
Лилья вздохнула.
— Я что, одна здесь не сплю?
— Нет-нет, я слушаю, — Фабиан попытался отстраниться от своих мыслей. — Ты говоришь о Милвохе, который, если я правильно тебя понял, снова сменил фамилию. Значит, на самом деле у него совсем другая фамилия или как?
— Не совсем. С тех пор, как он получил убежище в Швеции, его фамилия Милвох. Но…
— И вот тут-то становится по-настоящему интересно, — вставил Утес.
Но это было трудно, скорее даже невозможно. Что-то не сходилось, когда речь шла о времени убийства в ванной и событиях в проливе.
— Дело в том, что Милвох не в первый раз появился в Швеции, — продолжала Лилья. — На самом деле он вырос в Сконе и прожил здесь большую часть жизни.
— Ирен, — встрял Утес. — Я думаю, будет лучше, если ты начнешь с самого начала.
— Ладно, прости. Как вам известно, он взял напрокат машину, которую потом припарковал возле прачечной, в которой был убит Муниф Ганем, из-за этого мы вызывали его на допрос. Тогда он назвался Понтусом Хольмвиком, как было написано и в его фальшивых правах. — Лилья повернулась к доске и указала на несколько букв со стрелками крест-накрест. — Примерно через неделю после допроса Утес заметил, что буквы в этой фамилии те же, что и на почтовом ящике квартиры, которая находится по соседству с той, что я недавно сняла. А именно:
Фабиан кивнул.
— А теперь выясняется, что комбинаций на самом деле еще больше.
— Пять тысяч сорок, если быть точным, — сказал Утес. — Между прочим, это называется перестановками, так как относится к вычислениям факториала.
— Как ты понимаешь, мы проконсультировались у Муландера, — сказала Лилья. — Дело еще и в том, что существует перестановка, которая немного интереснее остальных. Вот эта. — Она подчеркнула фамилию
Фабиану ничего не оставалось, как покачать головой.
— Ну ты что? Викхольм! Разве ты не помнишь? Сони Викхольм.
Лилья была права. На самом деле было что-то в этой фамилии знакомое. Он уже встречал ее в каком-то расследовании.
— Сони Викхольм — это имя и фамилия разносчицы газеты, которая нашла твоего бывшего одноклассника Сета Корхедена, тот был убит прямо в своем доме. Ну ты помнишь, которому отрезали усы.
Фабиан кивнул.
— А разве это не она вела съемку на вилле Юхана Халена в Викене?
— Именно, и это привело к тому, что где-то месяц назад мы нашли ее в могиле неподалеку от Мерарпа.
— Хорошо, но какое отношение она имеет к нашему преступнику?
— Они брат и сестра. — Лилья развела руками. — Брата Сони Викхольм зовут или звали Понтус Хао Викхольм. Они были вместе усыновлены из Китая Инг-Мари и Борье Викхольм из Поарпа. Это просто сумасшествие! Прошлой весной я даже была у них дома и просматривала содержимое коробок с вещами детей, они хранились на чердаке. В одной из них лежали его вещи, и знаете, что там было?
Фабиан покачал головой.
— Кости. — Лилья сделала паузу. — Кости, кости, кости. Их было очень много, самых разных, а еще там лежало несколько потрепанных библиотечных экземпляров «Игрока в кости» Люка Райнхарта. — Она развела руками и при этом случайно ударила одной из них по чашке с кофе, которая опрокинулась на стол. — Ой, прости.
— Ничего страшного, — сказал Утес и поспешил к столу, пытаясь спасти как можно больше документов. — Будем считать, что это тоже большой прорыв в расследовании. Я принесу тряпку. — Он вышел из кабинета.
— А ты, кажется, не очень-то впечатлен тем, что нам удалось узнать. — Лилья повернулась к Фабиану. — Неужели ты не понимаешь? Наконец-то мы нашли объяснение тому, как он это делает. Он бросает кости. Это с их помощью он делает свой выбор.
Фабиан кивнул.
— Конечно, я все понял. Кроме того, я пришел к такому же выводу, что и вы, так как нашел вот это в комнате Эстер Ландгрен. — Он показал маленький прозрачный пакет для улик с блестящим металлическим кубиком. — Более того, мальчик с яхты также рассказал мне, что преступник бросал кости.
— Хорошо. Но почему ты не рассказал нам об этом? — Лилья взяла пакетик и принялась рассматривать кость.
— Когда мне было рассказывать? С того момента мы ни разу не пересекались.
— Фабиан, да что с тобой происходит? — Лилья вернула пакет.
— Ты о чем? Что ты хочешь сказать? — Он пожал плечами. — Ничего со мной не происходит.
— Ничего? — Лилья кивнула и закусила губу.
— Ничего такого, разве что Теодор находится под стражей в Дании, Матильда верит в привидения, а Соня, похоже, чувствует себя хуже, чем когда-либо. Да, кстати, и еще кое-что. Я чертовски устал, и мне давно пора поехать домой и лечь спать.
— Ну, кто ж из нас не устал и не хочет поехать домой и лечь спать.
Лилья выдвинула стул и села напротив него.
— А ты в курсе, что в это воскресенье исполняется ровно два года с тех пор, как мы с тобой начали работать вместе?
— Нет, как я уже сказал, мне нужно было подумать о других вещах, но, наверное, так и есть.
— Тогда я тебя не знала. Я думала, что ты сложный человек. Может быть, так себя ведут все, кто живет в Стокгольме. Во всяком случае, мне тогда показалось, что ты держишь всех нас на расстоянии вытянутой руки.
Фабиан попытался что-то сказать, но Лилья не дала ему такой возможности.
— Помню, я подумала, что ты заносчивый кретин. — Она рассмеялась. — Какое-то время я даже подозревала тебя в причастности к убийствам. На самом деле были некоторые вещи, которые указывали на это. Но сейчас я знаю тебя лучше. Гораздо лучше. И даже несмотря на то, что два года — это не особенно много, тем не менее сейчас мне достаточно одного-двух взглядов для того, чтобы понять, что у тебя не все в порядке.
— Ирен, я не понимаю, о чем ты говоришь. — Фабиан посмотрел на нее, по нему было видно, что он очень устал и действительно удивлен ее речью. — Мне очень жаль, что вначале я показался тебе не слишком дружелюбным. Но, может быть, мы поговорим об этом как-нибудь в другой раз, когда все немного устаканится. Что касается того, что происходит прямо сейчас, то я могу заверить тебя, что ничего не скрываю. За исключением того, что уже рассказал.
Лилья кивнула.
— При всем уважении к тому, через что сейчас проходишь ты и твоя семья. Это во всех отношениях просто ужасно, и я даже не представляю, как бы я справилась со всем этим, если бы была на твоем месте. Но даже не пытайся обмануть меня, сказав, что все дело в этом, что именно ситуация с семьей тяготит тебя. Потому что я в это не верю. Совсем.
Он очень хотел рассказать ей обо всем, но просто не мог. Нужно было подождать хотя бы до завтрашнего дня, когда он узнает, как прошла встреча Стуббс с Конни Оманом.
— Черт, как же я устала от всего этого! — Лилья со вздохом поднялась со стула. — Я совсем не понимаю, почему мы вообще работаем вместе.
Дверь открылась, и вошел Утес с термосом кофе и тряпкой.
— Я воспользовался возможностью сделать новый кофе, если кто-то… Он замолчал на полуслове и посмотрел сначала на Лилью, потом на Фабиана. — Что такое? Случилось что-нибудь?
— Нет, — Лилья повернулась к Фабиану. — Фабиан просто немного устал и сейчас поедет домой, где сразу ляжет спать.
— Понятно, в любом случае у нас есть еще немного кофе. — Утес показал на термос и принялся вытирать остатки кофе на столе у Лильи.
— Я не думаю, что за убийством в ванной стоит этот Милвох, или как там его фамилия, — сказал Фабиан.
Лилья посмотрела на Утеса, а потом снова на Фабиана.
— С чего ты взял, что это не он?
— Есть несколько фактов, которые подтверждают это. Например, ни одной из предыдущих жертв не было дано право выбирать, как именно умереть. Во всех предыдущих случаях решали кости. Но не жертвы.
— Да, этот случай отличается от других. Но это относится ко всем убийствам. Ни одно из них не похоже на любое другое. Ты сам говорил об этом всего несколько дней назад. Что нет общих знаменателей, и что именно это и является общим знаменателем.
— Я знаю. Может быть, так оно и есть. Как я уже сказал, я не уверен в этом. Но меня беспокоит еще кое-что — время. Я не понимаю, как ему удалось совершить убийство в ванной и нападение с мечом на «Халлберг Расси».
— И кстати, с убийствами Молли Вессман и Леннарта Андерссона было примерно то же самое, — сказал Утес. — Разве они не были совершены в один и тот же день?
— Ну, они умерли в один день. Но ведь Вессман ввели яд еще за сутки до этого.
— Хорошо, но, если я не ошибаюсь, убийство в ванной было совершено вечером, а нападение на лодку — ночью. — Утес налил себе в чашку свежего кофе. — Он, например, мог взять в аренду надувную лодку еще днем, чтобы потом отправиться на ней в Южный промышленный порт, а прямо оттуда дойти пешком до квартиры убитого. Когда он доделал свои дела в квартире, ему оставалось только вернуться к лодке и выйти на ней в море.
— Нам известно, когда в доме отключали электричество? — спросил Фабиан.
— Нет, но это должно быть указано на сайте «Эресундскрафт». — Утес подошел к компьютеру и сделал поиск. — Улица Трикеригатан, правильно?
Лилья кивнула.
— Возгорание электропроводки. Думаю, проблема в этом, и если верить данным на сайте, ремонт будет закончен «в течение часа».
— Можно ли узнать, когда оно произошло?
— Сообщение о возгорании поступило вчера вечером в восемнадцать минут седьмого. Так что, вероятнее всего, это произошло сразу после шести.
— Осмотр надувной лодки я поручу Муландеру. А вот это я нашел в одном из ящиков. — Фабиан достал сложенный файл с несколькими документами.
— Что это? — Лилья взяла его.
— Документы из страховой и бумажки с общей информацией от компании по прокату лодок. Кроме того, здесь копии документов о проведении первых двух платежей от понедельника и вторника и о последнем платеже на три тысячи восемьсот крон от вчерашнего дня.
— И в какое время вчера он был совершен?
— Четырнадцать минут седьмого вечера. То есть примерно в то время, когда произошло возгорание электропроводки.
— Это вписывается в нашу теорию о том, что он взял лодку в аренду еще днем, — сказала Лилья.
Утес кивнул.
— Хорошо, значит, сначала он совершил убийство в ванной, а потом отправился в гавань Роо, чтобы забрать лодку.
— Сколько нужно времени, чтобы добраться от квартиры до гавани?
— Я бы сказал, максимум десять минут, если ты за рулем, — сказал Утес.
— Но у нас нет данных о том, что он брал напрокат машину.
— Ладно, допустим, он ехал на велосипеде, тогда надо прибавить еще пять минут. Получается четверть часа, не больше.
— Это значит, что он должен был покинуть квартиру самое позднее в шесть часов, — сказал Фабиан.
— Времени мало, но это вполне возможно, — сказал Утес. — В зависимости от того, сколько времени ушло на наполнение ванны, он чисто теоретически мог выйти из квартиры еще в полшестого.
— Ты хочешь сказать, что он не стал ждать, пока ванна наполнится, и жертва сделает свой выбор? — спросила Лилья.
— Откуда мне знать? — Утес пожал плечами. — Если у него не было на это времени, значит, так оно и было.
— Я не знаю, как он рассуждал, но зачем было создавать всю эту систему с наполнением ванны и проводами, если не собираешься потом сидеть рядом и смотреть на муки жертвы?
— Да, но опять же, у него могло просто не хватить времени. — Утес достал телефон. — Может быть, произошло что-то, что отняло много времени. Или, например, жертва вернулась домой на час позже, чем планировалось. И кто знает? Может быть, просто кости сказали «нет», и он должен был покинуть квартиру.
— В любом случае, если он покинул место преступления еще до смерти жертвы, то должен был оставить кран открытым, — сказал Фабиан. — С другой стороны, если он остался смотреть, как умирает жертва, то он мог выключить воду, когда все было кончено. Но это в то же время означает, что он не успел бы вовремя добраться до пункта проката лодок.
— И это соответствует твоей теории о том, что это был кто-то другой. — Лилья вздохнула и покачала головой. — Мне просто трудно представить, что где-то есть еще один сумасшедший, способный на нечто подобное. Знаю, ты не согласен с этим, но я бы все же сказала, что это слишком напоминает остальные случаи, думаю, это не мог быть кто-то другой. У всех этих преступлений совершенно разные детали, но невозможно закрыть глаза на то, что красная нить проходит через них всех, начиная с Эверта Йонссона, тело которого лежал и гнило в герметично закрытом полиэтиленовом цилиндре, и до Маттиаса Ларссона, который умер в собственной ванне.
— А это не может быть дело рук какого-нибудь подражателя, вдохновленного предыдущими преступлениями? — спросил Утес, в этот момент прижимавший телефон к уху.
— Да, но мы ведь почти не передавали никакую информацию СМИ. В таком случае это должен быть кто-то, кто в курсе наших расследований. Кроме того, должно же быть какое-то ограничение на количество серийных убийц в нашей стране. До недавних пор у нас два года не было ни одного. А теперь они вдруг повылезали, как грибы из земли.
Тишина, которая внезапно воцарилась в кабинете, безмолвно требовала, чтобы ее нарушили. Но Утес снова уткнулся в мобильный, а Фабиан был так увлечен своими мыслями, что ему было трудно угнаться за их потоком.
Только один человек был в курсе всех их расследований. Ингвар Муландер. У него совершенно точно не возникло бы проблем с планированием и инсценировкой такого убийства, которое было совершено в ванной. Кроме того, это полностью соответствовало бы убийству Инги Дальберг и покушению на Ингелу Плугхед несколькими годами позднее. Оба они были совершены таким образом, чтобы вписываться в проводившиеся на тот момент расследования, так что подозрения пали на других преступников.
Может быть, поэтому он был не в себе весь день и весь вечер? Было ли горе от того, что Гертруда бросила его, всего лишь поводом, чтобы побыть одному?
— Кому ты звонишь?
Этот вопрос задала Лилья, и в ту же минуту, когда он понял, что ответит Утес, Фабиан осознал, что уже слишком поздно.
— Муландеру, — раздался голос Утеса, прозвучавший словно эхо его мыслей. — В конце концов, он оказался там раньше нас всех и точно сможет дать ответ на вопрос, был ли открыт кран в ванной.
— Ты точно уверен в том, что стоит его беспокоить прямо сейчас, посреди ночи, учитывая, что ему пришлось пережить? — спросил Фабиан, пытаясь остановить Утеса.
— С каких это пор тебя стали волновать такие вещи? — спросила в свою очередь Лилья.
— Я просто подумал, что мы могли бы позвонить Тувессон, которая тоже была там.
— Привет, это Утес. Надеюсь, я тебя не разбудил… Да? Понимаю. — Утес скорчил гримасу, повернувшись к остальным. — Мы сидим на работе и обсуждаем убийство в ванной, и некоторые факты говорят о том, что мы имеем дело с еще одним преступником. Подражателем… Подожди, будет лучше, если все смогут тебя слышать. — Он включил громкую связь и положил телефон на стол. — Ингвар, ты нас слышишь?
— У нас всего один простой вопрос, так что ты скоро вернешься к своим снам.
— Время, если учитывать нападение на яхту в проливе. Он просто не мог находиться в двух местах одновременно.
— Да, но у нас есть квитанция, в которой указано время внесения второй части оплаты аренды лодки, но, может быть, будет лучше, если Риск сам все объяснит вместо меня. Это, вообще-то, его теория. — Утес кивнул в сторону Фабиана.
— Привет, Ингвар, — сказал он, откашливаясь в попытке стряхнуть с себя безумную усталость. — Дело в том, что, судя по времени в квитанции, он забрал лодку примерно в то же время, когда ток шел по проводам на Трикеригатан.
— Мы тоже об этом подумали, — сказал Утес. — И у нас возник вопрос: был ли открыт водопроводный кран, когда вы с Тувессон приехали на место преступления, или он все-таки был закрыт?
Наступившая тишина длилась недолго.
— О’кей, хорошо, — сказал Утес. — Значит, с этим мы разобрались. Мы услышали то, что хотели. Или как, Фабиан?
— Да, верно, — сказал он, хотя ответ Муландера не играл для него ни малейшей роли.
Но он точно знал, что ему придется сделать.
Ранний рассвет уже начал все ярче освещать город, когда Фабиан свернул на велосипеде на Трикеригатан со стороны Вестра-Фридхемсгатан и увидел, как белый фургон компании «Эресундскрафт» выехал с парковки и скрылся в противоположном направлении.
Больше всего на свете ему хотелось погрузиться в сон хотя бы на несколько часов. Но с этим придется подождать. После того как Утес позвонил Муландеру и они поговорили по громкой связи, пришло время затянуть петлю. Не через несколько дней, не через неделю. Делать это надо было прямо сейчас.
Как и всегда, все упиралось в улики. Их не просто должно было быть достаточно. Если у него есть хоть малейший шанс убедить остальных сотрудников отдела в виновности их коллеги, то собранные им улики должны быть неоспоримыми.
Если его подозрения окажутся верными, то это может стать доказательством, которое он так давно ищет. Сейчас время было на его стороне. В отличие от всех других случаев, когда были доступны только данные старых расследований, фотографии из них, отчеты, времени для работы на этом месте преступления у него оставалось в обрез, максимум несколько часов. Другими словами, велика была вероятность того, что там еще остались следы, не успевшие высохнуть.
Он принял все необходимые меры предосторожности и оставил машину дома, пересев на велосипед, и, на удивление, все прошло очень гладко. Путь сюда занял не больше четверти часа, а свежий воздух помог ему справиться с усталостью.
Он вошел в подъезд и сразу отметил, что «Эресундскрафт» сдержала свое обещание. Он сделал всего два шага, и этого было достаточно, чтобы детектор движения заставил включиться люминесцентные лампы на потолке.
На втором этаже он нашел дверь с табличкой «М. Ларссон» на почтовом ящике. Блокировочная задвижка замка была заменена в соответствии с их протоколами, так что ему понадобился только ключ, чтобы войти в квартиру.
Чтобы не привлекать ненужного внимания, он не стал зажигать свет и воспользовался фонариком. Никакого обстоятельного осмотра квартиры он делать не собирался. По крайней мере, сейчас. Убийство было совершено в ванной, именно туда он и направился.
Она находилась с левой стороны, сначала только нужно было пройти в глубь квартиры. Коса или кто-то из его команды уже побывали здесь и забрали тело. Но это не имело значения. Захлебнулась ли жертва или сгорела изнутри — ему было совершенно неинтересно.
Единственное, что его интересовало, — это кран.
Сейчас он значил все.
Преступник оставил его открытым или сидел и ждал, пока ванна наполнится, прежде чем закрыл его и ушел? По словам Муландера, когда они с Тувессон приехали, кран оставался открытым, из него струйкой бежала вода. Если это было правдой, то можно было почти с полной уверенностью считать, что это было еще одной работой Милвоха. Если нет — то у него было все, что нужно, для ареста коллеги.
Он наклонился над ванной и направил луч фонарика на три зачищенных конца кабеля, которые были приклеены к внутренней поверхности ванны. Один — на дне, а два других — на несколько сантиметров ниже края в противоположных ее концах.
Тот факт, что они были расположены выше защиты от перелива, которая в свою очередь была загерметизирована силиконом, указывал на то, что преступник хотел, чтобы ванна наполнилась до краев до того, как два верхних кабеля соприкоснутся с водой. Причина могла быть в том, что это должно было упростить жертве задачу утопиться. Но гораздо более вероятным было желание преступника потянуть время, чтобы жертва подольше мучилась, выбирая, как ей расстаться с жизнью.
Но это были лишь более или менее правдоподобные предположения. Однако не оставляло сомнений то, что если преступник покинул квартиру, когда кран оставался открытым, то вода должна была перелиться через край ванны и течь на пол в течение нескольких следующих часов.
Поэтому Фабиан присел на корточки и принялся тщательно изучать узкую щель между краем ванны и экраном. Но он не почувствовал запаха влаги, видно ее тоже не было. Возможно, это было не так уж и странно, учитывая, что некоторое время назад Муландер был здесь и закрыл кран.
Он положил фонарик на пол, аккуратно снял экран и прислонил его к стене. После этого опустился на колени и наклонился таким образом, что голова уперлась в пол, в результате чего свет фонарика смог осветить всю поверхность пола под ванной.
В нескольких десятках сантиметров от края ванны в полу было отверстие, в которое был вставлен слив. Это объясняло то, почему ванная и большая часть квартиры не оказались затоплены, хотя его интересовало вовсе не отверстие в полу.
Его интересовала пыль.
Ее там было достаточно много. В нескольких местах лежали большие клоки пыли, которые поднимались в воздух, приводимые в движение его дыханием.
Его подозрения оправдались. Чтобы окончательно удостовериться во всем, он вытащил свой телефон, сунул его под ванну и сделал несколько снимков, которые позже сможет увеличить и рассмотреть в мельчайших деталях.
Пыль действительно лежала толстым нетронутым слоем почти на всей поверхности пола под ванной, и нигде не было видно признаков того, что туда могла натечь вода.
Это говорило о том, что преступник сидел и ждал конца всего действа, он закрыл кран только тогда, когда ток прошел по проводам и все было кончено, после чего вышел из квартиры. Это в свою очередь означало, что это не мог быть Понтус Милвох.
Муландер солгал им всем троим, можно сказать, прямо в лицо, доказательства этого теперь были у Фабиана в телефоне. Идея, скорее всего, состояла в том, что это убийство должно было выглядеть как еще одно преступление, совершенное Милвохом. И так оно и выглядело бы, если бы сам Милвох не совершил нападение на яхту практически одновременно с событиями в этой квартире.
Он нашел номер Тувессон, нажал кнопку вызова и стал слушать гудки. Ждать больше было нечего.
Муландер, скорее всего, спокойно спал у себя дома. Ключи у Фабиана были, так что им не составит труда проникнуть в дом и застать его врасплох.
Фабиан положил трубку и набрал номер еще раз. Он сделает три попытки. Если она не ответит, то у него не будет другого выхода, кроме как отправиться к ней домой и…
— Если бы я был на твоем месте, то положил бы трубку как можно скорее.
Он узнал этот голос, но не мог понять, откуда он доносится. Все было предельно ясно, но он просто не мог поверить своим ушам. Осознание пришло только тогда, когда он обернулся и уперся взглядом прямо в отверстие в длинном черном глушителе пистолета, который держал в руке Муландер.
Велосипед. Черт бы его побрал! Он же приехал на велосипеде. Эта мысль эхом отдавала у него в голове, пока Фабиан смотрел, как Муландер указывает рукой с пистолетом на телефон в его руке. Он ничего не понимал, вдруг ощутив себя загруженным под завязку нефтяным танкером, которому понадобилось резко изменить курс на сто восемьдесят градусов, чтобы не сесть на мель. Но было уже слишком поздно. Все потеряно, и еще задолго до того, как у него был шанс дать задний ход.
Может закричать? Именно это он должен сделать? Закричать в трубку и рассказать столько, сколько успеет до того момента, как Муландер выпустит в него весь свой магазин? Но как много она сможет понять сейчас, посреди ночи? Вспомнит ли она вообще, что он звонил, когда проснется завтра?
Он поднял телефон и нажал на кнопку «Отбой».
— Вот так. Хороший мальчик. Это было не так уж и трудно, — улыбнулся ему Муландер. — То, что ты хороший мальчик, я знал всегда. Иначе тебя бы здесь вообще не было. — Он вытащил из-за угла табурет. — Присаживайся.
Фабиан посмотрел на табурет, потом на Муландера, а потом и на пистолет в руке коллеги. Неужели Ингвар был в квартире все это время? Сидел в темноте и ждал, когда он появится. Чтобы положить конец всему этому.
В чем-то было абсолютно логично, что именно так все и закончится. Теперь пришел его черед. И Стуббс. Неужели он уже нашел ее и позаботился о том, чтобы она замолчала навсегда? Она поэтому не ответила, когда он пытался позвонить ей?
Но несмотря ни на что, он не мог просто так сдаться. Что бы ни случилось, что бы ни планировал Муландер, именно сейчас всему придет конец. Проблема заключалась в том, что они стояли слишком далеко друг от друга, чтобы он мог выбить пистолет из его руки, не делая при этом шаг вперед. При этом его собственный пистолет находился в нагрудной кобуре под пиджаком, и как бы быстро он ни двигался, ни за что не успеет вытащить его и выстрелить.
— Даже не думай. Это абсолютно бессмысленно. — Муландер приставил пистолет к голове Фабиана. — Не принимай это на свой счет, но я не буду колебаться. Это определенно не то, что я планировал. Но и решить эту проблему не составит для меня никакого труда. Поэтому я говорю последний раз: присаживайся.
— Тебе это никогда не сойдет с рук. — Фабиан сделал то, что ему было сказано. — Ты ведь понимаешь это, не так ли?
— И телефон, если позволишь. — Муландер протянул свободную руку, и Фабиан передал ему свой мобильный.
— Так же, как я взялся за это после смерти Эльвина, после меня появится кто-то другой.
— Теперь осталась только твоя маленькая пушка. Поэтому, если позволишь, я прошу тебя расстегнуть куртку левой рукой, держа правую над головой.
Фабиан позволил Муландеру расстегнуть нагрудную кобуру, взять пистолет и вытащить из него магазин, после чего Ингвар сунул его за пояс у себя за спиной.
— Вот так. Вот и славно! Теперь мы избавились от всего, что могло нас беспокоить. Что скажешь? Теперь давай просто удалим те фотографии, которые занимают слишком много мегабайт памяти. Какой у тебя пароль?
— Ингвар. Не лучше ли тебе просто сдаться? Так больше не может продолжаться.
— Пароль. — Муландер сделал шаг вперед и приставил ствол пистолета к левому виску Фабиана. — Будь так добр.
— Семьдесят три восемдесят пять.
Муландер разблокировал телефон и удалил все фотографии пыли под ванной.
— И что теперь? Что ты теперь собираешься делать?
— Упокойся. Со временем ты поймешь. Со временем. — Муландер подошел к ванне, взял насадку для душа и положил ее на край ванны. После этого включил воду, которая начала течь на пол и быстро просочилась дальше под ванну. — Вот про пыль под ванной я как-то не подумал. А ведь я всегда продумываю все до мелочей. — Он немного отошел, чтобы на него не попала вода, и продолжил свой пути за спиной Фабиана. — Но об этом подумал ты и даже приперся сюда посреди ночи, чтобы проверить, верна ли твоя теория. Могу сказать, что это очень впечатляет. Очень.
— Почему? — спросил Фабиан, пока Муландер снимал с него пиджак. — Ты не первый, у кого была любовница. И, конечно, не первый, кого поймал на измене тесть.
— И конечно, я не первый, кто убил своего тестя. — Муландер засмеялся, а потом начал расстегивать и снимать с коллеги кобуру. — Далеко не первый. Но хочешь ли ты услышать правду? Правда хочешь?
— Конечно. — Фабиан кивнул, а Муландер тем временем завел его руки за спину. — Объясни мне, в какой момент что-то пошло не так? — Вскоре после этих слов он почувствовал, как его запястья оказались стянуты пластиковым хомутом.
— А что, собственно, навело тебя на мысль, что у меня что-то пошло не так? — Муландер обошел Фабиана и присел на корточки перед ним. — За исключением нескольких маленьких деталей я бы сказал, что все прошло именно так, как и планировалось.
— Думаю, ты не можешь быть достаточно объективен, чтобы дать именно такую оценку.
— Скажи мне, — Муландер достал еще несколько хомутов из кармана пиджака, — какой цвет ты предпочитаешь в жевательных конфетках в форме машинок? Белый, зеленый или розовый?
— А какое это имеет отношение к тому, о чем идет речь?
— Отвечай. — Муландер снова приставил пистолет к виску Фабиана. — Белый, зеленый или розовый?
— Никакой. На вкус они совершенно одинаковые. Единственное их отличие — это разные пищевые красители в составе.
— Это правда. Но ты забываешь одну важную вещь. Визуальное впечатление влияет на вкус. В данном случае — цвет. Я больше всего люблю зеленые. Белые тоже ничего, но только не розовые. Никогда их не ем.
— И каким же образом это оправдывает убийство твоего тестя?
— Ну, у нас же речь шла о том, что у кого-то все пошло не так и что кто-то не слишком объективен. — Муландер пристегнул ноги Фабиана к табурету. — Ты, которому вообще без разницы, или я, который выберет определенный цвет даже с завязанными глазами. — Сначала правую, потом левую. — Что касается Эйнара Стенсона, то он сам виноват.
Муландер встал и положил пистолет в нагрудную кобуру.
— Ты в курсе, что у него хватило наглости вызвать меня в свой загородный дом и предъявить кучу фотографий, на которых были я и Инга? Вот тут точно можно сказать, что у него что-то пошло не так. В этом была его большая ошибка. Надумал следить за мной! Как будто он вообще имел хоть какое-то отношение к моей жизни. Как будто он сам не трахал все, что движется, во время всех своих путешествий.
Муландер покачал головой, ему пришлось немного успокоиться, прежде чем он смог продолжить:
— Он даже пытался заставить меня развестись и уйти от Гертруды. Если я не сделаю этого, то он обещал все ей рассказать. Я просто пришел в бешенство и пырнул его кухонным ножом.
Фабиан хотел что-то сказать, но его собеседник сделал упреждающий жест рукой.
— Я точно знаю, о чем ты думаешь, и в каком-то смысле ты прав. Конечно, это было слишком. Но, оглядываясь назад, я не чувствую даже ни малейшей тени сожаления. И знаешь, что? — Он наклонился таким образом, что оказался лицом к лицу с Фабианом. — Я убежден, что на моем месте ты рассуждал бы точно так же. Эйнар Стенсон был редким козлом. С первого взгляда понять это было невозможно, но за его приятной дружелюбной улыбкой скрывалось весьма поганое нутро. Это было нечто, скажу я тебе. — Он поднялся, повернулся к Фабиану спиной, подошел к ванне и передвинул насадку для душа так, чтобы вода текла на новое место. Затем он потянулся к одному из трех кабелей, которые были прикреплены к ванне.
Может быть, именно сейчас у него был шанс. Именно сейчас, когда Муландер стоял к нему спиной, занятый этими кабелями. Мысль была сформулирована как вопрос, но решение уже было принято, и он бросился на пол и принялся изо всех сил колотить по полу табуреткой, привязанной к ногам, снова и снова.
Краем глаза он заметил, как Муландер обернулся. Может быть, он еще и схватил пистолет. Фабиан не мог этого увидеть, да это и не имело значения. Ему нужно было продолжать пытаться разбить табуретку об пол. Если ему удастся ее сломать, то он сможет сбить Муландера с ног и добраться до подъезда.
Но табурет не поддавался, а Муландер быстро навалился на него и заставил отказаться от идеи избавиться от табурета.
— Взять хотя бы Гертруду, — продолжал Ингвар, кивнув Фабиану, чтобы он снова сел. — Ее он начал унижать с того самого дня, когда она встретила меня. Он обращался с ней как с воздухом. О том, как он со мной обращался, даже и говорить не стоит, хотя я все равно вел себя так, как подобает идеальному зятю. Я делал все, о чем он просил.
Фабиан попытался подняться, но со связанными руками и ногами, привязанными к ножкам табурета, это было просто невозможно, и Муландеру в конце концов пришлось помочь ему.
— Я был на каждом гребаном воскресном ужине. Я сидел, кивал и делал вид, что слушаю его утомительную болтовню. Я помогал ему с домом и даже перекрыл всю крышу. Однажды летом я перекопал весь их чертов участок вручную, так как он планировал осушить его, но ему было жалко денег, чтобы нанять кого-то. У меня до сих пор боли в пояснице с того самого лета.
Муландер повернулся к несессеру, висевшему у него за спиной на крючке, и достал шприц и небольшую стеклянную емкость.
— И что ты думаешь, он хоть раз поблагодарил меня? Да ни разу! — Он вставил иголку шприца в емкость, наполнил его жидкостью и стравил лишний воздух.
— Что в шприце?
— Химическая формула этого вещества слишком сложная, для ее объяснения потребуется доска средних размеров. Так что тебе придется довольствоваться тем, что это вещество, которое я надеялся не использовать, но ты только что доказал обратное. На чем мы остановились?
— Он был неблагодарным, — сказал Фабиан, провожая взглядом шприц до тех пор, пока Муландер не скрылся за его спиной.
— Совершенно верно. Спасибо. И вот я стоял и смотрел, как он лежит на полу с кухонным ножом, торчащим из живота, и чем больше становилась лужа крови под ним, тем лучше я себя чувствовал.
Фабиан почувствовал, как Муландер задрал его рубашку, просунул под нее свою холодную руку и стал ощупывать его нижние позвонки.
— Как только старикан наконец-то затих и больше не двигался, я смог подчистить следы и оставить нужные мне. Например, я целых три раза отполировал пол на кухне, чтобы он был как можно более скользким. После этого я положил его животом на раскрытую дверцу посудомоечной машины прямо на корзинку для столовых приборов. Кровь я как мог собрал, сделав при этом все возможное, чтобы она не свернулась до того, как я вылил ее на посудомойку. Посиди спокойно, будь так добр.
Игла проникла между позвонками, и вскоре после этого по телу распространилась жгучая боль, которая становилась все сильнее. Как будто это была какая-то кислота, разъедающая все на своем пути.
— В каком-то смысле это было похоже на то, как если я бы я приехал на место преступления в составе команды криминалистов, — продолжал Муландер, доставая из несессера еще одну маленькую стеклянную баночку и наполняя шприц. — Но с той небольшой разницей, что мне пришлось работать в обратном направлении. Это было очень необычно, и мне никогда не было так весело. На этот раз у меня был полный контроль над ситуацией, и я точно знал, что буду делать.
Боль утихла и превратилась в тупое пульсирующее оцепенение.
— Я мог предвидеть то, что произойдет в будущем, когда на место происшествия прибудет Рагнар Седерстрем из полицейского округа юго-западного Геталанда. — Муландер снова повернулся к несессеру. — Я уже прямо слышал, как он сделает вывод, что произошел трагический несчастный случай, и Эйнар Стенсон поскользнулся на недавно отполированном полу, упав прямо на корзинку для столовых приборов посудомоечной машины, в которой лежал кухонный нож острием вверх. Это было просто чудесно.
Муландер обернулся, в руке у него был пинцет с заостренными кончиками, буквально через пару секунд он без предупреждения вонзил его в бедро Фабиана.
— И ты знаешь, как это бывает. Если вы откусили от яблока, то трудно не откусить еще кусочек. — С улыбкой на лице он вытащил пинцет и вытер кровь о штаны. — Вот так.
Фабиан видел, как на джинсах стало расти пятно от крови вокруг раны. Но он почти ничего не чувствовал и только сейчас осознал, что не может пошевелить ногами.
— Жаль, что ты не беременная женщина. Тогда мы могли бы воспользоваться случаем, чтобы сделать кесарево, раз уже запустили весь процесс.
Эпидуральная анестезия. Это именно то, что он сейчас пережил. Он посмотрел на Муландера.
— Значит, ты лишаешь жизни своего тестя, понимаешь, что тебе это нравится, и просто продолжаешь убивать, — сказал он тем временем, как нижняя часть тела полностью онемела. — Да что с тобой не так?
Муландер рассмеялся и подошел к ванне, где осторожно отсоединил один за другим три прикрепленных скотчем кабеля.
— Ты бы только знал, как легко перейти на другую сторону. Конечно, есть некая граница, в этом нет сомнений. Но вопреки тому, что думает большинство людей, она не такая уж широкая и на ней нет какой-то высокой стены, через которую нужно перелезть. Нет, на самом деле граница весьма зыбкая.
— Может быть, для тебя, Ингвар. Но для всех остальных, здоровых людей, эта граница весьма четкая и ощутимая.
— Так уж вышло, что у меня есть опыт пребывания с обеих сторон, — ответил Муландер, соединяя три конца кабеля и снимая еще сантиметр изоляции маленьким ножом. — И я тебя уверяю, что знаю, о чем говорю. Разница минимальна. — Он достал армированный скотч из сумки, висевшей рядом с несессером, и снова исчез за спиной у Фабиана. — Что касается меня, то тела мне кажутся абсолютно одинаковыми, и каждый раз я вижу, по сути, одно и то же. Одинаковые страдания. Единственная разница в том, что это в миллион раз веселее.
— А Инга Дальберг? — спросил Фабиан, услышав, как Муландер оторвал кусок скотча. — Она тоже угрожала рассказать о вашем романе? — После этого он почувствовал, как холодный конец кабеля был прижат к его правому запястью и руку обмотали скотчем.
— В каком-то смысле так оно и было, — сказал Муландер, прикрепляя второй конец кабеля к левому запястью Фабиана. — Ты знаешь, как это бывает… — Он сделал круг и встал перед Фабианом с последним кабелем в руке. — Сначала это весело и увлекательно. Но со временем девушка становится все более требовательной, а главное, тебе уже стало скучно, и, сам не понимая, как это произошло, ты начинаешь, по сути, жить с двумя женщинами одновременно. — Он вздохнул и покачал головой. — Я пытался закончить наш роман красиво. Но она отказывалась меня отпускать и становилась все более и более, как бы это сказать, фанатичной, что ли, так что в конце концов выход остался только один.
— Но неужели было недостаточно просто уйти от нее? Тебе показалось мало даже просто лишить ее жизни. Ты изнасиловал ее и подверг ужасным страданиям.
— Да, может быть, я все же немного заигрался, переборщил, но я все равно очень даже доволен результатом. Я претворил в жизнь почти нереальный план, не допустив ни одной ошибки.
— Должно быть, ты все же где-то да ошибся. Иначе Эльвин не начал бы свое расследование.
Глаза Муландера потемнели, словно кто-то нажал на красную кнопку.
— У предполагаемого козла отпущения оказалось алиби, маленькое гребаное алиби, которое даже близко не было настолько хорошим, как мое берлинское. Это была просто какая-то неудача, и именно тогда Эльвин начал что-то подозревать. — Муландер покачал головой. — Это была первая мельчайшая деталь, которая реализовалась не совсем так, как предполагалось.
— А вторая?
— Ингела Плугхед. И на этот раз я допустил ошибку. — Муландер присел на корточки и приподнял левую штанину Фабиана на несколько десятков сантиметров. — Это было просто глупо и ни к чему, но что тут скажешь? — Он только развел руками. — Все мы люди, — он стянул вниз носок Фабиана и оторвал кусок скотча. — Проблема в том, что я был неосторожен, а это, в свою очередь, привело к тому, что Эльвин, у которого уже были подозрения, только получил еще больше поводов для размышления. Я не знаю, помнишь ли ты, но ты тоже обратил внимание на то, что убийство Ингелы не было похоже на все остальные.
— Да, я помню, — сказал Фабиан, пока Муландер прикреплял последний конец кабеля к его обнаженной голени. — И что теперь? Что ты сделаешь сейчас? Ты и меня убьешь? Точно так же, как ты поступил с Эльвином?
— Нельзя есть десерт перед горячим, как всегда говорила моя мама. — Муландер встал и покачал головой. — Конечно, я мог бы сделать это сейчас без каких-либо проблем. Одно нажатие на кнопку вон там. — Муландер кивнул в сторону выключателя на стене. — Большего и не потребуется, чтобы после десяти дьявольских минут ты превратился в смутное воспоминание в памяти самых близких тебе людей.
— И ты всерьез думаешь, что все купятся на это? Решат, что я приехал сюда один посреди ночи и сам прикрепил кабели к телу, чтобы свести счеты с жизнью. А сначала пристегнул себя хомутами к табуретке и связал себе руки? И как бы ты тогда объяснил, что я добрался до кнопки вон там на стене?
Муландер ответил улыбкой.
— Пыль под ванной. Это я, конечно, пропустил. Но это реально единственное, что можно считать моим упущением. Откуда мне было знать, что наш маленький азиат снова решит нанести удар именно тем вечером? Если бы не он, то эта пыль вообще не играла бы никакой роли. — Он пожал плечами. — Но все остальное, и тут уж я имею в виду действительно
— Это пыль привела меня сюда. Твоя ошибка. И только она.
— Ты действительно так в этом уверен? Конечно, события в проливе заставили тебя усомниться в том, что два преступления могли быть совершены почти одновременно, а это, в свою очередь, натолкнуло тебя на вопрос о том, оставался ли кран открытым. Но единственное, к чему это привело, — так это к тому, что ты явился сюда этой ночью, а не как я планировал, завтра утром. К счастью, Утес позвонил мне и предупредил, так что я успел прийти сюда вовремя.
— С чего бы это я пришел сюда завтра, если бы не события в проливе?
— Думаю, потому, что ты обратил внимание на то, что жертве на этот раз было позволено самой выбирать, как она умрет? — Муландер подождал несколько секунд, изучая реакцию Фабиана. — Вот видишь. Так я и думал. Лилья, Утес и Тувессон проглотили все без проблем. Но не ты, и это было для меня весьма очевидно. Я ведь тебя уже очень хорошо изучил. Завтра эта мысль продолжила бы терзать тебя, и в конце концов ты бы вспомнил о тех записях, которые нашел на моем ночном столике: куча формул и вычислений, касающихся электротехники, ведь ты же был у меня дома вчера вечером.
Муландер был в курсе, что он побывал в его доме. Хотя он и оставил машину дома, коллега все равно узнал о его визите.
— Ну вот. Наконец-то все встало на свои места. Я даже думал, что писал там что-то об импедансе тела, разве нет? Да не удивляйся ты так. Ты же не думаешь всерьез, что я мог просто оставить лежать на видном месте подобные вещи? Ну же, ты же меня знаешь! — Муландер развел руками. — А теперь давай представим, как я и остальные сотрудники нашего отдела найдем тебя здесь через несколько дней, лежащего мертвым у края ванны с кабелем в каждой руке.
— И как ты собрался объяснить это остальным?
— Вполне логичное объяснение состоит в том, что ты был здесь как обычно по собственной инициативе и осматривал ванну, ощупывая своими длинными пальчиками каждый ее сантиметр. Ты делал это в тот момент, когда «Эресундскрафт» снова включила электричество.
— А эта рана? — Фабиан кивнул на бедро, где темное пятно от крови под джинсами выросло до размеров в несколько десятков сантиметров. — Ты же не думаешь, что Коса не обратит внимание на это? Или на отсутствие волос, когда ты сорвешь скотч с моих запястий.
— Мне жаль тебя разочаровывать. Но твое тело никогда не окажется на столе у Косы. Я позабочусь о том, чтобы его не столь дотошный коллега Арне Грувессон занялся осмотром твоего тела, в меру своих возможностей, конечно.
Муландер, вероятно, был прав. Никто бы и не заподозрил, что это совсем не трагический несчастный случай, в ходе которого он, как всегда, действовал в одиночку, не поставив в известность остальных членов коллектива.
— Так чего же ты ждешь? — спросил он. — Почему не идешь нажимать вон на ту кнопку и не хочешь побыстрее покончить со всем этим?
Муландер просиял.
— Ну вот. Наконец-то мы начинаем продвигаться вперед. А дело вот в чем. Ты прекрасно осведомлен о том, что в данное время мы занимаемся расследованием крайне сложного дела, в котором у преступника не возникает ни малейших проблем с тем, чтобы убить невинного ребенка просто для собственного удовольствия. И я прекрасно знаю, что ты так же, как и я, любой ценой хочешь сделать все возможное, чтобы завершить это расследование.
— Тогда я могу сообщить тебе, что оно уже практически завершено, потому что очень многое указывает на то, что преступник утонул.
— Совершенно верно. По крайней мере, так это выглядит. Но мы не знаем наверняка. Не можем быть уверены на сто процентов. Верно? И пока мы не найдем его тело или, по крайней мере, его часть, выброшенную на берег где-то здесь или в Дании, я хочу, чтобы мы продолжали работать вместе.
Фабиан не мог поверить в услышанное. Неужели он действительно всерьез имел в виду, что после всего этого они смогут работать вместе?
— Фабиан, ты, без сомнения, лучший в команде. Мое эго, может быть, и не позволяет мне показывать это особенно часто, но вся правда в том, что во время наших совещаний ты очень часто и удивляешь, и впечатляешь меня. Ты видишь контекст и делаешь выводы так, как никто другой, и я абсолютно убежден в том, что мы никогда не сможем причалить к берегу в этом расследовании без тебя.
— Ты действительно думаешь, что после всего этого я просто сяду на велосипед, поеду домой и лягу спать?
— Конечно, а что тебе еще делать? — улыбнулся Муландер. — А проснувшись завтра, ты встанешь, позавтракаешь, обнимешь свою красавицу жену и поцелуешь дочь в лоб, как ты обычно делаешь, прежде чем садишься в машину и едешь в полицейский участок.
— И почему ты думаешь, что я не сообщу обо всем остальным, как только представится возможность, и не сделаю все для того, чтобы тебя немедленно арестовали?
Муландер ответил улыбкой.
— В той же высокой степени, в какой ты крайне важен для следствия, в той же степени оно не может обойтись и без меня.
— Мы наверняка сможем поймать его и без тебя.
— Конечно, вы сможете это сделать. Но отправить его за решетку навсегда — очень вряд ли. Вы сможете продержать его у себя три дня. После этого Хегсель поймет, что у вас нет неопровержимых доказательств, и потребует, чтобы вы немедленно освободили его. — Муландер наклонился к Фабиану. — Каждый отпечаток пальца и каждый анализ ДНК. Каждый маленький волосок, который я нашел, все, что связывает преступника со всеми местами преступлений. Вжух! — Он изобразил руками взрыв. — Так что все зависит только от тебя, продолжит он убивать людей или нет.
— Как я уже сказал, многое указывает на то, что он утонул.
— Ты и сам в это не веришь, — фыркнул Муландер. — Чтобы он «случайно» свалился с надувной лодки и заодно забрал с собой все свое снаряжение? Нет, о чем ты должен думать в данный момент, так это о своей собственной жизни. И, конечно, о жизни Сони. Не говоря уже о малышке Матильде.
— Если ты хоть пальцем тронешь одну из них, я тебе…
— Ты «что»? Скажи, я слушаю. Что ты сможешь сделать, когда окажешься в холодильнике и будешь ждать кремации? Как ты сможешь помешать мне немного повеселиться с ними? Поправь меня, если я ошибаюсь, но у Матильды, кажется, начали расти груди?
Фабиан попытался вырваться.
— И кстати, у нас еще есть Теодор, — продолжал Муландер. — Что с ним будет, когда он выйдет, а тебя нет? Если он вообще когда-нибудь выйдет из тюрьмы.
Но со связанными руками и нижней частью тела, которую он вообще не чувствовал, у него не было ни единого шанса.
— Или подожди, у меня есть идея. — Муландер поднял вверх палец. — На самом деле она не такая уж и глупая. И Соня, и Матильда верят в привидения, верно? Так что, возможно, ты сможешь им помочь из мира духов.
Фабиан внимательно посмотрел на Муландера, который рассмеялся своей шутке. Пожелтевшие зубы, которые сидели так плотно, что им едва хватало места. Усталость и какая-то одержимость во взгляде. Он явно праздновал свою победу.
Как он сюда попал? Как он мог позволить всему этому зайти так далеко, что единственным выбором, который у него оставался, было согласиться на любые требования Муландера.
— А что потом? — спросил он. — После того, как мы его арестуем. Что произойдет тогда?
— Я прямо ждал, когда ты задашь этот вопрос. — Муландер замолчал и кивнул, как будто ему нужно было очень тщательно подбирать слова. — Ты и сам почти озвучил это, — он скрестил руки на груди и вздохнул. — Все это не может продолжаться вечно. Я это тоже понимаю.
Фабиан хотел что-то сказать, но Муландер поднял руку, не давая ему даже открыть рот.
— Я точно знаю, о чем ты думаешь. О том, что я полностью потерял рассудок и не могу считаться не кем иным, кроме как абсолютно сумасшедшим. Но это не так. Совсем не так. Я полностью осознаю — то, что я сделал, неправильно и абсолютно отвратительно во всех отношениях. Это противоречит здравому смысле и всему тому, во что я когда-то верил.
— И все же ты просто позволил этому продолжаться, убийства совершались одно за другим.
— Да. — Муландер кивнул. — Как алкоголик, который не хочет пить, но ничего не может с собой поделать. Тогда я этого не понимал, но в тот момент, когда я вонзил нож в Эйнара, я заразился чем-то более сильным и вызывающим зависимость, чем все известные мне препараты. И лучший и, вероятно, единственный способ очиститься и избавиться от этого яда — это быть арестованным и понести наказание, каким бы оно ни было. Я полностью готов к тому, что это будет пожизненный срок.
— Так почему бы тебе не сдаться прямо сейчас и не предоставить нам доступ к уликам?
Муландер кивнул.
— Конечно, я мог бы это сделать. И с твоей точки зрения, нет ничего, что говорит против этого. Но дело в том, что я не хочу. Как я уже говорил, я слишком много вложил в это расследование, чтобы попрощаться с ним сейчас, когда мы уже на финишной прямой. — Он присел на корточки, наклонился вперед и оперся о ноги Фабиана. — Не знаю, осознаешь ли ты это, но наше расследование одно на миллион. Оно гораздо круче всех остальных, и когда мы расскажем в СМИ о том, что все эти дела на самом деле связаны между собой, это вызовет невероятный фурор. Обещаю, об этом будут написаны книги. Диссертации. Будут сняты фильмы. Нет предела тому, какой интерес вызовет это дело.
— Это интересно, если хочешь сидеть на диване у телевизора и стать знаменитостью. Единственное, что я…
— Фабиан, я хочу сказать, что мы принимаем участие в том, что никогда больше не повторится. Если ты думаешь, что я сошел с ума, потому что говорю такое, то да, наверное, так оно и есть. Но чтобы ты знал, ты такой же, как и я, — он ткнул пальцем в грудь Фабиана, а потом в свою. — Ты и я, даже если в данный момент ты безудержно ненавидишь меня, сделаны из одного теста. Когда я смотрю на тебя, то вижу такого же маньяка, каким я так же являюсь. У тебя абсолютно такое же туннельное мышление, которое я вижу у себя, когда пытаюсь абстрагироваться от всего, кроме того расследования, которым занимаюсь. Представь, что бы произошло, если бы ты сам сейчас собрался забросить это расследование прямо… — Муландер покачал головой. — Это невозможно, не так ли? Поэтому все, о чем я прошу, — это возможности закончить то, что мы начали. Ни больше, ни меньше.
— Значит, мы будем продолжать работать как ни в чем не бывало?
— В значительной степени — да. За исключением того, что теперь мы должны сосредоточиться на других вещах, ведь мы же все обговорили и, можно сказать, знаем положение каждого из нас. — Он улыбнулся и встал. — Зачем бы я все это делал тогда? — Он развел руками. — Если бы для того, чтобы остаться на свободе, нужно было бы просто лишить тебя жизни, то, как я уже сказал, мне нужно было бы только нажать вон на ту кнопку. И причина, по которой я не хочу этого делать, не в том, что я буду скучать по тебе или у меня будут муки совести. Может быть, они и должны быть, но, к сожалению, это не так. Единственная причина — моя убежденность в том, что ты просто необходим для завершения этого расследования. Утес, Лилья и Тувессон, конечно, тоже нужны, но без тебя мы ни за что не справимся.
— И как я могу верить тебе? Как я могу быть уверен в том, что ты выполнишь свою часть договоренности и позволишь арестовать себя, когда все закончится?
— Ответ прост: ты не можешь быть в этом уверен. С другой стороны, разве у тебя есть выбор?
Беата Сандстрём стояла на капитанском мостике и смотрела в бинокль, который получила от мужа перед тем, как отправилась в свое первое путешествие в качестве капитана на судне «Винтерланд». Впереди она заметила остров Анхольт, который, будто нарисованный легкими карандашными штрихами, виднелся вдали, позади неё была Швеция, растворяющаяся в голубоватой дымке.
Ей нельзя было находиться на мостике одной, это было против правил на грузовом корабле такого размера. Но первый помощник, Питер Гринхофф, настолько утомил ее, что в итоге она не выдержала и все-таки приказала ему вернуться в каюту, хотя он должен был дежурить ещё полчаса.
Беата посмотрела на часы и увидела, что второй помощник должен присоединиться к ней только через пятнадцать минут. Этот человек ей нравился. Ян-Уве Бенгтссон был полной противоположностью Гринхоффа, в отличие от большинства мужчин он никогда не пытался показывать характер лишь потому, что ему приходилось подчиняться женщине.
Может быть, ей стоило бы позвать кого-нибудь из матросов и попросить составить Бенгтссону компанию, чтобы самой поспать хотя бы несколько часов. Но она все равно не уснула бы. Хотя она совершенно измотана из-за всего, что ей пришлось пережить в последние несколько часов — а они выдались весьма напряженными, — она была слишком возбуждена.
В этом не было ничего странного. Все-таки это ее первая поездка в качестве капитана судна. Хотя не обошлось без конфликтов и проблем, она все же провела корабль по одному из самых сложных и загруженных фарватеров в мире без каких-либо серьезных инцидентов.
Правда, они опаздывали больше чем на два часа. Такую большую задержку вряд ли можно было считать нормой, и даже несмотря на то, что сейчас их судно двигалось со скоростью восемнадцать узлов, у них все равно не получилось бы сократить отставание от графика прежде, чем они должны будут зайти в порт Фредриксхамн.
Два часа. На самом деле ничего страшного в этом не было, но для нее это была если не полнейшая катастрофа, то, по крайней мере, значительная неприятность. Как и в случае с передвижением по воздуху, именно время на погрузку и разгрузку обходилось особенно дорого. Завышенные портовые сборы, непомерно дорогая аренда подъемного крана и места для разгрузки контейнеров. И это не говоря уже о персонале. На все это тратились миллионы, а меньше чем через двадцать минут они должны прибыть в порт, где все наемные рабочие уже стояли, ничего не делая, в ожидании их прибытия.
Но она сможет пережить все это, она уже чувствовала, что переживания вот-вот останутся позади и она обретет спокойствие. Казалось, что это путешествие через пролив даст ей больше опыта, чем все остальные поездки, вместе взятые.
Она начала волноваться, еще когда впереди показался старый маяк в Фальстербо, и сразу же почувствовала, как изжога и легкая тошнота дают о себе знать, это заставило ее усомниться в своей компетентности. А ведь наконец-то сбылась ее мечта стать самым молодым капитаном, который руководил проходом грузового судна длиной более ста шестидесяти метров и водоизмещением более десяти тысяч тонн через пролив с таким большим трафиком. Внезапно она потеряла всякую веру в себя, теперь ей хотелось только оказаться подальше отсюда.
Как только они прошли со своими тридцатью семью метрами под пятидесятипятиметровым мостом Эресунн, со лба Беаты начал капать пот от напряжения, которое не покинет ее даже через несколько часов.
Конечно, Гринхофф сразу почувствовал ее беспокойство.
Например, так было, когда они проходили по самому мелкому месту Флинтрэннана. Средняя глубина там не больше 8,4 метра, и, учитывая, что судно было погружено в воду на 6,82 метра, разница должна была составлять по меньшей мере 1,58. Поскольку они проходили в этом месте во время отлива, она всерьез опасалась, что корабль сядет на мель и его придется буксировать.
Но все прошло по плану, и когда они наконец миновали самую узкую часть пролива между Хельсингборгом и Хельсингёром, Беате пришлось пойти в капитанскую каюту, чтобы сполоснуть подмышки, заново побрызгаться дезодорантом и сменить рубашку. Наконец-то пролив перешел в Каттегат. Все пройдет по расписанию, и она сможет без всяких угрызений совести надеть фуражку капитана.
Но она не успела сделать даже это — монотонный гул двигателей внезапно стал каким-то другим. Буквально за одну секунду скорость корабля снизилась вдвое, и она сразу же позвала Гринхоффа и потребовала объяснений, однако не получила их. Вместо этого он попросил ее явиться на мостик.
К тому времени, как она пришла туда, скорость уже снизилась на целый узел, и она сразу же приказала ему увеличить скорость. Но он отказался, объяснив, что поступил вызов через канал экстренной связи УКВ-радиостанции — береговая охрана попросила их снизить скорость.
Только потом она поняла, что он сделал все для того, чтобы они стали опаздывать. Что все шло слишком хорошо, и теперь он обязательно должен был как-то усложнить ей жизнь. Но в тот момент она ему поверила. Даже когда он заявил, что речь идет о подозреваемом в убийстве, который был в бегах после того, как напал с мечом на семью прямо посреди пролива, Беата решила, что он говорит правду, и приказала команде быть начеку.
Но никакого сумасшедшего в надувной лодке они, конечно, не заметили, и когда она наконец приказала остановить поиски, Гринхофф так протестовал, что ей пришлось отправить его в каюту. Кроме того, теперь они шли настолько медленно, что потребуется больше часа, чтобы вернуться к нужной скорости.
Через пять минут должен был прийти Бенгтссон, а еще через час они сбросят скорость и начнут готовиться к швартовке. Она решила попросить матроса составить ему компанию. Не для того, чтобы поспать, а чтобы написать подробный отчет о ходе событий. Если ей удастся правильно все описать, то это сможет смягчить критику в ее адрес.
Беата подошла к панели связи, подняла трубку внутреннего телефона и набрала номер каюты матроса Акселя Йонссона, когда в отражении одного из окон появилась тень. Инстинктивно она обернулась и замерла.
Как он здесь оказался, не издав ни звука? Как он попал на борт? Гринхофф, конечно, значительно снизил скорость, но судно все равно все время находилось в движении.
Она не верила, что он реально существует. Тем не менее она точно знала, кто это. На нем был темный облегающий гидрокостюм. Большего и не требовалось, чтобы понять, кто это. Очки для плавания висели у него на шее. Его капюшон был надвинут так, что было видно только лицо. Эти глаза, гипнотический взгляд, который будто сверлил ее. Она все поняла.
— Он здесь! — крикнула она, когда наконец взяла себя в руки и повернулась к телефону. — Здесь, на мостике! Он…
Больше ничего сказать она не успела, так как в следующий момент тень, только что стоявшая довольно далеко, была уже рядом с ней. Он дышал ей в ухо и крепко сжимал рукой ее талию. Она даже не услышала, как он пересек комнату. Единственный звук, который она уловила, был свист чего-то металлического в воздухе. Впрочем, в следующее мгновение стало понятно, что это — холодное лезвие коснулось ее шеи.
— Ты позвонила случайно, — прошептала тень ей на ухо.
— Все спокойно и под контролем, — продолжил диктовать ей мужчина. В этот момент она почувствовала, как лезвие вот-вот разрежет ее кожу.
— Нет, — наконец выдавила она. — Я просто случайно позвонила не туда. Извини. Я должна была позвонить Бенгтссону, который будет здесь через несколько минут.
— Да, я просто хочу, чтобы он поторопился, потому что я здесь одна. Но все под контролем. Так что идите спать дальше, — сказала она, вешая трубку.
— Вот видишь. Хорошая девочка. Можешь, когда захочешь.
— Как ты попал на борт? — прошипела Беата. — Тебе помогли? — Она должна была знать. — На борту есть кто-то, кто помог тебе?
— Это долгая история, а времени слишком мало.
Боль в шее напомнила, что лезвие находилось достаточно близко для того, чтобы она в любую секунду могла истечь кровью от одного нажатия. Тем не менее она почему-то не боялась. Может быть, потому, что все это казалось таким невероятным.
— Кто ты? — спросила она, чувствуя, как шок сменяется злобой. — И чего ты хочешь?
— Слишком много вопросов, на которые я никогда не дам тебе ответа. Лучше слушайся меня и делай, что я говорю.
Она кивнула и почувствовала, как давление лезвия немного ослабло.
— Отлично. Если так пойдет и дальше, у тебя останется только небольшой шрам на шее. Это будет небольшим напоминанием о том, как тебе повезло в этот раз.
Лезвие от ее шеи было убрано, а вместе с ним прошла и боль, но лишь частично. Однако она чувствовала, как кровь сочится из раны и стекает под воротничок рубашки и дальше в лифчик.
— А если я не буду слушаться?
— Будешь. Сейчас ты позвонишь Бенгтссону и прикажешь ему спать дальше.
— Нас должно быть минимум двое на мостике. Он никогда не послушается такого приказа.
— Я уверен, ты что-нибудь придумаешь. И кстати, нас уже двое.
Она подняла трубку и начала набирать номер, одновременно раздумывая, стоит ли, рассчитывая на эффект неожиданности, ударить его. Конечно, прошло уже несколько лет с тех пор, как она в последний раз занималась боевыми искусствами, но если у нее получится переложить вес на правую ногу, то она нанесет неплохой удар. Он не будет готов к этому, и резкий толчок должен вывести его из равновесия.
— Ян-Уве, в этом нет необходимости, — перебила она. — Поэтому я и звоню. Ко мне сюда уже поднялся первый помощник, так что ты можешь спать дальше.
— Нам с Питером нужно кое-что обсудить.
— Спасибо, Янне. Поговорим чуть позже, — сказала Беата и уже собиралась закончить разговор, когда снова послышался звук металла. Это будто был сигнал, которого она подсознательно ждала. Беата резко дернулась назад. — Янне, он здесь! — закричала она и тут же попыталась пнуть преступника ногой назад. — Тот, что с мечом, он здесь! — Она услышала, как он упал. — Все на мостик! — Чувствуя, как в крови бурлит адреналин, она развернулась и одним движением бросилась на него.
Слишком поздно она увидела, что меч направлен вверх.
Боль пронзила ее тело, было такое чувство, будто оно горит. Стальное лезвие пронзило ее тело с одной стороны и вышло с другой.
В каком-то смысле она была больше удивлена, чем шокирована. Все было не так, как можно ожидать. Даже ее собственная реакция была незнакомой, будто она не была сама собой. Такое чувство, что ничего из этого не произошло в действительности.
По крайней мере, она все еще была жива. Боль подтверждала это. Правда, кровь уже окрасила ее одежду в красный цвет, но она, во всяком случае, еще дышала.
— Алло, Ян-Уве Бенгтссон, — сказал он в трубку. — А теперь слушай меня внимательно.
Как будто она предпочитала истечь кровью и умереть медленной мучительной смертью, а не быстро отправиться на тот свет.
— Кто я, не имеет значения. Скорее наоборот.
И почему сейчас она вообще о чем-то думает? В последнюю минуту своей жизни.
— Единственное, что ты должен сейчас делать, Ян-Уве, — это остаться в своей маленькой каюте, как и все остальные члены команды.
Она никогда не верила ни в сверхъестественное, ни в жизнь после смерти. Если человек умер, то это абсолютно точно, и дальше ничего не будет. И не имеет никакого значения, что у нее еще полжизни впереди. Может быть, у нее осталось всего несколько секунд до того, как все потемнеет. Она должна думать о своем любимом муже и о детях, о которых они так много говорили, но которых не успели завести.
— Единственное, что я могу сказать, — ваш капитан не выживет, если у меня возникнет хотя бы малейшее подозрение, что вы направляетесь сюда. Так что ради нее держись подальше отсюда. — Он положил трубку и повернулся к Беате, лежащей на полу в луже собственной крови. Чуть выше ее левого бедра торчал его меч.
— Это было немного излишне, тебе не кажется? — он присел перед ней на корточки, схватился за рукоять меча и вытащил его.
Затем вытер лезвие о ее ногу, поднялся и убрал меч в ножны на спине.
Пока еще она воспринимала все, что он делал. Ее мозг регистрировал каждое движение, хотя перед глазами и стояла пелена. Боль почти не ощущалась, и было приятно просто лежать и чувствовать, что на нее больше не возлагают никакую ответственность.
Он снова оказался в поле ее зрения. Хотя она даже не заметила, как он исчез. Снял с нее рубашку. Зачем он это сделал? Он хочет ее изнасиловать? Так вот для чего все это? Может быть, он сделает это после ее смерти. Бывают ведь и такие. Некрофилы, так их называют, кажется. Но все же… нет… Это слишком… Но что он делает? Он достал аптечку первой помощи. Она ничего не понимала. Зачем он достал ножницы? Неужели он не может просто оставить ее в покое! Но что бы он ни хотел сейчас сделать, он сделает это.
Она увидела, как сверкнули ножницы. Как он что-то разрезал. Но это не было больно. Она почти ничего не чувствовала. Может быть, отсутствие боли было сигналом о том, что она вот-вот потеряет сознание. Наверное, первым делом человек теряет чувствительность.
Или он резал что-то не на ее теле? Она не знала, что и думать. Нет, он разрезал компресс, чтобы забинтовать ее кровавую рану.
— Зачем ты это делаешь? — наконец выдавила она.
— Это не ты должна умереть, — ответил он, обматывая бинтом ее талию, чтобы остановить кровотечение.
— Спасибо… — На этом все не закончилось. — Большое тебе спасибо… — Она будет жить. Она уже чувствовала, как силы возвращаются к ней, сознание проясняется.
— Меня не за что благодарить, — сказал он, закрепляя повязку. — Ты всего лишь пешка в большой игре. Пешка, которой нельзя жертвовать.
— Но я не понимаю… Что тебе нужно? Почему ты?..
— Твоя задача — не понимать, а повиноваться.
— Хорошо, — кивнула она. — Что ты хочешь, чтобы я сделала?
Он улыбнулся, положил ее руку себе на плечо и помог подняться.
— Теперь тебе надо поработать.
Фабиану пришлось побороть сон и все-таки проснуться. Как только он открыл глаза, он не понял, где находится, кроме того, что это где-то на улице, и лежит он на чем-то твердом. Плитка. Он лежит на квадратной бетонной плитке. Тротуар. Он сел, повернулся к дому и понял, что это был его собственный дом.
Он все еще не мог стоять ровно, его ноги дрожали, когда он схватился за перила и наконец поднялся. Это стоило немалых трудов, и тупая боль в бедре после удара, который Муландер нанес пинцетом, давала о себе знать при каждом шаге вверх по шести ступеням крыльца.
Как он оказался на тротуаре возле своего дома, как долго его не было и что с ним сделал Муландер? Последнее, что он помнил, было то, как что-то внезапно кольнуло его в шею, после чего все погрузилось в темноту.
По крайне мере, его телефон у него с собой, и на его экране было написано, что сейчас двадцать минут седьмого утра, а это означало, что прошло почти три часа с тех пор, как он попал в руки Муландера. Три часа, которые вообще не сохранились у него в памяти.
Даже его пистолет был вновь в кобуре, магазин полный. У Муландера была прекрасная возможность покончить с ним в той ванной комнате, но вместо этого он предпочел оставить его в живых. Надолго ли — пока неясно.
Все это говорило ему о двух вещах. С одной стороны, Муландер верил, что он ничего не расскажет остальным сотрудникам отдела, пока продолжается расследование в отношении Понтуса Милвоха, а с другой — Муландер был действительно уверен в том, что им не удастся закончить расследование без его помощи.
Однако он всерьез сомневался в том, стоит ли доверять коллеге. Он сказал, что выполнит свою часть договора и добровольно согласится сдаться тогда, когда Милвох будет арестован, — и звучало это слишком хорошо, чтобы быть правдой.
Дверь была заперта, но ключи лежали в кармане пиджака, поэтому он открыл замок и вошел.
Насколько он помнил, Муландер ни разу не упомянул фамилию Стуббс за время их разговора, и этому могло быть несколько причин. Возможно, он не хотел показывать, как много знает. Возможно, у него был совершенно другой план, как позаботиться о ней. В лучшем случае он и понятия не имел, что она тоже замешана во всем этом, к тому же Фабиан надеялся, что Ингвар ничего не знает о лодке Эльвина.
В любом случае ему придется связаться с ней и рассказать, что произошло, и вместе им нужно будет проанализировать ситуацию и договориться о мерах, которые необходимо принять. Нужно ли будет еще раз перевезти лодку Эльвина? Могут ли они продолжать общаться по тому же номеру телефона или нужно купить новую симку?
Кроме того, им нужно было разработать план, как выяснить, где Муландер скрывает все собранные с мест преступления улики. Без них Милвох будет выпущен на свободу. Вопрос заключался в том, будет ли он вообще привлечен к уголовной ответственности, если они не смогут доказать связь между ним и различными убийствами, за исключением решений костей. Конечно, были некоторые инциденты, указывающие на него. Но, по сути, все обвинение должно было строиться именно на уликах, собранных Муландером и его командой. Без них все будет тщетно.
Дом спал и не издавал никаких громких звуков, кроме тихой работы вентиляции.
Чтобы не разбудить Соню и Матильду, он разделся в прихожей. Когда он снял рубашку, то обнаружил на ней небольшое кровавое пятно в районе спины. В тот же момент он понял, что у него чешется в определенном месте между лопатками, и чем больше он думал об этом, тем сильнее чесалось.
Может быть, чесалось там, куда Ингвар ввел шприц при эпидуральной анестезии, сейчас анестетик почти перестал действовать. Но это было совсем не то место, куда был сделан укол, а намного ниже. Во всяком случае, ему казалось, что все именно так, если, конечно, он мог положиться на свою память. Это также может быть просто укус насекомого. В конце концов, он несколько часов проспал под открытым небом.
Он попытался добраться до того места, где чешется, но дотянуться не удалось, и, сдавшись, он сел на табуретку, чтобы не потерять равновесие, и стал снимать ботинки и брюки. Затем прошел в глубь дома с мобильным телефоном в руке и поднялся по лестнице.
Ему все еще нужно было держаться за перила, хотя шатало его уже гораздо меньше. Побочным эффектом было то, что боль от удара в бедро стала усиливаться, и что бы это ни было у него между лопатками, оно чесалось все больше и больше. Ему совсем не хотелось этого делать, но все равно придется разбудить Соню и попросить ее посмотреть, что там такое.
Он открыл дверь спальни и шагнул в темноту, которую создавали опущенные вниз рулонные шторы.
— Соня, — прошептал он, как только закрыл за собой дверь. — Соня, это я. Тебе нужно проснуться. — Он ощупью прошел вдоль края кровати и, только когда сел, понял, что кровать пуста.
Его моментально накрыла волна беспокойства, тут же скрутило живот. Он разблокировал телефон и дрожащими пальцами нашел ее номер и позвонил, и только тогда заметил, как что-то засветилось среди одежды на кресле.
Это Муландер? Неужели он похитил их, чтобы заставить его согласиться на все, что он предлагал? Да, он угрожал, что семья, так или иначе, пострадает в случае, если он не сдержит свое слово и нарушит их соглашение. Но это было уже слишком.
Возвращаясь в верхний коридор, он позвонил Муландеру.
— Что ты сделал? — прошипел он, открывая дверь в комнату Матильды. — Что, черт возьми, ты наделал?
Комната полностью изменилась с тех пор, как он был здесь в последний раз.
Исчезли разноцветные занавески с разными животными, рисунки Матильды, которые висели в рамках на стенах, не говоря уже о целой коллекции плюшевых мишек в кровати.
Фабиан уставился на кровать посреди комнаты, пытаясь понять, что же произошло.
— Значит, ты всерьез веришь, что мы когда-нибудь снова сможем работать вместе? — он вернулся обратно в коридор и поспешил к закрытой двери Теодора.
Фабиан открыл дверь и вошел в комнату Теодора, которая была такой же идеально убранной и нетронутой, как и в прошлый раз, когда он заходил сюда.
Но Фабиан больше не слушал его. Какая-то отметина на стене чуть выше по лестнице, ведущей в студию, привлекла его внимание. Он не был уверен, но ему показалось, что раньше он ее не видел.
Отметина находилась в нескольких метрах от угла, где лестница поворачивала на девяносто градусов вправо, и когда он хорошенько рассмотрел ее вблизи, то увидел, что это небольшая вмятина в стене, а затем он заметил еще одну такую же на метр выше.
Поднявшись, он открыл дверь в студию Сони и увидел ее творение — «Висящий ящик». На полу лежал продолговатый прямоугольный деревянный ящик. Он должен был висеть под потолком, и она предполагала, что проект станет ее большим прорывом, но вместо этого ящик был использован в качестве гроба для нее же.
С тех пор она не хотела ничего о нем слышать и с радостью бы узнала, что он будет уничтожен, как только завершится его осмотр командой криминалистов.
Теперь же ящик лежал здесь, и он впервые смог рассмотреть его. Он сделан из светлого дерева, еще была крышка, которая лежала немного наискосок, так, что можно было заглянуть внутрь.
— Это сделал ты? — спросил он в телефон, переступая через порог, чтобы сделать шаг вперед и изучить ящик более внимательно. — Это ты принес сюда гроб?
Фабиану оказалось достаточно сделать всего один шаг, чтобы понять, что все кончено, и ничто больше не имеет значения. Не было слов, которые могли бы объяснить что-то или изменить ситуацию. Все уже было сказано.
Матильда была права. И Грета. Они обе знали, что кто-то в их семье умрет, и пытались помочь ему понять это. Заставить его проснуться. Но он отмахнулся от них, считая их слова полной ерундой, а теперь стоял здесь, наконец осознавая все.
Он прервал звонок и выронил из рук телефон, направляясь к продолговатому деревянному ящику, перед которым опустился на колени и осторожно отодвинул крышку, чтобы как можно лучше разглядеть Соню, которая лежала на спине, ее руки были вытянуты по бокам. Одежды на ней не было.
Он осторожно положил руку на ее закрытые глаза, и хотя это было очевидно с того момента, как его кожа соприкоснулась с ее, прошло достаточно много времени, прежде чем он осознал, что она все еще теплая.
Франк Шэпп поднес бинокль к глазам и направил его на запад, к горизонту. Кроме двух грузовых судов на горизонте ничего не было видно. Именно этого он и хотел. Спокойная водная гладь, где море сливается с небом. Это его успокаивало.
Но именно сейчас спокойствия он не ощущал. Он все еще был в шоке и даже не мог держать обе руки перед собой в воздухе так, чтобы они не начинали дрожать. События минувшей ночи продолжали занимать все его мысли, будто это была пытка водой, которая медленно, но верно разрушала его нервную систему капля за каплей. Воспоминания о произошедшем в кормовой каюте, где лежал Винсент с непередаваемым ужасом в глазах, меч, прижатый к его шее — все это будет вечно преследовать его, какими бы далекими ни казались эти образы.
Клара приняла снотворное, Винсенту дали полтаблетки, сейчас они вместе спали в форпике. Сам он ни за что не сможет сейчас заснуть. В данный момент именно он несет ответственность за все. Эта поездка состоялась по его инициативе, и он клялся и божился, что все будет хорошо и, что бы ни случилось, он позаботится о них.
Видимо, он пообещал слишком много.
Франк вздохнул и в попытке развеять свои грустные мысли снова направил бинокль на горизонт и два корабля, синий корпус одного из которых был уже на совсем небольшом расстоянии от них. Но фильм с нападающим с мечом Человеком-Лягушкой продолжал проигрываться у него в голове.
Он не мог отделаться от мысли, что вина полностью лежит на нем. Именно он вынудил их отправиться в ночное плавание. Несмотря на их протесты, он настоял на своем и по какой-то странной причине даже заставил Винсента лечь спать в кормовой каюте.
Так что сейчас, когда он вспоминал произошедшее, все казалось почти таким же необъяснимым, как и беспокойство Винсента по поводу монстров, которые могут напасть на него. Каковы были шансы, что это произойдет именно в тот вечер? Было ли это просто неудачным совпадением или за этим стояло что-то еще? Возможно, высшая сила, которая стремилась поставить его на место. Показать, что не имеет значения, как далеко он уплыл. Он никогда не избавится от своих демонов.
Коротко рассмеявшись, он отмахнулся от этой мысли, как от назойливой мухи, и вместо этого обратил внимание на грузовое судно, которое, должно быть, изменило курс, потому что выглядело одновременно и короче, и больше. Единственным объяснением могло быть то, что оно двигалось прямо на них.
Вероятно, оно тоже направлялось в Хальмстад. Там, рядом с пристанью для яхт, находился большой промышленный порт. Правда, было немного странно, что такой большой корабль вдруг так резко сменил курс.
Сам он также мог сменить курс и не плыть через Хальмстад. Клара и Винсент не заметили бы никакой разницы, а для него самого продолжить путь до Гетеборга в соответствии с первоначальным планом тоже не стало бы большой проблемой.
Но он намеревался сдержать свое обещание, данное сотруднику полиции, и все же направиться в Хальмстад, чтобы они могли получить там необходимую помощь. Вероятно, в этом был и какой-то другой смысл, но он не был готов это признать. Он всегда так поступал — постоянно хотел двигаться вперед, подальше от того, что напрягало. Как будто проблема исчезала только потому, что он убегал, и, возможно, путешествие он затеял именно по этой причине.
Он никогда не ходил к психологу. Клара считала, что им нужно пойти вместе, когда у них был крайне сложный период в браке, но каждый раз он отвергал эту идею, выдвигая один дурацкий аргумент за другим.
Но, возможно, именно работа с психологом была тем, что им было нужно, независимо от событий, произошедших этой ночью. Спокойно поговорить о том, что было, и что ждало впереди. Просто вычистить из памяти все, что было, чтобы начать с чистого листа, именно это им и нужно. Если он и видел какой-то плюс во всем этом, то это было осознание того, как он ошибался.
Между их яхтой и грузовым судном все еще оставалось значительное расстояние, но не было сомнений в том, что они могут столкнуться. Поэтому он сменил курс, повернув на восток и сбавил скорость. Этот маневр займет у них ещё полчаса, но им некуда спешить.
Он мог бы выключить двигатель и поднять паруса. До бухты Лахольмс они могли бы добраться и так, ведь ветер дул достаточно сильный и в правильную сторону. Но если он это сделает, Клара и Винсент сразу проснутся.
Напротив, отдыхом и походом к психологу не стоило пренебрегать до тех пор, пока они были необходимы. Потом у них в планах была спокойная однодневная поездка в Гетеборг за повязкой и за тем, чтобы повеселиться в парке аттракционов.
Многие пережили еще и не такое, поэтому не было сомнений, что все наладится. Вопрос был только в том, насколько много времени должно пройти с того случая, чтобы можно было говорить о нём, не задевая ничьи чувства. Медленно, но верно эта история превратится в байку, в которую никто даже и не будет верить. Может быть, однажды они сами начнут сомневаться в том, случилось ли все это на самом деле.
Но как насчет того корабля? Всего полчаса назад он еще был далеко. Теперь же он снова изменил курс и направлялся к их яхте, и находился так близко, что можно было даже прочитать название — «Винтерланд». Он уже изменил и курс, и скорость, но им все равно придется снова замедляться.
— Что происходит? — выглянула наверх Клара. Вид у нее был сонный.
— Ничего особенного. Все идет как надо. Мне просто нужно уступить дорогу этому кораблю.
Клара поднялась в кокпит и посмотрела на грузовой корабль.
— Ты хорошо поспала? — спросил он. Клара кивнула.
— Когда мы туда доберемся? — поинтересовалась она, зевнув, и потянулась.
— Минимум через час, если этот корабль будет продолжать так плыть, — он кивнул в сторону корабля и обнял ее. — К счастью, мы никуда не торопимся.
Клара улыбнулась и покачала головой. Он прижал ее к себе еще ближе.
— Все будет хорошо. Все наладится. Я обещаю.
Она кивнула и поцеловала его в щеку. А он ответил ей долгим поцелуем в губы.
Никто из них не заметил, что корабль «Винтерланд» снова изменил курс и снизил скорость, давая задний ход.
Фабиан стоял под душем и смотрел на свои ступни, почти полностью погруженные в воду. Это был признак того, что пора уже прочистить слив, не то в ближайшее время вода потечет на пол. Но это он сделает в другое время и в другой жизни, после того, как все закончится.
Он заснул на полу в студии рядом с Соней, лежащей в гробу. Эта работа поставила под вопрос и всю ее жизнь, и все ее творчество. Она все переосмыслила, вернула ящик и снова легла в него. Обнаженная и такая уязвимая, она снова опустилась в него.
Когда он проснулся, ящик был пуст. В маленькой записке, написанной от руки, объяснялось, что у нее важная встреча, и что Матильда осталась на ночь у Эсмаральды. Он же спустился в ванную и включил воду в душе.
Там он простоял почти час. Время, каким бы важным оно ни было именно сейчас, было на втором месте. Наркотики, которыми Муландер накачал его, должны были выйти из его организма, и с каждой каплей воды, которая попадала на его тело, он чувствовал себя немного чище.
Вытершись и восстановив кровообращение, он обнаружил, что боль от удара в бедро почти прошла. Но между лопатками все равно чесалось, возможно, даже больше, чем раньше. Он больше не верил, что это просто укус насекомого. Это было совсем другое. Если это и было насекомое, то оно больше походило на паразита, который забрался под кожу.
Он снова попытался достать до этого места, но ему не хватило всего нескольких сантиметров. С помощью зубной щетки он начал чесать это место, но лучше не стало. Тогда он сделал снимок своей спины с помощью телефона, на нем было ясно видно, что между лопатками что-то было. Он увеличил изображение и тогда увидел, что на небольшую выпуклость наклеено несколько полос лейкопластыря.
Это не могло быть ничем другим — с его спиной явно поработал Муландер. Он открыл шкафчик ванной в поисках чего-то более эффективного, чем зубная щетка. Лучшее, что он смог найти, — это терка для ног. С ее помощью ему удалось, хотя и с большим трудом, снять лейкопластырь, а затем сделать новый снимок.
На нем виднелась рана над небольшой выпуклостью, прямой разрез длиной в сантиметр был зашит тремя простыми стежками. Муландер, должно быть, сделал разрез, пока он был под действием анестезии. Но зачем? Что это была за операция? И почему порез так безумно чешется?
Ему следовало бы обратиться к врачу, но времени на то, чтобы сидеть и ждать в очереди в неотложной помощи, попросту не было. Он достал самый длинный пинцет, который смог найти, продезинфицировал его и осторожно ввел под кожу. После нескольких попыток ему удалось просунуть кончик под верхний стежок и резким рывком разорвать нить.
Он почувствовал, как кровь потекла по позвоночнику. Боль была сильной, и в обычных обстоятельствах продолжать у него не хватило бы сил. Но он был настроен выяснить, что Муландер сделал с ним, так что почти не чувствовал боли и еще больше опустил пинцет в рану, чтобы разорвать и следующий стежок.
В этот момент на раковине завибрировал его телефон. Он увидел, что это было сообщение не от кого-то, а от самого Муландера.
Он даже не успел задуматься над тем, что это значит, когда раздался телефонный звонок.
— Да, это я, — сказал он.
— Мне очень жаль, но я проспал, — услышал он свой немного хриплый голос. — Я вернулся вчера очень поздно, и я…
— Я еду, — сказал он. — Приеду, как только смогу.
— Это отличные новости. Спасибо. Большое спасибо. — Фабиан почувствовал, как гора свалилась у него с плеч. Он только успел закончить разговор, как телефон завибрировал снова.
Неужели этот сукин сын был здесь, в его доме, и проложил какие-то кабели? Неужели он… Фабиан обернулся и оглядел ванную, где на первый взгляд все выглядело как обычно. Или нет… Он уже не был в этом уверен. Разве что аромапопурри не стояло на две полки ниже, чем стоит сейчас? И эта картина. Неужели она всегда висела именно там?
Он и понятия не имел. В последнее время он был так занят совершенно другими вещами, что Соня могла бы поменять обои в нескольких комнатах, а он этого даже не заметил бы.
Муландер мог, конечно, просто предположить, что он нашел датчик и залез в рану между лопатками. Если он каким-то образом не установил скрытую камеру в их ванной. Камера, которая в таком случае должна быть расположена где-то высоко позади него.
Он поднял глаза на похожую на блюдце лампу на потолке. Как и светильник в спальне, она была здесь с тех пор, как они переехали в этот дом, и он не обращал на нее особого внимания. Теперь он был поражен тем, какая она красивая: шлифованное стекло изящно преломляло свет, а медный набалдашник посередине, удерживающий светильник на месте, выглядел очень гармонично.
Может быть, это была просто пыль или мертвые насекомые, но что-то лежало там, на дне стеклянной крышки, и заслоняло свет. Он подошел, встал на крышку унитаза, отвинтил медный набалдашник и осторожно снял стекло.
Дно покрывал слой пыли. Но скрытой камеры он здесь не увидел. Или каких-нибудь кабелей, или даже микрофона. Здесь был только сложенный пополам пожелтевший лист бумаги, казавшийся на фоне пыли темным пятном. Он поднял лист и развернул его, в тот же миг ржавый маленький ключ выпал и приземлился куда-то на пол. Но вместо того, чтобы спуститься и начать искать ключ, он прочитал написанный от руки текст.
Стихотворение. Или это лимерик в форме загадки? Кто же написал его? Матильда? Нет, почерк был совсем не ее. С другой стороны, она очень изменилась после несчастного случая, так почему бы и почерку не поменяться? Это также могла быть ее подруга Эсмаральда. Возможно, это была какая-то странная игра, в которую они вместе играли. Но бумага была старой и пожелтевшей, и лежала под большим слоем пыли.
Начало стихотворения, где речь шла об отце, вполне могло относиться к нему. В течение нескольких дней этого месяца он, по сути, жил именно в подвале. Но что это за комната, которой на самом деле не существует? Имелся в виду его кабинет в подвале или что-то совсем другое?
Мысли уплыли в направлении, которое ему совсем не нравилось. Но они вышли из-под его контроля, и в конце концов у него закружилась голова, второй раз за короткое время ему пришлось опереться обо что-то, чтобы не потерять равновесие, на этот раз опорой послужила стена. Вот тогда-то он и увидел ее. В аромапопурри, как он и подозревал с самого начала.
Скрытая маленькая камера с передатчиком.
Хиллеви Стуббс уже ждала за столом для допросов, когда в комнату вошел Конни Оман и сел на стул напротив. Он не хотел с ней встречаться и просил передать, что все, что он говорил, можно прочитать в протоколе допроса. Но она достаточно хорошо знала начальника тюрьмы Фози под Мальмё, чтобы попасть на эту встречу независимо о того, хотел он того или нет.
— Привет, Конни. Меня зовут Хиллеви Стуббс, — сказала она с улыбкой и отметила для себя, что он отрастил бороду и набрал вес с тех пор, как был арестован этой весной.
— Чего ты хочешь? — Конни наклонился над столом, уперев подбородок в грудь, и начал теребить пальцами рыжие растрепанные волосы.
— Я хочу, чтобы ты рассказал мне, что ты сделал со своей женой Керстин Оман в ночь на шестое апреля этого года, — сказала она, увидев, как кусочки перхоти взлетели в воздух и приземлились на стол.
— И зачем мне это делать? — спросил Конни, продолжая массировать голову кончиками пальцев. — Я уже ответил на все вопросы.
— Но, может быть, ты сделаешь это еще раз? Я могу, по крайней мере, написать в отчете, что ты шел на контакт. Более того, если ты продолжишь хорошо себя вести, то сможешь даже освободиться немного раньше.
— Зачем мне выходить? У меня здесь есть все, что мне нужно. Тренажерный зал, тату-салон, журналы с порнухой. Даже жратва лучше, чем была у Керри. — Конни рассмеялся.
— Насколько я понимаю, скоро тебя переведут в Тидахольм, там первый класс безопасности, и я могу гарантировать, что там совсем не так весело.
Конни ничего не сказал, он начал собирать перхоть, чтобы сделать из нее небольшую кучку на столе.
— Ты изнасиловал свою жену в ту ночь? — продолжила она.
— Похоже, что так.
— Почему ты это сделал?
— В смысле «почему»? — Конни смочил кончик указательного пальца языком. — Что это за дебильный вопрос? — После этого он прижал указательный палец к кучке перхоти, а потом засунул ее в рот.
— Ты злился на нее? Или случилось что-то необычное?
— Насколько я помню, нет. Я был пьян и вообще в плохом настроении. Довольно страшная комбинация, как по мне.
— Могу ли я истолковать это так, что ты изнасиловал ее не в первый раз?
Конни расхохотался и кивнул.
— Да, можешь.
— Но это был первый раз, когда ты изнасиловал жену, и это привело к ее смерти. Почему?
Конни пожал плечами и начал чистить ногти.
— Большего она не заслуживала. Или, может быть, я просто был в очень плохом настроении.
— Более того, ты избил и мучил ее. Было ли это тоже чем-то привычным для тебя?
— Держу пари, ты одна из этих идиоток-феминисток, — сказал он и впервые посмотрел на нее. — Одна из тех, кто готов отлизать, как только у нее появляется шанс.
— Я была бы признательна, если бы ты продолжал отвечать на мои вопросы.
— Если сначала ты ответишь на мой.
— Да, я лесбиянка.
— Значит, не видать тебе моего дружка, — он улыбнулся ей и начал собирать грязь с ногтей в небольшую кучку.
— Твоя очередь, — сказала она, не меняя выражения лица.
Конни вздохнул.
— Да, хорошо, время от времени я позволял себе поднять на нее руку, если она вела себя совсем плохо. Женщины как дети, и их нужно регулярно ставить на место, чтобы они не становились слишком непослушными и не требовали слишком многого.
— И что Керстин требовала в ту ночь?
— Она слишком много на себя брала, то одно не устраивало, то другое. — Конни пожал плечами и снова облизал кончик указательного пальца. — Но я был, как я уже сказал, пьян, так что плохо помню.
— Ты уверен, что плохо помнишь, что произошло? В смысле, должно же было случиться что-то из ряда вон выходящее, учитывая, что ты избил ее до смерти?
— Можно сказать и так, — Конни прижал палец к грязи с ногтей и сунул его в рот. — Это точно.
— Но ты точно ничего не помнишь?
Конни покачал головой.
— Неа.
— Никаких сцен, мелькающих в голове, когда ты думаешь об этом?
Конни снова покачал головой.
— Тебе не кажется, что это немного странно? Я бы не сказала, что ты просто позволил себе больше, чем обычно, учитывая то, что у нее нашли ожоги, сделанные раскаленной кочергой.
Конни опустил глаза и попытался стереть пятно со стола.
— Согласно данным расследования, ты также ввел кочергу ей во влагалище. Она, должно быть, была очень непослушной, чтобы заслужить такое…Что скажешь?
Конни ничего не сказал, он просто водил ногтем взад и вперед по пятну.
— И как будто этого было недостаточно, ты еще и…
— Я не знаю, — перебил Конни.
— Чего ты не знаешь?
— Я не знаю.
— Не знаешь или не помнишь?
Конни стукнул кулаком по столу.
— Я не могу отвечать на все твои чертовы вопросы! Я был пьян, ясно? Пьян! Так что я не знаю, не помню, или как хочешь это назови, ничего с той чертовой ночи!
— То есть ты хочешь сказать, что могло случиться все, что угодно?
— Да, и, по-видимому, так оно и было.
— Может быть, там был даже кто-то третий?
— Какой третий? — Конни снова поднял взгляд от стола. — О чем, черт возьми, ты говоришь? Кто это мог быть?
— Я не знаю. — Она пожала плечами. — Может быть, кто-то сделал все это с твоей женой, пока ты лежал на диване.
Конни посмотрел на нее.
— К чему, черт возьми, ты клонишь?
— Мне нужна правда. Именно до нее я и пытаюсь докопаться.
— Я признался во всем, черт возьми. Что, черт возьми, вы еще хотите? Мне и так дали пожизненное.
— Совершенно верно, — она наклонилась к нему. — И я полностью осознаю, что ты плохой человек, который не заслуживает ничего, кроме как сидеть здесь, независимо от того, что случилось той ночью. Но есть вероятность, что ты сидишь за кого-то другого.
— Я не понимаю, о чем ты. Но меня не обманешь. — Он встал. — Меня, черт возьми, ты не обманешь. Разговор окончен.
— Этот человек, — Стуббс показала фотографию Муландера. — Ты видел его раньше?
Конни долго смотрел на фотографию, прежде чем покачать головой.
— Ты действительно в этом уверен? Я хочу, чтобы ты хорошо подумал.
Конни проигнорировал ее просьбу и направился к двери. Но как раз в тот момент, когда он собирался нажать на кнопку, чтобы вызвать конвоира, вдруг передумал и развернулся.
Фабиан поставил стеклянные банки с разными видами макарон обратно на кухонный шкаф, слез с табурета и огляделся. Поваренные книги на полке он уже проверил, как и лампы на потолке. Он даже разобрал и почистил всю вытяжку, безрезультатно.
Но скрытая камера в ванной не могла быть единственной. Что-то подсказывало ему, что они должны быть в доме повсюду. Тем не менее ему не удалось найти ни одной.
Может быть, у Муландера просто не хватило времени на остальные комнаты. Возможно, он полагал, что камера необходима только в ванной. Что именно там он будет стоять перед зеркалом и пытаться вытащить датчик из спины. Или он просто искал не в тех местах.
— Ой, привет, любимый. Ты все еще дома?
Фабиан повернулся к Соне, которая вошла из прихожей.
— Как у тебя дела? — продолжала она. — Ты выглядишь совершенно разбитым. Я пыталась…
— Все в порядке, — перебил он жену, пытаясь взять себя в руки. — Я проспал и как раз собираюсь на работу. — Ему так много нужно было рассказать, что он не знал, с чего начать.
— Фабиан, — она подошла к нему и взяла его лицо в свои ладони. — Я понимаю, что у тебя ко мне много вопросов и тебе интересно, что я делаю. И я обещаю все рассказать. Но сначала я хочу знать, что произошло.
— Соня, не сейчас. Не получится. Мне надо…
— Фабиан, — перебила Соня. — Если нам и нужно что-то сделать, так это поговорить.
— Я знаю. Но нам придется сделать это, когда я…
— Когда ты, что? Вернешься домой? Если ты вообще вернешься домой. Тебя не было всю ночь. Я знаю, что это из-за работы. Дело не в этом. Но когда я увидела тебя сегодня утром с глубокими ранами на бедре и спине, я поняла, что что-то случилось, и испугалась. Испугалась по-настоящему. Я пыталась разбудить тебя, но не смогла. Как будто тебя накачали наркотиками. И сейчас, — она отступила на шаг, чтобы увидеть его в полный рост. — Похоже, ты вот-вот упадешь в обморок.
— Соня, у меня нет времени. Не сейчас. Нам придется разобраться с этим позже. Хорошо?
— Это Теодор? Он вышел на связь, он хочет, чтобы мы…
— Нет, я не слышал ничего, кроме того, что у нас теперь есть хороший адвокат, который сидит с ним на допросах, ожидая возобновления судебного заседания.
— Я все время думаю о нем.
— Я тоже. Но сейчас нам остается только ждать и надеяться на лучшее. Но, любимая, мы поговорим об этом позже. — Он поцеловал ее в лоб и направился к входной двери.
— Я снова решила выставить свои работы.
Он остановился и повернулся к ней.
Соня вздохнула.
— Я знаю. Это противоречит тому, что я говорила в последние несколько недель. Но вчера мне позвонили из Данкерса и спросили, не хочу ли я поучаствовать в выставке. Это вернисаж, в этот четверг. По-видимому, кто-то из художников отказался участвовать в последний момент.
— Ты имеешь в виду четверг на этой неделе? То есть завтра?
Соня кивнула.
— Я не знаю, как все успеть теперь. Но, по крайней мере, у меня есть идея.
— Как здорово, — он попытался изобразить улыбку. — Поздравляю.
— Не уверена, что это прямо-таки здорово. Тем не менее я думаю, что это единственный способ для меня, как бы это сказать, разобраться во всем, что случилось. Но кто знает? — Она пожала плечами. — Может быть, я сдамся на середине пути.
Фабиан подошел и обнял ее. Но вместо быстрого объятия, которым он хотел выразить свою поддержку, она обняла его в ответ так, будто это она его поддерживала, а не наоборот.
Были ли тому причиной их объятия или прекратили свое действие препараты, которые вколол ему Муландер — это не имело значения. В любом случае равновесие было восстановлено, и впервые за долгое время он почувствовал под ногами твердую почву. Может быть, они оба упали так низко, что наконец пришло время удариться об дно.
— Сначала я сказала «нет», — сказала она в его плечо. — Но я должна принять решение до сегодняшнего дня. Вот почему я забрала домой ящик, чтобы все переосмыслить, и когда я проснулась сегодня утром, все сомнения исчезли. Кстати, привет тебе от Ингвара.
— Муландера? — Он отпустил ее. — Это он помог тебе с ящиком?
— Да, а что такое? Кто-то должен был помочь мне поднять его по лестнице, а тебя не было…
— Как долго он был здесь? — перебил он.
— Во-первых, я хочу, чтобы ты сказал мне, что…
— Соня, как долго? Несколько минут, часов?
— Я не знаю, что ты там себе надумал, но все будет хорошо. Не волнуйся.
— Он все время был здесь в твоем присутствии? Или ты позволила ему ходить по дому одному?
— Фабиан, мы говорим об Ингваре Муландере, твоем коллеге. Что ты такое говоришь?
— Пожалуйста, просто ответь на мой вопрос.
Соня вздохнула.
— Нет, я точно не знаю, как долго он здесь пробыл. И нет, я не была рядом с ним все время. Он помог мне поднять ящик, а потом ему понадобилось зайти в туалет. Я не знаю, было ли у него что-то с желудком или что-то другое. Это заняло некоторое время, и в конце концов мне пришлось уйти.
— Значит, ты оставила его одного в доме? — только теперь он все понял, и в тот же миг земля опять стала уходить у него из-под ног.
— Да… Ему оставалось только положить ключи в почтовый ящик, когда он закончит свои дела в туалете.
Подвал. Конечно, он побывал в подвале и видел все его мысли, записанные на доске. Хотя большую часть он, конечно, передал Стуббс, но…
— Фабиан, почему ты не отвечаешь?
— Что?
— Твой телефон. Разве ты не слышишь, что он звонит?
Он взял трубку, отклонил звонок Стуббс и написал сообщение:
— Почему ты не отвечаешь? И почему у тебя старый телефон?
— Дорогая, у меня нет времени объяснять.
— Почему нет? — Слейзнер поднялся из полулежачего положения в офисном кресле. — Почему это невозможно? — Он всегда звучал более убедительно и легче добивался своего, когда разговаривал стоя и ходил по комнате. — Единственное, что тебе нужно сделать, это распечатать вложенный файл из только что полученного письма и подписать его. Я позабочусь обо всем остальном. — Он подошел к окну и посмотрел вниз на группу людей, спешащих через территорию полицейского управления, а человек на другом конце провода в этот момент начал колебаться.
— Засунь себе свое прости… — Слейзнер сжал зубы, чтобы не вздохнуть и не выдать себя. — Ингольф Бремер… Должен признаться, ты меня разочаровал.
О боже, он еще и препирается!
— Конечно, Ингольф. Это твоя зона ответственности. Я никогда и не утверждал, что это не так. Но было бы неплохо, если бы ты мог немного помолчать и выслушать то, что я хочу сказать. — Он сделал короткую паузу, чтобы показать, что он спокоен и уверен в себе. — Потому что, если я не ошибаюсь, ты мне кое-что должен… Ну, как нам это назвать? Услугу? Услуга за услугу. — Ему ответили молчанием, это был показатель того, что он нанес правильный удар. — Что касается меня, это не имеет значения, если мне, конечно, не придется ждать слишком долго.
— Да, ты это сделал, и это очень хорошо. Но я бы назвал это частичной оплатой. Неплохой, конечно… Но, учитывая то, что для тебя сделал я, мы все еще далеко не в расчете. Это обычная математика. Плюс и минус.
— Ингольф, вот в чем дело. Сейчас наименьшее значение имеет то, что ты думаешь о самом решении. У меня есть свои основания, и этого должно быть более чем достаточно для тебя. Важно, однако, то, что шведы плевать хотели на наше «нет». Что они продолжили путь на датскую территорию. Это, по сути, нарушение границ, и так же, как если бы это была Россия или любая другая страна, мы должны выразить официальный протест.
— Ингольф, это за рамками не только твоей сферы ответственности, но и твоих возможностей. Я уже связался со Стейнбахером из Госдепартамента, и он полностью на моей стороне. Единственное, чего они сейчас ждут, — это официального отчета об инциденте с твоей подписью.
На другом конце провода послышался тяжелый вздох. Большего и не требовалось, чтобы понять, что Ингольф Бремер наконец-то собирается сдаться.
— И что касается твоей ситуации, это я понял всю серьезность, а не ты. Если, конечно, ты не возражаешь против выхода этого фильма.
— Тринадцать лет. В таком возрасте еще даже не начинают появляться прыщи, и если я не ошибаюсь, это даже меньше, чем возраст твоей самой младшей дочери. Как ты собирался это объяснить?.. Как там ее зовут?
В дверь постучали, и в комнату просунул голову мужчина.
— О, прости, я помешал?
Слейзнер вздохнул и закатил глаза.
— А на что, по-твоему, это похоже? — А ведь он почти победил! — Поэтому я бы посоветовал тебе как можно скорее закрыть эту дверь, заползти обратно в дыру, из которой ты выполз, и притвориться, что этого никогда не было. — Слейзнер одной рукой махнул мужчине, а другой поднес мобильный к уху. — Прости, на чем мы остановились?
Но вместо того чтобы уйти, мужчина зашел и закрыл за собой дверь.
— Не хочу показаться назойливым, но на самом деле у нас назначена встреча сегодня в час дня. А сейчас уже больше десяти минут второго, и я должен…
— Ингольф, две секунды. Мне просто нужно разобраться тут кое с чем. Какая встреча? Я не назначал никаких встреч.
— Не правда, надо только заглянуть в ваш календарь. Что же еще мне здесь делать? — Мужчина прошел в кабинет. — Кстати, вам лучше закончить этот разговор и попросить перезвонить через два часа. Если у вас нет другого телефона, который…
— Да что же это такое, черт возьми, происходит? — Слейзнер подошел к мужчине. — Во-первых, кто, черт бы тебя побрал, ты такой? А во-вторых, что это за чертова встреча?
— Меня зовут Микаэль Реннинг. Я уже семь лет работаю в IT-отделе.
Он где-то слышал эту фамилию, но слишком давно, чтобы вспомнить, кто это.
— Я отвечаю за обновления системы безопасности на наших мобильных телефонах. Мы общались по электронной почте и договорились установить обновление сегодня в вашем кабинете во второй половине дня.
— Ингольф, я вынужден положить трубку. Нам придется разобраться с этим позже. — Он положил трубку. — Значит, это ты преследовал меня с кучей писем на этой неделе.
— Мне очень жаль, если вы именно так об этом думаете. Я просто делаю свою работу.
— Ты здесь такой не один, и именно по этой причине я бы попросил тебя оставить меня в покое.
— Поверьте мне. Я тоже этого очень хочу, — сказал Реннинг. — Но это довольно важное обновление, не только для вас, но и для безопасности всей страны. Оно заполнит ряд серьезных пробелов в безопасности, и поэтому мы не хотим, чтобы это заняло больше времени, чем необходимо.
— О’кей, это я тоже понимаю. Но… — Слейзнер вздохнул. — Сколько времени это займет, ты сказал?
— Чуть больше часа, в зависимости от того, сколько у вас памяти в телефоне.
— Хорошо, тогда я рассчитываю увидеть тебя здесь снова не позднее пятнадцати часов, — он протянул свой телефон.
— Нет проблем, — кивнул Микаэль Реннинг. — И еще мне нужен ваш пин-код.
— Точно, тебе и он нужен, — улыбнулся Слейзнер. — Но это означает, что ты сможешь просматривать все мои личные фотографии и видео.
— Совершенно верно. Если только вы не сбросили их на свой компьютер, о чем я писал вам в одном из своих писем. Но если это успокоит вас, у меня есть другие дела, поважнее просмотра ваших фотографий из отпуска. В противном случае вы можете пойти со мной и сидеть у меня в кабинете.
— Нет, такого веселья мне не надо. Код тридцать восемь сорок… — Слейзнера прервал его телефон, экран которого загорелся. — Подожди, я посмотрю, что там, — он забрал обратно телефон, разблокировал его и прочитал сообщение от Стига Полсена, генерального директора «TDC».
Таким образом, Полсену удалось опознать индийца, а это означало, что даже у него есть какая-то связь с «TDC». Может быть, так они и познакомились: толстяк-китаец и индиец. Но что за проблема была настолько серьезной, что Полсен хотел, чтобы он позвонил ему? Ведь он никогда не любил обсуждать что-то по телефону. — Извини, мне очень жаль, но, похоже, нам все равно придется отложить все это, — сказал он Реннингу, отвечая на сообщение. —
— Эм, я думал, что достаточно ясно объяснил, почему так важно…
— Ты выразился предельно ясно, — прервал его Слейзнер. — Но ничего не поделаешь. Сегодня я не могу. Так что давай выходи отсюда. — Он оттеснил Реннинга к двери, и в тот момент, когда он закрыл ее, телефон снова завибрировал в его руке.
— Так, так, так, — Муландер развел руками. — Неужели это наш блудный сын, который наконец-то соизволил явиться.
Фабиан кивнул, направляясь в конференц-зал.
— Ну, теперь я здесь, — сказал он, держа улыбку, которую практиковал в зеркале лифта по пути наверх, и в качестве завершающего штриха помахал всем рукой.
— Но ты выглядишь немного измученным, хотя, вероятно, проспал больше часов, чем все мы, вместе взятые, — продолжил Муландер. — Ночь была тяжелой?
Фабиан повернулся к Муландеру, который улыбался ему той раздражающей саркастической улыбкой, которая так часто появлялась на его лице. Раньше он считал ее невинной и даже в чем-то дружелюбной, неким способом разрядить обстановку, когда она рискует стать слишком удручающей. Сейчас взгляд коллеги был тем же, но когда он встретился с ним, то увидел в нем черноту, которая требовала одного: нанести еще один удар ножом.
— Ну, ты как никто должен все знать об этом, — сказал он и увидел, как Муландер изменился в лице и с легкой дрожью на верхней губе всеми силами пытался выглядеть спокойным и невозмутимым.
— Правда? Я не уверен, правильно ли я тебя понял…
— А разве нет? — Фабиан продолжал пристально смотреть на Муландера и подождал, пока в комнате не воцарится тишина. — Насколько я понял, это ты помог Соне занести в дом ее шедевр после того, как пригрозил уничтожить его, если она его не заберет, — сказал он наконец. — Учитывая ее переживания, связанные с этим ящиком, ты и все остальные должны понимать, что случившееся наложило на нашу жизнь весьма неприятный отпечаток, и мы, мягко говоря, глаз не сомкнули большую часть ночи. Так что нет, я не выспался этой ночью.
— Пожалуйста, прости. Как я мог не понять этого, — кивнул Муландер. — Я могу винить в этом только свой собственный недосып.
Фабиан ничего не ответил. Он намеревался подыгрывать Ингвару, но не больше, чем это было необходимо, и прежде всего он хотел выступить против Муландера, который в противном случае съел бы его живьем, как только у него появилась бы такая возможность.
— Ладно, может быть, нам стоит начать до того, как день уже перейдет в ночь, — сказала Тувессон. — Как я уже сказала, мы опаздываем, и мне скоро нужно уйти. — Она повернулась к Фабиану: — Ты можешь пока повременить с отчетом о том, что произошло в Эресунне этой ночью. Насколько я поняла, мы не знаем, утонул Милвох, или ему удалось выбраться на берег.
— Совершенно верно, — кивнул Фабиан. — Я бы даже сказал, что все говорит о том, что…
— Я обещаю сказать тебе, когда закончу, — прервала его Тувессон. — Надеюсь, если он все еще жив, он немного успокоится после ночных событий. Но это не значит, что у нас есть много времени и мы можем опаздывать на совещания. На самом деле мы отстаем в большей или меньшей степени в каждом расследовании. Так что это наш шанс наверстать упущенное. — Она повернулась и показала на заполненные записками маркерные доски. — Допросы, которые должны были состояться давным-давно, нужно провести сейчас. Места убийств должны быть осмотрены, а улики найдены.
Тувессон, конечно, права. У них много дел, даже чересчур. Но все это не так важно, как найти хранилище Муландера. Без него ничто из того, что они делают, не будет иметь значение.
— Ирен, — продолжала Тувессон. — Я хочу, чтобы ты навестила приемных родителей Милвоха.
Лилья кивнула.
— Я знаю, ты была у них всего несколько месяцев назад. Но речь шла об их дочери, и сейчас есть шанс, что он вышел с ними на связь, так как не может вернуться к себе домой. Утес, я думаю, тебе нужно съездить в прокат лодок.
— Конечно. Без проблем.
— Могу я кое-что спросить? — встрял Фабиан.
— Если это быстро. Как я уже сказала, мы опаздываем.
— Как обстоят дела со сбором улик?
— Точно, — Тувессон повернулась к Муландеру.
— Я бы сказал, что все просто превосходно, — улыбнулся Муландер. — За исключением последнего убийства мы можем связать его практически с чем угодно. И я уверен, что мы найдем какой-нибудь волосок или что-нибудь еще, что может доказать его отношение к убийству в ванной.
— С чем угодно? — спросил Фабиан. — Может быть, пришло время быть немного более конкретным.
— Ну, у меня полный контроль над ситуацией. Вам не о чем беспокоиться.
— Кто сказал что-то о беспокойстве? Я просто думаю, что пришло время для надлежащего обзора того, что у вас есть и чего не хватает. Таким образом, мы будем знать, куда направить нашу энергию. Поэтому я предлагаю продолжить работу в твоей лаборатории, потому что ведь в ней ты хранишь все улики.
— Да, давайте, — Тувессон посмотрела на свои часы. — Я все равно пойду в ту сторону.
— Нет, подождите, — Муландер поднял руки. — Я прошу прощения за то, что выразился неясно. Прямо сейчас у нас есть улики, которые связывают его со всеми местами убийств, кроме убийства в ванной. Другими словами, именно там я должен проводить все свое время. А не рассказывать обо всем и демонстрировать улики в своей лаборатории. На самом деле с этим придется подождать.
— Хорошо, что скажут остальные? — спросила Тувессон. — Займемся этим позже?
— Да, можем и позже. — Утес пожал плечами.
— Аналогично, — сказала Лилья. — Но я хотела бы знать, когда ты займешься осмотром его квартиры. Мне кажется, у этой задачи весьма высокий приоритет.
— То же самое касается надувной лодки, — сказал Утес.
— Как только смогу. Вы же сами все понимаете, — сказал Муландер. — У меня очень много дел. Так как насчет того, чтобы закончить сейчас, чтобы мы могли вместо обсуждений наконец заняться работой?
— Конечно. Так и сделаем, — сказал Фабиан, не спуская глаз с Муландера.
— Ну, я думаю, мы можем быть уверены в том, что Ингвар точно знает, что у него в морозилке, — сказала Тувессон и начала собирать свои бумажки, а Муландер и все остальные встали, чтобы идти. — И кстати, Фабиан. Я думаю, тебе стоит навестить Ханну Браге.
— Кто это? — спросил он, в то время как его мысли возвращались к дому Муландера и направлялись вниз, в его подвал с встроенной в стену морозильной камерой.
— Девушка Маттиаса Ларссона. Это она нашла его тело в ванне и связалась с нами. Ночью она была слишком потрясена, чтобы ее можно было допросить. Но сегодня утром она связалась с нами и говорит, что готова встретиться.
И почему он не подумал об этом раньше. Конечно, именно там Муландер и хранит все улики с мест преступлений. Должно быть, именно их он и видел.
— Хорошо. — Он встал и последовал за остальными к двери. — Пришлите ее данные, я свяжусь с ней в течение дня. — Ему нужно отправиться туда как можно быстрее. Муландер может отслеживать его перемещения сколько угодно. Это больше не играет никакой роли.
— Нет, не в течение дня. А прямо сейчас.
Фабиан кивнул и вышел из конференц-зала. То, что у него была назначена встреча со Стуббс, теперь тоже не казалось важным. Это подождет. Прямо сейчас все остальное должно подождать.
Фабиан свернул на дорогу к дому Муландера, заглушил двигатель и отправил ответ Стуббс. Они договорились, что увидятся на заправке только потому, что Муландер истолкует это как то, что коллега приехал заправить машину. Там также есть автомойка и пиццерия, которые должны дать им двадцать минут, не вызывая слишком много подозрений.
Но теперь уже не было никакого смысла парковать машину где-то в другом месте, чтобы вместо этого сесть на автобус или велосипед. Муландер все равно сможет точно увидеть, где он находится. Если его подозрения оправдаются, то они смогут сразу же арестовать его.
Он поспешил к задней части дома и вставил ключ с цифровым кодом и белой пометкой в замок двери во внутренний дворик. Муландер, очевидно, узнал про его последний визит в дом и, должно быть, понимал риск повторного визита. Несмотря на это, ключ все равно подошел к замку, и он провернул его без каких-либо проблем.
Может быть, у него просто не было времени сменить замки. Возможно, Муландер тоже пытался опередить время. Вероятно, он был совсем не так хорошо подготовлен, как хотел показать. Засада прошлой ночью с таким же успехом могла быть отчаянной попыткой потушить пожар, возникший из-за того, что Милвох нанес удар примерно в то же время, когда сам Муландер сидел и смотрел на агонию Маттиаса Ларссона в ванне.
То, что он намеренно подбросил улики в виде своих математических расчетов на ночном столике, чтобы заставить коллегу что-то заподозрить, не может быть истолковано иначе, чем принятие срочных мер в последний момент.
Прослушивание его дома было другим делом, и, вероятно, оно планировалось с самого начала, так же, как и угроза уничтожить все улики против Милвоха. Это было явным признаком того, что он уже давно осознавал — подозрения против него не исчезнут со смертью Хуго Эльвина.
Он быстро осмотрел гостиную, которая выглядела так же, как в последний раз, когда он был здесь. Это было, конечно, не более суток назад, так что вопрос заключался в том, успел ли сам Муландер приехать домой с того времени.
Он продолжал спускаться по лестнице в подвал, хорошо осознавая опасность того, что Муландер мог следить за каждым его шагом где-то на экране компьютера или телефона. Оставалось только надеяться, что он слишком занят, чтобы приехать сюда и остановить его. Спустившись, он просунул палец в небольшое отверстие в стене, открыл дверь и набрал код с ключа, после чего металлическая дверь отъехала в сторону.
Конечно, именно здесь хранились улики против Милвоха. Комната со всеми ее полками, витринами и маленькими стеклянными лотками, которые были заполнены изъятым оружием и всевозможными уликами из более ранних расследований, была построена именно для этой цели.
Он подошел к встроенной морозильной камере в самой дальней части комнаты и открыл ее.
Она не была пуста. И все же что-то было не так. Все здесь выглядело так же, как и раньше: целые ряды маркированных пластиковых контейнеров и банок с крышками различных форм и размеров. Или нет, что-то изменилось? Он вдруг почувствовал, что больше не уверен в том, что прав, и вытащил одну из банок.
Он открыл крышку и отметил, что там действительно находится субстанция, крайне похожая на домашний печеночный паштет. Однако запаха он не почувствовал. Он осторожно дотронулся кончиком пальца до поверхность паштета. Тот был заморожен. Но когда он нажал посильнее, то палец тут же окунулся в паштет и уперся в дно банки.
Значит, паштет не был заморожен до конца, что могло означать только одно: Муландер совсем недавно заменил содержимое морозилки остатками еды из холодильника. Он проверил еще несколько баночек, и там было то же самое. Там был
Послышавшийся откуда-то издалека голос звучал так, будто какая-то девушка проходила мимо дома, разговаривая по мобильному телефону. Или нет, голос был не просто
— Эй! — крикнул он в сторону полки. — Это Фабиан Риск. Там кто-нибудь есть?
Голос был очень похож на его собственный… но нет, этого не может быть.
Конечно, это была она. Если, конечно, он окончательно не сошел с ума. Он точно узнал голос Матильды. Его родной дочери.
Он не понимал, откуда мог быть слышен ее голос.
Он начал осматривать полку и поднимать все предметы, начиная с коллекции топоров и заканчивая маленькими бутылочками из коричневого стекла с разными жидкостями. Но он не нашел ничего, что могло бы дать объяснение тому, откуда был слышен голос.
Он все понял только тогда, когда изучил края вокруг полки, которая, как оказалось, не была прибита к стене.
За исключением того, что правая сторона полки сдвинулась буквально на миллиметр, когда он один раз нажал, а другой раз потянул за нее, показалась тонкая щель между полкой и стеной с обеих сторон.
Он знал точно, как это сделал, должно быть, правильно нажал, но внезапно послышался щелчок, после чего полка открылась перед ним, как дверь.
Комната без окон с другой стороны двери-полки была размером не более нескольких квадратных метров, в ней находился старый компьютерный стул, полка с кучей вещей на ней, а также стол, на котором стоял стационарный компьютер с двумя динамиками по обе стороны от монитора.
На экране была запущена та же аудиопрограмма, что и в компьютере Эльвина. Программа, запущенная голосом Матильды и теперь записывавшая его на жесткий диск.
Он изучал звуковые кривые, возникающие в канале, который назывался
Другие каналы назывались
Время, мысли, комната, в которой он находился. Земля начала уходить у него из-под ног, и ему пришлось сесть на стул, чтобы не упасть.
Он обыскал весь дом, побывал везде. Но при этом умудрился не заметить, что практически каждая комната прослушивается. С помощью мышки он попытался максимально прокрутить запись назад, чтобы увидеть, как давно велась запись. Но, похоже, это было невозможно сделать одновременно с воспроизведением аудио.
И вдруг он заметил какой-то значок камеры наверху в правом углу. Он не мог вспомнить, чтобы видел такой же в версии программы Эльвина, и когда он нажал на него, открылось совершенно новое окно, которое, в свою очередь, было разделено на девять равных частей. Девять записей, каждая из которых велась в разных частях его дома.
Она была здесь весной, чтобы сообщить, что их дочь, разносчица газет Сони Викхольм, была найдена убитой. Это одна из худших составляющих ее работы. Дети не должны умирать раньше, чем их родители. Точка. Она приехала сюда сегодня для того, чтобы подвергнуть их кое-чему еще более страшному: она должна рассказать, что их сын с большой долей вероятности является серийным убийцей.
В этом деле не было ничего нормального. Ничего. Случайные совпадения, казалось, никак не хотели заканчиваться, и даже если это и было вполне логично, что именно она отправилась сюда сообщить обо всем, она ничего так не хотела, как чтобы Тувессон попросила съездить кого-то другого.
Она всей душой хотела бы избежать этого разговора с родителями Милвоха, и как только поставила на подножку «Дукати» и сняла шлем, то сразу почувствовала тот же дискомфорт, что и в прошлый раз, когда была здесь. Та атмосфера, которая царила в доме, когда она рассказывала о смерти их дочери, вызвала у нее желание вылезти из собственной шкуры.
— О, а вот и вы! — крикнула женщина с фарфорово-бледной кожей и вьющимися каштановыми волосами, которые, казалось, расчесывали бесконечное количество раз перед ее визитом. — Здравствуйте и добро пожаловать, — продолжила она и жестом пригласила войти в дом. — Бёрье уже ждет вас.
— Здравствуйте, Инг-Мари. — Она сделала шаг в прихожую, где все было в коричневом цвете.
— Вот мы и встретились снова. — Женщина протиснулась мимо Лильи и потянулась к двери, чтобы самой закрыть ее. — Сюда вы можете поставить обувь и сразу проходите в дом. — Она засмеялась и вытерла пот со лба, который блестел на солнце.
Гостиная тоже была в коричневых тонах. Пол покрыт бежевым ковровым покрытием, которое было уже достаточно старым, а стены обиты пластиковыми панелями с рисунком «под дерево». Два окна затемнены зелеными вьющимися растениями, которые эффективно закрывали большую часть дневного света. Телевизор в комнате был настолько огромным, что она стала размышлять о том, как они вообще принесли его сюда.
Мужчина сидел в кресле и не делал никаких попыток встать, чтобы поздороваться. Вместо этого он нажал на одну из кнопок на подлокотнике так, что запустилась функция массажа, и кресло завибрировало.
— Дорогой, полиция уже здесь. — Женщина повернулась к Лилье. — Присаживайтесь и наливайте себе кофе.
Лилья обогнула кофейный столик, на котором стояли кофе, сливки и лежал мраморный кекс, и села на самый край обитого плюшем дивана, не уверенная, стоит ли перейти прямо к делу или попытаться поговорить сначала о чем-то другом. — Как вы, вероятно, поняли, в этот раз дело касается вашего сына Хао.
Женщина кивнула.
— Да, мы уже давно не получали от него весточки.
— Понимаю. И, к сожалению, у меня не очень хорошие новости. — Она замолчала и стала ждать их реакции.
Как и в прошлый раз, когда она была здесь, мужчина пристально смотрел в одну точку в нескольких сантиметрах перед собой, и если бы он время от времени не моргал, то она бы всерьез подумала, что он мастерски сделанная восковая кукла. Женщина же, в свою очередь, сглотнула, хотя и не брала ничего в рот и часто моргала. Она смотрела то на мужа, то на кофе, то на кекс. На экзему под слишком тугим обручальным кольцом.
— Вот как, — наконец сказала она. — Он тоже убит или как?
— Нет, — сказала Ирен, застигнутая врасплох этим вопросом. — Честно говоря, мы не совсем уверены в том, что он жив. Но причина, по которой я приехала сюда, — сказать вам, что…
— Бёрье, может, мамочка подаст тебе чашку с кофе? — перебила ее женщина и повернулась к мужчине, который коротко кивнул. — Мы же не хотим, чтобы он остыл. — Она рассмеялась, вытерла салфеткой пот с верхней губы и налила кофе в чашку вместе с капелькой сливок и четырьмя кубиками сахара. — Держи, дорогой. — Она передала чашку дрожащей рукой. — Извините, на чем мы остановились?
— Ваш сын, — сказала Лилья, осознав, что ей, по-видимому, никто кофе не подаст, и это было даже хорошо, потому что тяга к кофе исчезла, а мраморный кекс не был ее любимым. — Все говорит о том, что только за последний месяц он убил по меньшей мере пятерых человек.
Женщина снова сглотнула.
— Вы, возможно, читали о некоторых убийствах в газетах?
— Мы почти не читаем газет. Верно, Бёрье? Я права? В них столько чепухи и лжи, что это все невозможно читать. Разве ты обычно не так говоришь?
Мужчина прихлебывал кофе с таким видом, будто ничего так не хотел, кроме того, чтобы этот момент когда-нибудь закончился и он смог продолжить свою жизнь перед телевизором.
— Понятно, но вот в чем дело. Ваш сын…
— Мы ни на что другое и не рассчитывали, — внезапно сказал мужчина и нажал на одну из кнопок на подлокотнике, после чего кресло затихло.
Как и прошлой весной, когда она была здесь, Лилья была очень удивлена. Не тем, что он сказал, и не тем, что он вообще сказал хоть что-то. Нет, ее очень удивил тонкий нежный голос, который совсем не вязался с объемом его тела.
— Да, точно, не рассчитывали, — добавила женщина и налила себе кофе в чашку.
— Почему нет? — Лилья повернулась к женщине.
— Как вам сказать… Женщина подняла чашку, чтобы выпить еще кофе, но снова поставила ее на столик, потому что ее рука слишком сильно дрожала. — Он был слишком… Как бы мне…
— Он всегда был бездельником, — перебил ее мужчина.
— Правильно, это было то слово, которое я искала.
— В каком смысле он был бездельником? — Лилья представила, как перед ней сидит маленький карлик, запертый в большом теле, которое буквально парило в кресле.
— Он всегда хотел только конфликтовать со всеми. — Старик повернулся к ней. — Это был просто вопрос времени, мы всегда знали, что когда-нибудь он начнет творить что-то дурное.
— Да, это так на самом деле. — Женщина нетерпеливо кивнула. — Нет, мы действительно не можем сказать, что особенно удивлены. Кстати, не следует ли нам выпить еще кофе?
— Нет, спасибо, я сегодня и так слишком много чашек выпила, — солгала Лилья, которая не могла понять, как этим двоим удалось получить добро на усыновление детей. — Означает ли это, что вы давно подозревали о его плохих намерениях? Возможно, вы поняли, что это был ваш сын, уже когда произошло убийство маленького мальчика в Бьюве?
— Как я уже сказал, мы не читаем газет. — Мужчина спокойно поставил на столик чашку с кофе. — Можно мне кекс?
— Конечно, дорогой. Мамочка сейчас все сделает. — Женщина положила кусок кекса на салфетку и передала ее мужчине. — Нет, мы совсем не следим за новостями.
— Тогда я могу рассказать, что ваш сын затолкал мальчика в стиральную машину для ковров и включил программу полоскания, через двадцать минут ребенок умер.
Женщина молчала, но ее дрожащая нижняя губа говорила более чем достаточно. Мужчина по-прежнему никак не отреагировал, он спокойно ел кекс.
— Когда вы в последний раз общались с ним? — продолжила она и вдруг пожалела, что отказалась от кофе. Не потому, что она реально хотела выпить кофе, а потому, что хотела таким образом показать, что они еще не закончили разговор.
— Он исчез, как только закончил начальную школу, — сказала женщина и положила себе кусок кекса.
— Значит, ваш сын тоже исчез, как и ваша дочь? — Она переводила взгляд с женщины на мужчину и обратно в ожидании ответа, которого так и не получила.
— Думаю, я поставлю еще один чайник. — Женщина сделала попытку встать.
— Инг-Мари, я бы предпочла, чтобы вы остались здесь и ответили на мои вопросы.
— Ну исчез и исчез, — сказал мужчина. — Он прочитал какую-то книгу о человеке, который бросал кости. Он попробовал сам, и кости сказали ему, чтобы он оставил нас и никогда больше не возвращался. И я считаю, что оно и к лучшему.
— Но сейчас я спрашиваю не вас, а вашу жену. — Лилья повернулась к женщине, у которой снова дрожала нижняя губа. — Вы ничего о нем не слышали с тех пор?
Женщина сглотнула и поискала, на чем бы остановить взгляд.
— Ты не собираешься рассказать, как он связался с тобой и как ты собиралась опустошить счет в банке со всеми нашими сбережениями? — спросил мужчина. — Или ты забыла об этом? Тогда он оказался где-то в Азии и играл там в покер.
— Точно. — Женщина кивнула. — Но…
— Теперь, как я уже сказал, мы понятия не имеем, где он. Мы даже не знали, что он вернулся в Швецию, — перебил ее мужчина.
— Меньше знаешь — крепче спишь, — сказала женщина. — Верно, Бёрье, ты ведь всегда так говоришь, правда?
Она хотела спросить женщину, как она выдерживает больше часа в одном доме со своим мужем. Бил ли он ее? Обижал ли детей? И почему в таком случае она не написала на него заявление? Она хотела продолжать копать, пока не найдет что-то достаточно серьезное по шкале наказаний, чтобы посадить его в тюрьму на приличный срок.
— Вот мой номер на случай, если он все же свяжется с вами. — Она дала свою визитную карточку женщине. — Или если вы вспомните что-нибудь еще, что захотите мне рассказать.
— Нет, я ни о чем не вспомню. — Женщина посмотрела на своего мужа. — Но никогда не знаешь, какие мысли могут всплыть у тебя в голове. Или как, Бёрье?
— Это, должно быть, мысли о коробке с его вещами, которая лежит в подвале. Пусть она заберет ее.
— Да, какая хорошая идея, Бёрье, — она сложила руки вместе. — Теперь, когда мы наконец-то избавились от всех вещей Сони, можем избавиться и от его барахла! Это отлично. Как там говорят? И всем хорошо!
Он уже стал беспокоиться по поводу того, что будет с Теодором, и сообщения от Коморовски совсем не избавили его от тревог. Если бы только он мог сделать хоть что-нибудь, что угодно, он сделал бы это сразу же. Без малейшего сомнения он оставил бы все свои дела и бросился на помощь. Но он ничего не мог сделать. Ничего, только ждать, пока она не свяжется с ним.
Он свернул на стоянку у красных трехэтажных домов на Скарагатан. Чуть поодаль он увидел круглый силуэт Стуббс, стоявшей в ожидании в тени огромного дуба. Судя по тому, как она ходила взад-вперед, скрестив руки на груди, она была в плохом настроении.
Сколько именно метров было до квартиры на втором этаже в доме номер 12, где жила с родителями подруга Маттиаса Ларссона Ханна Браге, он не знал. Предстоящий допрос стал официальной причиной, по которой он находился именно здесь. Он, конечно, не знал, насколько точно показывал расположение объекта GPS-передатчик у него между лопатками, поэтому, оставалось только надеяться, что Муландер подумает, будто он сейчас беседует с девушкой жертвы.
Он припарковался на гостевом месте и заглушил двигатель, когда его мобильный начал вибрировать.
Этого номера не было в его списке контактов, но он узнал его с предыдущей ночи, когда связывался с береговой охраной. Он отклонил звонок, вышел из машины и подошел к Стуббс, которая теперь стояла и в упор смотрела на него.
Он прекрасно понимал, что хотел звонивший из береговой охраны, он также понимал, что они недовольны и, скорее всего, уже составили на него полицейский протокол. Что-то другое было бы весьма странным. В конце концов, даже несмотря на то, что пистолет был служебным, он все же совершил серьезное правонарушение, когда начал угрожать им.
— Привет! — крикнул он. — Извини, если я опоздал, но…
— Привет, — перебила его Стуббс. — Мы что, на исповеди, что ли?
— Э, что?
— Вот именно, что не на исповеди. Так что сделай нам обоим одолжение и избавь меня от отпущения тебе грехов. На самом деле у нас не так много времени, как некоторые, кажется, думают. Вот в чем дело. Я только что была…
Хотя мобильный телефон был поставлен на режим «бесшумно» и только завибрировал в кармане, все же ему удалось прервать Стуббс, которая в немом протесте развела руками, после чего он снова отклонил вызов от сотрудника береговой охраны.
— Продолжай. — Фабиан положил телефон обратно в карман.
— Я всегда могу попробовать, — Стуббс сделала попытку улыбнуться. — Сегодня я была в тюрьме Фози и встречалась с Конни Оманом. И ждала тебя полдня, конечно же.
— А кто такой Конни Оман?
— Запойный работяга из Мунка Юнгби, который поколачивал свою жену и теперь отбывает срок за ее убийство этой весной. Во всяком случае, за это он был осужден. На самом деле за убийством стоит Муландер.
— И какая связь между Муландером и этим Конни или, если уж на то пошло, его женой?
— Вероятно, вообще никакой. — Стуббс пожала плечами. — Во всяком случае, не более того, что он был идеальной жертвой для обвинения в убийстве, ведь его жена уже несколько раз заявляла на него за нападение и избиение. Дело в том, что мне удалось заставить Конни понять, чему он подвергся, и он согласен дать показания и указать на Муландера.
— Хорошо, но я все еще не понимаю. Если между ними нет никакой связи, то почему…
— Может, у него была ломка, откуда мне знать? — Стуббс пожала плечами. — Точно так же, как с Ингелой Плугхед. До этого он сдерживался почти два года, так что ему, вероятно, пришлось что-то придумать. Выплеснуть всю свою энергию и внутреннее разочарование. Наверное, это как-то называется, но мы оставим это психологам. Дело в том, что у нас достаточно доказательств, чтобы привлечь его к ответственности. Поэтому я хочу, чтобы ты отправился прямо в полицейский участок и заперся в кабинете с Тувессон, чтобы…
— Нет, не могу, — прервал ее Фабиан и покачал головой. — Я не могу.
— Что значит не можешь? Конечно, это… Ведь этот сукин сын опять взялся за свое. — Стуббс указала на его карман, где сквозь ткань брюк просвечивал освещенный экран мобильного телефона.
Это опять звонили из береговой охраны.
— Это подождет, — сказал Фабиан. — Послушай теперь ты меня. Дело в том, что Муландер…
— Нет, я не собираюсь стоять здесь и соревноваться с каким-то чертовым телефоном. Либо ты полностью выключаешь его, либо уж берешь трубку и узнаешь, что там такое.
Фабиан кивнул и собрался с мыслями, прежде чем взять трубку.
— Это Фабиан Риск.
— Да, я так и подумал, и прежде чем вы начнете, я просто хочу сказать, что правда понимаю, вы возмущены тем, что произошло этой ночью. — Он повернулся спиной к Стуббс в попытке избавиться от ее раздраженных вздохов.
— Герт-Уве, — перебил его Фабиан. — Я не хочу показаться грубым. Но я сижу сейчас на важной встрече, так что, если это все, то, я думаю, вы можете отправить куда надо ваш отчет и смело рассчитывать на то, что я готов сотрудничать с любыми органами. Хорошо?
Стуббс обошла Фабиана и постучала указательным пальцем по своим наручным часам. Фабиан показал жестами, что он не виноват.
— Я полностью отдаю себе отчет в том, от кого исходил этот приказ, вот почему я действовал именно так. Я не хочу защищать себя, но в тот момент я не видел другой возможности.
— Нет, Фабиан, знаешь, что… Стуббс демонстративно вздохнула. — Так нельзя. Ты продолжаешь делать свои дела, а я поеду делать мои.
— Нет, подожди. — Фабиан схватил Стуббс за руку.
— Это верно, и именно поэтому я предлагаю тебе сделать то, что ты должен сделать.
— Я не знаю, правильно ли я тебя понял? — Фабиан поднял руку, защищаясь от Стуббс, которая, казалось, могла выдать гневную тираду в любой момент. — Прав в чем?
— О каком корабле?
— Какие? — Фабиан сразу почувствовал, как в кровь попал адреналин.
— Да, я отчетливо это помню. — Он начал понимать, к чему вел собеседник, и повернулся обратно к машине. — На самом деле оно было так близко, что на несколько минут закрыло нам надувную лодку.
— Фабиан! — крикнула ему Стуббс. — Ты шутишь, что ли?
— Я объясню в машине! — ответил он. — Давай поторопись! Я спешу.
Стуббс осталась в тени дуба, наблюдая, как Фабиан подошел к машине и рванул водительскую дверь. Но в конце концов она сдалась и поспешила к нему.
Поездка до Хальмстада должна была занять не меньше часа, но когда Фабиан заехал на Центральный вокзал, чтобы высадить Стуббс, которая должна была вернуться на поезде в Хельсингборг, прошло всего сорок пять минут после того, как они покинули стоянку на Скарагатан. И все равно его внутренний голос кричал о том, что не имеет значения, как быстро он доберется туда. Уже слишком поздно.
В глубине души он никогда по-настоящему не верил в то, что Милвох действительно утонул. Но то, что ему удалось проникнуть на грузовое судно и заставить капитана сменить курс, было совершенно неожиданно, такого он и представить себе не мог.
А ведь всего несколько часов назад именно на это он и надеялся. Что Милвох все еще жив и в ближайшем будущем сможет помочь им со всеми оставшимися без ответа вопросами. Но теперь, когда они столкнулись с риском для жизни других невинных людей, он желал только одного: чтобы преступник был мертв, а все вопросы остались без ответа.
По дороге к порту он неоднократно пытался связаться с Франком Шэппом с «Халлберг Расси», но все было безрезультатно. Во время поездки он рассказывал Стуббс о событиях предыдущей ночи, когда Муландер пригрозил уничтожить все улики против Милвоха в случае, если его арестуют до завершения расследования.
После активного обсуждения всех вариантов они договорились, что подождут с арестом до тех пор, пока не будет найдено хранилище Ингвара. И сейчас его поиск имел главный приоритет.
— Хорошо, я свяжусь с тобой, как только детально изучу ту карту, которую я нашла в лодке Эльвина, — сказала Стуббс, выходя из машины. — Если нам повезет, то там как раз и окажется какой-нибудь домик Муландера. Если удача совершенно точно будет на нашей стороне, то мы найдем там все улики, а в случае реального джекпота, может быть, ты даже ответишь на звонок, когда я позвоню в следующий раз. — Она захлопнула дверь и поспешила к поезду.
Он развернулся и поехал по направлению к Замковому мосту в центре Хальмстада. На красном свете светофора он сделал еще одну попытку позвонить Франку Шэппу, но снова его встретил автоответчик: счастливый голос Шэппа предлагал отправить ему сообщение.
В лучшем из миров семья Шэпп сделала то, что они обещали, и прямо сейчас Франк и его жена разговаривали с психологом, а их телефоны были выключены. Или Франк просто забыл снова включить телефон, пока они гуляли в хорошую погоду, и, возможно, позволили себе взять по бокалу вина в одном из открытых кафе Хальмстада.
Он приехал на пристань, которая на первый взгляд казалась значительно меньше, чем пристань в Роо. Конечно, здесь было много людей, но ему потребуется не больше получаса, может, минут сорок пять, чтобы обыскать весь этот район.
— Так, и чем это мы здесь занимаемся? — спросил кто-то у него за спиной, как раз когда он вышел из машины и заблокировал ее. — Ты не можешь стоять здесь.
Фабиан обернулся и увидел пожилого мужчину с костылем, в плотницких штанах и капитанской фуражке с эмблемой пристани Хальмстада.
— Разве нет? Это единственное свободное место, которое я смог найти.
— Вот как. — Человек, который, очевидно, был начальником пристани, дотронулся до фуражки. — Для меня это совершенно ненужная информация.
— Если я должен что-то оплатить, то я готов это сделать. — Фабиан подошел к мужчине и достал бумажник. У него не было времени, ему нужно было как можно быстрее выйти на пристань. — Сколько ты хочешь? Машина будет стоять здесь не больше часа.
— Это бесплатно, но я могу сказать одно: ты можешь оставлять здесь машину на любой срок, но только если ты инвалид.
— Так это место для инвалидов?
— Бинго. — Мужчина просиял. — Все здесь знают об этом, а насколько я вижу, у тебя разве что мозоль на ноге.
Фабиан огляделся, но не увидел никакого другого знака, кроме нарисованной от руки буквы «Р».
— Значок инвалидной коляски, безусловно, сильно стерся, — продолжил мужчина. — Он был нарисован экологически чистой краской, а она долго не держится.
— О, вот как. Но тогда я могу сообщить тебе, что за самовольную установку знаков и изменение муниципальных парковочных мест для инвалидов предусмотрены большие штрафы. — Он протянул свое полицейское удостоверение.
— Так ты полицейский?
Фабиан кивнул.
— Но ты можешь быть спокоен. Я здесь не за этим…
— Ты знаешь, это просто с тех пор, как мне пришлось ходить вот с этим, — перебил его мужчина, поднимая костыль. — Иногда здесь все забито, и если все действительно плохо, то мне приходится парковаться далеко отсюда. А с моей ногой это большая проблема. Единственное, для чего она теперь годится, — это предсказывать погоду. И сейчас она говорит, что через несколько часов начнется циклон.
Фабиан посмотрел на солнце, которое, казалось, совершенно безмятежно висело на безоблачном небе.
— Дело в том, что я ищу одну яхту. «Халлберг Расси», которая должна быть здесь по делам.
— «Халлберг Расси»?
Фабиан кивнул.
— Одна из больших моделей?
Фабиан снова кивнул.
— Она стоит на месте сто двадцать восемь.
— Так она здесь?
— Она пришла сегодня утром. Пара с ребенком.
— Мальчик лет десяти?
Начальник порта просиял и кивнул.
Найти такую крупную яхту в сравнительно небольшом порту не составит никакого труда. В отличие от того раза, когда он впервые увидел яхту в Роо, теперь она была пришвартована носом к мостику. В остальном, насколько он помнил, она выглядела так же, как и раньше.
Генуя была свернута на грота-штаге, а грот сложен, как это обычно и делалось. Все на своих местах, аккуратно и красиво. Не было заметно никаких следов ночного нападения.
Он встал на цыпочки, пытаясь разглядеть, есть ли кто-нибудь из членов семьи в кокпите, но поднятый тент для защиты от брызг закрывал весь вид.
Он подтянул лодку к себе и постучал связкой ключей по носовому релингу. Снаружи звука почти не было слышно, но он знал, что металлический звук распространяется по корпусу, как при ударе о радиатор в квартире, и внутри лодки будет отлично слышен.
Никакой реакции не последовало.
Он поднялся на борт и продолжил путь на корму по тиковой палубе до кокпита. Здесь тоже было чисто и опрятно. Обе двери, ведущие в салон и в кормовую каюту, были заперты, и он постучал в них по большей части для успокоения своей совести.
Когда он услышал, что Милвох взял под контроль грузовое судно и заставил команду повернуть на восток, он предположил, что тот охотился за семьей Шэпп. Но, может быть, он просто хотел сойти на берег на одной из их спасательных шлюпок, чтобы зализать раны в спокойной обстановке и позволить кубикам выбрать несколько новых жертв.
Однако это было всего лишь предположение, и лучшее, что он мог сделать, — это сесть, подождать, пока они появятся, и убедиться, что они в безопасности, пока Милвох не будет арестован.
Но оказалось, что легче сказать, чем сделать. Просто сидеть сложа руки было невыносимо. Тишина и плеск воды словно проникали ему под кожу, и спокойствие, которое появилось, когда он обнаружил яхту, готово было вот-вот смениться тревогой.
Возможно, их вообще не было, они купались, наслаждаясь прекрасной погодой. Возможно, они так и не позвонили психологу и не записались на прием.
Он встал и начал наугад осматривать разные отсеки кокпита. В основном просто для того, чтобы хоть что-то делать. Но когда он нашел ключ в нижней части одного из настенных держателей ручек лебедки, то не смог устоять перед соблазном, открыл ключом дверь в кормовую каюту и просунул голову внутрь. Под полкой с книгами и комиксами лежал свернутый спальный мешок. На противоположной стене висел плоский телевизор, а на полке рядом с ним стояла игровая приставка.
Никакого мальчика лет десяти он не увидел. А также никаких следов драки с мечом. Поэтому он покинул кормовую каюту и спустился в салон, где его поразило, насколько он оказался просторнее, чем можно было ожидать. В кухонной части, как оказалось, было все, что могло понадобиться для приготовления пищи, а запас высоты потолка составлял не менее полуметра до того, как начиналась крыша.
Здесь тоже все было прибрано. Было даже как-то слишком чисто. Конечно, нужно, чтобы все было на своих местах на борту судна, но семья Шэпп не произвела на него впечатления настоящих педантов. Скорее наоборот.
Дверь в форпик была закрыта, и по пути к ней его осенило, что стоит достать пистолет и снять его с предохранителя, прежде чем пройти мимо обеденного стола и углового дивана. Затем он осторожно приложил ухо к двери, но там было тихо. Наконец он осторожно положил руку на дверную ручку и рывком распахнул дверь.
Здесь тоже было пусто.
Пусто и прибрано.
И вдруг его опять посетила та же горькая мысль. Опять осознание того, как внутренний голос, который кричал и надрывался, был прав все это время.
Он пришел слишком поздно.
Когда все произошло, Понтус Милвох опередил всех, он воспользовался спасательной лодкой, на которой покинул «Винтерланд». Он выполнил приказ костей, а потом идеально отдраил всю лодку так, что не осталось даже отпечатков пальцев.
Но что он сделал с телами? Сбросил их в море или… Фабиан опустил взгляд и посмотрел на ковер под своими старыми кедами, и, положив пистолет обратно в кобуру, наклонился, схватил его за край и оттащил в сторону.
Лакированный деревянный пол под ковром был просто произведение искусства. Ничто не было оставлено на волю случая, и хотя было стыдно покрывать такой пол дешевым ковровым покрытием, он вполне мог понять, почему они хотели защитить его от ударов и возможных царапин.
Теперь его интересовали три люка, ведущие в кильсон, и само пространство внизу в киле, которое, безусловно, также было больше и просторнее, чем можно было ожидать.
Он вставил указательный палец в петлю, чтобы открыть люк, но вдруг зазвонил его телефон.
— Я не знаю, если быть до конца честным.
— Пока нет. — Он посмотрел вниз на люк у себя под ногами. — Однако я нашел их яхту.
— Еще слишком рано о чем-то говорить, но я боюсь худшего.
Удар в потолок над ним был таким сильным, что даже Тувессон отреагировала на него.
— Кто-то поднялся на борт. Я перезвоню. — Он завершил звонок и повернулся к выходу, в то время как шаги на палубе приближались к кормовой каюте.
— Но какого черта? Смотрите! — воскликнул голос, после чего появился мужчина, спустившийся в кокпит и заслонивший своим телом весь свет. Мужчина, которого он никогда раньше не видел. — Кто ты, черт возьми? — спросил мужчина, уставившись на Фабиана. — И какого черта ты делаешь в моей лодке?
В этот момент все встало на свои места.
Когда прошлой весной Лилья впервые встретилась с четой Викхольм, все ее внимание было приковано к их дочери Сони, и в первую очередь к коробкам с ее именем, которые она открывала и просматривала. Но она также заглянула в картонную коробку с именем
Теперь она снова открыла ту коробку на полу своего кабинета в полицейском участке, и там была она. Прямоугольная деревянная шкатулка, которая была заполнена кубиками всевозможных цветов и форм. Там были обычные игральные кости для «Яцзы» из белой пластмассы. Были деревянные кубики с точками золотого и красного цвета — кости из казино. Были кости со странными символами, количество их граней было под двадцать.
Были и кости, о существовании которых она даже не подозревала.
В коробке нашлась также пластмассовая «Звезда Смерти», коллекция ножей, а еще две книги в твердом переплете и два DVD-диска с проштампованной библиотечной карточкой из библиотеки Поарпа в пластиковом кармашке сзади диска.
«Американский психопат» Брета Истона Эллиса, которого она еще в молодости решила никогда не читать. По-видимому, книга бы еще хуже, чем в фильм, хотя даже он был для нее чересчур страшным. Фильмы «Шоссе в никуда» и «Малхолланд-драйв» были сняты Дэвидом Линчем, и, как у многих представителей ее поколения, у нее был период Линча. Но ни один из этих двух ей не удалось досмотреть до конца, так как она сочла их слишком странными.
Книгу «Дайсмен, или Человек Жребия» Люка Райнхарта, однако, она читала, и если она правильно помнила, она была у нее как на шведском, так и на английском языке.
На дне коробки также лежал фотоальбом с выцветшими фотографиями, на которых были запечатлены Милвох и его сестра в детстве, они бегали по саду, строили что-то из «Лего» и играли в «Монополию». Но ближе к концу начались немного другие фотографии. Хотя ему было не больше одиннадцати-двенадцати лет, он, казалось, находился в трудном подростковом периоде, с накрашенными глазами и постоянно опущенными уголками рта.
Между последними двумя страницами альбома лежал старый помятый конверт из «ФотоКвик». Она открыла его и достала пачку фотографий, которые все были сделаны в одно и то же время в парке Тиволи в Копенгагене.
Понтус Милвох, которому на вид было не больше восьми-девяти лет, был почти на всех фотографиях. Большинство из них он сделал сам, на заднем плане на снимках были разного рода карусели. Но с некоторыми он, должно быть, обращался за помощью к другим людям, так как снимали явно издалека, а он махал рукой в камеру.
Родителей или сестры не было видно ни на одной из фотографий. Он, конечно, мог поехать в парк с каким-нибудь дальним родственником или другом. Но после детального изучения фотографий она пришла к выводу, что все выглядело так, будто он действительно был там совсем один.
Учитывая его небольшой возраст, это было странно. А зная его родителей и их воспитание, это выглядело еще более странным. Но это, казалось, совсем не заставило его грустить.
Напротив, в его глазах было столько радости и счастья, что невозможно было понять, как он превратился в такое чудовище.
Двигатель был просто огромного размера и работал так громко, что можно было подумать, будто он принадлежит какой-нибудь рыбацкой лодке среднего размера, а не открытой маленькой деревянной лодочке. Но начальник порта мог долго и почти бесконечно рассказывать, почему его самодельная лодка во всех отношениях просто гениальна.
Фабиан быстро оставил попытки вникнуть в его рассказы и теперь держался на носу, подальше как от двигателя, так и от капитана с наушниками для телефона, которые он использовал в качестве затычек для ушей. Он хотел только тишины. Но так как даже через наушники было слышно мотор, он включил «Thursday afternoon» Брайана Ино, которая помогла дать волю мыслям в полном спокойствии перед тем, что его ждало впереди.
Только здесь, в море, он понял, что именно так ощущал себя всю прошлую неделю. Все, что его окружало, было не чем иным, как затишьем перед бурей. И что бы он ни делал, они все равно летят куда-то в бездну. Как будто ничто на самом деле не имело значения, все было предопределено.
Это было чувство, которое шло вразрез со всем его существом и всем, во что он действительно верил, и больше всего на свете он хотел бы направить свою энергию на нечто прямо противоположное. Ведь всегда можно как-то повлиять на происходящее и изменить ситуацию. Это именно то, что он пытался донести до Теодора. Но у него не получилось, и теперь он не знал, верит ли еще во все это сам.
После того как ему удалось успокоить шокированную семью владельца яхты и объяснить им, почему он вломился на борт их лодки, он разыскал начальника порта и спросил, не знает ли тот кого-нибудь, кто мог бы выйти с ним в море на своей лодке как можно быстрее. Мужчина снова предупредил о надвигающемся циклоне, который, судя по его ноге, вот-вот должен был начаться, но в конце концов все же предложил отвезти его в своей деревянной лодке.
По левому борту была бухта Лахольм. Они направлялись на юг в сторону Халландс Ведерё, за пределы полуострова Бьяре. Видимость можно было охарактеризовать как среднюю, стояло почти что безветрие. И все же лодка плыла вперед по воде, а волны от вчерашних ветров были гладкими и почти зеркально прозрачными, но прежде всего высокими и глубокими. Он мог бы страдать от морской болезни, но был так сосредоточен на анализе увиденного в бинокль, что ничего не чувствовал. То тут, то там появлялись одиночные грузовые суда, маленькие, как спичечные коробки. То и дело мимо проносились скоростные катера, резко контрастирующие с парусниками, которые покачивались на волнах в ожидании вечернего бриза, словно скудно разбросанные крошки на гигантской клеенке.
Область, которую Муландер определил с помощью триангуляции, была основана только на двух разных вышках сотовой связи. Одна из них располагалась в Торекове, а вторая — на острове Халландс Ведерё, который с его самой высокой точкой чуть более десяти метров над уровнем моря почти не был виден в дымке. Область была очень большой по размеру, а так как видимость постоянно ухудшалась, то еще одним важным фактором было время.
Максимальная скорость их лодки составляла шесть узлов, а это означало, что у них не было шанса догнать ни одну из лодок, которые шли на моторах. Парусники с поднятыми парусами, однако, не были проблемой. Но его интересовали не они, а те, которые неподвижно качались на волнах с нераскрытыми парусами.
Он очень бы хотел, чтобы им пришлось возвращаться в Хальмстад с пустыми руками. Чтобы позвонила Тувессон и объявила, что Муландер только что определил новое месторасположение парусника намного дальше на север. Чтобы она сказала, что телефон все еще был в движении и что Франк Шэпп не сдержал своего обещания, а просто продолжил путь в направлении Гетеборга в соответствии со своим первоначальным планом.
Но постоянное беспокойство у него в душе знало обо всем гораздо лучше. Так было всегда.
Темная точка появилась всего на несколько секунд, прежде чем снова исчезла в дымке. Это могло быть что угодно: рыбацкая лодка, легкий буй или просто песчинка на линзе бинокля. Но это было не так, и когда он снова взглянул на нее, то убедился, что они нашли то, что искали.
Он сделал знак капитану, чтобы тот скорректировал курс, и в то же время отметил для себя, что нога старика была абсолютно права. Чем дальше они продвигались, тем хуже становилась видимость из-за становившегося все более плотным тумана. Он появлялся будто из ниоткуда, и уже через полчаса нельзя было ничего разглядеть дальше, чем самое большее метров на тридцать.
— Ну, что я говорил? — крикнул капитан за рулем и снизил скорость. — Нога никогда меня не подводит. Действительно, никогда.
Фабиан кивнул и поднял большой палец вверх, даже не успев задуматься, есть ли какое-то научное объяснение тому, как это работает, когда из вязкого тумана вдруг вынырнула парусная лодка с опущенными парусами.
Лодка с характерной темно-синей полосой «Халлберг Расси» по бокам бесшумно покачивалась на длинных пологих волнах, и даже если не знать, что произошло, это все равно было зрелище, которое всем своим видом выражало — здесь что-то не так.
Густые полосы тумана проплывали мимо, как большие плавающие ватные шарики серых оттенков, из-за чего все цвета исчезали, а парусник иногда полностью размывался на фоне тумана.
Он казался грязным, грот и генуя тащились прямо по воде. Кроме того, не был убран гик, двигавшийся взад-вперед в такт волнам. Никаких признаков жизни видно не было, и кроме гика и незакрепленного кранца, который катался по палубе, на борту ничего не шевелилось.
Когда до парусника оставалось всего двадцать метров, он сделал знак капитану, чтобы тот медленно сделал один оборот вокруг яхты, которая с другой стороны оказалась значительно более грязной. Он снова поднес бинокль к глазам и ясно увидел, что грязь состояла из липких темно-красных отпечатков, которые в некоторых местах даже превратились в жидкость, которая растеклась по корпусу лодки.
Понтус Милвох ни на каких условиях не соглашался позволить обстоятельствам омрачить выбор костей. Несмотря ни на что, он не только выжил, но и сумел найти, догнать парусник и устроить еще одну безжалостную резню, убив совершенно невинных людей.
Он сделал это с такой злобой, которая, казалось, не знала границ. Бессмысленность была просто безграничной. Фабиану стало тяжело дышать под тяжестью осознания того, что здесь произошло, и впервые за все время он спросил себя: как долго еще сможет выдерживать такое? Какова была цена его сил?
Еще пять минут назад они могли бы сдаться и вернуться с пустыми руками. Они могли бы обвинить во всем густой туман, и никто и бровью бы не повел. Но было слишком поздно, и больше никаких звонков от Тувессон о новом положении телефона Франка Шэппа к северу не поступит. Ему придется подняться на борт и провести быстрый осмотр, а затем сделать все, чтобы они могли отбуксировать парусник в порт.
Движение в одном из окон было почти незаметным. Но оно было, в этом он уверен. Что-то шевельнулось там, внутри. Он обернулся, чтобы посмотреть, обратил ли на это внимание начальник порта, но встретил только пустой взгляд, который смотрел прямо мимо него.
— Эй! Есть там кто-нибудь? — крикнул он так громко, как только мог, выхватывая пистолет. — В таком случае выходи с руками над головой!
Никакой реакции не последовало. Но, по крайней мере, начальник порта снова был в деле и управлял своей лодкой так, что она плыла параллельно с дрейфующим парусником. Волны делали это далеко не легким делом, но в итоге он все же смог подняться на борт «Халлберг Расси» и спуститься в кокпит.
Повсюду была кровь. Липкие отпечатки на белом пластике свидетельствовали о долгой затяжной борьбе.
— Эй! Кто-нибудь! — снова крикнул он, но не получил ответа.
Дверь, ведущая в салон, двигалась взад-вперед в такт волнам. Он подошел к ней и собрался с силами, прежде чем одним быстрым движением открыл ее и направил пистолет прямо вниз, в рубку, совершенно неготовый к крику, который услышал, и руке, которая летела прямо на него.
Он выстрелил один раз, а затем еще три, прежде чем понял, что это была всего лишь большая чайка, которая пыталась выбраться с отрубленной рукой в когтях, и теперь, раненная, лежала на полу среди других кусков человеческого тела, над которыми устроили пир еще две чайки.
То, что он увидел, было результатом настоящей кровавой бойни. Отрубленная ступня в одной стороне, рука — в другой. Одно ухо и то, что было похоже на часть туловища. Одна из чаек перепрыгнула через что-то и встала прямо на голову Франка Шэппа, которая лежала на одном из диванов. Птица начала выковыривать клювом содержимое одной глазницы.
В нескольких дециметрах оттуда лежала голова сына, которая была почти полностью скрыта под одеялом. Было видно только одно ухо, часть щеки и волосы, и, хотя ему не хотелось этого делать, он подошел и осторожно приподнял одеяло.
Взгляд, направленный на него, изменил все.
— Привет, Винсент, — сказал он. — Ты меня помнишь?
Мальчик кивнул, и чувство обреченности и предопределенной бессмысленности, которое он так долго испытывал, в один момент сменилось надеждой.
Может быть, он все-таки может что-то изменить.
Туман и сумерки. И что бы он без них делал?
В их компании он смог спокойно проскользнуть через вход в порт Хельсингборга, как будто был окутан большим плащом-невидимкой. Катер береговой охраны «KB202», который искал его со вчерашнего вечера, имел место стоянки всего в пятидесяти метрах от него. Но даже на таком расстоянии он почти ничего не мог разглядеть.
В течение почти трех часов он раскачивался на воде в спасательной лодке с судна «Винтерланд» с выключенным двигателем, чтобы не раскрыть свое местоположение. Несколько раз его почти обнаружили. Но удача была на его стороне, и ему не пришлось ничего предпринимать: он просто спокойно сидел в лодке, а они проплыли мимо в молочном тумане.
Или это была не удача, а что-то другое. Может быть, это просто плата за все усилия. После всего, через что ему пришлось пройти, он все же был достоин некоторого везения, и впервые за долгое время он действительно гордился собой.
Он повернул направо после первого пирса и продолжил путь к небольшому галечному пляжу, где мог вытащить лодку на сушу и накрыть ее брезентом.
В большей или меньшей степени многое было против него, и, конечно, были моменты, когда он сомневался. Он мог честно признаться в этом. Но он обращал одно поражение за другим в свою пользу, и в итоге неудачи стали именно тем, что привлекало его больше всего.
Ему казалось, что все это было просто одной большой проверкой. Испытанием, чтобы выяснить, достоин ли он благосклонности костей. Тем, в чем теперь не могло быть никаких сомнений. Он не просто отлично справился с этим заданием. Он сделал это даже с неким лоском.
Поворот произошел в тот момент, когда большое грузовое судно закрыло его лодку от полиции. Зафиксировав изолентой ручку газа, он смог двигаться параллельно с этим судном, а оно шло с необычайно низкой скоростью, и, как будто кто-то расстелил перед его ногами красную ковровую дорожку, вдоль всего корпуса были приварены ступеньки.
Через час он покинул свое укрытие и поднялся на мостик, и там меч наконец оказался на его стороне, с его помощью он справился с женщиной-капитаном, когда та решила изобразить из себя героя.
Но после этого она уже танцевала под его дудку и следовала всем его указаниям. Через некоторое время он уже смог невооруженным глазом увидеть «Халлберг Расси», потом наложил повязку на ее рану и убедился, что она не умрет от потери крови, после чего продолжил путь в одной из их спасательных шлюпок.
Солнце стояло высоко, а туман, который через несколько часов окутает все вокруг серой сахарной ватой, еще не давал о себе знать. Пытаться спрятаться он и не думал, поэтому решил стоять в лодке и с улыбкой махать рукой отцу семейства, который управлял парусником. Наконец-то они снова встретились!
Папаша, конечно, увеличил скорость и попытался вызвать полицию. Но, по-видимому, его телефон не хотел соединяться ни с одной вышкой, и прежде чем он успел включить коротковолновое радио, спасательная шлюпка уже подошла к «Халлберг Расси».
Спокойным голосом он объяснил мужчине, что кости выбрали именно его, и что, как бы сильно он ни хотел, он не может что-то с этим поделать. К его удивлению, мужчина выслушал и позволил ему подняться на борт, в то время как Понтус пояснил, что лучшее, что тот может сделать в нынешней ситуации, — это сдаться без ненужного сопротивления, которое только продлит мучения, а в худшем случае пострадают еще и остальные члены его семьи.
Мужчина кивнул, вообще не протестуя, и после этого все пошло по его пути. Вся возня с мечом, возникшая во время его первой попытки прошлой ночью, теперь была в прошлом. Отлично заточенное оружие казалось естественным продолжением его руки, и он мог размахивать им без малейших помех.
Все это было похоже на танец, постановщиком которого был он сам. Каждый удар приходился точно туда, куда был направлен, и чтобы свести к минимуму страдания мужчины, он начал с головы. Ему потребовалось семь ударов. Глухой звук от ударившейся о тиковый пол головы и сонная артерия, из которой теперь струей лилась кровь, заставили его продолжать, пока не осталось ни одной целой части тела.
Единственное, что вызвало его раздражение, был истерический крик жены отца семейства, когда она проснулась и поняла, что происходит. Он настолько подействовал ему на нервы, что в итоге пришлось прерваться на самой середине и ударить ее, она тут же потеряла сознание. Хотя бы у парнишки хватило ума сидеть тихо и позволить ему продолжать, пока он не закончит.
На обратном пути в Хельсингборг он тщательно отмыл лицо и руки от крови, но одежду было уже не спасти. К счастью, район порта был совершенно пустынным, и только когда он миновал пешеходный мостик над путями в сторону Тингсрэттен и вышел на улицу Карла Крукса, он увидел первых людей, хотя они были похожи на мимолетные тени в вечернем тумане. Они и понятия не имели о том, кого встретили на своем пути.
В открытом море он размышлял над тем, куда бы ему теперь отправиться, ведь его уже опознали и полиция наверняка разыскивала его. Он прекрасно понимал, что они исходили из того, что он в бегах и делает все, чтобы держаться подальше и залечь на дно, что было единственной разумной идеей. Возможно, именно по этой причине кости решили, что он поступит с точностью до наоборот.
Рабочий день уже закончился, но вечер был еще достаточно ранним, поэтому существовал риск того, что они еще не закончили с обыском его квартиры. В то же время это был только вопрос времени: они, конечно, быстро найдут парусник, если уже не нашли. И тогда все усилия они направят именно на него. Но там будет видно. Как обычно, не было смысла искать проблемы там, где их еще не было.
Оказавшись в подъезде, он не стал включать свет и поднялся по лестнице, преодолевая сразу по две, иногда и по три ступени зараз. Не дойдя шесть ступенек, он остановился и подождал. Дверь квартиры, по крайней мере, была закрыта, и он не видел и не слышал, чтобы там кто-то был. Непохоже, что она находится под наблюдением, и это заставило его наконец подняться.
Так же, как и день назад, когда он выходил из квартиры, вырезанное болгаркой отверстие в двери было заклеено несколькими слоями монтажной ленты, также была заменена защелка, поэтому ему пришлось использовать пистолет для вскрытия замков.
Оказавшись в коридоре, он закрыл за собой дверь и огляделся. Двери в ванную и в гардеробную были, как обычно закрыты. Он не любил оставлять двери незакрытыми. Но кроме повреждения входной двери он не мог видеть каких-то прямых следов полиции, непохоже, что они были здесь и проводили обыск. Конечно, в квартире пахло немного по-другому, но это легко исправить проветриванием.
Он прошел в гостиную, где положил на пол хоккейную сумку и снял рюкзак, после чего встал сбоку от окна и осторожно посмотрел на улицу. Ничто ни в одном из окон в доме напротив не указывало на то, что квартира находилась под наблюдением, и это, несомненно, было странно, учитывая все, что произошло. Может быть, у них просто не хватало персонала и вообще было полно других дел.
Спальня также казалась почти нетронутой. Побывали ли они вообще здесь? Казалось, что нет. Может быть, они прогулялись по комнатам с пинцетом и собрали все волоски или просто спешили и плохо сделали свою работу.
Шкаф также казался нетронутым, и когда он открыл его, то заметил, что одежда висела точно так же, как было, когда он выходил из квартиры.
Но только после того, как он зашел в шкаф, закрыл его изнутри и вставил средний палец в небольшое отверстие в задней стенке, а затем отодвинул влево продолговатую металлическую пластину, после чего открыл дверь и вошел в свою потайную комнату, только тогда он наконец вздохнул спокойно.
Центральный замок машины щелкнул у него за спиной. Фабиан направлялся к входу сквозь вечерний туман. Он шел быстрым шагом, пытаясь вытеснить из памяти увиденное на яхте. Но картина, представшая тогда перед его глазами, упорно преследовала его.
Куда бы он ни посмотрел, перед глазами сразу же возникали разрубленные на куски части тела с яхты. Ступни, ноги, руки, голова. В этот раз ему показалось, что они разбросаны по всей парковке перед тюрьмой Хельсингёра, а полчаса назад они померещились ему прямо на пароме в Данию.
Он миновал вход, показал мужчине за застекленной стойкой свои документы, подождал, когда тот даст знак, и прошел к пункту досмотра, где выложил мобильный телефон, бумажник и ключи и прошел проверку.
Отрубленные части тела были разбросаны по всей лодке. Оказавшись в форпике, сначала он предположил, что ступня и голая женская нога, которая торчала из-под одеяла, была отрублена на уровне шейки бедра. Но внезапно нога пошевелилась. Совсем чуть-чуть, едва заметно, но достаточно, чтобы он стянул одеяло с женщины, которая уже начала просыпаться.
Одетый в униформу охранник провел свою карту доступа через считывающее устройство и ввел код, после чего дверь перед ними зажужжала и открылась. Они продолжили путь по гулкому коридору без окон, освещенному холодным светом флуоресцентных ламп.
Он понятия не имел, действительно ли стоило приезжать. Теодор ясно дал понять, что не хочет никаких визитов. Но Фабиан не мог сидеть сложа руки и просто смотреть, как его сын снова замыкается в себе и погружается в депрессивное состояние.
Мальчик и его мама были настолько потрясены случившимся, что, без сомнения, не были в состоянии дать хоть какие-то показания. Несмотря на это, он постоянно разговаривал с ними, пытаясь удержать их внимание на мелких деталях. Он рассказывал, что приехал помочь им, что есть еще одна лодка, на борт которой они сейчас поднимутся, и что совсем скоро они будут на берегу и получат всю необходимую помощь.
Чтобы они не увидели жуткие последствия повторного нападения Милвоха, он завязал матери мальчика глаза найденной шалью, а парнишке сказал натянуть на лицо шапку. Затем помог им перебраться в кокпит, а потом в деревянную лодку. Там они стали ждать береговую охрану, которая должна была отбуксировать их «Халлберг Расси» в Хельсингборг, где Муландер и два его помощника уже были готовы приступить к осмотру яхты.
Сам он отправился сопровождать мать и мальчика до Хальмстада, где их ждала машина «Скорой помощи», чтобы отвезти в больницу Хельсингборга.
В это время и позвонила Ядвига Коморовски.
Охранник проводил его через один коридор за другим, но ни одно из помещений не показалось ему знакомым с тех пор, как в последний раз он был здесь с Соней. А ведь это было чуть больше суток назад. Но Фабиану показалось, что он постарел по меньшей мере на год, и если так будет продолжаться и дальше, то через каких-нибудь несколько недель ему придется присутствовать на собственных похоронах.
По крайней мере комнату для посетителей он точно узнал, ему показалось, что он услышал эхо голоса Теодора.
Стулья, расставленные вокруг стола, были пустыми, так же, как и кресло, и кровать с матрасом в полиэтиленовой упаковке. Хотя разрубленные на части куски тел больше не стояли у него перед глазами, все же грызущее его изнутри беспокойство никуда не делось. Правильно ли он сделал, что приехал, или не стоило так настаивать на этом вечернем визите, который был совсем не к месту?
Произошла
То, что время, проведенное под стражей, станет немалым испытанием для его сына, было совсем неудивительно. Но, по словам Коморовски, Теодор очень плохо шел на контакт как с ней, так и с датской полицией. При этом было заметно, что его состояние ухудшается, вот почему она настояла на том, чтобы Фабиан приехал и попытался переубедить сына.
Он сел на один из стульев, не сводя глаз с двери в ожидании, когда она откроется. Это заняло еще несколько минут. Тем не менее он резко очнулся, только когда Теодора ввели в комнату с наручниками на руках.
— Привет, Теодор. — Он вскочил со стула, чтобы подойти и обнять сына. Но Теодор отстранился от него и сел, а Фабиану пришлось в итоге немного неловко похлопать сына по плечу. — Я рад, что мы смогли увидеться. Очень рад. — Ответом ему было лишь молчание, и он понял, что неестественная улыбка в этот момент исчезла с его лица. Прошу прощения! — крикнул он охраннику в попытке вновь установить контроль над ситуацией. — Я был бы признателен, если бы вы сняли наручники с моего сына.
— К сожалению, это невозможно, — ответил мужчина и неуверенно покачал головой.
— Неправда, это очень даже возможно. Я не только его отец, но еще и полицейский, и могу с точностью заявить, что нахожусь в полной безопасности, если, конечно, причина, по которой на нем надеты наручники, в ней.
— Учитывая то, что произошло, я должен…
— Вы вообще ничего не должны. Что касается моего сына, то я могу с уверенностью сообщить вам, что он вовсе не жестокий или агрессивный человек. И что бы здесь ни произошло, всему этому точно есть логичное объяснение, до которого я намерен докопаться.
Конвоир со вздохом сдался, подошел к Теодору, снял с него наручники и наконец оставил их наедине.
— Ну вот, так-то лучше. Верно, Теодор? — Он ждал ответа, но когда его не последовало, сел напротив и попытался установить зрительный контакт с сыном. — Ну… как у тебя дела? Расскажи мне. — И эта попытка не увенчалась успехом. — Я слышал, что была какая-то драка. Может, ты хотел бы что-то рассказать мне о ней? — И снова он ждал ответа, но последовало только молчание. — Теодор, я тебя хорошо знаю и уверен, что ты не стал бы бросаться на кого-то с кулаками без причины.
Теодор смотрел на свои пальцы, барабанящие по столу.
— Адвокат утверждает, что ты отказываешься сотрудничать. Это правда? — продолжил он, не получив ответа. — Эй, почему ты ничего не говоришь? Мы же просто хотим тебе помочь.
Единственное, что можно было услышать, — это стук пальцев по столу. Один за другим они ударяли по поверхность стола, как будто вели нетерпеливый обратный отсчет в ожидании, когда все закончится.
Фабиан вздохнул, пытаясь немного успокоиться.
— Я не понимаю! — Но было уже слишком поздно. — Честное слово. Почему ты так себя ведешь? Ведь не бывает такого, чтобы кто-то случайно стал участником такой потасовки, которую потом называют серьезной дракой. И почему ты не хочешь сотрудничать с своим же собственным адвокатом? Что происходит? — Он встал и обошел стол. — И почему ты не хочешь со мной разговаривать? Я приехал сюда ради тебя, а не просто так или потому, что мне захотелось. Теодор, я с тобой разговариваю! — Он схватил сына и стал трясти его. — Ну же, просыпайся, черт возьми! Скажи что-нибудь! Сейчас речь идет о тебе. О тебе и о твоей жизни, ты что, не понимаешь?
Фабиан отпустил его и опустился на корточки.
— Прости. Я просто… Я очень хочу помочь тебе. Ты… — Он закрыл глаза и попытался успокоиться. — Я понимаю, что ты злишься и разочарован, я могу это понять. Ты зол на меня, на всех здесь, на всю систему, но мы можем хотя бы попытаться поговорить? Я обещаю, что тебе сразу полегчает.
Теодор повернулся к Фабиану.
— Мы же родные люди, разве не так? — продолжал Фабиан. — Ты и я. Мы в одной команде. Не забывай об этом.
Теодор смотрел на Фабиана в течение нескольких долгих секунд.
— Это самая дурацкая фраза из всех, что я когда-либо слышал. Как будто реплика из какого-то слезливого фильма восьмидесятых годов, где сценарист решил, что дальше они обязательно должны обняться.
— Ну, мне жаль, что ты так это воспринимаешь. Но, даже если тебе кажется, что фраза дурацкая, ты должен понимать, что это правда, и именно поэтому я…
— Пожалуйста, прекрати, ради самого себя, просто замолчи. — Теодор встал и сделал шаг назад. — Сделай нам обоим одолжение: уходи, и забудем об этом. Не позорься.
— Я тебя позорю? Или тебе просто неловко? — Фабиан пожал плечами. — Ну и что такого? Что здесь такого?
— Да ты и сам в это не веришь! — Теодор повернулся к двери.
— Тео, подожди. — Фабиан поспешил следом и схватил его за руку. — Что бы ты ни напридумывал себе, я здесь, чтобы…
— Ты здесь только по одной причине! Тебя гложет твоя сраная совесть! — Теодор вырвался из хватки Фабиана и нажал кнопку, чтобы вызвать охранника. — Ты ничего не можешь сделать, и ты прекрасно знаешь об этом, так же, как и я.
Фабиан вздохнул и кивнул.
— Да, мы не рассчитывали, что все выйдет именно так, я охотно признаю это. Дверь открылась, и вошел конвоир. — Но у тебя хороший адвокат. Она одна из лучших. Проблема в том, что если ты не будешь готов сотрудничать, то она не сможет тебе помочь. Неужели ты этого не понимаешь? Ты должен делать то, что она говорит, и стараться держаться. Осталось совсем немного времени, скоро все это закончится, и…
— Закончится? Ты так в этом уверен? — Теодор протянул руки охраннику, который начал надевать на них наручники. — Все только началось.
— Пожалуйста, мы можем немного подождать с этим? — Фабиан протиснулся между Теодором и мужчиной в форме. — Послушай меня. То, что происходит сейчас с тобой, — это самое худшее, что можно только представить. Но я уверен, хуже уже не будет. — Он взял Теодора за плечи. — Быть запертым здесь вместе с настоящими преступниками только потому, что ты хотел дать показания и рассказать правду. Потому что хотел помочь и поступить по совести. Думаю, это просто ужасно. И так оно и есть!
— Конечно, но мне пора идти. — Теодор попытался сделать шаг в сторону, чтобы сотрудник в форме мог надеть на него наручники. Но Фабиан продолжал удерживать его.
— Пожалуйста, не делай хуже, чем есть. Не усугубляй ситуацию. Постарайся продержаться до возобновления судебного разбирательства. Если ты справишься, то я обещаю, все обязательно наладится…
— Как, черт возьми, ты можешь что-то обещать? — прервал его Теодор.
— Потому что я вообще-то знаю всю эту систему и знаю, как все это происходит…
— Да ни хрена ты не знаешь! Признай это! Ты и понятия не имеешь, что делать, как и все остальные!
— Нет, на самом деле это не так, и я, и твой адвокат уже принимаем все необходимые меры. Она точно знает, что нужно делать, и, по ее словам, сейчас ты копаешь сам себе могилу своим поведением. — Его сын был прав. Никто не мог быть уверен в том, что произойдет во время суда. — Тео, я знаю, о чем говорю. Ты должен делать то, что она советует. — Но это никак не могло изменить тот факт, что не было других вариантов: он должен был рассказать сыну о том, что знал, и надеяться на справедливость.
— Ты правда обещаешь, что все будет хорошо, если я буду слушаться ее, поднимусь на трибуну и просто расскажу всю правду? Ты сейчас серьезно?
Фабиан с болью осознал, насколько прав был Теодор. Он ведь действительно ничего не мог обещать. Все это не более чем пустые слова и принятие желаемого за действительное. Но если и было что-то, в чем его сын сейчас не нуждался, так это колебания.
Поэтому он кивнул и попытался изобразить спокойную улыбку.
— Теодор, ты не был в розыске. Полицейские не вели за тобой слежку в надежде арестовать еще одного преступника. Ты пришел сюда по собственной воле, и причина, по которой ты это сделал, заключалась в том, чтобы дать показания и рассказать правду. Ничего больше. Правду, ведь тебе совершенно нечего скрывать.
Теодор покачал головой, пытаясь сдержать слезы.
— Ну же… — Фабиан потрепал сына по щеке. — Ты действительно думаешь, что я пришел бы сюда и обещал что-то, если бы не был абсолютно в этом уверен?
Теодор пожал плечами.
— Ты должен верить мне.
— Ты правда так считаешь? — Теодор больше не мог сдерживать слезы. — А не говоришь все это, просто чтобы мне стало легче?
Фабиан покачал головой и обнял его.
— Тебе надо выдержать все это, совсем скоро ты вернешься домой, и тогда мы сможем забыть обо всем этом раз и навсегда.
— Обещаешь? — Теодор ответил на его объятие с такой силой, о которой Фабиан и не подозревал у сына.
— Да, я обещаю, Тео. Обещаю.
Теодор кивнул и отошел от него со слезами на глазах. Затем он повернулся к охраннику, вытянул руки вперед и позволил надеть на них наручники. Еще через мгновение его вывели из комнаты.
Лилья повернула краны и потрогала воду. Смеситель был старого типа, один кран для холодной воды, другой для горячей, и поэтому невозможно установить нужную температуру. Похоже, было вообще не важно, насколько сильно она крутила тот или иной кран. Кроме того, периодически кран подтекал, что еще больше действовало ей на нервы.
Но зато теперь у нее была ванна, и когда она осторожно стала дотрагиваться ногой до горячей воды, пытаясь привыкнуть к ней, то почувствовала, как ее тело радуется. Как же она соскучилась по горячей ванне!
В Персторпе такой возможности у нее не было. Помимо того, что жить там и в целом было одним большим мучением, она еще и безумно скучала по принятию ванны. Конечно, у них была сауна. Но она никогда не получала особенного удовольствия, когда сидела там голышом, потела и едва могла дышать от безумной жары.
Хампус, напротив, видел в этом большой плюс, когда выбрал именно этот дом, и бравировал тем, как он в своей новой здоровой жизни будет каждый вечер выходить на пробежку, а потом отправляться в сауну. Но никаких пробежек так и не случилось, а сауна в основном служила кладовкой.
Хампус… Она почти не вспоминала о нем с тех пор, как собрала вещи и ушла от него. В основном потому, что у нее просто не было времени. Всю прошлую неделю она работала нон-стоп с утра до поздней ночи.
Она никогда не впадала в депрессию. По крайней мере, так она привыкла на это смотреть. Она была из тех людей, которые предпочитают решать свои проблемы, а не лежать в кровати и рефлексировать. Но это было давно, еще до того, как она окончательно запуталась в расследовании и до того, как благодаря лидеру партии Шведских демократов Зиверту Ландерцу она оказалась среди группы неонацистов, которые превратили ее жизнь в ад.
Теперь она уже не была ни в чем уверена. Во всяком случае, она чувствовала безумную усталость, и морально, и физически, гораздо больше, чем когда-либо. Сейчас был первый раз, когда она позволила себе расслабиться и отдохнуть, несмотря на то, что оставалась целая гора нераспакованных коробок с вещами. Но это подождет, ей нужно время, чтобы прийти в себя. Продолжительная горячая ванна и несколько часов сна, и она наверняка снова будет в строю.
Она потянулась за мылом, когда раздался достаточно тихий звук. Кто-то спустил воду в унитазе. Далеко не сразу до нее дошло, что он послышался из соседней квартиры. Теперь же было достаточно четко слышно, как вода движется по сливу где-то в верхней части потолка. Несмотря на это, она открыла вентиляционный люк и прислушалась, но не услышала ничего, кроме едва различимого звука движения воздуха.
Ей все еще с трудом верилось в то, что она по воле случая переехала именно в эту квартиру и стала соседкой Понтуса Милвоха. И все же каким-то образом они позволили ему сбежать, в результате чего отдел получил еще одно ужасное дело об убийстве.
Муландер и его помощники уже занимались осмотром «Халлберг Расси», и если среди них и был кто-то, кто мог быть на грани нервного срыва и полного истощения, так это он. Если так будет продолжаться и дальше, то скоро у них будет больше мест преступления, чем они могут сосчитать. Насколько она поняла, они еще даже не закончили с квартирой Маттиаса Ларссона, когда были вынуждены прерваться, чтобы взяться за осмотр яхты.
Как обстояли дела с осмотром квартиры Милвоха, она не знала. Она даже ничего об этом не слышала, что вызывало беспокойство и явно указывало на то, что они были весьма далеки от завершения, а в худшем случае вообще еще не приступали к осмотру квартиры. Неужели это действительно так? Кто именно определял порядок осмотра мест преступлений? Тувессон или сам Муландер?
Если бы это делала она, то соседняя квартира, конечно, была бы первой в очереди. Там наверняка можно найти много всего интересного, и абсолютно точно значительно больше, чем ей удалось отыскать в коробке среди его старых вещей, где были кости и фотоальбомы.
Квартира, в которой жил Милвох, была зеркальной копией той, в которой она сейчас жила. Эта мысль пришла ей в голову сразу, как только она вошла в его квартиру, но после этого она затерялась в потоке сотен других мыслей и событий дня, и только теперь, когда она полежала в ванне и хоть немного расслабилась, эта мысль снова пришла ей в голову.
В этом не было ничего странного. Из-за стояков обычно именно ванные комнаты или кухни были обращены друг к другу. В этом доме ванные комнаты были присоединены к одному и тому же стояку. А кухни находились в абсолютно противоположных концах. Все казалось логичным, однако исключение составляла спальня соседней квартиры, которая почему-то казалась слишком маленькой в сравнении с ее собственной.
В квартире Милвоха кровать занимала почти всю площадь комнаты, тогда как у нее в спальне легко нашлось место и для кресла, и для массивного письменного стола у окна. Наверняка этому было какое-то логическое объяснение. А может, ей вообще просто показалось. Когда она задумалась над этим сейчас, то пришла к выводу, что в спальне были такие темные обои и выкрашенный в черный цвет потолок, что все это, вместе взятое, безусловно, способствовало тому, что комната казалась очень маленькой и тесной.
Сейчас она просто хотела отпустить все это, уйти в себя и наконец поспать, ведь сон ей просто необходим. Но она знала себя достаточно хорошо, чтобы понять, что, как бы она ни старалась, эта идея не оставит ее в покое, пока не найдет своего объяснения.
Он открыл коробочку словно в первый раз, достал из нее двухсотлетний икосаэдр из белого мрамора и взвесил в руке. Как же он ждал именно этого момента, хотя и не раз, и не два за последние несколько дней был убежден, что он не наступит никогда.
С прошлого раза прошла неделя. Тогда его вес казался тяжким бременем, и он не был уверен, достоин ли вообще взять его в руки. Теперь же все было наоборот. Последнее задание превратило его из слепой гусеницы в совершенную бабочку.
Он стал рассматривать двадцать сторон икосаэдра, двадцать равносторонних треугольников, которые с помощью идеальной геометрии соединялись в один предмет — его самую ценную кость. Она не только задавала темп, указывала направление и определяла, что его ожидает в будущем. Имея двадцать выгравированных на поверхности каждой стороны цифр, за исключением десятки, которую заменял Х, эта кость решала, будет ли вообще что-то дальше.
Двойка и цифры больше ее отражали количество дней, в течение которых все будет происходить, считая с нынешнего дня. Единица, наоборот, означала, что все кончено, и не только на этот раз, а вообще навсегда.
Были времена, когда он абсолютно спокойно бы воспринял такой исход. Но не в этот раз. Он не мог объяснить почему, но ему казалось, что все, через что он прошел и чему подвергся, служило лишь подготовкой к тому, что его ожидало. Как будто каждое из заданий на самом деле было уроком, специально созданным для того, чтобы дать ему все необходимые навыки.
Кость наконец немного нагрелась, а каждая клеточка его тела замерла в ожидании перед первым броском. Чтобы убедиться, что нет ни единой пылинки или микроскопического кусочка чего-то съедобного, который мог бы повлиять на результат броска, он провел рукой по расстеленному зеленому покрывалу, после чего принялся трясти кость, пока не убедился в том, что выпавшее число зависит только от Его Величества Случая.
Он позволил кости упасть и стал наблюдать за тем, как она, слегка подпрыгнув на покрывале, остановилась.
Он испытал облегчение, но в то же время и некоторое разочарование. Это еще не конец. У него будет новое задание, но должно пройти почти целых две недели до того, как он сможет претворить его в жизнь. Вопрос был только в том, выдержит ли он вообще такое длительное ожидание. Возможно, в этом был определенный смысл. Возможно, приготовления будут настолько обширными, что он, несмотря ни на что, все время будет очень занят.
Он перешел к следующему шагу — нужно было выяснить, кто станет жертвой на этот раз. Для этого ему понадобятся шестигранные кубики из анодированного алюминия. Он взял один из них, чтобы узнать, сколько кубиков нужно будет использовать дальше: один или два. Он потряс кубик в руке, а затем аккуратно бросил его на покрывало.
Другими словами, нужно использовать только один кубик, поэтому он снова поднял его, потряс и бросил на покрывало.
Он повернулся к карте Сконе, висевшей на стене прямо перед ним. На ней была обведена область в форме совершенного квадрата, который, в свою очередь, был разделен на сто сорок четыре одинаковых по размеру, пронумерованных квадрата. Двенадцать в ширину и двенадцать в высоту.
Впервые ему выпала возможность осуществить свою миссию на территории квадрата в первой колонке, самая крайняя точка которой находилась на севере, в поселке Мелле, к этому же квадрату относились окрестности Куллаберга, которые во многих отношениях представляли собой идеальное место для убийства.
Он снова достал кубик, потряс его и сделал следующий бросок.
Значит, количество квадратов в направлении север — юг будет определяться двумя кубиками. Он взял еще одну кость, потряс оба кубика в руках и бросил их на покрывало.
Ему не нужно было смотреть на карту, чтобы понять, что квадрат в нужной колонке в крайней точке на юге охватывал территорию Копенгагена. Идея выполнить задание в соседней стране пришла ему в голову еще в тот день, когда он расчертил карту на множество небольших квадратов, но о том, что это будет квадрат в самом низу слева, он даже не смел мечтать.
Поиск в Интернете показал, что в Копенгагене насчитывается около двух тысяч трехсот улиц, и, чтобы узнать, с какой буквы будет начинаться название нужной улицы, он снова бросил кость на покрывало.
На этот раз он мог использовать до шести кубиков, поэтому достал пять кубиков, потряс их в сложенных ладонях и выпустил из рук.
При сложении эти числа давали девятнадцать, что соответствовало букве С.
Список с названиями улиц, начинающихся на букву С, был значительно длиннее, чем остальные, и не помещался на мониторе целиком, поэтому он быстро повторил процедуру определения следующих букв, получилось С Т О Л. Больше можно было не кидать кости, это совершенно точно Столтенбергсгаде, а после еще нескольких бросков определился и номер дома: 9.
Эта улица находится прямо в центре города, а дом, судя по гугл-картам, состоит из шести этажей, включая мансардный этаж, который, похоже, был перестроен в квартиры. Сделав еще несколько бросков, он определился с расположением квартиры: на третьем этаже справа, после чего произвел поиск на
Сначала он даже не понял, что там написано. Это что за странное имя? А когда через несколько секунд до него дошло, что это вовсе не имя человека, а название датской организации, он сразу почувствовал какой-то прилив энергии.
Неудивительно, что ему потребуется время, чтобы тщательно подготовиться. Ведь чтобы определить, кто именно станет следующей жертвой, он будет вынужден съездить туда и дать кубикам возможность принять решение на месте.
На яхте было только три человека на выбор. В «Ика Макси» было очень много возможных жертв, тогда он решил, что цвет их одежды будет соответствовать цифре на кубике. Все прошло достаточно гладко. Но ведь тогда он мог ходить там сколько угодно, оставаясь незамеченным.
Проделать то же самое в офисе, где полно полицейских, это совсем другое дело.
Чтобы узнать, как все будет происходить, он еще раз обратился к костям, взял один из кубиков и потряс его. Прежде всего речь шла о том, в какой категории он будет продолжать. Нечетная цифра будет означать, что он должен достать список из двенадцати различных орудий убийства, включающий в себя разные виды оружия: от винтовки до рогатки. В том случае, если выпадет четная цифра, надо применить список различных способов смерти.
Он достал список из двенадцати возможных причин смерти и сделал еще бросок.
Таким образом, ему нужно использовать две кости.
Согласно списку, избранный, кем бы он ни был, должен умереть во время пожара через двенадцать дней после сегодняшнего дня. Это на первый взгляд могло показаться довольно простым вариантом. Трудность же заключалась в том, чтобы изолировать огонь таким образом, чтобы больше никто не пострадал. Но это вполне могло быть реализовано с помощью небольшой подготовки. В конце концов, у него впереди еще целых двенадцать дней.
У него уже появилось несколько идей о том, как действовать дальше, и ему уже не терпелось начать. Но сначала нужно получить окончательное подтверждение миссии от икосаэдра. Поэтому он снова взял в руки уже остывшую мраморную кость и согрел ее в своих ладонях. После этого он тщательно потряс ее, прежде чем бросить на покрывало.
На этот раз икосаэдр катился непривычно долго, прежде чем ему показалось, что он остановился на двенадцати, но по какой-то причине он перевернулся еще раз и остановился на Х. Шанс, или, если хотите, риск, был один к двадцати. Тем не менее это произошло уже в четвертый раз.
Каждая цифра на кости, кроме X, означала, что миссия была утверждена и он мог начать подготовку. Теперь же ему нужно было достать книгу, в которой он описал 120 различных дополнительных миссий, и снова бросить икосаэдр.
Эта цифра означала, что он будет использовать все двадцать шестигранных кубиков, чтобы определить, какая из всех дополнительных миссий подходит ему на этот раз. Это было максимальное количество, и он достал пакет с кубиками из анодированного алюминия и отсчитал двадцать штук.
Они заняли почти все место у него между сложенных ладоней, и не раз случалось, что он ронял одну из костей, после чего приходилось начинать все сначала. Но через некоторое время он уже был уверен, что они перемешались, разжал руки, и кубики покатились по покрывалу.
Он посмотрел на результат, нет, он скорее уставился на него, и просто потерял дар речи. То, что он увидел на зеленой войлочной ткани, было во всех мыслимых смыслах совершенно невероятным. Создавалось впечатление, будто кто-то один за другим выложил кубики именно так, как было необходимо.
Перед ним лежали двадцать шестерок.
Двадцать шестерок, которые вместе составляли 120.
Он никогда не слышал ни о чем подобном, не говоря уже о том, чтобы видеть такое собственными глазами. Но вот они лежали перед ним, каждый кубик с шестью углублениями на верхней стороне, будто в этом совсем нет ничего удивительного. Но это было далеко не так.
Каждый из кубиков в отдельности мог показать единицу, тройку или шестерку. Но чтобы они все вместе одновременно показали одно и то же число — это совсем другое дело. Вероятность того, что за один бросок выпадут на стольких кубиках именно шестерки, была почти равно нулю. Выигрыш главного приза в лотерею был значительно более вероятен, чем то, что могут выпасть двадцать шестерок. И все же именно это только что и произошло.
Он все еще не мог до конца поверить в это, но кубики ведь лежали прямо перед ним, и все вместе числа на них составили цифру 120, которая предписывала ему выполнить последнее из всех дополнительных заданий. Задание, разрешение на которое он и не надеялся получить. Задание, гораздо более сложное во всех отношениях, чем все остальные, выполненные ранее, вместе взятые. Это просто сценарий мечты, который был даже слишком хорош, чтобы быть правдой, и чтобы убедиться в том, что он не спит, он так сильно ущипнул себя за руку, что выступила кровь.
Удостоверившись, что точно не спит, он подошел к полке и достал книгу с большим крестом на обложке. После этого снова сел и пролистал ее до задания 120, и, как только увидел заголовок, написанный заглавными буквами, его пробрала дрожь.
Принтер наконец-то загудел и начал нагреваться. Стуббс, чье настроение было даже не на нуле, а еще ниже, могла только надеяться, что ему снова не потребуется вечность, чтобы напечатать эту страницу. Что она очень не любила в жизни — так это ждать. А еще просто терпеть не могла медлительные принтеры, которые отказывались подключаться к компьютеру.
Третьим пунктом в ее списке, раз уж она вспомнила о нем, были мюзиклы. Она никогда не понимала, что такого крутого в том, что актеры вдруг начинали относительно плохо петь и изображать какое-то подобие танцев. Кроме того, песни почти никогда не оправдывали ожидания. К тому же если бы она хотела посмотреть какой-нибудь фильм, то сходила бы в кино или посмотрела его по телевизору. А если бы речь шла о музыке, то она бы поставила проигрываться соответствующий диск. Смешивать их в единое целое было все равно, что мешать кетчуп с подставкой для горячего.
Также она не любила рукколу. Она просто не могла понять, как же так произошло, что мода на эту дурацкую траву все не проходила. Она возникла просто из ниоткуда, и, если так будет продолжаться и дальше, то уже в каждой, даже самой маленькой кофейне во всех блюдах будет присутствовать в составе руккола. В гамбургере, на любом бутерброде и, конечно же, в каждом салате. Одно время ей казалось, что невозможно даже кофе заказать без того, чтобы он не был посыпан этой противной на вкус травой.
Но на первом месте в ее персональном списке того, что она никогда не хотела бы делать, стояла необходимость задерживаться на работе допоздна, однако именно этим она теперь вынуждена была заниматься вторые сутки подряд. Это немало портило ей и без того неважное настроение, которое этим вечером было изначально испорчено Моной-Джилл. Та проделала буквально все, что так бесило Хиллеви, причем почти одновременно.
На самом деле она планировала отсканировать фрагмент с сайта Публичной кадастровой карты, который нашла в лодке Эльвина, используя функцию сканера своего принтера сразу после ужина. Но когда во время еды она поняла, что во фрикадельках была мелко нарезанная руккола, то спросила Мону-Джилл, как та могла забыть, что эти дьявольские мелкие листья вызывают у нее приступ тошноты.
В последовавшей за этим дискуссии выяснилось, что Мона-Джилл вовсе не забыла об этом. Напротив, она совершенно сознательно очень мелко порезала эту зелень и смешала ее с мясным фаршем, пытаясь доказать подруге, что так намного лучше, ведь руккола на самом деле сказочно вкусна! Произошла ссора, и она даже наговорила Моне такого, о чем вскоре пожалела, и впоследствии попросила прощения.
Но настроение все же было испорчено, и когда они убрали посуду со стола и Мона-Джилл вдруг предложила вместе посмотреть «Мамма Миа!», считая, что просмотр доставит им удовольствие, совесть Хиллеви не позволила ей сказать «нет». В конце концов, ведь это Мона-Джилл пригласила ее к себе, а не наоборот.
Два отвратительных часа спустя она наконец смогла переместить в кровать Мону-Джилл, которая заснула прямо на диване, и уселась за компьютер в гостиной в попытке вернуть к жизни чертов принтер. Сколько времени она на это потратила, даже думать не хотелось. Но наконец фрагмент карты был отсканирован и предстал перед ней на экране монитора.
То, что это был какой-то участок, она поняла с самого начала. Вопрос был только в том, где он находится. На фрагменте не было никаких названий или обозначений домов, которые могли бы направить в какую-то сторону ее поиски. Единственное, что было, — это несколько цифр на различных зданиях, а также заметки Эльвина, как всегда весьма неразборчивые. Но она решила не сдаваться и начала увеличивать и рассматривать каждый квадратный миллиметр, как если бы перед ней была злокачественная меланома.
Она могла только надеяться на то, что участок имеет хоть какую-то связь с Муландером. Иначе с чего бы Эльвину заинтересоваться им? Поиск в Земельном кадастре показал только его дом в Рамлесе, а поиск по данным Гертруды не дал вообще никаких результатов, так что вне зависимости от того, кто именно был владельцем участка, он точно не был записан на Ингвара.
Насколько она могла видеть, это был весьма необычный участок. Области, отмеченные синим цветом, указывали на наличие каких-то водоемов. Возможно, это пруды, хотя и это было достаточно странно, кроме того, судя по прямоугольным формам, они имели искусственное происхождение. Может, это какие-то очистные установки или, как вариант, водоемы для разведения рыбы…
У нее появилась идея, и, чтобы проверить, правильно ли она помнила, она достала связку ключей, которую получила от Фабиана. В ней семь ключей, и на одном из двух, которые были помечены белой лентой, точно была нарисована рыба. Может быть, это просто совпадение или она все-таки смогла найти какую-то зацепку?
Вдоль нижней половины фрагмента карты тянулась какая-то синяя линия. Скорее всего, это была река или какой-то ручей, и, судя по карте, южная сторона участка граничила именно с ним. В верхней части фрагмента можно было увидеть отмеченную красным двухполосную дорогу, а в верхнем правом углу виднелась серая прерывистая линия, которая, вероятно, была обозначением железной дороги.
Другими словами, участок был окружен рекой, железнодорожными путями и автодорогой. Таких участков наверняка были десятки тысяч, и она может продолжать искать нужный, пока не уйдет на пенсию, даже не будучи уверенной, что это приведет ее куда-то.
Единственным шансом было сделать несколько разумных предположений. Таких, например, как то, что речь идет о Сконе. Муландер ведь был заядлым сконцем и еще в молодости говорил о том, что его горячо любимая провинция должна получить независимость от Швеции.
В Сконе было много рек и ручьев, самыми большими из них были Кэвлингеон и Хельге. Но если это район Хельсингборга, то речь наверняка должна идти о Рооне. Это река длиной в тридцать километров, которая имеет свое окончание в гавани Роо.
Она открыла гугл-карты, увеличила масштаб и стала рассматривать участки вдоль реки Роон, которая тянулась на восток по территории Сконе.
Она всегда считала Стокгольм и его шхеры с множеством островков самым красивым районом Швеции, и сейчас была того же мнения. Но все же северо-западный Сконе недалеко ушел от…
Она резко села, не сводя глаз с множества зеленых пятен на снимках гугл, сделанных с высоты птичьего полета. Было легко принять их за растительность и просто прокрутить карты дальше на восток. Но прямоугольные образования зеленого цвета заставили ее проснуться, и когда она увеличила масштаб, то увидела, что это именно пруды. Зеленые, заросшие водорослями пруды, которые были почти идентичны с теми водоемами, которые были отмечены синим на карте с сайта Публичной кадастровой карты.
Кроме того, они располагались на участке, который, согласно гугл-картам, был зажат между двухполосным шоссе Раусвеген, рекой Роон и участком Погатогенсрельс.
Лилья сунула ноги в кожаные сандалии, надела пару кожаных перчаток, открыла входную дверь и подошла к квартире Понтуса Милвоха. Она была полна решимости докопаться до сути, понять, как так получилось, что ее спальня была намного больше, чем его.
Она вставила ключ, полученный от слесаря, в замок, повернула его и вошла в квартиру. Нащупав выключатель, она закрыла за собой входную дверь и продолжила путь в гостиную. Муландер и его ассистенты должны были побывать здесь и сделать свою работу еще позавчера. Но черный рюкзак и хоккейная сумка на полу квартиры указывали на то, что они еще не закончили.
Вероятно, это помощники Ингвара оставили здесь часть своего дополнительного оборудования. Это точно не могли быть вещи Муландера, так как он всегда приходил с серебристыми алюминиевыми кейсами с вырезанными в них отделениями, и ни при каких обстоятельствах никто не мог не то что тронуть их, разрешалось разве что посмотреть. Он никогда бы не оставил их здесь, даже на одну ночь.
Она прошла через комнату к закрытой двери спальни, открыла ее и включила люстру. Здесь все выглядело так же, как и раньше. Возможно, они еще не успели начать осмотр спальни. Это могло бы объяснить, почему Муландер никак не отреагировал на то, что что-то было явно не так с ее размером.
Пять с половиной метров, именно такой была по размеру ее собственная спальня, от внешней стены у окна до стены, граничащей с коридором и ванной. А в этой комнате было не более одного метра от изножья кровати до внешней стены, и это означало, что разница между двумя комнатами составляла целых два с половиной метра.
Она подошла к стене, общей с ее спальней, и продолжила путь вокруг кровати к углу, где стояла маленькая тумбочка. Там она зажгла фонарик на телефоне и начала тщательно изучать угол и внутреннюю стену за изголовьем кровати.
В случае, если речь шла о стене, построенной задним числом, она сможет определить это. Муландер когда-то говорил ей, что все недочеты строительства и отделки обычно видны по краям и в углах. Это могло быть что угодно: от небольшой щели, которая пропускает свет, до разных по цвету плинтусов.
Но в этом конкретном случае никаких различий видно не было. Она обратила внимание, что один и тот же плинтус грязно-белого оттенка тянулся по всему периметру комнаты. То же самое и с классическими старыми обоями темно-синего цвета, рисунок на них тянулся за угол. Другими словами, не было ничего, что указывало бы на то, что в этой комнате специально выстраивали дополнительную стену.
Последний вариант тестирования, которому научил ее Муландер, — послушать. Поэтому она сжала кулак и наугад постучала по стене в разных местах. Звук, конечно, был не таким, как у стены в ее спальне. Но, вероятно, это было главным образом потому, что эта стена не была несущей. В любом случае, звук был глухим, и стена точно не была построена каким-нибудь рукастым умельцем.
Она смахнула предупреждение телефона о том, что скоро разрядится батарея, и принялась изучать тумбочку с маленькой прикроватной лампой. Но и она, казалось, не содержала никаких секретов, поэтому Ирен подошла к шкафу, который был втиснут между кроватью и стеной с другой стороны.
В последний раз, когда она была здесь, она осматривала его, но ее прервал Утес. Теперь же она снова открыла его и пришла к выводу, что он выглядит точно так же, как она его помнила. Немногочисленные вешалки с пиджаком, парой брюк и двумя рубашками. Ни больше, ни меньше. Это было необычно аскетично и указывало на то, что он, вероятно, хранил одежду где-то в другом месте.
Она отодвинула вешалки в сторону, наклонилась и начала осматриваться все при свете фонарика телефона. Если она что-то и искала, то нужно было снова осматривать края шкафа и его углы. Но в этот момент телефон окончательно разрядился, и фонарик погас, а так как она заслонила своим телом большую часть света люстры, то стало все равно слишком темно, чтобы что-то разглядеть. Поэтому она сняла одну из кожаных перчаток и провела кончиками пальцев по задней стенке шкафа.
Там точно была щель, она была в этом уверена, по всей длине шкафа с одной стороны. Но это может быть вполне естественно. По крайней мере, то же самое было с задними стенками икеевских шкафов, которые она и Хампус вместе собирали в доме в Персторпе. Тонкие мазонитовые пластины, которые должны были фиксироваться маленькими гвоздиками по всему периметру, все время соскальзывали куда-то и жили своей жизнью.
Она попыталась сильно надавить на заднюю стенку, но та нисколько не поддалась. Даже когда она приложила все свои силы, упершись плечом в одно место, стенка не дрогнула. Да, шкаф, несомненно, был гораздо более прочным, чем их рухлядь из Икеи. Точнее рухлядь Хампуса.
На уровне талии в середине задней стенки она обнаружила круглое отверстие диаметром в два-три сантиметра. Она стала размышлять о том, как оно здесь оказалось, ведь в шкафах в Персторпе таких отверстий точно не было. Может быть, это было просто отверстие для захвата, чтобы упростить сборку, или через него должны были протягивать провода для люстры или другой подсветки.
Чтобы быть уверенной, что точно ничего не пропустила, она сделала шаг в шкаф, наклонилась и приложила глаз к отверстию. Но единственным, что она там увидела, была полная темнота, ведь именно ее обычно ожидаешь увидеть за шкафом в комнате. Тем не менее ее не покидало ощущение, что здесь что-то не так.
Но одного ощущения недостаточно. Ей нужно что-то конкретное. Она точно не продвинется дальше в своих поисках, пока не разгадает все загадки здесь. Но в итоге она не увидела других вариантов, кроме как сдаться, выйти из шкафа и покинуть спальню. Может быть, она просто слишком быстро продвигалась вперед? В попытке начать все с нуля, она вернулась в прихожую, где остановилась и стала осматривать квартиру еще раз.
Кроме входной двери здесь были еще две закрытые двери. Одна вела в ванную, планировка которой была точной зеркальной копией ее собственной, с ванной, раковиной и унитазом. Она постучала по короткой стене, которая граничила со спальней. Звук показался ей более глухим по сравнению со стеной в спальне.
Вернувшись в прихожую, она открыла вторую дверь, которая в ее квартире вела в маленькую кладовку, теперь забитую коробками с вещами. Милвох, судя по всему, разделил пространство этой комнаты на две части.
Одна — для кучи инструментов, увидев такое большое количество которых любой мужчина обрадовался бы неимоверно. Пилы, дрели и шуруповерты соседствовали здесь с ящиками для инструментов, монтажным клеем и шурупами всех возможных размеров. Здесь был даже мощный гвоздезабиватель, доски разной длины и много другого. Как они и подозревали, когда увидели данные о его покупках в Баухаусе, он совершенно определенно что-то построил. Но что и прежде всего где?
Другая часть кладовки выполняла функцию гардеробной, в одном углу которой стояли пылесос и швабра. За занавеской на полках лежали аккуратно сложенные брюки и свитера, рубашки висели в одну длинную линию, рассортированные по цветам, а в ящиках лежало нижнее белье.
Исходя из того, что она могла видеть, пространство по размеру было не больше аналогичного в ее квартире, что еще больше развеяло ее подозрения. Она сумела реанимировать телефон и решила потратить остатки заряда батареи на то, чтобы посветить на внутреннюю стену, обращенную к спальне. Но и здесь она не смогла заметить ничего подозрительного, и когда телефон наконец полностью разрядился, она попыталась простучать стену в нескольких разных местах, но поняла только, что больше не в состоянии понять, есть ли какая-то разница по сравнению со звуками с других стен.
Но это точно не может быть та же стена, что и в спальне, между ними слишком много различий. Поэтому она вернулась в гостиную, достала рулетку и отмерила три метра от внешней стены, выходящей на улицу. Кажется, это расстояние соответствовало расположению внутренней стены в спальне, и совершенно точно оставалось еще два с половиной метра до прихожей и гардеробной.
Два с половиной метра, которые каким-то магическим образом просто исчезли из общего пространства спальни. Она подозревала об этом с самого начала, когда только вошла в чересчур маленькую спальню этой квартиры. Но только теперь к ней пришло озарение: она была права все это время.
В квартире явно была еще одна комната. В этом больше не оставалось сомнений. Комната, в обустройство которой было вложено так много труда и энергии, было приложено столько стараний, чтобы спрятать ее, и ни Муландер со своими помощниками, ни она сама не смогли найти ничего, что хотя бы отдаленно имело отношение к входу в нее.
Она снова повернулась к гардеробной, чтобы рассмотреть ее более подробно. Но как ни старалась, она не смогла найти ничего, что указывало бы на то, что за ее стеной находилось еще какое-то помещение и туда можно попасть. На самом деле она просто слишком устала и ей надо переспать с этой мыслью, а утром она обязательно отправит сюда Муландера, он должен как можно скорее осмотреть всю эту чертову квартиру.
Она решила, что так все и будет, после чего вышла из гардеробной и направилась в спальню, чтобы выключить свет, но внезапно все кусочки пазла встали на свои места, и это заставило ее остановиться прямо посреди комнаты.
Дело было вовсе не в гардеробной, что-то было не так со шкафом в спальне.
Тот факт, что он вообще находился там, где был, казался весьма странным. В спальне, которая была настолько крошечной, что невозможно было обойти кровать, не ударившись ногами об углы комнаты. То, что в нем было всего несколько предметов одежды, только усилило подозрения. Этот шкаф вовсе не должен был служить гардеробом, он предназначался для совершенно другой цели.
Секрет точно был в задней стенке. Других объяснений быть не могло. Сначала она решила, раз стенка шкафа не поддалась, когда она уперлась в нее, то это говорит о том, что с ней все именно так, как и должно быть. Правда же заключалась в том, что все как раз наоборот.
Она снова открыла дверцу шкафа, шагнула внутрь и нащупала отверстие, после чего осторожно ввела в него указательный палец. К своему удивлению, она не нащупала там никакой стены, там был только воздух. Таким образом, шкаф стоял почти вплотную к стене. Ирен попыталась вставить в отверстие средний палец, чтобы точно дотянуться до стены.
Она ощупала пальцем поверхность с другой стороны задней стенки, сначала по бокам от отверстия, а затем внизу, но ничего интересного не обнаружила. Только когда она вытянула палец максимально высоко относительно отверстия, она нащупала что-то холодное металлическое, и после нескольких попыток у нее получилось отодвинуть этот предмет влево.
Раздался легкий щелчок, после чего стенка шкафа внезапно стала двигаться вверх. Держа руки перед собой, она направилась прямо вперед в полную темноту, и под звук одного лишь собственного дыхания она стала ощупывать стены в поисках выключателя.
Как только она нашла его и нажала на него, то вынуждена была сразу же закрыть глаза, так как все пространство небольшой комнаты вдруг оказалось залито нестерпимо ярким светом.
— Все прошло не так уж и плохо, — услышал Фабиан собственные мысли, когда поздно вечером взобрался на лестницу посреди гостиной и начал рассматривать латунную люстру и ее восемь рожков. Скорее даже все прошло достаточно хорошо. Настолько хорошо, насколько он только мог надеяться, если даже не еще лучше.
Одно то, что Теодор поговорил с ним и ответил на его объятия, уже было весьма положительным. Он даже заплакал и явно был не в себе. Но это, конечно, неудивительно, учитывая то, где он сейчас находится и через что ему пришлось пройти. Оставалось надеяться, что все это скоро закончится.
Может быть, он немного преувеличил, когда обещал сыну, что все очень скоро изменится к лучшему. Но что ему было делать? Сейчас положение вещей казалось очень зыбким, не было понятно, что их ждет. Особенно теперь, после того избиения. С чего он взял, что ему поверят больше, чем другим, когда он начнет давать свидетельские показания в зале суда?
Так вот почему у него разболелась голова? Его никогда в жизни не мучили головные боли. Но сейчас болело все тело, оно казалось каким-то чужим, как будто вовсе ему не принадлежало. Может быть, это из-за того, что он уже несколько недель не бегал и не ходил в спортзал.
Но он не мог спокойно натянуть тренировочную одежду и отправиться в лес Польше. Во всяком случае, до этого момента, ведь только сейчас ему удалось найти и позаботиться обо всех скрытых камерах у него в доме. Сделать это стало намного легче после того, как он увидел их углы обзора.
С ванной комнатой, спальней и прихожей он уже закончил. То же касалось подвала, прихожей и кухни, в которой камера оказалась размещена в настенных часах. В детской камеры были вмонтированы в кактусы, которые Муландер, должно быть, подготовил заранее. Что касается студии, то ее сейчас занимала Соня, она готовилась к завтрашнему выступлению, и ни при каких обстоятельствах ее нельзя было беспокоить, поэтому камера в ее комнате пока оставалась на своем месте.
Камеру, располагавшуюся в гостиной, он так и не отыскал.
С лупой в руке он осмотрел рамки всех картин, сервант, занавески и цветочные горшки на окне, но ничего не нашел. Он даже повторно осмотрел латунную люстру на потолке. Но где-то же была спрятана камера, он точно видел кадры с нее на компьютере Муландера в его подвале. Она размещалась где-то очень высоко и была направлена вниз, в центр комнаты.
Наверное, ему стоило сдаться и забыть о ней. Ведь по большей части между ним и Муландером все, что можно, было уже сказано. Они обыскали дома друг друга, и Муландер, вероятно, осмотрел все его заметки, которые находились в подвале, так что больше скрывать было нечего.
Больше всего остального ему нужен был сейчас отдых, хотя бы на несколько часов. Он так устал от постоянного беспокойства из-за Теодора. От Муландера и Милвоха. От самого себя.
Он спустился с лестницы, подошел к коллекции дисков, которая занимала полки вдоль одной из стен. Его взгляд блуждал по собранию дисков в поисках чего-нибудь, что могло бы развеять его мысли.
Кроме «Thursday afternoon» Брайана Ино он уже целую вечность ничего не слушал из своей любимой музыки и сейчас был поражен тем, как сильно скучал по ней.
Перед ним было так много альбомов, которые он вечно не успевал послушать. Так много песен и так много удивительной музыки, которая просто ждала своего шанса заполнить собой пространство в его комнате. Все вместе диски образовывали почти неприступную стену с таким количеством вариантов выбора, что он никогда бы не смог решиться и выбрать только одну пластинку.
Наверное, именно поэтому он просто закрыл глаза и стал кончиками пальцев блуждать по твердому угловатому пластику дисков. Идея ему понравилась, и он продолжал водить рукой по рядам футляров с дисками, некоторые из которых были сломаны и оказались острыми в некоторых местах. Когда он вдруг почувствовал, что что-то торчит между двумя дисками, он быстро открыл глаза и увидел крохотную камеру, которая была зажата между дебютным альбомом «
С облегчением он вытащил камеру и отсоединил кабель от батареи. Затем он взял в руки дебютный альбом и некоторое время рассматривал белый крест на черном фоне обложки, а потом вставил диск в проигрыватель и увеличил громкость.
Дополнительное задание, которое было самым последним в книге, оказалось настолько хорошим, что он просто не верил своим глазам. Прошло больше года с тех пор, как он записал его в книгу, но он помнил, как делал это, будто это было вчера. Это был самый длинный текст из всех, и он никогда даже представить себе не мог, что когда-то записанное на бумагу задание станет частью реальности. Но двадцать костей, на каждой из которых сейчас выпала шестерка, сделали невозможное возможным.
Больше не было никаких сомнений в том, что кости простили его и сочли достойным нового испытания. Но то, что им станет миссия из книги «X», да еще и под номером 120, было настолько невероятно, что ему нужно было переварить это, поэтому он решил пойти поужинать в «Чарлз Диккенс».
Там было достаточно много народа, поэтому никто не обратил на него внимания, он съел стейк на доске и выпил два пива. Он даже смог спокойно прочитать вечернюю газету и обнаружил, что полиция почти ничего не обнародовала для прессы. В газете не было ни его имени, ни фотографии, и нигде не было информации о событиях в проливе и убийстве на паруснике. Однако упоминалось о каком-то убийстве в ванной, и, по крайней мере, они нашли тело в Клиппане.
В итоге он отправился домой абсолютно сытый и слегка пьяный. Но это не имело значения. Зато ему будет легче заснуть, ведь сейчас он так нуждался в отдыхе, а потом нужно будет вовсю заняться приготовлениями.
Он вошел в коридор, закрыл за собой дверь и сразу понял, что-то не так с дверьми. Когда он вернулся домой несколько часов назад, они были закрыты. Теперь же они были по какой-то причине открыты. Либо это были проделки привидения, либо кто-то решил поиграть с ним. Либо…
Он заглянул в ванную и отметил для себя, что там все на своих местах. С другой стороны, что могло измениться? Вероятность того, что криминалисты из полиции явятся так поздно, была очень мала. Если только они не держали квартиру под наблюдением и не увидели, что он вернулся.
Скорее всего, дверь в кладовку каким-то образом заклинило, и она могла открыться сама по себе. Но что касалось двери в ванную, тут он не мог найти объяснения. Может быть, он все-таки сам оставил ее открытой.
Он зашел, включил воду в ванне и начал снимать с себя одежду. Как же он жаждал и с нетерпением ждал именно этого. Горячая ванна с паром, это будет столь необходимый ему отдых, он будет лежать в ванне на надувной подушке и наслаждаться моментом. После этого, не открывая глаз, составит в уме список всех приготовлений, которые нужно сделать, прежде чем он сможет уйти.
К примеру, ему необходимо сконструировать какое-то устройство, которое могло бы помочь бросать кости, даже когда он бежит. Пока у него не было никаких идей, но они точно появятся. Так было всегда. Кроме того, нужно будет убедиться в том, что все оружие работает так, как должно. Когда все начнется, у него уже не будет права на ошибку.
Это в свою очередь означало, что придется заново собирать рюкзак. Он должен стать на несколько килограммов легче. Все, в чем нет крайней необходимости, нужно будет выложить. Как, например, запас еды, который он брал с собой в море. Он так наелся сегодня в «Чарлзе Диккенсе», что этого хватит на несколько дней, в остальном придется обходиться бутылкой энергетика.
В то же время было необходимо, чтобы он мог быстро достать любую необходимую вещь прямо на ходу. Именно в этом все дело. Он хотел находиться в постоянном движении, не останавливаясь вообще, двигаться вперед и выполнять нужные действия, пока кости не скажут «стоп».
Он снял трусы, помочился и потрогал воду в ванне. Она была идеальной температуры, оставалось только подождать, пока ванна наполнится еще немного.
Он вернулся в прихожую, а затем направился через гостиную на кухню, чтобы взять стакан.
Но далеко не ушел.
Внезапно он как вкопанный остановился посреди комнаты, увидев свет, который падал на пол. Его источником совершенно точно была люстра в спальне.
Лилья нашла аудиофайл на включенном компьютере, который стоял на маленьком письменном столе в комнатке, площадь которой явно была не больше шести-семи квадратных метров. Файл назывался «Голоса Ассара».
Так вот как Понтус Милвох заставил психически больного Ассара Сканоса похитить Эстер Ландгрен на детской площадке Слоттсхагена, а затем и изнасиловать ее.
Он заставил его слушать голоса, которые Сканос в итоге должно быть принял за свои собственные.
Чтобы не совершать преступление самому, он втянул педофила Сканоса в свою больную игру, завлекая его возможностью изнасиловать девочку.
Но какой был смысл вкладывать столько сил в то, чтобы привлечь кого-то другого, а не сделать все самому? Ведь это наверняка было невероятно сложно. Не говоря уже о риске, что что-то пойдет не так, что и произошло, когда ей наконец удалось найти Сканоса и помешать ему изнасиловать девочку.
Возможно, весь смысл состоял в том, чтобы запутать их. Заставить их двигаться не в том направлении, в чем он, несомненно, преуспел.
Или это решение приняли тоже кости?
Она опустила взгляд на зеленое покрывало на столе справа от клавиатуры. Кости, которые лежали на нем, были такими же, как тот кубик, который нашел Риск. Их идеально отполированная металлическая поверхность отражала блики от люстры, казалось, они были созданы для принятия судьбоносных решений.
По какой-то неведомой причине каждая кость лежала шестеркой вверх. Она насчитала двадцать кубиков. Она до сих пор помнила, как в возрасте девяти лет ей удалось с первого броска выкинуть пять шестерок в «Яцзы». Больше никогда в жизни она и близко не приближалась к подобному результату. А уж выкинуть двадцать костей с одной и той же цифрой казалось просто невероятным.
Неужели у него получилось это сделать? Как и во многих других отношениях, когда дело касалось этого расследования, казалось, что и случай, и правдоподобность полностью отошли на второй план. Но вопрос, который она сейчас должна была задать себе, заключался в том, что означали двадцать шестерок, если они вообще что-то значили.
Она закрыла глаза. У нее совсем не осталось ни на что сил. Но где-то в глубине души она надеялась найти что-то, что помогло бы им продвинуться вперед, а в лучшем случае дало бы фору. Но все, что она нашла, относилось к тому, что уже произошло. Ко всему, что уже было им известно. Конечно, здесь имелись ответы на некоторые из их вопросов, но не на самый важный из них.
Где и когда он нанесет следующий удар?
Она посмотрела на карту Сконе, которая висела на стене прямо перед ней. Однажды она уже изучала ее. Но когда увидела все небольшие пометки и крестики, которые указывали почти на каждое убийство, совершенное Милвохом за последние месяцы, она заплакала. На этот раз она постарается быть более рассудительной, попробует проанализировать карту.
Она начала с креста в колонке 6, строка 3. Он располагался над городом Клиппан. К нему прилагалась сопроводительная записка, в которой говорилось:
То же самое касалось крестика в колонке 5, строка 4:
Она продолжила рассматривать квадраты с крестиками и заметками с указанием времени убийства, имени жертвы и тем, какое было использовано орудие убийства или какова была причина смерти.
В некоторых квадратах был также крестик поменьше, за которым следовал двузначный номер. Но что это означало, она понятия не имела. При этом она обратила внимание на то, что отсутствовала информация об убийстве в ванной Маттиаса Ларссона. В квадрате к югу от Хельсингборга не было ни крестика, ни какой-либо другой пометки.
Может быть, Фабиан все-таки был прав в том, что это не Милвох стоял за этим убийством.
Еще одна пометка, на которую она обратила внимание, была в квадрате в левом нижнем углу, большую часть которого занимал город Копенгаген. Там был нарисован большой, а рядом маленький крестик, за которым следовала цифра 120. Ни больше ни меньше. Ни даты, ни комментария про оружие или причину смерти. Она не слышала ничего о том, чтобы произошло какое-то убийство в датской столице, которое вызвало появление таких же громких заголовков, как те, что появились в шведских газетах.
Также на карте был крестик в квадрате к северу от острова Вен посередине пролива Эресунн с комментарием:
Это было сегодняшнее число. Убийство по вполне объяснимым причинам произошло значительно севернее Вена, но и имя, и оружие были указаны правильно. Но как так получилось, что имя и фамилия были указаны верно, она понять не могла, это было немного странно. Означало ли это, что он знал все о своей жертве еще до того, как отправился на лодке в пролив, или он указал данные уже после убийства? Нет, единственное, что это, вероятно, означало, так это то, что они все еще слишком мало знали о том, как именно он работает.
Она помассировала виски, чтобы запустить кровообращение. Все, что угодно, лишь бы это могло помочь ей мыслить по-новому.
У нее перед глазами появилась заставка, и она стала смотреть на экран абсолютно пустым и усталым взглядом. Как будто на грани того, чтобы просто заснуть. Но это было не так. Где-то глубоко внутри ее что-то пробудилось.
Это была не новая мысль. Это даже не было мыслью. На самом деле это было зеркальное отражение, в котором оказались видны некоторые части кровати у нее за спиной, они отражались в мониторе.
Она развернулась на стуле и посмотрела на кровать, которую, казалось, заправляли в большой спешке. Подушка все еще была примята по форме его головы, а одеяло лежало как попало, такую картину она обычно видела после того, как Хампус утверждал, что он заправил постель. В одном месте что-то как будто лежало под одеялом.
Она встала, откинула одеяло и увидела желтую тетрадь с крестом на обложке. Хотя она не могла этого знать, она сразу поняла, что именно этот предмет она искала все это время. Она подняла тетрадь, осторожно сняла резинку и начала листать страницы.
На каждой странице были сделанные от руки заметки, из которых лишь немногие занимали большую часть страницы. В большинстве из них было всего несколько предложений, а в некоторых — не более одного слова.
Именно это он и сделал с Молли Вессман. Милвох и подстриг ей челку, и покопался в ее телефоне, а через несколько дней отравил ее. Получается, это были некие дополнения к основному заданию.
У нее появилась идея, она вернулась к карте и нашла крестик в колонке 3, строка 5, где было написано
Она вернулась к тетради, и действительно номер страницы в самом низу был 97.
Возможно, пометка была вовсе не другим крестиком, а Х.
Она нашла квадрат с крестом над Хюллинге с записью:
Она пролистала желтую тетрадь до страницы 28.
Вот и все объяснение, почему он совершил убийство именно ножом и прямо на глазах у других покупателей в «Ика Макси», а не в каком-то более укромном месте. Это также объясняло, почему он был в маске. Получается, у него не было вообще никаких расистских или ксенофобских взглядов. Он просто хотел спрятать лицо.
Почему он убил Молли Вессман и Леннарта Андерссона в один и тот же день, 16 июня, также получило свое объяснение в коротком дополнительном задании на странице 13.
И даже весьма странная причастность Ассара Сканоса к похищению Эстер Ландгрен теперь казалась очевидной, когда она прочитала страницу 47.
Было ли это намеренно или нет, она не знала. Но по какой-то причине ее интерес привлекли кости на покрывале. Двадцать кубиков, каждый из которых по какой-то причине показывал шестерку, и при сложении получалось число 120.
120… Она повернулась к карте и внимательно посмотрела на маленькую отметку в квадрате над Копенгагеном.
После этого она проверила, сколько страниц было в желтой тетради, и быстро поняла, что их значительно больше. Но именно страница 120 была последней страницей с дополнительным заданием. Последним и, безусловно, самым длинным:
Лилья отложила тетрадь. Это было самое больное и кошмарное из всего, что ей когда-либо приходилось читать. Все описанное воспринималось как игра. Как компьютерная стрелялка с очками виртуальной реальности с разницей только в том, что все это было по-настоящему.
Речь шла о совершенно реальных человеческих жизнях. О реальных людях, абсолютно невинных и ничего не подозревающих о том, что они были низведены до уровня простого тела, некой добычи, которую сначала выберут, потом на нее станут охотиться и в конце концов просто убьют, и единственный смысл всего этого — получение адреналина главным игроком.
Ирен не была ни в чем уверена. И все же у нее не было никаких сомнений, когда она стала переводить взгляд с кубиков на раскрытую тетрадь, а потом на карту с крестиком в левом нижнем углу над Копенгагеном.
Все совпадает.
Она заметила это на фотографиях в его альбоме и уже тогда обратила на это внимание. Какая-то радость, будто в экстазе, она была видна в его глазах. Напряженное ожидание и ощущение, что может случиться все, что угодно. Именно к этому он и хотел вернуться. К тому чувству, которое он испытал в детстве. К тому невероятному драйву. Конечно, все дело было именно в этом. Значит, мотив все-таки существует.
Но единственное, что сейчас имело значение, — это то, что теперь она была в курсе всего. Именно так. Теперь она знала, где и как он нанесет следующий удар.
Краем глаза она заметила быстрое движение и обернулась. Но в этот момент задняя стенка шкафа уже закрылась, после чего металлическая пластина со щелчком была вставлена в свой паз.
— Стойте! Кто там? — закричала она, направляясь к шкафу, где оторвала металлическую пластину, пытаясь заново открыть себе путь в другую часть квартиры. — Эй, я все еще здесь! Выпустите меня…
Хлопок показался ей выстрелом с близкого расстояния, но у нее не было времени даже отреагировать на него, прежде чем она увидела, как гвоздь пронзил насквозь ладонь ее левой руки. Боль она почувствовала только тогда, когда кровь потекла по запястью к локтю.
Она только успела отдернуть руку, как раздался следующий удар, и еще один гвоздь пронзил деревянную поверхность. Через секунду послышался еще один удар, и ей ничего не оставалось, как отступить и просто смотреть, как один за другим пробивают деревянную поверхность задней стенки шкафа острые металлические гвозди.
— Ты можешь мне кое-что объяснить?
Где-то играла музыка. Он не мог понять, почему. Она звучала очень громко. Так громко музыку обычно слушал только Теодор. Он с неохотой открыл глаза и понял, что находится дома, в своей гостиной. Точно, это же он сам включил музыку. Один из альбомов «
Это был голос Стуббс. Он слышал его, но не мог понять откуда.
— Алло! — наконец сказал он и понял, что все еще лежит на диване. — Хиллеви, это ты?
Он сел и посмотрел на «Нокию», которую держал в руке.
— Извини, я, должно быть, заснул. Сколько сейчас времени?
Он встал и подошел к кухонному столу, на котором лежал его айфон. Она права. Время без десяти девять. Должно быть, он проспал всю ночь.
— Ты рассматривала карту. И? К чему-нибудь пришла?
На другом конце провода послышался вздох.
— Хиллеви, — перебил он собеседницу. — Что тебе удалось выяснить?
Так вот на чем держится их брак.
— Я слушаю, — сказал он, торопливо поднимаясь по лестнице на верхний этаж. — Я знаю, где располагается Раусвеген. Но это все, что мне известно. Что там у него? Дом?
— И Муландер является владельцем этого участка? — спросил Фабиан, продолжая подниматься по следующей лестнице в студию жены.
— И кому она принадлежит?
— Не получится. Я не смогу туда поехать, — он прижался ухом к закрытой двери студии. Он хотел просто обнять ее и заверить, что сделает все, что в его силах, чтобы приехать туда и поддержать ее. — Муландер сразу поймет, что происходит, и мы понятия не имеем, каковы потом могут быть последствия. — За дверью была тишина, он открыл ее и заглянул в студию. — Будет лучше, если ты отправишься туда одна, а я тем временем займу его чем-нибудь.
Ни Сони, ни ее произведения искусства там не было.
Бам! Одна банка равиоли ударилась о другую, звук сильно отдавал Лилье в уши, хотя она и сделала себе беруши, использовав немного наполнителя из подушки на кровати.
Бам! Сначала она несколько раз промахнулась, то попав в руку, державшую отвертку, которую нашла в коробке, то просто ударила прямо в воздух. Бам! Но потом она не промахнулась ни разу. Теперь она была похожа на станок на автопилоте.
Она закрыла глаза, хотя смысла в этом не было, и занесла руку с консервной банкой, которую держала так, будто это было копье. Затем Ирен со всей силы ударила по другой банке, содержимое которой до этого она вынула и расположила ее над ручкой отвертки. Бам!
Уже прошло несколько часов с тех пор, как все вокруг нее почернело. Время мчалось невероятно быстро, и уже совсем скоро Милвох начнет свою адскую игру. Бам!
И к тому же эта темнота… Удушающая темнота, которая подползала все ближе к ней. Было даже темнее, чем в зимнюю ночь с маской для глаз и опущенными, не пропускающими свет шторами, и она, честно говоря, не знала, как долго сможет выдержать все это, прежде чем сдастся.
Мысль об этом пугала ее больше всего, о том, что в конце концов она все равно превратится в безвольное существо, способное только лежать на полу в позе эмбриона и дрожать от страха. Если это случится, то все будет кончено. Если он выведет ее из игры, то поле останется открытым, и задолго до того, как остальные успеют понять, что он задумал, будет слишком поздно. Бам!
Она все еще не оправилась от убийства Эстер Ландгрен, невинной маленькой девочки, которой пришлось пережить больше, чем любому другому за всю жизнь. Она не обсуждала это с остальными сотрудниками отдела и только сейчас осознала это сама. Но гнев из-за судьбы Эстер заставил ее пойти на все, чтобы остановить его.
Понтус Милвох. Это не мог быть кто-то другой. И все же она еще не могла до конца поверить в это. Его возвращение в квартиру было одним из самых неожиданных моментов во всем этом расследовании, а оно в целом было полно неожиданностей. То, как преступник возвращался на место преступления, она видела бесчисленное количество раз, но вернуться в свой дом, в собственное укрытие после того, как оно было обнаружено полицией, — это было неимоверно странно.
Она кричала ему, чтобы он остановился, но большие гвозди продолжали пробивать заднюю стенку шкафа, и как только пистолет для гвоздей наконец умолк, то почти сразу послышалась работа шуруповерта, а после него — циркулярной пилы, которой он распиливал одну доску за другой.
Ему потребовалось два часа, чтобы превратить свое бывшее убежище в тюремную камеру без входа и выхода. После этого наступила тишина, а еще через некоторое время он выключил главный рубильник, после чего свет погас. Компьютер, мощная люстра на потолке — все было обесточено. Все. Бам!
Как только до нее дошло, что нет никакой возможности выбраться, ее охватила паника, в полном отчаянии она начала кричать, оставалась надежда, что какой-нибудь сосед услышит ее, и она не закрывала рот, пока не сдались голосовые связки.
Только после этого ей удалось взять под контроль эмоции, и когда дыхание пришло в норму, она смогла придумать план действий. Бам!
Это была уже третья банка равиоли, которую она испортила. Две предыдущие сломались, когда она стала бить банкой прямо по рукоятке отвертки без какой-нибудь защиты, и каждый раз ее еще и обливало томатным соусом. Ну по крайней мере она не видела себя в этот момент из-за темноты. Бам!
Первое, что она сделала, — это оторвала полоску простыни с кровати и обернула ею левую руку, чтобы остановить кровотечение, возникшее в результате попавшего в нее гвоздя. Именно в тот момент, когда она наконец смогла успокоиться, боль начала давать о себе знать. Жгучая острая боль, которая распространилась сначала по запястью, а потом и вверх по предплечью.
Затем она стала ощупывать все предметы вокруг. Оказалось, что и шкаф, и стена, выходящая в спальню, были продырявлены таким количеством гвоздей и шурупов, которые удерживали на месте балки, что ей потребовались бы недели, а может быть, и целый месяц, чтобы проделать достаточно большую дыру и получить возможность выбраться наружу. Проделать отверстие поменьше, чтобы дотянуться до розетки, тоже не имело никакого смысла, ведь электричество было отключено во всей квартире. Вот почему она распласталась именно у стены, обращенной к ее квартире.
Прямо над плинтусом она обнаружила распределительную коробку, выкрутила отверткой винтики и вытащила из нее все внутренности. Теперь в стене образовалась дыра глубиной в несколько сантиметров, и, просунув туда руку, она поняла, что стена сделана из кирпичной кладки. Поэтому она нацелилась на раствор между кирпичами, в который все глубже и глубже входила отвертка.
По крайней мере, поначалу. Но по итогу то, что не должно было занять больше часа, по ее ощущениям заняло вечность. А когда она до крови натерла правую руку о края консервной банки, то пришлось забинтовать и ее тоже.
Сил оставалось все меньше, и скоро она уже будет готова сдаться. Несмотря на все нанесенные удары и на раствор, который ей удалось расковырять, кирпич внутри стены отказывался поддаваться. Это наверняка имело свое объяснение, но она была слишком уставшей, чтобы иметь возможность анализировать хоть что-то. Она слишком устала двигаться куда-то в неизвестность и в пятисоттысячный раз собираться с силами, чтобы нанести еще один удар. Бам!
И снова получилась лишь дыра. Несмотря на то, что она использовала старую банку в качестве защиты, приложив ее к ручке отвертки, равиоли выплеснулись прямо на нее, и на этот раз что-то внутри ее как будто лопнуло. Она с силой швырнула банку на пол и в ярости начала голыми руками долбить отверткой по стене.
Служившие бинтами полосы ткани довольно быстро сползли у нее с рук, и раны стали еще сильнее кровоточить при контакте с рифленой поверхностью рукояти отвертки, которая становилась все более липкой от крови. Боль была на грани той, которую она способна выдержать, но ничто по сравнению с разочарованием после всех тех часов, которые были потрачены абсолютно зря. Нереальная боль и все более безнадежная борьба. Ничто из этого не остановит Милвоха.
Звук был такой, словно сломался зуб. Едва заметный щелчок, ни больше ни меньше. Но для Лильи этот звук был чем-то абсолютно новым. Ведь он мог изменить все.
Она отложила отвертку и вытерла руки о штаны. Затем просунула одну руку в отверстие в стене и ощупала кончиками пальцев края непослушного кирпича. К сожалению, по сравнению с прошлым разом большой разницы она не почувствовала. Значительная часть штукатурки, конечно, исчезла, но только когда она провела кончиками пальцев по поверхности кирпича, то нашла объяснение послышавшемуся ранее звуку.
Несомненно, трещина была тоньше волоска, и все же она совершенно точно нащупала ее ногтем, она зигзагом шла вниз по кирпичу. Она попыталась ухватиться за края кирпича, но он сидел очень крепко, так, будто последние несколько часов ее стараний вообще ничего не изменили.
Она снова взяла отвертку, поместила ее наконечник в середину трещины, а свободной рукой потянулась за еще одной банкой равиоли со склада под кроватью, а затем ударила ею по ручке отвертки. На этот раз она не прилагала много силы, просто нанесла легкий удар. Большего и не требовалось, чтобы отвертка расколола камень и исчезла в стене, которая словно внезапно превратилась в сливочное масло.
Она просунула руку внутрь и почувствовала, что кирпич раскололся настолько, что она может вставить пальцы в образовавшуюся щель. Кроме того, одна половина кирпича теперь еле держалась в стене, и она наконец-то смогла без особых проблем вытащить ее. Однако другая половина сидела очень крепко, и еще через полчаса бесплодных попыток она сдалась. По-видимому, именно на ней лежал вес всего дома.
Она нашла кабель, который тянулся к распределительной коробке, находившейся под письменным столом, и вставила контакт в отверстие. Затем она попыталась всунуть туда правую руку, но значительно продвинуть ее в глубь отверстия не получалось, как она ни пыталась.
Она опустилась на пол и подумала, что сейчас ей до безумия хочется просто закрыть глаза и позволить усталости взять верх над ней и ее телом. Никто не сможет обвинить ее в том, что она не перепробовала все, что могла. Скорее всего, она заснет уже через несколько секунд, и, возможно, ей приснится что-то очень приятное, а в это время вполне возможно кто-то из ее коллег догадается, что она находится именно здесь.
По крайней мере, так было бы в ее прошлой жизни. Жизни, полной наивного принятия желаемого за действительное, в которой она не знала об очень многих вещах и все еще делила постель с Хампусом и ей никогда бы даже в голову не пришла идея поджечь клуб, где собиралась компания неонацистов. Жизнь, в которой она давно бы сдалась, направила бы всю свою энергию на зализывание ран и стала бы просто ждать и надеяться, что все как-нибудь уладится само собой.
Но это жизнь, которой больше не существует. И той Ирен больше нет. Она поняла это только сейчас. Еще несколько недель назад этот процесс был запущен и ее прежнее «я» начало исчезать и становиться все более расплывчатым. Процесс этот был весьма болезненным, и она чувствовала себя какой-то потерянной. Но теперь она ясно увидела, какой стала. Здесь, на липком полу в кромешной тьме, она увидела это яснее, чем когда-либо.
Она стала ощупывать одной рукой другую. Через минуту решение было принято: это будет левая рука. Во-первых, на ней уже была большая рана от гвоздя, а во-вторых, она все же использовалась гораздо реже, чем правая. После этого Ирен встала, нащупала в темноте кровать и оттащила ее от стены.
Когда кровать была поставлена вплотную к внешней стене, Лилья легла на живот, уперлась обеими ногами в край кровати, и просунула левую руку как можно дальше в отверстие в стене.
Она была сильной, это она осознавала. Но быть просто сильной в данном случае будет недостаточно. Ей нужно будет использовать такие резервы организма, о которых можно только догадываться, ей нужна сила, достаточная, чтобы поднять машину, как если бы под ней оказалась ее дочь.
У нее не было дочери. Но у нее была Эстер Ландгрен, и мысль о девочке заставила Ирен оттолкнуться ногами с такой силой, что рука протиснулась вглубь стены еще на миллиметр. Она не знала, сможет ли продвинуться еще хоть чуть-чуть, но у нее не было выбора, и она продолжала прижиматься к стене, пока не услышала какой-то странный звук, будто рука оказалась сломанной в каком-то месте.
Безумная боль со всей силой пронзила ее руку и передалась в остальную часть тела, когда костяшки четырех пальцев оказались прижаты друг другу до предела. Сломанная рука, казалось, горела изнутри. И все же надолго она запомнит не пронзительную боль, а послышавшийся хруст хрящей и костей.
Она сделала небольшой перерыв и попыталась понять, как чувствует себя рука. Если напрячься, то еще получалось немного пошевелить средним, указательным и большим пальцами, но мизинца и безымянного пальцев она не чувствовала совсем и, возможно, уже никогда не сможет восстановить в них подвижность, и они будут просто висеть на руке, напоминая ей об этой самой минуте.
Она лежала там и чувствовала себя разделанной куриной тушкой, и все же, согнув руку в локте, она, как ни странно, не почувствовала усиления боли. Вероятно, та уже достигла своего абсолютного максимума. Или это эндорфин наконец начал поступать в кровь, так как рука все больше начала напоминать бесформенный комок, который, впрочем, удалось пропихнуть через отверстие в стене.
Она сделала это. Она смогла!
Она сделала несколько глубоких вдохов и попыталась ощупать небольшое пространство между кирпичной стеной и стеной ее квартиры. Оно оказалось размером в несколько сантиметров. Слева она нащупала деревянную балку, а прямо под ее рукой лежал провод и ждал своего часа. Прямо перед ней оказалась старая изоляция, которую она легко смогла отодвинуть в сторону.
Она надеялась, что внутренняя часть стены ее квартиры будет состоять из старого раствора и сухого тростника. Но там оказалось что-то похожее на гипсокартон, скорее всего, в девяностые в квартире делали ремонт. К счастью, отвертка достаточно основательно продырявила его своим кончиком, и она смогла отковырять кусочек за кусочком большим и указательным пальцами.
Когда дыра стала достаточно большой и дневной свет из ее спальни начал просачиваться через нее, Ирен на некоторое время даже забыла о боли и выдавила из себя радостный возглас, но по итогу послышался только глухой хрип.
Провод удалось относительно легко протолкнуть через отверстие в ее спальню, так же, как и руку, и когда она максимально прижалась к стене так, что все предплечье оказалось просунуто через отверстие в стене, она могла не только согнуть руку, но и найти розетку и вставить в нее контакт, после чего зажглась настольная лампа в комнате Милвоха, а компьютер начал загружаться.
Стуббс припарковалась на свободное место возле «Ика Макси» в Раусе, установила время на парковочном диске и положила его под лобовое стекло, после чего вышла из джипа, взяла рюкзак и поспешила по своим делам через парковку. В ее распоряжении было три часа, после этого какой-нибудь рьяный охранник уже будет иметь право оштрафовать ее на миллиард, ни больше ни меньше.
Было бы гораздо проще доехать прямо до самого участка Муландера, но она не решилась сделать это. То, что коллега установил камеры как для любопытных посетителей, так и для автомобилей, которые случайно проезжали мимо, конечно, не вызывало никаких сомнений.
Поэтому она натянула на голову балаклаву, которую одолжила у Моны-Джилл, сразу, как только пересекла большое шоссе Раусвеген и выехала на значительно меньшую дорогу, которая шла параллельно большой и по какой-то причине также называлась Раусвеген.
Она свернула налево и продолжила путь по дороге, которая уже через двадцать метров сузилась, и у Хиллеви было такое ощущение, будто она вторгается на частную территорию, хотя это было не так.
Балаклаву Мона-Джилл приобрела, когда собиралась поехать в Лапландию, чтобы там встать на беговые лыжи при минус восемнадцати градусах. А сейчас было двадцать шесть, никак не меньше.
С левой стороны кусты и деревья образовывали зеленую стену из листьев, которая защищала территорию от лишних глаз, а заодно и шума от большого шоссе Раусвеген. По правую руку вдоль дороги шел высокий забор с колючей проволокой, а за ним находилось пустое асфальтовое поле. Никаких камер наблюдения она, однако, не заметила, хотя и не почувствовала при этом себя спокойнее.
Более того, она не только ужасно вспотела, но и начала задыхаться, как старая бабка. Она сразу представила, как Мона-Джилл начнет отчитывать ее в духе своих «я же тебе давно говорила», будет твердить, что давно пора начать ходить в тренажерный зал, чтобы привести себя в форму и прежде всего похудеть.
Она остановилась и сделала несколько глубоких вдохов у двухсекционных ворот, которые также были снабжены колючей проволокой и табличкой, сообщавшей о том, что посторонним лицам доступ воспрещен. Это подтверждала мощная цепь и висящий на ней замок.
Был ли это участок с адресом Раусвеген, 28, понять невозможно: табличек нигде не висело. Но она увидела два пруда, которые рассматривала ночью на снимках, а также что-то, напоминавшее ветхую маленькую рыбацкую лодку, вытащенную на сушу.
Она достала дополнительный телефон, на котором так настаивал Фабиан, и отправила короткое сообщение о том, что сейчас собирается проникнуть на территорию участка. Прошел уже час с тех пор, как они в последний раз разговаривали, и если он собирался выполнить свою часть договоренности, то в этот самый момент он уже должен был отвлекать Муландера. Наверное, поэтому он и не взял трубку. Не мог же он достать свою старую «Нокию» и разговаривать по ней прямо на глазах у коллеги, ему понадобилось бы время, чтобы отойти в укромное место.
Пока ждала ответа, она вытащила связку, выбрала ключ, помеченный белой лентой и с нарисованной на ней рыбой, и попробовала открыть им висящий на воротах замок. Фабиан сказал, что это последний из ключей, который он не смог идентифицировать. Рыбные пруды, старая рыбацкая лодка и нарисованная на ключе рыбка. Почему бы и нет?
К сожалению, он не подошел. Его даже не удалось вставить в замок до конца. Она попробовала и остальные ключи из связки. В основном для того, чтобы потом никто не мог задаться вопросом, почему она этого не сделала. Но с ними было все то же самое. Ни один из них даже близко не подходил.
Просидев без дела еще минуту, она не смогла удержаться и сняла рюкзак, вынула кусачки и стала проделывать дыру в заборе. Не могла же она просто стоять без дела и тратить время на ожидание ответа от Фабиана, который, возможно, вообще не придет. Если сработает сигнализация, то уж так тому и быть.
Через шесть минут она уже была на участке и смогла пройти в глубь него, пот струился под балаклавой. Она узнала участок по фото с гугл-карт и Кадастровой палаты: три пруда с левой стороны и один большой справа. Несколько часов перед монитором этой ночью все же не прошли даром.
Но теперь проблема заключалась в том, что она понятия не имела, куда надо двигаться. Времени было слишком мало, а территория слишком велика, чтобы она могла бесцельно прочесывать ее. Муландер мог сделать тайник, по большому счету, где угодно, если он вообще хранил хоть что-то на территории именно этого участка.
Однако логичным было предположить, что он хранил улики замороженными, чтобы быть уверенным — образцы сохранились в целости и не испортились. Это, в свою очередь, говорило о наличии какой-нибудь морозильной камеры или чего-то подобного в каком-нибудь строении. На карте она видела шесть похожих на небольшие домики построек. Помимо них она разглядела несколько сараев, а также большой контейнер и старую лодку рядом с грудой рыболовных снастей.
Чтобы обыскать эти здания, ей придется потратить весь остаток дня.
Не имея какой-то конкретной цели, она продолжила спускаться к тупику, а затем направилась к трем прудам слева, пытаясь зацепиться взглядом за что-нибудь, что могло бы дать хоть какую-то зацепку. Но кроме дороги, старой ванны, а также кучи всевозможного мусора, она не увидела ничего, что заинтересовало бы ее.
Она решила поискать следы автомобиля и стала рассматривать проселочную дорогу. На ней, конечно, было много следов машин, но ни один из них не вел мимо места для разворота на территорию заросшего высокой травой участка. Следов от обуви она тоже не увидела.
Она пошла по направлению к одному из сараев и поднялась по лестнице, прислоненной к его крыше. Оттуда ей было гораздо лучше видно участок, и вдруг она обнаружила что-то в высокой траве. Были ли это какие-то следы, говорить о таком было еще слишком рано. Это могла быть просто земля, которой по какой-то причине не хватало питания именно в этом месте.
Но в любом случае было заметно, что трава там явно примята и местами немного пожелтела. Что-то вроде ведьминого круга с той разницей, что это была длинная и достаточно прямая линия, которая исчезала между двумя прудами.
Она спустилась с лестницы и пошла по следу на траве мимо прудов и далее вниз, к выкрашенному в красный цвет деревянному домику, у которого она увидела садовую тачку, которая была поставлена вертикально. Конечно, ее кто-то катил по высокой траве, и, судя по следу в некоторых местах, тогда она была тяжело нагружена чем-то.
Она подошла к выкрашенной в зеленый цвет двери и внимательно осмотрела белую эмалевую вывеску с названием «Кригсхаммер». Несколько старых отверстий от винтов, а также рамка зеленого цвета, которая не была такой выгоревшей на солнце, как остальная часть двери, указывали на то, что вывеска была заменена несколько лет назад. Это же, судя по всему, касалось замков и дверной ручки.
Она вытащила связку с ключами, размышляя о том, что может означать название на табличке, но не прошло и минуты, как ключ с рыбкой без проблем скользнул в замок.
В доме пахло не так уж и плохо. Немного затхло, а также присутствовал запах пыли, еще она различила едва заметный знакомый аромат кофе. Грязные занавески на единственном окне комнаты были задернуты, но тонкая ткань и щель между ними пропускали достаточно света, чтобы она могла оглядеться.
Обычно первыми оказывались на месте Фабиан и его коллеги. Ее же всегда вызывали на более поздней стадии, и у нее никогда не возникало проблем с тем, чтобы воспринимать это как совершенно обычную работу. Для нее никогда не имело значения, было ли на месте преступления все вокруг в крови и сколько расчлененных тел лежало прямо перед ней. Она всегда умело отключала свои чувства и прагматично относилась к любому делу.
Но на этот раз все было по-другому. На этот раз именно она оказалась на месте первой, и хотя комната не была залита кровью и нигде не было видно трупов, все же она почувствовала, как тошнота подступила к горлу. Может быть, это было обусловлено тем, что она видела далеко не все, что-то было скрыто от ее глаз, но мозг тем не менее зафиксировал все в своем подсознании и теперь сложил в единую картину.
Усилием воли она заставила себя войти в комнату, при этом услышав отдаленный нарастающий скрежет, доносившийся откуда-то снаружи дома. Она раздвинула занавески и выглянула в окно, но не смогла найти никакого объяснения этому звуку.
Тут ее внимание привлек беспорядок на рабочем столе у окна, там лежало несколько щеток и хирургических щипцов разных размеров, ножовка, долото, а также несколько шприцев и ножниц. Там же стояли бутылки разных размеров, несколько маленьких баночек с краской, а также десяток раскрашенных пластиковых фигурок.
Не поэтому ли он назвал свою фирму «Кригсхаммер»? Она отлично помнила, как Муландер и Эльвин были поглощены «Вархаммером» в годы учебы в полицейской академии. Неужели коллегу до сих пор интересовала эта тема, или это просто была попытка создать некое прикрытие?
Громкий противный скрежет теперь буквально резал уши и объяснялся внезапным ревом поезда, проходящего в нескольких метрах за окном по другую сторону кустарника. Все предметы на столе задрожали, а одна из маленьких баночек с краской соскользнула с края и упала на пол.
Вскоре после этого снова наступила тишина, как будто ничто и не нарушало ее, а Стуббс присела на корточки, вынула фонарик и посветила на пол под столом. Помимо нескольких небольших баночек с краской там лежало несколько в разной степени раскрашенных фигурок, скальпель в чем-то похожем на засохшую кровь, а также какие-то документы, скрепленные скрепкой.
Дальше можно было не читать, чтобы понять, для чего использовалась кровать в дальнем углу комнаты, и что там делали два небольших столба с чем-то, похожим на опоры для ног. Ей не нужно было рассматривать лужи засохшей крови на матрасе, чтобы убедиться в том, что именно здесь Ингеле Плугхед вырезали матку два года назад.
Значит, именно сюда он отвез ее, чтобы накачать наркотиками и в тишине и спокойствии провести операцию, прежде чем бросить истекать кровью в Рамлёса Бруннспарк. Это объясняло, почему Ингела так сильно реагировала на скрип рельсов и рев поездов, как это было указано в одном из отчетов проведенного расследования.
Стуббс повернулась к двери недалеко от кровати, она была приоткрыта. Хиллеви открыла ее ногой и заглянула в маленькую кухню с невероятно старым дощатым полом и грязным тряпичным ковром, коричневыми кухонными шкафчиками и полопавшейся краской на потолке. В дальнем углу стоял сварочный аппарат, а на столе у окна были кофейная чашка, вазочка с кусковым сахаром и открытая упаковка с печеньем. На раковине располагалась старая кофеварка, термос, а также пачка кофе.
Она вошла, взяла термос и встряхнула его. Он был наполнен до половины, и, открутив крышку и обнаружив, что кофе давно остыл, но все еще пахнет как свежесваренный, она пришла к выводу, что Муландер был здесь несколько дней назад. Но зачем? Она перевела взгляд на сварочный аппарат в углу, но ни одной толковой идеи в голову ей не пришло.
Послышавшийся звук привел ее в чувство. Он был настолько знакомым, что в обычное время она никогда бы не обратила на него внимание. Но сейчас все было по-другому, поэтому, когда компрессор вдруг зажужжал прямо позади нее, она повернулась к старому холодильнику и спросила себя, почему же не подумала об этом сразу.
Она открыла его и увидела несколько контейнеров с готовыми супами со сроком годности до июля, а также несколько бутылок воды. Собрания улик с мест преступлений, которые где-то прятал Муландер, здесь точно не было. Она увидела их только тогда, когда открыла отделение морозилки. В аккуратных маленьких контейнерах, помеченные по всем правилам, лежали именно они, улики, которые она искала.
С облегчением она вытащила «Нокию», чтобы позвонить Фабиану, но случилось так, что, очень волнуясь, она уронила телефон на тряпичный коврик, на котором стояла. В очередной раз она обратила внимание на звук, который звучал совсем не так, как должен был, и, подняв телефон и отодвинув коврик, она обнаружила люк.
Она схватилась за ручку и открыла дверцу. Ход вел прямо к погребу, где был еще один люк на полметра ниже. Он был круглым, сделан из железа и, казалось, вел прямо в землю.
Она взялась за ручку люка, который оказался таким тяжелым, что ей пришлось широко расставить ноги и с помощью обеих рук поднять ее.
Вонь ударила в нос с такой силой, что она не успела отступить. Прямо на нее накинулся целый рой мух, вылетевших из этого подземелья, они стали застревать в ее волосах и забираться в ноздри. Но это не шло ни в какое сравнение с тем, что находилось внизу в темноте под толстой решеткой, приваренной со всех сторон.
Она все еще не могла увидеть это. Но уже поняла, что там. Именно это Муландер погрузил в тачку и вез по участку по высокой траве. Именно здесь он и использовал сварочный аппарат. Это оказалось совсем не то, что они думали, ведь они предполагали, что она воспользовалась возможностью и после всех лет наконец ушла от него.
Поэтому она не удивилась увиденному, когда наконец нашла в себе силы зажечь фонарик и посветить вниз в темный земляной подвал, превращенный в тюрьму. На Гертруду, безжизненно лежавшую с закрытыми глазами на утрамбованном земляном полу.
Светофор в том месте, где Тогагатан пересекала Дроттнинггатан, переключился на красный, как будто не был синхронизирован с остальными перекрестками. Но Фабиан, который опаздывал уже на десять минут, вопреки сигналу светофора нажал на педаль газа, заставив водителей других машин остановиться. На большой скорости он пересек перекресток и свернул на улицу Богсерарегатан в Северной гавани.
Сразу после разговора со Стуббс он связался с Тувессон и сказал, что не сможет присутствовать на сегодняшнем утреннем совещании. Она спросила, почему, и, к его удивлению, не купилась на объяснение, что ему нужно заняться делами семьи.
Несмотря на то, что он очень настаивал, она даже не согласилась дать ему полдня отгула. В довершение всего она разозлилась и начала говорить о том, что в последнее время он все время где-то в своих мыслях, но только эти мысли не о работе, а не далее как вчера он вообще проспал, а теперь вдруг решил остаться дома, когда их расследование находится на завершающей стадии. То, что вдобавок еще и Лилья не соизволила прийти на работу и не выходит на контакт, не делало настроение Тувессон лучше.
Разговор затянулся, и Фабиан уже был близок к тому, чтобы обо всем рассказать. Но времени на все вопросы и объяснения не было. Пройдут часы, может быть, даже дни, прежде чем она будет в должной мере убеждена в его правоте, чтобы согласиться на арест. Поэтому он в конце концов не увидел другой возможности, кроме как соврать ей прямо в лицо и пообещать явиться в полицейский участок только для того, чтобы закончить сейчас этот разговор.
Он уже опаздывал и, зная характер Стуббс, был уверен в том, что та не станет просто стоять без дела и ждать его звонка. Наверняка она уже была где-то на участке Муландера, и ему оставалось только надеяться, что Ингвар занят осмотром «Халлберг Расси» и у него нет времени на что-то другое.
Поставив машину на свободное место, он поспешил дальше пешком в направлении порта и набережной Северной гавани мимо веранд летних кафе, где все столики были заняты туристами в майках и шортах пастельных тонов.
Примерно через двадцать метров длинным бортом к причалу была пришвартована «Халлберг Расси». Правда, видна была только мачта, но как только он заметил краспицы, радар и анемометр на самом ее верху, он сразу узнал яхту. Остальная часть лодки была скрыта за забором с защитным экраном, который блокировал часть набережной.
Он вытащил полицейское удостоверение, протолкался через группу любопытствующих, которые стояли наготове со своими телефонами, перешагнул через оградительную ленту и подошел к полицейскому в форме, который провел его за защитный экран.
Отсюда становилось ясно, что никакого сходства между «Халлберг Расси» и остальными лодками в гавани нет. Некогда белый корпус все еще был грязным от засохшей крови. Грот был, конечно, зарифлен, но по факту был только небрежно закреплен над гиком. То же самое касалось генуи, которая лежала как попало свернутой на носу, на ней были кровавые пятна.
Все это, несомненно, представляло собой весьма удручающее зрелище, и единственным логичным решением казалось сдать лодку на металлолом, как только они закончат ее осмотр. Но этого не случится никогда. Она была очень дорогой, и если цена будет подходящей, наверняка найдутся как минимум несколько покупателей, которые готовы притвориться, что ничего не знают о произошедшем на яхте.
Один из двух помощников Муландера находился в кокпите, на нем был защитный костюм, и он как раз склонился над чем-то на полу с пинцетом в руке. На набережной рядом с разложенным столом в тени большого зонтика стоял другой, тоже в защитном костюме, и фотографировал куски тел, которые были разложены в ряд, затем складывал их один за другим в сумки-холодильники.
Муландер был тоже занят, но не работой на яхте. Он стоял рядом с фургоном, верхняя половина защитного костюма была завязана узлом у него на талии, коллега сосредоточенно смотрел на экран мобильного телефона.
— Ингвар! — крикнул Фабиан.
Муландер оторвал взгляд от мобильного и повернулся к нему.
— Это всего лишь я, — продолжал он, поймав себя на том, что машет коллеге, чего он почти никогда не делал. Ему нужно было вести себя как обычно. Шел он по крайней мере довольно медленно.
— Только и всего, — улыбнулся Муландер. — И что же побудило тебя нанести нам такой приятный визит? Я думал, ты занят утренним совещанием с остальными.
— Нам пришлось перенести совещание. Тувессон по какой-то причине не может связаться с Лильей, — Фабиан остановился перед Муландером и приложил все усилия, чтобы ответить на его улыбку. — Поэтому я просто подумал, что воспользуюсь возможностью заскочить сюда и убедиться, что вы не играете в «Улиток-убийц» в рабочее время.
Муландер рассмеялся и сунул телефон в карман.
— Эх, было бы все еще так весело.
— Я думал, тебе такое нравится, — Фабиан показал на «Халлберг Расси». — Это как раз в твоем вкусе, не так ли? И кстати об этом, как у вас здесь обстоят дела?
— Ты поэтому здесь? Узнать, как у нас дела?
— В том числе. — Он перевел взгляд на помощника, работавшего в кокпите, который стал спускаться в кормовую каюту. Ему нужно было нейтрализовать коллегу на время. Не имело значения, каким образом, лишь бы ему удалось занять Муландера максимально надолго. — И потом, конечно, я хочу услышать, удалось ли вам найти какие-нибудь вещественные доказательства, которые говорят не в пользу Милвоха, и здесь тоже.
— Ты можешь быть спокоен. Я могу гарантировать, что мы соберем все улики и позаботимся об их дальнейшей судьбе.
— Теперь я точно спокоен.
Муландер рассмеялся.
— То, что сказано, — это одно. А вот видно — совсем другое.
Неужели он понял, что Стуббс уже на его участке?
— В противном случае я бы, вероятно, сказал, что все идет как обычно, — продолжил Муландер.
— Что, прости?
— Ты спрашивал, как идут дела.
— Значит, вы не нашли ничего примечательного, что помогло бы нам продвинуться дальше в расследовании?
Муландер покачал головой:
— Но кто знает, что может всплыть? Мы еще далеко не закончили.
— И когда, по твоему мнению, вы все доделаете здесь?
— Насколько велика Вселенная? Кстати, об этом, может, нам стоит вернуться каждому к своей работе? Ведь именно на ней мы сейчас больше всего и нужны.
— Сейчас моя работа здесь. Поэтому я был бы тебе очень признателен, если бы ты показал мне, что у вас уже есть.
— Признательность — дело, конечно, хорошее. А я в свою очередь был бы признателен за ответ на вопрос, зачем мне тратить на это массу моего драгоценного времени, какой в этом смысл?
— Может случиться, что я отреагирую на что-то, о чем вы вообще не подумали.
— Маловероятно. Но если тебе больше нечем заняться, то — пожалуйста. Но я не готов тратить на это свое время. — Муландер повернулся к помощнику за разложенным столом. — Фредрик! Ты можешь кратко рассказать Фабиану о том, что мы уже нашли?
— Не вопрос! Только мне нужно сначала отправить все это к Косе!
— Да, конечно. У Фабиана, похоже, куча свободного времени. Увидимся. — Муландер коротко кивнул Фабиану, после чего повернулся к фургону и положил руку на ручку водительской двери.
— Извини, но куда ты едешь?
— В «Шель энд Компани» на Бруксгатан, — сказал Муландер, не оборачиваясь. — К сожалению, в этом нет ничего интересного. — Он открыл водительскую дверь. — Карта памяти нашего фотоаппарата уже заполнена, и…
— Но, может быть, Фредрик сможет съездить туда вместо тебя?
Муландер отпустил ручку двери и обернулся.
— И с каких это пор ты решаешь, как я и мои сотрудники должны выполнять свою работу?
— Если не ошибаюсь, это ведь ты говорил о важности того, чтобы мы действовали сообща, если у нас есть шанс арестовать Милвоха и добиться тюремного срока для него. Неужели это так странно, что я предпочел бы, чтобы именно ты показал мне все найденные улики, а не твой помощник?
Муландер ничего не сказал, он просто стоял и как будто видел Фабиана насквозь, но только сейчас понял, о чем идет речь на самом деле.
— Разумеется, — сказал он и кивнул. — Ты прав. Давай покончим с этим прямо сейчас.
Фабиан только хотел ответить Муландеру улыбкой, как в его кармане зазвонил мобильный.
— Ты не возьмешь трубку? — Муландер кивнул, показывая на его брюки.
К счастью, это был айфон, поэтому он решил взять трубку, но когда увидел, что это Стуббс, то поспешил приложить телефон к уху максимально быстро, чтобы коллега не увидел имя контакта на экране телефона.
— Алло, это Фабиан.
— Простите, но с кем я разговариваю? — Взгляд Муландера словно обжег его сбоку, и единственным вариантом было встретиться с ним и попытаться выглядеть искренне удивленным.
— А, это ты. Привет, — прервал ее Фабиан. — Могу я перезвонить тебе чуть позже, через час или около того?
— Можно и так сказать. Поэтому я бы, как уже сказал, предпочел, чтобы мы обсудили это немного позже, когда я закончу здесь.
— Хорошо. Но тогда говори быстро. — Он виновато пожал плечами в сторону Муландера, который стоял и смотрел на него так, словно видел насквозь всю его ложь.
— Извини, но я не понял, правильно ли…
— Хорошо, значит, ты говоришь…
— Я понял, — кивнул Фабиан и улыбнулся Муландеру.
— Хорошо, понятно. И что? Все ли в порядке?
— В смысле, я не понимаю…
Что-то щелкнуло у Фабиана в ухе, и разговор был закончен.
— Да, так и сделаем, — сказал он, стоя с телефоном у уха. — Я понимаю, звучит хорошо. До свидания. — Не спуская с Муландера глаз, он положил телефон в карман.
Значит, Гертруда вовсе не бросила его, собираясь развестись. Ее бросили в подвал, когда она стала слишком неудобной. Написанное от руки письмо было лишь еще одной дымовой завесой, чтобы никто не задался вопросом, почему она пропала.
Он не мог в это поверить. Даже когда речь шла о Муландере. Как он мог вот так пожертвовать собственной женой?
Никто из них не сказал ни слова. Все и так было ясно. Взгляды и молчание говорили больше, чем любые слова, эти минуты на всю жизнь останутся воспоминанием, от которого они никогда не смогут избавиться.
Муландер знал. Он раскусил Фабиана, он все понял. Вряд ли он вычислил, кто именно проник на его участок и нашел вещественные улики. Но то, что совершенно точно был кто-то еще, он явно понял, и теперь он был полностью поглощен просчитыванием разных вариантов. Это было видно по нему, по его глазам, которые смотрели прямо на Фабиана, но, по сути, не видели ничего, так как мозг его был занят поиском правильного решения. Выхода из сложившейся ситуации.
А Фабиану не о чем было думать. Время, которого он так долго ждал, наконец-то пришло, и сейчас он должен был сделать первый шаг. Именно он будет действовать и схватит Муландера, своего собственного коллегу. Прямо во время осмотра места преступления он наденет на него наручники на глазах у его же помощников.
Но ничего не поделаешь. Со временем они тоже все поймут. И они, и все остальные. Что, как бы странно все это ни выглядело в их глазах, это он был тем, на чьей стороне правда.
Если бы все было так просто… Он чувствовал себя так, словно бросился в пропасть с завязанными глазами, не зная, как далеко он будет падать и где приземлится.
Наручники лежали у него в правом кармане пиджака. Единственное, что ему нужно было сделать, — это достать их и попросить Муландера вытянуть вперед руки. Может быть, все произойдет быстро и без всякой драмы и к тому же закончится всего за несколько секунд. Если подумать, Муландер не заинтересован в том, чтобы устраивать сцены. Наверное, даже не понадобятся наручники, нужно просто поговорить с ним, положив руку на плечо коллеги.
— Ингвар, — сказал он наконец, нарушая молчание.
А дальше все произошло в совершенно неправильном порядке.
Первое, что пришло ему в голову, было осознание того, насколько ошибочными были его предположения. А через несколько секунд появилась боль, которая распространилась по телу, изначально появившись в солнечном сплетении. Только тогда, когда он согнулся от боли, держась руками за живот, он понял, что Муландер ударил его со всей силы и теперь собирался встать и сесть за руль фургона.
Боль пронзила его изнутри, когда он поспешил к кабине водителя, а затем словно сторонний наблюдатель увидел, как выпрыгнул из-за края и упал.
Не совсем понимая, как это произошло, он ухватился за ногу Муландера и, как будто это был его спасательный круг, стал держаться за нее, пытаясь вытащить коллегу из кабины водителя, несмотря на все пинки, которые получал по рукам и лицу. В это же время дверь машины ударила его по голове, снова и снова, как будто жила своей жизнью и была на стороне Муландера.
Конечно, ему нужно было сдаться и отпустить ногу. Особенно принимая во внимание все, ради чего ему еще предстояло жить. Все, что действительно имело значение. Но он не мог. Несмотря на удары, которые оставляли все более глубокие раны у него на лбу, несмотря на кровь, которая текла ему прямо в глаза. Он уже плохо видел, что происходит, и мог только продолжать удерживать коллегу.
Может быть, потому, что боль не усилилась, а будто притупилась. Как будто его тело собиралось отключить все ненужные сейчас функции, абстрагироваться от всего шума и замкнуться в осознании того, что если он выпустит из рук ногу Муландера, то будет продолжать падать и потеряет вообще все.
Он мог расслышать отдаленные крики помощников Ингвара. Пытался ли он заглушить их своим криком или это была попытка собрать воедино последние силы — этого он не узнает уже никогда. Но внезапно наступила тишина, и он услышал собственный безумный крик, больше похожий на рев, и вскоре увидел Муландера, лежащего прямо на асфальте перед ним.
Ему удалось вытащить коллегу из фургона, и на мгновение у него было время запечатлеть в памяти, как тот крутится на животе, пытаясь встать, в то время как помощники схватили Фабиана и стали оттаскивать его назад. Но они опоздали. Он уже бросился вперед.
Вместе с Муландером он упал прямо на землю, оказавшись на этот раз сверху. Борьба закончилась, одной рукой он прижал лицо коллеги к асфальту, в то же время другой потянулся за наручниками.
— Эй! Фабиан! — Голос одного из помощников сначала послышался как-то невнятно, его слова показались каким-то бормотанием, но вскоре он уже смог их расслышать и осознать, как будто его способность слышать наконец восстановилась. — Ты с ума сошел? Вскоре после этого он почувствовал, как две руки снова начали тянуть его назад.
— Отпустите меня! — закричал он и попятился, одновременно пытаясь завести руки Муландера за спину и надеть на них наручники.
— Но, черт возьми. Какого черта ты делаешь? — услышал он голос другого помощника, в этот момент рук стало уже четыре, и они сумели оторвать его от Муландера и оттащить подальше по асфальту. Только когда ему удалось вытащить пистолет, они отпустили его.
— Послушайте меня, — сказал он, вставая и вытирая кровь с глаз рукавом пиджака, при этом бросив взгляд на Муландера, чтобы убедиться, что тот остался лежать на животе. — Как бы странно это ни звучало, но Ингвар Муландер, ваш руководитель и мой коллега, подозревается в совершении нескольких убийств. Поэтому я прошу вас отойти, чтобы я мог арестовать его. Хорошо?
Помощники переводили взгляды с пистолета в его руке на Муландера и обратно.
— В смысле «подозревается в совершении нескольких убийств»? — наконец спросил один из них. — Стал бы Ингвар…
— Да, к сожалению, это именно так. Но сейчас нет смысла задавать вопросы. Я все равно больше не могу ничего рассказать прямо сейчас, — сказал он, в то время как кровь продолжала течь из ран на его лбу прямо в глаза. — Поэтому я прошу вас еще раз. Отойдите и позвольте мне сделать свою работу.
Два помощника, казалось, не знали, что делать.
— Назад! — наконец крикнул он и направил на них пистолет, после чего они начали пятиться назад, подняв руки над головами, а он снова был вынужден вытереть кровь с глаз рукавом пиджака. — Вот и отлично. Хорошо. Теперь я хочу, чтобы вы…
— Брось пистолет! — прервал его голос, который не принадлежал ни одному из помощников, ни Муландеру. — Я сказала, брось пистолет!
Он узнал его, но так и не понял, кому он принадлежит, пока не обернулся и увидел, как Тувессон двигается вперед, держа пистолет обеими руками.
— Астрид, успокойся, — сказал он. — Позволь мне все объяснить.
— Я хочу, чтобы ты бросил оружие! И я хочу, чтобы ты сделал это прямо сейчас! — Тувессон остановилась в нескольких метрах от Фабиана, направив пистолет прямо на него.
— Но, черт возьми, позволь мне сначала все объяснить…
— Просто делай, что я говорю, иначе я выстрелю!
Фабиан положил пистолет на землю и покачал головой.
— Это ошибка, Астрид. Просто чтобы ты знала об этом. Самая большая в твоей жизни.
— Моя? Значит, это я поступаю неправильно? — кивнула Тувессон. — Интересно. Значит, это не ты последние несколько недель вел собственную игру и пренебрег нашим самым сложным расследованием за всю историю? И не ты поступаешь неправильно, когда в один прекрасный момент начинаешь угрожать береговой охране оружием, а теперь творишь то же самое здесь, направив пистолет на нашего коллегу?
— Астрид, я все могу объяснить, — сказал Фабиан, тем временем как Муландер начал вставать. — Если ты только позволишь мне…
— Я не знаю, сколько раз я говорила тебе, что здесь мы одна команда, — перебила его Тувессон. — Что мы честны и делимся своими мыслями и идеями. И все же ты продолжаешь лгать мне прямо в лицо раз за разом. Ссылаешься на то, что должен заботиться о своей семье, а на самом деле оказываешься где-то совсем в другом месте. Или как сейчас, когда ты обещал явиться на совещание, но вместо этого поехал прямо сюда. Да, можешь не удивляться. В последнее время я наблюдаю за тобой через GPS-передатчик у тебя под машиной, и, мягко говоря, узнала много интересного.
— Ты закончила? — спросил Фабиан, пытаясь вспомнить события последних дней и осознать тот факт, что маячок принадлежал Тувессон, а не Муландеру.
— Я не знаю. Я тебя спрашиваю. Так ли это? Сама я, честно говоря, понятия не имею, что, черт возьми, все это значит.
— Речь идет о Муландере. Ни больше ни меньше, — сказал Фабиан. — Он совсем не тот, за кого вы его принимаете. Правда в том, что он лишил жизни и Хуго Эльвина, и свою…
— Эльвин? — перебила его Тувессон. — Лишил жизни? Что ты такое говоришь? Он же покончил с собой.
— Нет, — Фабиан покачал головой. — Именно так все и должны были думать, и, к сожалению, Эльвин — не единственная жертва Муландера.
— Но подожди. Ты стоишь здесь и всерьез обвиняешь Ингвара, сотрудника моего отдела, в том, что он…
— Астрид, ты говоришь, что я все время был занят своими мыслями и у меня было какое-то личное дело, и это действительно так. Все время после похорон Эльвина я работал над собственным расследованием в отношении Муландера. Расследованием, которое сам Эльвин начал несколько лет назад.
Тувессон покачала головой, как будто не могла поверить в то, что он сказал.
— Это правда, — продолжал Фабиан. — Я очень хотел рассказать тебе обо всем. Но это было невозможно. До того момента, как у меня появилось достаточно доказательств, а они у меня оказались только сейчас. Астрид, он убил по крайней мере пять, возможно, шесть человек. Ты приехала как раз тогда, когда я собирался арестовать его. Позвони Хиллеви Стуббс, если не веришь мне. Она помогала мне и может подтвердить каждое мое слово.
Лицо Тувессон стало белым как мел, и она сжала пистолет так, словно это было единственное, что удерживало ее от того, чтобы упасть в обморок.
— Ингвар, это правда? — спросила она, поворачиваясь к Муландеру. — Он говорит правду? Ингвар, ответь мне. Так ли это?
— И да, и нет. Это правда, что Эльвин вел тайное расследование. Но не в отношении меня, а в отношении Фабиана. Хуго подозревал, что это он накачал Ингелу Плугхед, его бывшую одноклассницу, наркотиками, вырезал ей матку, что позже привело ее к самоубийству. Он несколько раз заговаривал об этом со мной, но я, к сожалению, не принимал это всерьез, пока он не умер. — Муландер сглотнул. — Не спрашивай меня, как, но каким-то образом Фабиан, должно быть, нашел материалы расследования. — Он покачал головой и, казалось, был готов разрыдаться в любую минуту. — Это просто ужасно. Эльвин был одним из моих самых лучших друзей.
— Астрид, ну же, — сказал Фабиан. — Ты же не веришь в это, не так ли…
— Успокойся и помолчи! — крикнула Тувессон Фабиану.
— Но, черт возьми! Он же все выдумывает! Разве ты не видишь…
— Заткнись, я сказала! Ни слова больше!
— Выдумываю? — Муландер развел руками. — Зачем же мне выдумывать, когда у меня есть доказательства и по убийству Эльвина, и про Плугхед?
Тувессон переводила взгляд с Муландера на Фабиана с пистолетом в руках.
— Сама подумай, — продолжал Муландер. — Он здесь уже два года. Никто не знал его до этого. Два года, что в точности совпадает с тем, когда начались все проблемы. Или как? Я не знаю, что именно тебе известно об истории, которая произошла с ним в Стокгольме, но там двое его коллег погибли при странных обстоятельствах. А всего через несколько месяцев он приезжает сюда. Я уж не говорю о его сыне, который сейчас находится под стражей, подозреваемый в том, что он состоял в «Банде смайлов».
— Но, Ингвар, я не понимаю! Почему ты мне ничего не рассказал? — спросила Тувессон. — Если ты знал обо всем этом, почему ты ничего не сказал?
Муландер повернулся к Фабиану, сглотнул и снова посмотрел на Тувессон.
— Гертруда, — наконец произнес он, его нижняя губа дрожала. — Я сказал, что она бросила меня, но это неправда. Это Фабиан… Это он забрал ее у меня, — он снял очки и вытер глаза. — Что мне было делать? Ты же знаешь, как сильно я ее люблю.
Тувессон задумалась на несколько секунд, после чего наконец кивнула.
— Так вот почему ты звонил мне посреди ночи и вчера, и в воскресенье?
— Что? Кто звонил? — спросил Муландер, прежде чем до него дошло, что Тувессон смотрит на Фабиана, который, в свою очередь, кивнул.
— Астрид, как долго мы работали вместе, ты и я? — продолжил Муландер. — Должно быть, лет четырнадцать-пятнадцать. Верно?
— В августе будет шестнадцать, — сказала Тувессон, снова поворачиваясь к нему.
— Получается, мы были коллегами и друзьями почти шестнадцать лет.
— Да, верно, — кивнула Тувессон и пристально посмотрела ему в глаза. — Тем не менее я никогда не чувствовала, что могу полностью положиться на тебя.
— Что? Я думаю, ты всегда могла положиться на меня, — Муландер, развел руками.
— Да, по идее так и должно быть. Но теперь, когда я думаю об этом… Я никогда тебе полностью не доверяла. Никогда, ни разу за все эти годы.
— Астрид, когда ты не могла доверять…
— Ложись на живот, вытянув руки и ноги.
— Ты серьезно? Ты…
— Ингвар, прошу тебя, — прервала его Тувессон и, казалось, сделала над собой усилие, чтобы не разрыдаться. — Не усложняй ситуацию еще больше.
Муландер некоторое время подумал, прежде чем наконец взял себя в руки и лег на землю, после чего Тувессон кивнула Фабиану, чтобы тот подошел и надел на него наручники.
После всего пережитого Фабианом все прошло на удивление гладко, и когда это было сделано, он и Тувессон помогли Муландеру встать на ноги, после чего они в полной тишине начали двигаться к машинам.
Никто из них ничего не сказал. Молчали и оба помощника Муландера. Как будто не осталось нужных слов, все их вытеснила тишина. Безмолвие, похожее на вакуум, окутало все вокруг. Туристов, которые внезапно перестали шуметь, машины, которые перестали проезжать мимо них по улице. Собак, которые больше не лаяли, и даже гравий у них под ногами, который больше не издавал ни звука. Как будто все вокруг затаило дыхание.
Звук, который наконец сумел прорваться через завесу тишины, заставил их остановиться и повернуться друг к другу.
Три разных звука одновременно из трех разных карманов.
Фабиан и Тувессон достали телефоны.
Сообщение было от Лильи, оно было отправлено всем сотрудникам их отдела, в том числе и Муландеру. Похоже, в нем содержалось много информации. Но как только Фабиан увидел в теме сообщения слова
Гертруда Муландер ждала этого целую вечность. Через горе и боль она ждала, когда это произойдет. Надеялась. Но это случилось только тогда, когда она потеряла всякую надежду выжить. Надежду на то, что кто-то придет, чтобы спасти ее, пока не стало слишком поздно. Только тогда наконец-то случилось это.
Свет. Свет откуда-то сверху. Где-то далеко над ней.
Он был именно таким, каким она его себе представляла, и все вдруг показалось легким и прекрасным. Исчезли голод и жажда. Исчезло все, что причиняло боль, и даже все мысли о том, какой глупой и наивной она была все эти годы. О том, что она должна была что-то понять. О том, что она, несмотря на ту защиту, которую сама же и возвела, все равно должна была что-то предчувствовать. Но ничего из этого больше не имело значения.
Мучившая ее совесть, давление в груди и постоянная боль в животе утихли навсегда, и единственным, что она могла чувствовать сейчас, была пьянящая гармония, которая позволила ей стать такой легкой, что она была на пути к тому, чтобы подняться с утрамбованного земляного пола и взлететь.
То, что откуда-то сверху упала капля воды, не заставило ее обратить на это внимание. Неважным было и то, что она упала на ее верхнюю губу и затекла ей в рот. Слишком поздно. Ее тело наконец сдалось, и теперь она улетит к чему-то светлому и радостному, подальше отсюда. То, что за первой каплей вскоре последовала другая, а потом и еще одна, не имело никакого значения.
Раньше все было бы по-другому. Раньше, когда она лежала и видела один и тот же сон снова и снова, пытаясь думать о том, что причиняет меньше боли. Это был сон о том, что начинается дождь. И небо вдруг потемнело от туч, из которых пошел сильный дождь, его капли в свою очередь попали в землю и через тысячи крошечных трещинок добрались до ее горла.
Но дождя так и не было. Так что эта капля, безусловно, была просто частью еще одного ее сна от той ее части, которая отказывалась сдаваться.
И все же она почувствовала, что упала еще капля. Она была уверена в этом. Она чувствовала, как она ударила ее по носу и побежала по ее щеке, не принеся совершенно никакой пользы. Но это не могло быть правдой. Этого просто не могло быть.
Однако что-то было не так, теперь она это понимала. Все вокруг как будто начало двигаться в неправильном направлении. Назад и подальше от света. Только сейчас она осознала это. Хотя сначала даже не поняла, что движется вперед. Или все это было просто какой-то иллюзией? Так бывает, когда думаешь, что поезд начал движение вперед, а он в действительности стоит на месте, в то время как тронулся поезд по соседству.
Нет, больше не было никаких сомнений в том, что ее что-то тянуло назад, туда, откуда она пришла, хотя она все время оставалась на одном и том же месте. Было ли это хорошо, она не знала. Но она всегда предпочитала двигаться вперед, а не назад.
Нет, она не хотела назад. Не хотела возвращаться к холоду и твердому полу. К боли и голоду. К унижению и всему ужасу, который пережила. К постоянной тревоге. Она точно не хотела этого.
Теперь она вспомнила, каково было ощущать все это. Боль, должно быть, уходила постепенно, не было никакого объяснения тому, что она не обратила внимания на движение. Оно в конечном итоге позволило ей перестать держаться за то, что было здесь, и позволить себе подняться к чему-то ослепительному, теплому и прекрасному. А теперь она снова опускалась вниз. Вниз, к тому, что причиняло такую боль.
Следующая капля попала в нижнюю губу, но потекла в неправильном направлении: вниз по подбородку и дальше вниз по шее, где повернула к уху. Перед следующей она еще немного приоткрыла рот, и когда капля попала на ее совсем засохший язык, она не просто убедилась в том, что это была вода, но и в том, что, хочет она того или нет, она все еще жива.
Он не был в Копенгагене с тех пор, как был маленьким и жил дома. Но он все равно узнал город. Красочные старые фахверковые фасады, мощеные улицы и всевозможные виды велосипедов, которые пересекали улицы взад-вперед. Казалось, за все годы, что его не было, ничего не изменилось. Каждый булыжник выглядел так, словно лежал там же, где и много лет назад. Даже запахи были такими же, как те, что остались в его памяти.
Но именно так он никогда на город не смотрел. Снизу и под совершенно другими углами город казался значительно спокойнее, чем обычно. Стресс и беготня были где-то наверху на улицах. Вот где время мчалось сломя голову, а люди спешили по своим делам, едва успевая переводить дыхание. Здесь, внизу, скорость была гораздо ниже, будто в параллельной реальности, где все двигалось в замедленной съемке.
Вдохи становились все глубже, а промежутки между ними все длиннее. Как будто он приближался к состоянию как в медитации, когда тело и мысли находились в идеальном равновесии, хотя он направлялся прямо в сердце шумного мегаполиса.
Кроме того, это был первый раз, когда он прибыл со стороны моря и смог бесшумно скользить по воде мимо Русалочки и толп туристов, которые собрались на набережной, пораженные тем, насколько маленькой оказалась статуя. Мимо новой оперы и Нихамна, а затем по каналам под мостами.
У него было ощущение полной гармонии, и, возможно, именно оно как раз было необходимо перед тем, что должно было произойти. Последнее спокойствие до того, как каждая его часть должна будет действовать на своем абсолютном пике.
Он встретил туристическую лодку с группой азиатов, которые начали махать ему, как будто впервые видели кого-то с таким же как у них цветом кожи. Он помахал в ответ, но отвернулся, когда они начали фотографировать. Тем временем он двигался по каналу, который через двадцать метров повернул налево в темноту под углом в девяносто градусов под еще один мост, где звук эхом отдавался между поверхностью воды и влажным кирпичом над ним.
Вынырнув на свет, он увидел справа от себя несколько причалов и без проблем смог протиснуться мимо других лодок и пристроиться у старого деревянного пирса.
Никто из пешеходов и велосипедистов, проходивших по набережной всего в нескольких метрах от него, не обратил на него никакого внимания. Даже парковщик, который стоял и записывал номер «Ниссана Примера», не заметил его, когда он пришвартовал спасательную шлюпку с надписью «Винтерланд» в самом центре города.
По пути в Копенгаген он позаботился о том, чтобы оставаться в датских водах у побережья в случае, если возникнет какая-то непредвиденная ситуация. Но ни разу он не видел кого-то, кто мог искать его.
Единственной его большой проблемой была та женщина из полиции, Ирен Лилья, по какой-то причине она вернулась в квартиру и еще и сумела найти его потайную комнату. Это можно было рассматривать как серьезную неудачу, и, как бы больно это ни было, оставалось только смириться с тем, что он никогда больше не сможет туда вернуться.
Насколько велик был нанесенный ущерб, покажет время. Кости в этот раз, к сожалению, сказали «нет» предложению лишить ее жизни. Но у него по крайней мере было достаточно строительных материалов, чтобы укрепить стену весьма основательно, и ей потребуется много времени, чтобы выбраться оттуда, даже если она получит помощь извне, а к тому времени он давным-давно закончит выполнение своего задания.
Он в последний раз проверил все вещи. На нем были бежевые шорты с карманами по бокам, кроссовки и тонкая серая куртка с капюшоном, которая немного свисала на бедра. На голове кепка и солнцезащитные очки. Сегодня был необычно жаркий летний день, и он наверняка сильно вспотеет. Но ничего не поделаешь.
Рюкзак был заменен на шесть поясных сумок, которые крепились к телу, в каждой из них уже не оставалось свободного места, при этом до них можно было легко дотянуться в случае надобности. К своему собственному удивлению, он все еще оставался достаточно подвижным, несмотря на все то обмундирование, которое навесил на себя, а в куртке, под которой скрывалось все это, он выглядел на несколько размеров шире, чем был на самом деле.
Труднее всего с винтовкой. Это было финское охотничье ружье модели Tikka T3x TAC A1 с оптическим прицелом, которое он приобрел еще год назад и спрятал в соседней кладовке на чердаке. Ружье весило всего пять килограммов, и это было совсем немного для полноценной винтовки.
Но когда он убрал ее в специально сшитый для этого мягкий внутренний карман куртки, то она показалась ему значительно тяжелее и более громоздкой, чем он ожидал. Вместо кармана он в итоге решил использовать ножны для меча и носить их за спиной.
Арбалет весил тоже около пяти килограммов, но его получилось сложить, завернуть в кусок ткани и достаточно легко вместить в сумку на плече вместе со стрелами, частью сменной одежды, а также бутылкой воды.
Даже проблема броска костей в движении нашла свое решение. Отрезав донышко бутылки для воды, он обклеил острый край изолентой и прорезал два маленьких отверстия, достаточно больших, чтобы можно было вставить кабельный хомут, все это он смог сделать на борту спасательной лодки, используя только те предметы, которые были у него с собой.
Предварительно положив внутрь алюминиевую кость, он закрепил получившееся устройство сверху и снизу на левом запястье и попробовал потрясти рукой, чтобы убедиться в том, что кость не выпадет. Затем вышел из лодки, поднялся по маленькому деревянному трапу на причал и дружелюбно улыбнулся парковщику, прежде чем продолжить путь вдоль канала Фредриксхольм и повернуть налево на Стормгаде.
Чтобы не потерять слишком много жидкости еще до того, как все начнется, он старался оставаться в тени внутри колоннады. Потом он пересек Вестер Вольдгаде, а затем Бульвар Х. К. Андерсена и теперь был так близко к цели, что уже мог расслышать радостные возгласы с аттракционов Тиволи «Свободное падение» и американских горок «Демон».
Фарид Черукури. Не только его имя и фамилию было невозможно выучить. Кроме этого, маленький индиец оказался очень крутым хакером, если верить Стигу Полсену из «TDC». За годы работы в «TDC» Фарид не только сумел обойти все брандмауэры вплоть до самого внутреннего ядра кода, в результате чего мог прослушать любой звонок с сотового телефона через сеть «TDC». Он еще и мог выполнять триангуляции, читать СМС и чего только не делать!
В прошлом месяце им пришлось задействовать целую команду, которая работала круглосуточно, чтобы как можно быстрее закрыть все пробелы в системе безопасности и исправить все то, что он успел наделать. Все оказалось гораздо сложнее, чем они себе представляли, поэтому они до сих пор не могли назвать дату окончания работ, то есть момент, когда мобильная сеть снова будет полностью безопасной.
Но это головная боль Полсена, а не его. Сам он пользовался «Теленором». Более того, они договорились не писать заявление в полицию и держать все случившееся в тайне. Отчасти для того, чтобы не подрывать доверие общества к компании «TDC», но прежде всего для того, чтобы он имел возможность решить все свои проблемы именно так, как ему заблагорассудится. А сейчас он с нетерпением ждал этого больше, чем когда-либо.
Внезапно ему пришлось решать проблемы, связанные не только с Дуней. Теперь у него были маленький индиец и толстый вспыльчивый китаец — фанат слонов, и он уже начал догадываться, что его ждет такое веселье, которого у него не было никогда в жизни. И теперь даже стало казаться, что оно начнется прямо сейчас, оно будто ждет его прямо за углом.
Сейчас, когда у него был настоящий адрес еще и индийца, и он мог сидеть в машине на Амагерброгаде, 150 и через зеркало заднего вида следить за дверью в подъезд между оптикой и магазином по продаже бытовой техники, он мог определенно надеяться на то, что все встанет на свои места. Его кажущаяся вполне правдоподобной версия заключалась в том, что все трое на время поменялись квартирами друг с другом, и это означало, что Дуня должна находиться в этой отвратительной лачуге на Амагерброгаде. Даже одна мысль об этом доставляла ему удовольствие.
Амагер был одним из самых депрессивных районов во всем Копенгагене. Неудивительно, что остров получил название Мусорный. Раньше здесь находилась городская свалка, и даже сейчас здесь пахло хуже, чем в любом другом районе города. Как будто здесь и понятия не имели, что вообще-то существуют мыло и другие средства для уборки и поддержания чистоты. Народ ходил в одежде из секонд-хенда, которая воняла плесенью, и нигде не собиралось столько пьяных вонючих гренландцев, как здесь.
Район Исландс Брюгге, в котором жил он сам, безусловно, имел географическую связь с Амагером. Но это было одно дело. В культурном плане, не говоря уже о финансовом, они как день и ночь, и он был уверен, что скоро его район выиграет битву за собственный почтовый индекс
Но хватит об этом. Теперь все дело в одной маленькой шлюшке, и он уже почти уверен в том, что совсем скоро сможет схватить ее за глотку.
И все же он никак не мог успокоиться. В глубине души он был просто в ярости. Несмотря на то, что принял двойную дозу омепразола, он почувствовал, как выделилась желчь, обожгла желудок и подступила к горлу.
На самом деле ему надо было просто отпустить ситуацию и перестать беспокоиться о чем бы то ни было. Пусть все идет как идет, лучше сосредоточиться на том, что сейчас действительно важно. Но как это обычно и бывает, раздражение уже не могло покинуть его, и есть только один способ избавиться от него.
Фабиан Раск. Или Риск? Да какая разница. Этот ублюдок перешел все мыслимые границы ночью в прошлую среду. Вторжение на датскую территорию, хотя ему и было отказано в доступе, невозможно было рассматривать иначе, чем абсолютно точное объявление войны.
Конечно, можно было долго дискутировать на тему того, насколько правильно было отказывать шведской береговой охране в доступе в датские воды, о чем не забыл упомянуть Ингольф Бремер из оперативного командования ВМС во время их разговора. Но ведь дело было не в том, что корректно, а что нет. Пусть об этом думают шведы со своей долбаной политкорректностью.
Нет, дело было только в одном: он безумно хотел этого, а главное, смог осуществить — Риск, который явно был приятелем Дуни, получил щелчок по носу, ему показали, кто здесь главный. Если бы только он мог принять это, осознать, что будет наказан, и повернуть в сторону Швеции с поджатым хвостом, то инцидент был бы исчерпан и равновесие восстановлено.
Но ничего подобного. Вместо этого шведский ублюдок решил показать зубы и, по сути, унизил руководство соседней страны. Он, можно сказать, показал им средний палец — вот что это было.
Он пытался пропихнуть это дело до самого высокого уровня: Мортен Стейнбахер вполне мог бы выступить с официальным заявлением на правительственном уровне, что, в свою очередь, привело бы к тому, что шведский посол был бы вызван на официальную встречу. Это повлияло бы на многих лиц, и отношения с соседней страной, если это еще возможно, стали бы еще хуже. В таком случае он показал бы себя в лучшем виде и был бы на пике своей карьеры. Сейчас, когда весь мир находился в каком-то хаосе и все остальные чувствовали себя дерьмово.
Но тогда ему нужно было бы, чтобы Ингольф был с ним заодно, а он встал на дыбы, в результате чего Ким решил использовать другую тактику. Держать все случившееся в секрете и к тому же сделать вид, что он даже не заметил объявления войны. Как будто все прошло бесследно и никто не обратил внимания на выпад наглого шведа.
Итак, в один прекрасный день, когда все будет чертовски прекрасно и замечательно, он нанесет удар. Тогда-то мистер Руск узнает, каково это — быть врагом Кима Слейзнера. Будет больно, чертовски больно. Конечно, сейчас он втихаря уже сделал некоторые шаги, но как именно и когда он нанесет настоящий удар, все еще оставалось неизвестным. Может быть, завтра. Может, через год. Единственное, что он знал, — это то, что, когда представится такая возможность, он будет готов устроить настоящий Армагеддон, который порвет этого сукина сына и всех в его окружении на мелкие кусочки.
Наконец тишину нарушил сотовый телефон, и когда он увидел, что это был идиот Ян Хеск из отдела убийств, он ответил скорее для того, чтобы переключиться на что-то другое.
— Да, в чем дело?
— Я понял, переходи сразу к делу.
— Так, подожди-ка, — перебил Ким, бросив взгляд в зеркало заднего вида, направленное в сторону двери в подъезд. — Ты связывался со шведами?
— Ап-ап-ап, давай немного успокоимся и начнем все сначала. Разве я не говорил тебе, что все контакты с другой стороной пролива должны проходить через меня и ни через кого другого?
— Значит, надо было отправить ее ко мне.
— Ян, теперь я должен признать, что разочарован в тебе. Ты, как никто другой, обычно понимаешь, что…
Это был первый раз, когда Хеск осмелился перебить его.
— Ммм, вот как бы ты поступил, — сказал он, выдержав эффектную паузу. — Вот как. — Хеск всегда его недолюбливал, это точно. Особенно с той рождественской вечеринки несколько лет назад, когда он приперся в кабинет Кима и попытался изобразить из себя героя, увидев коллегу сверху на Дуне прямо на диване, с тех пор он был настоящей занозой у него в заднице. — Но сейчас ты не на моем месте. — После того случая они никогда не говорили о случившемся, и Хеск скрывал свою растущую обиду под толстым слоем отвратительного подлизывания. До настоящего момента. — И если бы я был на твоем месте, то я бы очень тщательно обдумывал все, что хочу сказать, и прежде всего кому.
Отлично. Знай свое место.
— О’кей, я готов тебя выслушать.
— Подозревают?
— Наше сотрудничество со шведами должно быть сведено к абсолютному минимуму.
— Абсолютный минимум! Это ясно?
— Риск? — Ну конечно, опять этот сукин сын на его голову. Только этого ему и не хватало. — Просто чтобы ты знал, этот человек уже однажды был замечен при незаконном пересечении наших границ. Так что, если он собирается бегать по парку и размахивать пистолетом, то самое главное для нас — сделать все возможное, чтобы его арестовали. Понял?
— Никаких «но»! Если ты задумываешься о повышении по службе, то этот ублюдок должен быть пойман! Что касается остального, то это всего лишь подозрения, ни больше ни меньше. Ты же знаешь, как это бывает. Может, он на пути в Тиволи, а может, и нет. Может быть, он приедет только завтра, а может быть, никогда этого не сделает. Мы не знаем, — сказал он в тот момент, когда увидел в зеркале заднего вида, как открылась дверь подъезда между двумя магазинами. — Тем не менее мы, конечно, должны серьезно отнестись к угрозе.
Из подъезда вышли собственной персоной индиец и китаец, которые смотрелись как два урода в дешевых солнцезащитных очках. Выглядело это так, будто они подозревали, что кто-то держит их под наблюдением.
Но он нисколько не волновался. Они могли стоять там и оглядываться по сторонам, сколько им заблагорассудится. Они все равно никогда его не обнаружат.
Правда, он надеялся увидеть саму Дуню, но так тоже было неплохо. То, что ее дружки-азиаты вышли из квартиры и только что разошлись в разных направлениях, могло означать только одно: там у них была какая-то встреча.
— Я перезвоню тебе чуть позже, — сказал он, выходя из машины.
Это, в свою очередь, должно означать, что она все еще находится в квартире.
С бульвара Х. К. Андерсена он свернул за угол на Вестерброгаде, где ему пришлось протискиваться через толпу туристов.
Пока он ехал на машине по территории Дании, он все время был на связи с Тувессон, которая отправила Утеса с командой спецназа к Стуббс и позаботилась о том, чтобы Муландер оставался под стражей, пока Фабиан не вернется и не представит доказательства вины коллеги.
По телефону она прочитала вслух сообщение от Лильи, в котором описывались предстоящие миссии Милвоха, в инструкциях к заданиям тот описывал, как именно надлежало бросать кости, которые, в свою очередь, определяли, кто и как должен быть убит. Эти описания отражали цинизм и хладнокровие, с которыми они никогда раньше не сталкивались.
Люди постоянно пристально смотрели на него. Конечно, он довольно грубо проделывал себе путь сквозь толпу. Но дело было не в этом. Их взгляды излучали страх, и он прекрасно понимал, почему. Ссадины и кровоподтеки у него на лице, оставшиеся после драки с Муландером, конечно, вызывали как минимум опасения, и хотя во время поездки на пароме в Хельсингёр он смыл всю засохшую кровь и наклеил пластыри на самые глубокие раны, этого было явно недостаточно.
Вместе с Тувессон они разработали план, который в общих чертах состоял в том, что она свяжется с датской полицией и проинформирует их об имеющейся у них информации о готовящемся преступлении, а далее они обсудят возможности сотрудничества. А тем временем Фабиан прибудет в нужный район, чтобы как можно быстрее иметь возможность обыскать его.
Очередь за пределами главного входа, который представлял собой весьма помпезную арку, соединяющую два боковых здания, была просто невероятной длины. Наверное, каждой датской семье с детьми пришла в голову одна и та же мысль, когда все ее члены проснулись сегодня утром. Повсюду были кричащие дети с упавшим на землю мороженым, раздраженные родители, толпы крикливых девушек, решивших устроить девичник, и орущие что-то компании парней. Не говоря уже об огромном количестве групп туристов со всего земного шара. Это был просто какой-то хаос.
Но хуже всего было то, что ни у кого из охранников парка, похоже, не было хотя бы минимального контроля над ситуацией. Выглядело все так, будто они были чрезвычайно удивлены таким натиском посетителей. Они, конечно, проводили единичные проверки, но крайне несистематично и в основном только для вида.
Может быть, именно по этой причине ему казалось, что он видит лицо Милвоха повсюду. Оно мерещилось ему постоянно.
Например, в группе разновозрастных туристов из Азии, которая стояла впереди. Они активно фотографировались с помощью своих селфи-палок и айпадов. Конечно, все они выглядели по-разному. Но не в его глазах. Ему каждый из них напоминал Милвоха, и он не видел другого выхода из ситуации: Фабиан начал проталкиваться через очередь и обыскивать их одного за другим.
— Полиция. Я из полиции, — повторял он по-английски и показывал удостоверение, пока обыскивал их и осматривал содержимое рюкзаков и поясных сумок.
— Эй ты! — крикнул один из охранников, направляясь к нему. — Что ты делаешь?
— Меня зовут Фабиан Риск, и я из шведского полицейского управления.
— Ты швед?
Фабиан кивнул.
— Моя начальница Астрид Тувессон должна была связаться с датской полицией и сообщить…
— Я не понимаю ни слова из того, что ты говоришь, но это не имеет значения, — перебил его охранник и схватил Фабиана за руку. — Ты в любом случае не можешь стоять здесь и пугать людей. Иди за мной.
— Нет, подожди. — Он вырвал руку. — Сюда направляется серийный убийца. Может быть, сегодня или… — он замолчал, увидев азиата, который только что прошел через кассу.
На мужчине была кепка, серая куртка и бежевые шорты с карманами, и, хотя он не видел его лица, Фабиан вырвался из рук охранника и побежал. Это был Милвох. Сигнал тревоги у него в голове совершенно четко сообщал, что это был он.
Фабиан начал протискиваться через толпу, позади него что-то кричал охранник. Какой-то ребенок случайно оказался у него на пути и упал, заплакав, на асфальт. Его мать накричала на него, а отец схватил за пиджак, или это был кто-то другой… Это не имело значения. Ничто не имело значения, кроме того, что он должен схватить Милвоха, пока не будет слишком поздно.
В конце концов ему удалось протолкнуться через толпу до самой кассы, где он смог перелезть через разделители и наконец побежать за человеком, который быстрым шагом проходил мимо зеркал с головами слонов и явно держал путь дальше к Театру пантомимы.
— Полиция! — закричал громко. — Стой! Но мужчина продолжал идти вперед, не оборачиваясь. — Стой! Я буду стрелять! — Он вытащил пистолет из кобуры и снял его с предохранителя.
Вокруг него раздавались крики, и краем глаза он увидел, как люди разбегаются в разные стороны, а мужчина наконец обернулся и, поддавшись всеобщей панике, побежал в глубь парка.
— Я сказал, стой! — повторил Фабиан и выстрелил в воздух, что наконец заставило мужчину остановиться и поднять руки вверх.
— Ложись на живот! Руки и ноги в стороны! — крикнул он, а уже через секунду почувствовал, как чьи-то руки схватили его и заставили лечь на землю.
— Нет! Это не я, это он! — закричал он в тот момент, когда охранники выхватили пистолет у него из руки.
— Лицом вниз! — крикнул один из охранников и уперся коленом ему в голову.
— Извините, я не говорю по-датски, — услышал он голос Милвоха, направлявшегося к ним. — Он хотел задержать меня?
Или это был не Милвох? Неужели он просто обознался?
— Мы еще не знаем, — сказал один из охранников.
— Обыщите его, — сказал Фабиан, пытаясь высвободить голову. — Вы что, не слышите меня? Вы должны обыскать его! Обыщите его!
Все трое охранников посмотрели друг на друга, после чего один из них подошел к мужчине, который все же немного напоминал Милвоха, и начал его обыскивать. Но он не нашел ничего, кроме пачки датских крон в одном из карманов его шорт. Ни ножа, ни пистолета, ни веревки. Вообще никакого оружия.
— Все в порядке, вы можете идти, — сказал охранник, после чего мужчина кивнул, повернулся к ним спиной и продолжил свой путь в парк развлечений.
Отмычка и на этот раз идеально проделала свою работу, и как только Слейзнер вошел в коридор и осторожно закрыл за собой дверь, он сразу понял, что пришел по адресу.
Прихожая, безусловно, выглядела как и большинство других: прямоугольный коридор с дверями по обе стороны. Но за исключением корзины со старыми тапочками и полки для головных уборов с прозрачным дождевиком здесь было пусто. Мебели или каких-нибудь предметов интерьера практически не было, и голые грязные стены были абсолютно пустыми. Именно такая квартира и должна была принадлежать хакеру, который целыми днями сидел перед монитором и больше ничем и не интересовался.
Дверь слева была приоткрыта и вела в ванную комнату без окон. Он зажег голую лампочку над зеркалом в ванной, огляделся и увидел прямо на краю ванны настоящий сюрприз: розовый бритвенный станок фирмы и мыло для интимной гигиены точно такой же марки, которую он видел в ванной Дуни во время одного из своих визитов.
Значит, она точно живет именно здесь. Он был прав: Дуня, индиец и китаец поменялись квартирами.
Он провел пальцем по внутренней стороне ванны и констатировал, что она все еще влажная. Он уже близко. Это точно. Если повезет, то он застанет ее врасплох в спальне, прежде чем она успеет одеться.
Он взял бритвенный станок, понюхал его и насчитал около дюжины лобковых волос между лезвиями, также на них все еще оставалась пена для бритья. Значит, маленькая сучка свежевыбрита.
Он выдернул пинцетом несколько темных волосков и положил их в маленький прозрачный пакет. Никогда не знаешь, что может когда-то пригодиться. Затем он прошел дальше по коридору, просунул голову в грязную кухню, окно которой выходило на улицу, ведущую к Амагерброгаде, и повернулся к закрытой двери напротив.
На двери не было табличек, и нигде не было никаких явных признаков того, что она ведет в спальню. И все же он был полностью в этом убежден. Он просто знал это, а почему бы и нет? До сих пор его интуиция подсказывала все абсолютно верно, по каждому пункту он оказался прав. Совпало абсолютно все.
Он встал прямо перед дверью, несколько раз пшикнул в рот освежителем дыхания и подождал, пока каждый мускул в теле будет напряжен и подготовлен, после чего открыл дверь максимально тихо и быстро и вошел внутрь.
Как он и ожидал, это была спальня с незастеленной кроватью посередине и прикроватной тумбочкой с грудой книг. На одном стуле в углу лежала какая-то одежда, сваленная в кучу. Среди прочего несколько блузок, красный лифчик и пара трусиков, которые, к несчастью, пахли стиральным порошком, поэтому он не стал их забирать.
Вдоль одной стены располагалась напольная вешалка для одежды, каждая вещь, висевшая на которой, выглядела так, будто ее купили в самом захудалом секонд-хенде. Там нашлись поношенные темные джинсы, разные виды тренировочной одежды и топы разных моделей, каждый из которых был более кричащим, чем другой. По-видимому, это было частью ее нового феминистского стиля, к которому также относились гладко выбритая голова, ярко-красная помада и большие серьги.
Он достал телефон и сфотографировал каждый предмет одежды, а также кроссовки и похожие на берцы ботинки, которые стояли на полу. После этого он подошел к тумбочке, чтобы поближе взглянуть на книги, каждая из которых, похоже, рассказывала о разных способах прослушки и слежки. Это серьезно обеспокоило его, но еще хуже была квитанция, лежащая рядом с книгами, из нее он узнал, что все они были куплены в «Бог & Иде» в Холбеке. Из всех магазинов она выбрала именно этот. Конечно, это могло быть случайностью, но что-то подсказывало ему, что он должен быть серьезно обеспокоен.
Внезапный порыв ветра из приоткрытого окна заставил его думать совсем о другом. Значит, где-то открылась дверь и вызвала небольшой сквозняк, который прекратился так же внезапно, как и начался. Он поспешил обратно в прихожую и увидел, что там все так же пусто и безлюдно, как и было несколько минут назад. Неужели этот маленький сукин сын сумел проскользнуть прямо у него за спиной? Или это кто-то открыл окно? В конце концов, оставалась же еще одна, последняя, закрытая дверь в конце коридора.
Он подошел ближе, приложил ухо к двери, и ему показалось, что он услышал, как кто-то ходит по комнате, что-то насвистывая с другой стороны. Значит, все случится именно сейчас. То, чего он больше всего на свете ждал в течение последних месяцев, наконец-то произойдет.
Дверь открылась почти сама собой в тот момент, когда он только положил руку на ручку, в результате чего его появление вовсе не стало той неожиданностью, которую он рисовал у себя в воображении. Он в буквальном смысле ввалился в комнату и чуть не потерял равновесие, но успел восстановить контроль над телом.
Комната была значительно больше, чем все остальные, вместе взятые, и помимо одной коробки посреди пола она была практически пустой. Или скорее кто-то ее опустошил. Но не это заставило подкоситься его ноги. И не то, что Дуни здесь не было. Он начал медленно осознавать, что представляла собой эта комната некоторое время назад.
Вдоль стен стояло несколько компьютерных столов, абсолютно пустых: ни мониторов, ни компьютеров на них не было. Остались только обрезанные кабели, ставшие ненужными сетевые фильтры, а также несколько паяльников. На одном из столов стоял маленький транзисторный радиоприемник, из него слышалось насвистывание, которое было ему знакомо по некогда весьма популярному фильму Тарантино.
Это был настоящий командный центр. Он мог представить, как здесь все выглядело. Несколько компьютеров, мониторы и странные коробки с мигающими диодами разных цветов. Бесчисленные провода, обнаженные платы и панели управления. Все необходимое для того, чтобы собрать всю информацию о нем и нанести удар в то место, где будет больнее всего.
Черт побери… Эти слова эхом отозвались у него в голове. Вашу ж мать… Чтобы не упасть, он сел прямо на пол посереди комнаты и постарался успокоиться, делая глубокие вдохи так же, как учился делать на йоге.
Когда он поднялся с пола, то почувствовал, будто получил совершенно новое тело, теперь он мог ясно мыслить и оценивать ситуацию. Повернувшись, он заметил еще одну дверь. Он подошел к ней, открыл и понял, что это входная дверь, ведущая прямо на другую лестницу, выходящую на боковую улицу. На этой двери также была табличка
Он снова закрыл дверь и огляделся по сторонам в пустой комнате. Должно быть, они поняли, что он явится сюда. Другого объяснения у него не было. Каким-то образом они вычислили, что он появится именно сегодня, именно сейчас.
А он-то вообразил, что все время находится на шаг впереди. Что это он контролирует ситуацию и стоит у штурвала. Хотя на самом деле все с точностью до наоборот. Как же он жалок! Чертовски жалок.
Единственным подспорьем для него сейчас была картонная коробка на полу. Может быть, еще не все потеряно. Безусловно, она может оказаться приманкой, еще одним способом навредить ему. Ведь речь идет о маленькой шлюшке Хугор. Именно поэтому он осмотрел коробку со всех сторон, прежде чем наконец наклонился и осторожно открыл ее.
В коробке была куча разных вещей: груды плат, несколько кабелей и разобранных мобильных телефонов. Он сразу понял: они так торопились, что у них просто не было времени взять коробку с собой. Что бы здесь ни лежало, они точно не хотели оставлять это до его прихода.
Он взял один из телефонов, который с помощью нескольких электродов и тонких кабелей был соединен с платой. Это ни о чем ему не говорило, но в полицейском участке определенно найдется кто-нибудь, кто сможет ему помочь и объяснить, что это за плата и зачем она прикреплена к телефону. На самом дне лежал прозрачный маленький запечатанный пластиковый пакет с десятками разных сим-карт. Уж в них-то он разбирался.
Восемь цифр, написанных черной ручкой на пакетике, заставили его наконец понять, что все очень серьезно. Во второй раз всего за несколько минут он был вынужден сесть на пол, чтобы не упасть.
Это могли быть любые восемь цифр. Какие угодно. Но не на этот раз. Вместе они образовали номер. Номер его мобильного телефона.
Очередь казалась просто бесконечной. Уже сорок минут они стояли в ней и медленно, словно улитки, продвигались вперед. И стоять им еще не меньше четверти часа. Стоять среди всех этих обезумевших от скуки и ожидания людей, и все ради поездки на бамперной машинке длиной в одну минуту и пятьдесят восемь секунд. Это просто идиотизм.
И ни минутой дольше. Его зовут Иб, и вот он стоит и каждый раз засекает время, пока толкается в бесконечной очереди. Он засекал не единожды, а тринадцать раз, когда очередная машинка выезжала на автодром, а он тем временем томился в очереди. И не важно, как производился подсчет и как быстро ехала та или иная машинка, среднее время все равно составило ровно одну минуту и пятьдесят восемь секунд.
То, что они предлагают совершить поездку на машинке за несколько сотен крон, — это грабеж чистой воды.
Если быть честным, он никогда по-настоящему не поймет всего очарования парков развлечений. Аквапарк и водные горки — самые худшие из них. Он скорее нагишом вымажется в меду и позволит термитам съесть себя заживо, чем проведет день в Лаландии. Леголенд, Бакен и Тиволи тоже ненамного лучше. Все они хотят одного и того же — чтобы люди были вынуждены толпиться в длинных очередях и отдавать им свои с большим трудом заработанные гроши.
Туда можно было отправиться два раза в жизни. Два, но никак не больше. Один раз, когда тебя туда потащили родители, и еще один — когда это сделали твои дети. Для него же это был по меньшей мере пятый раз, когда они были в Тиволи, и, как всегда, именно он должен был выложить почти целое состояние за то, чтобы стоять в очереди среди толп орущих шалопаев.
Никогда в жизни они не ныли и не канючили столько, сколько в Тиволи. И не имело значения, какое количество мороженого и сахарной ваты они уже поглотили. А когда вы наконец принимали решение сказать «нет» в ответ на просьбу купить очередной огромный леденец, который никогда не кончится, а уже дома станет просто отвратительным и нацепляет на себя кучу грязи, то вы слышали такой вой, словно это негодует какое-то страшное существо, вырвавшееся прямо из ада. Перед вами будут разыгрываться такие сцены, что позавидуют лучшие актеры, и вам непременно заявят, что вы самое жадное из всех двуногих существ на этой планете.
И вот наконец им повезло. Не то чтобы он с нетерпением ждал того момента, когда его ноги окажутся зажатыми в тесной бамперной машинке и в него со всех сторон начнут врезаться сумасшедшие из других машинок. Нет, он с радостью отказался бы от этой затеи. Единственной радостью сейчас было то, что эту очередь они все-таки выстояли.
Боже, как же он ненавидел все это. Но он оставил при себе все свои мысли. Надо, так надо. Он даже воспользовался ремнем безопасности, на который ему указал мелкий черномазый администратор автодрома. Возможно, улыбка Иба была не совсем искренней, но он сидел и терпел все это ради мира в семье и своих детей, он выжимал педаль до упора и пытался вырулить в нужную сторону на машинке, которая так и норовила уехать куда-то вбок.
Слава богу, он надел дома кепку. Метте, конечно, взъелась на него за это, сказав, что он должен оставить ее дома. Но он отказался, и снова началась ссора. Она приводила один дурацкий аргумент за другим. Что логотип Датской народной партии все время будет маячить перед глазами людей, и что на самом деле нельзя навязывать другим людям свою позицию в политике, когда они об этом вообще не просят.
Чего она не могла понять, так это того, что кепка с логотипом ДНП на синем фоне была его единственной отрадой в такой день. С тех пор как встал с кровати сегодня утром, он уже так многим поступился ради нее и детей, что, не будь этой кепки, от него самого и его личных интересов не осталось бы вообще ничего.
Кроме того, он не мог понять, что плохого в том, чтобы показывать людям, какая у него политическая позиция. Если кто-то захочет подойти и что-то обсудить, так почему бы и нет? Например, о важности поддержания чистоты в Дании.
Он с радостью объяснил бы другим, что именно происходит в стране. Что голубая мечта мусульман состоит в том, чтобы прийти сюда и захватить их рабочие места и пенсии и, кроме того, навязать им совершенно нездоровые ценности. Это факт. Не говоря уже обо всех этих шведах, которые приперлись сюда в такой замечательный день, не поленившись пересечь пролив. Без них очереди были бы вдвое короче.
Хватит с нас, пора очистить страну от всего этого быдла, пора навести порядок. И ничего сложного в этом нет.
Вдруг раздался глухой звук, машинка затряслась, видимо, кто-то врезался в него сзади как раз в тот момент, когда он собирался выезжать вперед. Как будто этого было мало, у него закололо где-то в районе шеи, он почувствовал, как сильная боль распространилась по всему телу к плечам и вниз вдоль позвоночника.
Что это, неужели хлыстовая травма? Очень может быть. Это на него похоже: получить травму шеи во время езды на гребаной бамперной машинке. Он повернулся, насколько мог, и увидел довольного жизнью китайца, проезжающего мимо и улыбающегося ему самой искренней улыбкой.
Ну разумеется, желтолицый. Кто же еще это мог быть?
Это безумие. Полное безумие.
В ожидании, пока охранники из Тиволи свяжутся со своим начальством, Фабиан сидел, опустив глаза в пол, и представлял, как убегает время, течет сквозь пальцы на стол, а потом опускается на пол. Как каждая секунда, которая была на его стороне, теперь обернулась против него. Когда тысячи ничего не подозревающих посетителей прогуливались снаружи, думая, что это просто еще один прекрасный праздничный день, когда светит солнце и вращаются карусели.
Трижды он вставал и объяснял датчанам, что у них нет времени на ненужную бюрократию, что им срочно нужно вызвать больше сотрудников, и прежде всего настоящих полицейских. Он даже заставил Тувессон объяснить, насколько серьезна ситуация. Но каждый раз они просто просили его успокоиться и продолжали вести свои внутренние разговоры.
— Ну? — спросил он, когда они наконец повернулись к нему. — Вы дозвонились до него?
— К сожалению, нет, — сказал один из охранников, который достаточно хорошо говорил по-шведски. — Его дочь сегодня заканчивает школу, так что у него, похоже, отключен телефон.
— Вот как? Но тогда кто-то другой должен принимать решения вместо него. Или как? Вы же не можете игнорировать вопросы безопасности только потому, что чья-то дочь заканчивает школу?
— Успокойтесь, пожалуйста, — сказал другой и предостерегающе поднял руку.
— Нет, я не могу быть спокоен, и вы тоже не должны успокаиваться, пока мы не поймаем убийцу, который может нанести удар здесь, в парке, в любой момент.
— Ты знаешь, сколько лет парку Тиволи? — охранник развел руками. — Сто шестьдесят девять. Это значит, что мы уже больше ста лет поддерживаем в нем порядок и держим ситуацию под контролем.
— Под контролем? Тогда почему мы сидим здесь, а не находимся на территории парка на улице, чтобы патрулировать ее и пытаться арестовать преступника?
— Потому что ты ворвался на территорию парка, стал стрелять из боевого пистолета и напал на одного из наших посетителей.
— Я подозревал, что это был он, и до сих пор подозреваю.
— Да, мы это уже поняли. Но единственным, кто был вооружен из вас двоих, был ты.
Фабиан хотел было возразить, но не стал. Он все еще считал, что это был Милвох, но не был уверен на сто процентов.
— Хорошо, возможно, это был и не он, и поскольку мы не задержали его для допроса, то остается только надеяться, что правы окажетесь именно вы. Но это не меняет того, что мы должны быть готовы, когда он появится, потому что он точно появится рано или поздно. Он совершенно точно направляется сюда. Вы понимаете, о чем я говорю?
— Да, мы понимаем, но…
— Так почему вы ничего не делаете? Почему вы просто сидите здесь? Разве вы не понимаете, что он будет убивать их одного за другим, в зависимости от того, что ему скажут кости. Детей, стариков, женщин и мужчин. Никто не будет в безопасности. Только когда он… — Фабиан со вздохом сдался.
В этом нет никакого смысла. Они перестали слушать, и, сколько бы он не отказывался это признавать, он в некотором смысле мог их понять. Все, что он говорил, звучало истерично и весьма странно, и чем больше он пытался заставить их осознать серьезность ситуации, тем более очевидным становилось то, что все это по большей части основывалось лишь на предположениях. Вопрос был в том, поверил бы он в это сам, если бы был на их месте.
— А вот и Фабиан Риск, если я не ошибаюсь, — сказал кто-то позади него.
Он обернулся и увидел входящего мужчину с натянутой улыбкой на лице.
— Всем спасибо. Дальше я сам справлюсь.
Охранники кивнули и вышли из кабинета, а мужчина тем временем сел напротив Фабиана.
— Меня зовут Ян Хеск, я из полицейского управления Копенгагена.
— Наконец-то настоящий полицейский, — сказал Фабиан. — Я не знаю, насколько вы введены в курс ситуации. Дело в том, что у нас есть подозреваемый, который, возможно, собирается нанести удар по…
— Стоп-стоп-стоп, — прервал его Хеск и поднял руку. — Давайте начнем сначала. Правильно ли мне доложили, что вы бегали по территории парка с оружием в руках и даже начали стрельбу?
— Да, верно, но это был предупредительный выстрел в воздух. Сейчас важнее…
— Тогда я должен попросить вас передать мне ваше оружие.
— К сожалению, охранники уже забрали его, и хотя мне хотелось бы вернуть его как можно скорее, сейчас важно организовать все правильно: нужны полицейские в штатском, которые начнут прочесывать парк, одновременно необходимо вывести посетителей с территории до того, как…
— Верно ли еще и то, что это вы проникли в датские воды, несмотря на то, что вам было отказано в доступе?
Фабиан кивнул с тяжелым вздохом и хотел было все объяснить, но не получил такой возможности.
— Отлично. Тогда я попрошу вас подписать вот это здесь и здесь. — Хеск протянул ему документ и показал пальцем на пунктирную линию внизу.
Фабиану достаточно было прочитать несколько первых слов в документе, чтобы понять, что арестовать они хотели вовсе не Милвоха.
Понтус Милвох сидел на сиденье карусели «Небесный корабль» и кружился круг за кругом на высоте восьмидесяти метров. Под ним был не только Тиволи и все потенциальные жертвы, которые ходили по парку далеко внизу, весь Копенгаген лежал у его ног.
Когда он был здесь ребенком, этого аттракциона здесь не было, поэтому сейчас он впервые прокатился на нем, и ему пришлось признать, что казалось, будто тонкие цепи, на которых висели сиденья, могут оборваться в любой момент.
Когда аттракцион начал поворачиваться вниз, он потряс левой рукой и увидел, как кости под разрезанным дном бутылки двигались туда-сюда, словно в танце, которым управлял случай. Пока жаловаться ему было не на что. У него получилась почти идеальная разминка, и теперь он начал чувствовать себя все более и более готовым к тому, чтобы увеличить ставки.
Он уже успел закрыть пять задач. Пять жертв, которые сейчас ходили по парку и понятия не имели, что выбор пал именно на них. Если так будет продолжаться, то рицин скоро закончится. Но, как и во всем остальном, кости наверняка и здесь держали все под контролем.
Хорошо хоть, не единица. Если бы выпала именно она, то ему, конечно, не пришлось бы возвращаться домой с пустыми руками, все же он неплохо повеселился. Очень даже неплохо, у него была настоящая вечеринка. Но он точно еще не закончил здесь и с нетерпением ждал, когда сможет приступить к выполнению следующей подзадачи.
Он еще раз потряс рукой и стал смотреть, как кубики начали подпрыгивать под пластиковым куполом, а тем временем он слезал с качелей и спускался вниз по лестнице. Это именно то, о чем он мечтал. Ощущение, что возможно все. Что одно приключение, лучше и интереснее, чем второе, только и ждало его. Это дарило опьяняющее невероятное чувство, и все проблемы, которые возникали у него до этого, начали казаться все более неважными и незначительными.
Проникнуть на территорию парка без снаряжения была его собственная идея. Он перебросил все свои вещи через забор сразу за «Демоном», самыми большими американскими горками Тиволи, и это решение оказалось просто гениальным. То, что потом кости приказали ему выбрать не один из боковых входов, а войти через главный, было, конечно, не лучшей их идеей.
Может быть, кости просто хотели, чтобы он поволновался как следует, пощекотал себе нервы, ведь потом совершенно внезапно кто-то, кто утверждал, что является сотрудником шведской полиции, начал преследовать его и даже выстрелил в воздух. Он не был до конца уверен, но все же поймал себя на мысли, что узнал этого мужчину по той ночи в проливе.
Он так и не понял, как они оказались так близки к нему тогда. Не говоря уже о том, что было на этот раз. По крайней мере, это его впечатлило. Очень впечатлило, и он мог только поблагодарить свою счастливую звезду, потому что на нем не было всего снаряжения. Потому что в противном случае его совершенно точно арестовали бы, и ему не пришлось бы испытать того удовольствия, которое ожидало его сейчас.
Новый цвет, новые жертвы. Здесь было так много вариантов, что он решил выбрать первого, кто попадется ему на глаза, именно потому, что это не было бы выбором как таковым.
Как только охранники отпустили его, он тем же спокойным шагом, что и все остальные посетители, направился к выходу из «Демона» и в перерыве между двумя поездами быстро преодолел несколько десятков шагов по лестнице и перепрыгнул через перила вниз на небольшой скрытый от посторонних глаз кусочек земли, где лежали рядом с двумя большими мусорными баками его вещи.
Там он смог спокойно надеть на спину чехол с винтовкой и застегнуть на талии все поясные сумки. Никто не обратил на него внимания. Когда все было на месте, оставалось только отпереть изнутри дверь в красном заборе и отправиться на охоту, а дальше все сработало как хорошо смазанный часовой механизм.
На вид мальчику было лет десять, на нем были красные шорты. Большего и не требовалось. Он как будто следовал за самим собой в тот раз, почти тридцать лет назад, когда в одиночку проделал весь этот путь и наслаждался лучшим днем в своей жизни. С тех пор ничто, несмотря на все его попытки, не смогло достичь того же уровня.
До сегодняшнего дня.
Родителей видно не было. Возможно, он избавился от них. Но он не казался грустным, так что, скорее всего, получил несколько часов свободы, чтобы взрослые могли немного побыть в тишине и погреться на солнце.
Он последовал за ним в «Гран-при», круглую комнату под колесом обозрения, где можно было играть в почтальонов, которые разъезжали по округе. В детстве ему очень нравились эти куклы, но, как и мальчик в красных шортах, он не осмеливался ставить на них деньги и продолжил путь по другой стороне и еще дальше к улице Сказок.
На самом деле она называлась Смеген, но ему всегда казалось, что он попал прямо в сказку. Ее было легко не заметить, так как она проходила в тени за старыми американскими горками, но именно здесь находились все самые классные киоски, и именно здесь можно было купить самые вкусные леденцы. Но самым интересным было то, что именно на этой улице возникало ощущение, что никто в целом мире не знает, где ты находишься.
Мальчик остановился у киоска, где можно было стрелять по разным животным из лазерного ружья. Как будто это было вчера, он увидел самого себя стоящим на этом же месте и ждущим своей очереди, когда то одна, то вторая компания пьяных парней пролезала вперед.
Ему показалось, что сейчас он почувствовал то разочарование, которое испытал в тот момент, когда он, будучи мальчишкой, наконец не выдержал и заорал, что сейчас его очередь, одновременно схватив одного из парней за волосы, после чего тот упал на спину. Остальные из этой компании с такими же рисунками на спине кожаных курток, зааплодировали и поставили его на табурет, с которого он смог наконец пострелять в фигурки животных.
И вот это случилось снова. Как будто время зацепилось за что-то и попало в петлю, теперь уже другой мальчик стоял, ожидая своей очереди, в то время как кучка пьяных идиотов оттесняла его. Ему захотелось подойти и вонзить нож в каждого из них. Но, к сожалению, их час еще не настал. Поэтому он вышел вперед и похлопал самого большого из них по плечу.
Мужчина обернулся и попытался оценить его затуманенным взглядом.
— Что, черт возьми, ты делаешь, чертов китаец?
— Правила существуют для того, чтобы им следовать, — спокойно сказал он. — Одно из них заключается в том, что каждый должен ждать своей очереди.
Мужчина прочистил горло и попытался собраться с мыслями. Видимо, где-то в алкогольном тумане он все же понял, что китаец говорит совершенно серьезно и настроен решительно, поэтому он сплюнул на землю и сделал шаг в сторону, чтобы мальчик мог пройти вперед и взять винтовку.
Когда время истекло и ружье погасло, он протянул мальчику двадцать крон, чтобы тот смог пройти еще один раунд. Но мальчик покачал головой, и прежде чем он успел среагировать, растворился в толпе.
Милвох поспешил следом и столкнулся с несколькими людьми, пробираясь сквозь толпу. Такого в правилах не было. Этого просто не должно было случиться. У него было несколько шансов выполнить задание. Вместо этого он позволил себе погрузиться в паутину какой-то липкой ностальгии и оказался полностью ослеплен.
Одна из возможностей заключалась в том, что он мог выбрать кого-то другого. Повсюду он видел потенциальных жертв с чем-то красным на одежде. В правилах ничего не говорилось об этом, как и о том, что делать в возникшей ситуации. Но в глубине души он знал, что все было задумано именно так. Первый, кого он увидел, и был
Наконец он снова увидел красные шорты, как раз перед тем, как они исчезли в «Чистилище». Этот аттракцион напоминал ему «Дом страха» с движущимися лестницами, подвесными мостами и вращающимися туннелями. Лучше всего было то, что там можно было оставаться столько, сколько захочешь. Теперь же он вспомнил о спертом воздухе внутри этого аттракциона, громких криках детей и о мальчике.
Конечно, теперь «Чистилище» казалось ему значительно меньше, чем в прошлый раз, когда он был здесь, но все равно оно было достаточно большим, и в худшем случае на поиски мальчика могло уйти несколько часов.
— Почему вы все время преследуете меня?
Голос позади него прозвучал выше, чем он ожидал, и, обернувшись, он был поражен тем, что мальчик, возможно, был даже младше, чем он себе представлял. В это же мгновение любые сомнения, которые могли у него появиться, показались совершенно неуместными.
— Ты напоминаешь мне меня самого, когда я был здесь в твоем возрасте. Дело только в этом, я думаю.
Мальчик задумался и наконец кивнул.
— Но тогда, может быть, вам стоит прекратить это делать, потому что мне это не нравится. Совсем не нравится.
— Конечно, — сказал он и кивнул. — При одном условии. Что я могу тебя обнять.
Мальчик инстинктивно сделал шаг назад.
— Возможно, ты не понимаешь, но я здесь только для того, чтобы круг наконец замкнулся, и когда я увидел тебя, мне показалось, что я вижу себя в детстве.
— Вы уверены, что после этого оставите меня в покое? — спросил мальчик и сглотнул.
Он кивнул и улыбнулся.
— Обещаю.
— Честно-честно?
— Честно-честно.
— О’кей. — Мальчик сделал шаг вперед и обнял его, и в то же мгновение кончик шприца проткнул хлопчатобумажную ткань футболки, а затем вошел в кожу над бедром. Ребенок вздрогнул.
Все это продолжалось всего несколько секунд, но ему показалось, что прошла целая вечность, пока он крепко держал его в объятиях, чтобы успеть ввести все содержимое шприца, прежде чем позволить ему убежать.
Фабиан шел быстрым шагом, стараясь ни в кого не врезаться. Иногда он переходил на бег, иногда ему приходилось делать большой крюк, чтобы обойти какую-нибудь компанию, но все это время он находился в постоянном движении, в то же время стараясь смотреть во все стороны, чтобы охватить взглядом как можно большую территорию.
Важно было не зацикливаться на посторонних деталях, а только на том, что отличалось от нормы. Что бы это ни было. Большая часть того, на что он реагировал, была совершенно нормальной для такого крупного парка развлечений.
Повсюду были слышны крики. Чаще всего кричали от восторга, но также и от страха, а иногда и в панике. Дети плакали, а взрослые постоянно что-то кричали. Невозможно было понять, по какому принципу движется людская толпа вокруг. Люди либо стояли неподвижно, формируя небольшие группы, либо бесцельно бродили, по сути, никуда конкретно не направляясь. Другие бежали, словно спасаясь от чего-то. Все вокруг казалось абсолютно нормальным, и, даже увидев одну-единственную драку, Фабиан сразу понял, что ничего из ряда вон выходящего в ней нет.
Он сделал свой выбор: не стал подписывать признание в незаконном владении оружием, встал и покинул пост охраны, но был ли у него выбор на самом деле? Других вариантов просто не существовало, и что бы ни предприняла датская полиция во главе со Слейзнером потом, сейчас он просто не мог предугадать это. По крайней мере Ян Хеск, казалось, в глубине души был с ним согласен, ведь он отпустил Фабиана, не сказав ни слова.
С того момента ему уже дважды удалось обойти практически весь район. Этот раз был третьим, он свернул с открытой лужайки перед главной сценой и прошел между ресторанами «Променаден» и «Фрикаделлен».
Но пока ничто не заставило его насторожиться. Человека, которого он собирался арестовать, нигде не было видно. В тот момент он был убежден, что это Милвох. Теперь же сомнение росло с каждым его шагом. Что, если это был не он, что, если он собирался нанести удар вообще не здесь?
И он, и Тувессон сразу согласились с выводами Лильи. Но ведь они не видели ничего, кроме описания миссии, да и в нем ни разу не упоминался Тиволи.
Периодически он связывался с Тувессон и сообщал ей все новости. Что до проблем с датской полицией, то она была на его стороне и обещала сделать все, что в ее силах, чтобы связаться со Слейзнером, а также убедиться в том, что будет направлен официальный протест на более высоком уровне.
Они также договорились, что он продолжит поиски до закрытия парка. Тогда у них будет еще ночь, чтобы просмотреть все улики, найденные Лильей, а также успеть ввести в курс дела датчан, чтобы с их помощью организовать наблюдение в Тиволи, зоопарке и других местах, которые могут быть целью Милвоха.
Внезапные крики со стороны старых американских горок заставили его обернуться, но ряд прилавков с одеждой заслонил обзор. В этом не было ничего удивительного, но он отреагировал именно на сам крик. Он точно не был вызван непередаваемыми ощущениями во время поездки в вагонетке. Фабиан уловил в нем почти животный страх.
Пробравшись сквозь толпу, он поспешил обратно к американским горкам и поднялся по лестнице, ведущей на платформу, где обычно останавливался состав, чтобы высадить пассажиров. Но на этот раз он не остановился, а прямо на скорости с громким ударом врезался во второй состав, в котором люди как раз собирались сесть в вагонетки.
В ту же секунду место, где он находился, превратилось в настоящий ад, несколько людей закричали, другие плакали. Это был полный хаос: одни хромали, другие хватались за шею, а некоторые истекали кровью. Но никто, казалось, не был серьезно ранен, за исключением мужчины, который был без сознания, он находился между двумя вагонетками в середине состава, который прибыл на перрон на слишком высокой скорости.
Охранник позади него прокричал что-то о том, что все должны покинуть перрон, но Фабиан проигнорировал это и шагнул вперед к лежавшему без сознания мужчине, который был одет в красно-зеленую униформу сотрудников Тиволи. Его задачей было вручную останавливать старые составы, но по какой-то причине он потерял сознание, что, должно быть, и было причиной того, что состав понесся вперед, вовремя не затормозив.
Он проверил пульс мужчины, одновременно услышав голоса, рассказывающие о том, как поезд остановился посреди темного туннеля и стоял неподвижно более минуты, прежде чем продолжить движение на полной скорости. К сожалению, он не чувствовал ни пульса, ни дыхания. Другой голос позади него рассказывал, как мужчина, который управлял составом, сидел, опустив голову, после туннеля и на следующем спуске упал со своего сиденья. Не было никаких сомнений в том, что этот человек мертв. Но почему? Нигде не было видно крови ни от выстрела, ни от ножевого ранения. Может быть, у него было кровоизлияние в мозг или сердечный приступ?
Только когда он поднял подбородок мужчины и увидел темно-синий след от веревки, все встало на свои места.
Милвох точно был здесь.
Должно быть, выпала тройка:
Фабиан встал и посмотрел на суматоху вокруг: шокированные пассажиры, сотрудники парка, которые пытаются взять ситуацию под контроль. Риск того, что он находится где-то поблизости, очень высок. Он вполне мог просто притвориться одним из пострадавших в толпе, и его вывели с места происшествия. По крайней мере, сейчас Фабиан нигде его не видел. Ни здесь, на платформе, ни внизу, куда стекалось все больше и больше любопытных.
Не сводя глаз с мужчины лет пятидесяти, который проходил мимо, казалось бы, совсем не интересуясь аварией и всей этой суматохой, он вытащил мобильный и позвонил Тувессон.
— Астрид, он здесь, и он начал действовать, — сказал Фабиан и положил трубку, одновременно направляясь к упавшему мужчине, который теперь привлек всеобщее любопытство.
— Я думаю, он мертв, — сказала женщина, которая проверила пульс мужчины.
Фабиан кивнул и на всякий случай приподнял подбородок мужчины, чтобы проверить шею. Но на этот раз следов от веревки видно не было.
И тут он увидел небольшую дырку на темно-красной рубашке слева на груди мужчины. Он начал рассматривать ее более внимательно и сразу понял, что рубашка вся мокрая от крови — он перевернул руку и посмотрел на окровавленную ладонь.
— О боже, в него стреляли! — воскликнула женщина после того, как Фабиан поднял рубашку на груди мужчины и изучил выходное отверстие в области сердца, из которого все еще вытекала кровь.
— Да, поэтому, пожалуйста, все уходите отсюда, — сказал он, переворачивая мужчину на живот и рассматривая значительно меньшее входное отверстие чуть выше правого плеча. — Лучшее, что вы можете сделать, — это как можно быстрее покинуть парк.
Значит, выстрел был произведен откуда-то сверху.
Фабиан обернулся и посмотрел на старые американские горки. Там, наверху, рядом с пластмассовой вершиной Альп, был виден какой-то темный силуэт человека, сидящего на корточках.
Ян Хеск чувствовал себя загнанным зверем. До смерти напуганным оленем, который посреди ночи застыл на дороге, устремив взгляд на фары мчащегося ему навстречу грузовика.
Положить на стол перед шведским полицейским Фабианом Риском так называемое «признание» и попросить того подписать его было новым черным пятном на его карьере в полиции. Но он сделал это. Несмотря на то, что ему будет за это стыдно всю оставшуюся жизнь, он все равно последовал четким указаниям Слейзнера.
Но когда швед покачал головой, встал со стула и дал понять, что собирается уходить, ведь где-то на территории парка находится подозреваемый в терроризме, которого нужно поймать, Яну оставалось только стоять посреди дороги, глядя прямо на свет прожекторов.
Теперь он сидел здесь, за своим столом в офисе, с мобильным телефоном, прижатым к уху, и нарастающим беспокойством. Обычно ему постоянно хотелось есть, но сегодня он не смог впихнуть в себя вообще ничего с самого завтрака. Даже несколько глотков воды, которые он сделал, привели к тому, что ему пришлось бежать в туалет, где его стошнило этой же водой, да еще и с желчью.
Его тело готово было просто сдаться. Он сидел так глубоко в дерьме, что уже почти тонул в нем. И все же он сделал бы то же самое, если бы ему дали еще одну попытку.
Он решил отказаться от пятой по счету попытки связаться со Слейзнером, чтобы рассказать о том, что произошло, и хрустнул шеей в попытке облегчить головную боль. Конечно, можно было выдумать историю о том, как охранникам из Тиволи так и не удалось схватить шведа, или о том, что тот, угрожая пистолетом, просто сбежал оттуда, но это только усугубит ситуацию, как только правда выплывет наружу.
Никто не умел так хорошо, как Слейзнер, вытягивать из людей правду, так что он может сразу забыть об обещанном повышении с собственным кабинетом, более высокой зарплатой и прежде всего большей ответственностью за интересные расследования. Покупку новой кухни теперь также придется отложить, а еще он вынужден будет поговорить с Лоне о том, чтобы закрыть магазин детских игрушек, вместо этого ей придется искать нормальную работу.
Она, конечно, очень разозлится и снова начнет весь этот цирк, рассказывая про то, как она сидит дома и заботится о детях, все для того, чтобы он мог спокойно делать карьеру, и как теперь ее очередь подавать на развод.
И это касалось пока только проблемы со Слейзнером. Настоящий крах постигнет их всех в случае, если информация, полученная от шведов, окажется правдой. Тогда окажется, что ему больше не нужно беспокоиться о неудавшемся повышении, ему просто придется искать новую работу.
Сейчас он мог надеяться только на лучшее — что все как-то обойдет его стороной. Что террористическая угроза, как и говорил Слейзнер, окажется не более чем чьими-то подозрениями. В конце концов, большинство таких сообщений оказывались беспочвенными. Взять хотя бы пожарных, девяносто шесть процентов их вызовов оказываются ложными.
То же самое и с террористическими атаками. Сколько подозрений и ложных слухов рождается каждый день? Хотя нельзя закрывать глаза на то, что каждому из недавних крупных террористических актов предшествовали предупреждения с различных сторон. Предупреждения, которые были проигнорированы, пропущены и по разным причинам оказались в папке «Спам».
Теперь вопрос заключался в том, будет ли этот случай еще одним из тех, которые оказались фатальными. А через несколько месяцев просочится информация о том, что им очень хорошо было известно об угрозе, оно они не восприняли ее всерьез. И тогда козлом отпущения точно выберут его. Особенно когда выяснится, что он вложил всю свою энергию в то, чтобы задержать единственного полицейского, который действительно пытался остановить террориста.
Но все это были лишь отдельно взятые гипотезы. На самом деле ему не было известно вообще ничего. Он сидел и размышлял об этом, пока не увидел своего коллегу Мортена Хейнесенса, который с необычно серьезным видом шел по офису прямо к его столу.
Это были уже не просто подозрения.
Шведы были правы.
Это действительно произошло.
Что бы это ни было, это случилось именно сейчас.
Понтус Милвох потряс кости, глядя на территорию парка с высоты американских горок. Медики уже приехали и достаточно быстро констатировали, что мужчину в красной рубашке уже не спасти. Выстрел был произведен идеально, несмотря на то, что он находился движении. Тот факт, что никто больше не пострадал, определенно должен был говорить о его меткости и небывалой удаче.
Людей, которые стояли вокруг и глазели на убитого, он никогда не мог понять. Они были повсюду. Как только происходил какой-то несчастный случай, они появлялись словно из ниоткуда со своими немыми взглядами и принимались фотографировать все на мобильные телефоны. Они будто наслаждались тем фактом, что не пострадали сами. Что это не их накрыли белой простыней и унесли на носилках.
Датская полиция, похоже, наконец осознала всю серьезность ситуации. На улице за территорией Тиволи теперь выли сирены, и он даже увидел несколько подъезжающих к парку микроавтобусов полиции. Но он не чувствовал никакого беспокойства. Все решали кости. Он перестал трясти рукой и посмотрел, что же выпало.
Это был уже третий раз с начала миссии. Если бы решал он сам, то он предпочел бы продолжить пользоваться винтовкой. Она, несомненно, была идеальным оружием здесь, на вершине конструкции американских горок.
Но кости сказали свое слово, и он мог только надеяться, что они выберут арбалет или еще раз винтовку. Как он поступит, если они выберут нож, веревку или яд, он и понятия не имел. Или еще хуже, если выпадет пятерка, а это означало, что ему разрешалось использовать только собственное тело.
Видимо, еще некоторое время новые составы с посетителями парка проезжать мимо не будут, а изменить место дислокации он не мог. В худшем случае ему придется ждать, пока сюда доберутся полицейские, чтобы арестовать его, после чего он в лучшем случае сможет использовать в качестве жертвы одного из них, прежде чем все закончится.
Это был способ костей показать, что конец близок? Что они устали от него. А ведь он до сих пор не совершил ни одной ошибки за время текущей миссии. Напротив, он сделал все, что мог, и даже больше, учитывая то, в какой непростой ситуации он находился.
Была, правда, ситуация с тем мальчиком… Это был первый раз, когда он почувствовал инстинктивное сопротивление, совсем не хотел повиноваться указам костей. Но он взял себя в руки и сделал то, что ему приказали, и, как ни странно, после этого почувствовал себя сильнее, чем когда-либо.
Может быть, кости таким образом хотели преподать ему урок. Скорее всего, именно так и было. Как будто весь смысл в том, чтобы это был именно он. И кости решили, что пришло время замкнуть круг, чтобы иметь возможность двигаться дальше. И был ли лучший способ поквитаться с собственным детством, чем уничтожить себя самого в лице того мальчика?
Он еще раз потряс левой рукой, пока не убедился, что кости готовы вынести свое решение.
Это был второй из лучших вариантов, хотя арбалет далеко не самое простое в обращении оружие. Особенно на большом расстоянии. Он, конечно, заказал через Амазон арбалет фирмы «Барнетт» из Соединенных Штатов, и пользоваться им было относительно легко, несмотря на то, что скорость стрелы была более четырехсот километров в час. Но с учетом такого расстояния ветер был тем фактором, который он точно должен принять во внимание. А если жертва вдобавок будет в движении, то был неизбежен риск того, что стрела попадет не туда, куда надо, что ни при каких обстоятельствах не допускалось.
Он отстегнул две пряжки на колесиках, натянул тетиву с помощью рычага и поместил стрелу в желоб. После этого он поставил арбалет, прислонив его к краю окрашенного в серый цвет твердого пластика, который изображал гору, и оперся ногами о рельсы.
Он оценил расстояние до открытого пространства между колесом обозрения и каруселью примерно в сто метров, после чего настроил прицел и как только он прицелился, то сразу почувствовал, будто находится там, внизу, среди остальных людей.
Словно невидимый призрак, он парил прямо перед ними и даже мог увидеть смятение в глазах некоторых людей, когда до них дошло, что кто-то был застрелен в непосредственной близости от них.
Однако паники он не заметил. Никакой толпы с безумными глазами, как это бывает при теракте, никто не разбегается в разные стороны в попытке спастись. Просто общее беспокойство по поводу того, что произошло. Это его более чем устраивало. Чем спокойнее они себя вели, тем лучше.
Мужчина, на которого он обратил внимание, сидел в одиночестве в одной из кабинок колеса обозрения с красным носовым платком в нагрудном кармане пиджака. Ему явно было далеко за шестьдесят, и, в отличие от большинства других посетителей, он был хорошо одет.
Он навел резкость и следовал за ним, не отрываясь от прицела, пока колесо обозрения наконец не остановилось и кабинка не накренилась вверх, ожидая, пока та, что внизу, опустеет и в нее зайдут новые пассажиры.
Тем временем прицел отыскал красный носовой платок в нагрудном кармане, после чего указательный палец нажал на спусковой крючок, который в свою очередь отпустил защелку для тетивы и с помощью двух дуг отправил стрелу в путь.
Все это продолжалось всего секунду, и ему потребовалось некоторое время, чтобы понять, что он промахнулся. Судя по удивленному выражению лица мужчины, стрела пролетела в нескольких дециметрах от него с левой стороны.
Колесо обозрения снова начало вращаться, давая ему время снова спокойно натянуть тетиву, поместить новую стрелу в желоб и занять удобную позицию. Мужчина, казалось, успокоился, снова сел и стал наслаждаться открывающимся видом на город, а колесо после нескольких кругов снова остановилось, а кабинка закачалась.
На этот раз он прицелился на несколько дециметров правее местонахождения мужчины, выпустил стрелу, которая почти бесшумно рассекла воздух и вонзилась в грудь мужчины слева, видимо, она пронзила его сердце, судя по мощному кровотечению. Уже через несколько секунд его рубашка была вся в крови.
Все окружавшие его звуки вокруг были словно из другого мира. Высокие частоты полицейских сирен убавлены настолько, что звук превратился в непрекращающийся приглушенный гул, похожий на отдаленный раскат грома. Единственное, что он слышал, — собственное дыхание в такт с колотящимся сердцем. Фабиан проталкивался через толпу обратно на перрон американских горок.
Несмотря на то, что прошло уже более четверти часа с того момента, как составы врезались друг в друга, здесь все еще был хаос: по перрону туда-сюда ходили несколько охранников и пара-тройка любопытствующих.
— Я из полиции, — сказал он, показывая полицейское удостоверение одному из охранников, который встал на пути.
— Уходите отсюда! — крикнул охранник. — Немедленно уходите!
— Полиция! Мне нужно подняться наверх! — Он протиснулся мимо охранника. — Вы слышите? Вы можете пропустить меня наверх?
— Ты никуда не пойдешь! — крикнул охранник, тут же схвативший его сзади. — Гребаный спасатель, убирайся отсюда, прямо сейчас!
Фабиан развернулся и попытался вырваться из его рук. Уже дважды он был на волосок от ареста преступника. Третью попытку он ни в коем случае не должен провалить. Но охранник не сдался, а продолжал крепко удерживать его.
Когда вдруг послышались крики недалеко от колеса обозрения, охранник обернулся вместе со всеми остальными, а Фабиану удалось в этот момент высвободиться и забраться в состав вагонеток, который был пуст. На свой страх и риск он ослабил ручник, после чего состав начал движение в туннель.
Позади него кричали охранники, и на него, и друг на друга, но чем дальше состав заезжал в туннель, тем более отдаленными становились их крики, а когда цепь между рельсами зацепила вагоны и начала подтягивать состав к первому длинному склону пути, их уже почти не было слышно.
Двое посетителей парка уже стали жертвами Милвоха. Два совершенно невинных человека. Может быть, их было больше. Не важно, что он будет делать, он должен схватить его. Чего бы это ему ни стоило.
Состав остановился на середине холма, вероятно, кто-то нажал на кнопку аварийной остановки, и он не видел другой возможности, кроме как выйти из вагонетки и дальше карабкаться вверх, преодолевая оставшуюся часть пути. Но сделать это было гораздо сложнее, чем можно было себе представить. Пот буквально катился с него градом, а полученные во время драки с Муландером ушибы тут же дали о себе знать. Все его тело словно кричало, что у него нет сил, что ему нужно отдохнуть.
Когда он наконец добрался до верха, то смог лишь с трудом передвигать ноги, двигаясь по искусственной лужайке, на которой паслись коровы. Он сразу же увидел Милвоха, который сидел к нему спиной и тряс левой рукой.
— Понтус Милвох! — крикнул он. — Это полиция, я приказываю поднять руки над головой и повернуться ко мне лицом!
Милвох медленно поднял руки над головой. Но вместо того чтобы развернуться, он исчез за краем искусственной горы.
— Нет, нет, нет, — повторял про себя Фабиан, приближаясь к тому месту, где только что сидел Милвох. Оттуда он увидел, как тот приземлился на соседнюю крышу тремя-четырьмя метрами ниже и теперь, ползя на четвереньках, спускался вниз, чтобы через секунду снова исчезнуть.
Расстояние было слишком большим, но осознание этого пришло слишком поздно, и, как и Милвох, он уже бросился вниз, не имея ни малейшего представления о том, как лучше приземлиться.
Спрыгнув, он успел заметить, что его телефон выпал из кармана куртки и исчез за краем крыши. Но хуже всего было то, что, несмотря на его попытку правильно сгруппироваться, он одновременно почувствовал и услышал, как что-то сломалось в районе бедра.
Но это не имело значения. Прямо сейчас ничто больше не имело значения, и он с болью, простреливающей ногу, стал спускаться с крыши на террасу поменьше, где перелез через забор и спустился на землю.
Он огляделся, и, полулежа, не обращая внимания на боль, изо всех сил потянул ногу, пытаясь вернуть тазобедренный сустав на место. Милвоха нигде не было видно.
— В какую сторону он побежал? — крикнул он кому-то из стоявших рядом людей, которые уставились на него, когда он встал. — Отвечайте мне! Куда он делся?
— Мне кажется, он побежал в том направлении! — воскликнула женщина, стоявшая наискосок позади него. И вдруг он увидел что-то невероятно быстро пролетевшее мимо всего в нескольких метрах от него.
Фабиан не успел понять, что это было, пока не стало слишком поздно, и предмет, оказавшийся стрелой, попал прямо в живот женщине, которая только что направлялась к нему, но теперь упала прямо на землю.
Хромая, он поспешил к ней. Женщина лежала на спине со стрелой, торчащей прямо из живота, и пятном крови, которое становилось все больше на блузке с желтыми цветами.
— Что случилось? — спросила она.
— В вас попала стрела, прямо в живот, — сказал он, стараясь говорить максимально спокойно. После этого он снял пиджак и туго обвязал его вокруг талии пострадавшей, а тем временем вокруг них начали собираться любопытные. — Но все будет хорошо, — продолжал он. — Все образуется. Просто постарайтесь не уснуть. — Он посмотрел на толпу людей. — Кто-нибудь может вызвать «Скорую»? Пожалуйста! Кто-нибудь! Вызовите «Скорую»!
— Я врач из Швеции и уже позвонил им, — сказал какой-то мужчина в шортах, сандалиях и кепке с логотипом шведского футбольного клуба из Хельсингборга. Он отделился от толпы, держа телефон прямо у уха, и сразу опустился на колени и начал проверять глаза женщины, продолжая разговаривать с сотрудником «Скорой помощи».
— Да, она в сознании. Но я думаю, что у нее сильное внутреннее кровотечение.
— Кто-нибудь может позвонить моему мужу? — произнесла женщина крайне слабым голосом. — Кто-то должен позвонить моему мужу.
— Где ваш телефон? — спросил Фабиан.
— В сумке.
— «Скорая» скоро приедет, — сказал врач, который уже осматривал окровавленное место вокруг стрелы.
— Мой муж, он стоит и ждет меня. Он очень разозлится, если ему никто не позвонит.
— Просто успокойтесь, все будет хорошо.
Фабиан открыл красную сумочку, которую женщина все еще держала в руке, и достал ее мобильный телефон. Именно в этот момент он все понял. Цвета. Выбор жертвы зависел от цвета. Мужчина, который был задушен на американских горках, другой, которого застрелили вскоре после этого, и теперь эта женщина.
У каждого из них было что-то красного цвета.
У одного красно-зеленая униформа работника парка, у другого — рубашка, а у этой женщины — сумка.
— Мой муж, — снова послышался голос женщины. — Вы должны позвонить моему мужу.
— Вы можете помочь ей позвонить мужу? — Фабиан протянул телефон какой-то молодой женщине, а затем повернулся к тем, кто стоял за его спиной. — Если на вас есть что-то красное, немедленно снимите это! — крикнул он, снимая свои красные кроссовки, и вдруг увидев, что и носки на нем полностью красные.
Люди недоуменно смотрели на него и друг на друга.
— Послушайте меня! — продолжал он, стягивая носки. — Я офицер полиции. Вы должны снять с себя все предметы одежды красного цвета! Сделайте это прямо сейчас! — Наконец он встал и сорвал с головы доктора красную кепку с логотипом футбольной команды, после чего стал протискиваться сквозь толпу и, прихрамывая, продолжал двигаться в том направлении, откуда прилетела стрела, так быстро, как только мог.
Все явно указывало на то, что кости приказали Милвоху изменить местоположение: видимо, сначала ему выпало
Оба последних варианта могли означать, что он все еще где-то поблизости. Но его нигде не было видно, и в попытке улучшить обзор Фабиан встал на скамейку, опираясь на здоровую ногу. Но и это не помогло. Возможно, Милвох уже получил новый приказ снова сменить позицию. Может быть, выпала единица, и как раз в этот момент он выходил из парка через один из выходов.
Некоторые из стоявших рядом, по крайней мере, последовали его совету и сняли с себя одежду красного цвета, хотя большинство из тех, кто был поблизости, было занято съемкой происходящего на свои телефоны, как будто они на пляже, совершенно не подозревая о том, что скоро сделает с ними надвигающееся цунами.
И снова он заметил едва заметное движение в воздухе, невидимое для подавляющего большинства. Но он сразу понял, что это была еще одна стрела, и вместо того, чтобы проследить ее путь в сторону жертвы, он посмотрел в противоположном направлении и увидел примерно в тридцати метрах человека, стоящего к нему спиной. Этот был мужчина с темными волосами до плеч, который уже начал трясти что-то в левой руке.
Трое убитых и один серьезно раненный.
Когда первый шок пройдет и дым рассеется, начнут работу аналитики. В этом можно даже не сомневаться. Все станут задаваться вопросом: как такое могло произойти? Неужели совсем ничего не было известно о готовящемся теракте?
Примутся изучать буквально каждый камень на месте произошедшего, расследования журналистов и общественников приведут к тому, что они начнут копаться в любом грязном белье. Возникнут теории заговора о том, как полиция знала обо всем и тем не менее сделала все, чтобы скрыть правду. И ведь частично они будут правы.
Но только частично. Никто не сможет до конца понять, что дело всего лишь в человеческом факторе. Дело в людях. Людях, которые делают ошибки, которые имеют свои недостатки. Самые обыкновенные люди, которые, как и все остальные, выплачивают кредит за машину, оплачивают счета, имеют ипотеку. И которые старались сделать все возможное, хотя у них был начальник с совершенно другим видением ситуации и совершенно другими целями.
Но ничего из этого не будет считаться смягчающими обстоятельствами, когда выяснится, что шведы сделали все, что было в их силах. Что, как только они вышли на след преступника и у них возникли подозрения, касающиеся возможных убийств на территории Тиволи, они сразу же связались с датской полицией и сообщили обо всем. Что они сделали все возможно и невозможное, чтобы добиться сотрудничества.
И вот теперь он стоит здесь, в самом дерьме, со спущенными штанами и рискует споткнуться в ту же секунду, как только попытается сделать хоть шаг. Одно неверное решение, и он может попрощаться со своей карьерой.
Но как бы ужасающе все ни выглядело, еще оставался шанс превратить все это во что-то положительное, и если он не сделает этого, то винить придется только себя самого.
Никто не знает, где находится Слейзнер. Он упрямо отказывается отвечать на звонки в течение последних сорока минут. Обычно такое положение дел приводило к обострению его язвы, но именно в этот раз ничего подобного не произошло. Скорее это было предпосылкой для того, чтобы он смог взять на себя управление и наконец показать всем, на что он способен.
На самом деле то беспокойство, которое он испытывал еще час назад, уже исчезло. Теперь он чувствовал даже какое-то облегчение, ведь больше не нужно было названивать шефу, теперь он знал, что все происходящее вышло из-под контроля и все решения отныне принимает именно он.
Сейчас атмосфера в парке определенно не была нормальной. К счастью, паника еще не овладела людьми в большой мере, но она уже чувствовалась, и был реальный риск того, что скоро она целиком и полностью охватит людей.
Именно паники они хотели избежать любой ценой. Если она появится, то пути назад уже не будет и число погибших может быстро вырасти до двузначных цифр, ведь двадцать пять тысяч посетителей начнут сметать все на своем пути, толкаясь и давя друг друга в попытке быстро покинуть территорию парка.
Именно по этой причине они не стали закрывать большую часть аттракционов за исключением старых американских горок и колеса обозрения. Важно было вывести людей из парка как можно более спокойно и в то же время убедиться, что преступник не прошел через их пункты досмотра. Достичь такого баланса было невероятно сложно, но, по его мнению, это был единственно возможный путь в данных обстоятельствах.
Во всяком случае, никто не бегал по парку, стреляя в людей из автомата. Если бы это было так, уже за первую четверть часа погибло бы нескольких сотен человек. Недостатком, однако, было то, что сейчас все могло затянуться надолго, ведь преступник действовал из укромного места и его было значительно труднее найти.
Вот тут-то и появился Фабиан Риск. На самом деле все дело было именно в нем. Этот швед словно из ниоткуда появился с оружием в руках и четким пониманием того, что ничто не сможет его остановить.
Он почувствовал это сразу, как только вошел в кабинет, в котором находился Риск. Твердая решимость в его взгляде говорила о том, что он готов на все что угодно, невзирая на последствия.
В каком-то смысле он завидовал Риску. Сам он всегда имел склонность больше думать о последствиях, чем о самой цели. Он не был героем и никогда им не станет. Правда заключалась в том, что он был жалкой посредственностью. Но он был далеко не глуп и на этот раз не имел ничего против того, чтобы позволить кому-то другому побыть героем.
Милвох продолжал идти вперед и следил за тем, чтобы оставаться в постоянном движении, как ему велели кости. Он двигался аккуратно и достаточно спокойно, чтобы не привлекать к себе ненужного внимания, и старался выглядеть так, как будто был одним из ни о чем не подозревающих посетителей, которые наслаждались солнцем и не могли представить лучшего места, чтобы провести остаток дня.
Подавляющее большинство, по-видимому, все еще понятия не имело о том, что произошло, хотя некоторые из них, казалось, все же подозревали, что-то не в порядке. Некоторые это уже осознали и поспешили, несмотря на протесты детей, к выходам, где очереди становились все длиннее и длиннее и повсюду валялись кепки, рюкзаки и свитера, все красного цвета, как будто их снимали и бросали прямо на ходу.
Он на такое точно не рассчитывал, но при этом ничего не мог с этим поделать. Смена цвета была бы сейчас очень кстати, но кости снова выбрали сменить оружие, теперь это был нож, что, с другой стороны, предпочтительнее, так как запас стрел подходил к концу.
По поводу арбалета он сначала немало беспокоился, но по прошествии времени должен был признать, что это самое забавное оружие из всех. Оно даже лучше меча. Было что-то загадочное и в то же время занимательное во всей конструкции арбалета. Физика, в ее самом интересном проявлении. Не говоря уже о стрелах. Он не мог представить себе ничего более сексуального, чем когда они почти бесшумно пронзали воздух и вонзались в цель, не прося разрешения, не принося извинений.
Он остановился у фонтанов перед концертным залом и осмотрелся. Может быть, это было просто совпадением, касалось только того места, где он сейчас оказался, или тех, кто снял с себя все красное, было гораздо больше, чем он думал. Дело в том, что он не видел ни на ком ничего красного за последние четыре минуты. Наверняка хотя бы что-то красного цвета на людях вокруг все же было, но по какой-то причине его глаза, казалось, больше не могли воспринимать именно красный цвет.
Он продолжил путь мимо открытой террасы ресторана «Брассери Нимбс», где сидела со своими родителями девочка в возрасте двенадцати лет, она держала в руках большую ярко-красную сахарную вату. Мысль возникла у него в голове буквально за секунду, но вопрос был в том, могла ли быть сахарная вата засчитана. Или хотя бы красная зажигалка, которая лежала на столе между двумя курящими родителями.
— Нет, я думаю, нам нужно уходить, — сказала мать. — Все это мне не нравится.
Эти мысли были явным признаком того, что он впадал в отчаяние. Он полностью отдавал себе отчет в том, что одежда и аксессуары — это как раз то, что может быть засчитано, это совершенно точно. Кроме того, сахарная вата была скорее розовой, чем ярко-красной. Анализируя увиденное, он все же не мог понять, как хоть сколько-нибудь ответственный родитель мог сидеть и дымить прямо перед своим ребенком.
— Не впадай в истерику, — сказал отец. — Посмотри вокруг. Все абсолютно спокойно.
Он подумал, не стоит ли остаться и подождать, пока они поднимутся со своих мест, чтобы посмотреть, кто возьмет зажигалку: мать или отец. Тогда ее можно было бы без проблем считать аксессуаром, и у девочки, по крайней мере, останется на одного безответственного родителя меньше.
Сделав еще несколько шагов, он наконец увидел что-то красное в двадцати метрах от себя, это был шарф на шее пожилой женщины. Она сидела на краю Колодца желаний возле отеля «Нимб» с таким же умиротворенным выражением лица, как у бронзовой статуи прямо за ней. Не создавалось впечатления, будто она кого-то ждала, скорее просто нашла идеальное место в тени.
По какой-то причине она уже заметила его и без малейшего намека на страх смотрела на него так, словно не имела ничего против того, чтобы он подошел к ней. Она как будто знала, что он собирается сделать, хотя он улыбнулся в ответ, а нож был надежно спрятан в рукаве его куртки.
Но все люди ведь по-разному реагировали на опасность. Некоторые начинали кричать и пытались убежать. Другие не выдерживали и на коленях умоляли пощадить их. Эта дама, по-видимому, решила встретить смерть с улыбкой на лице.
— Да? Что я могу для вас сделать? — спросила она и поднялась с места.
— Ничего, — сказал он, делая еще один шаг ей навстречу. — Ничего, просто расслабьтесь. — Не отводя глаз, он вонзил стальное лезвие ей в грудь, но в тот же момент его осенило, что он совершенно неправильно ее понял.
Его удивил шок в ее глазах, пришлось зажать рукой ей рот, чтобы окружающие не услышали готовый вырваться крик. Тем временем он продолжал все глубже вводить острие ножа. В конце концов она успокоилась, и он позволил ей упасть на землю, а сам поспешил подальше от послышавшихся рядом громких голосов.
Продолжать идти. Это все, что от него требуется. Продолжать двигаться вперед, несмотря на то, что с каждым шагом все больше создавалось ощущение, будто откалывался еще один кусок от его бедренной кости и еще больше усиливается почти нестерпимая боль. Если бы не боль, он мог бы двигаться гораздо быстрее. Он шел босиком, прихрамывая и пытаясь как можно больший вес переложить на правую ногу, чтобы в принципе иметь возможность шагать вперед.
Но он двигался слишком медленно. После того как Милвох был у него в поле зрения, он снова потерял его из виду через несколько минут, а это могло означать, что преступнику выпала единица и он покинул район.
Фабиан завернул за угол у ресторана «Брассери Нимб» и, увидев толпу у Колодца желаний, сразу понял, что здесь была еще одна жертва. Боль в бедре теперь была настолько сильной, что ему потребовалось несколько минут, чтобы растолкать людей и подойти к пожилой женщине, которой уже помогли остановить кровотечение.
— Кто-нибудь вызвал «Скорую помощь»? — спросил он и заметил красный шарф у нее на шее.
— Да, они заняты, но приедут так быстро, как только смогут, — сказал кто-то. — Насколько я понимаю, она не единственная жертва.
— Что, есть и другие? — спросило кто-то другой.
— Я слышал, что в кого-то попала стрела.
— Вы меня слышите? — спросил Фабиан, наклонившись к женщине, которая едва заметно кивнула. — Куда он пошел? Вы видели, в каком направлении он побежал?
Она открыла рот, но слов разобрать было невозможно. Только хриплое шипение. Он поборол боль, опустился на колени и наклонился максимально близко к ее рту.
— Лестница, — сказала она с выдохом. — Вверх по лестнице…
Фабиан с трудом поднялся на ноги, заметил лестницу, которая, похоже, вела в крытую часть ресторана, и начал, прихрамывая, двигаться к ней.
— Возьмите, вам будет легче двигаться, — послышалось у него за спиной.
Фабиан обернулся и увидел пожилого мужчину на костылях.
— Спасибо, — сказал он, принимая костыли, после чего смог продолжать путь с совершенно другой скоростью. Боль не прошла, но стала значительно более терпимой. В ресторане его встретил официант.
— Мы закрыты.
— Что, вы не работаете?
— Да, — кивнул официант. — Весь парк вот-вот закроют из-за угрозы теракта.
— Вы видели мужчину-азиата с длинными темными волосами, который только что вошел сюда. Куда он направился?
— К отелю, — сказал официант и указал пальцем в другую сторону.
Фабиан прошел через ресторан на костылях и вышел в безлюдный вестибюль отеля, выходящий на улицу с Центральным вокзалом через дорогу.
Можно было свободно выйти на улицу. Ни персонала, ни охраны, никого видно не было. Путь на свободу открыт.
Но, зная ситуацию Милвоха, он понимал, что тот сделает это только в том случае, если кости выдадут единицу. Шанс был один к шести, а это означало, что, скорее всего, преступник где-то совсем рядом.
Лестница рядом вела на верхний этаж, и поскольку он не увидел рядом лифта, то начал подниматься на костылях. Наверху оказался длинный абсолютно безлюдный коридор с пронумерованными гостиничными номерами, которые были обращены в сторону парка. Дальше он прошел в большой зал, похожий на замок, с тремя огромными люстрами, свисающими с высокого сводчатого потолка. Вдоль правой стены тянулась барная стойка, а рядом находились диванные группы из коричневой кожи, расположившиеся среди больших растений в горшках.
Здесь не было ни гостей, ни персонала. Устав постоянно проталкиваться сквозь толпу, теперь он остро почувствовал, что остался совсем один. По-видимому, из отеля вывели всех постояльцев, что, несомненно, сделало его идеальным местом на тот случай, если Милвох выкинул двойку, а за ней последовала пятерка.
Продолговатая комната была обставлена большим черным столом для совещаний, который, в свою очередь, был украшен канделябрами и цветами. На боковых стенах висели зеркала в серебряных рамах с настенными светильниками с обеих сторон, а потолок над столом представлял собой большой круглый купол, который пропускал свет.
В глубине комнаты у трех окон стоял Милвох в парике с волосами до плеч и смотрел в сторону Тиволи, где все еще было много людей.
— Укромное место. Нож. Красный цвет, — сказал Фабиан, входя в комнату на костылях. — Наверное, не самая легкая из комбинаций.
Милвох обернулся, в руке он держал окровавленный нож. Он осмотрел вошедшего с головы до ног: искаженное болью лицо, грязная льняная рубашка и рваные джинсы, босые ноги.
— К сожалению, ничего красного на мне нет. — Фабиан попытался развести руками. — Ну что поделаешь. Может быть, ты посчитаешь пятна крови? — Он улыбнулся. Несмотря на серьезность, во всей этой ситуации было что-то настолько абсурдное, что улыбка вполне могла хоть чем-то помочь.
Но Милвох не поменял выражение лица, он продолжал осматривать его сверху донизу, как будто хотел убедиться, что точно ничего не пропустил.
— Спусти штаны, — сказал он наконец, делая полшага вперед.
Фабиан понятия не имел, какого цвета на нем были трусы. Они вполне могли быть красными.
— Спускай, я сказал, — повторил Милвох, выставляя вперед нож.
— А если я этого не сделаю? Что тогда? Ты же не убьешь меня, если кости не приказывали это сделать.
— Остается только спросить. — Милвох начал трясти левой рукой так, что кости в пластиковом стаканчике стали подпрыгивать. — Единица, двойка или тройка, любая из этих цифр подойдет.
— А почему не наоборот? Или четные и нечетные числа?
— Потому что решение костей неоспоримо, оно не зависит ни от меня, ни от тебя. — Милвох перестал трясти и протянул вперед руку, чтобы и Фабиан мог видеть результат.
— Кости сказали свое слово. Теперь все зависит от тебя. Либо немедленно снимай штаны, либо ты истечешь кровью уже через минуту. Выбор за тобой.
Идея сделать два шага вперед в качестве предлога, чтобы проверить, действительно ли выпала двойка, но вместо этого схватить его за руку и повалить на пол, была отвергнута им почти сразу же. Скриншоты с записей камер наблюдения из «Ика Макси», на которых Милвох перепрыгнул через прилавок и тут же зарезал Леннарта Андерссона, все еще стояли у Фабиана перед глазами.
У него нет ни единого шанса.
В последний раз он попытался вспомнить, какие трусы надел сегодня утром. Но он действительно понятия не имел. Других вариантов просто не было, негнущимися пальцами он расстегнул ремень, а затем и ширинку. Затем он спустил штаны и опустил взгляд, чтобы увидеть трусы самому.
Это были одни из его самых дешевых трусов из «Хеннес и Мауриц», которые Соня уже не раз собиралась выбросить. Но каждый раз он был против и говорил, что до тех пор, пока на них нет дырок, пусть они останутся. Теперь они своими желтыми и зелеными полосками в буквальном смысле спасли ему жизнь.
— Задери рубашку, — продолжил Милвох, и Фабиан сделал, как ему было сказано.
Подкладка была белого цвета с зеленой надписью «Доббер». Ярлычок с инструкциями по правильной стирке, конечно, мог быть красным или белым. Но он был отрезан.
Он выдохнул и поднял глаза, как вдруг увидел, что Милвох высоко занес нож над плечом, как будто собирался нанести удар.
— Эй, ты что, дальтоник? Там нет ничего красного. Ты не можешь просто…
Но Милвох уже бросил нож вперед, и Фабиану ничего не оставалось кроме как проследить за ним взглядом. Нож проделал в воздухе дугу, пролетев в полуметре от его плеча. Обернувшись и в глубине души надеясь, что преступник промахнулся, Фабиан увидел, как нож пронзил красный галстук и засел глубоко в груди официанта, стоявшего в дверях.
Кровь брызнула фонтаном изо рта молодого мужчины и стала стекать по его белой рубашке. Он упал на пол и начал, как жук, упавший на спину, махать ногами и руками в отчаянной попытке снова подняться на ноги.
В этот момент Милвох подбежал к нему, вытащил нож и нанес еще один удар, а затем еще один, пока официант не перестал двигать ногами и руками.
Затем Милвох начисто вытер нож об одежду официанта и втащил тело достаточно, чтобы закрыть дверь.
Все произошло так быстро, что Фабиан успел лишь подтянуть и застегнуть джинсы.
Тем временем Милвох уже затряс левой рукой, после чего посмотрел на результат и снова стал подкидывать кости.
— Теперь я хочу, чтобы ты оставил меня в покое. — На обратном пути к окнам он вложил нож в ножны и быстрым движением вытащил винтовку из чехла на спине под курткой.
— Этого не будет. Ты не хуже меня знаешь, что я здесь для того, чтобы арестовать тебя.
— Ты можешь идти. Можешь рассматривать это как добрую волю костей, проваливай, иначе кости могут передумать и приказать мне сменить цвет на зеленый.
— Но ведь есть другой вариант: ты возвращаешь себе контроль над своей жизнью и ставишь точку здесь и сейчас, даже несмотря на то, что не выпала единица.
— Возвращаю контроль? — Милвох рассмеялся.
— Да. Это ведь просто кости. Просто совершенно дурацкая чертова игра.
— Иди отсюда. — Милвох подошел к Фабиану, в его взгляде была видна холодная решимость. — Ради твоего же блага, просто уходи.
— Ты же раб, разве ты не понимаешь этого? Маленький ничтожный раб с кучей болезненных навязчивых идей…
Боль вспыхнула с такой силой, словно что-то взорвалось прямо у него перед глазами. Удар был нанесен прикладом винтовки без предупреждения и с большой силой. И так же быстро все исчезло в темноте.
Ким Слейзнер запер машину и поспешил к выходу через подземный гараж полицейского управления Копенгагена. Он жаждал скрыться от орущих со всех сторон сирен. Скрыться подальше от пробок, в которых он простоял больше сорока минут, добираясь из Амагера до полицейского управления в центре города. Скрыться от хаоса и всей этой неразберихи. Но это было невозможно.
Даже в лифте, где обычно царила полная тишина, теперь можно было слышать какофонию воющих полицейских машин и карет «Скорой помощи». Он даже и не подозревал, что у них так много машин. А ведь он никогда не упускал возможности упомянуть о том, что полиции не хватает ресурсов.
Он не знал, что именно произошло, потому что у него не хватило смелости включить телефон. Единственная информация, которую он получил, была передана по радио в машине на обратном пути из маленького убежища Дуни, там говорилось о теракте в парке Тиволи, в результате которого несколько человек погибли и получили ранения.
Конечно, это было ужасно. Но еще хуже то, что шведы снова оказались правы. Если еще и всплывет тот факт, что они предупредили датскую полицию, но им было отказано в помощи, то это будет выглядеть совсем нехорошо. Однажды он уже вляпался в подобную ситуацию из-за Дуни. Еще одного раза он допустить не хотел, ведь будет уже совсем не так просто выйти сухим из воды.
То, что его мобильный телефон вдобавок оказался взломан, было уже слишком. Сколько из всех его звонков прослушивала эта маленькая сучка? Сколько его СМС она и два ее уродца уже успели прочитать? Прочитали ли они его письма на электронной почте? Смогли ли они определять его местонахождение каждый раз, как только он переступал порог клуба? Или, может быть, у нее была возможность подключаться к микрофону и прослушивать его звонки? Или она могла подключаться к камере? Что, если у нее был доступ и к ней?
Все это было похоже на огромный поток дерьма, продуманный и созданный самим Сатаной. Как будто весь мир по какой-то причине ополчился именно против него, хотя было немало и других говнюков.
Светом в конце тоннеля был Хеск. Де-факто шведы разговаривали именно с ним. Это он отказал им в помощи. Это он был больше заинтересован в том, чтобы вставлять палки в колеса Риску, именно он отнесся несерьезно к угрозе теракта и не уделил должное внимание общественной безопасности. Это он, похоже, совершенно забыл, почему когда-то решил стать полицейским.
— О, вот ты где, — раздался раздраженный голос Мортена Хейнесена еще до того, как двери лифта полностью открылись. — Мы пытались дозвониться до тебя, наверное, миллион раз, но…
— Я знаю, — прервал его Слейзнер, выходя из лифта. — Но у меня не было другого выбора, кроме как отключить его. Кто-то взломал мой телефон.
— Взломал? — Хейнесен поспешил за Слейзнером. — Ты хочешь сказать, что это может иметь какое-то отношение к событиям в Тиволи?
— Это очень даже возможно, — солгал он, продолжая идти по коридору, ведущему в большой офис открытого типа, в котором творилось что-то невообразимое: постоянно звонили десятки телефонов, а десятки сотрудников во весь голос что-то кричали друг другу. — Поэтому мне понадобится твой. — Слейзнер протянул вперед руку.
— Эм, ты имеешь в виду мой телефон?
— Угадал. Ну же, давай. — Он нетерпеливо махал рукой, пока Хейнесен наконец не передал ему свой мобильный. — И код!
— Тридцать два восемьдесят семь, — сказал Хейнесен. — Это надолго? Мне надо будет…
— Примерно на час. Тебе не о чем беспокоиться, — перебил его Слейзнер. — Лучше расскажи, что случилось.
— Э-э, ну, проблема в том, что мы толком и не знаем. — Хейнесен прошел вслед за Слейзнером еще по одному коридору. — Многое говорит о том, что это террористический акт, но дело в том, что это не похоже на то, что случалось раньше.
— В каком смысле?
— Преступник, похоже, не сделал ничего из того, что обычно делают террористы: врываются с автоматом и стреляют прямо в толпу, чтобы убить как можно больше людей за как можно меньшее время. Вместо этого он использовал различные методы, нескольких человек зарезал, а в других стрелял из арбалета. Мы также получили информацию, что один человек задушен.
— И о каких цифрах сейчас идет речь?
— Девять убитых и пятеро раненых.
Это была, по крайней мере, не двузначная цифра.
— Будем надеяться, что больше жертв не будет.
— Надежда умирает последней, — заметил Хейнесен, стараясь идти в ногу со Слейзнером по коридору. — Но, по последним данным, для двоих пострадавших ситуация выглядит не так радужно. Также четыре человека сообщили, что им сделали какие-то уколы.
— Какие уколы? — Слейзнер остановился и повернулся к Хейнесену. — Уколы чем?
Хейнесен пожал плечами.
— Ну да, они уже все как параноики. — Слейзнер продолжал идти. — Надо только немного подождать. Скоро они придут и скажут, что они натерли ноги, и это точно вина преступника. Ну да черт с ними. Вопрос в том, что мы делаем для того, чтобы свести к минимуму число жертв и как можно быстрее арестовать террориста. Как, например, проходит эвакуация?
— Медленно. Количество посетителей превышает двадцать тысяч, и всем им приходится проходить досмотр, к тому же есть риск того, что начнется паника. Но у нас уже в самом разгаре…
— В самом разгаре? — перебил его Слейзнер. — Что у вас в самом разгаре? Хаос? Это, по крайней мере, все, что я вижу, когда оглядываюсь по сторонам. — Он продолжал идти дальше по коридору. — Люди в панике бегают по парку, и никто не может навести порядок.
— Ну, на самом деле я думаю, большинство людей знают, что делают, — сказал Хейнесен. — Конечно, это критическая ситуация, но…
— Пожалуйста, не перебивай меня снова, — сказал Слейзнер, останавливаясь перед закрытой дверью ИТ-отдела. — Лучше убедись, что будет организовано перекрытие улиц Х. К. Андерсена, Вестерброгаде, Бернсторфсгаде и…
— Тиетгенсгаде, — перебил Хейнесен и тут же поймал на себе взгляд Слейзнера. — Извини, но мы уже полным ходом перекрываем улицы вокруг Тиволи, чтобы быстрее вывести посетителей во внешнюю зону и провести там их досмотр, прежде чем отпустить дальше.
— Вот как? И кто сказал так делать?
— Хеск.
— А, понятно. Этот сукин сын не смог удержаться, чтобы не взять командование на себя. — Ну, отлично. Тогда, по крайней мере, хоть что-то у вас организовано. — А спецназ?
— Две группы уже находятся в этом районе, и еще четыре уже в пути, две из них будут…
Слейзнер поднял руку, не дав Хейнесену продолжить, и без стука открыл дверь в отдел информационных технологий. Он не мог больше слышать о том, что приказал сделать Хеск. Он отсутствовал не более нескольких часов, а у этой маленькой амебы уже развилась мания величия.
За одним из рабочих столов в самом конце кабинета сидел Микаэль Реннинг, разговаривая по телефону.
— Пока, я тебе перезвоню. — Он закончил разговор и посмотрел на Слейзнера.
— Личные разговоры в рабочее время, — сказал Слейзнер, входя. — Нехорошо. — Он начал чистить ногти. — Совсем нехорошо. Особенно учитывая то, что у нас теракт в парке. Что скажешь, Мортен? — Он повернулся к Хейнесену, который, казалось, не знал, что сказать.
— Это был совсем не личный разговор. — Реннинг встал. — На самом деле я разговаривал с…
— Спокойно, — перебил его Слейзнер и рассмеялся. — Никогда не слышал о том, что у людей бывает чувство юмора? Ну знаешь, можно пошутить, потом посмеяться. — Он переводил взгляд с Реннинга на Хейнесена, улыбаясь. — Ладно, забудь об этом. Причина, по которой я здесь, заключается в первую очередь в том, что я хотел извиниться за то, что был таким несговорчивым и не передал вам свой телефон. — Он расплылся в улыбке. — Но лучше поздно, чем никогда, и раз уж я все равно здесь, то хотел бы, чтобы вы установили обновление для системы безопасности как можно скорее.
— Как вы, возможно, помните, вчера я выделил на это все время после полудня, а теперь из-за событий в Тиволи я занят другими делами.
— Тогда я предлагаю вам немного изменить приоритеты. Не думаю, что это так уж сложно.
— Я посмотрю, что можно сделать. Положите телефон на стол вместе с запиской с указанием пин-кода.
— У вас есть два часа. Потом я вернусь за ним и надеюсь, что все уже будет готово.
— Я вынужден вас разочаровать. Я не смогу начать разбираться с ним раньше сегодняшнего вечера, так что нет смысла приходить сюда раньше завтрашнего утреннего кофе.
Слейзнер, фыркнув, положил телефон на стол и повернулся к двери.
— Не забудьте пин-код, — сказал Реннинг, снова поднимая трубку.
Слейзнер стиснул зубы, вернулся и написал пин-код на бумажке, а потом исчез в дверях в сопровождении Хейнесена.
— Но Ким, — сказал тот. — Я не думаю, что смогу обойтись без телефона до…
— Еще кое-что, пока я не забыл. — Слейзнер остановился и повернулся к Хейнесену. — Этот швед. Руск, или как там его…
— Ты имеешь в виду Фабиана Риска?
— Совершенно верно. Он уже нарисовался, чертов идиот?
— Тебе лучше поговорить об этом с Хеском. Он на месте и…
— Но сейчас я говорю с тобой, — улыбнулся Слейзнер. — У Хеска там и так много дел. Поэтому я прошу тебя держать ухо востро, контролировать, не появится ли опять этот Руск. Я хорошо знаю этого человека, и он сделает все, чтобы схватить преступника и оказаться в центре внимания. Но этого не должно произойти ни при каких обстоятельствах, понятно? Здесь, в Дании, мы придерживаемся своих правил. Это все, что я хотел сказать. — Он похлопал Хейнесена по плечу. — Здесь занимаемся арестом только мы.
— И что это значит? — Хейнесен сглотнул. — Я имею в виду, что если выяснится, что он действительно был там и…
— Я думаю, ты прекрасно понимаешь, что это значит.
Послышался выстрел, далекий, но достаточно громкий, чтобы Фабиан очнулся и попытался открыть опухшие глаза. Он услышал странный звук: что-то твердое ударялось о стенки какой-то банки, видимо, это кости подпрыгивали в пластиковом стаканчике, который Милвох прикрепил на левое запястье.
Но он ничего не мог видеть. Не более чем размытые полосы света. Боль пульсировала почти в каждой части тела, но особенно болело лицо и бедро. Тело словно наконец приняло все травмы и, вместо того чтобы паниковать, переключилось на попытки исцеления.
Как он понял, он лежал на боку со связанными за спиной руками. Наискось вверху было огромное яркое пятно, указывающее на то, что он все еще находится в отдельной комнате с большим купольным окном в потолке. Еще дальше он увидел силуэт Милвоха, стоящего и целящегося из винтовки, после чего прогремел еще один выстрел.
— Зачем? — спросил он, потирая глаза о плечо в попытке избавиться от засохшей крови. — Зачем ты продолжаешь творить все это? Боль достигла пика, она сигнализировала о том, как раздуто и травмировано на самом деле его лицо, но, по крайней мере, он снова мог видеть все достаточно четко.
— Это не меня надо спрашивать. — Милвох, теперь в черной кепке поверх длинноволосого парика, повернулся к нему и начал трясти левой рукой.
— Кости, я знаю. Выпадет единица, и все будет кончено. А если она никогда не выпадет?
— Тогда я буду продолжать. Что мне остается делать?
— Остановиться. Разве ты не причинил людям достаточно вреда?
— Очевидно, нет. — Милвох подошел к Фабиану, присел на корточки и вытянул руку так, чтобы и он мог видеть, как кости прыгают внутри пластикового стакана. — Ну а теперь давай посмотрим, что они скажут. Может быть, они скажут, что хватит. — Он пожал плечами. — А может быть, они очень голодны, им нужны новые жертвы. — Он перестал трясти рукой и замер.
— Так, так, так. Неужели нам выпала четверка? — Милвох снова начал трясти стаканчик. — Давай посмотрим, не изменит ли тебе удача.
На нем были синие джинсы, в этом он был уверен. Трусы были желтые с зеленым. Три цвета, которые соответствовали тройке, четверке и пятерке. Получалось пятьдесят на пятьдесят.
— Нет, мне этого не понять, — сказал он. — Что заставляет тебя продолжать быть рабом случая?
Милвох прижал дуло винтовки ко лбу Фабиана, не давая кубикам остановиться.
— А ты сам когда-нибудь задумывался о своих отношениях с удачей? Из нас двоих, я бы сказал, ты единственный, кто целиком и полностью зависит от удачи. Что ты на это скажешь?
— По крайней мере, у меня есть свобода выбора, и я ни от кого и ни от чего не завишу. Это гораздо больше, чем то, что у есть у тебя.
— Свобода выбора? — фыркнул Милвох. — Это не больше чем иллюзия. Как и большинство других людей, ты всего лишь некий алгоритм, который был заранее прописан. Я уверен, что ты гораздо охотнее предпочел бы остаться дома со своей семьей, чем лежать здесь с огнестрельным ранением в голову. Но твой алгоритм запрограммирован так, что ты любой ценой пытаешься арестовать меня. И как бы ты ни хотел лежать дома на диване и читать в газете о теракте в Тиволи, сейчас от смерти тебя отделяет один бросок костей.
— Это правда, я лежу здесь со связанными руками, и мне угрожает смерть. Но из нас двоих жертва не я, а ты. Неужели ты этого не видишь? Что это ты болен. Что это твоего мнения никто и никогда не спрашивал. Что ты не можешь принять ни одного самого незначительного решения, не спросив разрешения у костей. Как маленький ребенок, которому приходится выпрашивать конфеты.
Не говоря ни слова, Милвох перестал трясти рукой и вытянул ее вперед, чтобы и Фабиан мог все увидеть.
— Тебе бы в казино. С таким везением ты мог бы стать по-настоящему богат. — Милвох встал, подошел к окну и начал сразу осматривать район через прицел винтовки. Через минуту послышался выстрел, а затем разрозненные голоса и громкие вопли.
— Ты, я и все остальные, мы все жертвы случая, хотим мы того или нет, — продолжил Милвох и снова начал трясти левой рукой. — Случай, он принимает решения всегда и везде. Нас может переехать автобус в любую минуту. Самолет может врезаться прямо в это конкретное здание еще до того, как я договорю до конца фразу. Если кому-то действительно не повезет, то он может получить пулю в грудь только потому, что на нем оранжевая кепка.
— Одно дело — несчастные случаи. Совсем другое — убийство. — Фабиан, несмотря на связанные руки, сумел подняться до сидячего положения. — Независимо от того, как упорно ты пытаешься перекладывать ответственность на случай и твои чертовы кости, то, что ты делаешь, — это просто убийство ни в чем не повинных людей.
Милвох прошел вперед и снова сел на корточки перед Фабианом, тем временем кости опять пришли в движение.
— Совсем недавно ты утверждал, что я раб случая. Что я не могу принимать никаких собственных решений, что я просто марионетка, которая которой управляют кости. Правда в том, что это ты раб случая. Ты и все остальные. Вы все рабы. Вы просто не знаете об этом. Вы думаете, что взяли все под контроль. Что сами решаете, что делать с вашими жизнями. Что вы ничего так не хотите, как вставать рано утром, стоять в пробках, сидеть в душном офисе с плохой вентиляцией и заполнять кучу отчетов, которые, как вы и сами понимаете, ни один сукин сын никогда не прочтет. Ваш запрограммированный алгоритм работает, и вы двигаетесь по кругу, как милые маленькие золотые рыбки.
Милвох еще сильнее потряс левой рукой, и кости ударились о стенки пластмассовой емкости так сильно, что она едва не треснула.
— Но потом в один прекрасный день выясняется, что твой босс, скажем в банке, был больше занят недавно прооперированной грудью своей любовницы, чем твоими сообщениями о подозрении в отмывании денег, что привело к скандалу и снижению цен на акции вдвое, когда все выплыло наружу. Клиенты бегут от вас, а ты один из тысяч уволенных. К тому же оказывается, что ты как раз в том возрасте, когда либо слишком квалифицирован, либо слишком стар. Через несколько лет жена устает от вашего брака, и единственное, что ты можешь себе позволить после развода и выплаченных кредитов, — это крошечная двушка в каком-нибудь сером трехэтажном доме в пригороде, и вот ты сидишь в ней и удивляешься, что же, черт возьми, такое произошло. Ты, так хорошо контролировавший все в своей жизни, всегда знавший, чего хочешь.
Он продолжал трясти рукой, как будто никогда не собирался останавливаться.
— И вот я. Я взял под контроль случай. В отличие от всех вас мне удалось свести все к шести разным сторонам кубика. Шесть возможных вариантов, все они созданы мной самим.
Фабиан не мог не согласиться. Каждое слово было по-своему правдой.
— Ты прав, — сказал он, кивая. — Так что давай придерживаться твоей линии и возьмем под контроль то, как нам следует действовать. Ты и я. Давай сделаем это. Давай определимся с вариантами, и пусть решают кости.
Милвох ничего не сказал, но его взгляд выдал его. Он оценивал возможности и просчитывал результаты.
— Я вижу, тебя привлекает эта мысль, — продолжил Фабиан. — Но на это, конечно, ты можешь и не решиться. Может быть, ты просто слишком труслив.
— Что значит труслив?
— Ты боишься узнать, что скажут кости. Боишься за результат. Но это меня удивляет. После всего, что случилось, после всего, что ты сделал, ты даже не осмеливаешься позволить кубикам принять решение, касающееся такой мелочи.
— Думаешь, я не понимаю, что ты делаешь? — Милвох потряс рукой так, как никогда не тряс, сильно и жестко, как будто не мог защититься от нападений. — Тебе не кажется, что я все понимаю? Но это не ты решаешь. Все решения принимают кости.
— Да, но и не ты. Это кости. Так что все, что мы можем сделать, — это спросить, что они думают? — Фабиан заставил себя улыбнуться. — Разве не об этом ты говорил совсем недавно? Что нужно только спросить. И что же выпадет? Единица, двойка или тройка, больше и не нужно.
Милвох никак не отреагировал, но без предупреждения перестал трясти рукой.
— Посмотри, они сказали «да». Кости оценили мою идею, — продолжил Фабиан. — Единица, и ты выиграл. — Предложение было совершенно непродуманным, и только через несколько секунд ему пришло в голову, что он только что поставил на карту свою жизнь, вот так просто. Как ценник на лбу, указывающий на то, сколько он стоит. Почему он выбрал именно единицу, он объяснить не мог. Но это не имело значения. В любом случае отступать было уже слишком поздно.
— А если выпадет число с двойки до шестерки? — спросил Милвох. — Что произойдет тогда?
— Ты сдаешься добровольно, позволишь мне арестовать тебя и понесешь заслуженное наказание.
Милвох вдруг рассмеялся и покачал головой:
— Это же не я сижу со связанными руками. И не я в отчаянии, но должен бороться за свою жизнь. Я могу просто встать и уйти.
— Нет, не можешь, ты вынужден ждать, пока кости дадут разрешение на это или прикажут сменить местонахождение. А до тех пор ты останешься здесь и будешь смотреть, что скажут кости о том, как мы с тобой будем поступать дальше.
— Шестерка, и я сдаюсь и позволю арестовать себя. — Милвох посмотрел Фабиану в глаза. — Единица, двойка, тройка, четверка или пятерка, и тебе конец.
— Твое предложение против моего, — сказал Фабиан. — Тогда есть только одно решение: мы позволим костям выбирать. Единица, двойка или тройка, и мое предложение побеждает.
Милвоху не пришлось долго раздумывать, он снова начал трясти рукой. Звук костей, ударяющихся о пластик, раздавался все время, но только сейчас он начал казаться каким-то зловещим. Как будто каждый маленький удар был шагом навстречу концу. Когда звук умолк, он с трудом осмелился посмотреть, что выпало.
— Прости. — Милвох робко улыбнулся. — Но ты действительно всерьез думал, что кости будут на твоей стороне?
Фабиан не знал, что ответить. Каждый мускул в его теле был готов сдаться, и он опустился на пол, как будто тело готовилось к тому, что его ждало. Он перепробовал все. Абсолютно все. И все же именно так все и должно было закончиться. Наверное, на кубике и должна была выпасть любая цифра, но никак не шестерка, и он должен был проиграть.
Вероятность того, что его мозги окажутся на стене, а преступник останется на свободе, все же была крайне высока. При этом преступник, конечно, продолжит свою игру в кости в другом месте, а совершенно другие полицейские будут тщетно пытаться понять, что же им движет, какой у него мотив.
Он слышал, как Милвох снова начал трясти рукой, но больше не в силах был смотреть на подпрыгивающие кости и закрыл глаза. Если бы он не был связан и мог бы заткнуть уши, то он сделал бы и это, чтобы не слышать резкий стук, который, казалось, все глубже въедался в его мозг.
В глубине души ему никогда не была чужда мысль о том, что он умрет именно на работе. Но как это произойдет — об этом он никогда толком не думал. Но вот так, со связанными за спиной руками и весь в синяках в ожидании исхода игры в кости, такого он точно представить себе не мог.
Но в каком-то смысле все произошедшее было весьма предсказуемо. Что все, с чем он боролся, все, через что он прошел, закончится вот так жалко. Да и с чем он на самом деле боролся? Вот так, оглядываясь назад, на смертном одре, он, честно говоря, понятия не имел. Может быть, все в любом случае так, как утверждал Милвох. Что он был не более чем алгоритмом, который повторялся до тех пор, пока все не закончилось. Пока не села батарейка.
Новое убийство, большего и не потребовалось, чтобы он бросил все, что было ему близко и дорого, и начал охотиться за белым кусочком ткани, как пускающая слюни гончая. Семья, друзья, если они вообще у него были, и все остальное, что действительно для него что-то значило, никогда не могло бы сравниться с перспективой раскрыть еще одно дело.
Так что, может быть, это даже хорошо, что все закончилось именно сейчас. И эта Грета, с которой общалась Матильда, вдобавок оказалась права, и уж лучше это будет он, а не кто-то другой в их семье. Если взять в расчет все то, через что они прошли, всю боль, которую они испытали, и все трудности, которые пришлось преодолеть, то можно было прийти к выводу, что это именно он создавал своей семье проблемы и являлся источником всех зол.
Если бы не он, все было бы по-другому. Это он предал всех. Если бы у Сони, Теодора и Матильды был кто-то, кто находился рядом не только в мыслях, но и физически, все было бы намного лучше.
Проблема заключалась в том, что он не был готов остановиться. Еще нет. Где-то в глубине души он был убежден, что ему еще предстоит многое дать родным, прежде чем он сможет уйти из жизни. У него даже не было времени попрощаться. С Матильдой. С Теодором, который рассчитывал, что он будет рядом с ним, как только возобновится суд. С Соней, которая ждала, что он появится на ее вернисаже сегодня вечером. Она сказала, что ей нужно, чтобы он был рядом, и его смерть стала бы просто еще одним предательством среди остальных.
Если бы у него был еще один шанс, он сделал бы все, что угодно. Может быть, ему следует сменить курс. Оставить работу в полиции и заняться чем-то совершенно другим. Но какой смысл задумываться об этом сейчас. Какой вообще смысл делать это теперь, когда…
Внезапно он понял, что все стихло. Что кости больше не ударяются о пластиковый стаканчик. Давно ли они перестали прыгать, он не знал. Он знал только то, что кости вынесли свой вердикт. Свой приговор.
— Ты не собираешься посмотреть, что выпало? — спросил Милвох тоном, который невозможно было как-то охарактеризовать.
— Просто делай то, что должен, и постарайся покончить с этим как можно скорее, — сказал Фабиан и открыл глаза.
Ким Слейзнер поспешил свернуть за угол на Столтенбергсгаде, направляясь на Бернсторфсгаде, прижимая к уху телефон, в котором слышались гудки. Он шел быстро, но не настолько, чтобы сильно вспотеть. Все для того, чтобы не оказаться на месте потным и излучающим отчаяние. Ведь начальником был он, а начальники не приходят с кругами от пота на подмышках, как будто потеряли контроль над ситуацией.
Это уж точно. Это его организация, его город и его страна. Здесь он принимает все важные решения, он отдает приказы. А не какая-нибудь долбаная амеба, подхалим, который даже не знает, в какой руке держать член.
Но почему она не отвечает, долбаная дура? Почему она заставляет его ждать, когда до этого потратила полдня, пытаясь дозвониться до него? Странно было то, что сигналы просто продолжали идти в трубке. Ни автоответчика, ни сообщения об ошибке. Ничего, кроме одних гребаных гудков.
По крайней мере, от полицейского участка до Тиволи было не более четырехсот-пятисот метров, так что уже через несколько минут он был на улице Титгенсгаде, где царил полный хаос из машин, велосипедистов и пешеходов, которые не знали, куда им деться. Не говоря уже о всех долбаных журналистах и любопытных, преградивших ему путь.
— Эй, ты! — крикнул кто-то позади него как раз в тот момент, когда ему удалось пробраться сквозь толпу и добраться до оцепления. — Повернись. Посторонним лицам сюда доступ запрещен.
Слейзнер повернулся к полицейскому в форме позади него.
— Тогда я могу тебе сказать, что я не просто посторонний, а начальник полицейского управления Копенгагена. — Он улыбнулся, хотя был в ярости.
Полицейский сглотнул.
— Да? У вас есть какие-нибудь документы, подтверждающие это?
— Документы? Кем, черт возьми, ты себя возомнил? — выпалил Слейзнер. — Я Ким, твою мать, Слейзнер, а ты гребаный придурок, который собирается нассать в штаны.
— Ты знаешь, что я думаю о людях, которые делают вид, что не знают, кто им звонит, даже если видят это на экране телефона? — спросил Слейзнер, поднял удостоверение прямо к носу полицейского и продолжил путь.
Черт возьми, у него же не его телефон, а трубка Хейнесенса.
— Ты пыталась со мной связаться.
— Какого черта ты несешь? Сотрудничать, поздно обсуждать? — сказал он и показал удостоверение другому полицейскому, чтобы избежать еще одной сцены, пока входил через единственный открытый вход в Тиволи. — И вы называете это сотрудничеством? Вторгаться на нашу территорию и палить из пистолета?
Он отнял мобильный от уха, закрыл рукой микрофон и повернулся к полицейскому:
— Отведите меня к тому, кто у вас тут главный, и как можно скорее.
Полицейский кивнул и показал Слейзнеру дорогу.
— Извини, на чем мы остановились?
— А теперь успокойся и послушай меня, мисс Тувессон. Это не у меня тут бегает маньяк по Тиволи. Это у тебя. Нет, не так: здесь даже два вооруженных маньяка, и оба они шведы. А вы полностью потеряли контроль над ситуацией. Но, к счастью, на данный момент я полностью контролирую свою организацию, которая целенаправленно работает над тем, чтобы вывести людей наружу и задержать преступника. Это все, что я хотел сказать. Что здесь, в Дании, мы все контролируем потому, что придерживаемся правил.
— Это не меня надо об этом спрашивать. Все зависит только от него.
Первой его мыслью было, что ему показалось. Но кости действительно выдали шестерку. Они решили, что он будет продолжать дышать, и прямо перед ним Милвох без каких-либо протестов уже отложил винтовку и начал отцеплять все свои поясные сумки.
И тем не менее он до конца не осмеливался поверить в случившееся. Казалось, он не оправится от своей убежденности в том, что для него все действительно закончилось и что его жизнь подошла к той точке, откуда пути дальше просто нет. Но он ошибался. Ему улыбнулась удача.
И вот он, прихрамывая, выходит из отеля и спускается по лестнице, опираясь на один костыль. Второй он перекинул через плечо в качестве вешалки для всех сумок и оружия.
Рядом с ним идет Понтус Милвох со связанными за спиной руками. Как они и договаривались, он согласился на арест, как только кости сделали выбор: выпала шестерка.
Все кончено. Все действительно кончено.
Завершена вся та работа, которую он и другие сотрудники отдела проделали за последний месяц. Все потраченные часы. Все теории и гипотезы. Все ошибочные предположения. Все те минуты, когда они думали, что нашли решение, но на самом деле были на совершенно неправильном пути. Все это вкупе составляло значительную часть объяснения того, почему Милвох теперь наконец был арестован.
Но если говорить правду, то именно Его Величество Случай сыграл во всем этом самую большую и важную роль. Именно его они должны были благодарить. Если бы не он, то они бы никогда не…
— Руки над головой, вниз на живот! — закричал кто-то в мегафон.
Фабиан обернулся и увидел вооруженных людей в пуленепробиваемых бронежилетах, шлемах и с автоматами, они двигались им навстречу с разных сторон.
— Все уже кончено! — крикнул он в ответ. — Он сдался и согласился быть арестованным, так что вы можете просто подойти и забрать его.
— Я сказал, руки вверх, ложитесь на пол! — закричал сотрудник датской полиции Ян Хеск, стоявший поодаль с мегафоном в руке.
— Он не может! У него руки связаны! — крикнул Фабиан и повернулся к Милвоху, который стоял и переводил взгляд с одной оперативной группы на другую. — Понтус. Лучше сделать, как они говорят, и лечь.
— Лицом на землю!
— Успокойтесь! Он сейчас! Просто делай, как они говорят, чтобы больше никто не пострадал.
— Хорошо, — наконец проговорил Милвох, после чего опустился на колени и лег на живот.
— Молодец, — сказал Фабиан, вдруг услышав где-то за спиной громкий звук.
Он был похож на выстрел из пистолета, глухой, но чуть более мощный, чем новогодний фейерверк. Но ведь выстрелом из пистолета он быть не мог, так как у спецназовцев были автоматы, а Хеск держал в руках только мегафон. Фабиан ничего не мог понять и чувствовал себя все более сбитым с толку, и в конце концов эта растерянность стала физической, она привела к тому, что ему было все труднее сохранять равновесие.
А потом он увидел, как кровь растекается по джинсам, и понял, что в него попали, что он действительно слышал выстрел из пистолета. Падая, он успел обернуться и мельком увидеть Кима Слейзнера, который шел к нему с пистолетом в руке. Наконец голова Фабиана ударилась о землю, и все почернело.
Она надеялась, что Фабиан будет одним из первых, кто войдет в двери выставочного зала, как только они откроются. Что он будет тихо стоять в углу и позволит ей делать все, что нужно, но в то же время будет готов вмешаться, если что-то пойдет не так или кто-то поведет себя неправильно.
В глубине души она так сильно хотела, чтобы на этот раз он действительно послушал ее и воспринял ее слова всерьез, ведь она ясно дала понять, что он должен быть рядом. Что именно этот раз важнее, чем все остальные.
Но он не был среди первых вошедших. Он не стоял где-то в углу, ожидая, когда она начнет говорить. Его просто не было.
Она была убеждена, что этому есть объяснение. Так было всегда. Но прямо сейчас, сегодня вечером, объяснение не имело значения. Каким бы понятным и правдоподобным оно ни было, она нуждалась в том, чтобы ее муж был рядом.
Поза эмбриона, в которой она лежала на полу, делала ее еще более уязвимой, и она ничего не могла поделать, кроме как позволить посетителям самим войти и найти место в комнате. Никаких инструкций им дано не было. Они не знали, чего ждать. Здесь была только она одна.
Народу пришло гораздо больше, чем она смела надеяться. Гораздо больше. Сколько именно, трудно было оценить, но определенно не меньше сотни, возможно, даже больше. На самом деле ей хотелось встать и убежать отсюда. Просто сбежать. Куда, она не знала, но точно как можно дальше.
Вот почему было так важно, чтобы она продолжала лежать. Она должна была вытерпеть все это и пройти свой путь через чистилище. Если она не справится с этим, то никогда не сможет выбраться на другую сторону. Тогда она навсегда застрянет в том чувстве, которое испытывала последние несколько месяцев. В том ощущении, что она стоит и ждет конца, не подозревая, что он уже наступил.
Она чувствовала это всю прошлую неделю и чувствовала сейчас, сильнее, чем когда-либо. Это было не для посетителей. И это не было ее возвращением к искусству.
Да, они пришли в дом культуры, и в презентации было указано, что будет некое представление, выставка, но это было не так. Это было то, что она делала исключительно для самой себя, ради собственного выживания в попытке найти путь назад к ощущению, что еще что-то осталось. Что точка еще не была поставлена. Зрители были здесь в качестве статистов, наблюдателей, которые вносили вклад своими глазами и тем, что были свидетелями всего происходившего.
Без них не было бы смысла во всем этом. Без них этого бы никогда не случилось.
И вот двери закрылись. Все внешние звуки затихли, а звуки внутренние стали еще более интимными. Через минуту в комнате уже ощущалось предвкушение. Оно будто вибрировало, становясь осязаемым. Или это просто дрожала она сама?
Наступила полнейшая тишина, но она заставила себя подождать еще немного. Это было не то событие, которое стоило торопить, чтобы все закончилось как можно быстрее. Останься в своей боли, повторяла она про себя. Останься и терпи.
И вот она медленно встала, сначала сев, а затем так же медленно опустилась на колени. Наконец она встала, выпрямившись и прижав руки к телу по обеим сторонам. Тишина теперь была такой плотной, что казалось, будто каждая молекула воздуха задержала дыхание.
Она смотрела в глаза одному мужчине, пока тот не отвернулся. Это произошло очень быстро. Слишком быстро. Потом она выбрала женщину. Сделать это получилось проще, но в конце концов сдалась и женщина, она отвела взгляд.
Следующего она решила выбирать гораздо более тщательно, поэтому стала обходить зрителей и несколько минут изучала их. Это были люди разного стиля и телосложения. От кого-то сильно пахло, другой сидел в инвалидном кресле, а третий странно улыбался.
Мужчина, которого она в итоге выбрала, был ее ровесником, может быть, немного моложе. Он был подтянутым и с прямыми чертами лица. Она мгновенно почувствовала, что это человек смелый и он не спрячется в свою раковину как трусливый моллюск. Время шло, они смотрели в глаза друг другу, и, убедившись, что он не отвел взгляда, она начала расстегивать блузку, пуговицу за пуговицей.
Она была уверена, что у нее задрожат руки, но этого не произошло. Только когда блузка была полностью расстегнута, он отвернулся, и она смогла отступить на середину комнаты и позволить ей упасть на пол.
Она посмотрела на свою грудь и красный кружевной бюстгальтер, который Фабиан купил вместе с парой кружевных трусиков для нее на Рождество несколько лет назад. Тогда она разозлилась, считая это проявлением сексизма и мужского шовинизма, и отказалась их надевать.
Только когда у нее начался роман, она использовала их. И теперь. Она собиралась бросить их в огонь и превратить в пепел, как будто их никогда и не существовало. Но теперь они были на ней и поразили всех своим ярким красным цветом.
Она выбрала жену одного из мужчин постарше, из тех, кто почти пожирал ее взглядом, подошла и повернулась к ней спиной. И снова она подождала немного и даже сбилась со счета. Прошло немало времени, прежде чем женщина наконец набралась смелости и расстегнула ее лифчик, после чего Соня вернулась на середину комнаты и позволила ему упасть на пол.
Вот как она выглядела. Та, которая даже Фабиану не хотела показывать себя. Теперь она стояла здесь перед сотней незнакомых людей и чувствовала, как напряглись соски. Зависело ли это от настроя в комнате или от прохладного воздуха из вентиляции на потолке, она не знала. Она не ожидала такой реакции, но это заставило ее почувствовать себя сильнее.
И вот она расстегнула и широкие брюки и позволила им упасть на пол. Остались одни трусики.
Наконец, она сняла и их и осталась стоять в тишине, обнаженная и беззащитная.
Что подумали зрители, она могла только догадываться. Раньше, в жизни до этого момента, это значило бы для нее все. Мнения всех этих людей. Теперь же казалось, будто они уравновесили друг друга.
Все, кроме одного.
Она видела его, но не стала останавливать на нем взгляд. Мужчина в инвалидном кресле. Такая же трусливая, как и все остальные, она перевела взгляд на следующего, подальше от того, что казалось, причиняет боль. Только сейчас она осмелилась взглянуть на него. Теперь, когда она сама была обнаженной, и так же, как и ему, ей нечего было терять.
Она не знала, что с ним произошло, через что ему пришлось пройти, но понимала, что это, должно быть, было ужасно. Единственное, что она точно знала, — он ее слушает. Несмотря на все, что он, должно быть, пережил, он совершенно точно ловил каждое ее слово.
Потому что он был здесь, тот, кто принадлежал ей, и с ним она чувствовала себя спокойно.
Она повернулась к деревянному ящику, лежащему на полу в нескольких метрах от нее, и медленно подошла к нему. Оказавшись рядом, она повернулась к зрителям, подождала еще минуту, а потом опустилась в него, легла на спину, вытянув руки по бокам и закрыв глаза.
Она проснулась от того, что крышка, которая стояла прислоненной к ящику, накрыла ее. После этого она услышала, как люди начали брать в руки разложенные по комнате отвертки и шурупы и принялись крепко привинчивать крышку к гробу. Время от времени кто-то ронял отвертку на пол — видимо, они делали это по очереди.
Только когда крышка была на месте, в комнате снова воцарилась тишина. Как будто они только что осознали, что все вместе помогали похоронить ее. И вот она снова заснула. По крайней мере, так ей показалось. Конечно, она не была ни в чем уверена. Время двигалось кругами.
Наконец кто-то, видимо, все же принял решение и убедил по крайней мере еще одного человека. Может быть, их было несколько. Но она отчетливо слышала, как четыре стальных каната, свисающих с потолка, были прикреплены к крюкам, которые находились на всех четырех сторонах гроба.
Затем ее стали поднимать все выше и дальше от могилы, в которую опустили всего несколько недель назад.
Астрид Тувессон закончила разговор, положила телефон в сумочку и выглянула с балкона на улицу. Если не брать в расчет громкий стук и сердитый звук работающей пилы в спальне, то можно даже сказать, что это был довольно приятный вечер. Такой вечер, когда лето проявляло себя с самой лучшей стороны и дул легкий прохладный ветерок.
Тем не менее на тротуарах и на открытой веранде кафе было почти безлюдно. Внизу на улице время от времени проезжало всего несколько машин. Вместо прогулок все сидели в своих гостиных перед включенными телевизорами в каком-то коллективном шоке.
Не из-за продолжающегося полуфинала между Германией и Италией на чемпионате Европы по футболу, а из-за новостей. Она могла видеть это в нескольких окнах дома напротив. Новостей о событиях в парке Тиволи в Копенгагене.
Всего несколько часов назад для подавляющего большинства это был еще один великолепный летний день в разгар отпуска. И никто и понятия не имел, что скрыто ото всех, что происходит на самом деле. Теперь же они все навсегда запомнят, что делали и где были, когда узнали о том, что произошло.
Пока только датчане во главе с Кимом Слейзнером провели несколько пресс-конференций и купались в лучах славы в результате проведенного ареста опасного преступника. Иначе все будет завтра, когда на своей пресс-конференции будет выступать она и расскажет обо всем, что они до сих пор держали в секрете. О трудностях сотрудничества с этими же датчанами. Обо всех предыдущих делах, которые, как они думали, были раскрыты, но теперь оказались взаимосвязанными. И о Муландере…
Она все еще не могла переварить это. У нее даже не было времени подумать об этом и о том, как она справится со всем, когда завтра будет сидеть перед толпами журналистов. Прямо сейчас она понятия не имела, что будет отвечать на их вопросы.
С тяжелым вздохом она села на стул на балконе, сумочка у нее на коленях все еще была открыта, и там, рядом с мобильным телефоном, прямо на серебристых упаковках с жевательной резинкой, стояла она, ожидая только ее согласия.
Астрид была хорошей девочкой, это точно. Последние сутки ее жизни не были похожи ни на одни другие за все время ее службы в полиции. Но они справились. Она справилась.
Теперь им оставалось только дождаться, когда в спальне наконец утихнет шум. Тогда они достигнут финиша и смогут увидеть самих себя в зеркале, и почувствуют гордость. Фабиан, Утес, Ирен и она сама. Гордость за то, что, несмотря на все ошибки, в конце концов им все-таки удалось поступить правильно. Так что неужели она сейчас не была достойна одного маленького глотка? Когда, если не сейчас? Всего один глоток, не больше.
Хотя она еще не решилась, одна рука уже опустилась в сумку и достала фляжку, в то время как другая отвинчивала пробку. Крепкий алкоголь обжег ей язык и оставил горячий пульсирующий след в горле. Как по команде распространилось по телу привычное тепло, и она мгновенно почувствовала, как опустились плечи, а тело начало расслабляться. Она сделала еще один глоток, и сразу после него еще один, прежде чем ей удалось взять себя в руки, убрать фляжку и затолкать в рот несколько подушечек жвачки.
— Значит, вот где ты прячешься.
Вздрогнув, Тувессон повернулась к Утесу, стоявшему в дверном проеме.
— Боже, как ты меня напугал, — она закрыла сумочку и встала. — Я только что разговаривала с Хегсель. Датчане, конечно, настаивают на том, чтобы взять на себя расследование и провести судебный процесс у них. Но последнее слово еще не сказано.
— Все образуется, — сказал Утес, закрывая за собой балконную дверь, чтобы заглушить звуки, доносившиеся из спальни. — Астрид, ты в порядке?
— Нет. — Тувессон вздохнула и покачала головой. — Как я могу быть в порядке после такого дня? — Она вытерла слезы. — День с таким количеством невинных жертв, да еще с Муландером, который… Так что нет, я совсем не в порядке, и если тебе сейчас обязательно нужно знать, то да, я выпила, но совсем немного, чтобы иметь возможность ясно мыслить. А ты как?
— Я не знаю. — Утес пожал плечами. — Но я точно знаю, что ты не единственная, кому нужно привести в порядок свои мысли.
Не говоря ни слова, Тувессон открыла сумочку, достала фляжку и передала ее Утесу, который отвинтил крышку и сделал несколько больших глотков.
— Когда ты позвонила и рассказала обо всем, — продолжил он после минутного молчания, — я не мог понять. Я слышал, что ты говорила. Я слышал каждое слово, но ничего не мог понять. Твои слова не отпечатывались у меня в мозгу, как будто они ничего не значили. — Он сделал еще один глоток и вернул фляжку Тувессон. — Только когда я увидел Гертруду, лежащую на дне подвала, только тогда я действительно все понял. — Он покачал головой, пытаясь сдержать слезы. — Мы работали вместе восемнадцать лет, я и он. Восемнадцать долгих лет, в течение которых делили все. Во всяком случае, я так думал. Я не знаю, как ты, но я видел в нем не только коллегу, но и друга. Может быть, не самого близкого. Но все равно друга, которого я… — Он сбился с мысли и ничего не мог сделать, кроме как покачать головой.
Тувессон подошла и обняла его. В этот момент дверь открылась, на пороге стоял руководитель группы быстрого реагирования.
— Мы уже почти закончили.
Тувессон кивнула и последовала за Утесом в черную кухню через такую же черную гостиную и дальше в спальню, где стояла вертикально кровать. Там два сотрудника опергруппы пытались проделать достаточно большое отверстие в стене, чтобы можно было проникнуть внутрь потайной комнаты.
Тувессон прошла через проделанную дыру, за ней двинулся Утес. Они увидели, что Лилья лежит на спине в кровати, вытянув руки по бокам.
— Привет, Ирен. Как ты? — спросила Тувессон и села на край кровати, оглядываясь по сторонам в попытке представить, через что пришлось пройти Лилье.
Она смотрела на компьютер, на лежащие рядом кости. На бинты на руках Ирен, которые были темно-красными от засохшей крови, на консервные банки и все равиоли, которые валялись на полу. На электрический кабель, который исчезал в дыре в стене.
— Скажите, что вы его арестовали, — наконец сказала Лилья. — Скажите, что я была права. Что все прошло так, как надо, и что вы схватили его до того, как он смог лишить жизни еще кого-то.
— Ты была права, — сказала Тувессон, сглотнув. — Ты была абсолютно права. Что скажешь, Утес, она ведь была права?
— На сто процентов, — сказал Утес и кивнул в знак согласия.
— И да, мы наконец арестовали его, Ирен. Фабиан сделал это, — сказала Тувессон. — К сожалению, он не смог быть здесь сегодня, но просил передать тебе, что если бы не ты и твои усилия здесь, в этой комнате, то гораздо большему количеству людей пришлось бы попрощаться с жизнью.
Лилья ничего не сказала, как будто ей нужно было время, чтобы осознать смысл того, что только что сказала Тувессон.
— Есть еще кое-что, о чем мы должны тебе рассказать, — продолжила Тувессон и повернулась к Утесу за помощью.
Это, несомненно, был один из лучших из всех когда-либо созданных альбомов. «Hounds of love» Кейт Буш. В его личном списке любимых альбомов он находился в самом топе в компании «Abbey road», «Computer world», «Nevermind», «Hunky dory» и еще нескольких других.
Песня «Running up that hill» была не только одной из лучших в мире композиций. Это был эпический шедевр длиной всего в пять минут, и каждый раз, когда он слышал, как она поет «
Но сейчас он выбрал не эту песню, а предпоследний трек альбома, «Hello earth». Это была любимая композиция Сони, и когда он прибавил громкость, реакция последовала сразу в виде улыбки с кухни, где жена начала готовить простой ужин.
— Как насчет бокала вина? — сказала она, поднимая бутылку красного.
Он кивнул, и она тут же открыла бутылку и достала бокалы. Она была абсолютно права насчет своего выступления в «Данкерс» этим вечером. Как только зрители покинули зал, и сотрудники смогли опустить вниз и открыть ящик, из него вышла абсолютно новая Соня, которая сразу подошла к нему.
Исчезли неуверенность и замкнутая тьма. Исчезла холодность. Вместо них была сила, которая напомнила ему об их первых годах в качестве пары. Еще до появления детей, когда их было только двое. Когда весь мир был у их ног и не было ничего невозможного.
Она наполнила оба бокала, а он подкатил к кухонному столу на своей инвалидной коляске, взял один из бокалов и поднял его. Она взяла второй, чокнулась с бокалом мужа и выпила. После этого отставила бокал в сторону, наклонилась вперед и поцеловала его. Осторожно, стараясь не коснуться одной из ссадин или синяка на его лице.
И все же поцелуй причинил немало боли. Но это его нисколько не волновало. В ее поцелуе была близость, и это единственное, что имело значение. Близость и нежность, которые со всей ясностью говорили о том, что если в какой-то момент и возникло сомнение в том, что их на этом свете только двое, то теперь оно исчезло навсегда.
В то же время действие анестезии, которую ему сделали в государственном госпитале Копенгагена, начало проходить, и он чувствовал, как боль от ранения в бедро стала возвращаться. Но это было ничто по сравнению с тем, что его телу пришлось пережить до этого в тот же день, и благодаря тому, что жизненно важные органы не были повреждены, доктор дал добро на его просьбу не оставаться на ночь, и он как можно быстрее отправился в дом культуры «Данкерс» в Хельсингборге.
И вот они наконец-то были дома, и ему хотелось быть только здесь. Хотя им с Соней было, что рассказать и у каждого из них накопилось много вопросов друг к другу, последний час прошел в основном без слов. У них впереди еще уйма времени, и прямо сейчас все вопросы, ответы и объяснения казались ненужным балластом.
— Папа…
Фабиан обернулся и увидел Матильду, стоящую в прихожей и наблюдающую за ним.
— Привет, Матильда, — сказал он, улыбаясь, хотя это причиняло немалую боль.
Впервые за несколько недель он узнал ее, свою родную дочь. Эта девочка, которая стояла там и смотрела на него, была его Матильда, его дорогая доченька. Ее взгляд, конечно, выражал шок и обеспокоенность, но это был ее взгляд. Ее, и больше ничей.
— Папа, что произошло? — Она поспешила к нему. — Что они с тобой сделали? Тебя избили? Ты выглядишь просто… ужасно.
— Матильда, я обещаю обо всем рассказать тебе. Я все-все расскажу. Но не сейчас. Сейчас я очень хочу вкусно поужинать и насладиться тем, что мы вместе. Договорились?
Матильда кивнула, наклонилась и обняла его так осторожно, как только могла. Он ответил на объятие, Соня тоже присоединилась к ним. Не хватало только Теодора.
Официальные данные о жертвах в парке аттракционов Тиволи в Копенгагене, которые были обнародованы в тот же день поздним вечером, говорили об одиннадцати погибших и пятерых раненых. Еще очень долго произошедшее в парке будут называть самым страшным террористическим актом, когда-либо произошедшим в Дании. Последствия не налаженного должным образом сотрудничества между шведской и датской полицией будут ощущаться еще очень долго.
Из шести человек, отравленных рицином, выжил только один маленький мальчик. За это он должен был благодарить обоих своих родителей. В первую очередь мать, которая настояла на том, что они должны отвезти его в отделение неотложной помощи в Мальмё, как только поняли, что с ним что-то не так. Остальные пятеро умерли от сильных болей в животе в последующие дни.
На последовавшей пресс-конференции Ким Слейзнер объяснял журналистам, что его коллега Ян Хеск и вся датская полиция под его руководством показали в этом деле способность быстро и правильно действовать и быть максимально эффективными, и в этом отношении с ними могут сравниться немногие страны. По его словам, не было никаких сомнений в том, что шведский серийный убийца все еще оставался бы на свободе, если бы не их слаженная работа.
Ни разу за время почти двухчасовой пресс-конференции не упоминалось имя Фабиана Риска. Не было также никакого упоминания о его роли в этом деле. Напротив, он фигурировал в описании самого ареста как
В какой стране Понтус Милвох будет привлечен к ответственности, до сих пор неясно. Однако техническая база собранных против него улик настолько обширна и неоспорима, что никто не сомневается в том, что он будет приговорен к пожизненному заключению.
Что касается Ингвара Муландера, то обширная работа по сбору улик против него идет полным ходом. К тому же проводятся допросы с большим количеством свидетелей, таких как Конни Оман и сам Фабиан.
Все указывает на то, что он получит пожизненное заключение, хотя все еще непонятно, сможет ли вообще дать показания главный свидетель — Гертруда Муландер. Сначала появилась информация о том, что она скончалась, но потом стало известно, что она проходит лечение в отделении интенсивной терапии в Хельсингборге, где, однако, с осторожностью говорят о том, что она сможет полностью восстановиться.
К сожалению, то же самое относится к левой руке Ирен Лильи. После большого количества сложных операций удалось восстановить подвижность только большого, указательного и среднего пальцев, а ее прооперированные мизинец и безымянный палец навсегда останутся напоминанием о событиях этих дней.
Уже через несколько дней после выступления Сони слухи о нем распространились в кругах художников далеко за пределами Швеции. Из различных галерей и музеев стали поступать серьезные предложения о том, чтобы провести его повторно.
Но, несмотря на то, что впервые в жизни ей удалось создать нечто такое, что действительно что-то значило не только для нее самой, но и для всех, кто присутствовал на выступлении, проект «Висящий ящик» был для нее оконченной главой книги жизни. Она вышла из него новым человеком, более цельным и сильным, чем когда-либо, и никогда больше не ляжет в него снова.
В последующие выходные Фабиан, Соня и Матильда несколько раз ездили в центр временного содержания в Хельсингёре, чтобы вместе с Ядвигой Коморовски поддерживать Теодора, пока тот ждал возобновления суда на следующей неделе. Но в понедельник они получили совершенно неожиданное известие о том, что суд снова отложен. На этот раз по неизвестной причине.
В планах у меня было написать довольно простую книгу. Если такие, конечно, вообще бывают. Все, что нужно сделать, — это продолжить и закончить то, о чем я начал писать в «Мотиве X», думал я. Но по мере того, как эту книгу читало все больше и больше людей по всему миру и соответственно росли их ожидания, какое-то время мне казалось, что я никогда не смогу их удовлетворить. Несмотря на успех и все награды, которые получили первые четыре книги о Риске, за следующим поворотом постоянно скрывалась неопределенность.
Вот когда писателю так нужна хорошая команда. Команда, которая верит в него, подбадривает и заряжает энергией. И, когда это необходимо, дает пощечину, чтобы писатель моментально проснулся и понял, что все-таки у него самая лучшая работа в мире. А также заставляет собраться с силами и снова мыслить позитивно.
Ми, ты одна из таких людей. Спасибо тебе за огромную поддержку, за то, что позволяешь мне быть самим собой, когда я переживаю по поводу очередной заминки с книгой. Спасибо за то, что читаешь, выдаешь свои комментарии и злишься, если я не делаю так, как ты хочешь. Спасибо за то, что у тебя есть способность запоминать каждую главу, которую я написал, и указывать на какие-то моменты, когда я повторяюсь. Я думаю, что никто не разбирается во вселенной Риска так хорошо, как делаешь это ты.
С тобой может сравниться только мой редактор Андреас. Нам уже удалось выпустить вместе пять книг, и мне кажется, что ты так же, как и я, погружен в мир Риска. Большое тебе спасибо за это.
Тор из агентства Саломонссона — еще одна моя точка опоры. Вместе с Джулией и Мари ты стоишь за штурвалом этого корабля, невзирая на все мои прихоти и желание идти своим путем, который не всегда является самым прямым. Большое спасибо за то, что ты выдерживаешь все это.
Я кланяюсь Адаму и всем остальным со Свеавегена. Вы сделали и продолжаете делать просто фантастическую работу по выпуску книг. С самого первого дня я чувствовал вашу заботу, и теперь, пять лет спустя, когда я приезжаю в Стокгольм, то ощущаю, что на Свеавеген у меня совершенно точно есть второй дом. Спасибо, спасибо, и еще раз спасибо.
Рейдар Йонссон, прошла целая вечность с тех пор, как мы встретились и вместе работали над разными сценариями фильмов. По этой причине я очень рад тому, что ты с своим солидным опытом моряка нашел время прочитать, проверить все факты и дать ответы на все мои вопросы. Большое спасибо тебе за это.
Нильс, учитывая то, сколько обложек для книг ты делаешь каждый год, это просто чудо, что тебе каждый раз удается превзойти себя именно с моей книгой. Большое спасибо за то, что не упускаешь из вида ни одной мельчайшей детали.
Филиппа и Каспер, спасибо вам за поддержку, заинтересованность и заботу.
Наоми и Сандер, вы все еще слишком малы, чтобы читать мои книги, хотя вы уже поняли, что папа пишет страшные вещи. Но спасибо вам за то, что вы есть, и за то, что забегаете в мой кабинет и обнимаете меня каждый день, когда приходите домой из школы.
И, наконец, я хотел бы поблагодарить всех моих издателей по всему миру. С некоторыми из вас я встречался во время своих путешествий, с другими, надеюсь, еще встречусь в ближайшее время. На случай, если я забуду сказать это во время встречи, я говорю это сейчас. Вы потрясающие! Огромное спасибо за весь тот труд, который вы вложили в мои книги. Они дошли до читателей в странах, о которых я даже не смел мечтать.
Микаэль Реннинг потягивал минеральную воду, в которой уже давно растворились кубики льда, а зернышки из лимона плавали, как маленькие, потрескавшиеся оливковые зерна. Это был его второй стакан, и, несмотря на то, что он сидел и потел на вечернем солнце, он все же старался ограничить потребление жидкости, чтобы не пришлось идти в туалет и, таким образом, рисковать пропустить ее приход.
Кафе «Диамантен» было, за исключением того, что находилось всего в нескольких минутах ходьбы от полицейского участка, весьма странным местом для встречи. Особенно такой встречи, как у них. У кафе была открытая веранда, выходящая на канал вдоль Гаммел Странд, и она никогда не находилась в тени. Кроме того, все столики были заняты, а народу так много, что сидящие за соседними столами люди не могли не слышать разговоры друг друга.
Если она вообще соизволит появиться. Она должна была прийти еще час назад, но до сих пор ее не видно. Но он все равно сидел и ждал ее, не сводя глаз с каждого из гостей, которые приходили и уходили.
Она, конечно, никогда не была самой пунктуальной из его друзей. Вернее, даже так: как правило, она приходила, опоздав на полчаса, и поэтому в то время, когда они встречались достаточно регулярно, он обычно говорил, что фильм в кино, концерт или какое-то мероприятие начиналось за полчаса до реального времени, и это отлично работало до тех пор, пока однажды она не разоблачила его.
Но теперь прошло уже несколько месяцев с тех пор, как они встречались в последний раз, и это не был поход в кино. Это совершенно другая встреча. Встреча, на которую он вообще очень сомневался, что когда-либо согласится прийти. Единственная причина, по которой он это сделал, заключалась в том, что это была именно Дуня, а теперь ее даже здесь не было.
Что-то случилось или это обычное проявление ее безответственного отношения ко времени, которое просто усугубилось? Не важно, что это, он все равно немало тревожился. Тем более что у него даже не было номера, по которому он мог бы с ней связаться.
Он встретился взглядом с официантом и сделал ему знак, что хочет заплатить. Учитывая то, сколько гостей было в кафе, наверняка пройдет немало времени, прежде чем счет ляжет к нему на стол.
Было странно, что жизнь шла своим чередом, хотя всего несколько часов назад некий Понтус Милвох устроил теракт в Тиволи. Конечно, люди выражали свое сочувствие, вставив датский флаг в свои аватарки на Фейсбуке, и новость о теракте, безусловно, окажется в ближайшее время в сводках новостей во всем мире. Но здесь все было как обычно, несмотря на то, что все еще можно было услышать звуки разрозненных полицейских сирен, а улицы всего в нескольких кварталах отсюда оцеплены.
Официант подошел со счетом, но успел исчезнуть до того, как Микаэль достал бумажник и нашел нужную карточку. Когда же он поднял глаза от бумажника, напротив него оказалась какая-то женщина. Он видел, что она сидела через два столика от него вместе с двумя иностранными мужчинами, и решил прямо дать ей понять, что знакомство его не интересует.
— Привет, Микаэль, — сказала она, положив руку на стол. — Приятно снова видеть тебя.
Только сейчас, услышав ее голос, он понял, что это Дуня Хугор, которую он так давно ждет. Она выглядела совершенно по-другому: короткие серебристого цвета волосы, большие серьги и губы, накрашенные ярко-красной помадой. Но не из-за ее внешнего вида он не узнал ее.
— Взаимно, — проговорил он, беря ее за руку. — Ты даже представить себе не можешь, как сильно я скучал по тебе.
Дело было не в натренированном теле, или джинсовых шортах, или огромных кожаных ботинках.
— Я тоже скучала по тебе.
Ответ был в ее глазах. В ее взгляде. Именно ее взгляд так сильно изменился.
— И я с удовольствием держала бы тебя за руку, — продолжила она. — Но это будет в другой раз. У нас не так много времени.
— Это не я опоздал. — Он достал мобильный телефон Слейзнера с запиской с пин-кодом и вложил его ей в руку, незаметно она передала его одному из мужчин, который до этого сидел за ее столом, а теперь проходил мимо.
— Я должна была убедиться, что за тобой никто не следит.
Он кивнул и посмотрел на ее столик, где двое мужчин уже начали разбирать телефон и подключать его к ноутбуку.
— Спасибо, — сказала она после того, как один из них кивнул, давая понять, что все хорошо, и показал на пальцах, что они закончат через три минуты.
— Не стоило труда, — солгал он. — Когда мы увидимся снова? Ты моя любимая девушка-гетеро.
— А ты мой самый любимый гей. — Она улыбнулась и рассмеялась, явно не в силах ответить на его вопрос.
Но все ответы, которые были ему нужны, он уже получил.
Она не знала, увидятся ли они вновь.
Это мог быть последний раз, когда он ее видел.
Ей больше нечего было терять.
«Кто-то, кого я знал», песня австралийского певца Готье.
«Нью-Хэйвен и седьмой Диснейленд. Микки-Маус-маньяк».