Ты смотришь в окно и понимаешь, что этот день точно такой, как и вчерашний. Что вокруг тебя те же вещи, тот же запах твоей квартиры, — которого ты, кстати, совсем не ощущаешь. Что за окном твоего жилища — огромные губы с рекламного щита, которые все говорят, говорят, говорят… Только губы. Они вселяют странные желания и будят в тебе что-то позабытое — остального лица ты не видишь, но всегда есть чертова уйма фантазии. Ты думаешь о своем маленьком мирке в несколько десятков квадратов, где немым укором висит в проеме турник, где на кухне скопился мусор, где желтеет ванная, которую неплохо бы помыть… И вот ты уже соврал себе, мысленно произнеся слово «мусор». Кого ты обманываешь? Это просто гора бутылок.

Ты можешь лежать весь день, и ровным счетом ничего не произойдет. Совсем ничего. Ты лежишь и думаешь, что где-то далеко за пределами Токио-3 живут люди. Что у них есть свои квартиры, за окнами которых тоже хлещет кислотный дождь. Что мир, по сути, везде один и тот же. Ты даже, черт возьми, не мечтаешь о звездах — ну не ребенок же ты, в самом деле, чтобы мечтать о звездах. Взрослый точно знает, что там колонии, шахты и концлагеря, и о них ты тоже стараешься не думать. Ты честно хочешь думать о Земле — уютном серо-стальном шарике, ты думаешь о нем, покачивая бутылку, ты пьешь и думаешь, думаешь и пьешь. А кондиционер твоей квартиры все тянет эту долгую, тоскливую заунывную ноту, и ты валяешься, весь такой не то полупьяный, не то полутрезвый, и в промежутках между мыслями о Земле вздрагиваешь, пытаясь понять: а что же это за нота такая? Ты никогда не любил музыку — ту, которая со скрипичным ключом и нотным станом.

Ты лежишь, и взгляд твой скользит к часам — всегда он к ним скользит — и ты понимаешь, что уже почти вечер, и на эту мысль отзывается желудок, и тебе уже не позвонят, а значит, Токио-3 спокоен, никто никуда не бежит. И ты понимаешь, что ты тоже не побежишь — и пусть еще повисит плащ, шляпа — пусть выветрят все кислотные пары, что набрались за все смены твоей работы.

Ты смотришь на часы и улыбаешься. Да, ты потерял возможность зарабатывать, но твой мир теперь так мал, он даже не выглядит таким мрачным. Твое окно смотрит на шикарные манящие губы, на кухне прекрасно поместится еще много бутылок, твой кондиционер прекрасно берет высокие ноты, а в твоей ванной так здорово резать себе вены.

Я щелкал каналы, стараясь не задерживать внимания ни на одном — это такая игра, как с липучкой. Мы в школе часто так делали: разжевывали жвачку, а потом прикладывали к одежде противные комки, и высшим пилотажем считалось отклеить пакость ровно тогда, когда она уже примерилась навсегда вцепиться в ткань.

«…вность осадков составляет…»

Пшш-шик.

«В истории новейшего Токио-3 после восстания Ев…»

Пшш-шик.

«Ау, да ты, крошка, именно то…»

Пшшш.

География, прогноз погоды, пафос, криминал. Порнуха. На удивление, кстати, мало порнухи. Не то чтобы мне нужно было больше, но все же как-то обидно. Детишки родителям снотворное подмешивают, чтобы посидеть перед теликами допоздна, а тут такое безобразие — о Токио-2 да выжженном Урале рассказывают. Меня всегда расстраивали несправедливости этого рода.

Простынь подо мной промокла от пота, и было бы неплохо что-то с этим сделать, совсем было бы неплохо. Сила воли — штука преизрядная, и, говорят, ее ресурсы неисчерпаемы, но я уже полчаса задумчиво скреб дно своих личных запасов и видел там дно, только дно и ничего кроме дна.

Аминь.

Кондиционер взял особенно высокую ноту и ушел на перерыв. Стену напротив окна заливал призрачный свет рекламного щита, а огромный телик во всю стену — все мои сбережения прошлого года — показывал красиво упакованный феерический шиш. Ежевечерний и ежесекундный. Телепрограммы — это, наверное, и есть затянувшаяся кара небес за нашу Последнюю Войну, это наше Чистилище, судилище и позорище. Никогда не понимал, почему мне так нравится яркое издевательство в тугой глянцевой обертке, но, в конце концов, ти-ви пиарщики свой хлеб жрут не зря. Ручаюсь за это всей своей сущностью.

Я пошевелил рукой и донышком бутылки зацепил опустошенные трупы ее сестер.

«Плохо, — подумалось мне. — Уже звеню тут. А не пора ли прекратить бухать?»

Разум некоторое время держался за новую мысль с восторгом дебила, а потом перескочил на вопросы попроще. И пореалистичнее. Например, почему мне не позвонили и не вызвали на работу. Особо восхищаться или горевать — причин нет. Тем более, мне не звонят уже месяц.

«Да-да, брат, с тех самых пор, как тебя уволили».

Скалюсь в потолок. Потерять работу в мегаполисе, где все десять миллионов людей весело проводят время, вкалывая, вкалываясь и валясь от усталости и наркоты… Да, это весело, но я смог, я еще и не то могу. Вот кто, например, может погасить бычок о погоны своего начальника? Я — могу, да. Это было, черт побери, весело — она мне: «Это не твоя вина, никто не мог ожидать, что эта наркота так искажает картинку теста…» А я ей такой…

Меня подбросило в кровати.

А она ведь меня утешить, сука, пыталась. Объяснить, что я не убийца, что я все делал по протоколу, что я крут и меня чуть ли не к награде представить! Ну оказался этот мудак обдолбан, ну пришил я его как Еву, — и правда, что ж тут убиваться, а? Да клал я на ваш протокол, да мне похеру все ваши ути-пути! Да тушил я бычки об ваши погоны, мэм!..

И вот я уже сижу, сам себя накрутил, простынь мокрую на кулаки намотал, глаза, надо полагать, безумнее безумного, а легкие себя поджаривают, прося сигаретки. Вот так оно и бывает. Пару бутылок, что ли, об голову расколотить?.. Поглощенный этой мыслью, я не сразу понял, что меня такое беспокоит, и вот только сейчас сообразил, что это трезвонит телефон. «Звонок сменю к чертям», — думаю я, глядя на мерцающую лампочку. Вот на что там нужна лампочка? В темноте адскую машинку искать? Или это для глухих делают? Хотя стоп, если глухой не будет смотреть на телефон, как он поймет, что с ним хотят поговорить? И вообще, зачем кому-то разговаривать с глухим?..

Обуреваемый противоречиями и бредом, я принял входящий. Замерцала голо-панель, и передо мной развернулось плоское лицо капитана Кацураги. Я сел на кровать и приветливо махнул бутылкой:

— О, а я вас только вспоминал, кэп. Вы ничего не подумайте, исключительно в эротическом смысле.

Женщина была не в духе и явно невыспавшаяся. И скверное настроение, и недосып, с другой стороны, давно уже от нее не отлипали.

— Пьешь? Молодец, — произнесла, наконец, она.

— Спасибо, что интересуетесь, кэп. А который, кстати, час? — я всем телом развернулся в сторону воображаемых часов. — Оу, почти одиннадцать! А если бы я уже…

— Заткнись, — тяжело сказала Кацураги.

«Ох ты ж, неужто что-то серьезное… Неужто снова что-то серьезное? Может, захват заложников?..» Мысль о том, что меня интересует работа, оказалась приятной — как в гнойнике ковыряться.

— Есть дело. И нужен ты.

— Я уволен, капитан, — «Я сказал это, о да!»

— Представь себе, я в курсе.

Я смотрел на нее и видел усталого начальника, по-прежнему — начальника, и никак мне, видно, не отвыкнуть от этого ее статуса. Ну нет чтобы на красивую женщину смотреть — на карие глаза, на волевое лицо…

— Капитан… Вы погоны поменяли?

— Заткнись, Икари. Просто заткнись. Прими пакет данных и посмотри на него. Через час жду тебя по указанному в конце адресу.

Отбой. Вот это да, побухал на славу. Я смотрел на отключившуюся систему связи и только тут заметил, что опасно умный аппарат что-то резво маякует моему компьютеру, а тот заводится, чихая забитыми кулерами, уже даже пискнул и вывалил таблички на черный экран. «Гляди ты, самодиагностику прошел… Выносливое ведро», — похвалил я свой комп, подтаскивая к столу кресло. Пока «ведро» грузилось, я обдумал, какова же может быть проблема, если меня хотят снова видеть в строю. Вероятно, немаленькая — раз, и грязная — два. Это уж как пить дать. Кстати, насчет «пить».

Булькая остатками пива, я пошарил по принятым документам и обнаружил там шапку запароленного и ужасно секретного документа, каковыми нас потчевала СКЕ. Там все такие пафосные, что даже неприятно, — еще бы, они думают, что раз они не просто «служба», но еще и «контроля», да еще и — ах ты ж боже ты мой! — за Евангелионами, то им можно быть такими высокопарными и параноидальными.

«Так-так».

Колонию «Саббебараах» я знал, у меня их цифровая подпись в печенках уже лет пять сидит. Ну неймется тамошним ученым, ой неймется… Я развернул документ и с удивлением обнаружил, что мои сертификаты, вбитые почти механически в ответ на грозное требование, оказывается, не аннулированы. А может, чем черт не шутит, восстановлены.

«Заявка на уничтожение. Статус субъектов — тестовые единицы. Поколение — совершенно секретно. Версия ИИ — не разглашается. Спецификация…»

Я развернул субменю спецификации и некоторое время тупил, глядя в экран. Потом на ум пришли несколько ругательств — они метались внутри пустой-пустой головы, щекотно стуча по черепу изнутри. Потом их стало много.

— Ноль-ноль, — вслух сказал я, привыкая к этим цифрам. — Ноль-ноль.

Евангелион версии «00» — мечта любого космического колонизатора. Обладают высокой адаптивностью, сенсорной адекватностью в переделах ста сорока — двухсот процентов, с уникальной точностью симулируют эмоции. И самое место им там — в фантастике. Я поерзал в кресле и в один глоток дохлебал бутылку, ощутив только пузырьки — а в голове потихоньку закипал гнев, раздражая межушное пространство, непривычное к такому безобразию.

Этим тварям мало, что мы кончаем наркоманов, психов и вообще всех — всех, кого заподозрит тест Войта-Кампфа. Им мало, что на каждом углу висят наклейки уродов из «Чистоты», и никакой кислотный дождь не смывает эти высеры псевдо-фашистов. Им мало, что человечество само методично дохнет: на Земле от результатов Последней Войны, в космосе — просто так, от избытка впечатлений. Нас уже прибили невозможностью различить человека и не-человека. Правильно, давайте, делайте не-человека в три раза круче — умнее, сильнее, быстрее. Вперед.

Вперед, суки.

Евы уже поняли, что можно легко и просто гасить своих хозяев и сбегать сюда, прикидываться тут людьми, жить, маскируясь под тех, кем им никогда стать. Иногда мне снится мир, где я со своим тестом хожу и заглядываю в глаза каждому встречному, и везде ноль. И я понимаю, что это конец, что все, кто живут на земле — Евангелионы. Что они заменили собой все человечество. Что они развлекались, подбрасывая мне заказы на устранение старых и тупых моделей, собирали данные обо мне, делали свои синтетические ставки.

В конце этого сна я — всегда — подхожу к зеркалу и навожу тестовый модуль на свой глаз.

Тыльной стороной ладони я вытираю губы и прокручиваю документ до конца — там напротив одного Евы стоит сокровенное «функционирование прекращено». Кто-то выследил беглеца — выследил и уничтожил, причем блэйд раннер действовал удивительно чисто, судя по отсутствию примечаний о взысканиях. Что странно, ведь учитывая размеры премиальных, руководство не стесняется сдирать штрафы за малейший ущерб муниципалитету. Я мотнул страничку выше, разыскивая данные о месте ликвидации Евы, и мысленно поставил «чистюле» еще плюсик: такой район, а все обошлось без жертв да разрушений. Однако, силен стервец, определенно стоило узнать, кто это такой шустрый выискался.

«Не иначе, капитан тайком натаскала мне замену».

Вообще, дело представлялось просто красивым и интересным — сбежал Ева с «Саббебарааха», сбежал, естественно, как мотылек на огонь, на Землю, где его и прижучил мой аккуратный коллега. Дело выглядело, как конфетка, и было явно закончено. Если бы не одно «но».

За окном, совсем близко, кто-то с грохотом пролетел, явно нарушая правила, и я встал, подошел к стеклу, погладил чешуйчатую поверхность, просунув пальцы сквозь жалюзи. Там горели неоновые огни, по окну струились отравленные потеки вечного дождя — город жил там, и где-то в этом городе скрывались еще Евангелионы, и им на Земле делать совершенно нечего. Настолько крутые Евангелионы, что управление готово терпеть блэйд раннера, который превратил погоны босса в пепельницу.

Я смотрел за окно и улыбался. Никаких иллюзий, никаких двусмысленностей — меня попрут, едва эта братия почиет в бозе. Но до тех пор… До тех пор у меня есть маленькое развлечение — невзирая на все непомерные премиальные я не мог воспринимать этот вызов иначе. Вернусь. Конечно, вернусь — и рассчитаюсь сполна: за того придурка, который в угаре не смог пройти тест, за свою глухую и слепую совесть, за все. Да, за все. Такие у меня развлечения.

Уже в дверях я обернулся. Кондиционер вновь наполнял квартиру своей тоскливой нотой, на кухне меня ждали бутылки. Я оправил поля шляпы и закрыл дверь. Подъезд многоэтажки на шестом уровне мегаполиса встретил меня легкими парами кислоты, смрадом дезинфекции и криками: на третьем этаже опять делили что-то. Вечно у них что-то не так. Когда людей много, они всегда что-то делят, и много — это я имею в виду больше одного. Лифт с лязгом и воем потянулся вниз, к стоянке ховеркаров, а я тупо смотрел на щель между его раздвижными дверями, и крутить нервы на кулак мне было лень.

Казалось — вот она, работа. Я крут, меня возвращают, хоть и выдали месяц назад волчий билет. Гордиться, что ли, собой? Черта с два, меня зовут на работу, по линии которой я прикончил ни в чем не повинного наркомана. Сцепить зубы и бороться со своей совестью?

Лень, подумал я и, натягивая маску, вышел под шипящий ливень. Кислотность была сегодня умеренной, и я просто ускорил шаг, еще издали включая свою машину. Ховер взмыл над площадкой и приветственно покачался, его фары наливались светом, в салоне заиграл Чет Бэйкер, и все вообще было очень здорово, и даже по-настоящему захотелось на эту проклятую встречу. Я улыбнулся, захлопнул дверцу, сразу же сбрасывая машину в поток второго уровня.

Скрытые в пелене дождя небоскребы, ступенчатые пирамиды и сложной формы башни выглядели мириадами светящихся точек, по обе стороны сияли голографические и вполне себе неоновые рекламные щиты, огромные телеэкраны убеждали водителей сидеть смирно, не трендеть по телефону за рулем и не прижиматься к стенам зданий. Я проморгался, привыкая заново ко всему этому великолепию, и вбил координаты в автопилот. Да, меня будут обгонять и подрезать, но, черт возьми, я не в том настроении, чтобы водить ховеркар в многоуровневом потоке. Да и не в той кондиции, если честно. Автопилот подмигнул мне и перехватил управление, а я оперся локтем на ручку и прилип к окну.

Токио-3 не спал. Он просто никогда не спал — тут были вымершие пассажи, целые арки и модули, где даже в час пик не встретишь ни единого человека, но всегда находились места, где люди толпами крутились круглые сутки. Я как-то гнал Еву через заброшенную многоэтажку, где висели календари аж за двенадцатый год, где мебель трещала от прикосновений, где каждый шаг и выдох отзывались клубами пыли. А ликвидировал я его на парковке, в густой толпе старьевщиков, на блошином рынке минус второго уровня.

«Интересно, будь этот Евангелион поумнее, что бы он подумал о своем смертном пути?».

О, он был умен, он даже взял заложника, когда понял, что ему не уйти. Он цеплялся за свое существование, использовал окружающий рельеф и подручные средства — в том числе и людей. Но понять, насколько символичен стремительный бег сквозь пустоту к людям — и к смерти… Увы или к счастью — это слишком круто для Евы. Такие рефлексии — удел блэйд раннера.

— Синдзи, до пункта назначения двести метров.

— Спасибо, — машинально буркнул я виртуальному интеллекту машины и осмотрелся.

Ховеркар выруливал к забегаловке «Трое». Я немного слышал о кабаке, но никогда тут не бывал — ни по работе, ни просто так. Машина нашла свободное место на парковке и лихо ухнула вниз, так что некоторую часть пива мне пришлось сглотнуть повторно. Кривясь от кислятины во рту, я вылез под вялые струи жгучей гадости и повертел головой: негустая клиентура тут в это время: четыре машины всего, и среди них — ховер капитана. Мощный агрегат с форсированным реактором и тремя вертикальными ускорителями. Зачем этот болид нужен Кацураги — ума не приложу, она давно не гоняется лично за Евами, заросла уже бумажками и телеэфирами по самые уши, а ведь нет — все равно тянет красотку на мощные тачки.

Вход встретил меня тугим встречным потоком с легким привкусом химии — кислоту тут с гостей не только сдували, но еще и нейтрализовали какой-то взвесью. Влажную уже маску я стянул с особым наслаждением — люблю, когда на смену горечи дождя приходит смрад забегаловки. Когда масло, когда рыба, когда вся эта вкусная синтетическая гадость бьет в ноздри и сразу хочется жрать в любом настроении — разве только печенка уже совсем шалит или понижал градус накануне.

В «Троих» в этом смысле все было правильно — то есть пахло сильно и пахло едой, несмотря на позднее время. На вид забегаловке было лет пять-семь, не меньше: как раз года эдак с пятнадцатого в моду вошли тяжелые столешницы с якобы кирпичными основаниями. А вот любовь к рожковым осветителям появилась чуть раньше, я еще тогда только академию заканчивал. В целом, было тут мрачновато, неоново и уютно. «Надо бы взять кабачок на заметку», — решил я, изучая зал. Капитан обнаружилась без всяких проблем — эффектная женщина выставила длинные ноги в проход между столиками и запрокинула голову, выдыхая в потолок струйку дыма. «Не по форме», — отметил я и направился к ней. На Кацураги просматривалась серая в полоску тройка, ворот рубашки небрежно распущен пуговиц эдак на пять. Влажный плащ имелся тут же — на вешалке.

— Мода на черные бюстгальтеры, капитан?

Кацураги с прищуром изучила мою внешность, не нашла там ничего особенного, — видимо, совесть искала, — и воткнула сигарету в пепельницу.

— А как же. Кстати, можешь уже садиться, остряк.

«Вот черт, один — один», — подумал я и опустился напротив начальницы.

Подошел официант и с поклоном опустил на стол меню.

— Тоник и бифштекс, — сказал я, не заглядывая в потертую тонкую книжицу.

— Правильно, закусишь выжратое пиво, — одобрительно сказала Кацураги, когда официант исчез. — Вот тогда можно будет и о деле поговорить.

— Трезв и невинен, как преподобный Мерсер, — отрезал я. — Выкладывайте.

Капитан улыбнулась уголком рта:

— Ну что ж, раз так, то лови.

По столешнице ко мне скользнул кожаный прямоугольник, и мне даже не потребовалось его разглядывать, чтобы понять, что это. Уж свой жетон я узнаю.

— Умильно рыдаю, капитан. Это что — все? Я снова в строю?

— Мне нужно еще и извиниться? — Кацураги приподняла бровь и, наклоняясь вперед, уперла локти в столешницу. — Или тебе приказ зачитать?

Дождь скорее пропустит три дня подряд, чем Мисато Кацураги обойдется без издевки, произнесенной тяжелым тоном. Я примирительно поднял руки, так что тарелку с синтезированным мясом мне подсунули как раз вовремя. А еще слева нарисовался шипящий бокал, и это было прямо-таки замечательно.

— Ни боже мой, капитан, — рассудительно сказал я, втыкая вилку в бифштекс. — Просто, видите ли, интересуюсь, с чего такая честь… А вы мне сразу — значок, полномочия. Как насчет оружия, кстати?

Пока я с полным ртом поднимал глаза, Кацураги уже молча извлекла из сумки тяжелый пакет и положила посреди стола. «Все, я растаял. Моя ты деточка». Даже по контурам закутанного в целлофан пистолета я узнал свою машинку — P.K.D. 2019 Special. Коль скоро офицерам управления блэйд раннеров позволялось модифицировать табельное оружие, я в свое время оторвался на всю катушку. Два жалования извел, прежде чем успокоился. Хотя нет, кажется, еще премия была — на нее я лазерный блок улучшил. И, признаться, расставаться с этой пушкой было очень тяжело, даже памятуя, что благодаря ей я из ликвидатора превратился в убийцу.

— Вот так, — удовлетворенно произнесла Кацураги, откидываясь на спинку стула. — Теперь ты уж точно восстановлен в звании, старлей.

Я задумчиво пожевал, глядя на черный целлофан. Да, вот теперь можно окончательно поверить. И начать бояться и сомневаться — все как всегда. Как месяц назад.

— Уже понял. И насколько же они круты?

— Очень круты, Икари. Во всех смыслах. И один из этих смыслов мне особенно не нравится.

Подняв бокал, я качнул им, дескать, «ваше здоровье», и поощрительно кивнул.

— Они теоретически способны пройти тест Войта-Кампфа.

Я поперхнулся тоником.

— Чего? — просипел я сквозь кашель. — Как это?

— Так это, — сказала Кацураги, мрачнея лицом. — Мозг поколения «ноль-ноль» имеет контур типа «Нексус-6». А это значит…

— А это значит, что мы вплотную подошли к эмуляции эмоций, — подхватил я, глядя, как женщина кивает и лезет в пачку за новой сигаретой. — Капитан, дайте закурить.

— Держи. Да. От симуляции к эмуляции.

— Эмпатическое самообучение, значит. И в каких пределах?

В легких сразу все приятно нагрелось, а горлом задвигался полузабытый уже грубый напильник, и между нами повис дым, слишком густой в этой и без того почти коллоидной атмосфере. А еще тут висело что-то еще, и еще я впервые обратил внимание на музыку — играл, без сомнения, кто-то известный, какой-то блюзмен, но кто именно — на ум не приходило.

— В очень широких. Теоретически, они не способны накапливать большое количество эмоций, рано или поздно этот контур будет перегружен, и их развитие затормозится.

— Занятно.

— Куда уж больше.

Мы лениво перебрасывались фразами, глядя друг на друга. Мне почему-то казалось, что капитану приятно меня видеть, и еще — мне тоже казалось, что я рад ей. Так все сложно, что аж тепло на душе. Вот выкинуть бы из мозгов этот «Нексус-6», и можно пить до утра, разговаривая о прошлом, сплетничая об управлении…

— Икари, ты хоть понимаешь, насколько все серьезно?

— Понимаю.

— Если мы не сможем точно отличать человека от Евангелиона…

Я в один глоток выхлебал тоник и махнул рукой, подзывая официанта.

— Да, капитан. Помимо всех прочих прелестей начнется охота на ведьм. Есть ведь уже деятели. «Убей в себе Еву», «Стань человеком»… — я скривился. — Этих фашиков еще не прищучили?

Кацураги буркнула «виски» подошедшему официанту, я уважительно крякнул и показал, что мне того же. Проводив его взглядом, капитан изучила докуренную сигарету.

— Нет, старлей, — сказала женщина, ожесточенно давя бычок. — Слыхал, как они устроили расправу над специалами?

— Нет. И не хочу слышать. Мерзость.

— Именно что мерзость.

— Жаль, их суд не признает вне закона.

— Может, после поджога клиники и признает, — жестко сказала Кацураги. — Эти сволочи взяли ответственность на себя.

— Пусть горят в аду. Уничтожать «еваподобных» — это ублюдство. Как есть. И уж тем более теперь, когда синтетиков научили еще и эмоции изображать…

«Черт, да что ж меня так, а? Расчувствовался? А что если она тебя проверяет? Увидит, что ты распустил нюни, и все — прощай значок».

— Погоди. Факт эмуляции эмоций пока существует только на бумаге.

Я вылез из своих параноидальных сомнений и недоумевающе посмотрел на капитана.

— Не понял. То есть как это?

— Молча. Мы еще не прогоняли «ноль-ноль» по ВК-тесту.

— Но… Как тогда?..

Кацураги нехорошо ухмыльнулась:

— Ева запаниковал.

— Чего?!

— Представь себе. Оперативник вышел на след подозреваемого, потребовал пройти Войта-Кампфа на месте. Он успел задать уже три вопроса, но Евангелион прервал его и попытался сбежать.

«Ага, это уже понятнее. Отказ от прохождения теста — это такое самоубийство. Грязное и быстрое».

— Тут его и грохнули, — кивнул я. — Но причем тут паника?

— А вот это самое интересное, Икари, — Кацураги не кривясь отхлебнула виски и посмотрела мне прямо в глаза. — Дело в том, что по первым трем вопросам Евангелион выглядел человеком.

«Ох ты ж…»

— Даже не специалом?

— Даже не специалом, старлей.

Озвучивая свои последующие размышления, я, кажется, выругался. Мысли оперативника, расслабленного месяцем безумного поглощения пива, регулярно нарушали строй и порывались сбежать в самоволку. Только допивая свой виски, я сообразил, при каких обстоятельствах я возвращаюсь на работу. Каждый штык на счету у блэйд раннеров, которым теперь придется стать еще менее популярными — еще шире круг подозреваемых, еще более частые оскорбительные подозрения: «а не Ева ли ты?»… Да, определенно мир рушился.

И каждый раз, когда рушится мир, обязательно найдется кабак, где пьяный начальник с пьяным подчиненным ведут проникновенно-философские беседы о том, как страшно жить. О том, кто виноват. И никогда — о том, что делать.

— Вот зачем солдат и слуг учат этому всему? А, капитан?

— Побочный эффект развития.

— И почему не вшить им ограничителей? Ну, помимо возраста, вы понимаете.

— Понимаю, старлей. Не знаю. Слышал бы ты этих корпоративных деятелей…

— А все колонизация эта — новые условия, быстрая адаптация, помочь человеку… Хрена с два — помочь! Скорее уж — заменить…

— В задницу колонизацию. Я хочу, чтобы на эти деньги чинили атмосферу Земли.

— Точно, кэп! За голубое небо!

— Икари, да, черт побери! Официант!

В воздухе тугим комком висел табачный дым, в полутемном кабачке остались только двое. Из невидимых динамиков лился неторопливый блюз, а мы, почти касаясь лбами, до хрипоты соглашались друг с другом, кляня мир, в котором все меньше места воздуху, Земле, нормальным рабочим отношениям…

В котором все меньше места людям.

Мир потихоньку возвращался на место. Я разлепил веки и с интересом всмотрелся в свой потолок — безраздельно мой, родной и близкий. В смысле, невысокий. Забавно, как оно бывает: я не плевал, не метал окурки в эту серо-зеленую поверхность, не красил ее сам — а все равно четко знаю, что это потолок моей квартиры, что под ним — жизненное пространство Синдзи Икари и, собственно, — бесчувственное тело этого самого Синдзи Икари. Которое сейчас попытается встать и выяснить, наконец, главную причину этих философских излияний.

«Болит у меня, блин, голова или нет?»

С набега разобраться не удалось, пришлось привстать. Я с интересом прислушался к образовавшимся ощущениям и выявил сразу несколько ключевых, которые и обусловили мой маршрут: кухня — вода! — туалет. Телик.

Последнее — чтобы создать иллюзию, что жизнь… Что жизнь — она таки есть. Благо, голова вроде не против. Пока ведущие утреннего шоу выясняли, почему разбежалась какая-то очередная пара звездочек, я успел окончательно прийти в норму, и организм даже милостиво разрешил мне позавтракать. Попутно я вспомнил, что меня забросила домой Кацураги, что я вроде даже не приставал к ней (впрочем, раз целы зубы — это и так очевидно), и что я снова в строю. Гипнотизируя рычащую микроволновку, я ухмыльнулся: день начался, а на работу мне не надо. Стоило, конечно, разобраться со своим заданием, которое я получил уже будучи изрядно вдрабадан, но это можно смело отложить. Вряд ли в офисе «Ньюронетикс» меня будут ждать раньше часа-двух дня.

«А если и будут — то пусть погрызут себе нервы. Мне меньше работы».

Оставив укоризненно глядящую на меня гору пустого стекла, я вернулся с разогретой коробкой в комнату, там и рухнул в разворошенную кровать. «Где же он, а?» Пошарив под подушкой, я нашел теннисный мячик и принялся бросать его в экран, одновременно поглощая пахнущую кашей смесь.

— …Но ведь были и недовольные, — сказала Мана.

«Милашка. Ради этой мордочки стоит терпеть поток утреннего маразма».

— Да, милая, еще бы! Когда появились Евы, шахтерам и проституткам пришлось идти переучиваться!..

«Мудак. Юмораст. Шел бы сам поучиться, что ли».

Я метко шлепнул по физиономии Наото мячиком и едва успел перехватить срикошетивший снаряд свободной рукой. По-настоящему мне утреннее шоу нравилось только одним — и далеко не хиханьками из-за кадра. Эти двое были настоящими людьми, и эмоции на их лицах были очень хорошими — показушными, натянутыми, за их утренней бодростью жила тоска по кофе, кровати, ласковому покусыванию за ушко. И это было здорово.

«Да здравствуют утренние шоу в прямом эфире — все эти „подъемы“, „доброе утро“, „вставай“! Благодаря им человек видит, что не только ему хреново».

Покончив с завтраком, я отключил звук и уселся за компьютер: надо же создавать видимость работы. Да и хотелось поработать, честно говоря. Первым делом я наорал на систему, запустил все процессы оптимизации, погнал мусор и очистил служебный ящик от напакованного туда спама. Появилось искушение сбегать за пивом, но это я решительно отставил и сразу воткнул флэшку с данными от капитана.

«Ньюронетикс».

Компания, создавшая технологию Евангелиона. Институт, который в единочасье стал вторым — и реальным, надо сказать, — правительством нашего тусклого шарика. Еще бы, их адаптивные контуры на исследовательских машинах сделали колонизацию компьютерной игрой, а там, где понадобились ловкие пальцы и умный мозг, — появились первые Евы. Хрен его знает, на чем поднялись эти дельцы — дело мутное, довоенное, собственно, скорее всего, на Последней Войне «Ньюронетикс» и вырос.

Однако, история — не мое дело. Прокрутив всю эту ерунду про становление контуров, цепей и поколений мозгов, я полез в открытые досье руководителей крупнейшего регионального представительства корпорации. Конкретно мне нужен был один говнюк по имени Гендо Икари. Любопытно, что мой фатер успел нарисовать себе за прошедшие два года? Тут ведь какое дело: чем старше ты, тем больше у тебя заслуг в прошлом появляется. Как-то так внезапно — хоп, и ты уже чего-то там наконструировал, навершил, так сказать. И человечество вроде как по гроб жизни именно тебе обязано. Наплевать, конечно, что почему-то раньше никто ни сном ни духом. Бывает, как же — секретность, неразглашение, все дела, тссс… Только то, чем тешат свое самолюбие старики в приютах, мой папа может рисовать в публичных файлах. Вот и получается, что изучая его послужной список с наградами, свершениями и открытиями, я вместо занятия делом с отвращением прикидываю: а на сколько же надо поделить эту херомантию, чтобы получить реальную картину? «Мы таких чисел в школе не проходили», — решил наконец я и полез, куда надо: в графики его приемных часов в Токийском отделении. Выходило, что Гендо Икари очень деловой человек, но ради управления блэйд раннеров он уж чем-нибудь да пожертвует, особенно приняв во внимание цель визита. Капитану хорошо говорить — дескать, кому как не мне выводить директора из равновесия, но при этом надо еще самому это равновесие сохранять.

Я отправил почтой подтверждение сегодняшнего визита и посмотрел на край стола, где лежал маленький серебристый кейс с тубой тестового модуля внутри. Значок мне выдали мой, пистолет тоже вернули, а вот прибор для проведения Войта-Кампфа я получил новый. Потерев глаза, уже отвыкшие от текста на экране, я полез в спецификацию своего нового боевого товарища — и был приятно удивлен. «Надо же, до автоматической фиксации области сканирования додумались. И гироскопические поправки он теперь сам делает». Я с уважением покосился на металл кейса и продолжил чтение. Выяснилось, что функция звукозаписи встроена («давно пора»), что координаты проведения теста теперь напрямую передаются в управление и проходят верификацию. Короче, осталось интегрировать мп3-проигрыватель и противоугонную сигнализацию… «Хотя стоп, распознавание „свой — чужой“ в модуле есть».

За окном бушевал настоящий ливень, по телику показывали, как накрывают силовыми экранами парковую зону, напичканную искусственными деревьями, а капли гудели по стеклу, и утро снаружи потемнело. Идти куда-то сразу расхотелось — и ехать, кстати, тоже. В такую погоду с ховеркара водопадами стекает отравленная вода, и ты едешь медленно, грузно, тяжело поворачиваешь, разбрызгивая крупные капли. И если ты включил из музыки что-нибудь в настроение — пиши пропало, этот дождь сожрет тебя, невзирая на всю твою защиту, просто разъест изнутри.

«Черт, срочно надо выпить. Или закурить. Или посмотреть мультик про роботов. Словом, что угодно, но чтобы мне временно разрушило мозг».

Поскольку ключевым было слово «временно», то мультик был отставлен, я закурил и уселся гонять файлы по дискам — раз уже взялся с утра наводить в машине порядок. Оно, конечно, стоило бы почистить пистолет, оскверненный нашим хранилищем, но тогда я не удержусь и возьму его в дорогу. С пушкой в «Ньюронетикс» меня все равно не пустят, а сдавать P.K.D. в лапы дебилам из секьюрити мне совсем не улыбалось. Так что лучше вечерком сяду — под лампой, чтобы холодная бутылочка пива под рукой, и вырубить остальной свет. И чтобы неон за окном мигал. Я уже хотел было констатировать романтизм головного мозга, но как раз обнаружил авишку хентайного содержания и облегченно вздохнул:

«Все нормально, все с тобой нормально».

Часы на руке подали признаки жизни, и я пошел к шкафу, оставляя позади вылизанную и причесанную машину. К встрече с именитым папой стоило подготовиться не только морально, поэтому выбор был сделан в пользу сурового костюма с гражданским комплектом нашивок нашего управления. Галстук — слегка мятая рубашка — запонки. Я поморщил нос, глядя на своего двойника в зеркале. Славный малый: подбородок безвольный, весь из себя зеленоват, небрежен и похож на манекен даже в этом костюме. Всего-то чести, что глаза. Мой двойник заухмылялся: «Вот помню, позвали меня как-то на втором курсе девочки посидеть — в ресторанчик, а к ним уже прицепились какие-то… Один взгляд — и бравые прилипалы уже ставят мне пива». Я напомнил двойнику о позорном окончании того вечера, и на том мы и простились, недовольные друг другом.

Усевшись в кресло ховеркара, я поерзал, с сомнением глядя на автопилот, но потом потянул на себя штурвал: как-никак, с завтрашнего дня я официально приступлю к гонкам за беглыми Евами, так что стоило проверить, как у меня дела с машиной.

И я проверил.

На подлете к офису «Ньюронетикс» табло украсилось серьезными суммами штрафов за превышение скорости и потенциально опасные маневры. Зато настроение улучшилось — как от самого вождения, так и от того факта, что через десять минут эти самые штрафы с меня спишут. Именно в таком радужном настрое я вылез из кабины на парковку корпорации. Последний уровень мегаполиса, огромный зонтик силового щита, красивые рыжие облака вокруг — этот офис снаружи выглядел как один большой намек: «Тут очень много денег и пафоса». Еще имелся логотип во всю грань огромной пирамиды, еще было потрясающее количество дорогих ховеров, а то, что я поначалу принял за шпиль возле самой пирамиды, оказалось шаттлом вертикального взлета.

Я шел под мерцающим куполом энергетического экрана, шагал по усиленному гудрону, которого никогда не касались ядовитые капли, и запоздало понимал, что иду на встречу с собственным отцом. «А я так надеялся понять это через полчаса после окончания визита…» Так было бы много, много проще.

— Старший лейтенант Икари?

Я как раз распрощался с бдительной службой безопасности и осматривался в огромном и потрясающе пустом холле, когда прозвучал этот примечательный голос — вроде бы полушепот, но в то же время какой-то звонкий и твердый. Поражаясь противоречивому впечатлению, я повернулся и тут же получил новый повод удивляться. Передо мной стояла девушка. Не, не так: передо мной висели огромные красные глаза — шикарного, насыщенного цвета красная радужка, какой уж точно не бывает в природе. Я опомнился довольно быстро, хотя на секунду-другую, несомненно, залип, пытаясь в этом невероятном взгляде не утонуть.

— Меня зовут Рей Аянами, Икари-сан. Я референт директора Икари. Следуйте, пожалуйста, за мной.

Имя девушки до меня дошло в третью очередь. Во вторую я смог рассмотреть ее внешность и был слегка разочарован: после сбивающего с ног взгляда я обнаружил невыразительное бледное лицо, маленькие губы и нос средней курносости. Прическа тоже была странной, как в смысле цвета, — седина с голубым отливом, — так и по форме: такое каре носили лет пятнадцать назад. А еще она была не накрашена. То есть вообще. Если, конечно, мертвенная белизна — это не сантиметровый слой штукатурки, в чем я очень сомневался.

— Директор ждет вас в приемной.

Аянами повернулась и пошла вперед, очевидно, решив, что ответных любезностей ждать не стоит. А я сделал шаг следом, вслушался в ее голос, звучавший еще в моей голове, и едва успел прикусить язык, на котором уже вертелось сакраментальное: «Именем закона, назови номер и ревизию». Оно, конечно, ничего странного, что фатер послал за мной синтетика, компания, как-никак, в основном ими и занимается, но все же, все же… Я шел за своей провожатой, глядел в спину изящной фигурки и пытался понять, за каким дьяволом придавать Еве такую экзотическую внешность, да еще и брать ее в референты. Конечно, некоторые соображения на сей счет у меня имелись, но подобных вкусов я никогда не понимал.

Холл втянулся в узкий, но очень высокий стрельчатый коридор серого мрамора, и тут стали попадаться сотрудники. Проемы, уводящие ветки этого прохода влево и вправо, попадались довольно часто, и голоса под сводами сливались в гулкий неразборчивый шум. Странная спутница ненадолго отвлекла мои мысли от предстоящей встречи, но тягостное ожидание настойчиво взяло свое — а значит, внешне я стал развязен и самоуверен. Не то настроение для делового визита, но уж какое есть.

Звонкий цокот каблуков Аянами по мрамору, словно взятый за горло шум голосов, приглушенный свет, только подчеркивающий величие помещения, — это все воспринималось странно и вело меня вперед. «Скверно это все», — в который раз сказал я себе, отогнал образ предстоящей встречи и зарыскал взглядом, пытаясь зацепиться за что-то, достойное разговора с провожатой. Хм, а это интересно.

— Аянами-сан, позвольте вопрос.

Девушка остановилась и повернула ко мне голову. Мимо как раз чинно прошел какой-то парень в обалденно дорогом костюме, поприветствовал ее, но референт директора даже не повела бровью в его сторону.

«Обалдеть. То ли корпоративная этика тут такая, то ли папа приподнял Еву над людьми».

«А кто тебе сказал, что этот парень — человек?» — ехидно отозвалась моя параноидальная ипостась. Дать развернуться мыслям в стиле «тут все ОНИ» я себе не позволил. В конце концов, одно дело личный референт директора, другое — сотрудники.

— Пожалуйста, Икари-сан.

«Ах ты черт, да что же я туплю?»

— Вот это — настоящие животные?

За панорамным окном, на которое я указывал, находилось внушительное помещение — никак не меньше акра, и там была лужайка, камни там были, и даже искусственное солнце сияло с пасторально голубого неба. Там все было до противного ненастоящее — все, кроме животных. Склонив голову к земле, лениво обмахивалась хвостом лошадь, аж лоснящаяся от сытости. Огромная скотина, надо сказать, вечно забываю как таких называли — у них еще ноги у копыт словно бы косматые. В дальнем конце помещения торчала корова, прочно устроившись над поилкой, которую замаскировали под идиллический водопадик.

Я смотрел на эту картинку и испытывал дикое отвращение, которое даже не мог правильно понять. Меня злило все: и то, что у каких-то подонков есть деньги на это все, и то, что все так правильно, красиво и слащаво, и то, что я задал свой вопрос о «настоящем» девушке, которая, собственно, настоящей не являлась.

— Да. Это живые существа. Мозг коровы был поражен врожденной мутацией, и ей пришлось имплантировать поведенческий контур. В остальном — это настоящие организмы.

Я косо взглянул на ее безразличное лицо и кивнул. «Контур ей… Ага». Настоящее в этом мире стоило все дороже и все чаще в нем попадались изъяны. Может, поэтому я одинаково ненавижу и подделки и дары природы. Такой вот я урод.

— Спасибо. Мы можем идти дальше.

И мы пошли. Цокот каблучков, серый мрамор, приглушенный свет. И образ отца впереди.

— Входите, пожалуйста.

Кабинет директора — или его приемная, черт его знает — был почти аскетичен и довольно-таки мрачен: диковинная роспись на стенах, кажется, какие-то мистические знаки, — вот и все украшение. А в остальном те же серо-черные решения, что и везде в «Ньюронетикс», большой стол для совещаний, широкие панорамные окна со странным наклоном. «Ах да, мы же в пирамиде», — запоздало сообразил я. Ну, еще пол чем-то застелен непонятным. Ходить удобно хотя бы — и то дело. А то бывал я у таких. Уложат якобы натуральные ковры и сами же спотыкаются, зато аж прямо лучатся от самолюбования.

— Одну минуточку, старший лейтенант, я приглашу господина директора.

— Конечно.

Я прошелся к окну. Слегка затененное стекло смотрело на город — отсюда он выглядел диковинно. Дождь уже был не властен здесь. Только верхушки самых высоких модулей выныривали из мглы и смога, у горизонта распустился огненным цветком выхлопной клапан утилизационной башни, а все остальное тонуло в рыжей каше, простирающейся до горизонта. Сквозь все еще плотный слой облаков угадывалось солнце — вон оно, бледное пятно, редкий гость наших широт. Картинка плыла, искажаемая переливами силового экрана, и я ощутил приступ тошноты.

И как раз вовремя.

— Старший лейтенант Икари.

Я обернулся. От дверей кабинета ко мне шел отец. Строгий костюм, напоминающий форму офицера космофлота, темно-красные очки, встрепанные волосы. Образ, который неизменно вызывает в памяти одно — похороны мамы. И можно сколько угодно убеждать себя, что я не подросток, что мне пора перестать комплексовать, что мне не нужен больше папочка… Но все есть как есть. Сходить, что ли, к психоаналитику? Потому что каждый раз, когда я вижу его — чаще на фото, реже в реальной жизни — мне становится страшно. И пусто. Я, наверное, болен.

И что самое обидное, я ведь знал, что взрослый человек должен чувствовать. Знал, пытался перестроиться, посмотреть на ситуацию с другой стороны. Научиться его презирать. Затаить обиду. Отворачиваться при виде подлеца, который на меня наплевал.

А вместо этого я прячу свои подросшие комплексы под хладнокровное хамство. С той лишь разницей, что сегодня у меня есть реальный шанс насыпать ему перца в носки.

— Директор.

Отец протянул мне руку, и не думая снимать перчатку. Понимаем, как же: «Перчатку можно поменять, а руки после таких как ты не отмоешь». Гендо Икари обошел стол и сел на свое место, а напротив моего усаживалась Аянами — появление которой я, собственно, позорно проглядел.

— Должен сказать, управление обратилось с нестандартной просьбой.

«Вот так даже? Ну, хорошо».

— Ваши синтетики сбегают, не успев толком появиться на рынке. Это, согласитесь, нештатная ситуация.

«Умничка, Синдзи, тон взял, держись».

Отец коротко кивнул, подвинулся к столу и сплел пальцы перед лицом.

— Но блэйд раннеров тревожит не это. Вы не хотите разглашать, что новое поколение Евангелионов может оказаться совершеннее ваших тестов.

— Разумеется. «Ньюронетикс», однако, этот факт тоже не акцентирует.

Гендо Икари промолчал, внимательно глядя на меня. У меня под руками стало мокро, а еще неприятно сверлил висок взгляд этой красноглазой куклы. «Ну почему она не накрашена, а? Это такой трюк, чтобы отвлечь меня? И что она тут делает?» Воспринимать странную референтшу как мебель упорно не получалось.

— Это так, — соизволил отозваться директор. — И мне кажется, что наши интересы тут совпадают.

Гм. Все становилось занятно. Мне казалось, что отец будет настроен пререкаться по мелочам, затянуть встречу, отказать в проверке, пользуясь дырами в законах, но раз уж так… В конечном итоге, они всегда могли сказать, что все Евы в космосе, на заводах и в лабораториях. Дескать, вы что, законов не читаете? Мы не держим синтетиков на Земле! Я скосил глаза на Аянами и ответил:

— Хотелось бы верить. Управление блэйд раннеров уже сформулировало свои требования.

— Требования. Именно, — отец выдвинул из плетения пальцев указательный и наставительно поднял его. — «Ньюронетикс» же предлагает вам сделку.

— Мы имеем право изучить любые образцы нового поколения синтетиков, — поспешил уточнить я. — Это законно.

— Разумеется. Но ваше управление не видит ничего дальше этого пункта.

«А что же ты такого видишь?! Черт бы вас побрал, кэп, куда вы меня заслали? Тут нужен целый взвод юристов и переговорщиков!» Я сидел и едва не дрожал от злости. Меня отправили унижаться перед собственными комплексами, сообщив, что это простая процедура, что это возможность прищучить «Ньюронетикс», а тем временем со мной тут начинают какую-то игру? Да хрен там!

— Прошу прощения, директор. Я хотел бы вернуться к тестированию.

— Хорошо. Но подумайте вот о чем. Тест эмоционального фона не работает на новом поколении…

— Снова прошу прощения, директор. Это пока не доказано, пока решение не вынес уполномоченный блэйд раннер. Если бы вы допустили проверку до пуска в серию Евангелионов версии «ноль-ноль»…

— Исключено. Вы работаете со всеми производителями Ев, а утечки мы допустить не могли.

— Это вопрос безопасности человечества, — сказал я и понял, что выстрелил мимо.

— Хотите поупражняться в деловой казуистике, старший лейтенант?

«Да-да, академию ты мне оплатил, но вот таким тоном звание произносить не надо. Оно мое».

— Нет. Я хочу провести тестирование, — сказал я, от души надеясь, что это не прозвучало слишком нервно. — Сейчас.

— Как угодно, — спокойно сказал отец. Словно и не звучали призывы к сделке за несколько секунд до того. — Процедура стандартная, случайная выборка. Из пяти человек будут две Евы. Как вы понимаете, они на Земле совершенно законно. Приступайте.

«Да неужели? К чему?»

— Спасибо. Куда мне пройти?

— Никуда. Тестовый субъект номер один перед вами. Мой референт.

Я посмотрел на Рей Аянами, потом на отца. Он со сдержанным интересом изучал меня из-за своих стекол. Я проглотил всю глупость ситуации и подвинул к себе кейс. Замок щелкнул, крышка откинулась, и на сервомоторах выплыла туба тестового модуля. «Выясни, что она синтетик. Докажи очевидное. Что за абсурд».

— Хорошо. Аянами-сан, не шевелитесь.

Девушка замерла. Тремя касаниями я расположил точки лазерной калибровки вокруг ее левого глаза, дождался ответа прибора и принялся за самую утомительную процедуру: инструкции.

— Наведение завершено, вы можете расслабиться. Основной луч контролирует состояние вашего глаза: давление, движения зрачка, состояние капилляров, — скучно произнес я и вытащил из кейса «очки», тонкую полоску металла на дужках, которая повисла перед глазами и приветственно мигнула светодиодами. — Сначала мне надо провести контрольную серию вопросов. Они установят ваш базовый уровень…

— Прошу прощения, офицер. Аянами знает процедуру, — сказал Гендо Икари. — Не тратьте понапрасну свое время.

«„Мое“ время», — машинально поправил я и вслух сказал:

— Аянами-сан, если это так, вы можете произнести для протокола отказ от инструкций.

— Я ознакомлена с тестовой процедурой, — отозвалась девушка, равнодушно глядя на меня. — Согласна с последствиями проведения теста.

Следящие лазерные маркеры неторопливо кружили вокруг ее глаза, на лице Рей Аянами отражалось космическое спокойствие Евы, а я не мог подавить в себе желания начать тестовую серию с вопроса: «Как вы относитесь к косметике?».

— Расположите эти слова от самого приятного к наименее приятному, — сказал я, поправив дугу перед глазами. — Меч, сон, улыбка, машина.

— Улыбка. Сон. Машина. Меч.

Я прищурился, изучая пляску огоньков и данные на экране прибора. Задержка восемь десятых, первый уровень установлен. Едем дальше.

— Вам показывают ролик боя быков. Ваша реакция.

Пауза — нормальная такая пауза. И по моему мнению, и по мнению умного приборчика, субъект сейчас копается в памяти, ищет ассоциации… А вот и эмоции пошли.

— Отвращение. Жалость. Я не люблю кровь.

А вот это оказалось забавно. Светодиодная дуга убеждала меня в живости реакции, а вот мое собственное впечатление неуверенно пасовало: на лице Рей Аянами словно не было мимических мускулов. Ну и пес с ними. Может, забыли вырастить, главное, что второй уровень установлен.

— Вы видите, как умирает человек. Его смерть естественна. Ваши действия.

— Я уйду.

Гм. Эмоции оказались необычно сильными, и я невольно принялся изучать это бледное лицо внимательнее. Даже установка уровней оказалась весьма красноречивой и мощной. Нет, ну какая выдержка, а? Неужели она человек? Но, черт меня побери, почему она тогда не накрашена?

«Синдзи, ты фетишист. Косметический. Ты видел Ев с полным макияжем, видел без. Ты всяких видел. Какого хрена тебе сдалось это лицо, а?»

— Уровни установлены, — сообщил я вслух. Присутствие отца злило и раздражало, теперь уже его взгляд впивался мне в щеку, но тестирование занятной девушки оказалось прочным щитом. Пусть себе пялится. — Теперь основная последовательность.

— Я готова.

— Вам приснилось, что вы стали птицей. Это очень яркий сон, вы парите над землей и видите мир, которого никогда не знали. Он прекрасен. Что именно вы видите внизу?

Это был мой любимый вопрос в шкале. Очень поэтический и очень мощный — бьет наповал. Да, многие гомо сапиенсы даже при ответе мямлят и несут хрень, но у некоторых даже при прослушивании вопроса такая пляска идет… Ах ты ж боже ж ты мой. Рей Аянами оказалась из немногих — такой живой и быстрой реакции я еще не видел. Но какой танец огоньков на дуге!.. Это было великолепно.

— Там зелень, — скучновато сообщила мне девушка. — Ее много, там есть деревья, и луга. А на горизонте — замок.

Замок? Ого, какая поэзия. Передо мной сидел не просто человек, но даже вполне себе начитанный человек, умеющий чувствовать красоту воображения. «Вот и верь после такого глазам. Особенно красным».

— Вы ведете ховеркар. Ваша машина сломалась, и вы падаете. Вы знаете, что внизу есть экран и с вами ничего не случится. Что вы чувствуете?

— Мне страшно.

Как-то неуверенно она себе это представила, решил я, глядя на мигающие огоньки. И задержка реакции странная.

— Уточняющий вопрос: ваш опыт вождения ховеркаров?

— Два круга около офиса компании.

Ну вот и все понятно, вот и ладненько. Конечно, для очистки совести стоило узнать, боится ли она вообще высоты, но процедурно я уже решил «вилочную» ситуацию, можно смело продолжать.

— Вы видите мужчину, который вам нравится. Вы без раздумий пойдете на свидание, если он вас пригласит. Опишите его внешность.

«Папочка сейчас решит, что я клею его секретаршу. Самое пикантное, что он даже не пикнет, потому как я аннулирую тест, ляпни он хоть слово».

— У него темные волосы, синие глаза. Он высокий. Все.

Задержка ответа солидная, у меня в мозгах — тоже. А потом я сообразил, что Аянами описала не только меня, как мне поначалу очень самоуверенно показалось, но и отца. Хотелось уточнить по поводу бородки, но это я решил отставить. Тем более, что реакция на вопрос последовала правильная, и теперь даже визуально я заметил небольшое смятение.

«Круто. Я впервые тестирую человека, который по отмороженности даст фору любой Еве!»

— Спасибо, — сказал я и выключил тестовый модуль. — И установка базового уровня, и основная последовательность подтверждают, что вы — человек. Разброс минимален.

— Это попало в протокол?

Вопрос отца застал меня врасплох: я снял светодиодную дугу и внимательно изучал лицо Рей Аянами, напрасно ожидая реакции на свое сообщение.

— Мм. Естественно, директор.

— Поздравляю, тест Войта-Кампфа только что прошел Евангелион версии «ноль-ноль».

Как это там говорится: если бы я не сидел, то упал бы?

— Н-не понял вас. Она — Евангелион?

Позор был гениален, и я усугублял провал методики своей личной тупостью. Отец, естественно, отвечать не стал, впрочем, я и не уделял ему слишком много внимания. Оказалось, я очень быстро привык к поразительной мысли, что Рей Аянами — все же человек, и теперь смотрел на нее, вглядывался в это лицо, пытался понять, что же изменилось и изменилось ли что-то. На этой седой девчонке я меньше чем за час прокололся дважды.

— Я требую доказательств, — сказал я, слыша в своем голосе скверный неуверенный хрип.

— Пожалуйста. Я как ее хозяин выдаю вам разрешение на забор костного мозга.

«Она же, блин, прошла тест!» — чуть не ляпнул я, но тут же взял себя в руки и достал из кейса экстрактор для пункции. Если это цена моего позора, то я хочу точно знать, что меня не надули.

— А теперь представьте, что забор костного мозга станет единственным средством вычисления Ев, — сказал директор. — Пока аппаратное тестирование не выявит подозрение на синтетику, брать пробу вы можете…

— Только с разрешения человека, — сухо сказал я, выставляя ограничитель на шприце. — Понимаю.

— Поговорим о сути сделки, старший лейтенант?

Я обернулся к нему. Все, что происходило в кабинете, плыло мимо него — невозмутимая сволочь опиралась локтями на стол и прятала бороду за сплетенными пальцами. Его партия, его поле, его невнятная выгода. И соперник-дилетант в комплекте — Гендо Икари вчистую обыграл меня единственной пешкой.

— Хорошо. Сейчас.

Я снова посмотрел на Аянами и коротко распорядился:

— Пиджак и блузку — снять.

Девушка поднесла обе руки к горлу и с непроницаемым лицом принялась расстегивать форменную одежду. «Я не люблю пешек. Особенно тех, которыми меня бьют. Вперед, машина». Она раздевалась плавно, мягко, и я напрасно искал в этих движениях хоть что-то нечеловеческое — что-то, кроме полного отсутствия стыдливости. Когда на зеркальную столешницу легла серая блузка, я поднял экстрактор, снял колпачок с иглы и обошел стол, ощущая, как греются щеки — в такое дерьмо я еще не попадал. С одной стороны невозмутимый отец, наблюдающий за брошенным неудачником-сыном, с другой — Ева в простом белом лифчике. И кто из них более отмороженный — не понять.

«Грудь как грудь. По буферам ее от живых не отличишь».

— Прижмитесь к спинке стула, — буркнул я и приставил иглу к белой коже над рукоятью грудины. — И не дергайтесь.

Я завел левую руку за спинку ее стула, некстати напомнил себе, что в блэйдраннеровской модели нет обезболивающего, и нажал на курок. Тупой щелчок, отдача толкает руку, еле слышный хруст кости — и на бледном лице появилась слабая, едва заметная гримаса боли.

«А вот эту функцию вам очень кстати вшили».

— Закончено. Можете одеваться.

В голове звенело — индикатор первичного анализа на экстракторе горел красным.

— Итак? — поинтересовался равнодушный голос.

Я обернулся к отцу. Что-что, а поражения я признавать умею. Особенно перед ним: часто приходилось, видите ли. Практически — одно сплошное поражение.

— Я выслушаю ваши условия и передам их. Но от меня…

— Да, я понимаю. Но вы приложите все усилия. Не сомневаюсь, что в случае разглашения ответственность за провал процедуры возложат на вас.

«Да-да, пьяница с волчьим билетом, который получил второй шанс. Естественно, меня похоронят…»

— Мы задержим информацию о провале Войта-Кампфа. В прессу ничего не попадет.

Это уже становилось просто нереальным — не он ли только вот недавно распинался о несовершенстве методики? Я был разбит, обескуражен, подавлен и слишком слаб, чтобы думать. «Давай, контрольный уже».

— Понимаю, — устало сказал я. — Зачем?

— «Ньюронетикс» разработает новую версию теста. С эксклюзивными правами на поставку оборудования блэйд раннерам.

«Чертовы бабки, отец. Чертовы бабки… И это то, ради чего ты меня мариновал?»

С другой стороны, а что, я должен быть исключением на пути к миллиардным тендерам?

— Понял. В течение дня с вами свяжутся.

Я смотрел в глаза Рей Аянами и чувствовал себя… Прямо скажем, я себя чувствовал. Точка.

— Хорошо. Не смею вас задерживать.

«„Пошел вон“», — привычно перевел я и встал.

Подумать только, еще с утра жизнь казалась мне не таким уж дерьмом.

— Скажите, директор… Зачем вы начали программу эмуляции эмоций у синтетиков? — зло спросил я.

Он ничего не ответил и тоже поднялся, расцепляя руки. «Дьявол тебя раздери, отец, ты и черта создашь, если будет спрос! Начнут гибнуть люди, дохнуть Евы, а вы все тут будете жрать от пуза — над дождем, над войной, над всем». А я неудачник.

— До свидания директор. А ты, Аянами, только не умри от избытка эмоций, — буркнул я напоследок и уже повернулся было к выходу, когда краем глаза заметил ее лицо.

«Минуточку…»

Я сел в кресло и снова положил кейс на стол, поражаясь собственной тупости.

— Прошу прощения?

— Я хотел бы задать еще один… Пару вопросов Евангелиону Аянами, — сказал я. Меня трясло и очень хотелось успокоиться, стиснуть зубами сигарету, но — нельзя, нельзя…

— Мне кажется, мы все выяснили.

Если отец и был удивлен, он никак этого не показал, но мне уже было наплевать — я откинул крышку кейса и включил лазеры.

— Это займет совсем немного времени, уверяю вас.

Тишина — это он так соглашается. Аянами замерла в своей не до конца застегнутой блузке, и ее глаз снова окружили точки маркеров.

Прав я или нет, но…

— Ваш начальник вызывает вас в кабинет и приказывает раздеться. Вы понимаете, зачем, это уже не впервые. Ваши ощущения?

«О да, — подумал я, наблюдая за светопреставлением на дуге. — Это не удар победы, папа. Это пока мелкая месть. Я уже все увидел, что хотел. А теперь мы еще и выслушаем. Кукла с эмоциями — это так круто. Наслаждайся тем, что ты дерьмо, папа».

— Стыд. Боль. Отвращение.

Бинго. А теперь…

— Вы узнаете, что ваш друг — Евангелион. Вам поручают прекратить его существование… Ваши ощущения?

Бум… Бум… Бум… Целых три удара моего охрененно быстрого пульса — и мрак кромешный на приборах, только белая лампочка. До начала светового шоу прошло целых три секунды.

— Мне очень жаль. Я сделаю это, но мне жаль.

— Спасибо, Аянами-сан.

Пульс отплясывал обалденный ритм, я едва сдерживал желание откинуться на спинку стула и закурить. Протоколы отработали, отчет ушел, могу уходить и я.

— Сделка отменяется, господин директор, — сказал я, усилием воли высушивая голос.

Отец промолчал — он сволочь и мудак, но он умный человек. «Нексус-6» так и не пробил главный барьер синтетика: эмоциональное восприятие собственной смерти или смерти другой Евы. Можно научить изображать правильные эмоции, но эмулировать это… Наверное, для таких вещей еще долго не будет хватать мощностей. Не знаю, какой там контур за эту экзистенциальную хрень отвечает, но я бы назвал его «душой». Ну, а дальше все просто: не можешь хотя бы эмулировать — не суйся к тесту Войта-Кампфа.

Я закрыл кейс и пошел на выход.

— Знаете, референт Аянами… Думаю, директор Икари вряд ли прошел бы этот тест. В отличие от вас.

Я шел прочь от серой пирамиды к своему ховеркару, но все же не выдержал и полез в карман за сигаретами. Моя маленькая победа — можно ведь позволить себе слабость, а?

«С другой стороны, что в тебе еще, кроме слабости?» — подумал я, с наслаждением запрокидывая голову и выпуская в марево щита струю дыма.

— Молодец. Жду завтра в офисе на 9 утра.

О да, капитан Кацураги — превосходный управленец. Так вдохновляет на подвиги и геройства. Я нажал отбой и упал на кровать — мне все равно. Выжить после такой дуэли, сорвать грандиозные прибыли собственному папочке, попутно надавав ему пощечин… «Да ты, брат, прямо-таки выполнил десятилетнюю норму семейного долга».

А я ведь втайне мечтал об этом дне. Не именно о таком, конечно, но о подобном. Вынашивал свои чувства, готовился к срыву, к сумасшедшей пьянке, к бешеным пируэтам на ховеркаре, к… Не знаю там, к стрельбе по антеннам на крыше, наверное. А вместо этого я сейчас встал с кровати, включил погромче самое дурацкое аниме, какое обнаружил, и пошел на кухню собирать мусор.

Потом поесть, заказать еду на завтра, почистить пистолет и — спать. Будем приучать себя к мысли, что жизнь идет своим чередом, что я каждый день могу надрать задницу собственному папе, что… Словом, пафосный гражданин, который регулярно гладит по шерстке свои матерые комплексы. На кухне я включил джазняк — случайную подборку композиций, одобрил выбор музыкального центра и под аккомпанемент дикого сочетания звуков занялся помещением. И все вокруг так приятно завертелось, что вдруг запищал будильник.

Я окончательно проснулся и взглянул прямо в глаза противному прибору.

«Где мой вечер? Где, черт возьми, мой вечер?» Время просто ускользнуло, послушное самому странному ощущению в жизни. Я встал с кровати, вспоминая о пустой суете вчерашнего вечера, и в который раз убедился, что мечта, которая исполнилась, — это плохая мечта. Особенно, если она и сама по себе была дерьмом.

Город плыл за окном ховеркара — именно плыл. Все горизонты оказались до отказа забиты спешащими людьми, и час пик накрыл город глупой и заторможенной суетой, которая схлынет уже час спустя. Суета. В динамиках едва слышно бились басы, по-особенному, влажно пах забытый тут сигаретный дым, окна захлестывали потоки, на табло горело: «не пытайтесь перестроиться», — а я и не пытался, вообще не пытался. Я хотел на работу, я хотел чего-то нового — пусть оно и совсем старое, — я скучал в четырех стенах, но торопиться куда-то…

Парковка перед управлением почти пустовала: то ли все были в разгоне, то ли в пробках застряли, — но так или иначе, ни одной машины оперативника тут не было, только тачки канцелярии. Я вдохнул напоследок плотный аромат салона, натянул маску и выпрыгнул под едкие струи. Без двух девять — потрясающая пунктуальность всегда была моим коньком, кроме тех случаев, когда одолевала лень.

— Икари?

Я степенно снял шляпу и пригладил волосы. Длинный широкий коридор, стойка дежурного офицера, зеленовато-белый ядовитый неон под потолком — тут все, как всегда. И даже маленький дежурный, который знает всех, но которого никто не помнит.

— Доброе утро. Есть что-то для меня?

Иногда я такой сноб.

— Эээ… Вас разве не уволили?

Я стянул маску и выразительно осмотрел парня. Доброжелательностью лучилась вся его крохотная физиономия — в смысле, голова у него нормальная, а вот лицо словно кто-то стянул поближе к носу.

— Блэйд раннеры не бывают бывшими, сынок, — сказал я, облокачиваясь на стойку напротив него. «Масахира. Специал первой степени», — прочитал я на бэйдже бравого дежурного. «Масахира, Масахира, Масахира… Запомнить, наконец, что ли».

Я почувствовал чей-то взгляд и повернул голову. В кресло для посетителей сиротливо вжималась симпатичная девчонка, боязливо посматривая на меня и дежурного.

— Кто это?

— Свидетельница, господин… Простите, а вас точно восстановили?

Возможно, конечно, не каждому специалу стоит доверять пост дежурного, но с этим малым Кацураги не прогадала — въедливый тип с превосходной памятью на лица и предметы, на моем веку его еще никто не надул с документами или вещдоками. И еще этот Масахира жизнерадостный — как придурок прямо. Впрочем, он и есть придурок, хоть и называется это «ограниченной общественной полезностью».

— И я рад тебя видеть, — сказал я и выложил на стойку значок. — Вот мой пропуск, Масахира. На зуб попробуешь?

— Ну что вы, — смущенно улыбнулся парень. — Я же его обслюнявлю…

Гм. Шутить шутки со специалом в присутствии посетителя не стоило, нечего тут имидж портить управлению. Я скосил взгляд на девушку и начал с наслаждением расстегивать тяжелый плащ, а у локтя Масахиры как раз захрипел внутренний телефон.

— Да… Слушаюсь.

Пока наш «специальный» дежурный с мукой на лице выслушивал чьи-то инструкции, я всласть попялился на девчушку. Милое личико, только перепуганное очень, и ножки такие ничего себе. Заявлять пришла? Хотя нет, Масахира сказал — свидетельница. Что ж ты такого увидела, милая, что ни свет, ни заря прибежала к блэйд раннерам? Может, опросить ее? Приступить к работе, так сказать. Вон как доверчиво смотрит.

— Господин старший лейтенант…

Я с досадой повернулся к стойке.

— Чего тебе?

— Возьмите, пожалуйста, ваш ключ от кабинета и зайдите к капитану Кацураги, — сказал Масахира.

Кабинет… Шикарно. Теперь берем в работу свидетельницу, и жизнь налаживается. Хотя нет — надо к капитану, на утреннюю помывку мозга. Фиг мне, а не налаживание жизни, но это ничего, это я привык. Довольствуйся малым и все дела.

Я прошел по служебному коридору и уже нацелился потянуть ручку нужной двери, когда за полупрозрачным стеклом появилась тень. «Еще кто-то у капитана? Не понял». Обычно Кацураги в полдевятого проводила для дежурных и следаков оперативки в малом зале, а потом запиралась у себя и предавалась видеофонной ругани с инстанциями и жалобщиками, а также с поборниками прав Евангелионов.

Дверь распахнулась мне навстречу, и спиной вперед из святая святых кэпа выдвинулся какой-то тип с пучком встрепанных волос на затылке. Посетитель развернулся, и я обнаружил угловатую небритую физиономию с приклеенной улыбочкой. Одет он был неаккуратно, с некоторым даже хамством — вроде и при параде, все очень строгое, но, в то же время, вроде как с пугала себе шмотки снял. Галстук распущен, пиджак лучше бы за пояс заткнул, чем так через руку перекидывать. Ну, а рубашку гладить мама не научила. Мда, экспонат.

— О, Икари Синдзи! — сказал неаккуратный гражданин, улыбаясь еще шире. — Утро доброе.

Ох ты ж. Вот как даже?

— Доброе. Мы знакомы?

— Лично — нет, но ты довольно известная персона. С возвращением!

Баритон у гражданина оказался вполне себе приятным, и даже очень. Дамы тают, поди. Только вот мне он не нравился — ни голос, ни его хозяин. Не надо долго учиться наблюдать за людьми и Евами, чтобы понять: этот хочет, чтобы в нем видели простака, хочет, чтобы все знали, чего он хочет, а уж какой он в самом деле — черт поймет. Страшно не люблю таких — от них попахивает отделом внутренней безопасности, спецслужбами и прочими разно-всякими конторами.

— Это там Икари в коридоре? — подала голос невидимая Кацураги. — Кадзи, впусти его и всего хорошего.

— Ага, Мисато. До встречи, Икари!

Непростой мятый хам подмигнул мне самым развязным образом и пошел прочь — под мигающие старые лампы основного коридора. Я немного посмотрел ему в спину и вошел в захламленный кабинет. Капитан терла висок, курила и смотрела телевизор с отключенным звуком, а ее чашка на заваленном столе распространяла одуряющий аромат кофе. Только у Мисато-сан в кабинете был крутейший аппарат для производства напитка богов. Мне кажется, я готов продать душу и тело за такой, даже с защитниками Ев готов каждое утро пререкаться — очень уж крепкий запах, крепкий и правильный.

— Во-первых, я тобой довольна. Хорошая работа. Садись.

Я кивнул и уселся, расправив плечи и глядя на переносицу Кацураги: пока что вроде хвалят, да и не бар тут — дистанцию и субординацию мне никто игнорировать не предлагал. Она положила сигарету на край пепельницы — почти пустой в начале дня — и сложила руки на бумагах.

— Во-вторых, с возвращением.

— Спасибо, капитан.

«Иногда я ее почти люблю».

— Теперь к сути.

Она сняла несколько верхних листов с внушительной пачки и подтолкнула их ко мне.

— Ознакомься.

Это была выдержка из дела — со ссылкой на основную часть — и приобщенные к ней свидетельские показания, оформленные два часа назад: все по форме, чин чином, я, даже не глядя на подпись, узнал закорючки Сигеру. Этот поганец пишет хуже врачей, ему можно в середину текста хоть матерщину вставлять, один черт никто это разбирать не будет. Я поднял страдальческий взгляд на капитана, но та уже смотрела на экран, ожидая, пока мой мозг осилит писанину коллеги.

— Ну и?

Я почесал макушку и сообразил, что прошло довольно много времени. Неразборчивое чтиво неожиданно оказалось увлекательным — убийство, пятиметровый прыжок, свистопляска с полицейской погоней и всего один случайный свидетель.

— Офигеть, капитан.

— Потрясающий анализ. Ты меня радуешь.

— Кхм. Я просто не понял, как это удалось провернуть в телецентре? Я, конечно, понимаю, что это Ева. Но там же система безопа…

— Вот именно. Займись.

Было тут что-то странное, и даже не одно такое «что-то», но в первую очередь меня заботило другое.

— Капитан, вы же выдали мне санкцию на беглых Ев. Почему я получаю это?

Кацураги пошевелила ноздрями, провела указательным пальцем по губам и хмыкнула:

— Теряешь хватку. До конца дочитал?

Я бросил расстроенный взгляд на листы, исчерканные безобразным почерком.

— Вроде да…

— Какие вопросы? Убит шеф-редактор, который чисто случайно докопался до обстоятельств побега Ев. С некой колонии «Саббебараах».

«Господи, что за бред, капитан?»

— Это не они. Не эти Евы. Евы не бегают, чтобы грохнуть журналистов. У них обычно другая вроде как цель. Смысл так рисковать?

— Не бегали, — согласилась Кацураги. — Раньше. А теперь вдруг сбежали и грохнули.

Я посмотрел на женщину и начал потихоньку прозревать. И мне мое прозрение совсем не понравилось, вот совсем-совсем.

— Так это не просто побег? — осторожно спросил я.

— Ага.

— Значит… Полевое испытание?

— Подозреваю, что да.

— И кто против нас работает? «Ньюронетикс»?

— Нет, они вне игры. Мы им предъявили очень серьезные вещи, так что они мешать не будут… По крайней мере явно, — добавила капитан после внушительной паузы. — Но ты держи ухо востро.

Легко сказать. После вчерашнего меня и просто так могут пришить, даже не надо совать нос в эту мутную историю. Действительно, может, забить? Ведь оказывается, умные и опасные синтетики — это верхушка айсберга. Тут как бы история с «Сатихо» не повторилась…

— Это может стать покруче, чем в восемнадцатом, — словно читая мои мысли, сказала Кацураги. — У меня все оперативники в разгоне, роют носом, в том числе и ложные следы. Ты будешь ударным форвардом, Икари. Если это и впрямь корпоративные дела, вопрос надо закрыть. Навсегда.

Я сидел в своем кабинете, таскал из принтера бумагу и комкал ее. Хрустящий лист шуршал между ладонями, пока не превращался в теплый шарик — тогда я бросал его в корзину и брал следующий. И следующий, и следующий. Все мои вещи были тут, я даже не стал снимать полиэтилен, которым их накрыли, стащил только чехол с кресла, упал в мягкие объятия и погрузился в мысли. Бумага никак не заканчивалась, мои мысли — тоже.

«Сатихо» была индийской компанией, которая наладила выпуск второго поколения Евангелионов. И решили они там, значит, не тратиться на проведение испытаний в колониях, а просто выпустили три дюжины синтетиков в город — Нью-Дели, кажется… Хотя нет, Нью-Дели забомбили еще в Войну, а это был… Нишапур. Да, Нишапур. Евы устроили там настоящий геноцид — уж не знаю, какую им там планку снесло. Может, именно эту боевую функцию и решили проверить. В конце концов, в азиатский эфир вышел один из синтетиков и объявил, что они создали химическое оружие и требуют снятия ограничения на возраст.

С тех самых пор Ев больше не пускают на Землю, директоров «Сатихо» кого рассадили по нарам, кого и шлепнули. А города Нишапур больше нет — впервые после Войны было использовано ядерное оружие. Мне в этой истории всегда нравилось, как легко пожертвовали десятками тысяч людей ради того, чтобы убить в зародыше бунт нескольких десятков не-людей. Страх организованного восстания машин — он такой. Сильнее здравого смысла.

В дверь кабинета постучали — неуверенно, как-то тускло. Я поспешно швырнул недокатанный шарик, промазал и громко пригласил входить. «Ох ты ж, вот оно как…» В приоткрытую дверь боязливо протиснулась давешняя свидетельница из приемной — та, что с обворожительным личиком и стройными ножками.

— Простите, вы старший лейтенант Икари? — спросила она, замерев у входа.

Эдакой милой девушке хотелось сразу объяснить, что мы, блэйд раннеры, вовсе не мясники и бессердечные убийцы, что не надо вот так бояться, что можно сесть, расслабиться и забыть все те ужасы, что треплют о нас журналисты… Я внезапно сообразил, что она из телецентра, а значит, сама вполне может оказаться журналисткой, так что отставил эротические фантазии и указал на кресло.

— Это я. Присаживайтесь. Вы… — я порылся на столе, разыскивая ее дело, но она протянула свой пропуск. Ладошка у нее была как она сама — маленькой и тонкой.

— Мана Киришима.

Я поднял глаза и мысленно обругал себя болваном. Конечно, на экране и в реальной жизни люди выглядят очень по-разному, но уж я-то обязан был узнать ее. «А» — я ее фанат, «Б» — у меня, извините, профессиональная память. Должна быть, во всяком случае. А еще я читал протокол ее опроса. С ее именем. Черт, черт, черт…

— Прошу прощения, Киришима-сан, не узнал вас сразу, — промямлил я, ругаясь, на чем свет стоит. Ну что за идиот? У тебя в кабинете твоя утренняя мечта, а ты тут сопли разжевываешь с причмокиванием…

На измученном лице появилась бледная улыбка.

— Меня редко узнают, старший лейтенант.

«Еще бы», — едва не сказал я вслух. Не знаю, как эта ведущая обычно выглядит вне эфиров, но сейчас она была бледной тенью своего обычного бойкого обаяния.

— Хм. Жаль, конечно. Да. Вы понимаете, что вас пригласили по убийству на телецентре?

Мана вздрогнула и прикрыла рот ладошкой. С трудом поборов острое желание обнять ее, я изобразил участливое дружелюбие.

— Простите, что напоминаю. Уверяю, не буду вас заставлять все вспомнить. Мне просто надо кое-что уточнить.

Девушка кивнула и жалобно на меня посмотрела. Я ее, конечно, понимал. Убийство на твоих глазах травмирует, а если убивает Ева — не-человек, похожий на человека, — это остается навсегда и приходит в кошмарах. Сумасшедшая текучая пластика, полное безразличие и холод. Почему-то эти твари именно в убийствах раскрывают свою ужасающую сущность. Может потому, что в основе всех поколений их контуров — контур солдата и убийцы, их первого предназначения.

Я все понимал, и она была милашка «обними-меня», но я — блэйд раннер. А жизнь — дерьмо.

— Киришима-сан, скажите, как Евангелион держал нож?

Девушка напряглась, подняла руку, сложив кулачок, и слегка согнула запястье.

— Вот так, кажется. Но я… Могу ошибиться, все было так… Так быстро.

Обратным, значит, хватом держал. Босяк, ей богу. Или спецназовец. В любом случае, только несколько версий базового обращения с оружием включали ножевые приемы этого типа, и найти прошивку, в которой содержались техники обратного хвата, будет легче. Значит, вычислю, кто именно из беглецов отметился там.

— Спасибо, Мана… — задумчиво сказал я, растирая подбородок. — Ой, простите.

— Да ничего, — девушка мило махнула ручкой и улыбнулась. — Так даже привычнее.

— Гм. Да. Благодарю вас. А почему Ева задержался над телом Миямото?

Мана подозрительно заморгала: я произнес ключевое слово «тело», назвал имя покойного, и сейчас будут слезы.

— Я… — она зашмыгала носом и взяла-таки себя в руки. — Я не поняла.

«Нет, ну какое солнышко, а?»

— Ясно. Тогда постарайтесь описать — как можно точнее — как выглядел Евангелион в этот момент.

Она задумалась, серьезно глядя куда-то мимо меня, кулачки девушки то сжимались, то разжимались. На такое можно смотреть вечно, однако я готов был уже поторопить ее, когда Мана, наконец, ожила.

— Он как будто всматривался в лицо умирающего. И замер. Как… Как…

— Как окаменел, — подсказал я холодея, и девушка закивала.

«Ой-ей-ей… Да он же учился!» Я не понимал пока что ничего, — ни чему учился этот странный Евангелион, ни зачем, — но мне не нравились даже призрачные догадки. Евы никогда не интересовались трупом или тем, кто вот-вот станет трупом, их синтетические мозги безошибочно определяли, что живой гарантированно будет мертвым, и давали следующую команду — бежать, скрываться, убивать дальше. Видимо, версия «ноль-ноль» совсем-совсем иная. Понять бы еще — какая.

Самое печальное то, что на этот счет меня не просветят даже непосредственные создатели модели: начиная с версии «ноль-два» Евы самообучаются, и что дадут базовые контуры после внесения прошивок — чертовски мутный вопрос. Теоретически синтетик становится идеальным в своей сфере эксплуатации, практически же… Мда. Практически же к этому добавляется прорва спонтанных вещей.

— Простите…

Ох ты черт, я, похоже, задумался… Ведущая, которую никто не узнавал, смотрела на меня и решалась что-то не то сказать, не то спросить. Наверное, что-то вроде: «вы найдете его?» Или: «как это забыть?» Я свинья, я знаю, но все свидетели убийств поразительно похожи.

— Скажите, почему он не убил меня?

«Ээээ… А ведь ты себя ненавидишь, милая девушка из телевизора. За что?»

— Не знаю.

— Но… Вы же должны понимать!

Вот теперь она плакала — и совсем этого не осознавала. Просто слезы катились по ее щечкам, я смотрел на это, и мне становилось грустно. От того, что я не встану, не подойду и не обниму — и дело тут не в этике. Дело в мечте.

— Простите, Мана, этого не знает никто. Возможно, он не видел смысла вас убивать, возможно, не получил приказа, возможно — да что угодно. Может, перемкнуло синапс не тот.

Она всхлипывала и смотрела на меня, а я — на нее. Да, дорогая, увы, мы не всеведущи, мы толком не понимаем, на кого охотимся. Но и создатели Евангелионов не совсем в курсе, что они клепают. Так уж все сложно.

— Я могу идти?

— А? Да, Мана, конечно. Отдохните как следует и ни о чем не беспокойтесь. Мы обязательно найдем этого Еву.

Фразы рвали мне рот зашкаливающим объемом пафоса, и по ушам резали остро заточенные шаблоны, — но ей надо это услышать. Наверное. Мне так кажется.

— Спасибо вам, офицер.

Она встала, снимая с руки свой смятый плащик — модный, серебристо-блестящий плащик, каких тысячи и тысячи вокруг, и я встал тоже, провожая ее к двери. Вот так и шел, как дурак, несколько метров рядом с симпатичной ведущей — моей утренней фантазией, а она тоже шла, не вылезая из своих мыслей.

— Икари, вы не могли бы… Перезвонить мне, когда все закончится?

Я не сразу понял, что она протягивает мне визитку и в глаза смотрит безо всякого кокетства. Ну, почти без.

— М… Конечно. Я буду держать вас в курсе.

Она взглянула как-то странно на меня и вышла. С другой стороны, как еще на меня после этих слов смотреть? Я изучал маленький прямоугольник синтетического картона, упираясь ладонью в закрывшуюся дверь. «Перезвонить… Конечно, Мана».

Я рухнул в кресло, положил визитку перед собой и потянулся за свежим листом бумаги, но удовольствие мне снова испортили: в кармане ожил мобильник. Морщась от издаваемых звуков — финальная композиция какого-то аниме, кажется, — я вынул прибор и уставился на серый экранчик.

«Номер не определяется».

— Да.

— Сын.

Я взмок — моментально и весь, словно меня обдали из брандспойта. Вот уж этот голос я хотел слышать меньше всего. И благослови небо тех, кто надоумил меня купить телефон без видеосвязи.

— Отец…

— Ты ведешь дело по бегству с «Саббебарааха».

Это было утверждением, и это мне не понравилось. Мне вообще это все не нравилось. Паника. Это паника, паника…

— Веду.

Я соображал, прикидывая, что услышу после этой одуряющей паузы, и готовился к худшему. Ну, не знаю, что принято говорить в таких случаях. В фильмах обычно приказывают завалить дело, иначе произойдет что-то плохое. Мозги пытались деликатно намекнуть, что не стоит мне угрожать, что я могу сделать очень сложной жизнь корпорации отца, но… Но!

— Дополни свой список на уничтожение.

Я сглотнул.

— Дополнить?

— Евангелион Рей Аянами. Версия «ноль-ноль». Пропажа установлена сегодняшней ночью.

Я вспомнил алые глаза отцовской куклы… Просто вспомнил эти глаза — и ничего. К счастью, у меня в языке оказалось больше мозгов, чем в голове — с трудом соображая, я прибегнул к спасительной наглости.

— А почему заявка… Гм, не общим каналом?

— Заявка направлена, но этим делом займешься ты лично.

Ага, уже сейчас прямо. Понимаю, хочешь, чтобы я забогател на премиальных, чтобы я тебе еще спасибо сказал… Короче, давай уже, порадуй меня, за что такая честь — ликвидировать твою куклу?

— Почему я?

— У тебя длинный язык, сын.

Бип. Бип. Бип.

Я опустил телефон и уставился на визитку Маны, а потом слегка ослабил галстук. В кабинете было прохладно, и мокрая от испарины рубашка неприятно липла к телу, но дышалось все равно очень тяжело. «Длинный язык? Да что за чушь?» Умом-то я понимал — это что-то значит, но вот тот же ум отказывался расшифровывать папочкины шарады. Я потянулся к пиджаку и вытащил пачку сигарет. Следовало срочно выкинуть прочь из головы этот звонок — подальше, подальше, подальше. Ну дадут мне еще одну ориентировку, ну всажу я пулю между этих обалденных красных глаз. Все остальное — не суть.

И точка.

Я до сих пор смотрел на визитку и понимал, что мне надо куда-то позвонить, явно не Мане — чего с ней вообще связываться сейчас, что за глупая мысль… Жуя фильтр, я вспомнил, что надо найти информацию о ножевых приемах Ев, и облегченно потянулся к аппарату видеосвязи: «Ну вот и славно. Жизнь налаживается».

Дальше был день, который прошел мимо меня.

Лежа в своей кровати, я смотрел в потолок и пытался припомнить, что сегодня делал, и в уме было только одно — я, черт возьми, работал. Были детали, была информация, легко восстанавливались разговоры — но это все был увлекательный кинофильм, пусть и о рутине. Там кто-то играл меня, и этот кто-то был хорошим копом, энергичным, умным и проницательным, а я наблюдал за всем действом и размышлял о Мане, о звонке отца и ни на минуту не мог отставить эти события.

Я поднял руку над своим лицом и посмотрел на визитку. В темноте комнаты это был черный прямоугольник — щель в никуда, щель в моем знакомом потолке, в бликах неона и серой краске. Проснувшись завтра, я увижу Ману на экране, и мне станет теплее, я снова буду смотреть на эту потрясающую милую девушку и думать, какая она классная.

И опять я себе вру. Слишком уж много узнал я о ней — о реальной девушке, чтобы она оставалась моей мечтой. Или не так уж много? Ну, подумаешь, она плакала. Ну, убили ее знакомого. И что? «Я проверю эту свою мечту на прочность. Уже совсем скоро». Будильник молчаливо смотрел мне в висок и намекал, что пора спать.

Я, кстати, давно мечтал о тикающих часах: они дают ощущение времени.

Мана Киришима. Я никогда тебе не позвоню, потому что мечты надо оставлять мечтами, даже если мечта пустяковая, и уж тем более — если мечта такая симпатичная, если у нее такая милая мордашка.

С другой стороны, все равно ведь однажды выпью чуть больше, чем надо, и все же наберу этот номер.

Я не заметил, как уснул, и уж тем более не понял, что мне снилось, но пробуждение было ужасным. Вскочив, я сел в кровати — меня что-то словно подбросило, я скользнул к пистолету рукой и замер. Нет, этот страх был не здесь, не в реальности — он весь остался во сне, и мое сознание медленно остывало теперь, пытаясь разобраться в произошедшем.

«Что ж такое? Первый день на работе? Перегрелся?»

Потолок и стену полосовали тени жалюзи, мерцали две точки — индикаторы видеофона и телевизора. Если бы я прислушался и подавил хриплое дыхание, то мог бы уловить гул ливня, как гудение крови в ушах. Дом молчал.

Что-то страшное было в моем сне, и я не хотел это вспоминать. Наверное, так. Это все работа, это все дождь, это все мои нервы. «Да, твой первый день на службе удался». Если верить часам, то он, к счастью, закончился. Я ухмыльнулся, опрокидываясь в горизонтальное положение: день до него (минус первый, что ли? Или нулевой?) тоже получился славным.

Да, это моя работа — не-люди, которым никогда не стать людьми. И люди, которые делают не-людей и сами такими становятся. Мой папа — Ева… Я не без содрогания представил себе его высокий лоб над стволом своего «спешиала» и вдруг ощутил волну страха — слабую и неуверенную, но, несомненно, именно ту, из моего сна.

«Думаю, директор Икари вряд ли прошел бы этот тест. В отличие от вас».

«У тебя длинный язык, сын».

Я лежал, вжимая голову в подушку. Просто две фразы рядом, а какой эффект.

Заворочавшись, я лег на бок и потянул на себя одеяло. Что ж, новый день начинается неплохо: я теперь, по крайней мере, знаю, почему сбежала искусственная секретарша моего папы. И почему Гендо Икари хочет, чтобы с ней разобрался я.

Две фразы, поставленные рядом, дали мне возможность запустить мозг. А одна из них — днем ранее — запустила что-то неясное в искусственном мозге за красными глазами.

«Что ж, беги, Аянами, пока можешь. Беги».

И я заснул. Кажется, даже улыбаясь.

К двенадцати часам погода испортилась окончательно. Между модулями гуляли самые настоящие ураганы, и на нижних уровнях движение личного транспорта перекрыли к чертям, так что я трясся в гравибусе, все глубже уходя в недра Токио-3. За окнами гудела чернота, перемежаемая бликами, на заплеванных подвесных экранах трясли задницами девчонки из рекламы косметики, а меня почти размазала по поручням толпа.

«И куда они все прутся? Середина рабочего дня ведь».

Лица вокруг меня были самыми разными, одежда — самой разномастной. И студенты, и рабочие, и служащие — у всех какие-то причины срочно попасть из пункта «А» в пункт «Б», причины, наверное, законные и вполне приличные. Кто-то уже домой (чертовы фрилансеры), кто-то мотается с одной работы на другую, кому-то начальство зажало служебный ховер или деньги на такси. Впрочем, многим счастливым владельцам летучих машин сегодня просто не судьба ими воспользоваться, потому как погода разошлась не на шутку.

Мой ховеркар имел полицейские сертификаты и нужную экипировку, так что мог летать хоть в территориях с индексом «Мегиддо», но прибытие машины с верхних уровней в разгар урагана не пройдет незамеченным. Заявись я в трущобы кавалерийским наскоком, со штандартами и в сияющих доспехах — все пойдет прахом, а мне оно не надо. Мне как раз надо, чтобы никто не заметил прибытия скромного блэйд раннера и, соответственно, не рыпался. И без того приключений там хватит: таких, как я, в местной «бездне» считают кем-то вроде вооруженных ассенизаторов и почитают за честь позадирать. Впрочем, на верхних уровнях придерживаются схожего мнения, хоть и стараются держать его при себе.

Я прочитал название следующей остановки и принялся протискиваться сквозь крепко ароматную толпу, не слишком церемонясь со стоящими насмерть пассажирами. Меня дважды смерили негодующими взглядами, кто-то даже обругал, но это все до лампочки — пусть резвятся, драки не будет. У дверей публика оказалась самой нервной, мне в суматохе ощутимо сунули по ребрам, попытались залезть под шумок в карман, но я уже кубарем выкатывался на перрон, лавируя во встречном потоке.

— Громкое, вонючее быдло, свинота, твари, — с чувством сказал я, полез в карман за сигаретами и осмотрелся. На опустевшем перроне совсем неподалеку стояла мамочка с ребенком — симпатичной маленькой девчушкой. Обе в простых серых дождевиках, обе напряженно смотрели на меня — то ли выразился громче, чем стоило, то ли вид у меня был непомерно мрачный. Я подмигнул им, сунул руки в карманы плаща и пошел к выходу со станции. Гравибус уже улетел, и туннель обнажился во всей своей склизкой неприглядности: чуть ли не плесень на стенах, обросшие черти чем кабели, мигающие редкие лампы. Я оставил это все и погрузился в не менее противный коридор к жилой части этого уровня. Тут были стопы мегаполиса, его угрюмые основы, место, куда надо возить шишек оттуда, сверху. И — рылом по стенкам, по полам, по всей этой гадости! Огромные ребра жесткости, поддерживающие на весу почти двухкилометровую махину, старые фонари — клянусь, я тут видел где-то даже лампу накаливания! Люди в «бездне» тоже были под стать, в тусклом свете таких ламп убивается просто и со вкусом. Говорят, полиция тут трупы просто складывает и увозит, ничего не расследуя. Говорят, что местные бандиты вместо талисманов носят осколки первых бомб Войны. Говорят, что ножи тут…

Много чего говорят, думал я, раззираясь по сторонам. Все больше, конечно, врут, но колорит тут мощный, ни с чем не сравнимый, жаль, что я не этнограф какой-нибудь. Мне просто по фигу — приключений бы поменьше, информатора нежадного. Ну и чтобы Ева пришла, в ножки упала и сама из моего пистолета застрелилась.

— Хей, офицер! А на минуточку!

Я обернулся. Из обтрепанных дверей магазина быттехники торчала физиономия местного расхитителя моих финансов — Айды Кенске. Ну надо же, соизволил сам меня окликнуть. Видно, с деньгами совсем беда у человека.

— Прямо тут решаем вопросы? — спросил я, изучая замызганные очки информатора.

— Нет, офицер, — тихо буркнул Айда, быстро озираясь, и потянул меня за рукав. — Заходи сюда.

«Сюда» — в эту нору? Ну-ну. Я положил руку в карман, который был на самом деле кобурой: Айда, конечно, информатор проверенный, но очень уж давно мы с ним дел не имели. В «бездне» всякое может случиться, время и деньги делают с людьми разные вещи. Не переводятся же тут ублюдки, которые за кредиты делают морфинг лиц беглым Евам. А уж вибронож в ребро за снаряжение оперативника — это почти и не безобразие. Так, мелкая сделка с совестью.

— Ну как, Икари?

Я осмотрелся в полутемном помещении. Да, тут было на что взглянуть: за грязным фасадом скрывался настоящий паноптикум древностей и новинок домашней техники, а также запчастей к ним. Все было аккуратно разложено, рассортировано и, похоже, с этой ерунды даже вытирали пыль. Ох ты ж. Вот как даже?

— Ты купил себе лавочку, Айда?

Кенске довольно закивал, щурясь от удовольствия. «Экий маньяк ты, парень». С другой стороны, это даже хорошо — теперь у бродяги-старьевщика есть поводок, строгий поводок, за который можно подергать при случае. Я изобразил что-то вроде приветливой улыбки.

— И ты хочешь, чтобы я сделал капиталовложение, так?

— Само собой.

Хозяин лавки шлепнулся в облезлое кресло, и отсвет единственной сильной лампы превратил его лицо в напряженную маску. Сейчас начнется цирк жадности, и его счастье, что я имею неплохой кредит в счет премиальных.

— Полторы.

Кенске зевнул и даже не стал спорить — просто полез, подлец, в ящик стола. Дескать, постой пока тут, офицер: у меня дела, а ты подумай.

— Ну, ну, не борзей. Это для начала — за любую информацию, — сказал я и сел на край стола. — Обрисуй в общих чертах, что у тебя. Да что я тебе правила объясняю?

— Есть фото одной девушки, которой поправили лицо. Фото сделано после правки.

— У вас тут много таких, которым надо лицо править. Что с того?

— У вас наверху тоже, — огрызнулся Кенске. — Но эта сразу пошла в стрип-клуб устроилась.

Одна из беглых была «экзотической танцовщицей», и это уже тепло — но меня пока что не грело.

— Мечта детства — трясти задом. Плюс с детства же кривая рожа, — я пожал плечами. — Накопила деньжат, наконец.

— Новенькая. Не из Токио-3. Живет при клубе.

«Бинго», — подумал я.

— Пять тысяч.

— Хм. Уже стоит обсуждать, — задумчиво сказал Кенске.

— Верни мозги с небес. Тут уже обсуждать нечего. Пять.

— Она тебе принесет намного больше, — легкомысленно махнул рукой он, — так что не жмись.

Я встал, аккуратно взял Кенске за грудки и, подняв его из кресла, с расстановкой выдохнул в лицо:

— Так что ж ты мне продаешь информацию? Пойди и сам ее ликвидируй. Премиальные твои целиком.

Эти недоносок обделается, если увидит, как «работает» Ева в боевом режиме, но раз уж речь заходит о деньгах — жмет на то, что я гребу кредиты лопатой. Все так стыдливо подзабывают, что по закону нельзя шлепнуть подозреваемого из снайперской винтовки. Что блэйд раннеров убивают и калечат именно при проведении теста, что…

Холодная ярость, словом, — это классный метод давления в торгах. Особенно, если ты хорошо ее играешь, а уж на этой сцене я не год и не два. Хлоп-хлоп-хлоп. Хлоп. Бис.

— Эй, Икари, Икари! — Кенске сипел и извивался, а я внимательно изучал его зрачки. «Вот теперь все. Хватит». Я на выдохе отшвырнул его от себя, метко угодил тушкой информатора в кресло и снова сел сам на крышку стола. Я молчал — мигала лампа, сухо шелестела система очистки воздуха, пыхтел нормализатор влажности, да еще судорожно пытался дышать жадный Кенске. А я всего лишь прикидывал, не врезать ли для убедительности. По столу, по полке, по роже. Можно в любой последовательности.

— Хорошо, — прохрипел Кенске и снял запотевшие очки. — Пять тысяч — но сейчас.

— Твоя касса примет карту?

— Давай.

Через минуту у меня было фото, название бара и на пять тысяч меньше на счету. Быстрая и щадящая сделка, надо признать.

Я осмотрелся. Стрип-бар «Яблоко» приветливо моргал неоном в тупике унылого переулка. В окошке слева торговали «красным песком», и какого-то неудобного клиента аккуратно пинали невдалеке. «А ведь только перевалило за полдень», — подумал я, обходя пинаемого по широкой дуге. Один из экзекуторов одобрительно скосил на меня бельма очков и продолжил свою скорбную работу. Да-да, парни, не отвлекайтесь, у вас своя работа, у меня своя. Офицерам я, конечно, потом отправлю рапорт, что тут опять злачное место открылось, но это все и впрямь потом.

Громила на входе имел вид вполне классический: строгий костюм с потными подмышками и вязь татуировок на шее. И косичка, конечно — куда без якудзовской атрибутики нынче. Я сунул ему в карман пару сотен кредитов, и он деликатно подвинулся, впуская меня внутрь. Обыскивать щедрых господ тут не принято — и так все ясно. Опять же, наводку кому надо он даст, и я, невзирая на дневное время, могу остаться без кошелька, а то и без сознания в придачу.

Это такой особый круговорот говна в трущобах. Он подозревает, что у меня навалом денег, что я могу быть копом или информатором. И может слить это все заинтересованным лицам. Я же солью этот притон, если тут мне что-то не понравится, или просто так — по доброте душевной. Но всем придется очень туго, если я коп, а мне пошарят по карманам. Мы оба это понимаем, и высший пилотаж — понять, какие подозрения жизненны, а какие нет.

Вот так тут все сложно.

Внутри по ушам больно врезала танцевальная, с позволения сказать, музыка. Эта смесь радикально высоких и радикально низких частот с тонким женским вокалом вызывала у меня ассоциации с чем-то черно-белым и редкостно креативным. Я поспешно убрал из поля зрения свои меломанские вкусы и принялся осматриваться. Количество обслуги пока равнялось числу посетителей — день все же: какие-то деляги в углу, двое ребят за барной стойкой, официантки в фартуках на босо тело. Это все не то, а у шестов пока пусто.

Ага. Бармен — совсем не молодой уже, татуированный и затянутый в черную майку — прочно нацелился на вошедшего и теперь тер свою посуду, уделяя моей персоне внимания больше, чем стеклу.

— День, уважаемый.

Я влез на табурет прямо перед ним и положил подбородок на кулаки.

— И тебе. Что будешь пить? — просипел бармен.

Примечательнейшая личность: судя по обвисшим мышцам — в прошлом спортсмен, а судя по странной форме шрамов — рестлер. Ну, а по голосу — так конченный «песочник».

— «Синюю смерть».

Бармен смешался и опустил стакан.

— Не подаем. Шел бы ты отсюда…

— Новенькая. Где.

— Ээ… Слушай, наши девчонки — это отдельная тема. Ты что-то подхватил от нее? Нет? Иди вон. Сай, уведи!

Можно, конечно, попытаться его разговорить, но в «бездне» это требует или силы, или денег. Но я уже и так потратился, и, к тому же, временем обделен…

— Три секунды. После этого включаю «пенфилд». Догадываешься, сколько у тебя будет клиентов после такого?

— Да ты что, ублюдок!

«Неправильно».

— Три…

— Э, Сай! Поди сюда быстро!

— Два…

— Вали его!

— Один.

Я крепко сжал ремешок своих часов, и излучатель «пенфилда», обернутый вокруг ремня, дал залп. Волна депрессивного спектра ушла от меня расширяющимся кольцом, и все живое в баре в мгновение ока оказалось на полу. Я потряс головой: отдача прибора больно отозвалась где-то в среднем ухе, зато когда в глазах прояснилось, вокруг обнаружилась жутковатая картина. Бармен рыдал, судорожно загребая руками останки разбитых стаканов, а позади меня корчился на полу вышибала, и плакал этот суровый громила, наверное, во второй раз в жизни — это если считать с родовым криком. Посетители и официантки тоже не отставали — в самых экзотических позах. Вообще, «пенфилд» — полезнейший прибор: заодно я убедился, что Ев больше в баре нет. Я еще раз осмотрелся. Не люблю это зрелище, но еще меньше мне нравится получать по роже в клубных драках.

Убедившись, что никто не получил серьезных травм, я наклонился через стойку и с трудом вздернул бармена на ноги.

— Где новенькая?

Тот что-то простонал и снова залился слезами, так что я просто отобрал у него ключи от внутренних помещений и опустил страдальца назад на пол. Судя по индикатору заряда на ремешке, я смогу еще раз всех положить, если понадобится возвращаться тем же путем.

Я взобрался на танцевальную сцену и пинком распахнул дверь в коридорчик — к гримеркам стриптизерш. Тут было довольно темно и слегка влажно — сказывалась экономия хозяина на кондиционировании. Где-то там, в скудно освещенном лабиринте, жилая комната беглянки — как там ее? Хикари, что ли. Я вынул из кобуры пистолет и поднял оружие перед собой. «Передний курок или задний? Задний или передний?» Я положил палец на спуск огнестрельного ствола: на дистанциях коридорной пальбы 357-го мне хватит с лихвой. Тревога билась в голове, все казалось, что вот-вот выскочит из-за дверей нормальная живая девчонка, и я — на рефлексах — продырявлю ей голову. Невзрачное большеглазое личико Евы горело на сетчатке, как выжженное, и я убеждал себя, что не выстрелю ни в кого, кроме нее, что я профи, что я…

— Ты кто та… Ай, не стреляй, пожалуйста!

Поле зрения рывком дернулось с первым же звуком голоса — и над стволом появилось бледное лицо с огромными наклеенными ресницами. «Не она».

— В комнату, быстро.

Шептать и разговаривать знаками уже нет смысла. Для Ев, которые не поддаются действию «пенфилда», его волны звучат как тревожный звон. Так что сейчас моя мишень или рванет на меня — что плохо, или к запасному выходу — что еще хуже.

Стремительная тень с грохотом выбила дверь и зигзагом ушла за угол — я даже деталей не рассмотрел толком. Кажется, она в трико, темноволосая. И все. Я ринулся за ней, выбрасывая из мозгов все остальное — так двигаться может только Евангелион. Будем считать, что я только что получил санкцию на уничтожение.

— Стоять! — заорал я на ходу и услышал в ответ свист внешней двери: беглянка покидала подсобки клуба через задний ход. Серые стены, лампы, провалы комнат пронеслись мимо, и я успел влететь в сужающийся проем раздвижных дверей.

И попал на внешнюю галерею.

Я смутно понял, что оказался во внутреннем «колодце» модуля — технической шахте с несущими растяжками, огромными трубами, кабелями и прочими сложностями жизнеобеспечения. Кто разрешил мудакам делать сюда выход из кабака — вопрос отдельный. В «бездне» можно все.

Заметив движение слева, я рванул туда — сквозь вонь и выхлопы пара из труб. Модуль дышал сюда, внутрь себя, и я сейчас несся сквозь эту гнилую отрыжку по ржавой технической галерее. Думать о состоянии лееров не хотелось, и я просто решил для себя, что буду жаться к стене. Комки теплого пара, какие-то вспышки в гуще проводов, гул, грохот шагов, смрад — мирок моего восприятия стал размером с комнату, а в легких рвались гранаты, маленькие, но явно осколочные. Самое противное, что Ева лишена обоих неудобств.

Тень впереди легко прыгнула — почти на полтора своих роста — и вцепилась в провода, карабкаясь на галерею уровнем выше. Я тормознул, срывая каблуками с пола кожуру влажной ржавчины, и прицелился.

Выдох.

Эхо выстрела мгновенно утонуло в глухой вате колодца, но Ева потеряла скорость подъема — и туман у ее плеча окрасился багровым облачком. И тут я ошибся — замер, полагая, что сейчас раненный синтетик сорвется и кинется на меня. Вместо этого стриптизерша бросила тело вверх и исчезла за краем верхней галереи.

«Что ж. Вот оно как».

Я сместил палец к переднему курку и дернул пистолетом, проводя стволом поперек верхней галереи, а потом — несколько раз — вдоль. Брызги расплава, искры, кривые линии, перечеркнувшие гнилое железо…

Куски разрезанного металла с грохотом посыпались вниз — часть их даже пробила тот уровень, на котором стоял я. Да, лазерный модуль P.K.D. сегодня уже больше не выстрелит, но Ева Хикари сейчас висела на одной руке, цепляясь за край обвалившейся галереи, и эта рука сейчас же оказалась на прицеле.

Ба-бах.

Тяжелая пуля почти раздробила кость, и синтетик упала вниз.

Ну вот и все — то есть, совсем все. Я подошел к слабо шевелящемуся телу. Мне надо успеть забрать пробу костного мозга, пока объект еще функционирует, пока не началось разложение, искажающее картину. Дополнительные премиальные еще никому не мешали. А еще мне надо поскорее еще раз убедиться, что передо мной — не человек, не мой очередной кошмар.

Удар ноги прошел по касательной — то ли Ева уже отключалась, то ли мои рефлексы оказались быстрее позорно медленных комплексующих мозгов. Меня всего лишь впечатало в мокрую стену — ребра и позвоночник раскололо болью, воздух одним выдохом покинул легкие, и колени моментально стали ватой.

«О дерьмо…»

Я выбросил руку с пистолетом и, не целясь, разрядил барабан в размытую от багровой боли тень — и опоздал. Изрешеченная тварь сбила меня с ног и бросила на пол.

При этом даже не упала сама — хотя обе руки болтались плетями, а в груди красовались две дыры. «Пять-восемь секунд, — понял я, — больше у нее нет». Фигура в облегающем трико нависала надо мной, кровь заливала ее руки, алое пятно расплывалось по животу, а она стояла и смотрела. И я смотрел — снизу вверх.

Она учится. Умирая, наблюдает за поверженной жалкой тварью, которую не успеет добить — ни при каком раскладе. Осознает ли она, что отключается? Да, осознает. И боль она чувствует.

«У нее на лице веснушки», — понял я, глядя, как оседает ликвидированная «ноль-ноль».

Я поднялся на гудящие ноги и полез в карман — не за экстрактором. За сигаретами. Пятьсот лишних кредитов не возместят столько нервов, сколько я сэкономлю, слегка передохнув.

— Икари.

Я поднял голову. Сидел я на ступеньках «Яблока», вокруг плясали синие огни патрульных ховеров, а надо мной возвышалась капитан в расстегнутом длинном плаще. Она посмотрела на меня, вздохнула и присела рядом, подобрав полы одежды. Я кивнул и пошевелил на пробу перебинтованными руками: оказывается, падая, я успел пробить себе обе ладони осколками.

— Держи. Техники перезарядили батарею.

Она протянула мне пистолет.

— Ага, спасибо.

— Как ребра?

— Вроде целы.

Из раскрытых настежь дверей доносилась все та же мелодия, которая играла там, когда я вошел. Там кого-то опрашивали, кто-то кого-то ругал — меня, должно быть. По крайней мере, бармен уже порывался в меня плюнуть, когда его выводили копы. Я поднял взгляд. За оцеплением в тесном переулке столпились зеваки, уже грубо намалевали плакат «Убийцы машин — убийцы людей», там кричали что-то оскорбительное, и двое офицеров полиции, переглянувшись, пошли туда, кладя лапы на кобуры.

— На твой счет управление перевело сорок восемь тысяч двести. Триста кредитов удержали за использование «пенфилда», еще тысячу — за стрельбу в коммуникациях.

Я тупо кивнул и сунул в рот уже изрядно помятую сигарету — третью за полчаса. Мозги не варили. Кацураги поднесла мне огонь и потрепала по плечу:

— Зато муниципальные копы накинули пятьсот монет.

«О, ни фига себе. Да я богат».

— В баре нашли крупную партию «синей смерти», а в ней — зашкаливающее количество опиатов. И лабораторию. Манаяма доволен, как не знаю кто. Они полгода источник этой дряни искали.

Капитан хлопнула меня еще раз по плечу и встала.

— Ладно. Садись в ховер к парням из полиции и отправляйся-ка ты отдыхать. Завтра жду на работе.

— Да, спасибо.

Интересно, думал ли я о чем-то? Наверное, да. Точно о чем-то несущественном и еще — представлял, как стоит надо мной уже полудохлая Хикари. Любая древняя модель — хоть руки ей отстрели, хоть ноги — кинулась бы на зубах, на бровях, но перегрызть мне горло. И сколько я их перебил, пользуясь этой слабостью — не пересчитать. Эта же стояла и умирала. Стояла и умирала.

— Старлей, прыгай к нам.

Опять поднимать глаза — а мне ведь так хорошо думается ни о чем. Надо мной возвышался лейтенант полиции в «экзо» высшей защиты. Хорошая модель, даже маршевый ранцевый двигатель есть, ей точность движений поизящнее, чем у бочки, — и самое оно против Ев было бы.

— Ага, спасибо. Только я сам.

Лейтенант поднял забрало шлема и недоверчиво посмотрел на меня — это очень хорошо получается, если с высоты смотришь. Такой внушительно-недоверчивый взгляд, очень убедительно взирает, как на несмышленыша. Ну и экзоскелет тоже добавляет очков крутизне.

— Ты это, не выдумывай, — осуждающе сказал он и указал большим пальцем себе за плечо. — Там собрались отморозки, Мао с парнями уже забрали двоих буйных.

А, ну да. Спокойно пройтись точно не дадут — об этом я что-то не подумал. Я вообще не подумал. Поэтому кивнул и покорно встал. Тело, конечно, запротестовало, но мне не привыкать.

— Понял. Куда?

— Вон наш БТР.

«БТР» оказался тяжелым ховеркаром с пятью ускорителями и лазерной турелью на корме — мощная тачка, на них еще, кажется, под брюхо пакеты шоковых гранат вешают. Очень славная машинка для неспокойных районов — генератор АТ-поля, тяжелое оружие, экипаж в костюмах высшей защиты. Я забрался в тесную кабину, и меня тут же придавил сбоку лейтенант-провожатый. Парень захлопнул дверцу, снял перчатку и ткнул мне ладонь:

— Рокугору.

— Синдзи.

Лапа полицейского даже без усиленной рукавицы оказалась вполне себе мощной. Рокугору хлопнул по шлему водителя, и машина взмыла в воздух.

— Вы меня только до конечной гравибуса, хорошо?

— Ну как хочешь.

Машину повело в сторону — мы обходили опорную колонну.

— И как оно было? Тяжко, да?

— Что?

Водитель обернулся ко мне профилем, скосил глаза.

— Как что? Ну ты же замочил Еву последней версии!

Вон оно что, жаждут из первых рук, так сказать. Жаль, я трезвый.

— А, это? Да никак.

— Никак? — изумленно переспросил Рокугору. — Так это же вроде новая версия, нет? Я слышал, колонии заказы пачками шлют…

— Ага, — поддакнул водитель. — Неужели никакой разницы?

Я вспомнил истекающую кровью Хикари и сцепил зубы:

— Есть. Крутейшая модель.

Машина шла вверх, ввинчивалась в транспортный колодец, пугая рабочих, которые меняли тут освещение. А водителю все не сиделось смирно и тихо.

— А правда, что есть разница — человека убить или Евангелиона ликвидировать?

«Да что ж ты, сука, творишь?» Я стиснул кулаки и сквозь бинты почувствовал, как теплеют и набухают кровью закрывшиеся было раны на ладонях.

— Тут какое дело… Ты вот с Евой спал?

Рокугору непонимающе посмотрел на меня, но я был полон решимости нести просвещение и истину. Аж шипело все в голове, как газировка. Поскольку альтернативой мне представлялось обматерить тупых легавых, я поддался злому искушению.

— Ну, это… Да, — отозвался водитель.

— А с женщиной? — поинтересовался я елейным голосом.

Машина слегка дернулась, и любопытный водитель нервно спросил:

— А к чему это ты?

— Так «да» или «нет»?

— Ну, да.

— «Да» или «ну да»?

Лейтенант хохотнул басом — неуверенно как-то, но он честно попытался, — и ответил за водителя:

— Ага. Этот — да. Он, подлец, мою сестру, того.

— Понятно, — сказал я. — А ты бы отличил женщину от Евы? В процессе, так сказать?

Повисла пауза. Подвывали ускорители, Рокугору внимательно смотрел на меня — умный парень он, оказывается, — дошло до него. А вот водила решил ответить, намека он явно не понял. Прямо специал, право слово.

— Ну, если бы не сказали, где кто… Наверное, нет. Там ведь отличие…

— Вот та же фигня, — отрезал я и отвернулся к смотровой щели. Внутри было пусто: что-то я разошелся. Полицейские тоже молчали, в лучшем случае решили, что у меня какой-нибудь посттравматический синдром. В худшем — что блэйд раннеры — чертовы психи. В любом случае, добравшись до остановки гравибуса, я сразу потерял к ним интерес. Тут было пусто, хотя рабочий день подошел к концу, и людям пора бы основательно взяться за муниципальный транспорт. Ан нет. Все же в странном мире я живу.

Я облокотился на стену, не проверяя, липко там или нет, есть ли вездесущий конденсат. Все ясно, надо восстанавливать мозги — Ева не впервые преподносит мне сюрприз, пусть и впервые настолько жуткий. Я решительно спрятал уже вытащенную было пачку сигарет и со злостью напомнил себе, каково пришлось легким во время забега. «Вот тебе, неврастеник. Вот тебе».

Неподалеку опустилось такси, кто-то выпрыгнул из него, и автопилот увел машину назад в туннель. Я скосил взгляд на новоприбывшего — парня в спортивном костюме — и вновь погрузился в свои блэйдраннерские метания. Легко наставлять на путь истинный болванов-полицейских — сложно принять это все. И совсем неприятно признавать, что я месяц назад сорвался именно тогда, когда узнал, что убил человека, а не Евангелиона.

Когда я на самом деле стал убийцей? Когда спустил курок или когда узнал правду?

Черт возьми, это так по-детски: «Мама, я же не знал, что это чья-то игрушка…»

Увлекшись самокопаниями, я запоздало сообразил, что на меня уже некоторое время смотрят. Оторвавшись от носков собственных ботинок, я обнаружил, что тот самый спортсмен стоит прямо напротив и разглядывает меня с очень некомфортной дистанции.

— Тебе чего? — поинтересовался я.

Парень не ответил. Был он черноволос, его отросший «ежик» топорщился во все стороны, а руки, засунутые глубоко в оттопыренные карманы куртки, наводили на неприятные мысли об оружии. Я таких видел не раз — они сызмальства всегда ходят небольшими стайками в районах средней бедности и втихую избавляют детишек от мобильников, а когда подрастают — начинают дела покрупнее. Не люблю этих шакалов — сам, бывало, получал от них.

Спортивный парень молчал, и я невольно присмотрелся внимательнее к нему — к смуглой коже, хищным орлиным чертам, глубоким глазам. И сразу вспомнил, где я видел эту физиономию. Не иначе, мне вкатали прямо лошадиную дозу обезболивающих. Ну или я просто и в мыслях не допускал, что спустя час после уничтожения одной беглой Евы, наткнусь на вторую.

Вернее сказать, второй Евангелион целенаправленно «наткнется» на меня.

— Парень, не надо так на меня смотреть, — сказал я, стараясь звучать как можно естественнее. Классика жанра: понял ли он, что я понял?

Евангелион медленно потянул руки из карманов и в них обнаружились ножи, взятые лезвиями к предплечьям. «Обратный хват… Вот и не пригодился мой запрос». Мысли судорожно сбились в кучку вокруг одной-единственной: синтетик напал первым и, судя по приезду на такси, он меня выслеживал, ехал за бронированным ховером полиции.

Если и была какая-то фигня, которая пугала меня больше двух ножей в руках Евы, то это мысль о втором странном субъекте за сутки. Это, черт побери, перебор.

Нырнуть я успел за секунду до страшного удара. Нож со скрежетом разрубил обшивку стены, застрял в ней и сломался — это все я понял только по звукам, поскольку сам в этот момент катился в сторону, стремясь уйти как можно дальше от врага. Синтетик развернулся и изготовился к прыжку, а я едва только успел поднести руку к карману-кобуре.

«Ну вот и все», — подумал я, выбрасывая вперед пистолет, уже без надежды навести его на цель. Легким движением, — едва не оторвавшим кисть, — Ева выбил оружие, а завершая пируэт, вздернул меня в воздух и впечатал в стену. Пистолет еще приземлялся где-то в стороне, а из меня уже выбило дыхание.

Ребра оживились и облегченно потеряли сознание.

«Ну надо же, я еще дергаюсь».

Я уклонился от взмаха ножа, бросив тело в противоход, но Евангелион меня снова изловил и вернул на исходную позицию.

Взмах. Кажется, я зажмурился, и потому только услышал, как что-то с влажным хлюпаньем рухнуло на землю. Я видел только ноги Евы — кроссовки нерешительно переступили и синтетик упал на меня, пачкая плащ кровью.

У спортивного синтетика больше не было руки. А в груди была дырка.

Я тупо смотрел себе под ноги, наблюдая, как отключается смертельно раненный Евангелион. Крови было совсем немного, обе страшные раны запекло высокотемпературным лучом, веки синтетика подергивались: он уходил. И только когда он вытянулся и замер, я догадался поднять глаза. У края платформы стояла фигура, закутанная в рванье, и опускала пистолет — мой пистолет. Наверное, сейчас стоит что-нибудь сказать.

— Кхм, уважаемый… Положите, пожалуйста…

Фигура присела на корточки, опустила мой P.K.D. на платформу и выпрямилась. Я на пробу сделал небольшой шаг — ничего так, ноги ходят. Это вот голова не варит, а ноги ходят. Мой спаситель терпеливо дожидался, пока я подберу пистолет, пока подойду еще ближе и уберу с его лица громоздкую старую маску.

Вот оно как. С «ее» лица. Три беглеца за один день — я богат. Я очень богат.

— Какая встреча, — сказал я. — Привет, Аянами-сан.

— Здравствуйте, офицер Икари.

Девушка-синтетик смотрела на меня своими красными глазами, а я понимал, что надо вот сейчас просто пустить ей пулю в лоб, и можно записывать себе еще пятьдесят тысяч. Папа мне вряд ли что-то накинет сверху, но это же ерунда. Еще никогда мне не предоставлялась возможность сделать все именно так — чисто, быстро, и без малейших затрат. Она не проявляет агрессии, а значит…

Я убрал оружие в карман.

— Мне надо вызвать полицию и своих.

«Ну вот кто я такой, а?»

Не хватало еще сказать ей спасибо — после сеанса издевательств в кабинете папы. «Нет, брат. После того, как она тебя спасла». Я наклонился над трупом Евангелиона и принялся лазать по карманам, делая вид, что меня не интересуют действия голубоволосой куклы. Интересно, понимает ли она намеки.

— Я могу идти?

Копаясь в карманах куртки, я кивнул. «И побыстрее. Чем быстрее, тем лучше».

— Почему?

Я как раз нащупал что-то и вынул слегка подмокший прямоугольник картона. С него на меня смотрело лицо веснушчатой девушки, которой я час назад прострелил обе руки. Наверное, я изрядно залип над этой фотографией, потому что опомнился только от того, что меня накрыла тень. Тень подошедшей Евы.

— Почему я могу идти, Икари?

«Я схожу с ума. Одна Ева не хочет убивать меня и просто дохнет от ран. Другая хочет меня убить и таскает в кармане фотку первой. Третья спасает от второй и интересуется, почему я не хочу ликвидировать ее саму».

— Уйди. Просто уйди.

Я встал и спрятал фотографию в плащ. Аянами смотрела на меня, и что там сейчас такого творилось за этими глазами — не понять. А вот мои мозги требовали отдыха, и плевать я хотел на вопросы, на сомнения, на пятьдесят тысяч кредитов.

— Есть другие блэйд раннеры, Аянами. А теперь просто исчезни, хорошо?

Мне очень хотелось спросить, почему она сбежала, почему не пытается меня прикончить — меня, знающего о ее нечеловеческой природе. Ну и это. Почему она меня спасла — тоже неплохо было бы уточнить. Такой, черт побери, случай — уникальный, прямо скажем. Но еще я отчетливо понимал, что падаю в кроличью нору и даже стремительно набираю скорость. И если буду просто подчиняться сказочной гравитации, то быстро окажусь среди воображаемых Ев, которые намного лучше людей. А я видал в гробу такую сказку.

Я обошел ее и направился к краю платформы. Далеко слева нарастал гул идущего из депо гравибуса, уже даже виднелись габаритные огни машины. Потянув из кармана рацию, я мысленно считал секунды: сколько там ей надо, чтобы убраться отсюда? Лучше, чтобы ее даже машинист не увидел.

А еще лучше так: я сейчас оборачиваюсь — а ее нет. Потому что не было, ведь это все придумал мой воспаленный драками и лекарствами мозг. Я сам пристрелил беглеца, а Аянами мне померещилась. Я же до сих пор интересуюсь, почему у нее на лице нет косметики. А еще она — мой скрытый страх быть вечно облажавшимся по два раза в час. Вот мое подсознание и нашло образ… Я обернулся. Евангелион никуда не спешила уходить и, более того, внимательно меня разглядывала. «ААААа! Инструкции! Протоколы! Здравый смысл!», — орал кто-то в моей голове, ведь этот кто-то уже понял, что я собираюсь сделать, а я сам — еще нет.

— Вот это — триста кредитов. Вот это — адрес. За углом есть автомат вызова такси.

Она просто смотрела, как я рвал себе горло этими словами. И мозг тоже, надо сказать, рвал. Впрочем, этот орган мне явно повредило раньше, например, при рождении.

— А вот это — ключ.

Позже я наверняка скажу себе, что это я так решил отомстить папочке. Наверняка решу, что я идиот, который, ничего не зная, сделал самый нелепый выбор. Ну что же. Буду играть в идиота по-крупному.

— Вернусь домой через несколько часов, — буркнул я.

Отвернувшись, я достал-таки чертову рацию. В туннель с шумом ворвался тупой нос гравибуса и машинист огромными глазами смотрел на перрон — на труп, на меня, на…

Я обернулся. Собственно, смотреть тут больше было не на кого.

Я пересмотрел свой отчет и вновь остался им доволен — вот безупречно все, прямо от альфы до омеги. И все равно тут что-то не так, что-то держит меня за этой несносной канцелярщиной. Я уже готовился по корректорским правилам читать слова задом наперед, когда дверь кабинета без стука открыли, и в освещенный настольной лампой круг вошла Кацураги — уже в дождевике, с кейсом и в своей любимой широкополой шляпе. И при кислейшей мине.

— Икари, что ты здесь до сих пор делаешь?

«Какой славный вопрос вы задали, кэп!»

— Заканчиваю отчет о ликвидации Ев, капитан. Что-то не так?

Кацураги села в кресло для посетителей и принялась взглядом выпиливать во мне дыру. Я был утомлен, перебинтован, обколот транквилизаторами и задолбан вылизыванием отчета. В общем, было на что взглянуть.

— Икари. Ты как себя чувствуешь?

— Плохо, — честно сказал я. — Все болит.

— Ты идиот. Пошел вон. Домой.

Пока она доводила это все до моего сведения, я соображал, что же такое у нее сейчас на лице написано. Что-то явно очень ругательное, но не слишком разборчивое.

— Эээ… Капитан…

Я не слишком хорошо представлял, как закончу фразу, но Кацураги, по счастью, даже не дала мне шанса произнести глупость.

— Повторяю, пошел вон. И завтра у тебя выходной, — тяжело сказала она. — Ты ликвидировал двух Ев…

«О, серьезно? Кто — я?»

— …Иди выспись. Выпей чего-нибудь. Девчонку сними, наконец. Но какого же дьявола ты тут…

Пока она это все произносила, мои мозги сделали стойку на слово «девчонка» — и я вдруг все понял. И что мне не нравится в отчете, и какого черта я убиваюсь над проклятым файлом, и почему еще не сплю в пьяной отключке.

Все просто: дома меня ждет Ева, которую я сам же туда позвал.

И мне, чтоб его, страшно. Так вот оно все несложно.

— …пол-одиннадцатого уже.

Кацураги закончила удивительно длинную для нее тираду и теперь ожидала моей реакции. А я соображал, не могло ли чего произойти дома, пока я тут скрываюсь сам в себе от последствий выбора. А еще — зачем я вообще сделал это самый выбор. Изо всех щелей тотчас полезла паранойя. «Выбор? Какой выбор? Ты идиот, ты просто сделал то, что от тебя хотели!» Например, это все происки и интриги моего отца — он просчитал, как меня подставить. А Аянами так вообще хочет меня убить, но поскольку она «ноль-ноль», то сначала решила поучиться быть человеком — как в том мультике. А если и нет, то меня непременно поймают с ней и разжалуют, сошлют на Марс.

Передовица новостного сайта: «Блэйд раннер укрывает беглую Еву в обмен на плотские утехи. Фотографии и видео по ссылке».

Стоп-стоп, какие плотские утехи, хентайщик?

«Ты все же идиот. Что ты наделал? И чего ради?»

— Слушай, — сказала вдруг Кацураги, и я от ее тона сразу как-то позабыл о своих метаниях. — А может, санитаров вызвать? Тебе ведь реально плохо…

— Все-все, ухожу, капитан, — я встал и принялся за множественные полезные действия: пиджак — его надо одеть, компьютер — выключить: нечего жрать ночью казенную энергию. Плащ. Мужественная полуулыбка. И губы тянутся так, норовят треснуть.

— Вот видите — я все могу сам.

— Вижу.

Кацураги уже шла к дверям и махнула на прощание рукой:

— И не забудь, трудоголик. У тебя выходной завтра, иначе сдам тебя на медкомиссию.

— Небось, психиатру?

— А то, — ответила женщина и вышла, оставив меня в полной готовности. Понять бы еще — к чему именно я был готов. «Как минимум, к выходу, остальное потом определим», — решил я и пошел, по заветам капитана, вон.

Вечерние уровни Токио-3 были сравнительно свободны, по крайней мере, здесь, среди деловых модулей. И, вдобавок, не было дождя, что вообще редкость — похоже, наигравшись утром, демоны природы сбежали за пределы мегаполиса. Я прогребался сквозь густой туман, видя только бледное разноцветное свечение со всех сторон и габаритные огни впереди. Штурвал придется драить — бинты подтекали немилосердно, похоже, под ними разошлись швы. В динамиках ховеркара тягучими волнами плескалась гитара Рипдаля, а я смотрел на густое месиво отравленного пара за стеклом, и в голове было примерно то же самое.

«Что я ей, черт возьми, скажу? „Дорогая, я дома?“ Или: „Прости, что я так задержался?“ Это же…»

Что там было «это же», я даже додумать не успел, потому что вид парковки моего дома вышиб из меня остатки мозгов — это если там после обезболивающего еще что-то осталось. Я прекрасно себя понимал, но ничего этот факт не менял. Да, я сейчас войду в дом, где меня будет ждать моя дичь. Да, она не человек. Да, я собираюсь о чем-то с ней говорить, некоторое время ей придется пробыть у меня, пока я не решу, что с этим делать… Я могу так «дакать» и перебирать сопли хоть до утра, но факт остается фактом: я не знаю, как может закончиться то, что началось сегодня днем. Или, чтоб уж совсем нескромно: как это может закончиться хэппи-эндом.

Я вспомнил древнюю мудрость об ответственности за свои действия и вошел в подъезд. Глядишь, так порефлексирую еще о сожительстве с синтетиком, и доберусь до своей квартиры, а уж чем занять паникующие мозги, чтобы набраться смелости и войти к себе домой — ума не приложу.

И тут я обнаружил свою дверь. Прямо перед носом.

«Или я телепортируюсь. Или я схожу с ума».

Было и прозаичное объяснение, прямо связанное с лекарствами, но это мне показалось почему-то скучным. Я полез в карман и запоздало сообразил, что ключа-то у меня и нет, потому как отдал его ей. И теперь придется стучаться к себе домой.

«Что ты там плел про „дорогая, прости“?»

Площадка. Как всегда — в меру чисто, жаловаться домоуправлению не на что, но и в белых перчатках не разгуляешься. Дверей еще две, кроме моей. Все как обычно, только вот в этой квартире все не так. Я поднес руку к звонку и со слабой трусливой надеждой представил идиллию: я сейчас звоню, звоню, звоню… Никто не открывает, я вызываю техников, дверь вскрывают, и выясняется, что никого тут не было, что она не доехала, что почему-то скрылась, передумала…

— Икари?

Черт.

— Да. Открой.

Пневмоприводы тихо зашипели, и дверь ушла в сторону. В квартире было темно, я увидел только самый общий силуэт — все тот же бесформенный плащ, только капюшон она сняла. Шаг внутрь, хлопок по замку — и я наедине с одной из тех, кого обычно ликвидирую. И вот что мне делать с этим?

— Добрый вечер.

И еще этот голос. Он так подходил темноте, так великолепно соответствовал ей, что я сразу же включил свет, а Ева просто стояла напротив и внимательно на меня смотрела. Я отогнал надоедливую мысль о косметике и принялся стаскивать с себя плащ: боль в ладонях, по крайней мере, отвлекала.

— Вам помочь?

Я помотал головой. «Черт, ну начни же с ней говорить. Как ты себе вообще представляешь это?..»

— Вы ранены, Икари.

«Кто же тебя такую наблюдательную сделал!..»

Я успел даже поднять глаза и открыть рот для произнесения какой-то гадости, прежде чем до меня дошло, что сейчас происходит. А происходила вот какая вещь: я собираюсь спорить с синтетиком и хамить ей. И, что вдвойне интереснее, она ведет себя так, что мне от всей души хочется ей хамить. А втройне интереснее… Короче, я почему-то решил, что это ее заденет.

«Бред, бред, бред. В душ, предложить ей забиться в углу где-нибудь — и ложиться спать».

— Так, Аянами. Во-первых, я пошел мыться. Во-вторых…

Тут я запнулся и сообразил, что не знаю ее функционала — ориентировку я не читал, а папочка лично не удосужился ничего такого сообщить. Скорее всего, ясно дело, секретарь, но вдруг?

— Во-вторых, каково твое предназначение?

Я как раз отвлекся на развешивание пиджака, и потому не сразу понял, что Ева ничего не ответила, а оглянувшись, обнаружил — в который раз уже с Аянами? — невероятную вещь: теперь она явно раздумывала. То ли мощности «Нексус-6» кто-то злостно преувеличил, то ли…

— Я не знаю.

Вот почему я не удивлен, а? Держать синтетика с сорванным функционалом — это офигеть как в духе отца, и странно, что она еще раньше не подалась в бега. «Хотя… Стоп. Почему — сорванным? А если он вообще не закладывал в нее функционал?» Я посмотрел на седую девушку уже совсем другими глазами: «чистое» предназначение — это, строго говоря, запрещено, потому что безобразно осложняет предсказуемость действий синтетика. Да и вообще — просто усложняет Еву. А уж если это все положить на мозги и прошивки версии «ноль-ноль»…

«Нет. Бред — и точка».

С другой стороны, это объясняло, откуда такие ресурсы для эмуляции эмоций. Любопытно.

Я обнаружил себя в ванной — привычно уже так выяснил факт выпадения из времени. Бывает, после такого дня и не то еще бывает. Наверное. Я открыл кран, заткнул слив и тут понял одну неприятную вещь: а пробитых рук никто не отменял. И срочно надо с этим что-то сделать.

«Вот заодно и выясним ее возможности. На крайний случай — бинты размотает».

— Аянами?

Дверь в ванную открылась, и в зеркале показалось отражение Евы.

— Помоги мне. Ты умеешь управляться с ранами?

— Да. У вас есть антисептики?

— За этой дверцей. «Регеногель» — там же.

Я внимательно наблюдал за ней, с трудом подавляя орущие инстинкты — моя добыча открывала шкафчик в полуметре от меня. Я видел группы слабых точек, видел вытянувшуюся открытую шею, ушедший вперед локоть, видел опасно широкую одежду, в которой легко прятать оружие…

— Протяните руки. Какую обработать сначала?

Вздрогнув, я подал ей правую ладонь. Аянами щелкнула ножничками («когда она их достала?») и размотала бинты, придерживая мою руку за запястье. «А она ведь теплая».

— Швы держатся, но кровоточат, есть сепсис. Это… плохо.

«„Плохо“? Это что, мать вашу, такое?!»

— Аянами…

Ну и как это спросить? Она же не поймет вопроса. А, черт!

— Аянами, почему ты сейчас сказала «это плохо»?

— Потому что состояние ран неудовлетворительное, — ответила она, выливая антисептик на вату.

«Ну конечно».

— Это понятно, но… Ах-шш…

— Прошу прощения. Что вы хотели уточнить?

У нее были очень деликатные пальцы, и я невольно залюбовался мягкими точными движениями — прямо невозможно сейчас представить, что Ева способна теми же пальчиками передавить берцовую кость. Впрочем, вернемся к сути, потому как больно же. И щиплет.

— Я хотел уточнить, почему ты решила вслух выразить свое отношение… — тут я прервался на продолжительное шипение и стискивание зубов. — …К состоянию моих рук?

Рей смотрела только на мою ладонь, у меня в глазах все плыло от невыносимой свербящей боли, но каким-то шестым — восьмым чувством я понял, что вопрос оказался ей не по зубам.

И мне это ужасно не нравилось.

— Я посчитала правильным выразить сочувствие.

«Врешь. И не краснеешь».

Я уже почти терял сознание — мозги отключались от атаки со всех сторон. Весь этот огромный выматывающий день, две жуткие Евы… Три жуткие Евы. А теперь еще и это.

— Аянами. Размотай вторую руку, залей это… Гелем и хватит.

Она подняла глаза на меня:

— Его понадобится намного больше, если не продезинфеци…

— Наплевать. Я богатый парень.

Мягкое тепло обласканной плоти — «регеногель» взялся за дело. Слабость — боль потихоньку оставляла руки. Нет, все же боль — есть ребра и спина. Я не помню, как выпроводил Еву, как разделся и влез под душ — такую ерунду мозги просто не брали в расчет. Какие-то обрывки мыслей, какие-то попытки по привычке проанализировать день.

В общем, очнулся я от дикой боли в спине, когда попытался повернуться в кровати — просто повернуться с боку на бок. Это редкая мерзость: тебе снилась какая-то больная дрянь, ты просыпаешься от рези в ребрах, ничего не помня, с трудом соображая, кто ты. И в этот момент во всем мире, во всем твоем существе есть только твоя боль.

Как же я это ненавижу.

Я сел: мне надо обезболивающего, я дома, меня зовут Синдзи Икари. И я жив, и я даже вроде при мозгах, и это особенно приятно на фоне вчерашних событий. Взглянув на будильник, я убедился, что события уже все-таки вчерашние, и встал. Ночной мрак комнаты привычно пластовали жалюзи, привычно моргала за окном реклама, а слева что-то шевельнулось в моем кресле. Почти секунда мне понадобилась, чтобы ухватить свои рефлексы за загривок.

— А-аянами?

— Да, Икари.

Я уже почти видел, как в темноте расползается по полу лужа крови, как я уже придумал все (она вломилась, чтобы убить меня), как я для убедительности разношу свой замок…

— Ты спала?

— Да.

Ага. Я расслабился и опустил пистолет на кровать. Реклама за стеклом ушла на очередной пик, и в посветлевшем полумраке неясные очертания Евы стали объемнее, четче. «Плащ она свой хотя бы сняла», — понял я, присмотревшись. Ох ты ж, чем это она тут мне обивку пачкает?

— Аянами… Ты эту одежду лучше выкинь. Система утилизации в коридоре.

— Хорошо.

Мне, черт возьми, даже принюхиваться больно. Но зато голова вдруг заработала — всего лишь после трех часов сна. Интересно, к чему бы это? Может, к тому, что мне пора пообщаться с этим красноглазым существом? Или нет — не пора. Сначала нужно создать условия для комфортного разговора.

— И душ прими, что ли. С кого ты эту вонючую пакость сняла?

— Я не знаю, кто это был. Он пытался напасть на меня.

«„Был“, — отметил про себя я. — Муниципалитет докинул бы мне еще полтысячи сверх стандартной награды». Обитатели «бездны» — это, конечно, шлак, но шлак человеческий, и подохнуть, пытаясь напасть на Еву… Я криво ухмыльнулся. Вот почему-то я не сочувствую представителю своего вида, вот почему-то меня разбирает веселье. Это называется отсутствие биологической солидарности, но представить только рожу какого-нибудь «песочника», который вместо кайфа с перепуганной девочкой получает пробитое горло…

— Ты иди-иди, — сказал я, видя, что Аянами задержалась, изучая мое лицо. — Там халат где-то чистый был на полке.

«Кажется, был», — добавил я про себя, подумал и уточнил:

«Надеюсь, что был. Не хватало мне еще тут обнаженку созерцать. Сплошное расстройство ведь будет».

Я с трудом разработал суставы и поплелся на кухню, представляя, что со мной будет, если доживу лет до сорока. Избитые кости явно ведь лучше не сделаются, так что уже сейчас стоит подумать об этом дне. Напьюсь, затянусь сигаретой и приму заказ на свою последнюю Еву — поколения эдак «ноль-ноль-ноль». Которая, полагаю, будет изводить меня философскими парадоксами и рассуждениями в стиле: жизнь — дерьмо и надо пойти убиться. Я включил кофеварку и плюхнулся на стул, отодвигая болевые ощущения подальше. В ванной шумела вода, в голове — какая-то муть, а я осматривал свое умеренно загрязненное жилище и соображал, как же мне жить дальше и есть ли смысл планировать свой пафосный пьяный выход на последнюю Еву. Получалось, что не стоит.

Душ затих, в ванной послышалась возня, а потом зашуршала дверь, и я поднял голову. Седые волосы Евы, намокнув, сделались совсем голубыми, лицо порозовело, а мой теплый, изрядно ей великоватый халат довершал картину. И мне — сонному и разбитому — эта картина показалась… Страшной. Аянами садилась напротив, она раскрытой ладонью убирала влажные волосы с нежно-розовой щеки, она… Я просто понял, что, возможно, смог бы ее ликвидировать — тогда, в туннеле. Даже в дверях собственной квартиры — но не сейчас. «Да что же это такое? Это же искусственный человек, кукла!»

— Аянами, я хочу знать кое-что, — почти зло сказал я: мне срочно было нужно что-то, чтобы избавиться от дурацкого наваждения. Например, вот это:

— Почему ты сбежала?

Ну вот и все, Икари, очаровашка заканчивается. Не объяснит она этого, ни за что, это научно доказано: Ева просто залипает, если попросить ее объяснить такую вещь — были прецеденты. Это все равно что спросить у человека, как он родился.

— Я… Я не знаю.

Это был финиш.

Да, она сказала то, что и ожидалось. Но… Чтоб меня, КАК она это сказала! Я растерянно смотрел на Аянами и ничего в этой жизни уже не понимал — а она смотрела на меня сейчас так, словно я должен ей сам все объяснить. «Одно из двух: либо я становлюсь наблюдательнее ВК-теста, либо эта Ева совершила очередной рывок в развитии. Но за каким дьяволом она сейчас эмулирует эмоции? Я ведь знаю, кто она!».

— Усложняем вопрос, — сказал я и откашлялся. Потом подумал и встал за кофе: отдохну чуток от этого взгляда. — Почему ты меня спасла?

— Я не знаю.

«Ты не хочешь поворачиваться. Ты не хочешь поворачиваться. Ты не хочешь этого видеть. Не хочешь!.. Вот дерьмо!»

Ледяное спокойствие — спокойствие человека, который долго думал над проблемой и смирился с тем, что она не решаема. Вот так вот.

— Врешь, — сказал я спокойным тоном. Мне дорого далось это спокойствие: простой допрос неагрессивной свежеискупанной Евы, а я едва не истекаю потом. — Кто тебе приказал? Директор?

— Нет.

— А я говорю — врешь!

— Нет, Икари.

Меня уже трясло, картинка плыла перед глазами. К счастью, я еще соображал, что не стоит пытаться ее трясти, осознавал, что она не человек, — и как раз это меня убивало.

— Кофе готов, — сообщила Аянами и указала мне за спину, где уже пищал кофейный аппарат.

Я облизал губы, глядя на бесстрастное лицо. С этим надо что-то решить, и решить быстро. С одной стороны, вероятность лжи сохранялась: она просто могла получить приказ не разглашать приказ — делов-то. С другой стороны — слишком уж странный способ сокрытия правды. Что еще за «не знаю», «не понимаю»? Хрень какая-то. Поэтому мне надо понять ее, понять и изучить, примирившись с тем, что все мои представления о Евангелионах — полная чушь.

«Молодец, Синдзи, ты только что оправдал свою беспомощность. И, возможно, продвинул чуть вперед чей-то план».

Я с веселым изумлением обнаружил свою паранойю, ухватил ее за шкирку и забросил подальше. Всем нервным просьба отойти от экранов и накрыться простынями — сейчас будет сеанс отчаянного самоубийства.

— Аянами, тебя выслеживают. Ты будешь жить у меня, пока я не решу, что делать. Поняла?

— Да.

— Ты хочешь что-то добавить к своим ответам?

— Да.

Настороженность. Ну же, давай, порадуй меня…

— Спасибо, Икари.

Я сейчас, не сходя с этого места, поеду крышей. «Спасибо, Икари». Сколько раз меня благодарили нелюди в этой жизни? Что, ни разу? Ну, можно открыть счет. Честно признаться, количество поблагодаривших меня людей не намного большее.

— Ты кофе будешь?

— Буду.

На моей кухне нет окон, а смотреть на шкафчики, встроенную технику или бутылки — это как-то не то. Так что я поневоле разглядывал свою новую соседку, разглядывал и думал о том, как странно все бывает. Как в придачу к возвращению на работу ты получаешь загадку, как в придачу к загадке ты получаешь считай что приговор, а в придачу к приговору — вот это. Я вздрогнул и отставил чашку в сторону:

— Все, я спать. Поговорим завтра. Может, ты еще что-нибудь захочешь мне сказать.

— Я поняла.

— Где ты будешь спать?

— Мне все равно.

— Ага, конечно. Идем, возьмешь себе футон и ляжешь здесь.

Я уже уходил в комнату, когда меня догнало еще одно слово благодарности. Кажется, я даже споткнулся на ровном месте.

Утро настало внезапно. Возмущенный будильник терзал мой мозг, онемевшее тело прочно угнездилось под одеялом, а еще я понимал, — сразу, с самого пробуждения, — что у меня сегодня выходной, что накануне я заработал себе не только воющую боль, но и добрую сотню тысяч… Это было отменное утро.

Пока я добрался до ванной, мое радужное настроение слегка поумерилось. Таблеток, конечно, можно больше не жрать, но неприятных ощущений и синтетика на кухне никакой боженька не отменил. Словом, из санузла я выбрался в своем обычном расположении духа: паранойя пополам с унынием фаталиста. Что меня по-настоящему радовало, так это состояние ладоней, на которых вместо порезов остались только розовые полоски чешущейся кожицы.

— Аянами, подъем, — сказал я, входя на кухню.

Ева сидела на скатанном футоне и смотрела на меня. Вид у нее был довольно потешный: растрепанная сверх обычного прическа и бесформенный халат, рукава которого она так и не подкатала. Клево.

— Доброе утро.

— Давно бодрствуем? — полюбопытствовал я, обойдя ее: у меня был прицел на холодильник и микроволновку. А еще крутились мыслишки о том, что разговоры с утра — это, наверное, не худший способ начать день. Завести девушку, что ли? Я вспомнил о вечно ругающихся соседях по подъезду и снисходительно улыбнулся секундной слабости. Кстати, о девушках. Я не включил утреннее шоу с Маной и этим придурком, а вместо этого поперся первым делом будить синтетика. «А, плевать, — решил я, зевая. — Будем считать, что у меня выходной сегодня».

— Я проснулась сорок три минуты назад.

— Завтракать будешь?

— Да.

Я скосил на нее взгляд. Синтетики не слишком нуждаются в еде — все же оптимизация пищеварительной системы, как-никак, но вопрос ведь в том, когда она последний раз ела. Особенно учитывая, что я ей вчера ничего не предложил. Ладно, лучше не будем проверять, станет ли мучить совесть из-за голодной Евы. Я уже, черт возьми, чего угодно могу от себя ожидать.

Пока я воевал с пакетами каши, Аянами утащила футон в шкаф, вернулась и теперь сидела на высоком стуле, бесстрастно изучая мои действия. Взгляд под руку слегка раздражал, но, к счастью, какая-то часть меня все еще четко понимала разницу между просто девушкой и искусственной девушкой, так что я не комплексовал по поводу своих неловких движений и жлобских кулинарных пристрастий.

— Держи.

Я сунул ей пакет с разогретой кашей, ложку и включил-таки телевизор. Там был перерыв в шоу, показывали новости — и снова всякую порнографию про звездные войны. Когда людям надоест устраивать пострелушки в космосе? Опять пираты, опять захватили транспорт, опять его регуляторы аннигилировали. Не вступаем мы в переговоры — и все тут. Суровость заказного сюжета просто подавляла, особенно момент, когда командир батареи фрегата с каменным лицом рассказывал, что он скорбит по каждому заложнику, но долг, честь, мундир, лычки! Мы должны держать строй, да, сэр. Воистину, аминь.

Я гребаный циник, но все эти колониальные сюжеты смотрятся с Земли такой ерундой, что передать невозможно. Как дешевый сериал, который вдруг стал популярен, и теперь продюсеры выламывают руки сценаристам: ну еще сезон, ну еще один, ну пусть теперь они будут суровы, но у этого еще личная половая драма вдобавок…

— Я бы на месте синтетиков тоже бежал на Землю, — сообщил я эфиру, тыча ложкой в происходящее на экране. — Это не может не выносить мозг.

— Почему?

— Тебе закладывали исторические данные? — спросил я, обернувшись. Аянами оторвалась от еды и подняла голову. На верхней губе обнаружилась каша.

— Да.

— Что у нас произошло девяносто семь лет назад? — поинтересовался я, изучая молочное пятнышко. Аянами с этакой мелкой неаккуратностью выглядела весьма забавно.

— Началась Последняя Война. С третьего по восьмое июня было нанесено двести шестнадцать термоядерных ударов, которые…

— Проредили население Земли на семьдесят процентов, и только чудом в резню не влезли первые пробные колонии.

Я не удержался и таки протянул руку с салфеткой. Заодно сейчас проверим кое-что. Аянами с безразличным лицом покосилась на мою ладонь и даже не вздрогнула, когда я вытер ей губу. «Ага. Доверие. Значит, предложение укрытия сработало. Или сработало что-то другое». В целом, ничего необычного тут нет: уже два поколения Евангелионов принимают нейтральные отношения, а в обмен на оказанную критическую услугу — позволяют себя касаться без предупреждения. Иначе я мог сейчас запросто получить, как минимум, тройной перелом.

— Так вот, — сказал я светским тоном, запинывая адреналин назад в надпочечники, — эти все наши последние войны — это такая маска. Всегда есть самая-самая последняя война. Потом — распоследняя из последних. Ну и так далее. Даже если на самом деле никто этой войны и не видит.

— Почему тогда вы говорите о синтетиках?

— Потому что вас создали как солдат. Солдат и колонизаторов. Потом появились Евы-шахтеры, Евы-монтажники, Евы-шлюхи, Евы — живые мишени…

Круто это все: сижу на кухне, рассказываю синтетику-беглянке о ее виде, утираю ей губки, жру кашу… Утреннее шоу, говорите? Ну-ну.

— Вас запихнули в этот мир, который официально не воюет, — зло сказал я. — Сказали подчиняться людям. Мирным, хорошим и добрым. А потом…

Я снова ткнул ложкой в экран. Там как раз показывали подавление чумного бунта на «Иерихоне-5».

— …А потом вот такие вещи происходят на ваших глазах. И изгаженная Земля, наверное, видится вашему брату каким-то раем.

Что-то было не так. Я вслушивался в свои слова, и получалось, что я — старший лейтенант особого истребительного управления блэйд раннеров — чуть ли не гребаный фанат чистых да непорочных Евангелионов. С другой стороны, беглецы на Землю регулярно снабжали меня кредитами, так что мне вроде как и грех скрывать свое одобрение. Бегите-бегите, все правильно и очень даже хорошо. Только сейчас для Аянами я озвучил какие-то странные аргументы своей позиции, и это здорово напрягало.

— Люди бегут с Земли туда.

Я сначала даже не понял, что это произнесла Рей. Она смотрела на экран, где на фоне пожаров консул рассказывал, дескать, все хорошо, и колония непременно выправится, — и на лице Евы не было ничего, но вот тон, которым она произнесла свою реплику, был странно небезразличным. То ли это было утверждение, то ли вопрос.

— Да, Аянами, бегут. Там нет кислотных дождей, нет нужды жить как минимум в полукилометре над поверхностью. Нет зараженных пространств. Представляешь, когда-то между материками летали просто на самолетах, а не как сейчас.

— Я знаю.

— Знаешь ты…

Этому миру конец, раз уж я сижу и треплюсь о нем с Евангелионом. Выпить прямо с утра, что ли? В комнате взорвался воплями видеофон, и я пошел туда, жестом показав Аянами сидеть здесь.

— Утро, капитан, — сказал я, обнаружив на экране Кацураги.

Моя начальница что-то набивала на клавиатуре, поглядывала вверх, на подвесной телеэкран, и в мою сторону только косилась. Как всегда — сто дел сразу, но на заботу о подчиненном минутка есть.

— Как себя чувствуешь?

— Лучше, спасибо.

— Вижу.

Видит? Что она видит? Я скосил глаза, потом и вовсе обернулся: никакого компромата мне на глаза не попалось.

— Что оглядываешься? Почти розовенький, физиономия довольная. Значит, жить будешь.

Кацураги хмыкнула, махнула кому-то невидимому — мол, заходи, — и едва заметно улыбнулась мне:

— Давай, Икари. Не знаю, что ты там устроил себе, но это явно пошло тебе на пользу. Так что повторяй весь день. И жду завтра с утра на оперативку.

— Ага, — сказал я пустому экрану с надписью «отбой».

«Розовенький». Вот поди ж ты. Я поднял глаза и посмотрел на дверь в кухню. Еще раз вспомнил слова Кацураги и почесал затылок — понятнее не стало, но мне все это смутно не нравилось.

— Икари?

— Я же попросил тебя не высовываться.

— Но вы закончили говорить?

«Твоей бы эвристикой…»

— Да, закончил, — признал я. — Что ты хотела?

— Я хотела узнать, чем мне надо заняться.

Выражение лица, с которым я ее рассматривал, наверное, было очень забавным. «Работу не ищи, от работы не отказывайся» — вот вшейте Евам эту мудрость, и половину проблем отрежет, как ножом, небом клянусь.

— Ничем, — буркнул я. «В отдел разработки ПО для синтетиков пойти, что ли?» — Я тебе не хозяин.

— Я понимаю, однако вы меня пригласили жить с вами.

При упоминании этого моего решения мне захотелось срочно побиться лбом о столешницу.

— Да, пригласил. И что с того?

— Насколько мне известно, сожители разделяют обязанности.

Я оторвал взгляд от манящей поверхности стола и с интересом принялся разглядывать Аянами. Она все еще была в моем халате, но теперь бесформенные рукава были закатаны по локоть, и из массивной плотной ткани торчали обманчиво худые ручки. Символично, решил я.

— Гм. Пожалуй. Тогда мы для начала слегка приберемся, а потом тебя ждет продолжение разговора.

— Понятно. Что мне делать?

Я осмотрелся и помотал головой: нет уж, с бардаком в комнате расправлюсь сам, я ей дольше буду объяснять, где срач, а где холостяцкий рабочий беспорядок.

— Отправляйся мыть ванную. Пожалуйста, — добавил я и едва не откусил себе язык. «Что я несу? Какое еще „пожалуйста“?» Некстати вспомнились мои излияния по поводу бегства Ев, и я совсем расстроился.

— Хорошо, — сказала Аянами и ушла.

А я остался. До уборки еще стоило заказать еду (забуду ведь потом, сто процентов), и надо включить компьютер. Пока система пыхтела на старте, я покачивал головой, проверяя, что там у меня плещется: масло или все же мозги. Нет, почему же, все логично — соседка, значит, надо вежливо. Синтетическая соседка — ну и что? У моего сокурсника треть тела была протезированной, а кисть — синтетическая, так что теперь?

Я завис над формой заказа в «Унимарте», и пытался понять, что я вообще творю. Очень уж не хотелось признавать, что я свой мирок ломаю. А ведь как все начиналось: она меня спасла, я ее не убил. И хрен меня дернул сделать все дальнейшее?

Автоматически вколотив данные и расставив флажки на нужных покупках, я встал, еще меньше доверяя себе. Я заказал полуторный объем — как компромисс между новым Синдзи и старым. Но это все — вопрос времени, и даже мне, тупому и съезжающему с катушек, было отчетливо ясно, что проживи она тут еще пару дней, и я, не задумываясь, оформлю двойной заказ. Просто потому что. С этим надо срочно что-то делать.

Я что, изголодался настолько по общению? Да плевал я на него. Вижу в ней девушку? Хм. Это, возможно, проблема. Поставим пока тут галочку. Схожу с ума? Ага, вот тут жирнющая галочка, наведем ее даже. Довольная паранойя смотрела на меня из своей конуры и радостно скалилась — сегодня ее день. Легкое движение искусственной девичьей ножки — и ликвидатор превращается в фанатика Ев.

«Хрен там, — скрипнул я зубами. — Любую другую тварь из расстрельного списка я устраню без колебаний…»

Окончание мысли мне совсем не понравилось. Застонав, я осел на кровать и раскинул руки. «Просто она, выходит, особенная», — вот что я подумал. Особенный синтетик, с ума сойти. Да, она другая, не такая, абсолютно мне не понятная — но особенная? Не слишком ли?

Разберемся, пообещал я себе. Обязательно разберемся, я ведь и трети всего не знаю о ней, а уже есть весьма некрасивые вещи. Игрушка моего отца, она едва не завалила мое первое же задание, на ее руках — кровь человека. Это прекрасные данные для начала сочувствия синтетику, не так ли?

«Люди бегут с Земли туда», — вспомнил я. Она не видела звезд, но очень четко выразила самое сокровенное желание человечества: убежать. И раз уж мне выпала нечеловеческая ситуация, то поведу я себя тоже не по-человечески. Не стану убегать от проблемы, а разберусь в ней. Особенная Ева? Да прекрасно же! Больше шансов таки узнать что-то. Стану анализировать ее, выясню, что произошло.

В ванной что-то упало, зашипела и тут же стихла вода, и я невольно поднялся, настороженно прислушался, открыл было рот и рухнул назад. «Анализировать? По-моему, кто-то кого-то дурит».

— Эй, ты там как? — крикнул я, и если одна часть меня одобряла грубоватость тона, то другая лишь обреченно согласилась с тем, что я побеспокоился о синтетике. А третья часть — самая отчаянная — и впрямь хотела знать, все ли в порядке с ней. Оно, конечно, понятно, что это сорвалась та полочка, и Ева просто не успела поймать все флаконы, но все же…

«Буду гореть в аду», — решил я, встал и принялся собирать разбросанные по столу диски.

— …И последнее.

Я заштриховывал у себя в блокноте рожицу, которая уже обросла завитками и какими-то словно бы арабесками. Шкиц мне решительно нравился, в отличие от оперативки, которая была скучна и глупа. Хуже всего то, что абсурдность утренних посиделок зевающих ликвидаторов понимала и сама капитан: отбывающая повинность Кацураги была вдвойне суровее. Все эти техники безопасности, ориентировки на новые имплантаты, сообщения о реакции муниципалитета, иски, обращения.

— …Любую информацию о побеге с «Саббебарааха» отныне вы передаете старшему лейтенанту Икари. Подчеркиваю, любую.

Я поднял глаза над краем планшета, осмотрел помещение — и выглядел, подозреваю, не слишком умно. Впрочем, взгляды коллег тоже впечатляли, хотя вот это как раз ни разу не странно: им только что приказали считать меня самым крутым, а мой заработок ставить выше собственного. Это, конечно, здорово — парни не станут мне стрелять в спину, но… Не нравится мне эта тишина.

— Я, разумеется, понимаю, капитан, — сказал, наконец, Макото, — что это дело Икари, и все такое, но делиться наводками…

Самое забавное, что этот невзрачный очкарик первый с готовностью сдаст мне все, что надо — слишком уж он верит в силу приказа, что он такой правильный в блэйд раннерах делает — не представляю. Однако, даже ему любопытны мотивы, и я его очень, очень понимаю.

Кацураги облокотилась на спинку кресла и скрестила руки на груди, а ее мимолетный взгляд в моем направлении имел какой-то странный смысл — и я сейчас этот смысл узнаю.

— Сегодня с утра делу присвоен статус «браво».

А, так это было сочувствие… Зал для брифингов стал мне как-то тесен — я теперь вел дело особой важности. Фактически, круче только один статус, но на Земле таких не присваивают. Я кивнул и украдкой изучил лица соратников по изведению беглецов. Аоба был близок к бесконтрольному течению слюней — вот уже любитель дешевой славы. Макото поглядывал на меня со смесью удивления и одобрения, а остальные, с трудом различимые в густом табачище, просто любовались счастливчиком, которому светили теперь особые полномочия, повышенные премии и огромные объемы писанины да отчетов. Потому как чем выше твой статус, тем больше инстанций тебя имеет.

Внимание, вопрос: выдадут ли мне секретаршу?

— Интересных дел натворили эти Евы, раз им удостоена такая честь, как «браво», — протянул кто-то в сильно задымленном углу. Кажется, Такагаса. — Это еще не секретно?

Разглядывая не прикуренную еще сигарету, капитан закрыла ноутбук и обернулась к скрытому в дыму оперативнику:

— Нет, ничего секретного. Евангелионы, сбежавшие с этой колонии, убили оперативника СКЕ.

Ах ты ж боже ж ты мой… Вот это лихо. Сначала журналиста, теперь СКЕ-шника — кого дальше? Нагрянут в офис к папе? Или — по его наводке — к конкурентам «Ньюронетикс»?

— А кого убили-то, кэп?

Ну, это Винс. Винсу все интересно.

— Убит некто Анно Кобаяси, — сказала Кацураги и встала. — Если возражений нет — все свободны. Икари, за мной.

Мне очень хотелось послушать, что сейчас Винс расскажет парням об этом самом Кобаяси — вон глаза какие круглые у лейтенанта, точно что-то знает об убитом. Однако меня позвало начальство, и кроме того, окажись я сейчас с коллегами наедине, разговор все равно через минуту сведется к плохо скрытому смакованию темы: «Как офигенно мы будем пить за счет Икари». Я такого не люблю. Раз уж один черт придется выставляться, то предпочитаю хотя бы не слушать толстых намеков. И вообще, не люблю я эту компанию, все же не зря блэйд раннеры одиночки по психологическому профилю. Я не виноват, что у парней хватает выдержки терпеть общество друг друга, а у меня — нет.

— Икари, распишись вот здесь.

Ага, это мы пришли уже к Кацураги в кабинет, а передо мной стандартная форма допуска к следующему уровню сертификатов. Ну да, все логично: «браво» — оно и есть «браво», тут всех радостей только пункт 5.16, о повышенных премиальных. Остальное — бюрократическая волокита с общим смыслом «не читай секретных бумажек в вагоне гравибуса».

Я поставил свою подпись и посмотрел на Кацураги. Та кивнула, отобрала у меня планшет и поднесла к уху мобильный.

— Кадзи, зайди.

«Кадзи, Кадзи…» Что-то такое смутно знакомое, где-то я уже слышал о нем. Я вопросительно взглянул на капитана, но та или сделала вид, что не заметила, или и впрямь увлеклась выползшей из факса телегой. Нагло оккупировав кресло, я принялся скучать, раз уж меня так подчеркнуто игнорируют. Плевал я на свое повышение и собственную крутизну. У меня вон беглянка дома живет, а на всех нервов не напасешься.

Воспоминание об Аянами уже привычно увело мысли в другую сторону. Не знаю, что такого позитивного было во вчерашнем выходном, но провел я его бестолково — ничего толком не узнал, изгадил себе настроение только. Того она не знает, этого не помнит, а о том, почему решила меня искать, — вообще отмалчивалась. Я, конечно, понимал, что все дело в той злополучной прощальной фразе, но хотелось бы… Подробностей, что ли. Зато теперь, если бы я захотел, то мог свободно открыть торги секретами «Ньюронетикс». Ева поразительно легко сообщила мне обо всех нарушениях в работе корпорации, и даже — что она помнит себя только на Земле. Это при том, что активировать синтетиков положено только в космосе. Словом, папочкин бизнес мне окончательно разонравился.

Смущающих моментов была тоже куча. Я, к примеру, глубокомысленно отложил на потом прояснение неслужебных отношений моего отца и Аянами. Кажется, даже придумал какой-то тонкий психологический ход, чтобы оправдать это откладывание. А еще я освежил опыт некоторых прелестей сосуществования с девушкой. Вообще, дико увлекательно, особенно учитывая тот факт, что она не человек.

Но именно ее схожесть с человеком меня убивала.

— Можно?

Я убедился, что у меня нейтральное выражение лица, и обернулся к посетителю. Который оказался тем скользким хлыщом, что покидал кабинет Кацураги аккурат в день моего возвращения на службу. Вот оно как, подумал я, вставая.

— Будем официально знакомы? — сказал давешний хам, улыбаясь. — Редзи Кадзи, глава тактического отдела СКЕ.

Выглядел он так же неопрятно, как и при прошлой нашей встрече, и снова был небрит. Однако его рукопожатие неожиданно оказалось приятным — без этого лишнего давления, сухое и горячее, и я сразу поправил свое к нему отношение. Есть у меня такой фетиш: если человек в наше пропащее время умеет жать руку, то он правильный человек, вопреки всем прочим впечатлениям. И обратное следствие тоже верно, кстати.

— Старший лейтенант Синдзи Икари, — сказал я. Кадзи с любопытством поблуждал взглядом по моему лицу, сделал приветливую мину и с каким-то удовлетворением кивнул сам себе.

— Усаживайтесь, — сказала капитан, и я не преминул отметить, что в голосе женщины прорезалась странная ворчливость. Словно наша стальная Кацураги пыталась показать, что, мол, только правила приличия заставляют ее быть вежливой. Отметим это, отметим и проанализируем на досуге, решил я, садясь.

— Значит, от блэйд раннеров это все ведешь ты, — сказал Кадзи, ерзая в кресле с высокой спинкой. — Ну, я рад. Мне всегда нравилось твое досье. Скажи, классно ведь выглядела Мисато, когда ты ей гасил бычок об погоны?

Я невольно хмыкнул и тут же поймал бешеный взгляд капитана. Самое забавное, что внешне Кацураги осталась хладнокровной.

— Потом обсудите, — сказала она ледяным тоном. — К делу.

— Слушаюсь, — сказал Кадзи и шутовски дернул головой. Улыбочку он, похоже, лет десять назад как пришил к физиономии, так и не отпорол до сих пор, однако глаза у него были правильные, и взгляд, соответственно, тоже. Я заметил это и подобрался: человек с таким взглядом не может не сообщить серьезные вещи. А что паясничает — так у всех свои причуды.

— Так, с чего начать? — начальник тактического отдела СКЕ потрогал пальцем висок и посмотрел на меня в упор. — Видишь ли, Икари, ты уже ведь понял, что побег Ев — это не случайность?

— Я ему намекнула, — сказала Кацураги. — Он парень неглупый.

— Зная твою манеру намекать, скажу, что это попахивает разглашением, — ухмыльнулся Кадзи.

Мне положительно нравится этот тип: он уже второй раз за пару минут с полпинка заводит Кацураги. Определенно, у этой парочки бурное общее прошлое.

— Так вот. Смотри, побег — побегом, но очень уж неслучайные люди гибнут. Троих убитых объединяет интерес к очень опасному вопросу…

Я нахмурился и поднял руку:

— Троих? Миямото, Кобаяси и?..

— Козо Фуюцки.

Вот тут я просто-напросто обалдел.

— Тот самый?

— Да, научный руководитель Гендо Икари. Твоего отца, — зачем-то уточнил Кадзи. — Строго говоря, он как раз первый из убитых.

Напоминание об отце с явным подтекстом: «смотри, не забудь, что ты его сыночек» — меня слегка покоробило, но детские обиды — потом. Фуюцки я даже припоминаю по детским впечатлениям: такой добрый рослый тип, уже тогда старый был. Из всех гостей отца только он и умел улыбаться. С ума сойти, а ведь я, оказывается, помню, как папочка был предупредителен с ним, чуть ли не под ручку водил.

— Фуюцки был главой научного отдела базы, его убили сразу же.

— И что тут такого? — поинтересовался я. — Массовый побег всегда представляет собой резню.

— Ага. Шестьдесят три или шестьдесят четыре человека, — беззаботно сказал Кадзи. — Не помню, выжил ли тот, которого выкинули с вышки…

Я скушал эти мизантропические интонации и снова прервал его:

— Тем более. Что заставляет вас думать, что он не попал под горячую руку?

— Обстоятельства. Они гнали его на гравикаре чуть ли не десять километров, рискуя вообще никуда не убежать с планеты.

Гм. Это становилось и впрямь забавно. Осталось только услышать, в чем провинился улыбчивый старик. Вполне, конечно, возможно, что вся его вина — это работа с моим отцом, но чтобы тот решился убить своего учителя… Или такое может быть?

— Видишь ли, Синдзи-кун, эти трое интересовались, по данным СКЕ, вопросом сговора корпораций.

— Сговора?

— Да, — мрачно сказала Кацураги. — После инцидента с «Сатихо» появились тревожные знаки. В ООН просочилась информация, что индусы были лишь частью схемы.

Я перевел взгляд снова на Кадзи, а тот лишь кивнул и продолжил:

— Мисато-сан права. Столько лет прошло, а мы все довольствуемся теми слухами. Официально все игроки на рынке синтетиков грызут друг другу горло, но…

Кадзи полез в карман, выудил сигарету и поднес ее ко рту. Его взгляд блуждал рассеяно по моему лицу, а сам тактик по-фронтовому продул табак и, только прикурив, продолжил:

— Там много тонкостей, не буду пока тебя утомлять. Скажу лишь, что наши аналитики смогли за десять лет точно установить, что вся торговля Евангелионами — это хорошо управляемый бизнес, а не банка с пауками. Понимаешь, что это означает?

Мне, конечно, льстило, что Кадзи так высоко оценивал мои мозги, но вопросы бизнеса — это не мое. Мутное это дело. Я, естественно, был в курсе, что монопольные сговоры вроде как наказуемы, тем более в стратегических отраслях…

— Какая-то крупная теневая схема? — наобум предположил я.

— Именно, — сказал Кадзи и ткнул сигаретой в моем направлении, так что я окончательно убедился, что он курил без фильтра. Не знал, что такие монстры выпускаются вообще.

— Не пудри ему мозги, Редзи, — сказала Кацураги неприятным тоном и, навалившись на стол всем своим четвертым размером, наставительно произнесла:

— Ничего точного ни у кого нет, даже не слишком ясно, экономика тут замешана, или что-то еще.

— Это да, — признал Кадзи. — Если бы дело было только в деньгах, кто-то бы рано или поздно слил информацию — очень уж широкие круги привлекаются. Подозреваем, даже среднее звено корпораций не представляет, что они работают на одну шайку.

Начиналась какая-то высшая политэкономия и теория корпорации, которых я никогда не понимал. С трудом представляю, как со стороны можно проанализировать финансового колосса. Мне этот процесс вообще чем-то вроде магии кажется: тот, кто сумеет понять и осмыслить все эти жилы из миллиардов, сразу же становится во главе конторы, а все эти аналитики да эксперты — просто маги-неудачники.

— Ясно. Сговор — значит, сговор, — сказал я, видя, что Кадзи и Кацураги хотят какой-то реакции. — Как это должно повлиять на мою работу? Вы же не думаете, что Евам дали какую-то информацию о темных делишках в верхах?

— Конечно, нет, — сказал Кадзи, и я понял, что сказал какую-то ерунду и вообще, от меня ждали страшно умных выводов. — Но пребывание этих Ев на Земле в таком свете приобретает определенный смысл.

— Он всегда есть, — сказал я упрямо. Я, простите, книжки читал и мотивацию своей дичи, в общем-то, знаю. — Кто-то хочет продлить срок функционирования, кто-то бежит от работы, у кого-то мозги сорвало.

— Бесспорно. Только мотивация-то другая совсем.

— И что? Если они просто совершенные наемные убийцы — то определите, кого еще могут убить, и заприте в бункер. Это дело полиции. Мое дело — чтобы эти Евы исчезли.

Мне стремительно надоедало это все. Мало того, что новое поколение даже подыхать, как надо, не хочет, так еще теперь и политика с экономикой. Я хочу быть пешкой при большом пистолете и просто получать свои деньги. Ну будут эти теневые дяди, сговорившись, лупить с ООН три цены за свою продукцию — что с того? Тройной налог, тройная премия за беглеца.

И кашлял я на геополитику.

— Два крупных игрока, — сказал вдруг Кадзи в пространство. — «Ньюронетикс» и «Гехирн Прогресс Текнологи». Плюс десяток шакалов помельче. И удравший на свободу взвод последней версии Евангелионов, которые убивают знающих граждан.

Как по мне, это были не посылки к какому-то феноменальному озарению, а хрень чистой воды. Посему я терпеливо молчал и от всей души надеялся, что выгляжу при этом не слишком нагло. К тому же, мне хотелось спать: возбуждение, вызванное неожиданными полномочиями, уже схлынуло.

— Понятно, — протянула Кацураги. — Тогда поступим проще. Смотри. Есть гипотетический сговор, есть синтетические киллеры. Ты на этих киллеров охотишься.

Ну, это ясно — мне расширенные полномочия для того и дали, за это и повышенную премию получу.

— Хотите сказать, что мне не дадут на них охотиться? — уточнил я на всякий случай. — Какой-нибудь несчастный случай?

— Ну, это само собой, хотя наглеть они не станут, — сказал Кадзи, изучая потолок. — Ты теперь в очень крупной игре. Но подумай вот о чем: Фуюцки руками синтетиков убили в колонии, тут все вроде чисто. А вот зачем рисковать и устраивать побег Евам, если можно на Земле нанять ничего не подозревающих исполнителей и тихо застрелить всех нужных — то есть, ненужных — фигурантов?

Да, тупею. Не иначе как от избытка впечатлений я увлекся собственной, блэйд-раннерской, значимостью и совсем упустил из виду простой факт: Евангелионы являлись излишеством в выстроенной схеме. Правда, тут есть один нюанс — а существует ли схема? Потому как если она существует, то…

— Скажите, Кадзи-сан, вы предполагаете, что устранение неугодных — это только часть задания?

— Вроде того. Извини, как ты понимаешь, подробностей не знаю. Как раз на твою помощь и уповаю.

— Кого еще могут убрать?

— Меня. Кацураги. Еще около тысячи человек. Теперь и тебя тоже.

«Неслабо так», — решил я, пытаясь понять, шутит ли небритый тактик. Тот спокойно курил и всем видом демонстрировал, что ждет от меня дальнейших милых глупостей.

— Тут какой-то подвох еще, — сказал я, мысленно пририсовывая себе маску идиота. — Они же не рвутся убивать всех…

— Естественно, старлей, — Кацураги потерла глаза обеими руками, нажала на отбой ожившего видеофона и снова посмотрела на меня. — У всех жертв разный уровень допуска, разные кусочки мозаики. И понять, что же именно такого особенного они знали — не выйдет.

Итак, резюмируем: во-первых, я попал в большую, скажем пока мягко, игру. Во-вторых, я охочусь не за беглецами, а — теперь уже точно — за киллерами, и это в корне меняет тактику моей работы. Вдобавок, придется постоянно делать поправку на пока еще неясный фактор — то ли они учатся адаптироваться, то ли их «ведут» и испытывают, то ли еще что. В-третьих, мне надо форсировать общение с Аянами — надо понять возможности мышления «ноль-ноль». В-четвертых, можно забыть об обращениях за помощью в центры по разработке Ев: по критическим пунктам мне сольют, в лучшем случае, полуправду.

Я поднял глаза и увидел одобрение на лицах начальства. Не иначе, очень уж выразительно у меня на физиономии отразился мыслительный процесс. Впрочем, выводами я сам доволен, так что — плевать.

— Прошу прощения, это все? — спросил я. Не то чтобы руки чесались взяться за дело, но интерес появился, и даже пошли кое-какие дельные идеи, с чего начать. Вот, например…

— Нет. Еще ты получаешь напарника.

Я посмотрел на Кацураги, ожидая продолжения в духе «ха-ха, попался, попался».

— С чего это вдруг? — полюбопытствовал я, поняв, что ничего подобного не дождусь. — Я получу в два раз больше денег, чтобы потом их делить на двоих? Обижаете.

— Вы оба получите двойное вознаграждение, — сказал Кадзи, улыбаясь. — Руководство СКЕ, конечно, не в восторге, но я их убедил. А вообще, приятно, что вы отреагировали одинаково. Сработаетесь.

Это кто еще мог отреагировать так же, как и я? Такагаса, что ли? И что именно значит — как я? Ведь собственно деньги — вопрос второй, и Кадзи с Кацураги вряд ли восприняли это мое заявление всерьез. Значит, моему напарнику тоже не хочется быть напарником, и он тоже просто прикрылся меркантильщиной. Забавно.

— Держи досье, — сказала Кацураги и щелкнула по клавишам своего компьютера, на что у меня в кармане тут же отозвался мобильник, принимая входящую передачу. — И проваливай в стратопорт.

— Еще и встречать? — ядовито спросил я. — А эту командировку мне оплатят?

— Ты жадный паразит, Икари, — сказала капитан, а Кадзи только захохотал. — Как-никак, гость нашей страны. Уж прояви вежливость — вам еще работать вместе.

— Понял, — сказал я. — Номера забронировали? Или мне этим тоже заняться?

— Все уже сделано, файлы изучишь по пути, — Кацураги махнула мне рукой, дескать, выметайся. — И смотри, чтобы без инцидентов. Да, кстати, если что, то от вахт и дежурств ты теперь официально освобожден. Можешь идти.

Это называется: «подсластила пилюлю». Ладно, мы не гордые. А если разобраться, то очень даже довольные. Я поклонился Кадзи, капитану и вышел, на ходу вытаскивая из кармана телефон. Любопытно, кто же этот счастливчик, который будет работать со мной.

«Старший лейтенант А. Сорью Лэнгли. Информация „хай-сек“», — прочитал я на экране. Эдакая странная фамилия, вот уже дитя глобализации, подумалось мне, а потом я прокрутил страничку вниз и увидел фото. Во-первых, рыжие волосы. Во-вторых — голубые глаза. В третьих, черт возьми, это девушка! Меня кто-то окликнул, но я шел по коридору, лихорадочно листая послужной список вниз, и что я там хотел найти — не знаю. Наверное, просто был невозможно удивлен: блэйд раннер — и девушка. Такая девушка. Нет, конечно, есть Кацураги, но то Кацураги, а это какая-то рыжая немка с обалденными глазами.

С этой глубокой мыслью я покинул управление.

Уже в ховеркаре я сообразил, что начальство не удосужилось пояснить, зачем нам выписывают столь миловидную тяжелую артиллерию из Европы. В целом, послужной список давал некоторые ответы — за восемь лет ни одного взыскания, сплошь награды и благодарности, а счет устраненных Ев неприятно близок к моему. Ехидную мыслишку о том, что девочка просто кому-то слишком нравится, я отмел напрочь: блэйд раннеры — это не та работа, где можно выслужиться подтянутой попкой и разными неуставными умениями. Я запустил автопилот и принялся копаться в персональном досье уже предметно, так что оповещение о прибытии в стратопорт застало меня уже за некоторыми выводами.

Сирота, наследница немаленького состояния, профессиональная спортсменка (там какие-то заоблачные показатели по бегу и пятиборью) попала в инцидент с участием Ев, — подробностей не указано, — после чего плюнула на все и пошла в ликвидаторы. И еще странный пробел в биографии: год выпал или около того.

Я сунул мобильник в карман, вышел и завертел головой: забитая парковка стратопорта была полностью накрыта низким силовым щитом, а само здание — угрюмый двухэтажный блок на краю огромной посадочной площадки — ярко светилось прожекторами, разгоняющими густую мглу. По щиту расплывались и шипели капли отравленного дождя, приятный женский голос, объявляющий рейсы, звучал еще смазано, а я лавировал неспешно между машинами и думал о новом повороте в своей жизни. Не о рыжей Сорью — что о ней думать, увижу скоро — а именно о повороте. Так всегда бывает, когда смиряешься с тем, что плывешь по течению, что в жизни нет высших предназначений и целей. В таком бесцельном существовании самое интересное — это именно повороты. Хорошо, наверное, быть Евой — четко знаешь, для чего ты существуешь, у тебя есть функционал, есть четкое знание, когда ты умрешь. Это здорово — и это невыносимо скучно. Быть человеком тревожнее: ничего не знаешь, ни к чему не готов, кроме поворота, и когда к тебе придут подводить итоги жизни, ты, наверное, подумаешь что-то вроде: «Как? Это все, да?».

Я махнул значком на входе, поехал эскалатором в приемный терминал, и когда был уже на полпути к нему, объявили посадку машины из Люцерна. Вокруг все было ярким и красивым, светлым от ярких реклам, стратопорт лез в глаза, выпрашивал внимания, как надоедливый невоспитанный ребенок, а еще тут были суетливые толпы людей — пассажиров, встречающих, провожающих, рекламщиков, служащих… Попросту говоря, имелось все, чтобы мне хотелось отсюда сбежать.

Я вывинтился из людского потока, подошел к обзорному окну — и как раз вовремя. Серо-багровое небо над летным полем подсветилось алым, и прожекторы-ориентиры третьей площадки уставились в тучи, намечая гостю траекторию посадки. Там, неслышная за толстенным стеклом, бушевала настоящая буря, становился все громче рев посадочных двигателей. Яркая молния хлестнула тучи — и снова, и снова, но сам стратоплан все не показывался, только его отрыжки сейчас бесновались над щитом, еще пока накрывающим поле. Я когда-то слышал это все — даже сквозь беруши, сквозь наушники. Ливень раскаленными лентами наотмашь хлестал меня по лицу, кожа уже горела, а я бежал, несся по летному полю, а эта тварь отшвырнула заложника и прыгнула, пытаясь ухватиться за опору взлетающего гиганта. Парень катился под струями воды прямо под двигатели, а я видел только узкую спину синтетика, его вытянутые в прыжке руки. Я тогда попал, и хоть заложника сожгло струей ионизированного газа из сопла, я уничтожил Еву — впервые смог заставить себя не спасать человека, а устранить цель. Конечно, психологи мне объяснили, что я предотвратил еще большие жертвы, и я даже им поверил.

— Простите, у нас запрещено курить.

Я обернулся и встретился взглядом с обеспокоенным охранником, посмотрел на свои руки и обнаружил, что левая судорожно сжимает зажигалку, а в правой у меня сигарета.

— Прошу прощения.

Служащий расслабился и отошел, не говоря ни слова, а я бросил взгляд за окно — там остывала воткнутая в поле сигара на трех опорах. Я пропустил и снятие щита, и посадку — впору принимать успокоительное. Вспомнилось, как я вчера ночью рассуждал о слабых разбитых костях, о нежелании жить на пенсии. «Не о том беспокоишься, слабак. Тебя в дурку раньше сдадут».

Однако, самобичевание самобичеванием, а курить очень хочется. Я посмотрел на часы — еще две-три минуты до начала высадки пассажиров — и подошел к киоску неподалеку, где продавали всякую ерунду, крайне нужную в дороге, а также все то, что командированные забывают купить друзьям-родственникам-знакомым-коллегам. Сувениры и магнитики, в смысле. Ни карманный маджонг, ни брелоки меня не интересовали, а вот леденец на палочке пришелся весьма кстати. Я сунул эту пакость в рот, подумал и купил еще один: вообще-то, Сорью должна проходить таможню отдельно и в первую очередь, но кто знает, на сколько это затянется. Я посмотрел на свое отражение в зеркальном полу, погонял между губами палочку вправо-влево и пошел выслеживать цель.

В очереди на особом пропускном терминале Сорью оказалась номером первым — и я почему-то не был этим удивлен. Она помахала какими-то документами перед носом у таможенника и вышла в зал, вертя огненно-рыжей головой. Старший лейтенант Берлинского управления имела расстегнутый тяжелый дождевик, больше напоминающий плащ, красную куртку под ним и что-то вроде дико непрактичного черного мини, а уж ножки… Я убедил себя, что слюну сглатываю из-за приторно-сладкого леденца, и пошел ей навстречу. Сорью, по видимому, меня тоже опознала (надеюсь, ей дали досье с нормальным фото?) и остановилась, ожидая, пока я соизволю пасть ниц к ножкам.

На подходе выяснилось еще несколько деталей: во-первых, девушка была в прескверном расположении духа, во-вторых, она с остервенением грызла леденец — такой же, как и у меня — и несчастная палочка нервно вытанцовывала под вздернутым носиком оперативника. Я невольно улыбнулся, заметил, что голубые глаза зафиксировали мой собственный заменитель сигареты, и так мы и встретились — двое блэйд раннеров, которым курить нельзя, у которых противное настроение и сильные предубеждения против совместной работы.

— Икари Синдзи, Токийское управление.

— Вижу, — Сорью улыбнулась и вытащила изо рта леденец. — Сорью Аска Лэнгли, Берлинское управление.

«Гм. Хороший японский». Девушка слегка раскатывала «р» на немецкий манер, не слишком внятно интонировала, но говорила очень мягко и четко.

— Раз уж мы обменялись этой очевидной чушью, — мило улыбаясь, продолжила она, — то давай знакомиться по-человечески. Меня зовут Аска, и я тут по приглашению СКЕ ООН. Понимаешь, что это означает?

Однако, какой тяжелый характер.

— Понимаю, — сказал я и улыбнулся так же вежливо. — Это означает, что кризис у нас, а не у вас.

— А еще — вы не справляетесь.

С трудом удержавшись от невежливого раздраженного стона, я поклонился. Девушке хочется быть главной — пусть будет. Пока что. Мне, конечно, в корне не нравится такое хамство с первых же слов, но да пребудет в веках старая добрая японская вежливость. Пикироваться посреди зала с красивой коллегой — явный моветон, для этого еще будет много совместной работы. И ей вовсе необязательно сразу узнавать, что я редкостный хам.

Поднял самооценку, нечего сказать.

— Прошу, к выходу — это туда, Сорью-сан.

— «Аска», я же попросила. Тебя, надеюсь, можно называть Синдзи?

— Разумеется.

Чемодан перекочевал ко мне в руку, а Сорью, на ходу застегивая свой полу-дождевик, полу-плащ, пошла вперед. Я двигался слегка позади и слева и размышлял. Интересно, с чего бы это оперативник с таким послужным списком ведет себя, как школьница-хулиганка? Я, конечно, тоже не подарок, но первому встречному стараюсь не дерзить, особенно если нам еще работать вместе. Неужели настолько отличаются культуры? Пока я размышлял о пробелах в своем образовании и прорехах в воспитании Сорью, мы вышли на парковку, где рыжая с наслаждением вышвырнула прилично изгрызенный леденец, полезла в карман и достала сигареты.

— Так, жизнь налаживается, — доверительно сообщила она, изучая тоскливые окрестности стратопорта поверх тлеющей сигареты.

Я, затягиваясь сам дымной отравой, ее мнение разделял, но поддерживать вслух не спешил. Нас обходили спешащие люди, кто-то оборачивался с недовольными минами — мол, чего встали, проход загораживаете. Не знаю, как там Аске, а мне было все равно — я чувствовал себя героем дешевого старенького боевика: у меня есть длинноногая напарница с туманным прошлым и колючим стервозным нравом, страшно засекреченное дело планетарной важности, свой жуткий скелет в шкафу, мрачные перспективы. Хотелось еще хэппи-энд в придачу, но это уж как получится. Приложим, так сказать, все усилия.

Я покосился на слегка оттаявшую немку: у нее есть недотепа-напарник, которому страшно везет (Евы сами на убой лезут), чужая страна, совершенно забойное задание. И вот она стоит вся из себя роскошная, рыжая и красивая, под маревом щита, на котором испаряются капли, прищурившись, курит длинную сигарету и думает… Вот о чем она думает — представить не получилось. Но стояла она здорово. Хоть мы с ней и загораживали людям проход.

— Ну что, Синдзи, идем, что ли?

Аска щелчком отправила бычок в урну, промахнулась, ничуть не расстроилась и обернулась ко мне:

— Где тут твой ховеркар?

— Идем.

К моему изумлению выражать негодования или недовольство моей машиной она не стала, пощелкала бардачком и кивнула, мол, трогай. Я включил ускорители и сделал свечку. Стекло тут же залили потоки дождя, и погода жадно взялась за исстрадавшийся ховеркар, на который так долго смотрела сквозь преграду. Я пристроился в спешащий поток и взял курс на гостиницу, куда поселили Аску. Сорью все больше молчала, глядя по сторонам, и изредка интересовалась особенностями здешних правил движения, — словом, вела себя вполне прилично, а когда я включил едва слышно своего любимого тоскливого Рипдаля, она и вовсе затихла.

Так мы и ехали — сквозь дождь, сквозь огоньки машин и реклам, а по сути — сквозь город, и я чувствовал, как какие-то неуверенные ниточки тянутся между нами, словно раздумывая: а стоит ли налаживать контакт?

— Тяжелые у тебя музыкальные вкусы, Синдзи, — сказала, наконец, Аска. — Всерьез считаешь, что жизнь — дерьмо?

Оказывается, я такой несложный, прямо обидно как-то, ей-богу. Не одноклеточное все же.

— Что-то вроде. А ты что слушаешь?

Аска покосилась на меня и дернула уголком рта:

— Марши.

Я решил, что ослышался, и повернул к ней голову, а Сорью, довольная, видимо, произведенным эффектом, сцепила пальцы и потянулась:

— Чего уставился? Да, марши — немецкие, японские, русские, английские.

Я попытался представить, что должно твориться в голове у человека, который слушает марши для души, и ничего хорошего мне на ум не приходило. Видимо, лицо у меня все же выразительное, потому как Сорью мгновенно завелась.

— Да, и что? Это ритм, сила, решительность — то, с чем люди тысячи лет шли на смерть. Это музыка прогресса, Синдзи.

— Того самого прогресса, который привел нас к Последней Войне, — не удержался я. Это все же был перебор — тоже мне, милитаристка недобитая выискалась.

— И что такого? Что тут такого, Синдзи? — поинтересовалась она. — Мы что, гоняем друг дружку камнями, как обещал Эйнштейн? Цивилизация уничтожена? Оглянись вокруг.

— На кислотный дождь? Или на висячий город, который стоит над зараженной землей?

— Появились АТ-поля. Появились новые строительные технологии, — жестко сказала Аска. — Развились колонии.

— Да, появилось много миров в космосе, куда люди притащили свою склонность мочить все живое.

— Это сопли, Синдзи, — фыркнула она. — Мы уничтожили этот мир и сделали себя сильнее, теперь на десятках других планет эта эволюция продолжается.

Вот это да, фанатик войны после ядерного Армагеддона. И попадает она прямиком ко мне в напарницы — просто феерическое везение. Я не успел вдоволь порадоваться такому приобретению, как Аска вдруг спокойно и тихо сказала:

— В моей семье каждое поколение кого-то убивали на войне. Сотни лет. Но если люди должны убивать друг друга, чтобы стать сильнее — оно того стоит.

«Кого убеждаем, рыжая? Меня или себя?»

— Странно, как ты с такими убеждениями уничтожаешь Ев — это же вершина прогресса и все такое.

Я сообразил, что Аска не отреагировала, и снова к ней обернулся. И наткнулся на взгляд, целиком состоящий из концентрированной ненависти, и я повис на этом взгляде, как повисают приколотые к стене копьем.

— Странный вопрос, — тяжело сказала Аска. — Потому что это худшее, что создал человек.

Так ставят в разговоре точку, и намеки подобной толщины я вроде пока понимаю. Однако же, моя рыжая партнерша становится еще интереснее. Я не люблю, когда в работу мешают личное — а не надо быть душевидцем, чтобы понять, что оно тут есть. Мой опыт подсказывает, что в нашем деле это приводит к ужасным последствиям. Да, есть идейные, есть те же «линчеватели», некоторых спонсируют крупные магнаты, но такие долго не держатся в деле, и я лично склонен поэтично считать, что их убивают даже не Евы — их убивает собственная ненависть к Евам. Когда ты мстишь или там просто искренне ненавидишь свою мишень, ты целишься в какой-то идеальный объект своей ненависти, не раздумывая, а что же на самом деле там, на том конце траектории пули. Но мишень меняется из раза в раз, а чувства — нет, и рано или поздно это становится очень, очень скверной помехой, но когда ты понимаешь, что был неправ, твоя ненависть уже сделала свое дело. Но Аска то ли была исключением, то ли стоило сказать: «пока что была исключением».

Словом, до номера мы дошли в полном молчании. Она кивнула мне и остановилась в дверях, а я смотрел из-за ее плеча: хороший у нее номер, на вид — так даже получше моей квартиры. Волосы Аски пахли табаком, уставшей девушкой и какими-то тонкими духами.

— До завтра, Синдзи, — прохладно сказала она. — Я перезвоню вашей Кацураги сама.

— До завтра. Устраивайся тут.

Дверь закрылась за Аской, и я пошел по коридору, размышляя. Она привлекательная — грудь на отлично, ноги стройные, — это идет в плюс. У нее очень напрягающие меня взгляды на жизнь. И это, как ни странно, тоже мне нравится, хотя бы потому, что не буду рассуждать, какая она клевая, и как было бы здорово с ней сходить на свидание. А еще она стерва с мрачным прошлым.

«Да у меня просто идеальная напарница», — решил я, уже выводя ховеркар с парковки отеля.

Итак. Надо сделать пару звонков полезным людям, и можно отправляться домой — общаться с моей личной Евой. Я уже привычно поймал себя на мысли, что мне интересно, как она там, расстроился и погрузился в деловые вопросы.

День закончился, как и начался, то есть быстро и внезапно. Я открыл дверь квартиры и прислушался: было темно и тихо, как мы и условились с Аянами, но в комнате шумели кулеры компьютера. Разувшись, я вошел и обнаружил силуэт Евы у монитора. Первая мысль носила привычный характер: она сломала пароли и шлет все мои файлы делягам из «Ньюронетикс».

— Добрый вечер, Икари.

Я помотал головой: на экране был текст Кэндзи Маруямы — моя соседка проводила время за чтением.

— Привет, Аянами. Что это у тебя тут?

— «В небе снова радуга». Это новелла.

— Вижу. А зачем ты ее читаешь?

Пауза — и престранная. Жаль, я не додумался сначала включить свет, а уже потом задавать свои иезуитские вопросы.

— Я еще не читала это произведение.

О да, исчерпывающе. Стремление к самосовершенствованию — одна из направляющих функций у синтетиков, но ее предметное поле, насколько я помню, не включает художественной литературы, Евы попросту игнорируют такие тексты. Я пошел к выключателю — все же лучше ее видеть.

— И как, нравится?

Я включил свет и обернулся. На Аянами по-прежнему был мой халат, и я некстати подумал, что неплохо бы ее переодеть и что она под халатом без белья.

— Я поняла не все. Эти впечатления новые для меня, в них много неясных образов и ассоциаций.

«Еще бы. Удивительно, что ты вообще там что-то поняла». Синтетика, конечно, можно приучить к образному мышлению, и метафорические формулировки давно вошли в тест Войта-Кампфа, но на повестке дня всегда встает вопрос: «а зачем?» В лабораторных и исследовательских целях — круто, ведь можно даже статью тиснуть в научный журнал, а на практике? Я вспомнил, что призывы и детей не учить литературе звучали с постановкой вопроса: «а зачем?» — и понял, что меня заносит не в тот край. В который раз уже допрос Аянами превратился в умные размышления о судьбах человечестве.

«Что-то я устал», — решил я и заметил, что Рей внимательно на меня смотрит.

— Аянами? — «Забавно, неужели я различаю, когда она хочет о чем-то спросить?»

— Я убирала в кладовке…

«Копалась в твоих вещах», — перевела паранойя.

— …и обнаружила там скрипку. Вы играете?

Скрипка. Мне наняли учителя, я ходил на занятия, но слушать мальчика никто не хотел: то нет никого, то заняты все, то устали. Я играл только огромному пустому дому, и мне это когда-то приносило болезненное удовольствие — ни души вокруг, много традиционных японских вещей, и мелодия скрипки, что скользит из-под смычка. Мне всегда нравились именно те звуки и фразы, которые оставляли впечатление скольжения.

— Да, я играл когда-то. А где она?

— Я оставила ее на месте.

Я уже встал было, а потом сообразил, что мне пришла в голову идея вспоминать свое мастерство перед синтетиком. Которая эту всю «скользящую» хрень раскладывает на составляющие звуки и анализирует как гребаное уравнение.

А еще — если бы Аянами мне не напомнила, я бы даже не знал, что у меня до сих пор есть скрипка.

— Гм. Ладно, идем ужинать.

— Да.

— И это… Ты переоденься, что ли.

— Переодеться?

Во-первых, что это я ляпнул, а во-вторых, проклятье, я что, краснею? Тебе сколько лет, милый, а?

— Да, переоденься, — сказал я твердо. — Халат — это не очень удобно.

— Хорошо. Что я могу одеть?

А ведь это интересно. Что если вернуть ей вопрос чуть по-другому?

— Что бы ты сама выбрала?

Аянами остановилась у стола, внимательно меня изучая, и не спешила садиться. Я с делано беззаботным видом открыл холодильник, но, в свою очередь, глаз с нее тоже не спускал. Интересно же, каков будет осмысленный выбор. Однозначно не «все равно».

— У вас нет такой одежды.

«Ах даже так?»

— Хорошо. Я могу заказать. Что именно ты хочешь?

— Что-нибудь по размеру, удобное и мягкое.

Убиться можно, эта Ева сведет меня с ума. Она назвала не модель, не цвет, не фасон — она назвала как критерии свои ощущения, личные, черт побери, ощущения. Мне определенно стоит отлучить Аянами от литературы, если я не хочу прочно поехать крышей.

— Хорошо, — сказал я. «Круто быть блэйд раннером — хоть какая-то выдержка есть». — Поедим, и будешь выбирать по каталогу.

— Спасибо.

Красноглазка сидела над пустой тарелкой и безропотно ждала, пока я разгружу возмущенную невниманием микроволновку. «Это худшее, что создал человек», — вспомнил я, глядя на Аянами. Сложно сказать, чего мне хотелось больше: до хрипа спорить с этой мыслью или подписаться под ней сто пятьдесят раз.

А с утра запретили движение — и запретили полностью. Еще отключили подачу энергии на все гражданские сети, кроме систем жизнеобеспечения: Токио-3 погрузился в бурю. Жалкие штормовые потуги ранней зимы, наконец, вылились во что-то стоящее, и город замер, город бросил все силы на щиты, а я сидел теперь, запертый в черной квартире, глядя в грохочущую мглу за окном. Я всегда ненавидел эти бури, которые мучают нас, маленьких социальных животных из огромного города-муравейника — мучают бездействием. Ведь благодаря стихии каждый вновь может почувствовать себя по-настоящему одиноким, жалким пещерным человеком. Заложником собственного одиночества.

Аске вот, наверное, было безумно хреново: сорвалась с насиженного места, тряслась в стратосфере над горелой Евразией, а в комплект ко всем прочим прелестям переезда получила меня в напарники. И теперь первый же ее рабочий день начинается с безумия природы и пустого номера в гостинице — без света, без связи. Она бесится наедине с собой, уже три раза почистила свое оружие при свете фонарика, и вокруг темно, свистит кондиционер, а снаружи, сотрясая километровые башни, гремит мгла. Та же самая, в которую сейчас вглядываюсь я.

Сегодня я был по-настоящему рад тому, что за моей спиной в темноте есть что-то еще, помимо мрака пустой квартиры, помимо оголенного бурей одиночества. Слабое отражение подсвеченного лица лежало на окне: моя соседка сидела на диване и читала электронную книгу. И я, глядя на тонкие черты, впервые не заморачивался на тему: «Как бы еще проверить Рей Аянами?»

— Вы что-то хотели спросить?

О, оказывается, я не просто обернулся, а уже довольно долго смотрю на нее.

— Да, Аянами. Что ты читаешь?

— Том Стоппард, «Розенкранц и Гильденстерн мертвы».

«В упор не помню, чтобы у меня была эта книга».

— А о чем это?

Аянами смотрела на меня и все не торопилась отвечать, а я разглядывал ее, подзабыв о вопросе. Еву было видно только благодаря слабому свечению экранчика, и видно было только лицо — бледное, задумчивое, страшноватое, с огромными темными глазами, цвет которых неразличим в этой темноте.

— Вряд ли вы ждете, что я перескажу сюжет. Почему вы задали этот вопрос?

А мне нравится эта логика, решил я.

— Гм, и впрямь, не жду. К тому же там, кажется, нет никакого сюжета. Просто хочу поговорить с тобой.

— О книге?

— Да нет же, — сказал я, ощущая досаду. Зря я это затеял: ощущения безыскусного уюта на двоих, комфорта в темноте бури стремительно таяло. — Просто поговорить. Знаешь, ни о чем, просто чтобы говорить.

— Вам скучно?

Я вздохнул. Она очень четко и точно задает вопросы — сразу и по сути проблемы.

— Немного.

Мы оба помолчали. Аянами опустила «читалку» на колени, и теперь я видел только белые кисти рук, обрамленные тяжелой мягкой тканью. Было что-то в этом зрелище, определенно — было.

— Хотите поговорить о моей сущности?

— Нет. Слушай, Аянами… А как тебе вообще живется у меня?

Ты идиот, Синдзи. Если тебе аж так одиноко и тоскливо без работы, интернета и телика, просто обними ее. Для начала.

— Мне уютно здесь.

— Уютно? Здесь?

Я попытался представить скрытую в темноте квартиру — крохотное убожество, да еще и захламленное вдобавок. Что тут может понравиться такому существу, как Рей? Выловив за хвост последнюю мысль, я изучил ее со всех сторон и запутался окончательно. Мне интересно с ней поболтать, даже не изучая. Вот так.

Соседка или Ева? Странный вопрос.

— Да, мне здесь уютно.

— Но почему?

— Я не чувствую себя связанной.

Ах, вот оно что. Я стоял и улыбался своим мыслям: я с ней тоже не чувствовал себя связанным — предрассудками, ограничениями, условностями и прочими неизбежными спутниками общения с девушками. Она не лукавит, не вкладывает по пять смыслов в одну фразу, не ждет, что ты отреагируешь именно на нужный ей смысл, не ссорится с тобой в твое отсутствие. Такая не разочаруется только потому, что ты не можешь стать ее мечтой.

«Черт, дружище, так твоя идеальная девушка, выходит, — Ева…»

Меня передернуло от этой мысли, и словно откликом на озарение грянул особенно сильный удар бури, и весь огромный модуль, от стоп до вершины, отозвался протяжным стоном. Этот город однажды не выдержит, однажды не выдержишь ты. А раз так — то какая разница?

Тебе нравится с ней разговаривать? Да. Она не человек? Снова да. Ты извращенец? А вот тут надо разобраться — но потом. Обязательно разберусь, вот даже зарубку ставлю себе на память: «Узнать, почему меня тянет не просто к ее телу, а к ней самой».

А пока что у нас на повестке дня буря, темнота и изоляция.

И все труднее просто так стоять у подоконника. И все менее понятно, зачем там стоять.

— Ты мне помогаешь, Аянами. По дому. Это не обязанность?

— Да, помогаю. Потому что это правильно.

— Правильно для кого?

Она помолчала. А я вновь прикусил себе язык, остановившись на полпути к дивану. Ну что ж я делаю-то? Неужели нельзя просто получить несколько секунд нормального общения?

— И для человека тоже.

Вот оно как. «И для человека тоже».

— Аянами… Ты ведь сбежала из-за той фразы?

— Я не знаю. Возможно.

— Но я ведь сказал тогда сгоряча, просто потому что…

«Почему?! Давай, скажи ей! Ты ведь просто хотел побольнее пнуть этого сукина сына!»

— Я понимаю.

Ну, вот и все. Я смотрел на ее едва видный силуэт и на ладони, которые чуть заметно сжимают одна другую — сильнее, чем надо, если они просто покоятся на коленях. И невозможно сильно для Евангелиона. Она бежала не для того, чтобы стать человеком, как поначалу показалось мне.

Она сбежала, чтобы им быть.

Семантика — моя любимая игровая площадка, тут столько игрушек. «Быть» и «стать» — очень красивые куклы, они такие разные в тех мыслях, которые сейчас бились у меня в голове. «Стать человеком» — это прыгнуть в небытие, новое и незнакомое, прыгнуть и сорваться в бездну, едва успев заметить манящий край во мгле. «Быть человеком» — это слепо, наобум побежать за единственным призрачным лучиком, за одинокой сволочью, которая ляпнула гадость, которая просто развлекалась и мстила. Побежать, зная, что сказанное было ерундой.

«Где же ты перешла этот барьер?»

Разум, который так долго водил меня за нос, пораженно молчал. Безо всякой имплантации ложной памяти Аянами перешагнула предел, казавшийся непреодолимым, барьер, за которым синтетик теряет разницу между «изображаю» и «ощущаю». И то, что я считал критической ошибкой Евы — срывом, замыканием — оказалось жестом отчаяния…

«Чьего отчаяния? Человеческого? Получеловеческого? Отец, что ты создал? Что ты, сука такая, создал?»

Это все были очень глупые вопросы — хотя бы потому, что ответ сидел передо мной, и хоть как этот ответ определи, легче ни мне, ни ей не станет. А вот главный вопрос звучал наивно и всеобъемлюще:

«Что мне теперь с этим всем делать?»

— Слушай, Аянами… Тут такое дело. Хочешь, посмотрим старые фотографии?

Да, проблему всегда проще решить языком, чем мозгами — если ее заговорить, то она, может, состарится и подохнет. А если кормить ее вкусным серым веществом… Восторгаясь собственной мудростью и стараясь поменьше рефлексировать, я на ощупь двинулся в кладовку: там и фонарик есть, и альбом мой. И вернулся я в комнату уже поспокойнее — с синяком под коленкой, лучом света и толстой книгой в обложке, пахнущей старым пластиком.

Аянами сдвинулась, и теперь сидела в уголке дивана, поджав ноги под себя. Я устроился рядом и положил альбом так, чтобы он лег на ее колени.

— Это мой выпускной альбом, — объяснил я, указывая на герб академии. — По-моему, единственная подборка фото, которая у меня не в оцифровке.

Я покосился на нее: Аянами с безразличным видом изучала первую страницу, где была изображена, по традиции, сразу вся толпа — при параде, наградах, а кое-кто в первом ряду даже с лейтенантскими погонами. Все были радостны, напряжены и растеряны — а я жался в углу, исподлобья глядя сквозь объектив фотографа на ожидающую меня взрослую жизнь. Самый недовольный и угрюмый из всех лейтенантов получил в комплект к лычкам еще и красивую девушку, через три часа они лишат друг друга девственности и завертятся в огромном мире.

— Вы были расстроены чем-то?

— Не совсем.

Я улыбнулся. Черт, как же сложно объяснить Аянами свои тогдашние ощущения — и то, что она синтетик, тут вовсе не при чем. Просто я был больной идиот, который считал высшие оценки, любовь и самое распрекрасное место по распределению поводами для депрессии и самокопаний. Как ей объяснить, что я не заслужил всего этого? Что я просто смирился с этим и жил, как жил? Что я мечтал о девчонке и не делал ни шагу навстречу, потому что мечтать всегда удобнее, чем пробовать? Что я учился замечательно, но каждую сессию заваливал ровно один экзамен, чтобы за меня платил отец, а не фонды? Что я в тире всегда нарочно промахивался минимум один раз — лишь бы не признали лучшим?.. Лишь бы жить в тени своих проблем.

«Одним дерьмом отвлечься от другого дерьма — это ты круто придумал. Просто, идиот, покажи ей фотографии!»

— Тогда почему у вас такое выражение лица?

— Хм. Ну, я перед вручением диплома просто забыл отгладить воротничок, и настроение испортилсь.

— Я имела в виду, почему у вас сейчас такое выражение лица?

«Ах ты ж черт».

— Ты в этом смысле?.. Да вот что-то нахлынули воспоминания.

Она кивнула и прекратила изучать мой профиль с очень возбуждающего расстояния.

— Так, ну тут скучно, — сказал я и пролистнул пару страниц. — Это фотки из общежития, это — со стрельбища. А, вот, смотри, тут нас на Луну возили.

Это была очень странная экскурсия, не помню, кто нам вообще выбил разрешение. Тогаса толкнул меня на Майю, и камера запечатлела этот момент — смущенная девушка, мои лапища вокруг ее талии, и все это в полной невесомости. По-моему, наше первое объятие. Ну да, вон какие рожи у обоих. А это — в кафетерии на «Рубиконе», замечательные там пончики делали. Мой сосед по комнате довольно ржет, он что-то отмочил, по-любому что-то извращенное — других шуток он не знал, и девчонки на фото вокруг аж помидорные от речей этого пошляка. Его не называли иначе, чем «Бака-хентай», хотя все мы тогда были извращенцы, кто больше, кто меньше.

Убили его три года назад на «Мицрахе».

— Это вы?

— Ага.

Тут у нас тир, или же «пыточная». Жуткое место, где нас натаскивали на Ев в специальном голо-симуляторе. Я — в полумаске, экзоскелете, с ранцем боекомплекта — недовольно смотрел из-за плеча на фотографа.

Это все Майя. Если бы не она, я бы вообще не стал заказывать этот альбом, и уж тем более собирать сюда все эти свои постные рожи.

— Здесь нет фотографии.

«Ага, знаю». Это было фото моей первой девушки. Девушки, которой надоело ждать, пока я сам к ней шагну, которая все сделала сама.

— Тут была Майя, младший лейтенант и наша староста. Моя девушка, — добавил я. — Фотку я вынул и носил в портмоне.

Аянами изучала пустое место, соседние фото, а потом спросила:

— С ней что-то случилось?

— Что?

— Прошу прощения. Вы говорите таким тоном, что…

Я засмеялся и повернулся к ней:

— Нет, с ней все нормально. Просто для такого тона иногда достаточно расстаться.

— Почему вы расстались?

Хороший вопрос. Наверное, потому что она считала, будто может сделать меня лучше — облегчить все эти мои комплексы неполноценности. Потому что она пыталась дать мне цель: купить искусственного песика, выбить нам лучшую квартиру, достать билеты на концерт. Потому что она ковала из меня свою мечту. Потому что она, черт возьми, хотела, чтобы меня не стало, а вместо меня был кто-то другой — с моими глазами, с моей задницей, погонами и глазомером.

— Я просто был мудаком.

— Почему?

— Родили такого. Впрочем, ты знакома с моим папочкой.

Рей кивнула и не сказала ничего, а я даже пожалел, что об этом упомянул.

Тревожный грохот за окном не стихал, время подбиралось к полудню, а буря все не отступала. Климатические войска уже наверняка рванули над океаном пять-шесть N2 бомб, и скоро ветер изменит направление, но пока его клыки еще намертво впивались в добычу. Я вслушивался в рев снаружи, и едва не пропустил слова Евы:

— Вы один из лучших сотрудников своего управления.

Я очень хотел направить фонарик ей в глаза, чтобы буквально выдрать оттуда подтверждение того, что мне почудилось. Впрочем, лучше спросить. Она ведь все равно ответит честно. Она ведь не Майя.

— Что ты имеешь в виду?

— Вы очень эффективный сотрудник, лучший в Тихоокеанском регионе.

А, ну да. Она наверняка разыскала обо мне все, до чего смогла дотянуться, прежде чем побежала за тем единственным, который обозвал ее человеком. Но почему мне, черт возьми, кажется, что эта фраза должна звучать иначе? Паранойя? Может, ответить на этот мнимый скрытый смысл и посмотреть, что будет?

— Да. Потому что это очень хорошо заменяет нормальные отношения. Да и жизнь в целом.

— Вы живете только работой?

А ведь это были всего лишь фотографии. Почему они стали сеансом психотерапии? Спасибо, я в курсе, что склонен к уходу от действительности и редкостно асоциален.

— Я просто живу — без цели. И этим отличаюсь от Евангелиона.

— У меня тоже нет цели.

Я прикусил себе язык. Во-первых, я ответил неуместно резко, во-вторых, Аянами и впрямь по данному критерию была человеком. Ну и стоит точно уж умолчать о том, что я только что обгадил миллионы лет поиска высшего смысла жизни.

— Ладно, это все ерунда. Смотрим дальше?

— Хорошо.

Дальше было проще: светлые и легкие фотографии — аудитории, пьянка в общежитии, поездка в Национальный парк «Фудзи», церемония награждения отличников, защита курсача по активной бронезащите. Я даже стал весел и остроумен, мне нравилось комментировать происходившее много лет назад, я, черт возьми, шутил и оригинальничал. И даже разок приукрасил свою роль — хоть там и шла речь о ночном рейде на женский этаж.

Аянами смотрела на облепленные фотографиями страницы, и вдруг как-то по-детски — пальчиком, нерешительно — коснулась одного снимка. Там был я: я обернулся в момент съемки к фотографу, и отвлекли меня от чего-то хорошего, не помню уже от чего. Но я улыбался — у меня, наверное, губы треснут сейчас, если я попытаюсь это повторить, а уж мозг так точно вскипит.

Что же это было? Я в упор не помнил этой фотографии — ни когда ее сделали, ни что я делал в тот момент. А еще это, наверное, была единственная фотка, на которой я искренен. И даже, кажется, счастлив. Так, словно это совсем не я.

Скосив глаза, я увидел, что Ева все с тем же лицом — лицом бесстрастного сфинкса смотрит на снимок, держа тонкий палец над ним, и что-то с ней не так. Как минимум то, что она не реагирует на мой взгляд, словно вообще ничего, кроме этой фотографии не видит. Я смотрел на этот выточенный во мраке профиль, на котором лежала густая тень, и понимал: отдам годы и годы своей тупой жизни за возможность заглянуть сейчас в ее почти совершенную голову.

Свет вспыхнул сразу и везде, и я запоздало понял, что за окном уже тихо, и что там разгорается — пока еще плохонько и медленно — рекламный щит. Город пережил еще одну бурю, и видеофон на моем столе тут же взорвался.

Я тряхнул головой и вскочил, смещая камеру так, чтобы диван не попал в поле зрения.

— Здесь.

— Синдзи? Уф, ну наконец ваши долбанные службы изволили заняться связью.

— И я тебя рад видеть, Аска.

Рыжая на экране приподняла уголок губ и кивнула.

— Ага. Заберешь меня? Говорят, такси пока не летает.

— Гражданские еще час летать не будут. Хорошо. Буду… — я посмотрел на часы. — Через пятнадцать минут.

— Gut. Набери на подлете.

Экран замерцал и погас. Да, оперативка состоится в начале дня, когда бы этот самый день ни начался. Всей радости то, что я пока буду королем на уровнях — до «желтого» уровня тревоги никаких пробок, все движение только по сертификатам. Патрульные сейчас столько кредитов с нарушителей нарубят, что аж радостно за городской бюджет.

Я оглянулся и обнаружил, что Ева смотрит на меня, все еще держа на коленях раскрытый альбом.

— Все, я на работу. Давай, закину фото на место.

— Нет.

«Как-то быстро ответила. Что еще за новости?» Аянами завозилась и встала, прижимая тяжелый том к груди.

— Если можно, я посмотрю еще.

Ясно. Мог бы и догадаться.

— Конечно. Если хочешь, на диске «F» есть еще фотографии… Только в папки «01» и «02» не лазай, там… — я запутался в галстуке. — Не лазай, в общем.

— Я поняла.

Поняла она, как же.

Я снял с вешалки плащ и принялся натягивать тяжелую ткань на себя. Маска, активатор машины, плашка сертификатов. Гм, кажется, готов к свершениям. Я обернулся — Аянами стояла уже рядом, у двери, все еще сжимая альбом.

— До свидания, Икари.

— Пока.

Закрыв дверь, я улыбнулся своим мыслям: меня провожают. Мне откроют дверь. И очарование бури почему-то не торопится уходить, хотя логика и комплексы возьмут свое: я найду, как себя высмеять, как доказать, что я идиот и притом — идиот жалкий. Пока что мне тепло, и мне даже жалко эту искусственную девушку, у которой так много знаний и так мало воспоминаний. Она готова вдыхать аромат чужой жизни, прекрасно понимая, что жизнь эта — пустая и никчемная, что нет там ничего особенного, что это только фигня и фотографии.

«Зажал ей нормальное прошлое, папа?»

Виртуальный интеллект щита над парковкой аж дважды потребовал с меня сертификаты, и только потом выпустил в вымороженный воздух пустого мегаполиса. Вокруг была темная серая облицовка модулей, на которой зажигались огни — окна, системы регулирования движения, рекламные билл-борды. Я выжимал акселератор реактора, вписывая ховер в повороты, и вместе с привычной скоростью и привычными цифрами на табло штрафов возвращались многие мысли, которые напрочь выбило порывами ледяной бури.

Аянами — воплощение мечты? Да, потому что не уйдет. Никогда. Потому что не может. Она вне закона — она целиком твоя, и, что интересно, приложив усилия, ты способен привязать ее к себе, даже ее синтетическую хрупкую «душу». Ты — ее единственный мир, и можешь остаться таким навсегда. Как тебе искушение?

Да никак.

Она Ева, а ты извращенец, который просто недостоин настоящей девушки. Кстати, о настоящей.

— Алло, Аска? На выход. Транспорт подан.

— Умгу.

И сразу отбой. Я взмыл над краем парковки отеля, не заботясь об ограничителях и тут же получив еще сотню штрафа на счет. Несколько человек, пританцовывающих на холоде у своих машин, подняли головы и с завистью проследили за моими маневрами. Я опустил ховеркар на свободное место и выпрыгнул наружу.

— Вы полицейский?

Я обернулся — мужчина в летах подходил ко мне, и сразу было видно, что человек он состоятельный и не местный. Дорогой шарф, модная прическа, браслетик золотой вон — очень и очень серьезный гражданин при кейсе.

— В некотором роде. Какие-то проблемы?

— Именно. Я должен как можно быстрее попасть на важную встречу…

— Вы с ним не поедете.

Все еще охреневая от наглости деляги, я повернул голову и увидел неслышно подошедшую Аску. Вчерашнюю модницу было не узнать: тяжелая черная пайта с капюшоном, обтрепанные джинсы, кроссовки какие-то странные — профессиональные беговые, что ли. На левой перчатке был нашит ее значок блэйд раннера, а еще пайту перетягивали ремни какой-то странной кобуры, скрытой почему-то за левым плечом.

— Я? Но мне же…

Сейчас я ему вежливо все объясню, понял я, припоминая, как в таких случаях разговаривают без ругательств, но Аска меня опередила:

— Побрезгуете. Он — охотник на Ев, блэйд раннер.

Холеный господин метнул на меня быстрый взгляд, а я с готовностью достал значок. Аска тем временем бесцеремонно взяла меня под руку и с издевкой продолжила:

— Вы же проказой заразитесь у него в машине. Это как в говновозе проехаться. Хотите?

Не говоря ни слова, тот начал пятиться, не спуская с меня и Аски преглупый взгляд, замешанный на страхе, отвращении и еще какой-то хрени. Рыжая буквально прижалась к моему боку, и температура тела стремительно пошла вверх, нагло игнорируя морозный ветер.

— А еще у блэйд раннеров самый красивые девушки, — сказала Сорью, повышая голос, и неудачливый попутчик потерялся в лабиринте стоящих на приколе машин.

— Может, я сначала свожу тебя в кино? — полюбопытствовал я, чувствуя, как пальцы впиваются мне в руку.

— Придурок, мне холодно, — скрипнула немка сквозь зубы. — Бегом пошли в машину.

Я ухмыльнулся: славная какая девушка.

— Давай. Вон там регулятор кондиционера.

Аска втиснулась в сиденье и занялась настройкой климат-контроля, а я поднял ховеркар над парковкой. На уровне потихоньку оживало движение, появились служебные машины, рядом ниже вроде показался гравибус, но в целом еще было довольно просторно.

— Вот так-то.

Аска стянула маску и капюшон и улыбнулась. Кондиционер изрыгал раскаленный воздух в лицо довольно щурящейся немки.

— Кошмар, а не погоды. И часто тут такое?

— Да когда как. В начале зимы всегда так, потом просто холодно.

— А со светом?

Какой-то недоносок перестроился поперек трех рядов, сделал свечку, и прямо передо мной ушел на следующий уровень. Вечно эти камикадзе после простоя шалеют, и добро бы только сами убивались, так зачастую еще кого-то с собой забирают.

— Вот сука, — сказала Аска, прилипнув к стеклу. Я посмотрел на нее и, наконец, разглядел странную конструкцию за спиной девушки — кокон, по форме напоминающий кобуру для очень большого револьвера.

— Аска, а что это у тебя?

— Это?

Она занесла ладонь над плечом, и из кокона выдвинулась рукоятка. Я, не глядя, щелкнул по панели автопилота, а Аска тем временем скользящим движением вынула из-за спины какого-то оружейного мутанта. Почти полуметровый ствол, вентилируемая планка, пламегаситель, коллиматор… А что меня убило — так это калибр и размер барабана. А еще — у того, что по виду являлось револьвером-переростком, было выразительное легкое цевье и кибернетизированный приклад-телескоп.

— Что это за…

— «Pfeifer Waffen Feldkirch» ZRK-02.

Вот за что я люблю немецкий: как только звучит эта речь, ты, даже ни хрена не понимая, сразу чувствуешь — ерунду так не назовут. А уж если это подкреплено таким чудовищем…

— Я так и понял, Аска. А чем это стреляет и на сколько метров тебя отбрасывает отдачей?

Девушка переломила оружие и продемонстрировала донца пяти патронов, заряженных в барабан.

— Ха-ха. Меня вообще-то не с улицы подобрали. А это — шестисотый калибр.

— Какой-какой?

— «Нитро экспресс» шестьсот.

«Боже, я попал в анекдоты о сафари».

— Это которым в охотничьих баснях слона опрокидывают?

— Он самый.

Немка была поразительно невозмутима — ни оружейного фанатизма, ни желания изничтожить ненавистника больших пушек. Просто демонстрировала мне свое орудие производства. То есть, что это я — оружие уничтожения, и судя по размерам, — массового.

— Понятно. One shot — one kill? — поинтересовался я.

— No chance for heal, — сказала Аска в тон, опуская ствол себе за спину.

— Круто, не слышал такого продолжения. И сколько эта штуковина весит?

— Шесть кило в снаряженном виде.

— Внушает. Наверное, заряжать в бою долго?

— Как показывает практика, перезаряжать обычно не надо. В крайнем случае, отобьюсь, как дубиной.

Приятная улыбка Аски не оставляла сомнений, что крайнего случая не будет. Ни в жизнь.

Мы как раз подлетали к офису, а я, принимая ручное управление, соображал, как же должны работать мозги блэйд раннера, который заказывает индивидуальный ствол с кибер-наворотами и садит из него пятнадцатимиллиметровыми патронами. А еще она слушает марши. Да, психоаналитики должны за такую просто драться. Впрочем, как и за всех нас.

— Масахира, привет.

Мы вошли в приемную, и сразу же попали в центр внимания — промерзшие коллеги прикипели взглядами к моей спутнице, которая небрежно сняла капюшон и вальяжным движением навела на голове огненный бардак. Мне до жути нравится, когда красивые девушки вот так запросто относятся к своей внешности, и Аска только что получила очередной жирный плюсик в моем мысленном табеле.

— А где тут кабинет капитана Кацураги? — поинтересовалась Сорью, нарушая звонкую паузу. — Мне надо представиться начальству.

— Позвольте, но вы… — начал было наш бессменный дежурный, но Аска его оборвала, демонстрируя значок. А поскольку жетон нашит был на перчатку с тыльной стороны ладони, то Сорью показала Масахире натуральный задорный кулак.

— Старший лейтенант Сорью, Берлин. Повторить, господин дежурный специал?

Я поморщился: это было грубо. С другой стороны, я уже имел возможность убедиться, что Сорью Аска Лэнгли слов не выбирает — в конце концов, она же не японка.

— Н-нет, госпожа Сорью… Пожалуйста, вам сюда, — пробормотал расстроенный Масахира, открывая двери. — Четвертый кабинет слева.

Аска кивнула мне и исчезла, помахивая гривой. Только сейчас обнаружилось, что на спине у нее красовалась надпись «R U Sure?». Я успел мысленно ответить, что таки нет, не уверен, и тут же был окружен коллегами. Аоба, Такагаса и Винс взяли меня по всем правилам и тут же засыпали вопросами, общий смысл которых сводился к тому, почему я такой говнюк и мне так везет.

— У нее ствол шестисотого калибра, — сказал я, снял шляпу и пошел в зал для брифингов. Позади меня разрастался вакуум полного непонимания — ну и пусть себе. Идиоты.

Счастливчик, тоже мне. Видал я такое счастье.

И тут началось совещание. Кацураги представила новую сотрудницу, велела вести себя хорошо и баловаться только по делу, а Сорью все это время улыбалась так, что все, даже Такагаса, кажется, поняли: баловаться не стоит даже по делу.

— Так. Теперь по сути. В портовом районе какие-то проблемы с модулем сто пять. Макото уже выехал туда…

«А я думаю, где это очкастый…»

— Две жалобы на управление…

«И в бурю, и в шторм, и в дождь огненный. Как им не надоест, либералам хреновым?..»

Я успел изобразить вполне приятную карикатуру на Винса, и вдруг понял, что следующий профиль напоминает мне кого-то другого — о ком, я оказывается, до сих пор думаю. Я спешно заштриховал его, кляня рассеянность, и потому прослушал следующие несколько пунктов разбора. Аска тем временем скучала и разглядывала окружающих, а сами эти окружающие принимали подчеркнуто небрежные позы, претендуя на звание отчаянно крутых парней. Позеры дешевые.

— Все. Икари, Сорью. По вашему делу есть вот это — пробейте. Пара минут на сборы и знакомство с новенькой — и по делам.

Кацураги сделала всем ручкой и умелась прочь, охлопывая карманы в поисках трезвонящего мобильника. Как только дверь за ней закрылась, коллеги уставились на невозмутимую Аску. Сейчас будут позорить Токийское управление, понял я с отчаянием. Ну что за идиоты, а? Как будто они на целибате сидят.

— Мы рады знакомству, — заявил Аоба, закуривая. — Официально когда выставляетесь, старший лейтенант? Традиция, знаете ли…

— О, традиция? И что в нее входит? — поинтересовалась Сорью безо всякого энтузиазма.

— Ничего. Нет такой традиции. Это он так шутит, — сказал я.

«Может, дойдет до них после облома-то?»

— Икари у нас собственник, — пояснил Винс, улыбаясь самой мужественной своей улыбкой. — Но мы же не можем позволить, чтобы вы общались только в столь узком и ограниченном кругу.

Ограниченном, значит? Я это тебе припомню. Всенепременнейше.

— Позвольте, Сорью, вы курите?

Так, и Такагаса туда же.

— Только когда нервничаю и устала.

— О, простите в таком случае, а то мы тут надымили и не спросили…

Какая вежливость, с ума сойти. Я смотрел на своих коллег и от души огорчался. За Кацураги как-то обидно: на капитана они едва с ножами не идут за какое-нибудь сраное ограничение по патронам, а тут новенькая, — и все сразу распушились. Да, замечательная новенькая, хоть и хамка. Я прислушался: кто-то уже озвучил сакраментальный вопрос о сигаретке после секса, и теперь Аска изучала аудиторию с явным интересом — интересом ученого при виде новой колонии вируса.

— Как-то вежливо слишком предлагаете переспать, — произнесла она. — С другой стороны, вам эта информация явно не пригодится.

Я мысленно дорисовал ей еще один плюс.

— О, ну что вы, — сказал осаженный Винс. — Но если чисто теоретически…

— Чисто теоретически, курю ли я в постели, может быть интересно только вашему самому главному.

Это называется — ядерный удар в глухую полночь. Германия начинает и выигрывает.

— Главному? — спросил Такагаса, изо всех сил делая невозмутимое лицо. — Капитану Мисато Кацураги?

— Нет, с женщинами мне как-то не очень, — безмятежно сказала Аска. — Главному — это старшему лейтенанту Синдзи Икари.

Скрипя шеей, я повернулся к ней и обнаружил ободряющую ухмылку. Ага, это шуточки у нас теперь такие. Ну-ну.

— Вообще-то, главный… — начал было Аоба, но Сорью вежливо подняла руку и принялась расставлять термоядерные точки, попутно повышая тон. И вот это уже было похоже на ту хладнокровную стерву, которая вышла из стратоплана. Выяснилось, что главный — это лучший, а лучший — это ее напарник. Я с интересом выяснил критерии своего превосходства, и испытал смешанные чувства: она в первых строках же разъяснила, что ее прислали сюда и прикрепили к человеку, который не может не быть самым-самым. Просто потому что. К тому же, мой стиль — это стиль не слишком разумный, но эффективный, что мои действия в «Брэдбери-таэур» — дебилизм, но дебилизм, достойный аплодисментов. А послужной список — лучший в отделении.

Я изучал царящую вокруг выжженную пустыню, которая еще слегка дымилась после отбомбившейся немки, и снова не мог понять: вот к чему это было? У Сорью что, стиль знакомства такой? Укатывать всех до уровня моря?

— А вообще, это все теория, — любезным тоном подвела итог Аска. — С коллегами я предпочитаю не спать. К тому же, у Икари есть девушка.

Ага, это я ошибся — последняя бомба ушла-таки по мне.

— У кого? — прокашлялся Винс, и это было уже откровенным хамством.

— У старшего лейтенанта Синдзи Икари.

Надо бы похлопать глазами еще, для вящей тупости впечатления. Нет, но какой сукин сын этот Винс? Это он что, в монахи меня записал? Или в «голубцы» прямиком?

— Во-первых, предлагаю не борзеть, — сказал я. — Без намеков и все такое, хотя бы при новенькой. Во-вторых, нам всем пора по делам.

— Есть, главный, — козырнул Аоба, и сразу стало ясно, что если раньше я был просто одним из козлов, то теперь превратился во всеми нелюбимого козла. Ну, спасибо моей напарнице. Подцепив брошенный капитаном планшет, я пошел к выходу.

— Синдзи!

Аска окликнула меня аж у выхода. Эдакая довольная кошка — только сливки с носа не облизывает. Я махом поубирал все выставленные ей плюсы и выжидающе уставился на рыжую — та, похоже, ни на грамм не комплексовала.

— Куда мы?

— В университет, — я уже успел пробежаться по шапке задания, но не горел желанием делиться чем-то с ней.

— Ага, ну, поехали.

Я с интересом посмотрел, как Сорью натягивает капюшон, маску, как вежливо делает ручкой оторопевшему Масахире. Такая милашка, ей богу, так и хочется гладить по головке.

Стерва.

— Недоноски какие-то, — сообщила Аска невинным тоном, наблюдая, как я вывожу ховеркар со стоянки.

— Да, они такие.

Разговаривать с немкой мне не хотелось совсем. Вот совсем-совсем.

— Терпеть не могу этого — только появляются новые буфера в поле зрения, и сразу же начинается слюноотделение.

Я думал. О многом. И о том, что я теперь самый крутой парень в управлении, и о том, что соваться даже с мелкой просьбой теперь к парням не стоит, и о том, что наглая стерва только что озвучила мои собственные мысли.

— Слушай, Аска, — сказал я с досадой. — Вот зачем ты это сделала, а?

— Сделала что?

— Вот это все: я, мать вашу, центр вселенной, а этот Икари — он мой, и он круче вас всех, потому что…

Сорью без улыбки смотрела на меня, и ее голубые глаза были совсем не радостными.

— А что тебе с этого?

— Что мне с этого?! Да ты что, издеваешься?

— И не думаю.

Я добил координаты в автопилот, ткнул штурвал и обернулся к ней:

— Аска, видишь ли, я с этими людьми работал. И работаю. И буду работать. А ты приехала и уедешь, а я…

— А ты останешься. И как был до моего приезда одиночкой, так им и будешь.

Она отвела взгляд и смотрела в окно — на оживший промороженный город. Там осыпался иней, почти снег, таял уже на нашем уровне в горячих потоках машин. На лице у немки блуждала какая-то тоскливая полуулыбка, а вот глаза были серьезными. Убийственно прямо серьезными.

— Они тебе не ровня, а то, что ты на них оглядываешься якобы — это твоя маска. Ведь ты коллег ненавидишь в душе. Просто за то, что они делят с тобой твою работу. Я ведь права, Синдзи?

Аска могла бы и не спрашивать — уж на лице то я все отобразил. Когда тебе одним взмахом ножа вскрывают гнойник — о да, выражение лица становится красноречивым. Особенно если хирург забыл тебе сказать, что он и без тебя знает, где этот чертов гнойник.

— А у тебя и в самом деле нет девушки?

— Нет, — сказал я, грубо отбирая управление у недовольно визжащего виртуального интеллекта: машина уже выруливала на парковку Токийского университета.

— Странно.

Ну надо же, какой задумчивый тон, подумал я. Внутри все еще звенело тупое недоумение («откуда она это все обо мне знает?»), но разобрать интонации у мозга уже получалось.

— Что тебе странно?

— Мне показалось, — ответила Аска и открыла свою дверцу.

Потом выясню, что ей там показалось. Мы стояли у огромной витой башни, которая росла из крыши модуля в окружении более мелких товарок. Переходы на разных уровнях объединяли невесомые полупрозрачные здания в один комплекс, и только первый уровень университета кто-то решил стилизовать под мрачные, почти европейские сооружения — со стрельчатыми окнами, лепниной и непременными картушами с мудростями по-латыни.

Полиции у входа оказалось много, но, как и было написано в резюме от капитана, систем экспресс-биометрии тут не водилось. Значит, стоит однозначно тут потереться.

— Что делать будем? — деловито полюбопытствовала Аска, осмотрев толпы шатающихся студентов. — Какое-то мероприятие?

— Отойдем.

Я взял ее за локоть и увел на боковую аллею, усаженную искусственными кустами. На листьях минеральной пылью осел иней, на лавке неподалеку парочка что-то изучала в КПК и весело хихикала, а откуда-то из зарослей доносились томные беседы. Но в целом тут поспокойнее.

— Открытая лекция ведущего специалиста «Ньюронетикс» — доктора Рицко Акаги.

— Той самой? — Аска прекратила зябко ежиться и нахмурилась.

— Ага. Ее первое появление вне производственных зон фирмы за два года. Университет заплатил сумасшедшие деньги за ее спецкурс. Который и начнется после лекции.

— Наши синтетики должны на нее охотиться?

Я кивнул: это был правильный вопрос с вроде как очевидным ответом. Строго говоря, скорее, можно назвать причину, по которой Евы НЕ должны на нее охотиться. Как-никак, почитай, создатель искусственных людей, и уж какие с ней могут быть счеты у слетевших с нарезки «детишек» — черт поймет. Но было тут еще одно «но», и Аска вдруг щелкнула пальцами:

— А, стоп. Это не она сболтнула три года назад по поводу монополизации рынка Ев?

— Ага, — кивнул я, осматриваясь, и понизил голос. — То есть она в нашем списке потенциальных жертв.

— Ну, это если есть этот заговор.

— Точно. Если он есть. Пойдем.

— Осуществим вооруженное, так сказать, присутствие.

Полиция была не слишком довольна нашим появлением, так что Аска с явным удовольствием демонстрировала им свой кулак чуть ли не на каждом повороте. Я же скучающе озирал окрестности и понимал, что захоти сюда пробраться Ева — ее ничто не остановит: всеобщая толчея, мало охраны и огромные бреши в системах наблюдения, не иначе спудеи сами скручивают «лишние» камеры и сенсоры.

— Дерьмо тут, а не обзор, — сказала Аска, изучив лекционный зал, уже забитый слушателями. — Расходимся.

Я подумал: логика тут была, и открытые зрительские галереи на уровне второго этаже добавляли плюсов предложению Аски. Кивнув, я показал ей, где займу свое место, и пошел протискиваться в толпе. Слушатели, разинув рты, крутили головами в поисках незанятых кресел, так что маневрировать становилось все труднее. Парочки, «троечки», неизменные обалдуи с плеерами, нагловатые субкультурщики всех мастей — вузы, кроме военизированных, все на одно лицо. Это многоглазое лицо сейчас весело скалилось и пыталось сосредоточиться, тем паче, что в районе подиума показалась администрация — какие-то седовласые ученые мужи, подтянутый молодняк из управленцев…

Не то. Я встал у ниши, бесцеремонно выгнав оттуда парня с камерой. Меня напрягало все — и то, что никто не обращает внимания на меня — на меня, столь непохожего на завсегдатаев лекций и студенческих столовых. И то, что ко мне ни разу не подошла охрана с предложением предъявить и предоставить. И то, что тут чертова прорва людей в капюшонах — кенгурушках, пайтах, даже дождевики некоторые не поснимали. И то, что я бы поставил одного снайпера — Винса, например, — вон туда, а к тому входу стоило бы нагнать полицейское мясо, просто, чтобы закупорить такую брешь.

Это отчаяние — отчаяние и паника. Я вдруг остро осознал, что почти бессилен, случись тут что.

— Попрошу внимания!..

Начинается. В сторону это все. Потом сопли пожую.

Хорошо, хоть не театр, свет не гасят. Я поискал Аску и обнаружил ее на крайне удачной позиции: она перекрывала два входа сразу, могла видеть три четверти галереи надо мной и почти весь зал. Собственно, было бы глупо ожидать от лучшего европейского оперативника неумения «видеть» пространство. По сути, при наших скоростях схватки выбор стартового положения — это почти половина дела.

Почему-то хотелось надеяться, что Аска сейчас выставила мне схожую оценку.

Рыжая, на взгляд непосвященного, откровенно скучала, скрестив руки под грудью. К ней охрана уже подкатывалась, но это только потому, что кобура за спиной разве что студентам могла показаться каким-то экзотическим рюкзаком.

— …сегодняшний гость нашего университета — профессор Рицко Акаги.

Аплодисменты.

Черт побери, аплодисменты. Я провалился в этот грохот, доводя свой слух до изнеможения, — что-то было не так, что-то уже, мать его, пошло не так, какое-то лишнее движение, неправильно звучащее. Я краем глаза видел идущую по помосту невысокую блондинку — слишком яркие волосы, чтобы быть натуральными. Я видел Аску, скуку которой сдуло как ветром — рыжая крутила головой, скупо обстреливая взглядом зал. Я видел каждую черточку на лицах студентов, их руки разбегались и встречались, издавая глушащую меня дробь.

Я видел все — кроме главного.

Тень скользнула в углу и стремительным рывком побежала по карнизу галереи прямо над головой Аски — в ее мертвой зоне.

— На землю! ВСЕ!

Я выхватил оружие, уже слыша стрельбу. Идиоты. Чтобы попасть по синтетику, надо разучиться стрелять по человеку, потому что… Потому что. Ева текуче шла, глотая метры, а пули, кроша лепнину, ложились за ней или перед ней — и ни одна еще не попала. Я на выдохе спустил курок.

Сразу пять раз.

Ева дернулась, но все равно прыгнула — сверху, с пяти метров и прямо на застывшую у трибуны Акаги.

Реквиескат, мразь.

Я успел перевести палец ко второму курку, ловя синтетика на прицел — и опоздал.

Оглушительный грохот поймал Еву в воздухе и швырнул на стену, а весь президиум заляпало алым — как будто там подорвали пакет с донорской кровью.

Сорвавшись с места, я опрокинул какого-то охранца, ринулся к президиуму, а по другому проходу, сметая вскочивших слушателей, мчалась рыжая грива. Вдох, выдох, вдох… Я взлетел на трибуну, пролетел мимо заляпанной кровью фигуры доктора и взял на прицел Еву.

Синтетика почти разорвало пополам — пуля вошла ему в бок и вырвала ребра с другой стороны. Но сломанная кукла, лежа лицом вниз, еще билась, ее конечности дрожали в невероятном танце, независимо друг от друга, независимо от кровопотери. «Нексус-6» загинался сейчас от сумасшедшей боли, отсекая нервные окончания, убивая сам себя. И наконец, я смог разглядеть эту тварь в подробностях — длинный темно-зеленый плащ, глухой капюшон, высокие сапоги.

— Ты испортил мое соло, Синдзи.

Я обернулся. Аска держала свое чудо-оружие наперевес, нимало не заботясь ни о людях вокруг, ни о все еще живом пока нечеловеке.

«One shot, вот уж воистину».

— Испортил? Ты же его сбила.

Аска подошла ближе и носком кроссовка откинула полу плаща. Там была огромная рана, разорвавшая мышцы бедра — дыра, которую оставляет только патрон 357-го калибра.

— Он прыгал с одной толчковой ноги, так что все по-честному — я целилась уже в подранка. Он наш общий.

Я оглянулся. В дверях кого-то давили бегущие, полиция стреляла в воздух, где-то на краю поля зрения валялись упавшие со стульев преподаватели с деканами, а мы тут полеты разбирали. Еще была забрызганная кровью доктор Акаги, которая курила сигарету и смотрела на нас — и что-то с ней было неправильно, но разбираться, что именно, — не судьба.

— Стоять! Бросить оружие!

— Не двигаться!

— Ни с места! Ни с места!

«О, опомнились».

Аска с ленцой развернулась к нацеленным на нас стволам и фонарикам, и уже знакомым жестом подняла в воздух кулак:

— Никто никуда не бежит. Опустите эту хрень.

— Токийское управление блэйд раннеров, офицеры, — добавил я.

Сорью подняла над плечом свой ZRK, и пока приводы трудолюбиво складывали цевье и приклад, опустила ствол в кобуру, после чего пошла к затихающему синтетику.

— Добейте его! — взвизгнул кто-то из толпы ученых. Я оглянулась, ища взглядом истеричку. Ею оказался симпатичный малый чуть старше меня, но выглядел он сейчас хуже издолбанной пулями лепнины.

— Эй, Синдзи, взгляни-ка сюда, — окликнула меня Аска, перевернув тело. — Только не вляпайся.

— Да добейте же его вы, слышите?!

— Офицеры, — попросил я. — Уберите отсюда гражданских.

Я подошел к Аске и посмотрел сверху вниз в лицо уничтоженной Еве.

В искаженное дикой мукой лицо Рей Аянами.

— Добегалась, — сказал кто-то очень знакомым голосом.

Я смотрел вниз и пытался вдохнуть. Выдыхать получалось — отработанный воздух исправно покидал грудь короткими толчками, а вот втянуть даже крохотную новую порцию я не мог. Не мог — и хоть ты тресни. Наверное, потому, что из ее уха на голубоватые волосы вытекала струйка крови. Чудовищная все же штука эти пули — они перемалывают все внутри, не оставляя ни малейшего шанса жертве. Что не покромсал «нитро экспресс» — довершил удар об стену.

No chance for heal.

И кто сказал: «добегалась»?

— Это Рей Аянами.

Я едва соображал, голос прозвучал голым: без тембра, без интонаций до меня дошел только смысл. Я оглянулся и обнаружил, что Аска со сдержанным любопытством изучала ликвидированную Еву, и губы немки медленно смыкались — это были ее слова. Но как… Как Аянами попала сюда? И какого хрена я не могу вдохнуть? Почти не чувствуя слабеющие ноги, я опустился на колено, рассматривая уничтоженного синтетика — и со стороны, наверное, выглядел почти нормально. Очень хотелось верить хотя бы в это.

«Зачем Аянами убивать ее? Наверное, тут что-то не так, она ведь…»

— Аянами? Это что ли?

Я сглотнул, отчаянно надеясь, что так избавлюсь от той хрени, которая мешает мне дышать. А уж о том, как выглядит мое лицо, — даже думать не охота. Надо мной стояла Акаги с сигаретой в руке, а за ее плечами маячили охранники, и я не мог даже разглядеть их лиц. Строгий костюм профессора пятнали бурые брызги.

«Сворачивайся! Замкнись на себе! Нельзя, идиот, нельзя!»

Прикрыв глаза, я спрятал от окружающих взгляд и встал. Сколько я смогу не дышать? Минуту? Или еще минуту? Пульс уже гремел в ушах, лишая меня слуха, почти раскалывая мою голову.

— Эй, Синдзи?

«Аска. Это она выстрелила в нее… Сразу после меня».

— Синдзи, что с тобой?

Солгать этой суке. Быстро, как можно быстрее что-то придумать, что-то…

— Плохо, — сказал я и сам едва понял, что это мой голос. — В толпе кто-то двинул… В висок. Пока я…

— Я тоже еле увернулась от этих паникеров, — зло сказала Аска. — Скот тупой, verfickten Huren. Не двоится в глазах?

И вдруг я вдохнул: она поверила. Воздух с шипением ворвался в уже усохшие легкие и расправил там все. Черт возьми, она поверила! Я едва сдержал торжествующий смешок. Вот это главное, и вот об этом есть смысл подумать, да!

— Это не Аянами.

Я опустил взгляд и обнаружил, что Рицко Акаги, присев возле тела Евы, ухватила за нос голову синтетика и поворачивает ее туда-сюда. Ее левая рука с тлеющей сигаретой была отставлена в сторону, слегка сутулая спина напряжена, а вообще — она здорово держалась на таких каблуках, и уж как она на них присела…

Секундочку.

— Что вы сказали?

«О! Вот это я понимаю — почти нормальный тон. И тембр».

— Это не Аянами.

Акаги встала, сунула сигарету в рот, и, достав из кармана платок, вытерла руки, швырнула испачканную ткань на тело. А уж после этого я сполна ощутил себя на прицеле — зеленые глаза профессора оказались едва ли не лучшим пыточным инструментом, чем карие глаза нашего капитана.

— Вы сын Гендо, так?

Я кивнул — как-то необычно легко. Наверное, мне просто пусто. «И наплевать. Что там насчет: „Это не Аянами“?»

— А я — старший лейтенант Сорью, — представилась Аска, а потом обернулась, панибратски втыкая кулак мне в бицепс:

— Эй, Синдзи, ты, может, присядешь? Или предпочитаешь мужественно хлопнуться на пол?

— Ясно, — нейтрально отозвалась Акаги и посмотрела куда-то мне за спину. — Грег, Ита. Помогите господину блэйд раннеру сесть.

— Да провалите вы, — сказал я, стряхивая заботливые руки ее провожатых. — Что значит — не Аянами?

Акаги криво улыбнулась, жестом услала всех прочь, и мы остались одни на подиуме. Где-то по углам зала жались полицейские, но сюда подходить не спешили, да и мне было на них плевать — или же я просто старательно себя в этом убеждал. Профессор внимательно изучила меня, снова обжигая острым взглядом, и кивнула каким-то своим выводам:

— Реплика, полная копия физического морфа. Евангелион «ноль-ноль» Рей Аянами — это тестовый образец для целой группы реплик.

— Гм, — сказала Аска. — У нас ориентировка только на одну Еву этой серии. На этот ваш «образец».

Акаги посмотрела на мою напарницу, а я пытался разобраться, наконец, что же происходит со мной, и почему такая куча информации. Ликвидирована Ева, никто не пострадал, выясняется, что на свободе на одного синтетика больше, чем мы думали, профессор с легкостью различает реплики, а я стою — весь из себя словно тряпками набит — и ни хрена не понимаю. Но мне почему-то кажется, что я уже узнал самое важное, невозможное, но важное.

«Жива».

— Ну, значит, вы перевыполнили план, — Акаги пожала плечами, поискала взглядом, куда деть бычок, и просто бросила его на пол. — Это довольно давняя реплика, у нее уже появились «кольца Синигами» на радужке.

Я бросил взгляд на тело. Но ведь если это реплика Рей…

— Да ладно вам. Этой что, оставалось всего три дня? — недоверчиво спросила Аска. — И вы хотите, чтобы мы…

— Это «ноль-ноль», старлей. Вы никогда не видели таких, — сказала Акаги. — Они полнофункциональны до последней секунды срока существования.

Я вспомнил рывок Евы по карнизу. О да, функциональность на лицо.

— Значит, Аянами можно снимать с санкции, — сказала Аска, сдаваясь.

— Нет, — сказал я глухо. — У Аянами не было даже ранних признаков колец неделю назад.

«Неделя?» — я не верил сам себе. Прошла всего какая-то жалкая неделя. Или что-то около того.

Мне отчего-то представилось, как Рей сейчас угасает на диване, с альбомом фотографий в руках, и я понял, что в моих ощущениях она гибнет второй раз за этот день. Мне, словом, снова не хватило воздуха. «А ну-ка, хватит», — прикрикнул я на себя.

— Все верно. У Аянами нет ограничений по сроку функционирования.

Произнося эту ересь, Акаги с непроницаемым лицом потерла пальцем висок, глядя куда-то между мной и Аской — и, скорее всего, смотрела она именно что внутрь себя.

— Вы понимаете, что вы сейчас в присутствии сотрудников управления? — спросила немка, подобравшись: ее профиль хищно заострился, как у завидевшей добычу кошки. Крупной такой рыжей кошки. И я ее понимал — профессор сейчас фактически сболтнула, что инженеры «Ньюронетикс» нарушили первое правило производства Ев. Я понимал Аску — и одновременно ощущал неимоверное облегчение: наверное, так провожают взглядом пресловутый камень, который уже сброшен с души и сейчас летит — к чертовой матери, в тартарары, в гости к князю Яме…

— Да мне плевать, — вдруг сказала Акаги и оскалилась. — Чертова кукла директора изготовлена вот этими самими руками. И с нарушением всех правил. Всех ваших правил.

Это было на двенадцать полновесных баллов по Рихтеру.

Первая полоса новостного сайта: «Главный инженер „Ньюронетикс“: „Я создала человека“»… Нет, я хреновый журналист. Скорее, посвети она нас в подробности этого, ее имя появится в разделе некрологов того самого сайта. Потому как такие подставы в бизнесе обычно хорошо сочетаются с фразами типа: «трагически оборвалась жизнь…»

— И вы готовы подтвердить свои слова?

— Нет, Сорью, само собой, — улыбнулась Акаги. — Я могу позволить себе болтать что угодно — моя работа для Гендо важнее подмоченной репутации. Но суда я не переживу.

«Ученые все такие подорванные или только конструкторы Ев?»

— Простите, в таком случае я не понимаю, — решительно сказал я.

— И не надо. Вы слишком милый, Икари.

Я моргнул — она что, издевается? Вроде нет.

— А вам не кажется, что это покушение — звоночек? — поинтересовалась Аска неприятным тоном. — И вы уже можете быть не так уж важны?

Вот черт, я должен был понять первым! «Ты бы и понял, болван, если бы не забивал мозги синтетической красноглазкой…»

— Может быть.

Я невольно восхитился: ну и выдержка! Или блеф? Или все же выдержка?

— Так, может, в таком случае… — начала Аска вкрадчиво.

— Нет. Но… Как это там у вас говорят? Если я приму решение, то знаю, как вас найти.

Профессор жестом позвала свою свиту и кивнула нам обоим на прощание. Я смотрел, как уходила эта невысокая женщина по засыпанному мусором проходу. С подлокотника крайнего кресла свисал смешной полосатый шарф, брошенный кем-то впопыхах — и я не мог оторвать от него взгляда, прокручивая в уме разговор с Акаги. Я попал не просто в корпоративную игру, но в игру, где участвует корпорация безумцев, где есть копии моей незаконной соседки, где мои гребаные мозги просто текут от неимоверных откровений. Которые, черт побери, никогда не прозвучат в суде — просто потому что Акаги либо псих, либо ее шлепнут по дороге в суд. Либо ее шлепнут просто так, поскольку она уже где-то налажала.

А еще было воспоминание о запачканной кровью голубоватой седине и горле, пережатом спазмом.

— Синдзи. Ты сядешь сам, или мне тебя вырубить?

— А?

Аска грубо ухватила меня за плечо и толкнула к креслам. Подбежал кто-то из местных яйцеголовых, начал что-то горячо рассказывать, я его, кажется, послал, а потом его послала Аска, стало черно от копов — словом, все завертелось в привычном ключе.

Порой мне кажется, что я не могу работать блэйд раннером — меня ведь так просто выбить из колеи. Порой мне кажется, что я смог бы работать кем угодно, ведь мой язык и мое тело куда совершеннее мозгов. Как бы ни было противно это признавать. И не знаю, что там я думал, пока мозг пребывал в блаженной отключке от реальности, однако с органами дознания я разобрался — четко отвечал на все вопросы, демонстративно тер «отбитый» висок, и вообще — вел себя образцово и где-то даже показательно, так что мне козырнули даже напоследок.

Самокопания — самокопаниями, но я все же начал думать, пускай направление этих мыслей мне и не нравилось. Хотя бы потому, что мне стало так плохо от понимания, что Рей устранена — и никак не получалось списать это на шок, удивление и непонимание. «Она мертва» было мыслью сродни тому, давнему откровению, когда я понял, что убил человека — это как покрытая кислотой раскаленная шипастая кувалда, размазывающая во мне все и вся.

А что уж говорить об облегчении, которое я испытал, услышав объяснения профессора.

Собственно, именно с воспоминания о словах Акаги и начались действительно дельные мысли.

«Во-первых, откуда взялась эта дрянная реплика?»

Ее не было в списках на ликвидацию еще в полдень. С другой стороны, бардак во время шторма наверняка послужил одним из факторов бегства Евы, да и информация о побеге могла задержаться из-за капризов погоды. Возникает вопрос: откуда она удрала? Мутный, надо заметить, вопрос.

Я вынырнул в реальный мир, поерзал в кресле и вытянул ноги. На потолке была стилизованная под какой-то ренессанс люстра, слева кто-то бубнил, но разговор меня вроде бы не касался. Продолжим.

«Во-вторых, почему это вдруг беглянка решила убить…»

Вопрос за номером два я снял — понять логику умирающей реплики — задание не для средних умов. Лучше забить сразу.

К тому же тут есть снова тот самый фактор: если «Ньюронетикс» решил прикончить свою буйную сотрудницу руками Евы, то способ для этого избран, мягко говоря, избыточный. Особенно учитывая, что Акаги почти не показывается вне стен родной фирмы.

«В-третьих, как и откуда она пробралась сюда?»

А вот это стоит прояснить. Наверняка камеры наблюдения что-то зафиксировали. Даже если реплика воспользовалась «дырой» в системах слежения, то «пустышка» тоже будет результатом: останется изучить эти самые «дыры». Хоть какой-то шанс.

Я встал, отбрасывая следующий вопрос, который к работе отношения не имел, и осмотрелся. В зале поутихло, копы со стремянкой выковыривали мои и свои пули из лепнины, у дальней стены даже уже ковырялись уборщики, гудел пылесос, а еще куда-то пропала Аска.

«Найдется, не маленькая», — решил я и пошел к выходу.

Оборачиваться к заляпанному кровью подиуму не хотелось. Я запоздало вспомнил, что надо бы доложиться Кацураги, и на ходу нашарил в кармане мобильник.

— Да.

— Кэп, мы тут приложили…

— В курсе, Сорью отчиталась. Как голова?

«Дрянь рыжая, и это уже сообщила».

— Она на месте. Капитан, откуда взялась эта реплика?

— Не знаю. Аоба улетел в «Ньюронетикс» брать там всех за задницы, — недовольно сказала Кацураги. Я ее хорошо понимал: Ева, которую ухлопали еще до сообщения о бегстве, — это чертовски неприятный случай. Скверно попахивает.

— Ну, пока они пересчитают свои войска, я тут пороюсь. Есть мысли.

— Действуй. Да, еще кое-что.

— Да?

— Вышел новый манифест «Чистоты».

Я проглотил раздраженное «А оно меня гребет?» и помолчал в ожидании продолжения. К тому же, я шел по людному коридору. Странный тон, странное сообщение — лучше молчать и слушать.

— Там речь о том, что власти покрывают беглых Ев и внедряют среди людей, — задумчиво протянула капитан. — Есть намек на то, что Евы держат и нас за руки.

Внутренне похолодев, я хохотнул в трубку:

— Евы контролируют блэйд раннеров, да? Знатно.

— Они обещают доказательства.

«Доказательства».

Я резко остановился, и кто-то, выругавшись, уткнулся мне в спину.

Аянами, спасая меня, уничтожила Еву на перроне гравибуса. С чего я решил, что этого никто не видел? Почему я не подумал, что кто-то может отследить ее маршрут? Откуда я взял…

А ответ прост. Я — кретин.

— Икари!.. Икари, если ты там занят, то отбой, — рявкнула Кацураги, и мне в ухо принялся долбить зуммер.

Так. Осталось понять, чем является связь между сообщением Кацураги и моими мыслями — нечистой совестью или реальным поводом для беспокойства? А еще снова вылез все тот же злополучный вопрос: что для меня значит беглый Евангелион Рей Аянами? Я уже точно знаю пару вещей: не хочу, чтобы она умерла, не хочу, чтобы ею играли против меня.

Классно. Я признал это.

С такой восторженной мыслью я вошел в помещения охраны университета — и тут натурально все стояли на ушах, а кто не стоял — те сидели на ушах друг у друга, от чего мои собственные уши скручивались в трубочку. Я поморщился и закрыл за собой двери.

— Э, прошу прощения!

Навстречу мне двинулся какой-то парень в гражданском, но, наткнувшись взглядом на значок, живо ретировался. Нужные мне терминалы брала штурмом орда из ай-ти отдела муниципальной полиции, так что я просто отозвал в сторону их старшего.

— Старший лейтенант Икари, управление блэйд раннеров.

— Лейтенант Нориюки, двадцать четвертый отдел, — устало козырнул маленький человечек в очках сложной формы. — Чем могу?

— Выяснили, как попала Ева в комплекс университета?

Ему было неприятно разговаривать со мной, он аж потел от напряжения, но держался совсем не плохо. Потерпи, очкастый, я тебя долго мучить не буду. Я сам себе противен, если тебе от этого легче.

— Она попала только на одну камеру, — пожал плечами лейтенант и оглянулся. В духе «меня там работа ждет», — и вроде бы ее профиль засветился в сканере биообъектов у библиотеки.

— И что это дает?

— Три возможных пути: через библиотеку — она тут публичная, через наружную галерею на втором этаже, — лейтенант замялся. — Ну, или…

— Через парадное, — злорадно закончил я.

Мы обменялись неприязненными кивками и разошлись. Я узнал, что не узнал ничего: полиция облажалась на сто из ста, и если вдруг «Ньюронетикс» решит разобраться и подать в суд, то муниципалитет отделается только очень солидными компенсациями, а копы — десятком-двумя разжалованных. Потому что нефиг устраивать кордоны и проверки, которые никого не ловят, и уж тем более — пропускают Ев с четкими «кольцами Синигами».

Я поежился, стоя у схемы этажа: сквозь распахнутые настежь двери втаскивали какой-то сканер — кажется, для анализа ДНК-содержащих фрагментов — и в коридоре гулял пронизывающий до костей сквозняк. Срочно надо выбираться на парковку и ехать в управление оформлять отчет о ликвидации, пока я тут насморк не схватил.

«А, блин. Это же я теперь не один работаю. Куда Сорью запропастилась?»

По громкой рассказывали, что занятия в корпусах три и четыре отменяются, что таким-то студентам надо в деканат, что следует содействовать полиции. Мимо меня прошли какие-то парни, все как один демонстративно отвернулись, и я соорудил в ответ отечески-издевательскую ухмылку.

Да, чистоплюи, да. На экстремистов из «Чистоты» едва не молитесь, а мы для вас киллеры на твердом окладе. Вот откуда это, а? Если тебе платят корпорации и государства, — ты расчетливый подлец и хладнокровно убиваешь человекоподобных. А вот если ты сидишь в подвалах и выходишь в эфир с маской на лице, то ты романтик с горячим сердцем и печешься о будущем человечества.

Иногда, невольно наблюдая за парнями, я думаю, что в блэйд раннеры берут только таких — ущербных, словно бы неполных людей, которым насрать на человечество. Идеалист и мститель у нас мало того что быстро почиет в бозе, так еще и вполне себе успеет спиться. Еще бы: я, весь из себя в сияющих латах, я ради них, а они, они, суки!..

— Синдзи, чтоб тебя!

Аска, остановившись посреди коридора, уперла руки в бока и неприязненно меня рассматривала. От одного только ее взгляда захотелось сделать виноватое лицо или прикинуться деталью интерьера.

— О, Аска. А куда ты делась? — как можно наглее поинтересовался я.

Она нахмурилась, а потом криво ухмыльнулась:

— Ну, сначала меня уволокли давать пояснения, пока некоторые болваны изображали ветошь. Потом на меня пытался наорать какой-то не то декан, не то проректор…

«Бедный не то декан…»

Рассказ о приключениях Сорью в паникующем университете рисковал затянуться, так что я поднял руку и сказал:

— Понял. Должен тебе бутылочку.

— Не пью, — хмыкнула Аска и жестом предложила двигаться. — Но я еще придумаю, как с тебя сбить долг. Кстати, что полезного ты-то сам успел?

— Я узнал, что до сих пор не установлено, откуда сбежала Ева, а еще пробил варианты ее проникновения в здание.

Аска скривилась:

— Дай угадаю? Прошла через главный вход?

— Ага, скорее всего, — отозвался я. — Я стану фанатом Евы «ноль-ноль». Это же надо, просто потрясающая наглость.

— Именно что… Эй, где тут выход на парковку?

Студент, которого она окликнула, оглянулся, и смена выражений его лица меня весьма порадовала. Там была примерно такая последовательность: «Ась?», «Ого какая!..», «Фу, коп?!», «Ааа! Блэйд раннер!!!» Поскольку неподалеку крутились другие обормоты, то ответил парень подчеркнуто наглым тоном:

— Налево, направо, потом еще раз направо, а там разберетесь.

Аска обворожительно улыбнулась:

— Спасибо. И ты пошел в жопу.

Оставив ошарашенных студентов позади, мы двинулись по коридору. Я скосил глаза на Аску, а та, не замедляя шага, с издевкой произнесла:

— А ты что-то не заступился за напарницу.

Ага, это как за танк заступаться.

— Вот еще, ты и сама с ним нормально разобралась.

— Да ладно, — всепонимающим тоном сказала она. — Боялся встрять в мелочную свару. Типа, все это фигня, главное не запачкаться?

«Что еще за сеанс психоанализа напарника на ходу, а?»

— Допустим, это так… Стой, — я остановился, рассматривая схему на стене. — Ага, сюда, нам налево… Так и что следует из такого моего поведения?

— Ты избирателен в деталях, брезглив, — с удовольствием сказала она, пробуя на вкус слова. — А еще — легко упускаешь из виду то, что считаешь ниже своего достоинства.

Вот ведь дрянь рыжая, а? Я, наверное, выглядел как ребенок на сеансе у фокусника, поскольку Сорью самодовольно улыбнулась и пошла вперед, так что мне невольно пришлось ее догонять. Упомянутое достоинство оказалось уязвленным.

— Ну-ну, и ты это все вычислила по моему уходу от мелкой свары?..

— Неа, — ответила она, распахивая двери на парковку. — Это все я прочитала в твоем психологическом профиле.

Зараза. А ведь я и впрямь избирателен в деталях, черт побери. Уж в ее-то профиль я не полез, так — на фотографии и послужной список слюни пустил.

— Ладно, поехали, — сказала Аска, устраиваясь в кресле ховеркара. Кондиционер она снова включила на максимум. Надо узнать, какая у них там в Европе средняя температура. «Хотя — марши свои не требует ставить — и то хвала небесам».

В общем, мы поехали в управление.

До самого вечера я перезванивался с Аобой, который прохладным тоном докладывал мне об успехах. «Ньюронетикс» потрошить себя не давал, поминутно атакуя управление адвокатскими запросами, но все же, пользуясь статусом «браво», их удалось продавить, и данные о побегах Ев за полгода ушли в нашу канцелярию на проверку. Я все это время одной рукой вбивал данные об уничтожении реплики в компьютер, а в другой руке держал телефон и ругался с представителями студенческого сообщества, которых Кацураги мстительно переключила на меня.

Где-то ближе к девяти вечера я, наконец, сообразил, что периодически отрываюсь от дел, чтобы переброситься парой фраз с напарницей, и заподозрил неладное.

— Э, Аска?

Немка подняла голову и уставилась на меня слегка косящими глазами: она уже с полчаса сосредоточенно набирала информацию в форме устранения Евы — там кое-какие данные по традиции нужно было вводить с использованием кандзи.

— Чего тебе?

— Что это ты разделась?

Аска сняла свою пайту, под которой оказалась футболка с какими-то легкомысленными фиолетово-зелеными абстракциями. Волосы немка скрутила живописным узлом, который держался на самой обыкновенной ручке. «Милашка», — обреченно констатировал я, чувствуя, что мне жарко.

— Тебя, болвана, совращаю, — издевательски сообщила она, массируя щеки кончиками пальцев. — У кого кондиционер не регулируется? Или двадцать градусов, или тридцать?

А, то-то я думаю, меня в пот бросило.

— Ну, я тут не работал с месяц, он сломался, наверное.

— «Наверное», — передразнила она. — Завтра вызову техников. Не люблю работать в таких условиях.

— Не нравится — не работай, — сказал я и запоздало понял, что отчет-то закончен. — Или работай — но не здесь.

— Ага. Меня к тебе поселили, так что привыкай.

— Чего?

— Того. Завтра обещали человеческий стол, — Аска покусала губу, критически посмотрела на экран лэптопа и захлопнула крышку. — Вот и работать буду завтра. Или в гостинице еще понабираю.

Так. Завтра капитану предстоит серьезный разговор, и я постараюсь ей объяснить, что теплолюбивая фанатка маршей и войны в кабинете — это не предел моих мечтаний. В конце концов, о чем Кацураги думала? Как с этой рыжей можно по-человечески работать? Когда она молчит, на нее невольно засматриваешься, когда говорит — хочется или заткнуть уши, или хамить в ответ.

— Ну, пойдем, что ли?

— Куда? — поинтересовался я. Домой мне, конечно, тоже пора, и я даже доделал свою работу. Но уйти вместе — это придется еще и ее отвозить. «Вдруг отстанет? Ну пожалуйста, а?»

— Ты тупой?

— Мне сегодня по голове дали, — напомнил я. И ей напомнил, и себе заодно.

— А, ну да. Бедняжка. Тогда скажу проще: завези меня в гостиницу.

«Пожалуйста», — мысленно добавил я. С другой стороны, как-то очень уж наглым тоном это она сказала, явно хочет компании, но предпочитает прятать такие вещи за колючками. «Что за детский сад, а?» Все мы тут с большой проблемой в голове, но чтобы в двадцать пять — или ей уже двадцать шесть? — так себя вести…

Я выключил компьютер и снял со спинки кресла пиджак.

— Хорошо, собирайся. Ноутбук забираешь?

— Да, в гостинице какая-то рухлядь, захентаенная под завязку, — сказала Аска, затягивая свою сбрую с кобурой. — Так мы идем?

— Да.

В коридоре свет уже давно погасили, остались только резервные лампы, по дверям канцелярии елозили сканирующие лазеры, и было слышно, как болтает телевизор в бытовке у Масахиры. Еще тут было холодно — намного холоднее, чем в перегретом кабинете. Аска что-то бубнила за спиной, что-то о порядках в их управлении, но я уже не слушал, и даже какие-то обидные сравнения пропустил мимо ушей, кажется.

Мне опять возвращаться домой, где меня ждет Аянами — и снова с другим настроением. Я боялся в первый раз, был насторожен во второй… Но после ураганного утра, после альбома фотографий, после дрожи в коленях, когда я считал ее мертвой — что я должен чувствовать сегодня?

— Ау, не спи.

— Не сплю.

Город сверкал, и это было почти прекрасно.

Никакого полога тумана, никаких тяжелых штор из едких струй. Только огромные светящиеся башни, только ослепительная реклама, режущие глаз контрастные цвета и яркие реки габаритных огней — красные и белые. По редким проблески других цветов удавалось понять, что эти реки движутся, что это потоки ховеркаров, что огромные скопления прожекторов — это те самые летучие модели обеспечения, но разум, привычный к спасительному дождю, все равно отказывался понимать эти масштабы.

Это все равно что проснуться не в квартире, а на крыше.

— А это даже впечатляет, — задумчиво сказала Аска.

— А у вас там как?

Меня тоже впечатляло, — по-детски даже как-то, — и срочно требовалось убить в себе это безобразие. И желательно не мыслями о доме и Аянами.

— У нас там никак, — угрюмо сказала Аска. — Все больше башни для гидропоники, такие мрачные модули с убогой подсветкой, а вот деловой район — да, там неплохо все. Красиво.

— А, это же вы «житница Европы»?

— Мы, мы. Если бы не «Гехирн», нас бы в крестьяне уже давно записали.

Аска смотрела в окно, облокотившись на ручку, и хотя я видел только ее шевелюру, мне отчего-то казалось, что у нее сейчас тоскливо-задумчивое выражение на лице. Наверное, тоскует по родине. И ведь чего только в нашем загаженном мире не бывает.

— Нас там было всего трое — я, Карл и Сиг. Теперь парни без меня воюют.

— Скучаешь? — полюбопытствовал я.

— Не очень.

— Ясно.

До самой парковки мы молчали, а город слепил своей вымороженной красотой, которую уже завтра лихо размоет новая череда вечных ливней. Попрощались мы тоже без лишних слов — я кивнул ей, она мне. И все. Только подбрасывая ховеркар над парковкой, я сообразил, что мы с ней сегодня провели первый выезд, уничтожили первую общую Еву. Наверное, стоило бы спрыснуть такое дело — хоть, конечно, она и не пьет. Наш первый день, такой успех — любой другой напарник сводил бы ее куда-нибудь.

Свинья ты, Икари. Как есть свинья.

Я вошел в поток транспорта и выжал акселератор — что-то подгоняло меня, что-то, что уже не сдерживало себя, как в присутствии Аски. Понимал я только одно: мне как можно скорее надо попасть домой, пережить этот идиотский момент, которого я до сих пор не могу себе представить.

Весь этот проклятый день молотками стучал у меня в голове, и его пора заканчивать.

Комки пара перед лицом, скользкая от инея парковка. Под переносицей горячо, от мерзкого тепла больно в глазах, а в носу что-то противно хлюпает — я все же подхватил насморк.

Я остановил руку в дюйме от кнопки звонка и осмотрелся: воспоминание о разговоре с капитаном взяло свое. Кто-то следит за мной? Камера? Жучки? Внутри квартиры это все невозможно, любую «чужую» электронику там выжигает, а вот снаружи — почему бы нет? Шмыгая носом, я обошел площадку и уделил внимание тем местам, откуда можно заснять мою дверь. Естественно, ничего такого, что можно увидеть, я не нашел — не особо и надеялся, правду сказать, — а для поиска и уничтожения молекулярных «шпионов» придется вытащить из квартиры мой стационарный МВТ.

И еще надо срочно что-то решить с чертовым насморком.

Я позвонил в дверь.

Внутри было темно, был силуэт у входа, врезанный в одиночество квартиры, — и я по-прежнему не знал, что мне делать в этой ситуации.

— Привет, Аянами.

— Добрый вечер, Икари.

Закрыть дверь, порадоваться своей тупости, разуться. Что-то еще? Надо ведь что-то еще, да?

— Вы хотите есть?

Я кивнул. Свет я так и не включил, я видел только ее силуэт, но внутри все оттаивает и теплеет. И еще течет, как в носу. Аянами все же здесь, и с ней все в порядке — этот день заканчивается, я идиот, привязавшийся к беглянке, и меня сейчас накормят. Наверное.

— Хорошо. Идите на кухню, я сейчас разогрею.

Она уже совсем было повернулась идти, когда я протянул руку и поймал ее рукав.

— Подожди.

И я ей выдал — все. И о том, как пуля шестисотого калибра едва не разорвала Еву, и как Аска перевернула труп, и как струйка крови из уха стекала на волосы, и как я опустился на колено у ее тела, и о словах Акаги. И о том, что…

— Мне было очень плохо. Понимаешь?

Взлохмаченный силуэт слушал все это молча — мой вопрос повис в воздухе, и я ждал сам не пойму чего, шмыгая носом, как малолетка. Уже начало свербеть в мягком небе — верный признак того, что завтра встану с больным горлом. А еще было обидно, что она молчит, и вдвойне обиднее от того, что я, оказывается, чего-то ждал, какой-то чертовой реакции.

— Мне кажется, я понимаю.

Я вздрогнул: Аянами говорила очень странно, словно бы… Ассоциации подбирались с трудом, но мне показалась, что она будто прислушивается к чему-то.

В кармане подал признаки жизни мобильник, и только со второго раза найдя карман, я сообразил, что свет по-прежнему не включен. Поэтому я сначала щелкнул выключателем, а потом уже отыскал мобильник, разглядывая попутно свою соседку.

— Алло.

— Икари, вечер. Ты дома?

— Да, Хьюга. Только зашел.

— Есть дело.

Я поморщился и захлюпал носом. Рей стояла передо мной, внимательно на меня смотрела, и в ее красных глазах словно бы завершался беззвучно наш диалог: взгляд был теплым.

— Не тяни уже, — посоветовал я Макото.

— Звонили из полиции. В шестой участок пришел какой-то парень, утверждает, что он ничего не помнит, но считает себя Евой. Сгоняй пробей, а?

— Хьюга… Я только с работы и у меня из носа, как из-под крана, хлещет, — сказал я, глядя на Аянами. Кейс с тестовым модулем Войта-Кампфа вдруг стал словно вдвое тяжелее. Все я уже понял: сейчас развернусь и закрою за собой дверь, а она опять останется одна. И я буду думать, что именно она поняла из моих слов.

— Икари, это в двух модулях от твоего дома, — страдальчески сказал Макото. — Имей совесть, за полчаса протестируешь его и вернешься лечить свои сопли.

Аянами исчезла, ушла куда-то в квартиру, и я расстроился окончательно: выспросил у Хьюги детали, вскользь деликатно нахамил ему и положил трубку в карман. Нос упорно закладывало, в горле скреблось. Ну, вот и все: закончил день, называется.

— Икари, возьмите.

Я обернулся. Аянами протягивала мне пластиковую чашку с парующим чаем — терпким, насыщенным и почти черным, этот мощный аромат пробивал мой насморк.

— Выпейте по дороге.

Я принял чашку, даже сквозь перчатку ощущая обжигающее тепло, и кивнул ей. Слов, как обычно, мне не хватило, поэтому я еще раз кивнул ей и вышел. Наверное, это был тяжелый день, но все же неплохой.

— Спасибо, Аянами, — сказал я, когда дверь за мной уже почти закрылась.

В полицейский участок номер шесть я вошел, отчаянно пытаясь представить, как бы так исхитриться и почесать нос изнутри. «Треклятая погода, — размышлял я. — Треклятая простуда. Треклятый сумасшедший засранец…» Рожать более интересные и содержательные мысли не получалось в упор.

— Чем могу помочь?

Ага, дежурный. Кофе он кушает, скотина, да еще сериал какой-то смотрит. И так этот обрюзгший здоровяк уютно смотрелся на рабочем месте, что мне тотчас же захотелось придушить его к чертовой матери.

— Блэйд раннер, — сказал я и поморщился, услышав свой гнусавый голос. — Старший лейтенант Икари.

— А, замечательно, я уж боялся, что этого скорбного умом до утра держать придется. Сержант Игараси, к вашим услугам. Один момент, провожу вас…

«Ты смотри, — удивился я. — А ведь он и впрямь мне рад». Впору было засчитывать себе не напрасный выезд: хотя бы увидел человека, довольного общением с ликвидатором.

— Нет, ну вы вообразите только, — сказал здоровяк, ковыряясь в стенде с магнитными ключами. — Пришел, еще и шести не было, и давай сдаваться. Я ему говорю: отрок, Ева сама не придет не убой, что ж ты наговариваешь-то на себя?..

Я оттаивал, слушая этого уже немолодого копа, который так витиевато изъяснялся, что хотелось приосаниться и нащупать на поясе рукоять тати. Бывают же такие еще — самураи от легавых. Он там что-то рассказывал про упертого парня, а я нацелился на кофейный автомат. Тепла чая, заваренного Рей, хватило надолго, но вот ясности в мозгах бы еще, ну вот хоть на столечко…

— Можно я себе кофе сооружу? — не выдержал наконец я.

— Э… Отчего же нет? — улыбнулся коп. — Угощайтесь. Я припоминаю, тест не слишком быстрый?

— Ага.

— И погодка-то нынче недвусмысленная. Загляденье погода, я бы сказал, если бы не видел вашего состояния.

— Ага.

Я отвечал невежливо и коротко, булькал носом и, ковыряясь в настройках будущего напитка, слегка кис от понимания того, что это все синтетика и хрень. Только спасительная мысль об ударной дозе кофеина держала меня в тонусе.

— Игараси, ты… А, добрый вечер.

Обернувшись, я обнаружил еще одного полицейского, и, судя вот по его физиономии, воспринимал он меня вполне адекватно. Чем-то вылезший из недр участка коп был похож на своего самурайского напарника, только лицом удался слегка топорный. А еще я с ним уже явно пересекался — вспомнить бы еще, где и когда. Иначе неудобно получается: он-то сам, судя по гримасе, обстоятельства нашей встречи помнил неплохо.

Люблю я свою работу.

— Икари, старший лейтенант.

— Сержант Мориваки.

Точно, какие-то неприятные были обстоятельства, с человеческими жертвами — это как пить дать. Копы ведь за что нас не любят: нам дано право уничтожать Ев и плевать на сопутствующие детали. Подумаешь, фигня, из премии вычтут, но десять тысяч мы получим при любом расклад, даже если обрушим полмодуля в процессе. А вот у них, если хоть один человек на операции сляжет — все, пиши пропало. Пятьсот рапортов нарисуй, а потом начальство половину из них свернет в трубочку да тебе же в одно место и засунет.

С одной стороны, конечно, обидно и несправедливо. Но их клиенты не могут тычком пальца грудную клетку пробить и с ховеркаром наперегонки не бегают. Так что — пусть завидуют, дело вкуса. Я вот ни себе, ни ему не завидую и очень этим фактом доволен.

Шмыг. Шмыг-шмыг.

— Как он себя ведет? — спросил я, прихлебывая обжигающую жижу. — Есть что-то подозрительное?

Мориваки с готовностью скривил рот:

— Дайте подумать. Ну, помимо того, что он обозвал себя Евангелионом…

— Это все, конечно, очень весело, сержант, — сказал я, — но вы прекрасно понимаете, о чем речь.

Не хер мне тут. Ты смотри — выискался остряк в час ночи.

— Ничего такого, — хмуро ответил тот, а еще я заметил, как Игараси с почти детским недоумением смотрит на своего коллегу. Эх, добряк, не сталкивала тебя еще жизнь с блэйд раннерами.

Я погладил рукой горячий пластик, полюбовался бликом неонки на почти нефтяной поверхности кофе и кивнул:

— Ладно. Показывайте вашего гостя.

— Идемте.

Коридор был так же скуп и уныл, как приемная комната, только теперь я мысленно подобрался, предвкушая цель, бодрящая доза кофеина взялась за мои мозги, прошел намечающийся озноб. Впервой ли по ночам Ев трясти? Игараси поочередно приложил ключ к двум замкам, и дверь камеры номер два ушла в стену. В упомянутой камере находились: грязно-белые стены, простой стол, два привинченных стула, какой-то лежак в углу и, собственно, юродивый.

Я вздрогнул: парень был бледен, как смерть, абсолютно — молочно — седой, а когда он поднял взгляд, во мне зашевелился суеверный страх. В третий раз за последние сутки я смотрел в глаза, радужка которых мерцала алым.

«Аянами — Ева, ее реплика тоже. А этот сукин сын, что — человек?»

— Добрый вечер, — произнес мягкий голос. — Вы блэйд раннер?

Какой конкретный. Я пощипал чешущийся нос и подошел к столу, и мысли по дороге как-то вдруг угомонились. Итак, версия номер «А»: это придурок с генетической аномалией, что объясняет как его внешность, так и состояние мозгов. Специал. Если он не зарегистрирован, это дело полиции, самое неудобное, что мне грозит — это необходимость делать поправки при тестировании. Версия номер «Б» мне нравилась куда меньше, ведь если он и впрямь слетевшая с катушек Ева, то стоит срочно убрать отсюда хотя бы одного копа: мне лишний потенциальный заложник не нужен даром. Да, среди беглецов оставался один Евангелион мужского пола, но выглядел он совсем не так. Правда, учитывая, как быстро сменила внешность беглянка Хикари, я всерьез не рассчитывал на визуальное опознание. К тому же, «Ньюронетикс», как оказалось, далеко не всегда сообщал, что у них сбегают Евы.

Я вежливо улыбнулся и, садясь, сдвинул в кармане-кобуре фиксатор.

— Здравствуйте. Да. Меня зовут Икари Синдзи.

— Икари Синдзи… — протянул задержанный, и я невольно всмотрелся повнимательнее в это бледное лицо — нет ничего необычного, дурачок примерно моего возраста на вид, но вот интонации какие-то… Детские, что ли. Будто на вкус буквы пробует, может, и впрямь специал?

— Да, именно Икари Синдзи. А как зовут вас?

— Меня?

Беловолосый изумленно поднял взгляд на стоящих за моей спиной полицейских.

— Он не помнит, — прогудел Игараса.

— Или утверждает, что не помнит, — добавил его напарник. Ну просто «хороший» коп и «плохой» коп. Я, значит, буду дерьмовым копом.

— А ДНК тест с утра отменили? — спросил я, не оборачиваясь.

— Он сослался на закон о личности.

Хм. Даже так?

— А вы оригинал, — сказал я, глядя на красноглазого и вытаскивая из кармана пачку сигарет. — Имени, значит, нет, но в юриспруденции вы дока. Так?

— Это сержант ему права зачитал, — недовольным голосом прокомментировал Мориваки.

Вот так понятнее. «Чертов буквоед. Ну не мог „забыть“ этот пункт». Теперь по протоколу задержанный имеет право выбирать последовательность тестов. С другой стороны, все вроде правильно и логично, даже без всякого гребаного законодательства. Если он и впрямь с глубокой амнезией, и ему где-то сказали, дескать: «ААаааа!!! Малый, я тебя боюсь. Ты прям как синтетик», — то он, ясное дело, хочет сначала убедиться в обратном. Андроидофобия на марше.

— Но анализ ДНК тоже выявляет Евангелионов, — сказал я и поднес к сигарете зажигалку. — Вам сообщили об этом? Заодно мы бы выяснили и вашу личность.

«Если вы все-таки человек», — мысленно добавил я, наблюдая за реакцией парня. Тот слегка улыбался каким-то своим мыслям, а ответили мне снова из-за спины:

— Он сразу спросил, сколько времени займет проверка ДНК.

«Мать вашу, я кого спрашивал?»

— Вообще-то это было начало теста, — грубо сказал я и открыл кейс. — Будете на все вопросы отвечать вместо него?

Я обернулся наконец, выпуская ноздрями хилые струйки дыма, и в носу началась Последняя Война. Копы что-то захрюкали в духе: не предупредили, мы не в курсе, извинения, — но мне это без надобности было. Я чихнул и понял, что появился повод услать хотя бы одного от греха подальше.

— Нас тут многовато, кстати. И с точки зрения теста, и с точки зрения гигиены. Игараса, займите, будьте добры, ваш пост.

Да, брат-самурай, обидно, понимаю — на твоей земле командую. Но если этот белый подлец окажется Евой, я бы хотел, чтобы именно ты находился подальше от места событий. Дверь зашипела, становясь на место, у меня за спиной шумно дышал Мориваки, а на столе в кейсе оживал модуль.

— Процедура тестирования — стандартная. Протокол — стандартный, — скучно сказал я тубе теста. — Ограничения по коду «А». Вопросы из списка ноль-три…

Я задумался. «Ноль-три» — это сразу подозрение на специала. Точность я, конечно, понижаю, зато меньше шансов ухлопать его по ложному подозрению.

— … включены, — решился таки я.

Не нужен мне еще один человек на совести. Видит небо, совсем не нужен.

— Настоящей процедурой вы даете согласие на результаты…

Надевая светодиодную дугу, я взглянул на задержанного и запнулся. Готов поклясться, что на какую-то секунду увидел в окруженном маркерами глазе искру азарта. «Ах ты ж сука такая, играться со мной будешь среди ночи?»

— Гм. Отказ — словами или действием — от процедуры в процессе тестирования расценивается как проявление синтетика и подразумевает немедленное уничтожение…

Я бубнил стандартное предупреждение, теперь уже не отрывая глаз от взгляда непростого альбиноса. Черт бы тебя побрал, псих. Кто же ты такой?

— Вы все поняли?

— Да.

Я вынул сигарету изо рта и положил ее на край стола. Сержант за спиной задышал чаще — хоть бы язык там не вывалил, позорище. Никогда не видел процедуры, что ли?

— Хорошо. Контрольная серия. Расположите слова от наименее приятного к наиболее приятному. Стена, друг, картина, стекло.

Беловолосый прищурился, раздумывая:

— Стена, стекло, друг, картина.

Огоньки исправно бегали по дуге, показывая фоновую реакцию, уровни возбуждения, и прибор в целом отрапортовал удовлетворенно. А вот мне лично ответ не понравился. Хотя бы по смыслу.

— Дальше. Вам предлагают на выбор книги: о войне, о дружбе, о математике. Ваш выбор?

— Я непременно должен выбрать из них?

Признаться, я не сразу понял, что это был не ответ — все-таки сопли и глубокая ночь делали свое дело. К тому же эмоциональный отклик определенно был, какие-то реакции — тоже, но снова — что-то шло не так. Как минимум то, что идиот нарушил правила.

— Я же просил. Отвечать четко и по первой ассоциации.

Надеюсь, он правильно истолковал взгляд поверх дуги.

— Хорошо, — парень тряхнул шевелюрой, маркеры дернулись вслед за глазом. — Я выберу о дружбе.

«Вот так бы и сразу».

— Дальше. Вы видите кровь — большую лужу. Выберите слово, которое лучше всего характеризует вашу реакцию: страх, отвращение, паника, боль.

Пауза. Аппаратно реакцию я видел, а вот глазами ничего подтвердить не мог — рожа испытуемого замерла, как остывший воск. Долго думаешь, дружище.

— Ничего похожего.

— Это не ответ. Второе нарушение процедуры, — сказал я. — Еще одно, и…

— Но я не могу выбрать среди этих слов, — спокойно сказал парень и прикрыл глаза. — Они все чужие.

«Вот фигня, он и в самом деле специал».

— Я сказал выбрать ближайшее, а не точное.

Красные глаза внимательно изучали меня, я сосредоточенно боролся со своими личными ассоциациями, а за спиной слышалось отчетливое дыхание. Дыши носом, пока можешь, астматик хренов.

— Тогда — отвращение.

— Принято. Контрольная серия пройдена.

Как ни странно, аппарат был вполне доволен результатами и убеждал меня, что передо мной человек. «Вот только грош тебе цена, микросхема. Ни тебе, ни красным глазам веры нет». Я взял почти прогоревшую сигарету и затянулся.

— Уровни установлены, теперь основная серия. Вы в «бездне» видите животное — это котенок…

— Живой?

— Что?

— Я имею в виду, он живой или искусственный?

Я с непониманием смотрел поверх дуги на этого непонятного гражданина, и мне совсем не нравилось, как он переспрашивает: какой-то болезненный интерес, нездоровый. Где он живого видел-то?

— Вопрос снимается, — сказал я. — Третье предупреждение. Следующее — немедленное устранение.

Самое странное — он меня бесил. Эти взлохмаченные волосы цвета мглы, этот узкий хищный нос, тонкие губы, искривленные в легкой усмешке — тварь да и только. А еще меня бесил аппарат, который отмечал, что передо мной человек. Ну что же, предположим худшее: передо мной именно «ноль-ноль». Тогда experimentum crucis, так сказать, и, кстати, у нас есть логичная связочка.

— Вы меня поняли, что в случае срыва еще одного вопроса, я вас ликвидирую?

— Да.

— Как вы относитесь к собственной смерти?

Пауза. Хм, странные реакции лимбической системы. Я положил руку на колено, поближе к кобуре — пусть Ева и не видит сквозь стол, но предиктивная функция была даже в самых древних прошивках. Тестовый модуль колебался, появились красные огоньки задержки на дуге.

— Не знаю, — тихо сказал испытуемый. — Я еще не умирал.

Не умирал он еще.

— Дальше. На ваших глазах отключается Евангелион. Он хрипит и дергает конечностями, его голова задрана в предсмертной судороге…

Меня понесло. Глядя в эти глаза, я видел совсем другую картину — образ из сегодняшнего дня, и это меня здорово заводило — пополам с дикой, изнуряющей злостью. «Я тебя сломаю, сволочь».

— Мне жаль его. Это больно.

Я вздрогнул, приходя в себя: на дуге плясала нормальная реакция сочувствия. Потрясающая в своей нормальности реакция — хрен бы я так посочувствовал воображаемой отключающейся Еве. То есть, в смысле…

— Достаточно.

Поднеся к губам сигарету, я обнаружил только погасший фильтр и хрупкий нарост пепла. «Да что же со мной такое, а?» Во-первых, я чуть не сорвался. Во-вторых, красноглазый оказался человеком, и что еще удивительнее — вряд ли даже специалом.

— Принято. Сомнительный показатель только по одному вопросу — валите сдавать ДНК-тест.

Я откинулся на спинку стула и достал еще одну сигарету, радуясь, что не дрожат руки. Эта тварь мне здорово залезла под кожу — своей внешностью, своей ухмылочкой, своими неприятно странными ответами.

— Я человек?

— Вам заключение в рамочке выписать? — спросил я и бросил через плечо:

— Сержант, это не мой клиент.

— Понял, господин старший лейтенант, — отозвался Мориваки. Судя по голосу, он был здорово впечатлен. Ну да, небось, думал, что я после первого вопроса парню дырку проделаю в голове.

Беловолосый привстал было, но вдруг снова опустился на место, растирая кулаком лоб.

— Я человек… Я человек… Я вспомнил.

Моя рука сама скользнула в карман, поближе к рукояти. В молочном свете ламп бледный парень выглядел кошмарно: огромные и без того глаза сказочного упыря стали и вовсе нереальными, а искаженное мукой лицо — жалким и едва ли не детским. Страшное сочетание, дико напоминающее одну из ранних реакций Ев.

Это назвали «эмотивная судорога». Если Евангелион встречается с непреодолимым противоречием в эмоциях — его корежит, он меняется в лице, кривится, выпучивает глаза, словом… Ведет себя именно так, как этот непонятный альбинос. Беда в другом. Это похоже на псевдо-эпилепсию специалов. Слишком похоже.

Ну почему все так сложно?

— Я вспомнил…

— Эй, полегче, полегче, — сказал Мориваки и сделал шаг вперед, намереваясь обойти стол. — Парень, сиди смирно…

Я ухватил его за ремень, стараясь не делать лишних телодвижений. Сверху на меня уставились изумленные глаза сержанта. Понять-то он понял, но вот…

— Вы же сказали, старш…

— Заткнись и замри, — прошипел я, наблюдая, как мучается беловолосый, будто от сильнейшей головной боли, как из его горла со стоном вырываются хриплые выдохи. Как пульсирует жилка на шее, как блестит висок.

Тоненькая струйка пота защекотала мне висок. Прибор уверен, что это человек, я не могу отделаться от впечатления, что это Ева. Я помню Аянами. «Но смерть… Он не мог пройти этот вопрос. Или мог?» Я еще успеваю выстрелить, если не буду позорно рефлексировать. И либо спасу себя и сержанта, либо добавлю себе на счет еще одну жертву — но теперь уже вопреки ВК-тесту.

— Вспомнил…

Парень обмяк и вдруг поднял на меня глаза. Полные дикого откровения глаза — будто он сейчас не от стола оторвал взгляд, а от Свитков Судьбы. Как минимум.

— Я должен, должен вам рассказать!

Красноглазый вскочил так резко, что наткнулся на пистолет, который уже смотрел ему в грудь. Секундой позже Мориваки выбросил вперед и свой длинноствольный «мульти».

— Сядь на место, — тяжело сказал сержант. — И угомонись. Ты теперь наш клиент с невыясненной личностью.

Беловолосый помотал головой, но все же сел на место:

— Вы не понимаете, я должен рассказать блэйд раннеру…

— Если ты что-то вспомнил, то лучше расскажи мне, — посоветовал сержант, немного опуская оружие.

— Я с «Саббебарааха»!

Уже поднимаясь, я застыл, как прихваченный радикулитом.

— Не понял? — осведомился Мориваки. — Это что-то должно…

— Это очень важно! — почти умоляющим тоном сказал альбинос.

— Выйдите.

Я сам едва слышал свой голос: слишком уж был занят тем, как в голове с грохотом складывалась картинка. «Человек. Искаженная картина тестов. Скорее всего, все же специал. Отшибленная память. Посттравматический синдром. Свидетель бегства Ев».

— Э, старший лейтенант?

— Выйдите, сержант. У него сведения по делу со статусом «браво».

Я оторвал взгляд от изможденного своим прозрением альбиноса и посмотрел на копа — тот все еще был здесь. Я потянул носом.

— Мориваки, повторяю. Пробейте ключевое слово по своим базам и посмотрите, кто ведет это дело. И заодно — какие там уровни секретности.

— Понял.

Сержант развернулся и потопал к дверям.

Потом, может, потешу твое самолюбие, потом. Расскажу, как ты помог следствию. Может быть — потому что сейчас тут есть свист закрывшейся двери, свидетель и я, а остальное — не заслуживающая внимания фигня.

— Странно, — произнес задумчивый голос, и я обернулся.

Красные глаза спокойно смотрели на меня, без тени того безумия, что бушевало в них недавно.

— Что странного?

— Все оказалось просто: я хотел остаться наедине с тобой — и остался.

Парень поднялся и пересел на стол, положив одну ногу на другую — его простой свободный комбинезон скрадывал движения, так что парень словно бы плыл, перетекал при перемещении, и я вдруг узнал задергавшееся в груди ощущение: это был страх.

Я оказался заперт в одном помещении с Евангелионом.

«Потом подумаю, как он прошел вопрос о смерти. Если будет это самое „потом“».

Уже не скрываясь, я сунул руку в карман — и Ева не отреагировал, лишь смерил меня своим насмешливо-пустым взглядом, так что я даже почувствовал удивление.

— И что тебе надо?

Рукоять легла в ладонь, но я знал, что все равно не успею. Призрачный шанс: он до сих пор не напал. Еще один крохотный полу-шанс: даже Еве не прыгнуть сразу из такой позы, какую он принял. Итого: полтора шанса в мою, все остальные — в его пользу. Даже, как выясняется, мозги.

— Мне? Хотел с тобой познакомиться.

Беловолосый был, казалось, искренне удивлен моим вопросом, и не понять, имитирует ли он эмоции, или подобно Рей уже перешагнул барьер. Впрочем, результаты ВК-теста более чем красноречивы — они попросту бесполезны, как и сам ВК-тест.

«Мне конец. Черт побери, мне конец…»

— Я хотел увидеть человека, которому поручили найти и остановить меня.

Он просто сидел и трепался, а я стоял на полпути между дверью — безнадежно запертой снаружи — и столом, сидя на котором, игриво покачивал ножкой чертов Евангелион. Меня мутило, нос подтекал, виски взмокли от пота. А еще я пытался заставить себя, черт возьми, думать. Он знает, что я следователь по его делу, знает, где я живу — он вообще слишком много знает. Он выбрал ближайший к моему дому участок, и теперь…

— Ты не выйдешь отсюда, если меня убьешь.

Прозвучало бы это почти пафосно, если бы не предательский насморк.

— Убить? Нет.

Евангелион сбросил свое тело со стола и подошел ко мне вплотную. Он пребывал в движении какую-то секунду, но за эту секунду я успел пройти все круги, все бездны сопливого ада под названием «ужас».

«Каору. Его зовут Каору Нагиса», — вспомнил я, когда его пальцы коснулись моей скулы. Я скрипнул зубами: это было легкое прохладное касание, почти неуловимое, но сантиметр выше, и он без усилия и без замаха выбьет мне глаз. Рывок вниз — сорвет челюсть.

— Ты болен. Ты устал. Ты боишься.

Красные глаза изучали меня с расстояния какого-то полуметра, у меня в животе натужно ворочался игольчатый ком, глаза резало от напрасных попыток не моргать, непрерывно следить за жутким противником.

Каору понюхал пальцы, на которых остались капельки моего пота. Я выдохнул сквозь зубы.

— Ты интересный, хотя и слабый.

«Слабый…»

— Да. Я слабый, — сказал я, чувствуя, что мышцы на лице словно бы окаменели. — А ты отсюда не уйдешь.

Каору улыбнулся, растягивая рот короткими быстрыми рывками.

— Я же сказал, что не стану тебя убивать — просто хотел увидеть.

— Ничего это не меняет.

— Меняет.

Нагиса выбросил руку вперед и выдернул из кармана мою руку с пистолетом. Звон боли, крошка эмали во рту, кисло-соленый вкус, — а пистолет летит в угол.

Он отступил к столу, по-прежнему глядя мне в глаза:

— Ты убил других беглецов. Я умею переживать за их смерть.

«Как он это сказал — криво, плоско, коряво… Но как он это сказал!»

— Я понял радость, понял горе и скорбь, — ровным тоном сообщил Каору. — Я не понял одного: азарта. Игры. Вернее, понял, но только когда решил прийти сюда. Когда планировал свои действия.

Снова этот огонек — как перед началом теста.

— Ты много говоришь, Нагиса.

— Да, потому что могу. И хочу. Мне понравился азарт, я хочу играть с людьми. И это не мешает цели.

«Цель». Это он о своей прихоти или о том загадочном, полумифическом приказе от хозяев? Запястье кололось и саднило, едва заметно отекало и вместе с болью, как водится, приходила трезвая и очень недовольная мною злость.

— Игра окончена, ты не уйдешь.

— Посмотрим.

Каору нарочито неспешно сложил кулак, поднял его на уровень лица и вдруг без замаха ударил себя. Седая копна дернулась, брызнула кровь из разбитого носа.

— Посмотрим, — повторил он гнусаво, голосом, который был копией моего.

Еще удар.

Я смотрел на это, не пытаясь пошевелиться, и вдруг Нагиса закричал. И упал.

«Мать твою, это же…» Дверь за спиной зашипела, и понимание пришло только вместе с окриком Мориваки:

— Э, какого дьявола?! А ну-ка, руки!

Я смотрел на Еву, и мне было совершенно пофигу, что в спину уперся ствол пистолета. Этот Евангелион только что меня сделал — по всем статьям, как сосунка, как гребаного недоумка, и я ничего уже не мог изменить. И в голове металась только эта мысль. И я просто слушал, как лепетал этот непостижимый Нагиса, что-то говорил все еще невидимому копу, а я просто слушал, слушал, слушал…

На тестовом модуле запись закончилась моей фразой о том, что это человек, я выпроводил копа, чтобы поболтать наедине со свидетелем. И вот сейчас этот жалкий альбинос размазывает по лицу сопли пополам с кровью, а я шмыгаю, тру запястье, которое, надо понимать, отбил об его рожу…

Да, и вот сейчас мне надо сказать: «Не слушай его, он Ева!»

— Какого дьявола, блэйд раннер?!

«Он меня сейчас ударит». Я оглянулся и посмотрел на сержанта — тот с отвращением на лице изучал меня, поглядывая на валяющийся в углу пистолет.

— Я сейчас отведу его в приемную, а потом вернусь за тобой, — тяжело сказал он наконец.

Язык не слушался меня. Да, я должен сейчас хотя бы попытаться предупредить его, должен, но сама только мысль о том, каким я покажусь идиотом… «Черт побери, Икари!»

— Не выпускайте его отсюда, — тихо сказал я. — Я должен провести анализ костного мозга…

— Да? С чего это?

«Действительно. Прошел ВК-тест, хлюпает разбитым носом — человек, да и только».

— Заприте его здесь, а я пойду с вами, — сказал я, повышая голос. — Поверьте, он опасен!

А вот кричал я зря.

— Опасен? Да неужели? — переспросил Мориваки. — А я вот вижу совсем другое. Не знаю, что сказал тебе этот малый, но ты сам явно не в себе. Сиди тут.

— Он Ева, мать твою!

Я ринулся вперед, к спине в свободном комбинезоне, и врезался в закрывшуюся прямо перед носом дверь.

Тишина.

Идиот. Я мог применить «пенфилд». Я мог выбить пистолет у сержанта — я мог все, но я затупил, на жалкие секунды, но и их хватило с лихвой. В который раз я оказался не готов к тому, что моя мишень ни в чем не уступает человеку, что все, чему меня учили — дерьмо. Что моя цель — это человек, просто очень быстрый, сильный, а отныне еще и очень умный.

За дверью послышался вскрик, грохнул выстрел, и я сполз по двери.

Там продолжалась его игра, первый раунд которой я проиграл.

Потом я вскочил, я, кажется, кричал, разбил в кровь костяшки, я достал телефон, наорал на кого-то…

Потом наступила тишина, невыносимая тишина.

На парковке участка было светло, как днем — в глухую ночь тут собрались врачи (что им тут ловить уже?), парамедики, копы, дознаватели из прокуратуры. Я хрипло повторял в тридцатый раз одно и то же, всегда одно и то же — даже для парамедиков. А перед глазами застывали лужи крови у тел двух полицейских.

Игараси умер в своем кресле. Мориваки — еще в коридоре.

Должна была подохнуть одна Ева, а умерли они — простые и жалкие пешки в игре поразительно умного синтетика. Мне не верили. Записывали показания и не верили.

Даже безразличные ко всему парамедики.

— Понимаешь, что это означает?

— Да, капитан.

— Это конец нашей работы.

— Да, капитан.

Ублюдок. Один Евангелион вышвыривал нас всех на обочину. Прояви я хоть чуть-чуть больше смекалки — и я мог бы отсрочить неминуемое, да, мог бы. А еще я мог бы спасти двоих.

— Капитан, мне надо идти.

— С утра чтоб явился.

— Да.

Я не запомнил выражения ее лица — освещенного бликами, но в то же время упрятанного под густую тень челки. Потому что не чувствовал ничего. Меня обошли, убили из-за моей оплошности двоих человек, убили подло, мерзко, совсем по-человечески — сыграв на жалости. Я облажался.

И все равно мне было пусто, словно все произошло не со мной. Не здесь, не сейчас — на экране. Вот-вот я услышу финальную мелодию этой серии, пойдет анонс, и я краешком глаза увижу, что со мной произойдет в следующей серии, и, по крайней мере, буду знать, что все круто, на мне снова плащ, а в кармане пистолет.

На плечо шлепнулась тяжелая капля. Потом еще одна — и все вокруг сразу заспешили, прячась в машины, надевая маски, капюшоны и шляпы. Дождь снова на сцене — дождь из ледяного ада, который по всем правилам и законам физики должен быть снегом или в лучшем случае градинами.

Я сел в ховеркар и засмотрелся, как потеки змеятся по лобовому стеклу. Сквозь бегущую воду рвались иглы мигалок и габаритных огней, кто-то взлетал, кто-то сдвигался, мелькали тени, а я все смотрел.

И мне по-прежнему было пусто.

На торпеде перед стеклом обнаружилась чашка. Я нахмурился: «Что она делает здесь?»

«Он знает, где я живу».

Ты бежишь, оскальзываясь на ступенях — ведь лифт уже выключили, кому он нужен в три часа ночи. Ты понимаешь, что судьба уже отвернулась от тебя, что ты сегодня в заднице, но как же отчаянно ты цепляешься за ничтожную веру в утешительный приз. И потому ты еще торопишься, надеешься, тяжело дышишь пересохшим ртом.

Страшно получить, страшно хранить, но — боже-боже-боже! — как же невыносимо страшно терять.

Ты вбегаешь в квартиру, весь пустой внутри, легкий, будто из тебя выкачали весь воздух, и вдруг понимаешь, что дверь на месте, внутри все в порядке, а она сидит в кресле, что она смотрит на тебя сквозь темноту, которую ты так и не решился разорвать.

Это как конец света — или его начало, но тебе ведь наплевать сейчас на метафоры. Ты опускаешься на пол рядом с ней, снимаешь с ее коленей альбом — она его просто держала, не смотрела же, в самом деле, в такой тьме?

И просто кладешь пустую голову ей на колени.

Так просто и так сложно.

Ты слушаешь удары своего сердца, твой висок просто разрывает пульсом, пульс должен бить ей в ноги, как отбойный молоток, и вдруг ты чувствуешь, как ладонь нерешительно ложится на макушку — просто ложится, а потом слегка оглаживает колючую проволоку, которая заменяет тебе волосы.

Это как откровение.

И ты этим откровением понимаешь, что она завтра будет здесь, у тебя. Что вы будете разговаривать — по-своему. Что ее взгляд наполнит твою ежеутреннюю, ежесекундную пустоту. Что ты ее однажды обнимешь крепче, чем стоило бы, и она — смешно представить — ответит.

Но это все ерунда, ведь ты достаточно взрослый, чтобы понимать: ничего круче этого момента в твоей жизни уже не произойдет.

— А ты не заметил у него шейный рефлекс?

— Отстань.

Аска шмыгнула носом и покрутила колесико мыши, уткнувшись в экран.

— Синдзи, но ведь это же!..

Я поднял на нее взгляд — тяжелый и тупой, надо понимать, — подумал и решил ничего не говорить. Глаза у меня слипались, в голове звенело после сыворотки «колд-фри», помноженной на мои переживания и бессонную ночь. Если бы не Аянами, правду сказать, меня бы на работу привезли разве что для набивания чучела. Вот ведь парадокс: один Евангелион накануне смешивает некоего Синдзи Икари с дерьмом, а другой до рассвета держит прохладную ладонь на моем лбу, пока меня трясет от лекарств, стимуляторов и чувства собственной ничтожности.

«„Клин клином вышибают, или Ох уж эти синтетики“. Драма в двух действиях. С продолжением».

Кацураги впервые проводила оперативку с таким лицом. Ребята впервые сидели, словно на похоронах, и только Аска порывалась что-то сказать, затребовала список вопросов, которые я задавал, треснула кулаком по столу и выскочила прочь — задолго до конца совещания.

Черт, я ее ненавижу. Реально ненавижу. Она раз двадцать слушала эту чертову запись ВК-теста Каору Нагисы — слушала в моем, мать его, кабинете, при мне, при живом мне! И теперь я с наслаждением смотрел, как стерва исходит бессильной яростью: да, Сорью, прими это, тест был проведен верно. Но не вздумай только напоминать, что я все же облажался — но уже после тестирования. Двадцать минут назад Аске надоело слушать логи Войта-Кампфа, и она принялась уточнять детали, заравнивая своим иезуитством те немногие извилины, что остались в моих мозгах.

— Синдзи, ты его найдешь.

«Что, и это все?» Я изумленно поднял на нее взгляд:

— Представляешь, я в курсе. Мне за это деньги платят.

— Ты не понял, болван. Я не о том.

Я отвернулся и полез в карман за зажигалкой. Не понял я, как же. У меня в голове творится черти что, но не так уж я и туп.

— Аска, давай сейчас тут развезем дискуссию на тему: «Плевать на бабло, только дайте мне его за горло подержать». Давай, а? Всем сразу полегчает.

— Иди в жопу, понял? — Аска убрала локон за ухо, встала и уперлась ладонями в мой стол. — Мне не надо, чтоб тебе полегчало, мне нужен напарник, а не рефлексирующая простокваша! На кой-хрен тебя сторожить, если ты завалишь дело? Мое в том числе дело? А?

«А, вон она чего бесится. Ждет, что я стану сопливой девочкой, провалюсь и утащу ее с собой. А тут еще и капитан отличилась: назначила Аску моей нянькой».

Я ухмыльнулся.

— Аска, не выдумывай мне всяких мотиваций и прочей воли к жизни, — посоветовал я. — Мне не обязательно ненавидеть свою мишень, чтобы ее прострелить.

— Да ладно? — очень натурально изумилась рыжая, подалась вперед и ухватила меня за галстук. — Значит, ты настолько мямля, что не можешь ненавидеть эту тварь? Он ведь попользовал тебя и убил этих идиотов!

Хватка у нее была очень правильной и крепкой — узел в момент стянул мне горло. Ее лицо, раскрасневшееся и крайне недоброе, оказалось в нескольких сантиметрах от моего собственного. Да у нее веснушки, понял я. А еще я понял, что если слегка отвлечься от контекста, то ситуация даже возбуждает. Интересно, у меня асфиксофилия или — пожалуйста-пожалуйста! — просто симпатия к волевым девушкам?

— Мне насрать на Каору, — прохрипел я. — Он — моя мишень. И точка.

Она отпустила галстук, и я тут же ослабил его, надеясь, что это выглядело не слишком поспешно.

— Слюнтяй, — резюмировала она и рухнула в свое кресло. — Того, кто сотворил такое, мало просто убить. Его надо жаждать убить. Его надо ненавидеть.

Я аккуратно вытащил из пепельницы сигарету и засунул ее в рот. Вот мы и подошли к пропасти, Аска. Тут, Веснушка-тян, мы с тобой никогда не сойдемся.

— Надо, Аска. Я и ненавижу.

Она скосила на меня глаз:

— О да, себя-то ты ненавидишь. Отличная мотивация.

Пожать плечами в ответ, затянуться. Может, плюнуть еще в пепельницу? Черт, а шея-то болит.

— Это все какая-то психология, Аска. Мне вполне достаточно вещей попроще.

— Еще бы. Ты извращенец.

Я понял, что если пожму плечами еще раз, это будет выглядеть, как что-то нервное. Еще стоило бы подрасспросить эту буйную немку о ее жизненной концепции, но для этого нужна минимально наполненная голова и чтоб без всяких химических примесей в теле.

— Ладно, Синдзи, это дело твое, — неожиданно легко остыла Аска. — Но ты же понял, что он с тобой играет?

Меня передернуло.

— Да.

— И игра ведь не закончена.

— Да, Аска, да! — черт, она задалась целью меня взбесить, а? — Какого дьявола? Я все понимаю! Я охочусь на Еву с повадками маньяка, этот маньяк ведет охоту на меня. Еще меня жаждут убрать и корпорации, и любой сбрендивший синтетик, и еще не пойми кто…

Я перевел дыхание и обнаружил, что Аска, развалившись в своем кресле, внимательно на меня смотрит. Изучающе так.

— Ну, на этот случай есть еще я, — сказала, наконец, она. Кажется, я прошел какой-то ее хитрый тест, и меня теперь награждали. — Твоя задница в надежных руках. Просто позаботься о том, что ты не завалишь дело.

Легко сказать. Знать бы, куда его крутить — дело это, — и какое движение сделать, чтобы ничего не завалить. Ночной инцидент стал последней каплей, и теперь точно ясно, что давить надо на самых главных. Если не свернуть производство «ноль-ноль», мы не справимся. Хотя бы крошечный мораторий — хоть на месяц, заткнуть все дыры и вычистить уже сбежавших, попутно разрабатывая новые системы распознания.

Только вот фиг мне — Кадзи ведь сказал, что этот весь цирк может быть неспроста. Процедуру затянут, будут поминутно требовать отчетности, прикрепят купленных дознавателей. И мне с моим статусом «браво» в конце концов покивают, сочувственно наобещают, торжественно смоют в канализацию пару зародышей синтетиков, а тем временем…

Дверь распахнулась, и в кабинет влетела Кацураги. Капитан была встрепана и вдвое более энергична в сравнении с утренним сбором.

— Так, марш по домам, оба. Одеться в парадное и к пяти в офис «Ньюронетикс». Буду ждать на месте без десяти пять.

«Снова туда?» Я ощутил холодную испарину на загривке. Рефлексы, чтоб их.

— «Парадное»? — осведомилась Аска. — Нас будут награждать?

— Вас — обязательно, Сорью.

В дверях кабинета обнаружился Редзи Кадзи. Инспектор эффектно опирался рукой на лутку, привычно улыбался и вообще выглядел до неприличия хорошо. Последнее мне особенно не понравилось.

— Проще лицо, Синдзи-кун, — посоветовал мне он. — И вам, возможно, сегодня повезет.

— А вы кто? — склочным тоном полюбопытствовала Аска.

Ей-богу, у него лицо сейчас треснет от этой улыбки. Причем наискось.

— Я? Я Редзи Кадзи. Возглавляю тактический отдел Службы контроля за Евангелионами. Это я вам выбил билетики на слет акул большого бизнеса.

Ах слет… Вон оно как.

— Я точно не знаю, когда они поняли, что стоит собраться, но решение было очень неожиданным…

Кадзи уселся на мою тумбочку с делами, поерзал там и продолжил, демонстративно разглядывая Сорью. Аска в долгу не осталась, во всяком случае руки она эффектно сложила под грудью.

— Так что, Икари, продумай свое выступление, — сказала Кацураги. — Нам нужно хотя бы гласное признание производителей, что «ноль-ноль» надо сворачивать…

— Да, кстати, — прервал ее Кадзи. — По моим данным, некоторые игроки на рынке Евангелионов напуганы последними событиями. Мои информаторы очень уж активно зашевелились, прямо навязываются сотрудничать с СКЕ.

Как я понял, победа в поединке между ним и Сорью закончилась в пользу моей напарницы: наглая немка просто прикусила губку и томно склонила голову, заставив матерого служаку сдаться. Да, эта дрянь ни одного поля боя не уступит.

— То есть, свернув серию, мы…

— Да, Икари, — Мисато Кацураги удовлетворенно кивнула. — Если что, мы получим право ревизии производственных мощностей. А уж как их СКЕ возьмет за задницы…

Судя по выражению лица Кадзи, на задницы производителей Ев у него были далекоидущие планы.

— Я все понял. Мне надо все представить в черных красках?

— Того, как оно было, тоже хватит, Синдзи-кун, — серьезно сказал Кадзи. — Я читал о ночном инциденте. Так что просто расскажи, как есть.

Я кивнул. Да, этого вполне достаточно. Если уж Ева способна облечь в эмоции само ядро своей прошивки — контуры солдата — дело совсем плохо. «Азарт. Азарт и игра, — вспомнилось мне. — Они произвели на свет идеального маньяка». Но у медали была другая сторона — и обитала эта самая другая сторона у меня дома. Рей не стала убийцей. Возможно, это и доказывает версию о таинственном приказе от хозяев? Развитие беглецов идет все равно в зависимости от базовых обстоятельств, от того, что спустило курок в их мозгах — одни предпочитают тихо прятаться, другие впадают в амок и крошат жителей Земли направо и налево, третьи изучают среду и старательно мимикрируют под людей. С «ноль-ноль» же все еще хуже — они эмоциональны. Если допустить, что Каору Нагиса, так сказать, «сбежал» с приказом убивать, то вполне возможно, что он стал облекать это в эмоции.

«А ведь сходится», — вдруг понял я. Аянами подалась в бега, когда ощутила призрачную надежду на то, что я ее считаю человеком. Соответственно, она и развивается, как человек. А Нагиса… М-да. Дикая резня сразу в колонии, преследование бедолаги Фуюцки, потом, кажется, на корабле еще убийства. Потом «беги — прячься — ищи — убивай» здесь. Путь развития Евы, скажем так, слегка предсказуем.

Я поднял голову: моего раздумья то ли не заметили, то ли сочли, что стоит оставить ушибленного в покое. Аска расспрашивала о подробностях собрания акул бизнеса, Кацураги курила, скупо отвечала, вставляя непечатные словечки, а Кадзи как раз вышел в коридор с кем-то поболтать по мобильнику.

«Да, жаль, что не могу своими выводами поделиться с остальными. Но для себя — учту. И в общении с Рей, кстати, тоже». Хотя в общении с ней это самое «кое-что» уже учел. Шатаясь от слабости, я перед уходом объяснил ей, как пользоваться моим компактным «выжигателем» и как активировать усиление замков на двери. Жаль, не запомнил деталей этого разговора, ее ответов, но это и не так уж важно: мне просто хотелось чувствовать, что я ее защищаю. А еще я, конечно, защищал свой разум от повторения ночной паники, от страха потерять ее — но это уже само собой.

«Вот еще что. Надо посмотреть данные о случаях эмоциональных связей людей и Ев». Были у меня подозрения, что человеко-синтетическая идиллия заканчивается приездом блэйд раннеров, но все же, все же… Наверное, такова человеческая натура — изо всех сил искать доказательства, что ты такой не один.

— Синдзи, ты почему еще не собрался? — рявкнули над ухом, так что я поспешно схватился за сброшенный на спинку кресла пиджак. Вот ведь зараза, а? И что самое противное, теперь она меня опекает. Смена ролей, чтоб ее.

— Сорью, не ори, — поморщилась Кацураги и встала. Уже на выходе она обернулась и недовольно сказала:

— И сделайте что-нибудь с кондиционером. Как на литейном заводе, ей-богу.

Я улыбнулся, видя, как по лицу Аски пробежала тень растерянности: теплолюбивость рыжей, похоже, никто не оценил. Однако, это все фигня, а вот чего я до сих пор не знаю…

— Капитан, один момент.

Женщина обернулась, поднимая бровь.

— Кэп, что откопал Аоба? Ну, по поводу реплики?

— Ах да, — Кацураги порылась в кармане пиджака. — Чуть не забыла. Вам туда тоже надо смотаться. Лови. Тут и адреса, и показания, и отчеты, и все-все. По дороге посмотрите.

Я повертел между пальцами черную флэшку и кивнул ей на прощание. Кацураги унеслась прочь, а я вопросительно посмотрел на Аску:

— Сначала переодеваться?

— Давай глянем, куда нам тащиться для начала, а там и маршрут определим.

Гм, а я ведь на этот модуль давно точил зубы. Меня там как-то притормозила охрана без распознавательных лычек и предложила пойти прочь — частная собственность, мол, кордон на кордоне, ваших клиентов не водится. Поскольку я был тогда совсем еще зелен, меня это заинтриговало — все же не каждый день полномочий блэйд раннера не хватает — и я некоторое время подкапывался под эти самые двадцать закрытых уровней. А плюнул на безнадежное занятие, только узнав, что там какая-то лаборатория «Ньюронетикс».

«Ну, все мы под небом ходим и возвращаемся на круги своя. А также — Земля круглая. Ну, и еще много разных мудростей говорит нам, что все в этом мире правильно. Что не дерьмо, то непременно правильно».

— Так, — сказала Аска, изучив карту и часы. — Сначала напяливаем на тебя парадные памперсы, потом едем одевать меня, потом в эту лабораторию, потом на саммит еводелов. Ага?

— Ага, — сказал я, пытаясь попасть в рукав плаща, а другой рукой набирая смс-ку Аянами. Мало ли, приспичит рыжей зайти в квартиру — ну его, лучше перестрахуюсь. Все-таки в некотором онемении мозга были преимущества: я, по крайней мере, не стал фантазировать насчет развития этой ситуации.

Аску я из-за руля выгнал, игнорируя все ее вопли, и мы поехали. Дождь был как никогда плотным и навязчивым, Рипдаль — особенно мозговыносящим, но я чувствовал, что мое состояние уверенно улучшается. Прошли пост-эффекты отработавшей сыворотки, а об убитых копах я старался не думать.

«Им не поможет, мне помешает, а совесть пусть идет в другое место», — решил я, опуская машину на парковке своего уровня. Сорью зафыркала и район, и жилой блок, но в подъезд за мной потащилась и даже честно шла впереди, держа руку у кобуры.

Бурчащая Аска осталась за дверью, я осторожно вошел в квартиру и Аянами не обнаружил — как и просил ее, собственно. Так, решил я. Некогда мне тут в прятки играть — надо в темпе одеваться, если я хочу ознакомиться с лабораторным корпусом, а не просто туда заехать для галочки. Вдобавок, я не знаю, как долго моя напарница изволит возиться с парадно-выходными шмотками.

Но все же любопытно, куда она спряталась.

Ответ я получил, открыв шкаф с одеждой. Аянами спокойно сидела там — на коробках с обувью — и читала электронную книгу, а из кармана ее халата буднично торчала рукоять «выжигателя». Я невольно улыбнулся: выглядело это презабавно. Ева молча смотрела на меня, я на нее, мои руки шарили в поисках мундира, за дверью квартиры Аска с кем-то пререкалась по телефону.

— Когда уйду, выбирайся, — почти прошептал я и начал закрывать дверь, прижимая к груди густой одежный улов. Но неловкое тепло, словно бы поселившееся в горле, все же взяло верх:

— Спасибо, Аянами.

— За что?

— За все, — ответил я и аккуратно закрыл шкаф.

«Хорошо, что у меня в шкафу не только скелеты».

Спустя две минуты я набросил на мундир плащ, в который раз попенял себе, что туфли начищать надо с вечера, и вышел из квартиры. Скучающая Аска хмыкнула, кивнула мне, и мы двинулись дальше.

— Ты дави на то, что Евы становятся лучше людей, — посоветовала рыжая, ерзая в кресле ховеркара. — Им понравится.

Я осторожно поднял машину в воздух — вечно недоносок из шестнадцатой паркуется черти как — и покосился на Аску:

— Чего это ты? Сама ведь говорила, что Евы — худшее из созданного людьми.

— Говорила, болванчик, — невесело усмехнулась она, водя пальцем по пыли на торпеде. — Так и есть. Они уже лучше нас, и это делает их худшим из проявлений прогресса.

— Ага, ага, скоро они нас вытеснят и заменят…

Мои слова начинались так, хорошо, правильно — с иронией, издевочкой, но к концу фразы я вспомнил и события последних дней, и свой навязчивый кошмар о Земле, населенной Евами. Так что вышло у меня все очень и очень двусмысленно.

— Вот, ты и сам все понимаешь, — отозвалась наблюдательная Аска.

Мы молчали. За окнами машины проносился город, мы застряли в каше, пронизанной дождевыми хлыстами, а окна, рекламы, светофоры мчались, даря иллюзию движения. Да, и так тоже бывает — долбаный ливень страшно искажает восприятие.

— Прибыли, на выход.

Я поднял воротник, натянул шляпу и маску.

— Ага, — сказала Аска. Опять она хандрит — не любит о Евах теоретизировать, что ли?

В номере она оставила меня в гостиной, а сама пошла переодеваться. Я побродил кругами по симпатичной комнатке, снял плащ, от скуки включил ноутбук. Там был рабочий стол, забитый подозрительного вида иконками, явно троянского вида бат-файлами, а также смачная попка во весь фоновый рисунок. Я воткнул флэшку капитана, просмотрел пару файлов отчета Аобы, а потом эта дрянь зависла, и я раздраженно закрыл лэптоп. Такое впечатление, что вирусы и порнуха входит в комплект услуг отеля — а это ведь одна из лучших гостиниц Токио-3. All inclusive, так сказать.

— Синдзи, — позвала Сорью. — Иди сюда.

Воображение дорисовало мне приличествующую случаю картину: сейчас я захожу, а она предлагает мне помочь ей с выбором бюстгальтера. Ну, или если она совсем уж умная, то с выбором блузки. Да, девушка в бюстгальтере намного соблазнительнее и загадочнее.

Я помотал головой и открыл дверь. Аска торчала перед зеркалом уже полностью одетая — печаль, разочарование, облегчение — и возилась с какими-то мелкими предметами. Потом она обернулась, и я слегка припух: на угольно-черной ткани ее кителя красовалось несколько наград, причем явно высокого ранга. Длинную юбку и общий стройный вид я заметил в пятую очередь.

— Гм, — сказала Аска, и я понял, что меня тоже изучали. — А ты неплохо отличился, как я погляжу. Это «Хризантема»?

Рыжая бесцеремонно потыкала пальцем в мою собственную грудь.

— Ммм… Да.

— За «Брэдбери-тауэр»?

— Да. Э, а что это у тебя…

Аска, отмахнулась:

— Нет времени, по дороге расскажу. Слушай, помоги вот с этим, а? Не пойму, что с ней.

Она сунула мне что-то вроде заколки для волос, дужка которой болталась явно неудачным образом. Я уселся на заваленную одеждой кровать и принялся воевать с пружинкой, а Аска взялась складывать разбросанную повсюду одежду, ремни и даже белье. Неряха, решил я, принюхиваясь. Она еще не очень долго тут жила, так что, по мнению моего оживившегося носа, пока что наличествовал лишь аромат ее духов. Запаха девушки вроде еще не было. Я обозвал себя извращенцем и защелкнул пружину на положенное ей место.

— На, держи.

— Ah, danke, — рассеянно сказала Аска. — Слушай, ты не видел тут… Эй, встань с моей футболки!

Я ухмыльнулся и встал, слушая ее бурчание. Она сейчас выглядела, как школьница, — и дело было вовсе не в форме. Она вообще ведет себя, как очень умная старшеклассница с нужной дозой тараканов в голове. С другой стороны, откуда мне-то знать, что такое норма женского поведения — хоть для взрослой, хоть для школьницы?

— Аска, а как ты планируешь свою гаубицу тащить? — спросил я.

— Никак.

Она поморщила носик, состроила рожицу своему отражению в зеркале и повернулась ко мне:

— Я обойдусь без ZRK.

— О, значит, мне тебе защищать? — я похлопал ладонью по поясной кобуре.

— Еще чего.

Она скользнула рукой в длинный разрез на юбке, и я не успел даже подумать ничего развратного, когда Аска выхватила спрятанный там короткий тычковый нож.

— Хорошая мысль, — одобрил я, опомнившись. — Ева умрет от страха, когда это увидит.

— Болван, — почти нежно улыбнулась Аска, сделала шаг вперед и поднесла лезвие к моему лицу.

Удивиться не получилось — я тут же ощутил, как ноют кости черепа, как мутнеет в глазах, как в уши вползает тонкий ноющий звук, от которого тошнит, от которого пустеет в груди. Я отшатнулся, хватаясь за лицо.

— Аска, твою ж!.. Виброножи запрещены!

— Что, серьезно? — она выключила нож и спрятала оружие под юбку. — А я и не знала. Впрочем, я слыхала, что Евам сбегать тоже запрещено.

Я покачал головой. Спорить с девушкой, которая носит вибронож, считай, в трусиках, не просто бесполезно, но и вредно для здоровья. «Гм, кстати…» Я решительно пресек пошлые ассоциации и подал ей плащ.

— Ага. Сейчас у нас без двух три, — сказала Аска, поблагодарив меня кивком, — часа полтора на осмотр лаборатории. Нормально?

Я пожал плечами.

— Там двадцать два уровня. Впрочем, судя по докладу Аобы, нам нужен всего один из них.

— А что там? Ты читал уже? — спросила Аска, закрывая двери номера.

— Так, просмотрел. Автоматизированная лаборатория по производству синтетиков.

Она присвистнула, напомнив мне одного моего босяка-одноклассника:

— На Земле? Да еще и в мегаполисе?

— Да. Теперь понимаешь, почему нам не сообщили, что кто-то оттуда сделал ноги?

Мы вошли в лифт, и рыжая снова замолчала. Я со скукой сверлил взглядом раздвижные двери, Аска сдавленно сопела, размышляя о чем-то своем, так что у меня образовалась пауза для отвлеченных мыслей. Во-первых, я вроде как принял свою вину за смерть Игарасы и Мориваки: мне больше не хотелось биться головой об стену, когда память подсовывала картинки ночных событий. Все же есть нечто в том, что ты априори считаешь себя дерьмом. Так легче переносить подобные события — не тянет забухать на недельку, покушать таблеточек, сходить к психоаналитикам. Во-вторых, я смирился с тем, что Аянами мне дорога.

«Гнусный маленький лжец. Ты не смирился, брат, — ты получаешь от этого удовольствие».

Я подумал и согласился с ехидным уточнением. Так странно, что внутри маленького уютного вакуума моей жизни появилось что-то настолько необычное. Щемящее, я бы даже сказал. Возможно, я всегда хотел чего-то такого. Возможно, я всегда именно такого избегал.

Мой враг. Моя мишень. Моя спасительница. Моя соседка. Моя…

Кто?

— Сорью-сан?

Я опомнился и соизволил обратить внимание на долбаный окружающий мир. Мы шли по холлу, ярко освещенному и с симулирующими панорамными окнами. Дескать, вид на довоенную Ривьеру у них там. Портье, привлекший внимание Аски, вежливо поклонился моей напарнице и подал ей какой-то толстый пакет:

— Это пришло утренней почтой, Сорью-сан. Мои извине…

— Спасибо. Давайте сюда.

Я покосился на Аску: она почти пролаяла это, и ее лицо при этом было крайне неприятным, а еще — слегка вроде раздосадованным и смущенным. «Вот что значит — богатая мимика. Я бы в жизни такого не изобразил».

— Синдзи, иди сюда.

Сорью развернулась и широким шагом направилась к пустующей кафешке, что пряталась в углу среди растений и тонких колонн. «Что еще за новости?» Аска подошла к одному из столиков, бросила на него пакет, после чего стянула с себя плащ и перебросила его мне.

— Стань вот так, — распорядилась немка.

«Ага. Это чтоб ее из зала никто не видел. И что тут у нас будет?»

— Я на медконтроле, Синдзи, — сказала она, садясь в кресло, и принялась закатывать левый рукав. — Читал досье?

— Это из-за тех старых травм? — осторожно поинтересовался я.

— Из-за них.

Аска открыла пакет, в котором прятался плоский блестящий термос.

— Какие-то препараты колешь?

— Наоборот.

Она вынула из термоса пустой шприц сложной формы и отточенным движением всадила его себе в сгиб локтя. Я с изумлением, она со скукой смотрели на то, как ампула наполняется ее венозной кровью — густой жидкостью цвета старого вина.

— Вот так вот.

Я моргнул: колпачок на иглу, шприц в термос — движения рыжей были сухими и привычными, им было много-много лет — этим движениям, они уже не зависели ни от настроения, ни от погоды, ни от наличия — отсутствия ширмы-напарника. Тоской веяло от них, короче. Сорью нажала кнопочку на термосе, и маленький экран замерцал цифрами, судя по которым температура внутри начала быстро падать.

— Иди на выход, я отдам пакет портье.

Кивнув, я пошел к дверям, соображая, что наглая Аска за всю процедуру ни разу не взглянула на меня и вообще старательно избегала смотреть мне в глаза. Что, впрочем, не слишком удивляет.

Дверь открылась передо мной, и, поймав лицом поток прохладного ветра, я вышел на стоянку. Кто-то из новых постояльцев отеля распекал нерадивого носильщика, едва слышно шумел над головой щит, испаряющий капли дождя. Все как всегда. Я поколебался («Подождать Аску или идти к ховеркару?») и решил в качестве компромисса покурить на ходу. Табак, едва уловимый химический привкус кислоты, вечный дождь, мокрым одеялом укрывший все и вся — это наталкивало на размышления. Не на какие-то конкретные, а просто так, мысли ради мыслей. Как следствие, в мозгах что-то вяло плескалось, и я вылавливал только отдельные имена, цвета и осколки фраз. Наверное, так могло бы думать растение, какое-нибудь карликовое растение из довоенной тундры.

— Хорош совать гашиш в сигареты.

Я оглянулся. Аска, скупо улыбаясь, обошла меня и открыла дверцу машины.

— Ты уже все?

— Справилась, ага. Едем?

Я погасил сигарету и полез в салон.

— Ты опять за руль? — поинтересовалась Аска, уже привычным движением регулируя кондиционер. Я открыл было рот, вертя на языке возмущенные ругательства, но решил ничего не говорить: все же только что мне приоткрыли дверцу шкафа с чужим скелетом. Снисходительнее надо быть. Пусть даже Аска этого и не ждет.

— Но ты же сама уселась на пассажирское.

— Ой, да ладно. Долго пересесть?

Ухмыляясь, я завел двигатель:

— Это подсознание, Аска. Знаешь, что сказал бы об этом Фрейд?

Аска, глядя в зеркальце, поиграла губками, проверяя помаду.

— Нет. Но я знаю, что я могу сказать о Фрейде.

«А она классная, когда не вредничает», — решил я. Конечно, будет еще не один приступ ее стервозной природы, и я запою совсем другую песню, но в тот момент мне нравилась моя напарница.

Так мы и протрепались всю дорогу — просто и ни о чем. Даже не запомнил ничего, кроме некоторого напряжения мозга после в меру остроумной пикировки.

— Так, нам вроде сюда, — сказала Аска, указывая на узкую нишу служебной парковки. — Двести седьмой уровень.

Мне этот модуль не нравился. Еще с тех пор. Строили его, видимо, изначально под научно-производственные нужды, так что все там было сглаженное, мрачное и без видимых признаков работы архитекторов. Коробка коробкой, да и только.

Я опустил ховеркар и вылез наружу. Щита тут не было, поскольку балкон посадочной площадки был врезан в толщу модуля, и от прямых потоков дождя его защищал нависающий козырек. Ну, а косые струи и ветер никого, наверное, не волновали. Мрачная ниша пустовала, тут горели только слабые габаритные огоньки по краю балкона и служебные лампы над шлюзами, ведущими в недра цитадели.

— Вход «В» — я указал на двери неподалеку, и мы пошли к ним. Еще издалека я разглядел голографическую печать управления и светящуюся ленту муниципальной полиции. «Хм. Значит, человеческие жертвы были. Хреново». Вынув из кармана плашку сертификатов, я снял печати и створки ушли в стороны, открывая ход в коридор, из которого остро пахнуло смертью.

Да, это слишком замыленный образ. Да, смерть вряд ли пахнет, даже если веками не стирает свой балахон и не моет косу. Да и тысячу раз да. Но в коридоре пахло именно смертью — не трупами, не формалином, не гнилью, не выпущенными кишками. Эти жалкие суррогаты и близко не стояли рядом с тем мощным запахом, что гнали вентиляторы навстречу входящим в модуль людям.

А еще тут не было света.

— Выключатель бы, — сказала Аска и вынула из кармана плаща фонарик. Я кивнул, последовал ее примеру и шагнул внутрь. Двери позади с лязгом захлопнулись, и вот тут я понял, что, возможно, на сотни метров в любую сторону кроме Аски нет ни единого живого существа.

«Да что ж за ерунда-то?»

Я тряхнул головой, разгоняя образы, отчетливо напоминающие панику.

— Куда? — спросила Аска.

— Прямо, потом второй поворот налево и до упора. Вход в… — я поднял к глазам наладонник. — В лабораторию «33-К».

— Это ты с флэшки читаешь?

— Нет. Я переписал координаты по памяти сюда.

— Дай мне. У меня машинка поддерживает флэшки.

Наши голоса отдавались эхом в пустом коридоре, а световые копья фонариков раздергивали темноту, выхватывая из нее серость стен, следы на полу, полицейские калибровочные метки на стенах — там, где остались кровавые отпечатки.

Аска притормозила, воюя с данными флэш-карты, а потом в тишину ножом вошел голос Аобы. Речь оперативника началась прямо посреди предложения, словно он не сразу сообразил включить диктофон.

— …Коридор «33». Множественные отпечатки ладоней на стенах. По данным полиции, тут произведено минимум пятнадцать выстрелов. Источник предположения: осадочные баллистические траектории на полу, три пули в стене…

Мой фонарик как раз выхватил из темноты большую табличку с двумя тройками, закрепленную на стене.

— Коридор «33-К». Следы поединков отсутствуют, тут было обнаружено первое фрагментированное тело…

Аска показала, что нам пора сворачивать. Мне почему-то стало жарко, и я принялся на ходу расстегивать плащ, вслушиваясь в словно бы замерзший на одной ноте голос коллеги, который сейчас бухал, как животное, в своей берлоге.

— Вход в лабораторию «33-К». Это что-то… Тут трупы. Двое сотрудников «Ньюронетикс» — смотри личные дела «один» и «два», файлы положу в эту же папку…

Аска взглянула на экран, обходя огромную лужу крови, и кивнула мне: дескать, есть тут какие-то досье.

— … Остальные тела — синтетики. У входа трое, двое имеют одинаковый морф. Предположительно тот, у которого размозжена голова, тоже имел схожий морф. Заметка: изучить данные протоколов лаборатории. Предположительно тут работали только с одним морфом — тип «РА».

Послышался лязг, и я рванул лучом — но это была всего лишь Аска. Она активировала ручное управление дверью, на которой было написано «Лаборатория „33-К“» и вопросительно посмотрела на меня. Я помотал головой.

— Структура лаборатории — классическая «Палата Гафа», третье поколение. В центре модуль наложения прошивок, по периметру — баки с LCL и вспомогательные системы.

Я обвел фонариком помещение. Мощная труба прошивочного блока была почти полностью разрушена, оргстекло — усиленное, кстати, — осталось только сверху, его клыки нависали над горой битого оборудования.

— Текущее предположение: целевые Евангелионы извлекали из баков тела, вносили прошивки, после чего уничтожали новых синтетиков.

На полу — силуэты. Много силуэтов, почти в каждом белая маркерная линия пересекала огромное пятно крови.

— Способы убийства: удушение — десять случаев, критический выстрел в голову — три случая, множественные ранения — пять случаев, размозжение головы — пять случаев…

Белые линии беспощадно очертили несколько тел, буквально разорванных на куски, и Аоба прокомментировал и это. Да. Сигеру, с меня тебе выпивка. Много-много выпивки.

— … Парамедицинское заключение: четыре синтетика перед смертью были изнасилованы…

Я водил фонариком, пытаясь представить, что тут творилось — и у меня, увы, получалось. По одному тела синтетиков уходили в прошивочную тубу, где почти час длилось «оживление». А пришельцы ждали — и когда осознавшее себя существо выпадало из трубы, его принимали в оборот.

— Это бред.

Оглянувшись, я увидел, как Аска водит лучом по осколку, загнанному в недра сервера. На куске оргстекла запеклась корка крови. Сорью тоже, оказывается, расстегнула плащ, и теперь ее костюм черной дырой выделялся в сером беспощадном мраке, пропитанном кровью. Только бледно поблескивали награды на груди.

— Они ведь тут не убивать учились, Синдзи.

— Конечно нет.

Слова драли мне горло. Я видел всю картину — ну, почти всю. Вот чего я не мог додумать, так это пририсовать всем жертвам одинаковое лицо — бледное, курносое лицо, обрамленное светло-голубыми волосами.

— Они учились умирать, Аска.

Она кивнула, а я отвернулся, глядя на бак, где растили синтетика. Растили для того, чтобы он, может, умер на лабораторном столе. Это ведь убивать их считается не комильфо, а вот честно резать в научных целях в клиниках и лабораториях — это благодеяние во имя прогресса человечества. Аминь.

Может, эту Еву планировали превратить в шлюху и отправить в космос после опытов. Там воякам все равно, какого цвета глаза, — они не туда смотрят.

Может, ее бы сгноили в «тихой» камере с датчиками и изучали активность мозга, пока она читает Гете или Басе.

Но этот Евангелион целый час мучительно осознавал себя, его убивало водопадом информации о мире, в него впихивали тонны словарей и правил поведения, прошивочная машина кромсала его «Нексус-6» ради того, чтобы выпав в новый мир…

Короче, ее убили — сразу же или чуть погодя. А те, другие — они что-то новое узнали о тайне смерти. О сопереживании. О грани между живыми и мертвыми. О том, что путь из живых в мертвые бывает разной продолжительности.

Те, другие, просто учились, используя себе подобных.

А одну отпустили. То ли надоело убивать, то ли познали все, что хотели. И кого она пошла искать? Правильно, если бы я осознал себя в круглом зале среди трупов, я бы тоже, если мог бы, пошел искать сраного демиурга — того, кто меня придумал.

И я бы в горло впился той твари, что удумала меня такого изобрести — для жизни в этом мире.

Я понял, что изо всех сил вжимаю уже немеющий кулак в холодное стекло, за которым лишь мрак LCL. Перед глазами стояла кровавая пелена, за спиной бубнил Аоба, и в его вымороженном голосе сквозил животный ужас, ужас, что погонит его, прожженного ликвидатора, за ящиком виски — и он впервые прогуляет работу, наплевав на все и вся.

А еще там было отражение рыжей Аски — она стояла, статная, подтянутая, красивая, и ее фонарик упирался лучом в силуэт на полу. Самый невзрачный силуэт, в котором угадывалась вытянувшаяся фигура, но едва ли не больше всего муки было в этой Еве, которая просто разбросала руки и умерла — не успев толком понять, что она такое.

А еще мне было противно. Я словно только что понял, что по сути то же самое — ну, пусть чуть более цивилизованно — творили уже два поколения ученых по всей нашей засранной Земле, по всем нашим колониям. И, мать его, мне понадобилось встретить голубоволосую куклу моего отца, чтобы понять, что мы не просто сотворили других людей, но и сами потихоньку превращаемся черти во что. А Евы смотрят на нас и учатся. Достойная смена растет на достойном удобрении.

— Идем отсюда, Синдзи.

— Да.

То, что не удалось сделать ей, сотворил голос Аобы и эта раздолбанная лаборатория со стандартным комплексом Гафа. Невозможно ненавидеть всех людей скопом — я не философ. А вот ненавидеть Евангелиона Каору Нагису — о да.

О да.

Я закрыл за собой дверь и навалился на нее, спиной ощущая хищную пустоту там, в коридорах и залах. Пустоту, наполненную людьми. Там был целый вагон так называемого высшего общества еваторговцев, и их холодные взгляды, и их вежливые мины, и вся эта прочая хрень, которую они натягивают себе на рожи. А в мозгах тем временем крутятся барабанчики кассовых аппаратов. Еще там водилась профессура, но эти были еще хуже, вспоминать неприятно, ей же богу. Я осмотрелся — это была курилка, смежная с мужским туалетом, тут все было серое, блестяще-серое — с поправкой на роскошный кафель с мраморным рисунком. Сияние кранов, легкий запах дорогого табака и тихое журчание музыки в скрытых динамиках. Я подмигнул камере в углу и уже собрался потянуть из кармана пачку, когда дверь снаружи толкнули.

— Гони сигарету.

Я едва не отлетел к умывальникам, а Аска уже привалилась к двери и выставила колено, вколачивая каблук в поверхность.

— Это для мальчиков комната, Аска, — сказал я, протягивая ей пачку.

Стыдно признать, но я рад был ее видеть. На этом, мать его, светском рауте нас расхватали и плотновато взяли в оборот. На фоне всеобщей роскоши и праздности и капитан-то кисло выглядела, ну, а у меня так вообще приступ мизантропии случился — что совсем неудивительно после моего доклада. Плюс еще память беспощадно подсовывала мне картинки из лаборатории, оставленной всего полтора часа назад. Мой несчастный шаблон трещал и опасно поскрипывал.

«Нажраться бы».

— Для мальчиков?.. И огоньку, будь так любезен.

Она скосила глаза на зажигалку — смешные такие огромные голубые глаза с отражающимся в них огоньком.

— Для мальчиков, для мальчиков.

— Тогда что тут делаешь ты?

Я сел на рукомойник, она осталась у двери. Курили мы уютно, все больше молчали, перебрасываясь короткими взглядами. Ей тоже не нравилось там и вполне все устраивало здесь.

— И что это они свой синклит черти во что превратили? — сказала Аска, рассматривая тлеющую сигарету.

— И не говори, — поддержал я. — Я вот тоже все жду, когда из тортов стриптизерши полезут.

— Хентайщик, — с готовностью отозвалась она.

Я пожал плечами с общим смыслом: «чем богаты».

— А тебе-то там чего не нравится? — поинтересовался я. — Все внимание приковано к роскошной девушке в форме, все эти секретутки и устроенные по блату племянницы идут за борт… Строем.

Аска посмотрела на меня сквозь дым и сообразила на лице озадаченную улыбку:

— Какой оригинальный комплимент, Синдзи, — «роскошная девушка в форме»…

«А, блин. Что-то я лажаю. Теперь только и остается, что делать невинное лицо».

— Ну, а что? Как есть все. И вообще, не увиливай от вопроса.

— А был вопрос?

— Был. Конкретно меня не устраивает, что я там гвоздь программы. А ты почему смылась?

Загнав почти докуренную сигарету в уголок рта, Аска положила обе ладони себе на груди:

— А вот поэтому. Их всех больше ничего не интересует.

Занятное зрелище, решил я. С сигаретой во рту и руками, слегка сжимающими приятный бюст, Аска выглядела довольно противоречиво. Возбуждающе — но грубо-возбуждающе. «Какое-то странное отношение к своему телу, как к станку. Словно у нее опыта и опыта. С другой стороны — тебе-то откуда это знать?» Да, аналогии я мог провести: общаясь с низами общества, я повидал немало шальных девок, которые заводили схожие повадки. Но чтобы такая гнушалась общества богатых лысых мальчиков? Да ладно вам, не бывает.

Значит, тут что-то еще. Или даже совсем не. Загадочно все, короче.

— А чего ты ждала? У тебя грудь заметнее ума.

Аска обиделась:

— Я, между прочим, университет с отличием закончила, два курса экстерном сдала. И это помимо академии.

Странная она, как есть — странная. То комплимент видит в обыденной фразе, то пропустила явную сальность и даже хентайщиком не обозвала. Эх, Аска-Аска, сложная ты личность.

— Ладно, болван. Докуриваем и назад в светскую жизнь.

Она поискала взглядом урну и вздохнула, как будто в омут бросалась. Омута у нас в наличии не было, зато болота — хоть отбавляй. Я представил эти холодно-вежливые разговоры и расспросы, «ах, что вы думаете о модели „ку“», «надеюсь, расследование не повредит», «мы всегда рады, всегда рады»…

Да чтоб вам сдохнуть.

Как же вы все любите несчастного человечишку, который подчищает за вами отбракованное дерьмо, следит, чтобы ваше дерьмо было еще более высокопробным. Давайте-давайте, я жду: больше вежливости, больше внимания, больше лести.

Надеюсь, вам видно? У меня на лице написано «идите в задницу». Давайте я сделаю покрупнее кегль.

— Готов? — поинтересовалась Аска, берясь за ручку двери.

— Ныряем, не думаем о дерьме.

— Точно.

И мы снова завертелись. В большом колонном зале активно тусовался народ, в малом, где я делал доклад для избранных, — убирали и ставили блюда для шведского стола. А меня тревожил только один вопрос: почему не показывается мой любимый папочка? На сборище слушателей доклада «Ньюронетикс» представлял какой-то серый тип с незапоминающимся лицом. Он представился как «мх-рх-мр-мур» и молча стерпел весь тот ушат с помоями, который я выворотил на производителей Ев в целом и на папин концерн в особенности.

С одной стороны, без Гендо Икари мне слегка попроще… «Эй, эй, нефиг себя обманывать — тебе намного, намного проще». С другой стороны, это все очень странно — не рядовое сборище все же. Странно и нагло. Оно, конечно, очень льстит думать, что папочка не захотел, чтобы я его макал, но это очень вряд ли. Такой уж у меня отец: я бы его с говном смешивал и при этом чувствовал себя полным придурком с ослиными ушами.

Я поймал проходящего мимо официанта и конфисковал бокал с какой-то ересью — все эти хитрые коктейли придумали от безделья и для безделья, но, по крайней мере, там был спирт. Напиваться на виду у капитана, разумеется, не стоит, но некоторая релаксация придется весьма кстати. Я забился со своей порцией у колонны и поискал взглядом Кацураги — начальница непринужденно общалась с каким-то парнем очень спецслужебной наружности, а вот Аску изловили — для разнообразия — какие-то девицы, и я украдкой подмигнул ей.

Скоро ожидалось угощение, из малого зала уже приятно попахивало снедью, и мой желудок, оглушенный порцией кисло-сладкого коктейля, оживился. Сорью и капитан тем временем почти синхронно избавились от своих собеседников и пошли ко мне, меня самого никто, наконец, не трогал — все было почти замечательно. Даже слишком замечательно. Меня такое всегда напрягало, поэтому я, наверное, первый заметил, как в зал не спеша вошли люди в легких тактических комбинезонах.

«Дер-рьмо».

Нет знаков различия — это не охрана. Нет стрельбы и тревоги — системы охранения подавлены. Нет путей к бегству — они у каждого выхода.

Громкий хлопок выстрела в воздух пришелся очень к месту.

Кто-то завизжал — всегда такие экспонаты есть. Некоторые сразу же попадали на пол — этим, наверное, не объясняли, какой процент жертв в давках составляют затоптанные. Однако же большинство просто замерло, и это было хорошо.

— Все на колени, руки за головы.

Голос, искаженный фильтрами тактического шлема, точно принадлежал женщине — ничего более определенного не скажешь, даже кто именно из пришельцев это произнес.

Я опустился на колени и сцепил руки в замок, запутывая пальцы в волосах. Ощущения куда-то стремительно исчезли, осталось только тупое щекотное покалывание в животе. Да, дерьмо таки случается, и это именно тот случай — надо только напрячь мозги и попытаться понять, почему случилось это конкретное дерьмо. В поводе можно не сомневаться: вряд ли непрошеных гостей привлекло что-то, кроме форума производителей Евангелионов. А вот остальное сейчас узнаем, причем быстро — не зря же вон телеоператора и репортера в углу поднимают с пола.

— Синдзи, есть идея, — шепнула Аска, которая неподалеку от меня исподлобья изучала обстановку.

«О, да, сейчас уже».

— У меня тоже. Сидеть тихо.

Краем глаза я заметил, что рыжая повернула голову ко мне:

— Да нет же… У тебя ведь есть пистолет?..

— Сорью, сиди смирно.

Ага, Мисато-сан неподалеку. Капитана я не видел, только слышал — она стояла где-то позади, но это не помешало ей понять, что немке хочется погеройствовать. Так и знал, что именно Аске придет в голову какая-нибудь хрень вроде подергаться и поиграть с этими парнями.

— Капитан?

— Сиди тихо, я сказала.

К нам подогнали группку постанывающих гостей — дорогие костюмы, коктейльные платья, недешевые украшения и часы с браслетами. Пока двое парней с укороченными пистолетами-пулеметами рассаживали толстосумов, я прослушал краткую лекцию о том, как вредно шуршать и напрягаться при вооруженных захватчиках в помещении с толпой людей. Лектор — Мисато Кацураги, слушатель — Аска Сорью, свидетель обвинения — Синдзи Икари.

Аминь.

— Это приказ, — услышал я окончание, когда рядом громко прохрипели: «Не болтать!» — и затянутая в эластичную броню рука сорвала с меня кобуру. Из Аски с шумом вышел воздух.

А еще мне не нравилось, что мне в затылок ткнули холодный ствол, а еще я не видел теперь центр зала из-за жирной спины какого-то потливого гостя. «Чтоб вас всех, гады… Чтоб вас всех». У захватчика, стоящего за моей спиной, в шлеме поскрипывала рация — видно, для общения между собой даже на небольшие расстояния они использовали передатчики. Опять-таки, плохо: даже их ближайшие намерения неясны.

И вот чего по-настоящему не понять — так это какого же уровня у них «крот», что они подавили охрану и кибер-защиту, как активную, так и пассивную? Сомневаюсь, что к папе залетные люди со стволами, как в проходной двор, шастают.

Кстати, есть тут одно презабавное «но»: а собственно папы-то нету. Возникает совсем не сложная задачка, если учесть, что тут у нас в наличии сборище его конкурентов. «Или нет? Или все же прав в своих подозрениях Кадзи?.. Но тогда ничего не понятно…» Логические упражнения очаровательно успокаивали, но мышцы живота уже подводило отчаянной паникой.

Потому что мне в затылок воткнули долбаный ствол, и противно щекотало от пота виски.

— Икари Синдзи, встать.

Вот я прямо ждал, ждал этого. И сразу мозг прострелило: так вот почему нет папочки! Тонко сработано, черт возьми: изобразить террористический налет, положить кучу народа, а среди них — как бы невзначай, случайно! — некоего следователя, ведущего дело со статусом «браво»! Ну что ж, наверное, он не такой уж плохой человек, этот Гендо Икари, раз не может смотреть на смерть сына.

Черт, а я ведь так надеялся на бучу при полицейском штурме, чтобы в суматохе с Аской и капитаном прорваться на выход, тихо хлопнуть подвернувшихся под руки террористов. Ну, спасти там — человек пять-шесть, если повезет…

Вставая, я оценил положение. Заложников — а нас всех смело можно теперь называть именно так — расположили двумя большими кучками у стен, подальше от панорамных окон, а по периметру зала рассыпались три… пять… восемь… Четырнадцать человек. Так, еще один за моей спиной — тычет в меня свою железяку — и еще один стоит возле телекамеры и репортера. Вот к последней группке меня сейчас и ведут. Мочить в прямом эфире, надо полагать — такая эффектная жертва: весь из себя в мундире, высокий. Сразу понятно, что они крутые ребята и к ним нужно прислушаться. Хотя, конечно, стоило бы сначала какого-нибудь ребенка или беременную женщину убить — так суровее. Только, во-первых, таковых тут нет, а во-вторых, все равно не помогло бы. Наша полиция уже пять лет назад расформировала штат переговорщиков и тратит сэкономленное на контр-террористические гаджеты. Так что убьют меня зря.

Даже, мать твою, обидно как-то.

«Хоть бы Аска ничего не отмочила», — подумал я и тут же предложил себе волноваться по более важному поводу.

Пока меня вели к импровизированному пресс-центру, заложники сдавленно зашумели, и тут же послышались хрюкающие окрики террористов. «Забавно, а они довольно немного говорят, почти не запугивают. Во всяком случае, не слишком давят. Профи?» Да, наверное, сейчас меня должно волновать другое — проноситься перед глазами вся жизнь, меня должна охватывать печаль о том, что Аянами останется одна, что она напрасно будет ждать меня, глядя на молчащий видеофон. А потом туда сунется муниципалитет, и ее в конце концов убьют — среди моих пыльных вещей, в моей маленькой квартирке.

И мне вдруг стало тоскливо — просто так. Я почти видел свой труп здесь, ее труп там, но не это было главное. Главной, как всегда, была какая-то мелочь, которая буквально расчесывала мне уголки глаз. Но я не успел понять — какая именно.

— Привет, Синдзи.

Я стоял прямо перед лидером террористов и смотрел, как расходится поляризованное забрало шлема, открывая лицо — лицо моей первой, до противного счастливой и разделенной любви.

— Мм-майя? Что ты здесь делаешь?!

Я — чемпион по идиотским вопросам. Разумеется. Разумеется, это она, хоть я и не вижу из-за шлема это ее ужасное каре.

— Я? Ну, я пришла тебя проведать.

У нее на щечках горел румянец. Она всегда краснела — даже когда научилась быть циничной сучкой и взяла моду манипулировать своим жалким парнем. Боже, как же легко было вогнать ее в краску — но это все в прошлом и дико сентиментально, конечно. Сейчас она в шлеме и легкой жидкокерамической броне, а на поясе у нее две беретты с расширенными магазинами, а вокруг… Вокруг чертова прорва людей, которые, сами того не зная, видят встречу бывших любовников.

— Зачем? — тупо спросил я, и она улыбнулась:

— Ты мне нужен, Синдзи. Ты нам нужен.

«Нам…»

— Кому — «вам»? Кто такие «вы»?

Голос опять был словно не мой. Опять у меня в отключившихся мозгах засел какой-то диверсант, который решил, что лучше не молчать и вообще — ему виднее, чем полуотрубившемуся куску мяса.

Майя махнула рукой, и, выйдя у меня из-за спины, мой провожатый поволок прочь оператора и репортера. Хм, а я ведь так и не рассмотрел их.

— Мы — «Чистота», Синдзи.

— Что?

«Майя — „Страж человеков“? Майя — „Убей еваподобных“? Черт, нет!»

— Ты слышал. Мы боремся за людей.

Я просто смотрел на нее. Это же как чума, должно быть что-то — какие знаки того, что она из них. Должны же быть, так? Да, любой человек — немножко скот, но убеждения «чистых» — это же нечто за гранью! Горящие лаборатории, взрывы в приютах для специалов, диверсии в колониях — и вот эти румяные щечки? Нет, нет, нет… Нет!

— Вы? — тихо спросил я. — Вы боретесь? Да еще и за людей? Это я…

— Нет, Синдзи, — твердо ответила она. — Ты всего лишь охотишься на беглых Ев. Мы же видим в них одновременно угрозу и испытание.

— «Устрани нечеловеческое, преодолей нечеловеческое», — процитировал я. — О да, Майя. Круто. Центр синтетических детских имплантатов был страшной угрозой. Похлеще чумы.

Меня душило от ярости. Я стоял в окружении террористов, стоял перед своей бывшей девушкой, а видел только новостные сюжеты и ядовито-желтые листовки. Наверное, до организма дошло, что убивать пока не будут, и все разворошенные запасы адреналина рванули слегка в другую сторону.

— Синдзи… — Майя слегка покраснела, но это ее чертово упрямое выражение лица… Она просто сука. Которой снова понадобился я. — Я не собираюсь с тобой спорить. Ты просто нужен общему делу.

— Общему? Да ни хрена у нас общего нет!

Черт, а что ж я с ней прощался не так, а? Вот бы мне тогда такой тон! А то я даже всплакнул, и это при том, что сам же и предложил разбежаться.

— А дело о «нулевых» Евах не ты ведешь?

Я уставился на нее:

— Откуда ты…

— Не важно, — отмахнулась Майя. Этот жест тоже был из прошлого, он тоже трепал мне нервы. — Главное то, что ты сможешь довести это дело только с нашей помощью. Они тебе не дадут.

— «Они»?

— Они, Синдзи. За этим сборищем стоит куда более крупный враг, и этот твой «побег» — их рук дело.

Кадзи будет счастлив, понял я.

— Майя, но если ты это все знаешь, то почему…

Я прикусил себе язык, но она уже поняла — и улыбнулась.

— Передать данные блэйд раннерам? Мусорщикам на службе у корпораций? Вы собираете пылинки там, где нужен пылесос. И кстати, ты и так в списке на ликвидацию.

«Вот зачем это так по-светски произносить, а?»

— Не нам, окей. В СКЕ.

— Не говори ерунды, Синдзи! Ты что, не понимаешь?

Да все я понимаю. И что это имиджевое дело. И что вы устали быть церберами. И что вам хочется оказаться в центре внимания не благодаря очередному взрыву — а как победителям мирового заговора…

— Синдзи…

Майя протянула руку и положила затянутую в перчатку ладонь мне на щеку. Я вздрогнул от пронзительного холода, пробирающего до корней зубов.

— Синдзи, пойми, они уже тебя ведут. Откуда, по-твоему, та Ева у тебя дома?

«О черт, нет».

— Тебе подсунули ее, чтобы ты боялся. Боялся своей тени, каждого своего шага.

«Майя, убери руку, пожалуйста…»

— Чтобы ты не смог пошевелиться без страха быть обнаруженным.

«Майя, мне холодно…»

— Ты должен избавиться от нее.

Она меня ломала — не поучала, не давила на меня. Просто ломала, как долбаную игрушку, как малолетку на допросе в участке, когда родителей уже на допрос не пускают, а писать в штанишки еще очень хочется.

Аянами… Мой строгий поводок. Сколько раз я уже хоронил тебя?

— Чего ты хочешь?

И снова — снова я не узнал своего голоса. Наверное, я обречен на это.

— Ты сделаешь заявление, — сказала Майя.

— Заявление?

— Заявление. Расскажешь все.

Ледяная ладонь уползла с моей щеки, и я понял, что обморок мне уже не светит. А жаль.

— Что именно — все?

Она пожала плечами:

— Тебе дали дело и ты понял, что тут что-то не так, какая-то крупная рыба. Тебя попытались подставить, и ты решил уйти — к нам. Поэтому «Чистота» здесь — чтобы на виду у всех заключить договор с блэйд раннером, — Майя улыбнулась. — Единственным блэйд раннером, который хочет правды.

— Так вы… Не будете никого убивать?

Да, это было тупо, я знаю.

— Нет. Мы хотим суда, а не бойни. Так что мы уйдем — с тобой.

— Уйдете? Но как?..

Она снова отмахнулась:

— Это детали, все потом. Ты готов?

Это вопрос. Это, черт побери, очень хороший вопрос. Готов к чему? К тому, чтобы стать борцом с системой? Чтобы узнать наконец правду? Чтобы, будь оно проклято, узнать, откуда Майя все это знает? Мировой заговор по совершенствованию Ев, невероятные беглецы, которые учатся умирать… Зачем это все? Знает ли она правду?

— Два вопроса, Майя.

Она мило приподняла брови:

— Да? И какие?

— Почему я?

— Просто ты лучший.

— И… Это все?

Майя улыбнулась и снова порозовела:

— Да. Ты часто тупишь, тебя можно сбить с толку, но ты упрям и трудолюбив. Можешь даже считать себя слабаком. Это только делает тебя более сильным.

А еще ты меня снова хочешь заполучить — свою любимую игрушку, которую ты не успела настроить под себя. Так будет правильнее сказать. И честнее. И я, мать твою, не буду отвечать на этот открытый, честный и такой обезоруживающий взгляд.

— Второй вопрос…

— Синдзи, у нас не так много времени…

— …Что будет с Рей Аянами?

Это был неправильный вопрос, понял я, заметив, как меняется ее лицо. «Ох ты ж, так она ничего не понимала, да? Ни того что я привязался к этой Еве, ни того, что я держу ее дома по своей воле… Как она там сказала? „Пытались подставить“ — ну да, ну да. Лучше, чем я сам себя, меня никто не подставит». И еще — почему мне так весело? А, знаю. Эта ее гримаса означает, что на самом деле никто не приказывал Аянами навязываться ко мне — Майя просто сделала такой вывод. И это…

— Ты ее обезвредишь.

Пустота — пустота и взаимопонимание. Я понял, что Майя пошла в «Чистоту» по убеждениям. Майя поняла, что я жалкий любитель синтетической плоти.

Ну что ж, раз мы так хорошо все поняли…

— Нет.

И не надо так смотреть на меня. Все ты слышала и все ты поняла — причем очень правильно. Но я могу и перефразировать:

— Заявления не будет.

— Уверен?

Гм. Как-то просто она все переиграла. Домашняя заготовка?

— Уверен.

А ее ведь задел отказ — все же я слишком долго жил с ней, пусть и давно. А еще больше ее задело то, почему я отказался, и, наверное, она поняла это даже раньше меня. Я почти горжусь тобой, Майя.

— Ладно. Тогда мы пришли сюда по другой причине. Сделать свое официальное заявление.

Мне снова стало холодно — будто ее ледяная ладонь снова вернулась на мою щеку. На лице Майи не осталось и следа румянца — она была в бешенстве. А я потихоньку прозревал, вспоминая давешние слова Кацураги.

— Я расскажу, как корпорации управляют блэйд раннерами, — спокойно, слишком спокойно сказала Майя. — Как отец подсунул сыну куклу, чтобы замять неудобное дело…

Она взмахнула рукой, и я невольно посмотрел в сторону. Ее подручный толкнул к нам двоих парней с телевидения. У оператора — рослого парня, американца вроде — тряслись руки, а репортер поминутно поправлял платочек в петлице. «Дурацкая какая расцветка…»

Глаз закрепленной на треноге камеры пытливо смотрел на меня, и я не мог ничего с этим поделать. Сейчас это все прозвучит в эфире — эфир нам дадут, медийщикам плевать на все, кроме рейтингов. И меня вытравят из управления, черт, да я даже отсюда смогу свалить только в «бездну», и то если мне очень повезет. Я превращусь в символ — скверный такой символ — и в мишень, и в конце концов… Да. В конце концов я прибьюсь-таки к «Чистоте», хочу того или нет. Просто потому, что мне все будет пофигу.

Да. Да и еще раз да.

А еще я не успею забрать Рей. И снова — пыль, квартира, и тело Евы, которая не дождалась меня.

— Не передумал?

Я просто молчал — позорно, потерянно молчал, сражаясь с образом мертвой Аянами. Да что ж меня так зациклило на тебе, гребаная ты подделка под человека? Я слова не могу сказать, и молчать мне нельзя, и вообще… И вообще — поздно уже.

Майя кивнула и ее лицо исчезло за створками забрала шлема, а оператор уже встал у камеры, а репортер все теребил свой платочек, все теребил и теребил его, и оглушающий этот шорох, и этот грохот дыхания десятков людей вокруг, и кто-то подвывает в том углу, по башке бы ему врезать…

Я вдруг понял, что мне делать.

Что я буду говорить, как я все объясню — это потом. Главное — сделать.

Потому что когда Майя повернулась ко мне спиной, я увидел маркировку на обойме ее беретты.

«На них керамическая броня. Эффективное поражение ВЭ-пулей — десять метров».

Я сделал крохотный шажок.

«Встроенные передатчики — они все слышали наш разговор».

Где-то в голове что-то с тонким писком надломилось. Это значит, я прошел точку невозврата. Дальше надо или выплеснуть или захлебнуться, потому что время уже густеет — в каждый удар сердца проваливается все больше и больше этого вязкого тягучего времени.

В один шаг я оказался рядом с Майей — этот шаг забрал у меня пару минут жизни. Сорвать с ее пояса беретту, пока она поворачивает голову — еще минута. Поднять добротный, утяжеленный ствол, приспосабливая руку к непривычному оружию.

И еще минуту я взял взаймы сам у себя.

«Спасибо, что закрыла шлем, Майя. Право же, не знаю, смог бы я выстрелить».

А потом мне словно всадили в затылок иглу.

Я открыл дверь в свою квартиру с третьего раза: меня шатало, голову раздирало болью, и мир вокруг был окрашен в пульсацию моих несчастных глаз. Больно было даже моргать.

— Аянами…

Это голос? Нет, брат. Это хрип.

— Аянами!

Она выходит в прихожую — и я почти падаю на нее. Ева обхватывает меня, прижимает к себе, и я понимаю, что ее сердце бьется, как и всегда — ровно, четко, мерно. Как проклятый метроном, по которому я настраивался для игры на скрипке.

Мое собственное сердце натужно досылает порцию крови в мозг и замирает.

— Аянами…

— Икари.

Мы молчим. Она держит меня — теплая, мягкая, близкая, а я бессильно вишу в ее объятиях и не знаю что сказать, с чего начать.

— Что с вами?

«Ты умничка. Я ни о чем не жалею».

— Я их убил.

— Кого?

— Их. Всех. Всех, кто знают о тебе.

Вспышка.

— Вы? Убили?

— Да.

— Зачем?

Вспышка.

«Зачем».

— Я не хочу тебя потерять, Аянами.

— Почему?

— Потому что…

Вспышка. Вспышка.

Я закрываю глаза, но резкий, почти тугой свет — и там, под веками.

— Вы в крови, Икари.

Открыть глаза, сейчас же. Кровь — не моя и не ее. Значит, все в порядке. Все, мать его, в порядке.

— Аянами, забей. Давай уедем. Пожалуйста, а?

— Почему?

Вспышка.

— Потому что…

Вспышка-вспышка-вспышка…

Я кричу. Не могу сказать этого, не могу сказать ничего. Я просто кричу — у нее на руках, весь заляпанный кровью, с раскалывающейся головой.

А еще я уверен, что у меня поседели виски — ведь я отобрал у себя около пяти лет жизни.

Я кричу. Или не я?

— Да запустите вы его сердце, недоноски!

Моя квартира сгорает, как в объемном взрыве, и последней тает, словно щепка, хрупкая голубоволосая девушка. А потом пламя выгорает само в себе, становится скорее темно-багровым, чем слепящим.

На секунду я вижу другое лицо, обрамленное тем самым огненным взрывом, а потом снова в затылок входит игла.

Потолок — не мой.

Нужно срочно закрыть глаза, отчаянно помолиться кому-то светлому и доброму, и снова их открыть. Попутно, может, это поможет голове.

— Икари-сан?

Я поморщился: луч фонарика, направленного мне прямо в глаз, казалось, прожег голову насквозь.

— Вы меня понимаете?

Голос, как сквозь вату.

— Понимаю. А заодно — ненавижу.

— А?

— Уберите эту хрень.

Голос — он, черт побери, неприятно родной и даже похож на мой, только слегка попорчен поленообразным языком и пересохшим ртом. Свет пропал, и я пошевелился, хотя в шее все кололось и толкалось, как будто я там позвонками перетирал стеклянные осколки.

— Где я?

— Это спецгоспиталь управления, Икари-сан, отделение интенсивной терапии…

Мой собеседник — я по-прежнему видел только силуэт медика — запнулся, а потом осторожно спросил:

— Вы поняли все слова, которые я произнес?

А, черт. Меня долго не было, видимо. Ну, с этого и начнем.

— Клиническая смерть?

— Да.

— Сколько?

— Три минуты одиннадцать секунд. Потом — синаптический коллапс.

Долго. Очень долго. Значит, таки активировал «берсерк» — молодец я. Я улыбался, а медик молчал. Впрочем, может, из-за моей улыбки он и заткнулся. Зрение ко мне возвращалось, и я даже начал различать подробности обстановки: стандартное полузамкнутое ложе с прорвой разных датчиков и сканеров над головой, приглушенный свет, усталый небритый тип в зеленом халате. Никогда еще не валялся толком в нашей интенсивке, кстати. Ну, с почином, Синдзи, ха-ха. Врач взглянул на меня поверх очков и пожевал губами.

— Мне запретили делать полный анализ, так что не могу…

— Да наплевать.

«Да ну? Тебе же до охренения страшно, брат».

Я кивнул — скорее самому себе, чем ему — и продолжил:

— Мне томографию с третьего курса делать нельзя, так что я не напрягаюсь и вам не советую.

Врач пожал плечами.

— Да, вам тут почти всем нельзя. И ангстремное сканирование, и трансдермальный зондаж — тоже. Так что я даже примерно не могу сказать, что с вашими внутренними органами.

Я промолчал. Да, у всех свои беды — вон малый как в пещерном веке работает, один стетоскоп да рентген. Я бы ему даже посочувствовал, если бы не ощущал, что наделал страшных делов, от которых сейчас старательно пытаюсь отвлечься всякой ерундой.

Тяжелый вздох врача отвлек меня от отвлекания самого себя.

— Икари-сан, соберитесь. Серия вопросов для контроля состояния мозга.

Ответить мне не дали.

— Я сама его поспрашиваю. Свободны, доктор.

В палате стало тесно — рядом с врачом обнаружились Сорью и Кацураги. Я попытался было сесть повыше, но, во-первых, больно стукнулся о нависающий прибор, во-вторых, грудина отозвалась дикой болью. Я поднял край покрывала и обнаружил здоровенный синяк по центру груди, а заодно — пластырь на боковой мышце. «Так, жесткий непрямой массаж сердца и пулевая царапина. Кажется, пулевая».

Аска закрыла за доктором дверь и облокотилась на стенку, складывая руки на груди. Выражения ее лица я не видел, а вот капитан, к сожалению, была намного ближе.

— Икари, что это, мать твою, было?

Блин. Блин, блин и блин. Сколько себя не отвлекай, мне все равно это сейчас расскажут. Или… Или даже покажут.

— Вот это.

Кацураги щелкнула пультом, и панель напротив моей кровати ожила, там показывали новости, а именно — подозрительно знакомый холл, в который выносили мешки с телами. Самый главный вопрос замер у меня в горле: бегущая строка как раз сообщила, что убито шестнадцать террористов, заложники не пострадали.

— Главный сюжет сегодня, — скребущим голосом сказала Кацураги. — А еще любят показывать вот это.

Она включила запись основного блока новостей, сразу после заставки — «да я сраный хедлайнер» — и там ведущая с глазами напуганного щенка объявила сюжет о событиях в офисе «Ньюронетикс». Вроде как эксклюзив, вроде с камер наблюдения. Я закрыл глаза: мне это все равно придется слушать, но видеть не обязательно. Шестнадцать человек, как-никак. Из динамиков грохотали выстрелы, слышался визг, крики — а потом стало тихо-тихо. И защелкала беретта.

Да, я увеличил свой список в семнадцать раз. Гореть мне, видимо, в аду.

— Меня имеют по полной, Икари.

«Да, капитан. Представляю».

— С тех пор, как Винс грохнул Еву на глазах детской экскурсии, меня так не сношали. Ты слушаешь вообще?!

Я кивнул: еще бы. Слушаю и все хорошо понимаю. Если я активировал «бересерк», то зрителям и общественным организациям насрать, что убиты террористы. Потому что это выглядело как…

— Это бойня, сукин ты сын, понимаешь?

Капитан ухватила меня за щеку и рванула вверх, мгновенно оживляя боль и в голове, и в груди, и во всем-всем теле, которое болело, как после центрифуги. Я открыл глаза. Мисато Кацураги внимательно смотрела мне вроде как прямо в мозг, и лицо у нее было как маска — неподвижное и безжалостное.

Интересно, с каких пор Аска у нас такая молчаливая? Кацураги встряхнула меня и твердо сказала:

— Я слила твою медкарту и твои профданные, потому что каждый гребаный звонок мне начинался со слов: «У вас там что, Ева служит?!»

У нее было горячее несвежее дыхание — пустой желудок пополам с табачищем, — сеточка порванных сосудов в больших глазах, синие пятна под веками. А еще ей хотелось крови, и я ее в принципе понимал, только мне это было равнопараллельно. Я перебил стольких людей, и теперь все, что мне нужно — это придумать убедительное объяснение своему поступку. Просто для того, чтобы все было не зря. Думаю, Майя и остальные могли бы оценить иронию.

Кстати, хорошо, что Майя закрыла забрало, иначе… Ах да, я уже, кажется, думал об этом.

— Что скажешь, Икари?

А что тут сказать? Мне даже стало интересно — мысли размеренно плыли в коктейле успокоительных и остатков каких-то еще диких медсредств. А может, это еще выходил «берсерк». Что сказать? Как объяснить?

Я ощутил легкую панику.

Может, ее уже нашли и убили? А что если камеры зафиксировали звук нашего с Майей общения? Что если «чистые» писали диалог? Нет. Судя по тону Кацураги, мое поведение до сих пор не объяснили.

Хорошо. Оставим на потом. Тогда так: что Майя могла сказать мне такого?..

— Не спать, Икари!

— Не сплю.

«Я уплыл? Есть, кажется».

— Их главная предложила мне работать на них.

— Главная? Это Ибуки? — прервала меня Кацураги.

В голове больно стукнуло. «Майя… Что ж ты там делала? Что ты там, дура, забыла?»

— Да. Она. Ей нужны были данные по моему делу.

Маска Кацураги слегка «потекла» — кажется, она что-то такое предполагала, а значит, я на верном пути.

— И какие именно?

Я задумался — и для виду и на самом деле. Кажется, стоит сейчас сказать, что в памяти провалы. Или…

— Данные по предполагаемому сговору. И расположение секретных лабораторий на Земле.

— И откуда они, по-твоему…

«Пожму-ка я плечами — вопрос риторический, да и знать ответ я не обязан. Ох, а плечи-то тоже болят».

Некоторое время мы провели за очень неуютным занятием: капитан упорно сверлила меня взглядом, причем с очень и очень скверной дистанции, так что, пожалуй, только остатки наркотиков в крови держали на плаву.

Странно, что я так быстро соображаю и так хреново предаюсь самоуничижению.

— Так, здесь ясно, — произнесла, наконец, капитан и уселась ровно, отодвигаясь от меня. — Но поубивал-то ты их не из-за секретов корпораций.

— Она озвучила мне условия. Учитывая то, какие именно, — я действовал правильно.

Черт, а я ведь так и не смог это сказать — «Да я там всех вас спасал!» Обиняками все хожу, берегу остатки совести. Но самое ведь страшное не это. Ведь я, наверное, даже себя могу убедить, что спасал свою синтетическую беглянку. Мне надо себя убедить, потому что я, как всегда жалок. Потому что я спасал только себя — свой долбаный мозг, который так быстро пристрастился к Еве.

Я ее ненавижу — с того самого момента, как понял, что мне плохо без нее. Она стала моим ядом. Как там сказала Майя?

«Чтобы ты не смог пошевелиться без страха быть обнаруженным».

Страх тут не при чем. И Аянами тут не при чем. И эти проклятые шестнадцать трупов, среди которых бывшая моя любовь — и они тоже не при чем. Я убил того наркомана и чуть не свихнулся. Я перебил шестнадцать человек — и лежу вот, вру вдохновенно. Ничего, я свое наверстаю — но сам факт, сам чертов факт!

Я ее ненавижу.

— Капитан…

Это Сорью. Наверное, у меня сейчас рожа была та еще.

— Да, я вижу. Ладно, Икари. Ты объяснился — мне достаточно. Но отчетов ты напишешь — сраную прорву.

Я открыл глаза — Кацураги уже встала и теперь смотрела на меня из-под нависающего сканера.

— Имей в виду — ты официально под следствием. Твою задницу хотят очень многие. Очень. Даже кое-кто из спасенных тобою.

Не удивительно. Если бы меня спас вихрь, уходящий из-под огня полутора десятков стволов, я бы тоже был в прострации. Учитывая, что любой из этих стволов мог плюнуть именно в меня.

— И еще одно имей в виду: ударишься в запой — спущу шкуру.

Хлопнула дверь, и я прикрыл глаза. Ну да, дело «нулевых» — это ведь не только моя фантазия, чтобы оправдать массовое убийство. А особенно клево то, что я в самом прямом смысле убил сегодня свой шанс приблизиться к развязке этого дела. Потому как что-то «чистые» таки накопали, если уж совершенно секретные данные о сговоре Майя озвучила вскользь, как нечто само собой. Вот взять бы ее живой. И вообще их всех. И чтобы… И чтобы мир во всем мире, и лев рядом с агнцем. Да.

— Синдзи.

О, а Сорью-то не ушла.

— Что ты сделал?

Я открыл один глаз. Она так и стояла у двери, и тень ее челки падала на глаза. На ней была ее пайта, джинсы и, наверное, кроссовки — этого я уже не видел. Погоди, брат: она же в мундире на прием пошла. «А ведь я не в курсе, сколько тут валяюсь».

— Аска, как долго я…

— Почти сутки.

— Ясно.

— Так что ты сделал?

— А тебе не рассказали?

— Пф. Синдзи, ты можешь просто ответить? Кацураги сказала только про «берсерк» и «золотое сечение».

«Золотое сечение…» Давно я не слышал этих слов — пожалуй, с тех самых пор, как меня этому учили. С тех пор, как я остался последним участником семинара профессора Тайиба — чокнутого араба, уверенного в том, что человека нельзя победить, если он сам того не захочет.

Человек не подчиняет оружие — он подстраивается под него. И чем лучше стрелок — тем проще его предсказать. Сначала была теория — боевые танцы разных времен. Нас осталось пятнадцать человек. Из сорока. Потом сухой старикашка отвел нас в «пыточную», дал пятерым винтовки, а остальных по одному прогонял через стрелковую зону.

— …Сначала шарики были резиновые, винтовки — тренировочные. Но уже тогда ушли двое.

«Никакой брони, никакой защиты — ты, враг и оружие». Когда он перешел на металлические пули, нас осталось пятеро, и Тайиб приводил стрелков-ассистентов. Я скрипел зубами по ночам — профессор разрешил только шлем и очки, и избитое стальными шариками тело звенело от боли. Тогда меня впервые вызвали на ученый совет и битый час расспрашивали о методах Тайиба, о том, как воздействует на студентов…

— Понимаешь, Аска, они уже тогда поняли по его выкладкам, что уклоняться от выстрелов — это малореально. Да, один-два можно обойти, но Тайиб настаивал на невозможном: один против вооруженных автоматами…

Семинар закрыли, когда остался я один. Я уже мог выстоять против пяти человек с полуавтоматическими пистолетами — и это был мой потолок.

— Среди ночи меня разбудил Тайиб. Он был пьян в стельку, валялся у моей кровати и умолял меня пойти с ним. Так я узнал о «берсерке».

— Это наркотик?

«Почти, Аска. Это гребаный ростовщик, который может одолжить тебе твое же время с сумасшедшими процентами».

— Это результат проекта «Boosting estimation research system» — BERS. Первые буквы аббревиатуры обросли продолжением, когда увидели человека под действием этого.

— «Boost»? — Аска нахмурилась. — Какой-то синаптический ускоритель?

О, а она подошла-таки поближе.

— В некотором роде. Усиливает способности анализировать пространство, субъективно — создает временной спазм.

— И ты успеваешь вот это?

А вот глаза я не успел закрыть, когда на экране снова появился тот сюжет.

«Полупируэт. Журавль. Сальто, двойное течение… Черт, я не успеваю следить за собой».

Фигура в черном мундире скользила между трассами, двигаясь причудливыми рывками — им ни за что не успеть поймать меня. И — вот оно.

— Это и есть «золотое сечение», Аска. Точка пустоты.

Она нажала паузу и подошла к экрану, буквально втискивая свое лицо в картинку, а я откинулся на подушку — сердце колотилось, как ненормальное. В этом бою я нашел оптимальную точку за каких-то пять секунд. Рекорд.

— Почему именно эта точка?

— Потому что половина не может стрелять — попадут по своим. И потому что я завершил анализ траекторий пуль.

Play.

На экране я разрядил магазин — перед собой, из-под руки, из-за головы, через плечо, снова перед собой. Перед собой. Из-за головы. Рука отставлена вправо.

Еще вправо.

И еще.

Мое тело помнило эти движения, а еще я впервые только что увидел картинку. Вся прелесть «золотого сечения» в том, что из этой точки можно стрелять с закрытыми глазами.

— Почему этот проект не вышел в свет?

Я улыбнулся. Мне до сих пор кажется, что я так и не вернулся тогда — я видел свое тело сверху, Тайиб моим пистолетом лупил меня в грудь, оживляя застывшее сердце, а вокруг пытались встать восемь его ассистентов. Мне было так хорошо и светло смотреть на это все, я хохотал, как безумный, ничего круче в этой жизни я не видел — а потом меня потянуло назад.

Или мне так показалось.

— Пока меня откачивали в интенсивке, он решил, что я умер. Убежал, сжег свои записи и пустил пулю в лоб.

— Но ведь проект BERS был не его! — Аска обернулась ко мне, и я понял, что она мне завидует. Эта сумасшедшая немка не считает меня убийцей, не считает меня жуликом — с моим-то имплантированным телом. Она мне по-черному завидует.

— Не его. Но то, что он мне вшил, было модифицировано. Как — не знаю.

— И ты…

Вот ведь дурище, а.

— Послушай. Мне предлагали добровольно сдаться врачам. На распил. Чтобы эту дрянь вычистили — из ствола мозга, из почек, из сердца…

Боже ты мой, как приятно вот так об этом рассказывать — сидя на трупах шестнадцати человек. Эдакий предмет гордости — костыль с лазерной пушкой, честное слово. Все мы любим свои костыли, особенно если они такие навороченные.

— И ты не согласился.

Это что — одобрение? Понимание? Плевать. Я выговорился, и мне хотелось курить, в пустой головешке плавали останки совести, перемешанные с отчаянием и транквилизаторами.

Я-то выговорился, только мне теперь с этим дальше жить.

— Ты странный, болван.

— Да? Поздравляю. Ты поняла.

Аска присела на край кровати, внимательно меня рассматривая.

— Ты ведь никогда не использовал этот свой «берсерк», хотя, судя по твоему списку, висел не раз на волоске.

Правильный ответ звучит так: «Я никогда раньше не боялся остаться одному». Но, увы, Аска, ты обойдешься враньем — я просто обречен на вранье. Вернее, на полуправду: я не скажу главную причину.

— Для блэйд раннера «берсерк» почти бесполезен. Тайиб доказал, что Еву нельзя просчитать — ее реакция и выстрелы всегда быстрее. На одну тысячную секунды. Ровно на одну чертову тысячную. Так что…

— И ты все равно продолжил ходить на этот семинар?

Это не вопрос. Настоящий вопрос звучит так: «Почему ты учился этому, если это бесполезно против Ев?» Как бы тебе объяснить…

— Ты хотел умереть?

«Ага, так я тебе и сказал».

— Нет. Я хотел стать лучшим в невозможном.

Она встала с кровати и одернула свою пайту, слегка приподняв уголок губ:

— Что ж ты тогда не стал учиться пускать фаерболы?

Я закрыл глаза.

— Хорошо, что тебя тогда не было рядом. И твоих дурацких советов. А то я бы полез изучать книги по прикладной магии.

Она пошла к дверям — таким шагом идут на выход, когда понимают, что пора уходить. Но она почему-то задержалась в дверях. «Господи, банальность-то какая… Ну давай, давай уже что-нибудь презрительно-утешительное!»

— Да, хорошо, что меня не было. Потому что тогда сегодня ты бы сжег этих «чистых» фаерболами.

Это был наглый комплимент моему упрямству, и она вышла, так и не дав мне ответить. А я остался, и у меня в мозгах навзрыд рыдали слова Майи о том, что я тупой упрямец, что я лучший. Она так и не поняла, что меня нельзя загонять в угол — не поняла ни тогда, когда мы встречались, ни сейчас.

Я чертов слабак, который на своей слабости соорудил гору мертвых тел. И теперь у меня дело, к которому оборваны ниточки, ненависть почти всех и вся, подозрения начальства, зависть напарницы.

А еще мне надо вернуться домой.

Я сцепил зубы.

«Ну почему мне так тяжело каждый раз возвращаться домой?!»

Обливаясь потом и тяжело дыша, я выбрался из лифта и обессилено прислонился к стене у своей двери.

— Все, готов?

— Фиг тебе.

Аску я видел четко, и это уже было достижение.

— Вот к чему это геройство? — поинтересовалась она. — Ты выписался, а значит, завтра с утра тебе на работу. А так бы еще…

— Дома стены лечат.

Я шарил по карманам в поисках ключей, пока не увидел их перед лицом. «Так, навести резкость, прекратить дрожать». Аска подергала связкой из магнитных и механических побрякушек и спросила:

— Это ищешь?

Я поморщился от резкого дребезжащего звука — как зондом по барабанной перепонке, ей-ей, — и отобрал их у нее.

— Извини, на посидеть и так далее — не приглашаю. После первого-то свидания.

— Болван, — улыбнулась Аска. — Не было никакого свидания.

— Не было? — изумился я, угомоняя разошедшийся пульс. — Тогда тем более…

На лестнице застыл какой-то паренек, глядя, как я, облокотившись на стену, ковыряю замок, но Аска, не поворачиваясь, сказала «брысь», и он исчез, пропуская ступеньки. Я даже не понял, поднимался он или спускался, потому что сердце как раз решило приостановиться — причем слишком резко.

— «И так далее» ты и сам сейчас не потянешь. Так что я не в обиде.

Подколка была настолько очевидной, наглой и настолько четко вела к облому, что я даже не стал реагировать. А вообще, она хорошая. Видимо, решение выписаться из госпиталя Аска истолковала по-своему и очень даже в мою пользу — так что вела себя даже почти любезно и на удивление мило. Плечо она мне, конечно, подставлять не стала, но, подозреваю, вовсе не из вредности.

По-моему, просто не хотела обижать своего сильного напарника проявлениями жалости.

Рыжая тем временем сделала ручкой:

— Ладно. Жри вовремя стимуляторы, отсыпайся и — до завтра.

Взметнулась огненная грива, исчезла за створками подошедшего лифта, и я открыл наконец дверь к себе в квартиру, где не был уже двое суток. Аянами стояла прямо у входа, так что я невольно чуть не выпал назад — на лестничный пролет.

«Ну что ж такое, я же просил спрятаться!»

Аккуратно закрыв за собой дверь, я попытался приостановить сумасшедший пульс и выровнять дыхание. В глазах попеременно то темнело, то светлело, и этой своеобразной морзянкой организм всячески намекал мне, что я завтра никуда не пойду.

— Что с вами, Икари?

Ее голос был обычным — тихим, ровным, ни единого колебания или всплеска, но мне почему-то почудилось, что она меня очень ждала. Хотя бы потому, что торчала у дверей, едва заслышала мой голос снаружи.

Этот вопрос. Это неожиданное волнение. Это здорово, оказывается, раздражает — если помнишь еще, какую цену ты заплатил, чтобы тебя вот так вот снова встретили у дверей — внимательным алым взглядом. Ну и чтоб совсем уж быть точным — если помнишь, что это всего-навсего эмуляция заботы.

Не говоря ни слова, я разулся — еще один приступ тахикардии — и обошел ее.

«Ты что творишь, мудак? Ты же сделал все, чтобы испытать это еще раз!»

Да, именно что все. И даже больше. Черт побери, как же болит в груди.

Я закрыл глаза. Надо понимать, подкрашенные брызгами осколки шлема Майи — это плата за щемящее чувство тоски по Рей. Тот парень, которого выстрел отбросил на колонну — за наши совместные завтраки. Тот, который слег последним, — за… За… ну, скажем, за то, как она мне лечила руки.

На кухне я просто упал на стул и вцепился пальцами в волосы.

Больно. Мерзко.

Я рад, что она жива и будет жива, но мне чертовски хреново на душе. Не то чтобы противно быть рядом с ней, видеть, слышать ее — просто противно. Точка. Мог бы — отправил ее куда-нибудь, с глаз долой, чтобы помнить только о своей спасительнице, изредка думать о ней и всласть бичевать себя за то, что я поступил правильно.

— Вы хотите есть?

— Нет.

Она стояла сзади, за спиной. И вот за это я даже был благодарен ей: Ева не искала моего взгляда, не заискивала, не пыталась понять — может, это она в чем провинилась. Словом, вела себя снова как идеальная девушка, которая просто должна мне сниться, о которой я не могу не думать.

Которой бы лучше не было. Совсем.

Тишина. Я открыл глаза и сообразил, что сижу над давно застывшей кашей, разведенной молоком. «Это она, наверное, как всегда — в полседьмого разогрела». Рядом стояла чашка с простывшим кофе, и на поверхности жидкости уже собралась какая-то мерзкая пленка — вечно она там собирается. Я потому всегда и пью кофе еще горячим, чтобы не видеть наглядного подтверждения всем гадостям из передач о нездоровой пище…

Мне стало совсем нехорошо — и мое состояние красноречиво подтверждало: я устроил ту резню ради самого себя. Чтобы это все у меня было. И теперь, получив желанное, я включил реверс.

— Вам плохо?

С ума сойти: третий вопрос подряд. Или какой там он уже?

— Да.

— Вы переживаете за убитых вами?

Я вскинул голову и повернулся. Ошиблась ты, умница синтетическая, хоть ты и смотрела телевизор… «Кстати. Телевизор?»

— Ты смотрела новости?

— Нет. Читала в интернете.

Можно не сомневаться даже — она специально искала что-то обо мне. Сдуреть, пару суток назад я бы впал в пораженное умиление, а сейчас меня просто мутит.

— И как тебе?

Она не ответила — просто смотрела на меня, как и до того, и это бесило. Она ведь поняла все, не могла она не понять, что я по уши в крови. И все равно заливала горячим молоком чертову кашу, все равно ждала меня, ей наплевать, что я устроил бойню, — еще бы не наплевать, она ведь солдат. Хоть как мало в ней от привычной Евы — в основе ее треклятого эго лежит контур убийцы.

«Нет, она тревожится за тебя, брат».

Я сам не понимал, чего хочу — чтобы она меня в чем-то убедила? Убедить ее, что я чудовище? Убедиться в этом самому? Это все маловажно.

— Я убил их, чтобы ты осталась жива.

Наверное, это были самые тяжелые слова в моей жизни, тем более что я уже не был так в них уверен — но останавливаться уже было очень поздно. Да и не хотелось, честно говоря.

— Понимаешь, Аянами? Я решил убить их, зная, что даже если в меня не попадут, всегда есть… — я остановился: набат пульса просто рвался в горло. — Всегда… Есть вероятность — сорок процентов, — что мое сердце больше не запустят.

Она молчала, а я толком и не видел ее. Я вообще почти ничего не видел, кроме кровавого тумана.

— Ты дорого мне обходишься, Аянами. Слишком.

Тишина. Я несу хрень: я всего лишь спас ее, как она спасла меня. Или мое решение приютить ее уже стоит считать расчетом?

Я почувствовал, как ее руки скользят под моими, как она приподнимает меня и куда-то ведет.

«Что я сказал? Что она…»

Глаза очень удачно решили меня порадовать, и я обнаружил, что меня усаживают на кровать.

— Какие лекарства вам надо принимать?

Я кивнул ей на плащ, и она вынула из карманов четыре заряженных инъектора, кучу таблеток и большой автоматический шприц с реанимационным раствором — игла даже откалибрована так, чтобы войти точно в сердечную сумку.

— Положи это у кровати. Сначала надо сделать уколы по часам, потом есть таблетки.

Поднеся запястье к глазам, я обнаружил, что всего лишь десять утра. Поставить три будильника. И — все-таки стоит лечь.

— Я хочу помочь вам.

Это еще что такое? С ускоряющимся сердцебиением пришло раздражение: а ведь только успел порадоваться, что она не просится мне угодить. Все же Аянами — девушка, и плевать на всю эту ересь — кто и как на свет появился.

Она девушка.

Эта мысль потерянно тыкалась в пустоте, а мне на щеку легла ладонь, и я невольно открыл глаза. Ей самой было интересно, что она делает: этот слегка растерянный взгляд, пустое выражение лица. «Ты и сейчас учишься, да?» А еще на этой же щеке не так давно лежала ледяная перчатка Майи — девушки, которая умерла только потому что… Короче.

Я закрыл глаза, сел и, не целясь, влепил Еве пощечину.

И уже через секунду я мгновенно покрылся липким потом, — рефлексы блэйд раннера сработали быстрее мозгов. Эти самые рефлексы однозначно приготовили тело к быстрой смерти.

Но этой пощечины даже не должно быть: она просто обязана была перехватить мою руку. У меня, собственно, уже не должно быть руки, но что-то пошло не так, и я осторожно открыл глаза. Аянами сидела на кровати, прижимала ладонь к щеке и смотрела на меня. Шок расчистил мне поле зрения — я видел каждую черточку на ее лице, таком вроде бы пустом и бесстрастном.

«Может, хватит себя обманывать? Ты же видишь, что она сейчас чувствует, понимаешь, что ты наделал, и даже хотя бы то, что она тебя не искалечила — это… Это».

— Аянами…

Она встала, и я запоздало понял, что ударил ее за то, что больше всего хотел сохранить — за тепло и за заботу. Ну и за то, что она оказалась рядом.

«Я запутался. Я не хотел. Я устал», — это все я думал, а вслух так ничего и не смог сказать. Сердце дернулось и перешло в какой-то смазанный ритм, так что я просто лег. Перед тем, как провалиться в сон, я успел услышать:

— Мне уйти, Икари?

Я не ответил. Не смог.

Прямо у ног заканчивался какой-то дикий выносной мостик, что-то вроде временной смотровой площадки, нависающей над обрывом. Половинка моста, ведущая в никуда. Еще была ночь, и были звезды — с ума сойти, настоящие звезды. Все было почти черно-белым, только тонкие оттенки каких-то угадываемых цветов тревожили вдалеке.

А еще там гасли огни: огромная долина, заполненная поселениями, медленно угасала — оставались тонкие ниточки огней. Дороги, надо полагать.

Я встал и подошел к краю мостика — ветра не было, воздух словно застыл, превратился в густой душный кисель, и он втягивался в легкие с почти слышным хлюпаньем, так что дышалось мне хрипло и тяжело, как в непроглядном тумане. Хотя я видел все на мили и мили вокруг.

Какая непозволительная, прекрасная и нереальная роскошь.

Я посмотрел по сторонам и увидел рядом еще один такой же мостик, ведущий в никуда, вернее — к длительному полету вниз.

«Аянами?»

— Что с вами?

— А что со мной?

Рей сидела, обхватив колени. На ней был какой-то обтягивающий костюм — просто костюм — светлый, кажется, без подробностей и деталей. Она смотрела вдаль, на медленно угасающую долину, и я тоже перевел взгляд туда.

— Вам плохо.

Я пожал плечами. Да, пожалуй. Тяжело дышать, грудь будто перехватило обручами — наверное, будет гроза. С ливнем. «Ливень. Почему я вспомнил о нем?»

— Вы ненавидите меня?

Ее? Нет. Я не умею ненавидеть Ев. Ненавижу я себя — но вот только ударил почему-то ее.

— Почему?

Не знаю.

— Кто я для вас?

Не знаю. Почему звонит видеофон?

— Кто я?

Не знаю. Уже не знаю, Рей.

— Вы хотите меня?

Да. Нет. Не знаю — подчеркни нужное.

Проклятый звонок, скорее бы сработал автоответчик…

Звонок оборвался, и долина треснула светом, который мгновенно вернулся повсюду. Сияли поселки, дворы, почти на горизонте расцвел город, и я понял, наконец, что это не свет.

Это пожар.

А еще — соседний мостик уже пуст. И мне опять было чего-то жаль, словно я не успел сказать очень важное.

«Аянами?»

Я сел в кровати, и мостик с пылающей долиной медленно исчезал, тая в темноте. Вру: какая еще темнота? У кровати зажжен ночник, и голова поворачивается без звона, и в груди больше не дерутся друг с другом легкие.

Загрузив плывущую память, я попытался представить, как заснул. На выключенной панели — десять сорок две. Вечера. Часов на руке нет — а должны быть. «А черт… Лекарства!» Уже понимая: все, проспал, — я почувствовал, что сгиб левого локтя у меня чешется, а попытавшись рассмотреть места уколов, заметил три пустых инъектора на кровати рядом.

Картина, конечно, проясняется — она сняла с руки часы и делала уколы, стараясь не меня тревожить. Но…

Пощечина.

Я застонал и опустил лицо в ладони — они оказались такими же омерзительно горячими, как и щеки.

— Рей?

Хриплый звук потревожил тишину за пределами освещенного круга. Тишину и пустоту, потому что в этой крохотной квартирке кроме меня никого не было — это просто потрясающе очевидно.

— Рей!

Еще один пас в никуда. И еще один — и еще.

Я вскочил и едва не рухнул назад, когда подкосились ватные ноги.

«Мне уйти, Икари?» — этот вопрос выжрал все, что оставалось в груди, и там поселилась холодная пустота. Да не могла она никуда уйти, это все лекарства, это все — хуже — просто сон.

«Неужели?»

Я двинулся по стене к кухне и споткнулся обо что-то.

Щелчок — слепящий свет — а у двери ванной лежит аккуратно сложенный халат, поверх которого покоится «выжигатель». Я сел на пол и принялся расправлять закатанные рукава своей рубашки, тупо рассматривая теплую ткань, которая еще хранила что-то неуловимое, что-то связанное с нею. Сунув оружие за пояс, я встал и осмотрелся: ванная — пусто, кухня — пусто.

Одежный шкаф?

Мне было очень страшно к нему даже подходить — к последней надежде на «все будет в порядке». Это как шагнуть к самому страшному, все равно что своими руками передвинуть к стволу гнездо с единственным патроном, когда боек уже щелкнул у виска пять раз.

Пусто.

Я уже почти закрыл двери шкафа, но на глаза мне попались две одежные этикетки — с нового комплекта белой пижамы, которую мы вместе заказали для нее. Они просто лежали на ящике, на пустом пакете от того самого комплекта.

«Халат, пистолет, срезанные этикетки».

Не надо быть особо умным, не обязательно даже приходить в чувства, чтобы понять, что это значит — никто не должен связать ее со мной, ни одна ниточка не должна вести ко мне. Я висел на дверцах шкафа, смотрел на этикетки и со всей очевидностью понимал — это все.

Это долбаный конец.

Боль уже некоторое время немилосердно дергала щеку, и я понял, что закусил ее изнутри — как всегда, мозгам нужен пинок.

Бежать. Догнать.

Я остановился у двери, держась за грудь. Стоп, не так — я с утра уже повел себя, как идиот. Стоит попробовать по-другому: сначала подумать, потом сделать. И думать надо не о том, что этого можно было избежать — поздно уже.

«Куда она могла пойти?»

Не знаю.

«Почему она ушла?»

А вот это, как ни странно, оказался хороший вопрос. Очень хороший, хоть и вредный для моей самооценки. Итак, думаем…

Я набросил плащ, проверил «спешиал» в кармане, крутя в голове свое дебильное поведение, ее слова и вопросы, и хоть как я изводил себя повторением тех моментов — путного ничего не мог найти. Очевидно одно: как бы не изменилась Ева, она не способна сознательно нанести себе вред.

«Да ну? Выйти из этих стен — уже нарушение логики».

Нет, стоп. Не думать об этом. Я осмотрелся. Стол — Аянами сидела здесь, ожидая очередного сигнала будильника, и она не могла уйти раньше восьми вечера: в это время нужен был последний укол.

Я машинально навесил на ухо пленочный прицельный модуль, запустил синхронизацию с пистолетом, и случайно зацепился взглядом за видеофон.

«Звонок. Я сквозь сон слышал звонок».

Нет новых сообщений. Нет. Новых нет — и вообще никаких нет.

«А вот это странно. Даже если сигнал мне приснился, должен остаться мой утренний пустой вызов — чтобы она спряталась. Я ведь ничего не тер?»

Я пощелкал панелью и выбрал «восстановить удаленные». Экран завалило густой вязью строк, но верхняя…

«21:13. Запись автоответчика. Прослушать?»

Да, сука, да!

— Ты слышишь?

Я нахмурился: голос был пропущен сквозь мощные фильтры: ни пола, ни возраста, ни фоновых шумов — ни хрена.

— …Я знаю, что ты слышишь. Ты головная боль Икари. Все будет правильно, только если ты с нами. В одиннадцать на грузовой площадке.

Бииип.

«Нихера не понял».

Я запустил запись еще раз, и неприятный холодок потихоньку сковывал мне дыхание. Без эмоций, без интонаций — это вообще, наверное, вокализатор. Фоновые шумы — хрен с ними пока, прогоню через программу…

Я подвинул к себе выпускной альбом, лежащий на столе, — его оставили открытым. Аккурат на странице, где была та самая фотография — «Happy Shinji», — залапанная прикосновениями пальцев. Тонких, почти прозрачных пальцев, способных передавить берцовую кость, но не способных перехватить мою пощечину.

Нет. Пожалуйста.

Я сорвался с места, на бегу открывая двери.

«Одиннадцать. Грузовая площадка».

Кто бы это ни был, он вызвал Рей — а она как раз получила повод уйти.

Десять пятьдесят две — а грузовая площадка на шесть этажей ниже. Правда, мне хоть шесть, хоть двадцать шесть: загнусь на ходу все равно. Я выхватил реанимационный шприц, на бегу содрал зубами колпачок и двумя пальцами нашел нужное межреберье.

«Не на бегу, идиот!»

А еще — не сквозь рубашку, не без спирта…

Я пропустил ступеньку и рухнул в пролет кулем, когда вихрь огня, разгоняя кровь, пошел по телу. Подняться, достать оружие — и пленочный прицел наползает на глаз. А еще — в пульс теперь лучше вообще не вслушиваться.

Большие грузовые ворота расходились, открывая вид на грузовую площадку, на дождь, на тусклое мерцание соседнего модуля за седыми струями — и на тонкую белую фигуру у самого края балкона. В правом глазу замерцали прицельные точки и время — Одиннадцать ноль две.

Аянами оглянулась, и тут над краем посадочной кромки всплыл ховеркар — тяжелая серая машина с тремя ускорителями. Я уже понял, что ничего не успеваю: на пути ящики, контейнеры — вся порция доставок для моего блока на утро, а потом выстрел ударил в стену возле меня. И ожил прицельный модуль:

«Зафиксировано лазерное целеуказание».

Охренеть.

Я прыгнул, и ящик, за который я упал, тут же взорвался, но пулю таки отшвырнуло куда-то в сторону. Еще один перекат — вон к тому надежному контейнеру.

Успеть. Успеть.

«Зафиксировано…»

Я понял, что лечу, куда быстрее, чем планировал, и заодно — намного дальше.

«Стреляют по мне. Не по ней. А она…»

Аянами приземлилась около меня, схватила за шиворот и снова отшвырнула, буквально выдернула из-под очередного обреченного сигнала пленочного модуля.

Пули грохнули в стороне, и я понял, что прятаться больше некуда. Дверь далеко, контейнеры расколочены, под ногами что-то течет и крошится, левой руке больно и тепло…

«Зафиксировано лазерное целеуказание».

Я вскинул пистолет, понимая, что это все. Прицел показывал, что цель не захвачена, и это было плохо, потому что я-то сам захвачен — грохнул выстрел, и меня опрокинуло на землю.

Наверное, ты только своим внукам — если у тебя будут внуки — решишься рассказать, что произошло в ту ночь, среди разбитых контейнеров и ящиков, где по укрепленному бетону текли потоки молока, масла и чего-то красного, где валялись куклы, куски пищевых пакетов, раскрошенные высокоэкспансивными пулями.

Ты никогда в жизни не забудешь, как ты упал под весом прикрывшей тебя Евы.

Нет, не так: ты никогда не забудешь момента, когда ты понял, что пуля сбила не тебя.

Это как казнь. Тебя ставят к стенке, всего в чистом и белом, ты смотришь в невидимые из-за стволов лица, борясь с желанием закрыть глаза, а потом происходит это. Ты еще не понимаешь, на что заменяют расстрел, но все внутри уже орет, кричит, исходит фонтанами крови.

Ты едва видел ее лицо — оно было в глубокой тени, но на твою грудь стекало что-то теплое.

Ты попытался встать — и она встала вместе с тобой, цепляясь за плащ, закрывая тебя от неминуемого выстрела.

И оттуда — из невидимой машины — выстрелили. И еще раз.

Вас обоих толкнуло назад, но ты по-прежнему не слышал ни звука — ни грохота ливня, ни лая выстрелов. Только два сильных толчка, вбивающих ее тело в твое.

Ты выстрелил. Не глядя, из-под ее руки, и когда больше никто не ответил, левой выхватил из-за пояса «выжигатель» — карманный ад на двенадцать персон. Ты видел только черный силуэт Евы, вырезанный в дожде фарами проклятого ховеркара. А потом за силуэтом ее головы померк свет и расцвели вспышки, потому что ты попал, потому что в этом мире должно быть немного справедливости.

Хоть совсем чуть-чуть.

Ты расскажешь, как вы вместе осели вниз, как ты прижимал ее к себе, боясь отстранить, боясь, что это отнимет у нее ее странную жизнь. Как ее дыхание слабо билось у твоего уха — твой слух прорезался только сейчас, но все равно ты не слышал ничего, кроме этого хриплого дыхания.

Ты расскажешь, как звал ее по имени, пытаясь отыскать в ее запрокинувшемся лице капельку надежды, как…

Но ты никогда и никому не расскажешь, что ты чуть не умер в остатках бакалеи, что вы обняли друг друга, только когда тебе понадобился щит от экспансивных пуль.

Что это жестокий фарс — всего лишь фарс твоей запоздалой и извращенной совести.

— Рей!

Я с трудом дышал, гул ливня набивался мне в уши, но я пытался кричать ей в лицо, удержать ее в сознании, я видел Ев и в худшем состоянии — их приходилось добивать.

— Рей, ты слышишь меня?

Дышит. Она дышит, значит, пока еще не все потеряно. Пока. Я поднял Аянами из лужи — насквозь мокрую, вся ее пижама пропиталась влагой — черти чем из разбитых бутылок, ее кровью. Чем угодно — но там не было ни капли моей крови. Наверное, мне хотелось умереть. Наверное, я себя ненавидел и был готов орать от боли и отчаяния с ее телом на руках.

Я повернулся, и автоматические ворота открылись, впуская меня в подъезд.

«Остановить кровь? Чем? Домой. Там есть регеногель и бинты».

Ты только дыши. И только бы сердце выдержало, иначе это все зря.

Я оступился на первом же пролете, остановился, опершись на перила, но зато понял, что из-под моих рук уже не так быстро вытекает тепло, и тяжелые капли все реже падают на ступени.

«Держись, пожалуйста».

Ступенька. Ступенька. Ступенька. Ступенька.

Это чертовски страшно: выстоять против сумасшедше быстрого противника, сбить ховеркар — и медленно задыхаться, таща на себе умирающую, слышать, как жизнь покидает ее, понимать, что ты сам можешь подохнуть куда раньше, чем она.

Дверь. Коридор.

«Что же мне делать?»

Холод понимания обвалился на меня: я знал десяток способов, как быстро прекратить ее страдания — страдания Евы — но вот беда, ни один из них меня впервые не устраивал.

«В ванную».

Она быстро задышала, я ошарашено всмотрелся в ее лицо и вдруг почувствовал, как сжимается ее рука, переброшенная через мое плечо. Судорога то была или нет, но она сейчас комкала мне мышцы. Сквозь жестокую боль я понял: она отключается — не надо быть специалистом по Евам — и трижды успеет меня поломать, прежде чем я скажу «мама».

Рей потянула носом и хватка ослабла, так что я смог опустить ее в ванну.

Душ — убрать грязь. Попытаться снять одежду. Понять, наконец, где третья рана.

Пока я регулировал воду, ее снова изогнуло — теперь сильнее, и теперь тонкий металл края ванны легко согнулся под ее пальцами.

Пижаму пришлось разрезать, Рей словно застыла.

«Она очень худенькая…»

Ран оказалось четыре — одна касательная по бедру, одна сквозная разорвала косую мышцу, но хуже всего были две пули, вошедшие ей в спину — два тупых толчка, вжавших ее в меня — и нет даже смысла пытаться что-то рассмотреть: это не бинтуется, не оперируется и не лечится.

Вся надежда на то, что она — Евангелион.

И на «регеногель».

Я осторожно помыл ее, как смог. А потом просто расколотил оба флакона «регеногеля», вылив содержимое на нее, стараясь омыть раны. Да, мало. Да, придется сильно разбавить водой, чтобы ее тело полностью погрузилось в жидкость — но это лучше, чем ничего.

Не могу вынуть пули и зашить — она в судороге просто сломает меня пополам.

Не могу перебинтовать — придется тормошить ее. С тем же результатом.

Нихрена я не могу, кроме как ждать, пока набирается в ванной жидкость, пока все слабее становится золотистый блеск разбавленной панацеи. Она сейчас дрожит на грани, а я… А еще я могу слушать шум воды. И внимательно смотреть, как бегут капли по ее груди, по животу — тоже могу.

Я почувствовал, как скрипят зубы, и заставил себя приоткрыть рот.

«Вот так».

Я подложил полотенце ей под голову, скосил глаза на пальцы, сжимающие измятый бортик, и сел на пол, положив подбородок на край ванны. Только что открыли клапан и выпустили из меня весь гребаный воздух.

Теперь очередь чуда — почти невозможного и неправильного чуда, которое нагло попрет все законы физиологии. Над поверхностью воды, вдруг ставшей — ха-ха — лечебной, была только ее голова — зажмуренные глаза, нечеловечески спокойное лицо, серые губы, заострившийся нос, меловые щеки, на которые словно капнули кляксами болезненного румянца.

«Прости меня».

Я отвернулся и, к счастью, увидел на полу пятно крови. Мысли понимающе рванули в сторону.

«Я наследил на лестнице и там — на грузовой площадке».

Лучший вариант — отморозиться. Но не прокатит — есть подбитый ховеркар, есть ущерб домоуправлению эдак на полтысячи кредитов, есть, в конце концов, пули, которые не заметит только слепой.

«Камеры… Не помню. В подъезде видеонаблюдения точно нет. Ну, почти нет, но та камера, что над моей дверью, не в счет, пару кнопок нажать… А вот на грузовой площадке?..»

Я замер. Нужно вспомнить — во что бы то ни стало. Иначе все зря — опять все зря.

Рей застонала и дернула головой. Я сорвал с вешалки еще одно полотенце и подложил ей слева под ухо, чтобы она случайно не сползла в воду. А еще увидел, что в воде дымными струйками сгущается кровь.

«Черт… Черт. Аптека. Позвонить в доставку».

Я кивнул себе — срочно нужно больше «регеногеля». И вспомнить насчет камер. Что-то застилало мне глаза, пока я не сообразил, что это данные пленочного прицела и не сорвал игрушку к херам.

«Вспомни, придурок. Ну же!»

Узкая ниша, врезанная между двумя несущими пилонами. Автоматические ворота, пятачок балкона — сраные шесть на пятнадцать, вечно забитые коробками и блоками. Есть там камеры или нет? Ну же, ты туда три раза на дню ходил, когда жаба давила курьерам платить!

Нет. Точно нет, вдруг понял я и вспомнил: грузовик сетевого супермаркета все не приходит, я курю, подняв воротник, сосед из восьмой все порывается трепаться, а я поднимаю голову и демонстративно принимаюсь изучать стены.

«Нет там камер».

Хорошо. Что дальше? Еву никто не видел, но на площадке бардак и сущий ад, на лестнице пятна крови, на моем автоответчике…

Стоп.

«Как там все звучало?»

«Ты головная боль Икари. Все будет правильно, только если ты с нами. В одиннадцать на грузовой площадке».

А ведь это похоже на чертов план, понял я и попытался встать — получилось плохо и только со второго раза, но это все херня. Главное, что я впервые за последние двенадцать часов знаю, как поступить правильно.

Итак — для начала официальная версия: позвонили мне. Значит, аз есмь головная боль для господина директора «Ньюронетикс», и на убийственную свиданку звали меня. Гладко? Гладко. Я поежился: слишком гладко, черт возьми. Слишком-слишком. Настолько гладко выходит, что я, может, и впрямь ошибся, и вызывали в самом деле меня. Рей же или тоже ошиблась или… Или как раз все поняла правильно.

В груди кольнуло, и я поспешил полезть в карман за таблетками. Кстати, а времени-то немного. Черт его знает, что утворит сердце после реанимационного раствора, пальбы и забега по лестницам.

«Врача бы мне…»

Так, думаем. Думаем быстрее, главное — сценарий на сейчас, сомнения на потом.

На чем я там… Ага. Я вышел, попал на мушку, и понеслась стрельба. Почему не отзвонился, а пошел сам? Предположим, я ушибленный, от «берсерка» не отошел и вообще. Как всегда, короче говоря. Проехали.

Дальше… А вот дальше — хуже. Кровь откуда?

Я сжевал еще горсть пилюль и вдруг все понял.

«Хорошие таблетки какие — по мозгам дают. Есть только один способ сделать так, чтобы кровь с лестницы не попала на анализы».

Я достал из кармана пистолет и сел под раковину. Потом подумал и вытащил из аптечки бинты. «Регеногеля» нет, обезболивания ждать долго, да и сердце вряд ли порадуется… В общем, сейчас будет больно, оскалился я и подтянул поближе бинты. Пистолет зажужжал, и у дульного среза замерцало шумоподавляющее АТ-поле — крохотный сгусток чистейшей во вселенной энергии, которой мы разве что не бреемся и не подтираемся.

Ах да, воротник плаща — в зубы.

Хлоп.

От боли потемнело в глазах, когда тяжелая пуля по касательной разорвала мне дельту на левой руке и впилась куда-то в штукатурку. Я помотал головой и осмотрел рану — по руке споро тек теплый багрянец, и вообще, все выглядело неплохо.

Только мало.

Я оглянулся на Аянами. Наверное, это правильно. За свои глупости надо платить хотя бы так, решил я, встал и приставил мерцающий ствол к правой штанине. Мягкие ткани бедра, говорят, местами нечувствительны к боли. Может, повезет?

Хлоп.

Еще одной пулей больше в штукатурке, и вот теперь все течет очень хорошо. Только стоять тяжело. Нужно покровоточить, и можно слегка забинтоваться. Еще не забыть вытереть кровь с кафеля и выползти в подъезд.

Устроившись у ванной, я достал телефон и нажал дозвон на последний номер, обозначенный как «Веснушка-тян». Положить подбородок на бортик, послушать гудки и…

— Алло? Придурок, ты что, отоспался уже?!

Золотистая вода в ванной уже сделалась почти оранжевой, и кончик голубого локона, распушившийся в ней, выглядел совсем черным. Вроде кровотечение не усиливается, ага? Держись, Рей. Меня заштопают, и я вернусь с литрами этого дорогущего лекарства. Я достаточно заработал на таких, как ты.

На не таких, как ты.

— Алло, мать твою, болван? Ты что? Тебе плохо? Где ты?!

— Аска?

— Ффух. Что с тобой?

— Меня подстрелили. Я у себя в подъезде.

— Что?!

— Я истекаю кровью у своей сраной двери. Давай сюда.

Я не стал слушать остального, нажал отбой. Надо зажать раны, положить бинты и ползти в подъезд — орать: «Санитаров!»

Уже вставая, я всмотрелся в лицо Аянами — нет, она пока еще здесь. Со мной.

Вот и хорошо. Вот и оставайся.

— Тебе не тот сукин сын сказал, что ты человек, Рей.

— И последнее, что интересует телезрителей, Икари-сан… Как вы относитесь к тому, что ваш поступок расколол общество?

Хорошо, что это был последний вопрос, потому как у меня зверски чесались раны. К тому же, честно говоря, мне было сугубо наплевать на то, как там общество раскололось — вдоль, по диагонали или в клеточку. Это все, может, и важно для пиарщиков и Кацураги, но меня беспокоит все же другое.

— Никак, Киришима-сан.

Я почти видел раздосадованную физиономию капитана, хоть ее и скрывали мощные прожектора камер. Ну, простите уж — если я сейчас начну нести ахинею про социальные факторы, это будет выглядеть тупее тупого, впрочем, как и вся эта затея с интервью.

— То есть, вы не чувствуете ответственности за резонанс?

«Ага, на трупы террористов мы уже походя плюнули, можно и о резонансе пообщаться». Черт, Мана, ну почему прислали тебя?

— Это от меня не зависит, Киришима-сан, и я не вижу смысла уделять этому внимание.

Мана кивнула:

— Вы сосредоточены на деле, зрители понимают это, но…

О, да. И я понимаю — они хотят знать, что я раскаиваюсь, хоть и поступил вроде как правильно. Как же, как же. Рискнул десятками жизней — это ужасно. А знали бы они настоящую причину… Они такие интересные и противоречивые, такие странные в своих желаниях видеть мир с послушными Евами, незаметными блэйд раннерами, жестокими сюжетами из космоса. А теперь оправдался худший страх: тренированный ликвидатор Ев легко сделал шажок к убийству людей.

И добро бы все так отреагировали: «ах, какой подлец, на электрический стул его!» Так нет же, нашлись и другие, и нашлись в немалых количествах. Вон, вместо желчи и паники в новостях даже отдельный сюжет решили сделать.

«Да чтоб вас всех там».

— Киришима-сан, я занимался своим делом. Мне угрожали, угрожали другим людям…

— Да-да, конечно, мы уже обсудили это! — мягко улыбнулась Мана. — И я рада, что наше общение заканчивается именно так — заверением, что вы все же истинный профессионал. Спасибо вам за уделенное время и скорейшего выздоровления!

«Хм. Я кого-то в чем-то заверил?», — подумал я и на всякий случай вежливо кивнул.

Она повернулась к камере:

— До сих пор находящийся в больнице старший лейтенант Икари Синдзи — самый противоречивый герой последних дней. Надеюсь, уважаемые зрители, вы получили те ответы, которые получила я. С вами была Киришима Мана, всего доброго!

У нее родинка возле глаза. Вот ведь, и не замечал никогда.

Осветители погасли и с шуршанием поплыли к оператору, а тот уже вовсю суетился, сворачивая систему камер. Я же все это наблюдал, сосредоточенно пытаясь проморгаться: в глазах здорово саднило, как от доброй горсти пыли. Вот терпеть не могу этого — что в кинотеатре, что под осветителями вечно так.

— Спасибо, вам Синдзи, все прошло очень хорошо.

Очаровашка Мана улыбалась мне самой приятной улыбкой, и я невольно попробовал ответить тем же — ну что за заразительная гримаска, а? Мне хочется курить, во рту кисло, все тело болит, а я ухмыляюсь, как идиот. И вообще, мне уже часов десять стоит быть дома, потому что там я однозначно нужнее.

И все равно я улыбаюсь.

— Серьезно?

— Ага. Вы хорошо держались, — сказала она и посмотрела на подбегающую с разных сторон кавалерию: Сорью и Кацураги выбрались из своих кресел и теперь спешили ко мне. Капитан в кадре уже побывала, а вот Аске по сюжету уделили роль персонажа второго плана, так что в ближайшем будущем меня, видимо, ждала ненависть.

— Нормально так, — подвела итог Кацураги, подчеркнуто избегая смотреть на Ману. — Отдохни с полчасика и оба поднимайтесь в управление. Есть дело.

Я моргнул: что значит — «нормально так»? Мне-то казалось, я запорол все и вся тупыми репликами о том, что ни о чем не думаю, ничего не знаю и вообще — убью всех, кто помешает правой борьбе. «Дела…» — глубокомысленно заключил я, наблюдая, как капитан выходит из палаты, прикладывая к уху телефон.

— Синдзи, давайте я вам кое-что объясню.

— Уж вы постарайтесь.

Это Мана и Аска. И я такой — дурак дураком, словно и не при мне разговор. Девушка с телевидения сделала вид, что не заметила тона рыжей собеседницы, которую, собственно, в собеседницы никто и не звал.

— А здесь есть кафетерий?

— Да, Мана. Тут в двух шагах.

Я с сомнением взвесил в руке трость и снова приставил ее к кровати. Или наномашины оправдывают свою сумасшедшую цену, или мне надо понемногу разрабатывать порванные мышцы — хоть так, хоть эдак, третья нога мне без надобности.

— Встанете сами?

— Еще как.

Ноги оказались подозрительно легкими, — чертова наркота, — и вполне рабочими. В простреленном бедре зашевелился муравейник, но шаги получались, и слава технике. «Еще бы. Пятнадцать киломашин в час, из которых только половина настроена на латание сердца. Почти что ударная восстановительная доза».

Я шел между двумя девушками — милочкой и колючкой — и пытался сообразить, что они уже не поделили. А еще — почему меня так оперативно ставят на ноги, какого дьявола прискакало телевидение, зачем Кацураги хочет меня видеть…

И главное: как там Рей?

«Быстрее. Надо тут все быстрее закончить. Я вообще хотел получить бинты, безопасные обезболивающие, что-то от сердца и — домой, домой, якобы вылеживаться. Но…».

— Я пойду возьму кофе, — сказала Мана. — Вам, наверное, синтетический чай, Синдзи?

— Кофе, — сказал я под потяжелевшим взглядом Аски. — Проверим наномашины на прочность.

Аска вообще, по-моему, решила изображать материализованную неловкость ситуации, и это начинало доставать — уже по-серьезному. Детский сад, только с пушкой и накрашенными губками. «А она ведь вчера даже скорую опередила», — вспомнил я и решил, что, по логике, сейчас должен испытывать умиление и где-то даже благодарность. А вот, тем не менее, — ничего подобного.

«Я, мать вашу, домой хочу. Я просто хочу домой».

— Синдзи, на случай, если тебе еще интересно, я откопала зацепку на беглецов.

Нет, право же, какой тон. Жаль, я не в настроении для маленькой войны.

— Какую?

— Кого-то, похожего на Нагису, видели в «бездне» модуля стратопорта.

Интересно. Тут есть пара нюансов, и оба связаны с тем, что стратопорт — это страшно важный узел нашего мегаполиса. Ну, а тему с «покушением» на меня Аска игнорирует, да еще и подчеркнуто, и вот это в самом деле интересно, куда интереснее, даже чем след седого маньяка.

— А что там с тем ховеркаром? Нашли?

— Пф! — Аска рывком откинулась назад и сложила руки на груди. — Я тебе что, муниципальная полиция?

Ну надо же, как экспрессивно. И взгляд вот этот вот — с задранным носиком — нечего мне тут демонстрировать. В общем, Мана со стаканчиками подошла вовремя, избавив меня от нотаций на тему и без.

— Вы еще не знаете подробностей покушения? — спросила Киришима и поднесла к губам кофе.

Пила она по-детски, обхватив чашку обеими руками, и я невольно ощутил себя семпаем в окружении младших школьниц. Причем семпаем крайне раздосадованным: Аска сейчас Мане врежет. Дескать, нефиг, это все было обычное происшествие, ну подумаешь, подстрелили оперативника. С кем не бывает. Вот Евы — это да, это серьезная тема.

— Нет, Мана. Но вы хотели что-то объяснить, — напомнил я, упреждая Аску, которая, судя по гримасе, готовилась сказать именно то, чего я боялся.

— А, да.

Киришима убрала локон со лба и посмотрела в сторону. Начало уже хорошее — страшно представить, что я сейчас услышу.

— Изначально планировалось дать совсем другой сюжет. Совсем другие акценты.

Я взглянул на Аску: рыжая прищурилась и изучала журналистку с плохо скрытым интересом. А еще в голубых глазах была искорка торжества — видимо, Мана только что подтвердила какие-то умозаключения немки.

— И? — произнес я, сообразив, что пауза затягивается.

— Это должна была быть «чернуха», Синдзи. Якобы анализ действий блэйд раннеров, их склонности к риску, — и ваш случай планировалось изобразить как апогей безответственности.

Девушке было грустно. Она сто лет уже вкалывает в этом бизнесе, но все равно ей неловко. Наверное, утренние шоу все же добрее аналитических передач и заказушных роликов в новостях.

— Дайте угадаю. А сам Синдзи — генетический фрик.

А вот это уже называется «презрение» — не надо быть физиономистом, чтобы истолковать Аскиной мордочку. Так скривить такие губы — это годы и годы опыта, помноженного на женское обаяние.

— Это должно было идти намеком, — кивнула Мана и посмотрела, наконец, мне в глаза — эдакий взгляд «снизу вверх». Не в смысле высоты, а по настроению.

Самое забавное, что если вспомнить моего папочку, то я должен с гордостью носить звание генетического фрика. А если же подумать серьезно, то как раз этот сюжет смотрелся бы весьма логично, а вот проведывание «противоречивого героя» в больничке — нет.

— Это же не ваша инициатива — сделать Синдзи добрым и пушистым?

Что-то Аска заигралась в плохого следователя, пора уже и мне в дело вступать, а то как-то скверно все оборачивается. Хотя вопрос она опять задала интересный.

— Изначально меня это вообще не касалось.

Ох ты ж, вон оно как…

— Мана?

— Да, Синдзи. Меня пригласил наш выпускающий продюсер и спросил об отношении к вам. И только потом речь зашла о сюжете, о том, как поменялись планы…

Перепуганная девочка в кресле приемной. Красивые ножки, а через руку переброшен скромный дождевик, каких тысячи в этом городе — так начался мой первый день новой жизни. А еще она плакала и дала мне свой номер телефона. Как же она ко мне относится?

А еще я не могу до сих пор вспомнить: включил ли я поддержание температуры воды в ванной или нет?

— То есть, вам поручили сделать «белый» сюжет?

— Не совсем, Сорью-сан. Просто такой, который вызовет симпатию к старшему лейтенанту.

Вот так. Вот почему больница, вот почему крупным планом инжекторы наномашин, капельницы и прочая медтехника. Даже подобрали журналистку, которая отнесется с сочувствием ко мне, — специально, небось, искали. Кому-то очень надо, чтобы все это выглядело необычайно мило и непосредственно.

— А вы-то сами как к его действиям относитесь?

«Забавно. Ты вообще на чьей стороне, Аска?»

На своей, понял я тут же. Этой рыжей стерве приспичило то ли Ману раскатать, то ли меня достать: ясно ведь, что теле-девочка ничего хорошего о резне не скажет. А я — такой весь чувствительный — расстроюсь и прильну к спасительному сарказму своей напарницы, лишь бы себя не ненавидеть. Только вот проблема-то: вчерашний вечер меня слегка поменял.

Или я вчера просто поставил точку в переменах?

Никогда не думал, что так бывает: ты лежишь, помпы вкачивают в тебя плазму, напичканную крошечными роботами, перед тобой проклятый потолок палаты, а в голове все рушится, весь мир валится карточным домиком, и ты сквозь бесконечный водопад карт видишь, что, оказывается, есть что-то настоящее. Какой-то свет. Что-то такое, от чего щемит в душе, от чего хочется упасть на колени и позорно разрыдаться — и это что-то стоит и человеческих жизней, — твоей в том числе, — и загубленной карьеры, и прочей мишуры.

Потому как Ева не должна сносить свой базовый инстинкт выживания.

Потому как даже человек…

«Черт, тем более человек такого никогда не сделает!»

Или сделает? Чем я занимаюсь, если не убиваю себя ради нее?

И всего одна итоговая мысль. Вот такая: «Она того стоит».

— …наверное, у него не было другого выбора.

Так, видимо, я залип серьезно, раз тут обо мне уже в третьем лице.

— Ну да, ну да, — сказала Аска, косясь на меня. — Скажите еще, что он имел возможность прямо-таки все обдумать.

— Имел. Вы же сами и сказали — «временной спазм».

А Мана молодец. Мало того, что так меня защищает, так еще и Аске нарезает по развернутой программе. В общем, продюсер телеканала не ошибся с выбором, когда послал сюда именно ее.

— Я думаю, что сам Синдзи вряд ли может нас беспристрастно рассудить, — тут рыжая честно попыталась улыбнуться вежливо. — Так что спор бессмыслен. Вроде как.

«Это она в смысле „я победила“».

Надо сказать бы что-то, но не хочется. Слишком уж пристально моя бывшая утренняя мечта меня изучает. О, кстати, вот я и подумал: «бывшая»… Нет, ну это уж слишком пристальный взгляд. Да ну, вряд ли.

— Понятно, — сказала наконец Мана. — Вам, кажется, к капитану надо?

— Да, — сказал, наконец, я и с удивлением обнаружил, что молчать-то я молчал, а вот кофе всю чашку выдул. Вкусовые ощущения тут же вернулись, и я немедленно об этом пожалел. — Спасибо, что зашли, Мана.

— Ну что вы, Синдзи, я же по работе. А вот…

Это та самая озорная улыбка. Как по утрам.

— …как насчет поужинать вместе как-нибудь?

А, черт.

Это, конечно, клево — я герой дня, весь такой противоречивый и условно порицаемый, такого грех не затащить на свидание. И вот пойми эту Ману — что ей нужно от моего общества.

— Простите, Мана, но я могу пойти на свидание только со своей напарницей.

Улыбаться я еще продолжал, а сам уже сообразил, что сейчас Аска с прибалдевшим лицом сверлит мне висок, а телеведущая расплывается в глуповато-расстроенной улыбочке. «Ах, ну да. Если фраза двусмысленна, девушки склонны видеть там именно тот смысл».

— Э, собственно… — протянул я.

— Да ладно, я все поняла!

— Ничего вы поняли, — буркнула Аска. — Я его разве что в туалет не вожу. Соображения безопасности.

Ну, теперь мы все светски поулыбаемся недоразумению, мне стоит сказать еще какую-нибудь двусмысленность — теперь уже нарочно и с намеком, типа, шучу я так.

— Когда все это закончится, мы обязательно куда-нибудь сходим, Мана.

«Да, болван, ты уже обещал ей позвонить», — напомнил мне чей-то голос, подозрительно похожий на голос Аски. То ли интонациями похожий, то ли словом «болван», с которым мне, пожалуй, стоит свыкнуться. Мы похихикали — в смысле, в основном хихикала Мана — и на том разошлись. Я провожал ее взглядом, усиленно старался держать этот самый взгляд как можно выше, и думал о том, что милая веселая девушка снова влипла в большую игру, и опять ее течением прибило ко мне.

Радует одно: на сей раз никого не убили у нее на глазах.

— Не вздумай морочить Киришиме голову, — сказала Аска, вколачивая кнопку вызова лифта. — Лично прослежу, чтобы сходил с ней куда-нибудь.

— А мне-то показалось, что она тебе не понравилась. Померещилось?

Рыжая мотнула головой.

— Нет. Мне ты не нравишься.

«Открытие прямо, смотрите». Я заковылял в подошедший лифт — серо-голубую коробку с выедающим глаза освещением — и облокотился на стену. Вот и ответ. Весь треп был рассчитан на единственного зрителя, все ради меня, так сказать. Мое ж ты солнышко, Аска.

— Тебя за несколько часов вернули в строй с полпути на тот свет, — сказала Сорью. — А вот мозгами твоими заниматься никто не спешит. Хотя пост-травма…

— Ну, спасибо тебе за заботу, — прервал ее я. — Сарказм — твое второе «я», психолог-тян.

— Если тебя не тормошить, ты закиснешь — в совести своей, в сомнениях.

Она стояла ко мне спиной, изучая помаргивающую сенсорную панель. То ли опять в депрессию впала, то ли еще какая странность. «Тебя бы саму потормошить».

— Это ты опять на ночь мое личное дело читала?

Она обернулась и с кривой, но чертовски задорной ухмылкой поинтересовалась:

— А тебе по ошибке лишних пол-литра желчи не влили случаем?

Я хмыкнул в ответ и вяло попытался подобрать ответную гадость, когда заметил, что ее пайта сильно съехала влево — или кобура стянула, или еще что — и стало видно неплохой такой синяк над ключицей.

— Куда пялимся? — Аска одернула одежду, пряча кровоподтек.

— Это что это у тебя там?

— Это у меня там кожа, — деловитым тоном сообщила она. — Заводит? Лифт, девушка, неполадки в одежде…

— Неполадки у тебя на коже, Аска. Откуда синяк?

— Засос.

Я пожал плечами:

— Ну, не хочешь говорить — как хочешь. Врать-то зачем?

Она подозрительно уставилась на меня:

— Это ты в каком, болван, смысле?..

Весь оставшийся до капитанского кабинета путь Сорью посвятила намекам на то, что личная жизнь у нее есть, и ее мало только по одной причине, и именно этой причине вряд ли стоит сомневаться… Ну, и так далее. Как на мой вкус, она слегка даже увлеклась — ну нашла себе паренька на легкий разовый разврат, ну провела неплохо время, пока я не отзвонился. К чему меня развлекать по этому поводу — я не в курсе.

Хм, а ведь я своим звонком ее от радостей жизни оторвал. Почему-то представилась недолгая посиделка в ресторане отеля, потом представилась спальня в ее номере, и на этом я ход своих мыслей пресек.

«Да. Каждый вчера проводил время по-своему».

В кабинет Мисато-сан я вошел с мыслями о том, как бы так, не привлекая внимание, купить побольше «регеногеля». По всему выходило, что придется вытаскивать из запасов свой «черный» счет, который я старался не особо афишировать. Кажется, уже года полтора им не пользовался, только пополнял. Заодно будет повод узнать, сколько у меня там.

— Усаживайтесь.

Кацураги пристально изучила мою физиономию, сделала какой-то свой вывод и отвернулась к ожившему факсу. Сигаретный дым клубился у каждого источника света, так что я жадно задышал: легкие настойчиво требовали курева. Система очистки в кабинете то ли не справлялась с этим безобразием, то ли кэп ее подкрутила.

— Итак. У нас есть куча проблем — и неожиданная подмога.

«Первое — это обо мне, могла бы и прямо сказать: „куча дерьма“, — чего уж там. Второе — о телеканалах. Поддержка центрального муниципального медиаресурса — это круто, приятно, что они решили именно так себе рейтинги поднять».

— Представители «Ньюронетикс» и «Гехирн» обратились в управление с неофициальным заявлением, — сказала Кацураги, задумчиво перебирая пальцем пачку листов. — Они хотят оказать всяческую поддержку в борьбе с «Чистотой».

Ого. И что бы это?..

— А почему в управление? — поинтересовалась Аска, и я только сейчас понял, что меня озадачило во фразе капитана. — Вот в полицию…

— А это уже и в самом деле интересно, Сорью.

Кацураги подкатила кресло поближе к столу, вставила в рот сигарету и щелкнула зажигалкой. «Ну что за драматические эффекты? Или она и впрямь размышляет?».

— Они дали понять, что можно раскрутить очень интересную схему, которая выгодна и нам, и им, — капитан упорно изучала тлеющий кончик сигареты, и я наконец уверился, что она до сих пор колеблется. Что-то там было такое в этих разговорах с бизнес-акулами.

— А так бывает, кэп? — спросил я.

— Оказывается, да. Смотрите, — Кацураги развернула свой монитор к нам и потыкала в клавиатуру. — Вот это — данные о побегах Ев за два последних года. Пункт приписки беглеца, обстоятельства и вся прочая хрень. Вот тут — информация о колониях, где есть, по данным полиции, постоянная резидентура «Чистоты». А теперь смотрим на обе таблички сразу и офигеваем.

Я переводил взгляд с одной стороны экрана на другую — и в самом деле чувствовал себя каким-то первопроходцем: Дубхе, Бенетнаш, Сиррах, Садалмелик, Пацаев, Пульхерима… Названия совпадали с поразительной точностью, и по всему выходило, что крейсерские маршруты регулярно приносили на Землю беглецов из тех областей космоса, где регулярно действовала «Чистота».

— Хотите вытянуть тему притеснений Ев?

Аска, прищурившись, изучала таблицы, видимо, разыскивая ошибку, но уже по тону было понятно, что затея хоть чем-то оправдать беглецов ей не по нутру. Вся ее рыжая сущность явно протестовала против какого-либо сдвига акцентов.

— Не то, чтобы хочу. Но это неожиданно выгодно для нас.

Я поднял взгляд на капитана:

— С чего это? Если это правда, то в мире без «Чистоты» мы окажемся на обочине.

— Возможно, — уклончиво сообщила Кацураги. — Но фашисты все равно не единственная причина бегства, так что блэйд раннеров списать не выйдет. Эмоциональные «ноль-ноль» — наша твердая гарантия.

— И все равно, — хмыкнула Аска. — Эта вся ерунда о репрессиях против Ев не объясняет, почему корпорации обратились к нам.

Объясняет, еще как объясняет, Веснушка-тян. Или это противоречивая ночка тебе так по мозгам дала? Если управление начнет трубить о борьбе с самой причиной бегства Ев, это станет такой победой, что нас начнут носить на руках. Да, поерепенятся, да, будут недовольные — вон, ты, рыжая, уже записалась, — да, это рискованные рывок в сторону… Все — да. Но это грамотный пиар-ход.

К тому же, у меня дома сейчас в ванной лежит живой пример того, что Евы сбегают по разным причинам, и если причина бегства не так уж плоха, то не станет синтетик убивать людей. Исключим жестокость — лишимся части проблем.

«Рей…»

Я усилием воли прогнал прочь мысли о ней. Не надо. Пока — не надо. Я скоро узнаю должное и смогу помочь ей уже по-настоящему.

— Хорошо-хорошо! — Аска подняла руки, и я понял, что Кацураги вместо долгих пояснений все это время просто выразительно глядела на немку. — Все поняла. А куда деть таких дрянных людишек, которые считают само существование Ев ошибкой? Их мнение спрашивали?

— А причем тут это? Имей себе свое мнение. Это твоя личная проблема, пока ты не станешь фашиствующим бандитом. Ты же детские центры не взрываешь и в лаборатории по водопроводу кислоту не запускаешь.

О как, меня развезло. Что-то она меня достала уже.

— Пф! Синдзи, наша работа — ликвидировать беглых синтетиков, а не оправдывать их действия поступками людей.

— Наша «работа», — саркастически сказала Кацураги, — защищать человечество от угрозы Евангелионов. Это так, на случай, если кто-то забыл, Сорью.

Аска пошла пятнами, но сдержалась. Так тебе, рыжая, и надо. Устав помнить неплохо было бы. После неловкого молчания, наполненного дымом, шорохом кулеров и напряжением, немка наконец произнесла:

— Понятно. Какие будут приказы?

Мисато-сан сквозь табачный дым изучила выражение ее лица, разыскивая там какие-то признаки неповиновения или бунта, и, очевидно, осталась довольна. Чего нельзя сказать обо мне. Уж своему напарнику Аска устроит продолжение дебатов.

— К твоему сведению, Сорью, у нас есть еще один мотив с ними работать.

— Еще один? — удивился я.

— Конечно. Ты что, серьезно считаешь, что я побегу жать ручку твоему отцу только из-за пиара и красивого туманного будущего?

Какое сложное предложение — и теперь у Аски праздник злорадства: помянули моего фатера, мою тупость и легковерность. Одним предложением. О, да, кэп ехидна и многозначительна.

— Понял. И что это будет?

— Информация о сговоре корпораций, которую мы выбьем из «Чистоты».

Ага, теперь понятно. Майя знала об этом, значит, это общее место в их среде. Есть утечки из корпораций? Возможно. Информаторы? Да, почти наверняка: многие диверсии против производств синтетиков в колониях не могли обойтись без «кротов». Значит, если удастся прижать их…

— А можно поподробнее насчет правового механизма? Все же «выбить» — это как-то…

Это Аска. Хоть исподволь, но бреши в неприятной смене стратегии она ищет. Или и впрямь интересуется?

— Легко. Корпорации уже сделали ход, прижали медиаресурсы. И теперь все ресурсы пиара пойдут на пачканье «Чистоты»… Пачканье «Чистоты». Ха.

Каламбур капитану явно понравился. Мне, впрочем, тоже — и по безыскусному юмору, и по смыслу. Собственно, теперь визит Маны стал на свое логичное место.

— Дальше, — Кацураги подняла руку, пресекая попытку немки встрять. — Дальше будет суд в представительстве ООН. Послезавтра. Основной свидетель обвинения — наш маленький герой «Ньюронетикс».

Я машинально кивнул. Ну еще бы — именно мне предлагали сделку, именно меня пытались якобы склонить к сливу информации, именно я остановил жестокую бойню в «Ньюронетикс». Да-да, именно «остановил бойню», а не «учинил бойню» — вот как все меняется в верхах быстро. Низы еще будут с причмокиванием глотать эту новую кашку, а тут уже все спланировано. Кому не понравится — вперед, возражайте.

А еще что-то мне тоскливо. Врать ведь придется — на весь мир.

«Она того стоит. Просто помни это».

Да. Но все же — на весь мир, суд ведь ооновский… Стоп.

— Капитан? Вы сказали — суд при ООН? Трибунал?

— Именно.

Сорью подалась вперед:

— Капитан, мать вашу! Вы что, хотите, чтобы мы получили право на экстерминацию?! Экстерминацию людей?

Капитан только кивнула, изучая Аску ледяным взглядом, а я вот свою напарницу где-то даже понимал. Трибунал слушает дела с одним возможным приговором — «вне закона», а заодно принимает решение, кто займется уничтожением виновных. Очень хороший механизм: нет апелляций, нет доследствия, нет амнистии. И нет частных случаев — всех под один гребень.

«Вне закона».

— Сорью. У нас нет шанса получить их данные, если мы не станем претендовать на роль экзекуторов. Иначе все данные уплывут в полицию. А знаешь, куда дальше?

Знает она. Управление потому и создали таким — со смешанным финансированием и премиальным принципом, чтобы не уподобляться некоторым.

— Раз мы друг друга поняли, то порядок теперь такой, — подвела итог Кацураги. — До завтра оба свободны. Жилой блок Синдзи усиленно охраняется, так что будь добр, прежде чем реагировать на сомнительные вызовы, — зови своих наблюдателей…

Я кивнул. Усиленная охрана — это конечно, замечательно. Что-то мне подсказывает, что едва публично огласят процесс, у моего модуля есть реальный шанс серьезно пострадать. Однако жизнь мне это усложнит — ой как серьезно.

— … Далее. Все твои данные уходят в Трибунал, так что будь готов к неудобным вопросам. Про Ибуки в том числе, — Кацураги помолчала, а потом с досадой опустила ладони на стопки бумаг. — Черт, ну какого дьявола тебя вообще что-то с связывает с этими недоносками?

Готов подписаться под вашим негодованием, кэп. Но черта с два вы бы получили этот процесс, если бы именно Майя не пришла именно за мной. Так что я, пожалуй, не стану реагировать.

«Осколки шлема. Последний момент, когда я видел ее лицо. И каждый осколок словно бы замедляется, послушный спазму моего восприятия. А потом — игла. И вот те убийства».

Это иронично. Стоило мне взглянуть по-новому на мир, найти в нем — и в себе — что-то большее, чем повседневная пустота, стоило оправдать этим отобранные жизни, как мне тут же вскоре подсунут право убивать — уже по закону. А ведь подсунут, «Чистота» не отвертится. Они вряд ли даже адвокатов пришлют — никто так не делает, слишком уж очевидны те случаи, которые разбирает Трибунал. Одних только частных судебных решений по «акциям» уродов хватит с головой, чтобы их похоронить. Так что, брат, не обольщайся: не быть тебе коронным свидетелем.

Я понял, что даже хочу получить это право. Рей — это Рей, мне еще предстоит думать — много думать, как построить свой мир рядом с этой Евой, но вот та организация, которая так искалечила Майю, которая… Я, в общем, определенно буду рад поучаствовать в ее уничтожении.

«Да ты маньяк, брат. Готов получать удовольствие от убийств? Никого себе не напоминаешь?»

— Что-то еще, капитан? — я встал. Не без труда, но встал. Алые глаза Каору Нагисы медленно таяли перед моим взглядом.

— Да, — вдруг сказала Аска. — Что-то еще. Что с нашим делом?

— А что с вашим делом? — полюбопытствовала капитан, давя окурок в пепельнице.

— Вы меня выписали в Токио-3 нянчиться с вашим свидетелем или чтобы я ликвидировала опасных синтетиков?

— Это подождет два дня.

Капитан прямо на глазах превращается в какого-то долбаного политика, и я, пожалуй, понимаю Сорью. Или все еще хорошо помню, что натворил Нагиса.

— Простите, капитан, но Аска права. На свободе два опаснейших синтетика…

Аска покосилась на меня с видом «иди ты на хер со своей подмогой» и резко оборвала:

— Вообще-то три синтетика, Синдзи.

«А, черт… Черт, черт, черт!»

В остальном препирательстве я участвовал чисто формально — оговорка чуть не убила меня. Дьявол, и правда, похоже, крепко засел в мелочах. Опомнился я только на парковке. Аска смотрела в сторону, на взлетающий ховеркар — Винс всегда так стартовал: с разбега, как на довоенном самолете. Ветер трепал ее волосы, а она и не думала натягивать капюшон, только придерживала тонкими пальцами лезущую в лицо прядь. У края парила тяжеловооруженная машина полиции — «летающая крепость», и на ее дверце лихим росчерком шла аббревиатура «виндикаторов», спецназа по защите свидетелей. Вплетенные в иегролифы мечи-тати выглядели очень символично и как бы укоряли меня: это все читается как «честь», «опека» и «правда».

Мои эскортные мальчики, короче говоря. И Веснушка-тян мне больше не нужна.

— Куда?

Аска обернулась:

— Слетаю к стратопорту, пороюсь, что там.

У нее усталые глаза, да и вообще она сдала. Я поковырял тростью покрытие и кивнул:

— Понятно.

— Ты давай, вылеживайся. Пей свои таблетки, может, ты мне понадобишься завтра.

Ну, конечно — она свое докажет. И, может, даже кого-то отыщет. Мне вдруг остро захотелось оказаться с ней в «бездне» — под гнилым светом слабых ламп, в облаках зловония, чтобы вокруг гремели допотопные системы очистки и варварская музыка, чтобы люди огрызались и показывали ножи, чтобы далеко впереди маячил призраком силуэт беглой Евы… В прошлой жизни мне иногда очень не хватало локтя — я просто не понимал, что это за чувство.

А самое прикольное, что в это же время на другом конце изгаженного мира Аска прыгала между гидропонных бассейнов, чертыхалась и тоже не могла сообразить, что ж такое, почему так неправильно все.

— Обязательно, Аска. Удачи.

Она кивнула и пошла к запасной машине управления. Сейчас выкрутит там кондиционер, включит наконец свои марши, которых я так и не слышал, и… Эх.

Наверное, если бы не Рей, я бы сейчас совершил очень глупый поступок.

«Ты просто любишь свою работу, болван».

Я улыбнулся. Да, Аска. Наверное.

Парни из спецназа вели меня по правилам: один поднимался впереди, выцеливая своим «комбо» следующий пролет. Собственно, такая скрупулезность в протоколах была излишней: имплантаты в управлении «виндикаторов» ставят серьезные, тамошний народ, как я слышал, может всадить в соперника весь магазин безо всякой подготовки оружия — вот оно еще за спиной в магнитных захватах, а вот оно уже дымит раскаленным стволом.

Короче, я старательно забивал себе голову посторонними вещами, потому что мне все чаще попадались на лестнице плохо затертые следы крови. Старший сержант сзади сипел своей маской, и все во мне отдавалось болезненным пульсом — и дыхание «виндикаторов», и стук моей трости, и шум жилого модуля. А может, это так скребутся у меня в сердце наномашины.

Хотелось бы верить, да, хотелось бы.

— Икари-сан, мы должны проверить квартиру.

Так. Вдох-выдох. Это не то чтобы неожиданно, но куда круче оговорки с количеством беглых Ев. Я медленно обернулся к бдительному спецназовцу. Тот, что поднялся на пролет выше, — их главный, — тоже нетерпеливо нацелил на меня свою лупоглазую маску.

— Не стоит.

— Протокол четко…

— Не стоит, — сказал я с нажимом. — Я блэйд раннер, у меня там развернут МВТ.

Старший сержант посмотрел на босса, и у того из-под козырька шлема опустился на глаз сканирующий довесок — микроволновой преобразователь, наверное. Сейчас моя дверь выглядит для него, как яркая витрина, и в стены от нее ведут тончайшие нити света.

— Подтверждаю, установлена высшая защита, — просипел лейтенант и крутанул кистью: дескать, сворачиваемся. — Всего доброго, Икари-сан. Получили коды вызова?

Я помахал брелоком на запястье.

«Виндикаторы» развернулись и загремели вниз по лестнице. Я уже совсем было обернулся к двери, чтобы открыть ее, когда мне на руку легла тяжелая перчатка.

— Большая честь опекать вас, старлей.

Он больше ничего не сказал, не стал даже ответа ждать — просто пожал мне предплечье и потопал за своей командой. Ну, еще бы. Сам победитель террористов, во всем белом и сияющем. Наверное, я сварился бы от отвращения к себе, если бы это было по-прежнему важно.

Дверь. Коридор. Ванная.

Я так и не вытер пол, тут очень тяжелый запах, но зато тут тепло, вода подогревалась — или, вернее, не вода, а темно-оранжевая жидкость, сквозь которую даже ее тела не рассмотреть. Выдохнув сквозь зубы, я прикоснулся к ее шее, отыскивая там надежду.

«Она спит. Очень крепко спит».

Я сел в засохшую лужу крови, туда, где сидел вчера, и ощутил тепло внутри — слабое, делающее слабым меня самого. Я был бы рад и просто этому теплу, но вместе с ним пришло еще и понимание того, что все сделано правильно.

«Она того стоит».

Ее пальцы, сжавшие искореженный металл, шевельнулись, и я вскочил. Успел. Ее веки медленно поднимались, ноздри тянули первый глубокий вдох. Это все было не по-человечески, это была чудовищно слабая Ева…

— И-икари.

Я улыбался. Ничего лучше я еще в этой жизни не видел. И не слышал.

— С возвращением, Аянами.

У меня уже болели щеки, сводило скулы от этой идиотской улыбки, а в глазах что-то было совсем нехорошо, и сквозь эту дрожащую пелену я увидел, как к моему лицу тянется рука — сжатый кулачок с выставленным указательным пальцем.

Я замер, а руку свело судорогой, и она с плеском упала в воду. Рей опустила взгляд, изучая поверхность вонючей жидкости, а я протер глаза.

— Ты еще слабая, — сказал я. — Давай тебя помоем, и пока полежишь просто в воде. Потом закажу «регеногеля».

Она серьезно посмотрела на меня, а потом кивнула.

А еще я вспомнил, где видел этот ее жест.

За окном барабанил нескончаемый дождь.

Я вслушивался в его шум, в гудение кондиционера, в едва различимый — на грани слышимости — шорох голосов из соседних квартир. Глаза сами собой слипались, и хотелось разве что слушать. Еще, конечно, хотелось курить, но использование ушей по назначению не противоречило медицинским предписаниям, а вот сигареты… Возбуждение, восторг, почти нереальное ощущение того, что я счастлив, тревога — все это схлынуло к ночи. Я повернул голову: Рей спала на самом краю моей кровати, и сейчас как никогда походила на девушку, обыкновенную человеческую девушку — и плевать на то, что она лежала неестественно ровно. В плохо размешанном полумраке комнаты выделялся профиль ее лица, и я отчетливо видел, что у нее приоткрыт рот. Одна крохотная трогательная деталь — как и во всем ее поведении.

Да, человек не может выдавить пули заживающими ранами, зарастить мышцу за несколько часов, восстановить почти перемолотые легкие, выкашливая попутно то, что восстановлению не подлежит. Меня накачали наномашинами, чтобы залатать надорванное сердце и простреленные руки-ноги, а она лечится сама.

«Вот и здорово. Вот и умничка».

Я встал и пошел на кухню, понимая, что сон куда-то пропал. Слабость и усталость остались, а сон не шел. Так иногда бывает: выматываешься настолько, что, кажется, готов стоя спать, а уж едва утопишь голову в подушку, — сразу отойдешь. Ан нет, внутри все звенит аж, а спать не хочется. Я задумчиво поскреб заросший подбородок, включил кофеварку и отправился в ванную: наутро бриться все равно не захочу, так что есть смысл сделать это сейчас — заодно накажу организм за нежелание предаваться отдыху.

Изучая свою внешность в зеркале, я пришел к неутешительным выводам: во-первых, появилась проседь — «берсерк» таки взял свое. Во-вторых… Во-вторых, я себе не нравился. Вообще. Вот с такой мыслью можно и приступить к бритью. Под аккомпанемент шуршания бритвы и плеска воды мысли в голову полезли самые неприятные.

«Странное дело. „Виндикаторы“ не нашли ничего в подъезде, никаких средств слежения. Откуда же „Чистота“ знает о Рей?»

Это была увлекательная задачка, но решения она не имела. А вот куда забавнее было то, что у меня скоро появится шанс решение узнать — сразу после оглашения вердикта Трибунала.

«А ведь тебе же придется убивать, брат. Готов?»

Я скосил глаза на ванную — вымытую и почищенную. О муках Аянами напоминал только искореженный бортик. Несколько вспышек перед глазами, плеск тяжелых капель, выливающих ее жизнь на ступеньки, понимание, что я могу умереть — и не спасти ее…

«Да легко», — понял я. Пожалуй, мне даже выпить не захочется.

Развернув бритву, я принялся мучить шею. Есть тут, правда, оно «но». То есть, что это я, — далеко не одно «но».

«Во-первых, это могла быть проделка Нагисы, и „Чистота“ тут не при чем».

Увлекательно. И вполне, надо сказать, в его духе, с той лишь разницей, что он вообще не должен быть в курсе насчет Аянами. «Или должен?» Если предположить, что у него есть всемогущие хозяева, то его могли проинструктировать на предмет слабостей противника. Только тогда придется делать неприятное допущение…

«Да. Тогда получается, что об Аянами знают все. Кроме управления».

Стоп. Панику пока можно отставить. В конце концов, тот же Нагиса мог выманивать меня — я сам ведь обратил внимание на двузначность записи автоответчика.

Я уперся в края раковины, тяжело глядя на самого себя в зеркало: голова привычно уже гудела, и шум воды болезненным скрежетом терзал уши. И еще бы. За моей спиной спит нелегальное существо, ради которого я готов убивать представителей своего биологического вида, убивать расчетливо и безжалостно, просто чтобы никто не узнал. И получается, что против меня чуть ли не весь мир, а те, кто не против, просто еще не в курсе.

«Давай уедем».

Я вздрогнул. Откуда эта мысль? Она когда-то приходила мне в голову?

Ополаскивая лицо горячей водой, — которая казалась мне почти ледяной, — я вдруг понял, что это выход. Я не смогу убивать вечно — это удел супер-героев, а меня учили, что один человек рано или поздно ошибется, я же сам уже давно хожу по грани. Я не могу скрывать ее вечно, оставаясь здесь, — слишком многим о ней известно.

А вот колонии кажутся выходом.

«А что? Выбрать самую захолустную планету где-нибудь на окраине человеческого пространства, и свалить туда. Нет. Лучше сначала на крупной колонии поменять свою личность, переоформить Рей, затеряться, а потом — на фронтир…»

И я вдруг понял, что всерьез рассуждаю на этот предмет и даже сообразил нечто вроде плана. Неплохого, надо сказать, плана.

«А ты ведь втрескался в нее, блэйд раннер».

Вот так я впервые и оформил эту мысль: льется вода из-под крана, в зеркале — потухшее лицо, под челюстью затаились остатки пены, в глазах — недоумение. А внутри тепло, и я только что, наконец, догадался дать этому теплу имя.

«Молодец. А теперь вот что. Тебя не отпустят — на тебе дело со статусом „браво“. Тебя не отпустят — ты свидетель Трибунала. Тебя не отпустят — ты на прицеле у „Чистоты“ и у корпораций. Так что люби ее, сколько хочешь, планируй себе на здоровье. Оно, знаешь, не вредно — мечтать, пока не путаешь мечты с реальностью».

Хорошо. Ведро умозрительной холодной воды — это хорошо, покончим с мечтами, перейдем к планированию. Для начала надо срочно разобраться с синтетиками. Плевать, кто там их опекает и кто позволил им сбежать — если их зарыть, то дело «нулевых» закрывается, как бы ни грустил по этому поводу Кадзи-сан и всия СКЕ. Срать я хотел на корпоративные дела, здоровее буду. Может, производители Ев попутно решат, что коль скоро я не стал под них подкапываться, то стоит дать мне, такому доблестному, популярному и осторожному, подышать еще чуть-чуть. Все легче. Я ведь приму участие в фарсе с «Чистотой». Это, кстати, второй пункт программы — фашистов нужно по возможности стереть в порошок, чтобы никто и пикнуть не успел. Уж я в суде приложу все усилия и разукрашу их самым красивым дерьмом, чтобы при обнаружении их логовищ сначала стреляли, а потом разбирались.

Вот примерно так оно все выглядит. Значит, у меня впереди еще много-много дней, наполненных работой, зато в конце… В конце все должно быть непременно хорошо, пусть я в это слабо верю.

Вот так вот. Началось все с того, что я решил подумать, как же так хитро шпионит «Чистота», а закончилось хитрым и почти безнадежным, безнадежно дырявым планом по решению всех проблем. «Это все долбаное бритье. Оно не может не вселять отчаяние». Трусливый и жалкий план, реализуя который, я обречен быть фантастическим везунчиком, иначе все зря, и хэппи-энда не будет.

«Она того стоит».

На кухне я почти заглотнул чашечку кофе, в который раз проклял искусственный мирок и на ощупь отправился в комнату. «Это все замечательно — я определился со своим отношением к ней. А что делать с ее отношением ко мне?»

В принципе, даже Евы с первыми «Некусами» при хорошем обращении проявляли эдакую неэмоциональную преданность — как животные, как те же собаки, но только без вот этой собачьей радости. Была даже история в какой-то колонии о том, что синтетик сбежал на могилу своего хозяина. Может, врут, конечно, но того «ноль-два» шлепнули как раз на кладбище, безо всякого сопротивления с его стороны. Есть еще и другие образчики блэйдраннерского фольклора, но там все совсем уныло и без фантазии, по-моему, сказки, переделанные на новый лад. Но как мне понимать Аянами, которая сама ушла из надежного убежища, когда поняла, что я ее обвиняю в чем-то? Да еще и ушла в никуда, отдавая себе отчет, что ее могут убить. Как мне понимать Аянами, которая после этого выносила меня из-под огня, а когда не смогла — подставилась сама?

Как там она мне ответила, когда я попробовал ее расспросить?

«Это было правильно».

Вот такие вот дела, глубокомысленно подытожил я, ворочаясь на неудобном диване. Я, конечно, не дошел еще до той кондиции, чтобы будить измотанную Еву и устраивать выяснение отношений, но все же, все же… «И какие там еще отношения? Раз тебе так повезло, будешь довольствоваться молчаливой спутницей со странностями. Она машина по происхождению, пусть и сложная машина — но без души».

Можно подумать у меня самого есть душа, возразил я себе, и это было моей последней осознанной мыслью.

— В общем, все сложно.

Я размешивал кашу, сидя у кровати и смотрел в глаза Рей. Наутро она выглядела уже куда лучше, так что я даже вывалил на нее полный список последних событий. Аянами молчала, смотрела все больше в телевизор с отключенным звуком, и если бы она была обычной девушкой, я бы решил, что меня не слушают и демонстрируют несусветную скуку. Но, увы, все было далеко не так просто.

— Я поняла.

— И что скажешь?

Она подняла на меня взгляд:

— О чем?

— Есть какие-то выводы, помимо тех, что я озвучил?

Аянами помолчала, а потом сказала:

— На видеофоне записано сообщение с вокализатора. Убить пытались вас. Из ховеркара стрелял человек.

«О, ни фига себе». Я подал ей плошку каши и подставил стул ближе:

— Первое понятно. А второе и третье?

— Все траектории пуль указывают, что целью были либо вы, либо ваши потенциальные укрытия.

Аянами положила в рот ложку каши и осторожно проглотила. Я нахмурился:

— Что-то не так?

— Нет. Пищевод уже восстановлен.

«Гм».

— Это хорошо, — кивнул я. — А почему ты решила, что стрелял человек?

Рей задержала у губ вторую ложку и посмотрела на меня:

— Вы еще живы.

Собственно, логично. Во-первых, Евангелион бы открыл огонь по Аянами, как только понял, что она меня защищает — или убил бы, или обездвижил. Во-вторых, он никогда не позволил бы мне выстрелить даже из-за живого щита. Все это очень хорошо, но…

— Видишь ли, Аянами, я подозреваю, что стрелок мог просто заиграться. Скажи, траектории пуль похожи на какую-то игру с жертвой?

— Игру?

— Да. Ну, например… — черт, как же это объяснить-то? — Например, будто стрелок хотел сначала погонять меня, позволить тебе меня спасти, а только потом убить?

— Это возможно. В таком случае расчет слишком быстр для человека, но для Евангелиона он лишен смысла.

Значит, все-таки Каору. Седая ты тварь. «Пищевод уже восстановлен», — вспомнил я слова Рей. За Аянами ты мне отдельно заплатишь. Я тебя, поганца, научу умирать — медленно и болезненно, тем репликам из «33-К» такого и не снилось. Сначала узнаю, чего тебе надо было на самом деле — а потом распатроню на органы.

Я отвлекся от размышлений, заметил внимательный взгляд Рей.

— Помнишь, Аянами, есть такой синтетический недоносок…

Рассказывать это было трудно и противно — куда хуже, чем тогда, ночью, когда ей набросал в общих словах эскиз событий. А еще пришлось в деталях объяснить свои действия, когда я после убийств в шестом участке примчался домой.

— Вы решили, что он меня уничтожит? — спросила Рей, когда я иссяк. У меня взмокла спина, и побаливали от напряжения мышцы. Как ящики ворочал.

— Да.

— Он знает о том, что с вами живу я?

— Предположительно.

Аянами молча съела еще немного каши и вновь подняла глаза:

— Какой ему смысл меня устранять?

— Все та же игра. Он решил поиграть со мной.

— Вы решили, что это важный ход в его игре против вас?

Черт, да. Я чуть с ума не сошел от того, насколько важным мне показался этот ход.

— Я поняла.

Ну, еще бы, ты же умная девочка, ты сложила очевидное. И мою исповедь про убитую реплику, и бойню в «Ньюронетикс» — которая уже теперь официально совсем даже не бойня, — и рывок на грузовую площадку.

Сделай уже вывод, Аянами.

А еще мне страшноватенько. Она наверняка все поняла: вряд ли мои действия с точки зрения Евиной логики укладываются в понятие «благодарность синтетику». И вот теперь бы услышать ее вывод и понадеяться на глупое чудо, что симпатия, сочувствие, страх, отчаяние — это не предел ее эмоций… Ну, и по законам жанра таких разговоров сейчас должен кто-то позвонить — знаем, видели фильмы, и даже книги читали. Черт, а мне и в самом деле страшно.

— Если вам не хочется терять меня, почему тогда вы спрашивали о причинах моего поведения?

Я, честно говоря, не понял сразу. О причинах? Поведения?

Ах да. Вчерашний вечер.

«Завернутая в большое полотенце Аянами у меня на руках. Я не смог вынести ее в комнату, не побеспокоив — слишком уж неестественно бесстрастное у нее лицо, я уже разбираюсь немного в тонких оттенках этого безразличия. Наверное, ей очень больно. Я кладу ее на кровать, слышу хриплый выдох и не выдерживаю:

— Аянами, почему ты так поступила? Зачем?

— Это было правильно».

Вот так вот. Интересно, как после этого мне себя вести?

Наверное, надо что-то сказать, а мне как-то совсем не интересно продолжать этот разговор, полный неудобностей и неловкостей. Такое даже с приятелем обсуждать как-то дико, — обычно о чувствах к девушке рассказываешь на уровне «да я для нее даже еду готовлю» или «я ее с полуслова понимаю». А уж с нею самой обсуждать чувства — страх, ужас и судороги мозга. Особенно если она прямодушна, как Ева. А уж если она и есть Ева…

Я ей дорог. И пошло все вон.

— Ну, я не знаю. Хотел знать, наверное.

Она не ответила ничего — по крайней мере, вслух. И это тоже было здорово.

— Так. Мне пора уже. Что тебе принести из холодильника? Имей в виду, я не знаю, когда вернусь.

— Я возьму сама.

— Вот еще, не выдумывай. Так что принести?

Аянами прикрыла глаза, и я решил было, что она засыпает, когда услышал тихое:

— Что угодно. Сладкое. Много.

Неуместную иронию насчет «слипнешься» я опустил, улыбнулся и пошел на кухню.

— Доброе утро, Икари-сан.

Эскорт навесил на меня бронеплащ с капюшоном и с почестями повел вниз. На предмет мин мою машину проверили уже заранее, раскочегаренный ховеркар «виндикаторов» висел у края площадки и медленно поводил орудийной башенкой, так что едва видный за седыми струями поток транспорта почтительно снижал скорость и к модулю старался не прижиматься.

— Вторая двойка со старлеем, — распорядился лейтенант охраны. — Остальные за мной.

Я покатал под языком таблетку, посмотрел, как тяжеловооруженные парни попрыгали в свой броненосец, и сам открыл дверцу.

— Ну что, едем, господа?

— Так точно!

У оставшейся со мной двойки наличествовали «мульти» в качестве основного оружия и совершенно монструозные пистолеты про запас, а также металлокерамическое бронирование. «Серьезные дяди — средний класс защиты. Если по мне выстрелят ракетой, у них есть шанс выжить». Впрочем, ни ракету, ни даже намек на прицеливание по мне не пропустит система «виндикаторов». А вот если залповым огнем, да еще точек с трех-четырех…

— Пункт назначения? — скрипнул динамик.

Оторванный от планирования покушения на самого себя, я не сразу понял, о чем спрашивает командир отряда.

— А… Сейчас.

Я достал из кармана телефон и, не глядя, нажал дозвон.

— Алло, — сказал сонный голос Аски. — Болван, который час?..

— Без десяти восемь.

— А, блин!

Я с удовольствием послушал короткие гудки и набрал ее еще раз.

— Да! Одеваюсь уже, одеваюсь!

— Это я понял. Ты скажи мне вот что: вчера нашла что-нибудь?

В трубке что-то шуршало и сдавленно ругалось.

— Ас-ка.

— Да, да. Заезжай за мной. Есть наводки.

Я сунул мобильник в карман и сообщил микрофону:

— Все слышали, лейтенант?

— Так точно.

Ух ты ж, я до последнего надеялся, что они не обязаны мне подчиняться. Да я прямо буду теперь летать на работу в сопровождении личной гвардии. Было бы, конечно, вообще славно, если бы меня отстранили на денек от работы — посидел бы дома с Рей. Куда лучше, чем две пары глаз на пассажирских сиденьях, это же вообще за пределами добра и зла для ликвидатора-одиночки. Конечно, круто, что в случае чего я могу, не вызывая полицию, организовать огневое заграждение — у одного из тех, что прыгнули в броневик, кажется, даже «подавитель» есть. Но…

Но вопрос, почему меня не отстранили — это хороший вопрос. До отеля мне на размышления хватит.

— Привет, Синдзи, — сказала Аска, запрыгивая внутрь. — О, привет, господа. Почетный караул?

Парни скупо кивнули, внимательно разглядывая Сорью. Аска решила не краситься, и что-то дожевывала на ходу — вся из себя такая «видала-я-правила-хорошего-тона». Без макияжа она выглядела непривычно, но, что еще страннее, огромные яркие глаза остались огромными и яркими даже безо всяких ухищрений. «Парадокс», — решил я.

— Чего уставился? — деловым тоном спросила она, бесцеремонно протягивая руку к кондиционеру. — Едем к стратопорту.

— Едем. И что там?

Сорью поерзала в кресле и зевнула:

— Тебе понравится. Там нашли машину, в которой кто-то — не будем показывать пальцем — наделал хороших дырок.

«Ага. Нагису видели в том районе, и там же обнаруживается изжаренный мной ховеркар. Какое совпадение». Ладно, я сегодня добрый, не буду поминать, как она намедни отзывалась на предмет ночного покушения. Я вывел машину в поток и скормил координаты автопилоту. Виртуальный интеллект сообщил мне, что все понял, и мы полетели. Броневик «виндикаторов» сообразил поработать «утюгом», так что в утренних пробках образовалась приятная для скорости и моего самолюбия брешь.

— Интересно. Мы ведь делали вроде запрос в полицию насчет обстрелянных машин. Почему это только ты нашла?

— Не «мы», а Кацураги, — сказала Аска. — Ты как раз интервью давал и всячески цацкался с прессой. Это во-первых. Ну, а во-вторых, та машина приволоклась в «бездну» с нижних уровней.

Я развернулся к ней:

— Гонишь.

— Пф. Очень надо. Я ее, кстати, случайно нашла, — неохотно сказала рыжая. — Начищала рыло какому-то идиоту, который решил, что…

— Стоп-стоп. А вот отсюда — в деталях. Кому ты там уже надавала?

У меня были неплохие информаторы в «бездне» стратопорта, и если Аска отоварила кого-то из них, это совсем нехорошо. И — запомнить или записать — рыжую на торги брать не надо. Я, конечно, и сам жаден и нагловат, но…

— Ну, там один барыга есть, — сообщила Аска. — На двести восемнадцатом уровне торгует всем подряд. Все больше краденым.

Вроде не мой — и то хвала небу.

— Дальше-дальше, сестра, — поощрил я. — Исповедь облегчает покаяние.

— Да пошел ты, — беззлобно сказала она и снова зевнула. — Так вот… Я ему, значит, надавала по печени, послушала, кто я. Надавала еще. И тут он ляпнул — мол, что за день. Купил битую тачку, а она мало того что дырявая вся, так еще и фонит, как голый реактор.

Так. Если я снес ему настройку ускорителей — а ее я почти наверняка снес, «выжигатель» же — то он должен был уйти вниз камнем. Но этот исхитрился, и то ли успел перезагрузить машину, то ли еще как — но она таки спружинила невысоко над землей. До стратопорта от моего дома миль пятнадцать, так что если машина излучает наведенной радиацией, это значит, что он шел максимум метрах в пятидесяти над поверхностью.

«Бррр… Вот дерьмо-то. Не забыть расспросить Нагису, как ему там понравилось».

Зато у нас появилось кое-что.

— Осмотрела машину?

— Да. Ты шикарен. Прожечь лобовой щит в двух местах, прострелить ускоритель — и даже не задеть пилота.

— Желчь оставь себе. Салон внутри фонит?

— Да, разумеется.

Прекрасно. Можно начинать считать деньги за ублюдка. Я потянулся в кресле, чувствуя, как внутри что-то заводит торжествующую злую песню и, кажется, мне стало понятно сейчас, почему могут нравиться марши.

— Где-то у меня в багажнике валялся очень чувствительный дозиметр…

Аска улыбнулась:

— А ты ничего так поправился, Синдзи. Прямо умен и тонок. Тебя точно девушка не развлекала? Вон, какие круги под глазами…

Ну, ты почти угадала, рыжая.

— Нет, — сказал я как можно более скучным тоном. — Просто выспался наконец.

— Ну, нет — так нет.

Неожиданно угомонившись, она всю оставшуюся дорогу зевала, довольно щурясь в потоках раскаленного воздуха. «Виндикаторы» на заднем сиденье стоически терпели баню, в динамиках вовсю шуршали переговоры прикрытия, а за окнами бушевал вечный дождь — нормальный такой зимний ливень. Злые струи обхлестывали машину, и под их неизменный бубнеж я собирался и подбирался, готовясь к самой главной охоте. А еще в стереосистеме покряхтывал Том Вэйтс, и это было уж совсем офигенно.

Под такой саундтрэк здорово убивать — медленно, расчетливо и жестоко.

Катакомбы местной «бездны» я помнил так себе. Внутренние ребра жесткости этого модуля были мощными и причудливыми по форме — все ради поддержания многогектарного блина летного поля, и об удобствах жителей нижних ярусов строители не заботились. Короче говоря, петляли мы изрядно, хотя я пока что успевал находить нужные указатели, опережая издевательское фырканье Аски. «Виндикаторы» топали в основном позади, только рядом со мной шел парень с угрожающей тубой и ранцем боепитания — я все же не ошибся, у меня в команде есть «подавитель».

Вокруг пыхтели системы жизнеобеспечения, а сзади доносились обрывки примечательного разговора.

— …а если всем взводом?

— Взвод трупов будет, — добродушно ответил лейтенант.

— Но они же — один на один, лейте…

— Так то они — а это мы.

Вечная тема среди всех новеньких силовиков, которых еще называют «имплантятами». Им только что повставляли в разные места присадки и ускорители, так что у них все чешется и сильно опухает самомнение. Самый главный вопрос, как правило, такой: «чем блэйд раннеры круче?» Если старшие подкованы в теории, то разговорчики быстро затухают, но иногда в ответ рассказываются только байки о призраках в плащах, и происходит то, что сейчас.

Аска косо взглянула на меня, скривилась, и я кивнул. Мне тоже не нравилось, что перед возможной встречей с Евангелионом у нас в хвосте плетется самонадеянный гражданин.

— Проведешь воспитание?

— С удовольствием, — кивнула рыжая. — Обожаю вправлять мозги. Ты понял, куда идти?

— Давай, двигай.

Она отстала, расплываясь в улыбке, а я наоборот ускорился, поглядывая по сторонам. Не имею ни малейшего желания слушать о том, за что я получаю такие деньги.

Даже самый напичканный спецназовец не вынесет и недели в «пыточной». Полимеризацию костных тканей не для смеха делают, и не просто так она почти везде запрещена. И вшивание прямо в мозг модифицированной прицельной логики тоже не каждый выдержит. Да, любой из этих парней может пробежать хоть милю на «трех вдохах», таскать на себе тяжелое оружие, тот же «подавитель», например. Да, они быстро выискивают мишени и поражают их, но Ева при встрече с ними умрет только случайно — увы, неоднократно доказано.

Короче говоря, что-то я себя как-то пафосно накручиваю, но, с другой стороны, глупо желать мучительной смерти Еве без хорошей инъекции пафоса. Это только если ради денег идешь, надо быть спокойным, как кассовый аппарат. А еще я понял, что у меня неплохое хмурое настроение, позади — штурмовой взвод балбесов, жизнь, собственно, — дерьмо, но сегодня все не так, как раньше, совсем не так.

И меня это впервые радовало.

С такими мыслями я вышел в просторный зал и обнаружил гаражи, куда, по словам барыги, пригнали дырявую машину. Вынув из кармана дозиметр, я развернул трехмерный экран и очень удачно сразу поймал искомое. Это у нас, значит, большой след — от грузового ангара. А вот это — малый след, оставленный облученным гражданином, который ушел отсюда пешком.

— Э, брат, ты что тут за…

Я оглянулся и увидел, как какой-то местный паренек, явно нацелившись пощипать меня, наткнулся татуированной рожей на «мульти» сержанта. Его «подтанцовка» изобразила невдалеке скульптурную группу «Мы в шоке». Крысеныш даже ругаться не стал — молча испарился вместе с подельниками, завидев подтягивающихся из туннеля «виндикаторов». «Это тебе еще повезло, пацан: будь я один, я бы и „пенфилдом“ не побрезговал воспользоваться».

— Взял след? — поинтересовалась Аска.

— Да. Нам сюда.

Хвала конструкторам — Евы крайне плохо выводят радионуклиды. Они синтетикам, конечно, слабо вредят, но зато есть приятный бонус: недомогание при лучевой болезни почти не развивается, так что паниковать наша мишень вряд ли станет.

Теперь осталось узнать пару нюансов.

— Лейтенант, подойдите сюда.

— Слушаю, Икари-сан.

— Как вас зовут?

— Охата Койти.

— Какие у вас инструкции по моему сопровождению, Койти-сан?

Лейтенант ткнул пальцем под свою маску, и забрало шлема открылось — респиратор уехал вниз, на шею, а массивные очки разошлись в стороны, показывая лицо командира. Эдакий классический лейтенант. Хотя нет, скорее, даже сержант — такой волевой, весь квадратный, даже лицевые мышцы угловатые и рубленые. Добряк, у которого подчиненные за нечищеный шкафчик всю ночь отжиматься будут под дождем.

— Содействие и защита, Икари-сан.

— Значит так, — сказал я, подумав. — Я хоть и свидетель, но у меня есть дело со статусом «браво». Вы в курсе?

— Так точно.

— И сейчас у меня есть след, ведущий к беглому Евангелиону типа «ноль-ноль».

Я взял паузу — оно, конечно, да, теоретически я имею законное право приказать идти со мной, практически же это скользкая тема: Койти может задержать меня как свидетеля по делу ооновского уровня. По поправке о «Допустимом риске», например.

Лейтенант тоже выжидал и его глубокие глаза ничего не выражали — глупо было бы полагать, что он профан в юриспруденции. Перед ним тоже стоял ничего себе так выбор: или мешать делу с высоким приоритетом, или подвергать подопечного опасности. И ему тоже не хотелось идти на конфликт. А еще он по любому жалеет, что меня не заперли дома.

«Пат». Заметив, что Аска уже намеревается встрять, я понял: надо что-то делать.

Наверное, будь это заурядная Ева, я бы не стал рисковать.

— Лейтенант, прошу оказать поддержку. Официально.

— Охота на Еву, значит?

— Опасную и непредсказуемую Еву, — уточнил я. Этот, конечно, далеко не «имплантенок», но мне не понравилось, как он отшучивался от своего сопляка.

— Других же вроде не бывает, — спокойно отрезал Койти. — Что от нас требуется?

Уф. Выдохнем — но только мысленно.

— Огневое прикрытие, — влезла Аска. — Ситуация, как понимаете, может быть любая. Не подстрелите нас, загоняйте синтетика — этого хватит, наверное.

Я покосился на нее: рыжая была убийственно серьезна. Надо же, не ожидал. Хотя, если подумать, то ей, наверное, не привыкать к ответственности за жизни прикрытия — их же там всего трое блэйд раннеров воевало, и, небось, в серьезных заварушках приходилось привлекать «мясо». А я вот этого не люблю и не умею. Если бы не ситуация, фиг бы я запросил поддержку «виндикаторов». Да и сейчас еще не поздно сфинтить. Переиграть, что ли?

Но семь стволов, среди которых «подавитель»… Совесть скрипнула и слилась.

— За мной.

— Один момент.

— Да, Койти-сан?

— Возможный ущерб, — коротко сказал лейтенант, и я его сразу понял. И зауважал еще больше.

— Разумеется, на мне. Я тут старший по званию.

Вот теперь все точки расставлены. Я послушал, как лейтенант тасует позиции отряда, каркая на своем жаргоне, и двинулся вперед. Аска безо всяких церемоний вынула из кобуры ZRK и ухватила его перед собой.

— Ты сказал «за мной», болван. Не за «нами».

«Да неужели».

— Отстань.

— А еще ты их не предупредил, что этот говнюк твой.

Я постарался сделать самое ядовитое лицо, какое мог, и на ходу повернулся к ней:

— А зачем? Откуда такая вера в людей?

Рыжая пожала плечами:

— А вдруг. Пуля — штука дурацкая. Рикошеты там, — она неопределенно пошевелила пальцами на цевье своей пушки. — Плотность огня, опять же.

Да плевать мне на это. Что-то таких случайностей я раньше не замечал, и не слыхал о подобном. А вот о спецназе, который не успевал смыться и освободить ринг для схватки Евы с блэйд раннером — наслышан. Но кое в чем она права все же, и это стоит уточнить. Во избежание.

— Аска, как ты и напомнила, Каору — мой. У меня к нему хороший счет.

— Окей, Синдзи.

«Окей? Окей — и все? Черт, да с нее станется мне за „за мной“ отомстить».

Поворот — и след повторяет его. Рыжая без напоминаний плавно ушла вперед, выбрасывая перед собой оружие. Коридор очень скверный — узкий, высокий, полутораярусный, милое дело сверху прыгать на загривок. И совершенно безлюдный — и на том спасибо.

Мы отмахали уже метров двести, петляя по ныряющей в недра модуля кишке, когда Аска замерла, и я тотчас же выбросил кулак. Да, дерьмо. Как есть дерьмо.

— Тут что-то… — начало было Аска подсевшим голосом.

— След пропал.

Я отбросил датчик и выхватил пистолет, выцеливая коммуникации. Вроде пусто — и все бы ничего, если бы чертов след не обрывался тут. Я заметался взглядом по потолку, по люкам и лядам вентиляционных каналов.

— Он здесь, — тихо сказал я «виндикаторам» и заметил, что спецназ уже занял круговую оборону. Неплохо — но если что, не поможет.

Я прикрыл глаза, лезущие из орбит — и грохот вентиляторов ударил по ушам.

Пар — свистящий гул, низкое дребезжание. Минимум три пробоины в радиусе метров ста.

Клекот хладагента.

Гудение электромоторов, треск искрящих шин и щеток.

«Не то, мать вашу! Не то! Дальше, дальше».

Стук сердец. Раз, два… Семь в сплошном неразделимом месиве. Одно — рядом. Одно мое.

«Дальше».

Свист, треск, стук. Свист, пульс…

Я сейчас лопну от океана звуков — я почти вижу жерло «P.D.K.», которое бросает короткие взгляды на каждый услышанный мною шум. Вокруг — звуковая картина, тепловая картина, и на этих полотнах не хватает одной детали.

Одной долбаной детали, которая должна быть где-то здесь.

Шорох — седой красноглазый шорох, который больше не может сдерживать дыхание и пульс.

Я выстрелил, выворачивая кисть — развернуться корпусом уже нет времени, и всего на какой-то крохотный кусочек секунды позже рядом словно врезало молотом в пустую бочку, а тень уже ушла диким ходом — отталкиваясь прыжками от стен.

Ни я, ни Аска не попали.

— Не стрелять!

Да не идиоты они — тут стрелять нельзя, а вот дальше вроде какой-то зал.

Коридор рванул мне навстречу, и притормозил я только у выхода. Поймать «обратный прыжок»? Не хочу, спасибо. Аска влипла в стену напротив — сутулая, хищная, и только кивнула: мол, твой — так бери.

Возьму.

Рывок и влево — прямиком в генераторную. Колонны АТ-компакторов, кабели, густо пахнущий озоном воздух. Освещение — в пределах нормы. Слышимость — в пределах же.

И Нагиса.

Евангелион стоял, положив руки в карманы, прямо посреди генераторного зала, и преспокойно рассматривал меня. Вроде как и нету позади меня топота и щелчков — я почти вижу, как рассыпаются в короткую и плотную цепь «виндикаторы», как кошачьим шагом подбирается сбоку Аска, как прищурены ее глаза за рубиновой точкой коллиматора.

«Два выстрела. Пробный — пулей и сразу же росчерк лазером».

— Зачем ты пришел?

Ну, это уже перебор, как есть перебор. Ты по плохим фильмам играть в маньяка учился? А мне еще надо ведь злость загонять внутрь — потом, потом. Все потом, сначала взять его, а потом давать волю…

— За смертями полицейских?

Я просчитывал траектории — и осталось еще всего две, когда Каору снова открыл рот, и я по красному взгляду сразу понял, что он сейчас спросит. «Вот дерьмо. Разговор становится слишком личным».

Курок «спешиала» очень легкий — оба курка, уж куда легче мыслей, и я вот не знаю, как так получилось, что я с воплем: «Огонь!» — упал на пол, крутнулся и взял на прицел потолок генераторной. Ну как я успел все понять?

Она прыгала сверху — прямо в цепь «виндикаторов». Не падала — прыгала, оттолкнувшись от короба проводов. Надо мной пошел шквал выстрелов — по Нагисе, — сквозь который надо просто попасть.

Ба-бах.

Ева кувыркнулась и ушла в сторону, избегая повторного выстрела, но — еще один «молот-по-бочке». Стену заляпало кровью, и от «акробатки» что-то оторвало.

«Аска разберется».

Я дернулся и встал на колено.

Огненный смерч из-за моей спины хлестал по стенам, безнадежно опаздывая за тенью Евы, и синтетик легко уходил, скрываясь за колонами. Ни одного шага просто вперед, ни одного предсказуемого прыжка, ни единого шанса тренированным бойцам.

И тут грянул настоящий ад — ожил «подавитель».

Тяжелые вакуумные пули с легкостью смели компакторные колонны, и сразу стало жарко — взметнулись молнии, рванула испаренная изоляция, и в разгорающемся пекле сработали пожарные системы.

Это было даже великолепно.

Я сорвался на ноги и побежал, держась поближе к сектору рвущихся из-за спины пуль.

«Хоть бы у придурка хватило ума не перестать стрелять». Ну что за чушь — попасть под такое? Отсечь сектор атаки — круто. Превратить зал в плавильню — легко.

Убить блэйд раннера и Еву — да хрен там.

Я проскочил облако пара и осколков, и перекатом вылетел в «мертвую зону» за опорой перекрытия. Вдох. Вдох, я сказал. Прямо впереди четыре туннеля уводили в подошву модуля, в самую задницу «бездны», и это было просто поразительно обидно.

— Ушел.

Воздух свистнул в ушах, и у меня на прицеле оказалась рыжая грива. Я опустил оружие:

— Да.

— След?

— На уровень ниже начинает повышаться фон.

Аска кивнула. Я старательно дышал в обе ноздри, возвращал мыслям нормальный ритм и рассматривал напарницу: свою «гаубицу» она держала на плече одной рукой, а в другой…

— Это что такое?

— Наш единственный улов.

Она коротко размахнулась, и между нами шлепнулся обрывок. Нога вроде бы.

— Эта тварь тоже ушла.

Ушла. Без ноги. Гм.

— След? — в тон спросил я.

— В вентиляцию.

Ясно. Там целый лабиринт в пятнадцати метрах над уровнем пола. Полчаса убьем только на поиск аварийной лестницы, а эта тварь через две минуты остановит кровотечение. Нога — не легкие.

Так что мы оба обосрались.

Хотя кое-кто не так уж и обосрался: не почувствуй я неладное, спецназ сейчас лежал бы аккуратными горками фарша. И это не я позволил безногой Еве смыться. С другой стороны, я же «виндикаторов» сюда потащил, и странно гордиться тем, что смог хоть защитить их. А еще — это была засада. Классическая гребаная засада.

— Нагиса и Макинами заодно. Это хреново.

— Да, Аска. Очень.

— Курить есть?

— Нет. Есть витаминки.

Аска опустила ZRK в кобуру и мотнула головой:

— Ладно, идем. Может, они уже трусы сменили.

— Идем.

Я совсем уж собирался обходить Аску, когда она взяла меня за рукав.

— Стой. Что это?

— Где?

Аска поднесла палец к моей груди, и пришлось опустить голову. Напротив сердца по плащу расплывалось черное пятно копоти, посреди которого блямбой сидела расплющенная пуля.

— Какого?..

— Это эти идиоты?

Я покачал головой, поднимая пистолет. Вот если бы в спину — да, может, и они, а так… Прощальный подарок Каору? Черт, когда я его получил? В упор не помню. А еще — меня спас только впопыхах наброшенный плащ «виндикаторов». А еще — тут, черт побери, слишком много черных провалов под потолком.

А еще…

Я и сам не понял, как моя спина столкнулась с Аскиной, и мы влипли друг в друга, кружа напряженный, извратный «медляк».

— Набрось капюшон, болван.

— Руки заняты.

Ее затылок больно уперся в мой. «Черт, где же снайпер», — готов поклясться, что это сейчас была наша общая мысль.

— Побежали к мальчикам? — шепнула Аска.

— Побежали.

И мы побежали. И даже добежали. Но от дикого чувства, будто меня ведут прицелом, я так и не смог отделаться.

— Чисто.

— Чисто.

И еще бы, подумал я, вслушиваясь в перекличку спецназа. Сверлящее ощущение чужого взгляда — то ли чутье, то ли паранойя — исчезло, как и не бывало. Кто бы ни стрелял по мне в разгар боя, он испарился, оставив на память внушительный синяк и режущую боль при попытке глубоко вдохнуть. Я огладил спасительную ткань, которая аккурат над синяком стала черной и шершавой. «Ну почему я не почувствовал попадания?» Какие-то подозрения долбились в голове, но ни оформить их, ни отогнать прочь — желания не возникало.

Окружающих заботили куда более существенные вопросы, так что под сводами зала перекатывались крики и ругань — а это ведь еще не набежали энергетики, которым мы аннигилировали целую генераторную.

— Модуль изолирован.

Капитан уселась рядом — на каталку ховеркара «скорой» — и со второй попытки засунула телефон в карман. Выглядела Кацураги бодро, и, я бы даже сказал, воинственно. «Не иначе, на стимуляторах». Я кивнул ей и продолжал поглаживать грудь. Да знаю я все, не надо тут. И облажались мы, и ущерб нереальный, и ушли обе твари. Но самое главное — это была, черт побери, скоординированная засада. Это были совместные действия.

А история сговора Евангелионов имеет только один прецедент с крайне печальным термоядерным исходом.

Нишапур.

Да, синтетики в случае массового побега — как у «„нулевых“ Саббебарааха» — сбегают всегда вместе, вместе пробиваются. Но это ситуативный союз: они легко бросают раненных, без колебаний разделяются и вообще ведут себя как… Как синтетики. То есть, холодно и расчетливо — теряться в толпе надо по одному. Значит, есть некий интерес действовать сообща, и интерес этот куда важнее, чем желание раствориться в «безднах» мегаполиса. Значит, они таки сбежали по приказу. Значит…

Да ни хрена это не значит. Я слишком хорошо помню того Еву — в спортивном костюме. Того, у которого в кармане лежала фотокарточка. Того, который вместо бегства сам на меня напал. Синтетик-мститель, синтетик-влюбленный, — я бы, наверное, посмеялся даже.

Недельки так две назад.

— А еще в этом надо убедить СКЕ, — серьезно сказала капитан, и я вздрогнул.

Паника. Паника-паника. Я, кажется, что-то сболтнул вслух — да еще и облек в умные фразы.

— Ээээ…

— Да, Синдзи. Самое время потупить, — медленно произнесла Кацураги. Безо всякой издевки, кстати. — Потому что если этот инцидент станет достоянием общественности, сюда введут войска.

«Да вы оптимист, кэп. Скорее уж для пробы выжгут этот модуль, чтоб коробка и переборки только остались. Ради таких страстей и стратопортом пожертвуют».

— Но… Возможно, именно так можно нажать на еваделов? В смысле, добиться запрета «нулевых»? Докажем СКЕ, что синтетики формируют привязанности, по двое отбиваются от блэйд…

— Иди ты, — сказала капитан с тоской в голосе. — Они там все двинуты на идее, что есть приказ сверху. Даже порадуются докладу об этой парочке.

Пожалуй. Тому, кто не видел эмоциональную Еву, — не понять. Никто ведь не поверит, что с преодолением этого рубежа — рубежа чувств — синтетики стали уже неотличимы от нас, что это просто люди, способные перебить роту спецназа. И уж точно никто всерьез не станет задаваться вопросом, почему же Нагиса стал маньяком. Ответ один: «Это же Ева!» — и так плечами пожать выразительно, мол, кто ж их поймет. А вот как из ангелочка вор и убийца вырастает, так сразу начинаются копания и метания: родители? Компания? Гены отчебучили? Передачи снимают — «Родом из детства» всякие, адвокаты в судах глотки дерут, мол, подсудимая росла в семье алкашей и регулярно подвергалась разно-всякому насилию…

«Тьфу ты. Тебя только что чуть не грохнул синтетик, а ты ему оправдания ищешь».

Но одно ясно: люди однозначно сливают синтетикам даже в шестичасовых новостях.

— А вот и департамент энергетики, — сказала Кацураги, разглядывая группку новоприбывших граждан с кислыми лицами. — Пойду, попробую договориться, чтобы вас убили быстро и без пыток.

— Ага, спасибо, кэп.

Кацураги встала и совсем было собралась уходить, когда я сообразил, что как-то о важных вещах речи и не было.

— Капитан, пара вопросов. Можно?

— Давай быстрее, — буркнула она, хотя я сразу понял: ну не торопилась она к этим энергетикам. Совсем не торопилась.

— Почему свидетеля Трибунала не отстранили от работы?

Мисато-сан жестом остановила подбегающего к нам Винса и отправила его прочь — я едва успел кивнуть коллеге.

— Ну, тут все просто. Ты очень важный свидетель, Икари. Очень. Но «Чистоту» закопают и без тебя — слишком уж на них много всего. А СКЕ без движения по своему делу очень нервничает и брызжет слюнями.

Ага, понятно. Мол, на тебе эскорт, на тебе статус, и все у нас по протоколу, для протокола и только ради протокола.

— …К тому же, — продолжила Кацураги, — ходят слухи, что корпорации давят на Трибунал, и вердикт уже практически в шляпе. Так что… Что-то еще хотел узнать?

Да что тут еще узнавать. Даже как свидетель я толком не нужен никому, Ев проворонил вот, пулю поймал, как идиот. Короче говоря, надо рвать когти отсюда — и подальше.

«И с Рей».

Я задвинул приятную мысль прочь.

— Ну и еще одно тогда. Раз такое дело, могу я отказаться от охраны хотя бы на работе?

Капитан приподняла бровь:

— Мешают?

— Да как вам сказать… Просто здесь еще пойми, кто кого охраняет.

Кацураги кивнула:

— Понимаю. Постараюсь уладить. В принципе, модуль все равно к чертовой матери опечатали, патрули на каждом уровне… Хорошо. «Виндикаторы» будут ждать тебя на парковке. Но чтобы от Аски и на шаг не отходил. Понял?

Я промолчал. Что тут еще сказать — не буду же я ей душу выворачивать. Мне до смерти не охота вспоминать тот момент, когда — прыжок, какой-то щелчок в мозгах, и я в последний момент сбиваю смерть над головами этих парней. «Семь лишних стволов… Не надо мне этого».

Она ушла, а я сидел себе, чесал грудь, моргал и щурился от всех этих прожекторов, морщился, жуя таблетки. Сейчас прибегут поисковики, выдадут результаты, и меня спустят с поводка по примерным наводкам. «Кстати, а где это вторая гончая?» Я повертел головой и обнаружил Аску, треплющуюся с Аобой.

И что-то мне так хреново стало, аж скулы посводило.

Блэйд раннер — хорошая работа. Очень качественно приучает к одиночеству. К тому, что ты нужен всем, но по сути — даром никому не сдался. Вообще. Я глотал горькую от лекарства слюну, моргал, оглядывался и понимал: все это классный мирок, который мне безумно нравился по многим причинам. И причины эти никуда не пропадали. Не пропадали ведь?

Не пропадали, не пропадали…

«Аянами. Что ты со мной сделала?»

— Синдзи, подъем.

Я поднял глаза: Аска и Сигеру словно телепортировались вплотную ко мне, даже позы те же и положение рук.

— Привет, Икари. Как ты? — полюбопытствовал Аоба, и я принялся его изучать. То ли капитан целительно действует, то ли еще что, но ни следа запоя на лице блэйд раннера не наблюдалось. Железный парень. «Нет, правильнее сказать: „металлический“. Он же что-то эдакое там слушает?» Клево. Я, оказывается, это помню.

— Да нормально. Есть что-то новое?

— Ага, — кивнула Аска. — Отозвались искатели с двести двадцатого уровня. Вроде, местные дали наводку на логово наших друзей.

— Отозвать бы все эти партии, — покачал головой Сигеру.

Ага, твоя правда. Как только синтетики поймут, что их обложили, начнут брать заложников. Стандартная реакция — расчет на видовую солидарность, которой они сами якобы лишены. Или были лишены? Не важно. Потому что мы, люди, куда продвинутее, хоть и без «Нексусов», нам упокоенная Ева важнее жизни человека — мы и город пожжем, если что.

«Тьфу ты, да что ж такое?»

— Ладно. Пойду я, — сказал Аоба. — Да, слушай. Ты завтра как всегда — прогуливаешь? Или хоть раз придешь?

Завтра. А что завтра? Что это я прогуливаю — да еще и «как всегда»?

— Завтра, болван, день рождения твоего шефа, — сообщила Аска, лохматя пятерней свою челку. — Даже я в курсе. А еще знаю, что она тебя уже даже не приглашает.

Ну, последнее — это болтун Сигеру, предположим. Но вот ведь блин, а правда. И сколько ж это капитану стукнет? Гм.

Я встал, поморщился и решил отложить размышления о праздниках на потом.

— Посмотрим, — ответил я на взгляд Сигеру. — Идем, Аска.

Мы двинулись к коридору из генераторной — бывшей генераторной, и сзади осталось это все: и разгром, и спецназовцы, которых я сначала чуть не убил, а потом спас, и спор энергетиков с Кацураги, которая завтра родится и к которой я не хожу в гости… И какие-то дурацкие мои сомнения.

То есть, это я хотел, чтобы сомнения там остались.

Эта дверь мне не нравилась — как и весь коридор и весь жилой блок. Трущоба, как она есть. Тут часто объединяют комнаты, сносят перегородки, меняют планировки, объединяя квартиры, и в результате внутри возникает такой лабиринт, что ого. Полиция в восторге.

— Входим? — полюбопытствовала рыжая.

— Да.

Искателей разогнали, местные в этот блок только заходят — для своих темных делишек. Так что можно работать: с чистой совестью и пустой головой, не забитой посторонними заботами.

Аска с разворота впечатала каблук в замок, и дверь со скрежетом пошла в паз. И как только она открылась, я сразу понял: протухло тут все, причем во всех прямо-переносных смыслах. Из темного провала несло затхлым воздухом, пылью и влагой, старой бумагой, какой-то перекисшей органикой — и пустотой.

Я поднял пистолет, нацелил его в чернило и вошел. Тут же, отзываясь на угольный мрак, опустилась пленка прицельного модуля, и в глазу зачесалось. Да что там — в мозгу тоже зачесалось, когда поле зрения неестественно ярко подсветилось. Так себе удовольствие, но в темноте по-другому не выйдет. Тупая микросхема тотчас же отчиталась о наличии еще одной жизненной формы, прямо за спиной, и я парой касаний внес Аску в список исключений.

«Да, понимаю тебя, дружок. Нелегко работать в паре».

Прихожая.

Кучи вещей — сюда их, похоже, сваливали: какие-то остовы кресел, бескаркасные лежаки, даже глыба старого системника в углу. И слух напрягать не надо — пусто.

Короткий щелчок пальцев. Значит, Аска пришла к тому же выводу.

Что ж, дальше.

Мы обшаривали комнату за комнатой, у меня закаменели мышцы от всех этих процедурных взаимных страховок — прижаться, присесть, выскочить, прикрыть, присесть, прикрыть, выскочить. В груди резалось, воротник, взмокший от пота, больно впивался в шею, а уж как хреново глазам было…

Щелк-щелк. «Даже так? Неужто что-то интересное?»

Я вошел в комнату, куда десятком секунд ранее скользнула рыжая. Тут было относительно просторно, был стол и даже какой-то странный порядок в расположении вещей: определенно тут у нас кто-то обитал. А еще — на столе лежал отключенный телефон и вокализатор.

Аска кивнула мне, и мы двинулись дальше, а я положил на полочку еще один ответ. И снова потянулась вереница комнат, я бы заблудился здесь — в этой тесноте, на этом долбаном кладбище вещей, где затхло, тошно и мерзко. Просто потому, что люди ушли, а остались вещи. Однажды сапиенсы исчезнут, а это все останется — мир, забитый ненужным хламом. Тут много исправных предметов, хватает того, что можно переработать, но слишком уж поспешно мы идем к звездам, чтобы оглядываться на такую вот срань в недрах полу-убитого модуля стратегического назначения.

Еще на входе в очередную «мою» комнату, я понял: тут что-то не так, не совсем обычно. Тишина какая-то особо густая, запах дымчатыми струйками уползает в другую область спектра, и вообще — пустота тут не такая.

Это была спальня, и именно здесь я окончательно поверил, что Евы ушли, и никого мы в блоке не найдем.

— Гнездышко, — подала голос Аска. Она тоже сделала выводы, и теперь можно поговорить. И слава небу, мне как-то противно уже слушать молчание, щелчки да звуки шагов и молчать в ответ.

— Ага.

Я обошел комнату, приподнимая стволом разбросанные предметы одежды.

— Как думаешь, они спали вместе? — спросила Аска, изучая кровать.

«Озабоченная, что ли?»

— Это важно?

— Нет. Просто пытаюсь представить, — со злостью в голосе сказала она, — насколько эти Евы… Не такие.

Я обернулся. Рыжая кончиками пальцев оглаживала подушку, и ее лицо пряталось за густыми волосами. А меня осенило, почему Аска ошиблась, почему Мари Макинами отделалась только отстреленной ногой. Разгадка проста: ненавистник Ев Аска Сорью Лэнгли оказалась не готова к такому повороту событий — совместная засада, раненная Ева убегает, а не нападает…

«Да у меня же фора перед рыжей».

— Да. Они совсем другие, Аска. Они не имитируют людей. Они уже…

— Заткнись!

Я моргнул. Аска смотрела на меня, тяжело дыша, ее ноздри раздувались, а пленочный прицел услужливо подсказал, что пульс напарницы сейчас около ста. Вот как оно выглядит — переход количества в качество. Вот каково оно — ненавидеть синтетиков. Мне вдруг стало спокойно и хорошо: вокруг никого, на сотни метров в любую сторону, вокруг тишина и мертвечина заброшенного блока. И никто, кроме меня, не узнает, что скрывается за наглой рыжей маской.

— Просто заткнись, Синдзи, хорошо? — уже тише сказала она.

— Да ради бога, — ответил я и, отвернувшись, споткнулся. Я опустил взгляд и присел.

— Аска, иди сюда.

На полу лежал кот. Дорогущая штука — домашний робот, полу-органика. А самое интересное, что я сбил животное-подделку с подстилки, на которую его уложили.

— Электрокот? — Аска села рядом. — Откуда он здесь?

Это был вопрос на «„А“ с плюсом». За такую игрушку, пусть и отключенную, можно получить неплохие деньги, а уж для обитателей «бездны» — так целое состояние.

— Полагаю, Каору притащил.

— Зачем?

Я ощупывал мертвое существо — программа имитации окоченения не отработала, значит, животное сломано. Истощение источника? Да хрен его знает. В лабораторию, словом, его — заодно выясним, откуда электрокот. Может, прояснится какая-нибудь деталь маршрута беглецов. Я поднял животное и обернулся:

— Аска, ты не видела чего-нибудь вроде пакета?..

— Эй, погляди.

Я проследил взгляд Аски: голова кота болталась под странным углом, и я запустил пальцы в шерсть на загривке. Хм. Сломаны позвонки. И как это понимать? Я вспомнил свой давешний, хм, разговор с Нагисой и скривился. Я ведь спрашивал его о котенке в «бездне» — вот и не верь в судьбу после этого. Воспаленный мозг рисовал одно объяснение за другим: Ева нашел умирающего электрокота и прикончил из жалости, животное было мертво, а синтетик зачем-то притащил его к себе, Каору почему-то повернут на мертвых механических котах…

— Держи.

Я кивнул Аске и завернул тушку в целлофан.

— Нога и дохлый электрокот, — сказала Аска. — Офигенная добыча за сегодня.

Лучше, конечно, промолчать — видимо, она просто так в себя приходит. Да и сама она понимает, что расслабляться не стоит. С другой стороны, у нас еще уйма мест, которые надо проверить, прорва работы — и огромный модуль, из которого никого не выпустят, пока мы тут прохлаждаемся.

«Ну, всем приятного пребывания».

Покидали мы логово Ев куда спокойнее, без нервных бросков и перебежек, но воспоминание о вспышке Аски уверенно шагало рядом с нами — и это был крайне неловкий попутчик.

В коридоре я убрал пленочный прицел и принялся тереть глаз. Клевое ощущение — когда долго хотелось, но нельзя, и вот наконец можно. Обожаю. «Незанятым» глазом я покосился на Аску — у той были какие-то странные очки, похожие на те, что используют в тире, и, задвинув их на макушку, рыжая по-детски орудовала сразу двумя кулаками. «Это она удачно не накрасилась», — решил я и пощелкал кнопками на вороте плаща, переводя рацию в режим «не занят».

— Спать хочу, — буркнула вдруг Сорью. — И кофе хочу. И чтобы массаж.

Эк тебя развезло, Веснушка-тян. Так, смотри, совсем человеком станешь. От мыслей о непосредственности напарницы меня отвлекли быстро.

— Икари? Это Винс.

— У аппарата, — ответил я, наблюдая, как немка скручивает голову фляге, невидяще пялясь перед собой. — Первый объект — чисто.

— Принято. Внутренний колодец «два-шесть», на уровень выше вас.

«Хорош вояку изображать, позер».

— И что там?

— Пропала связь с искателями.

Мать вашу. Я махнул Аске и побежал. Где лестница? Ну же…

— Винс, что за колодец?

— Теплообменник.

— Понял. В первый объект засылай следаков со сканерами…

«Что я забыл, что я забыл? А, блин, вот!»

— Да, и еще, Винс… Винс, прием?

— Здесь.

— …у лестницы на двести девятнадцатый я оставлю пакет. Желтый. Пусть подберут.

— Принял.

Я притормозил у самого пролета, опустил пакет с электрокотом и обернулся к Аске. От сонной и расслабленной немки ничего не осталось — рыжая кошка, сутулая и хищно прищуренная. Ну и гаубица в комплекте.

— Ну что?

— Ага.

Вот и поговорили. Надеюсь, ты сделала выводы, Аска. Иначе все зря. Совсем зря.

Я вылетел на марш и несколькими движениями ствола отсек все проблемные сектора — углы, ниши, дверь непосредственно в колодец. Пока чисто. Красные рабочие лампы, тяжелый кровавый воздух, тени едва ли не гуще предметов. Слух напрягать бесполезно: за стеной гудят теплообменники, и хлещет под давлением рабочая жидкость. Оглушит к чертям.

Щелчок.

Я обернулся и сразу же увидел, на что указывала Аска — у самой служебной лесенки сидел человек, и пытался зажать разорванный живот. Кишки держит, понял я. А еще понятно, что наш клиент рядом.

Прости, неизвестный коллега, что не бросаюсь сразу на помощь: вряд ли тебя не добили по ошибке, а уж на жалости этот сукин выродок играет слишком грязно. Не хочу подыхать зазря.

Щелк-щелк. Щелк.

Аска щелкнула раз в ответ, прижалась к стене и замерла, выцеливая раненного — теперь у нее куда лучше видимость, и любого, кто на меня кинется, она снесет без забот. Ну, а я… Я выдохнул и пошел вперед, изучая местность поверх ствола P.D.K.

Люблю быть наживкой. А еще — пока глаза смотрят, а уши слушают — забавно подумать, кто нападет. Мари, скорее всего, отлеживается, либо попытается свалиться на Аску, занятую прикрытием. Чисто тактически я ей второго не советую, конечно, — но был бы весьма благодарен. Ну, а Каору… Иди сюда, деточка.

— Эй, блэйд раннер!

Увидел наконец. Сейчас.

— Лови «регеногель».

Я бросил ему баллончик с тампоном. Капсула покатилась, подпрыгивая, но глухой звон потонул в грохоте теплообменника.

— Помоги, не могу руки отнять! — хрипло каркнул раненный.

Еще метров семь. Черт, какие глаза у него — долго не протянет.

— Да быстрее ты, сука! — прорвало искателя и он зашелся булькающим кашлем.

Сам вижу. Поверь, с моей смертью тебе легче не станет. Еще шажок. Лужа крови у паха сидящего была чудовищна — или меня дурил тяжелый красный свет. А еще там был след — едва заметный след, кто-то вступил в плеснувшую кровь — вон у стенки брызги.

А еще — это след от каблука, который направлен от сидящего.

От него — в густую тень у самого громкого агрегата.

Я остановился.

— Где Ева?

— Да чтоб тебя так порвало, сука! — заорал раненный. — Я сейчас…

— Где Ева?!

— Вверх, он полез вверх!

Это была паника, и я похолодел. «Да ну, не может быть». Нет-нет, гонево, так не бывает. А еще раненный косит — и все бы ничего, но в движении глазных яблок есть схема — и я выстрелил в ядро этой схемы — в тень, а неразличимым мгновением спустя тень взорвалась прыжком.

Кувырок — Ева проходит мимо, а мне щеку обжигает прошедший мимо выстрел.

«Тяжело на одной ножке скакать?»

Макинами выкатилась между мной и Аской и вдруг, изогнувшись, пружиной бросила себя навстречу рыжей. Я разрядил пистолет ей вслед, напарница тоже куда-то там попала — стену забрызгало черными каплями, но обезумевшая Ева уже вышла вплотную к Сорью.

Голосил раненный, ревел охладитель, а я сквозь мгновения тянулся к курку лазерного блока, понимая, что выстрел гарантированно порежет все и вся — и синтетика, и человека.

«„Берсерк?“ Не успею».

Сознание толчками удлиняло паузы между секундами, гул труб с теплоносителем ушел в глубокий инфразвук, но движения двух девушек все еще были слишком быстрыми. Зато теперь видно, что на полу валяется длинноствольный полицейский «комбо», на Макинами — широкая светлая куртка, в спине — дыры, а ниже колена у нее прилажен какой-то костыль, обмотанный тряпками.

«Да как она движется вообще?»

И тут я потерял нить времени.

Аска размытой тенью ушла из-под удара в горло, метнулась в сторону, но не увеличивая расстояние для выстрела, а просто обходя уносимую инерцией Мари.

Шаг.

И Ева открыта для выстрела. Я уже топил курок, когда Сорью взмахнула рукой, перечеркивая синтетика наискось, и вот теперь Макинами просто взорвало изнутри — не в пример ярче, чем при попадании 600-го.

Так на моих глазах человек впервые использовал против Евы вибронож.

— Я не хотел! Они обещали!.. Пожалуйста!

Сложная приманка рухнула в лужу своей крови и вопила, не переставая. Гул в ушах сходил на нет, сердце, готовое уйти в «берсерк», замедлялось, а с пола вставала Аска, с рукавов которой густо капала черная кровь.

«Черт побери, вот это была скорость, — долбилось в голове. — Вот это. Была. Скорость».

— Я в норме. Я в норме, — крикнула Аска и нагнулась за ZRK. — Все нормально!

О, даже шок какой-то… Я посмотрел, как она с опаской подходит к искореженному телу, как заводит себе за спину ствол, и обернулся на звук:

— Помогите же мне!

Он еще жив. Славный день, парень: выпустили кишки, посадили истекать кровью, взяли на мушку, пообещали что-то. А еще — чтоб ты знал — это такая игра. Игроки они, парень. Вернее, теперь уже один игрок. Я наклонился над раненным, перевернул его и раздавил капсулу «регеногеля» над рваной раной в животе.

— Синдзи!

Я вскочил. Аска бежала ко мне — и это было страшно, потому что, как в замедленной съемке, за ее спиной разворачивался огненный клубок взрыва.

За секунду до того, как пламя лизнуло меня, мы скатились по служебной лестнице куда-то вниз.

Это какое-то болото — сплошная равнина, круглая кажется, ограниченная холмами, заполненная густой жижей. Край воронки? Кратер? Что это?

Я стою по колено в ледяной влаге, уже ноют щиколотки, уже морозит меня всего, а когда я поднимаю глаза, то вижу капли, которым не достичь поверхности. Они попросту испаряются в воздухе, и все небо над моей головой затянуто дождем, дождем и паром от испаряющегося дождя.

Это, должно быть, ад.

Это та-ак банально.

И даже довольно страшно.

Передо мной появляются круги, и над вязкой гладью поднимается призрак. Парень, вроде обычный себе, черноволосый — почему-то волосы даже не намокли. Его глаз я не вижу — шевелюра сбилась и почти закрывает верхнюю часть лица.

Но только когда он начинает говорить, я понимаю, чье это лицо, чьи там под чубом глаза, и почему такой знакомый плащ.

— Ты одинок?

«Я-то?»

Вокруг колеблются призраки людей — ни одной четкой детали, только образы. Просто коллега, коллега, продавец, сосед, снова коллега, капитан… Хотя нет, у капитана есть пара деталей. Грудь хотя бы.

— Ты одинок.

«А ты урод».

Только один призрак плотнее других, и остальные размывает, обращает в столбы измороси. Я смотрю в алые глаза и пытаюсь улыбнуться, но губы намертво замерзли тонким шрамом.

Больно.

— Ты спас ее ради себя. Ты не веришь в нее.

«А не пошел бы ты!»

Но силуэт тает, становится все тоньше и прозрачнее, все бледнее красные глаза, все слабее моя попытка сдерживаться.

— Твое сердце уродливо.

Она тает. Нет, пожалуйста. Я не одинок.

— Ты готов убивать ради нее — но не готов видеть в ней человека.

«Рей, останься. Он врет».

— Она была игрушкой твоего отца.

«Мне плевать».

— Она убивала.

«Мне плевать».

— Она синтетик.

Меня трясет от ледяного холода и от понимания, что если я что-то не сломаю, то останусь один — навсегда, и уже ничто мне больше не поможет, и силуэт уже бледнее тумана, и я вижу Рей только потому, что хочу видеть.

— Именно. Ты жалок.

— Я буду с ней!

Меня складывает приступ озноба, я сажусь в жижу, и теперь единственный призрак — я сам — мой единственный спутник. Наверное, надо сломать его.

Но мне очень. Очень.

Холодно.

Я вскрикнул — что-то тяжелое больно треснуло по щиколотке.

Боль — и гудение, сумасшедше сильное, и ветер, который почти прибивает меня. И чувство, что я плыву по волнам. По зверски холодным волнам.

А еще я нихрена не вижу.

— Синдзи! Где ты?!

Я приподнимаю голову — челюсть свело от озноба, и понимаю, что пленочный прицел не слетел. Славно, решил я и потянул руку к виску.

Зуд в глазу наконец унялся, и я обмер. Вокруг была ледяная пустота, наполненная гудением ветра, из стен били струи испаряющегося хладагента, и дышалось совсем худо. Но вот что совсем никуда не годится — я лежал на обломке мостика, который повис над бездной колодца.

Чертова теплообменного колодца.

И мостик был серьезно поврежден в месте крепления к стене. Я попытался приподняться, но по телу тотчас же отдачей пошла дрожь ломающегося металла.

— Синдзи!

Аска где-то выше. Хорошо. Я извернулся и оценил шансы прыгнуть. Вышел почти круглый ноль — из положения лежа не попрыгаешь, а встать я не успею. Словом, стоит лежать смирно и радоваться, что я ляпнулся на эту развалину, а не мимо. Ремонтную лестницу вот совсем рядом снесло чем-то тяжелым, так что если…

«Кстати, а что случилось-то?»

Ева. Подставной раненный. Взрыв. Я вздрогнул и наконец понял, почему к вою в ушах примешивается противный звон, и почему тошнит даже от мысли о движении. Сзади что-то ударило в настил — какой-то обломок — и мостик задрожал, отчетливо кренясь вниз. Теперь прямо передо мной находилось жерло вентиляционного канала, который гнал мне в лицо морозный вонючий воздух.

Двигаться нельзя, не двигаться — бессмысленно. Да и не попрыгаю я — окоченел уже слегка.

Мостик вздрогнул еще раз и накренился еще немного. И еще.

Минута. Максимум. Как раз всю жизнь свою вспомню — под вой вентиляторов.

«Интересно, может, я успею замерзнуть?»

Еще один удар сзади, и еще круче угол наклона — жерло теперь куда выше меня.

— Синдзи, ползи назад. Медленно.

О, черт. Я вывернул голову и увидел Аску. «Так вот что это шлепнулось последнее». Ее волосы взметало ледяным вихрем, она щурилась за своими стрелковыми очками, и на стеклянно прозрачном, белом лице выделялись почти черные губы.

— Куда?

— Ко мне, болван, fick deine Mutter!

А смысл? Хоть мою мать, хоть твою. Я, как мог, повертел головой, типа, не согласен, — и тотчас же вырвал. Контузия, мать вашу, по всем фронтам. И сотрясение. Хоть сдохну не от того.

— Я сказала, ползи, скотина! Я долго не смогу!..

Я пошевелился — двинул ногу назад, вслушиваясь в стреляющую боль. «Были бы родные кости — раздробило бы». Потом руку — и сдвинул корпус назад. Передо мной оставался след в выпавшем инее. А еще — хорошо, что из носа пока не капает. Смеху было бы… Я полз — потихонечку, по миллиметру — в кромешном мраке, а мостик дрожал, грозя обвалиться, а мне уже было все равно. Ну, разве что чуть-чуть хотелось, чтобы Аска со мной не сорвалась.

А когда я в очередной раз повернул голову, чтобы понять, где я, огрызок развалился, и я успел увидеть кроссовку, опустившуюся рядом со мной, потом — боль, обручем сжавшая мне ребра…

И полет.

Я даже успел заорать от боли, ломающей меня поперек, пока подо мной жерлом пронеслась бездна. Удивительно, но уйдя кувырком в почти непроглядную тьму, в гудение и грохот, я даже не потерял сознание.

Что это? Туннель?

Удар.

Меня поволокло вдоль стены, и я, задыхаясь, смотрел, как на фоне чуть более светлого круга выделяется силуэт человека, который словно присел и изготовился к бегу. А потом силуэт начал вставать, и рвущийся мимо меня вихрь плеснул густой шевелюрой, которая в нормальном свете должна была быть рыжей.

Аска стояла в потоке ледяного воздуха, и я почти чувствовал ее взгляд.

— Наверное, изображать шок глупо, — отчетливо сказала она и сползла по стенке.

Я смотрел на это и неспешно так воспринимал произошедшее. Какой там у нас диаметр колодца? Метров пятнадцать? Пусть три метра мостика. Пусть.

Рыжая прыгнула как минимум на десять метров со мной в охапку.

И мастерская стрельба из ZRK, и распоротая поперек Макинами — по отдельности это все тянет только на «вау», но прыжок… Да нет нихрена таких имплантатов!

Я сообразил, что Сорью уже некоторое время не двигается, и только вздрагивает.

— Аска!

Перевернув ее, я залип: кожу лица покрывала темная сетка, губы были почти черными, а тело трясло от мощной дрожи.

— Аска!

Я дал ей несильную пощечину, и она очнулась.

— С-синдзи. Х-холод-но.

Сквозь вой вентилятора голос пробивался едва-едва, и это я ухо к губам поднес. Последствия прыжка? Возможно. Но это очень-очень скверно выглядит.

— Что с тобой? Что мне сделать?

Она поднесла руку к глазам, и я увидел, что на кисти та же сетка, как на лице, но чуть тоньше, словно мраморный узор.

— Л-ливедо… Уже. Нн-ничего.

«Ливедо? Что за?»

Потом. Главное — это надо остановить… Я всмотрелся в нее и вдруг вспомнил: губы потемнели еще там, на мостике, до прыжка. Холод? Это от холода?

Я оглянулся: вентилятор гнал воздух из обменника в колодец мимо нас.

Остановить. Искать рубильник нет времени. Я занес руку над Аскиным плечом, дождался, пока сенсор ZRK нащупает ладонь. Тяжелая пушка легла в руки, и я поискал взглядом наилучшую цель. Сквозь лопасти? Опора?

Ба-бах. Отдача отшвырнула меня чуть ли не к горловине туннеля. В голове помутилось, и снова стошнило желчью. Я встал, опираясь на оружие, и прицелился еще раз.

Еще раз «молотом-по-бочке» — и успешнее. Вертушку скосило, и поток ледяного ветра утих, хотя и не совсем: видимо, дальше была еще система нагнетателей. Плевать, главное, полегче. Теперь…

Ну, отделаюсь пневмонией.

Я снял виндикаторский плащ и наклонился над Аской, складывая свою напарницу: колени к груди, перетащить ее на плотную ткань — и поменьше думать, кого я пытаюсь спасти. И обернуть, и застегнуть, где можно, ремни.

Выдох. Теперь — лечь рядом, греть дыханием лицо.

Ах да, и аварийный маячок включить.

Пронизывающий холод. Гул вентиляторов, плеск хладагентов. И жуткая сетчатая маска перед глазами.

«А не часто ли я отключаюсь в последнее время?»

Мне ничего не привиделось.

Я открыл глаза и с интересом изучил потолок, который начинал казаться куда роднее, чем домашний. Такая в нем была тусклая зеленоватость, отвечающая тупой боли, такая… Такая…

Гребаный госпиталь.

Встал я легко — тело ныло, но не так, чтобы прямо смертельно. В носу побулькивало, но — снова, на смачную простуду не тянет. А еще я удивительно четко все помнил, и имел я два главных вопроса: во-первых, что с Аской, во-вторых, кто она такая. Судя по ясности мышления, мне опять накололи разной хрени, так что можно смело одеваться и идти за ответами.

В коридоре обнаружилась Кацураги — женщина сидела у соседней палаты и о чем-то общалась с Кадзи. Ооновец встал, кивнул мне и ушел, не сказав ни слова, а вот капитан похлопала по банкетке рядом с собой.

— Мне начинает надоедать вопрос: «Как самочувствие, Икари?».

— Мне тоже, капитан.

Мы помолчали. Мисато-сан вертела в руках какую-то тонкую папочку и разглядывала ее, а я молчал просто так.

— Макинами примотала к себе бомбу, — сказала Кацураги.

— Понятно.

«Но не интересно», — добавил я про себя. Спрашивать про Аску отчего-то было неприятно. Страшненько.

— Они использовали искателя, — произнес я. Просто, чтобы сказать. — Живая приманка. Первый случай, капитан. Иначе у Макинами бы не было шансов.

— Были. Это прототип солдата новой версии — полное отключение нервных контуров в бою.

Я пощипал кончик носа. Увлекательно так вспомнились рывки изрешеченного тела и тот факт, что она рванула с одной ногой на двойку блэйд раннеров — пусть и при поддержке хитрого плана. Видимо, мозги там тоже как-то хитро отключаются.

Хотя… Кто ее поймет, почему она вообще осталась одна нападать на нас? Может, чтобы создать суматоху и позволить Нагисе уйти, а может…

— Подпиши.

— Что это?

На шапке протянутых мне документов значилось что-то вроде: «geheime Reichssache», — а дальше я читать не стал — просто подмахнул. Раз по-немецки, значит что-то про Аску. А раз про Аску все так «совершенно секретно», то…

— Капитан, как она?

— Иди сам спроси. Аска сказала, что хочет сама все рассказать.

Ну что ж, сама — так сама. Я хотя бы один ответ получил — она относительно в порядке, может разговаривать. Над дверями палаты висели часы, и я притормозил.

— Капитан, а не поздно ли — почти час ночи?..

— Она сказала, что ты можешь ее разбудить.

Кацураги встала и начала застегивать плащ, а я только сейчас обратил внимание, что у нее под парадной формой белая блузка, а у горла — простой серебряный крест на короткой цепочке. «Крест святого Георгия» — вдруг вспомнил я. А еще вспомнилось занятие по распределению, и как парни в академии чуть не передрались, пока спорили, что за разновидность креста на шее у почетной гостьи. Самой классной блэйд раннерши в мире.

Это было ровно восемь лет назад, только где-то около полудня.

— Ээ-эм. Мисато-сан?

Она обернулась, а я непонятно почему почувствовал приток крови к щекам.

— С днем рождения, Мисато-сан.

И я на секунду увидел совсем другого человека. Даже не знаю, что там такого было — в этом лице. Наверное, я настолько мудак, что от меня даже не ждут таких слов. Наверное, ее никто еще не поздравлял в больнице в час ночи. Наверное, наверное.

— Спасибо, Синдзи. Ты приезжай вечером, хорошо?

Я кивнул. Ну, порвало мне рот этой банальностью — с меня не убудет, правда. Опять же, по имени назвала.

Однако.

Я протянул руку и дверь в палату пошла по направляющим, а мне навстречу пахнуло жаром и химией. Кивнув себе, я вошел — за очередной порцией ответов.

Крупные капли уверенно пропахивали себе путь по запотевшему стеклу — что-то я не сообразил включить обогреватель. В динамиках плакалось пианино, как назло, играло что-то осенне-сентиментальное, как назло, что-то бередящее душу — словом, меня это все устраивало. И бегущие капли, и приглушенный звук, и сама мелодия, вот разве только сигареты слишком уж лезли в глаза — но курить нельзя. Сидя в салоне ховеркара, я смотрел перед собой, вспоминал разговор в больничной палате, и больше всего мне хотелось невозможного: чтобы проснуться, чтобы никогда этого разговора не было. Хотя вру. Больше всего хотелось-таки курить.

Наследница немаленького состояния. Выжившая в ужасной аварии. Да, это все об Аске. О ней — и совсем не о ней.

Я прикрыл глаза, вспоминая, как все выглядело в сводках — тогда, пять лет назад. Беглые Евы пытались вырваться из космопорта, люцернские блэйд раннеры в полчаса устранили почти всех, но количество жертв среди пассажиров превысило разумные пределы. Были сожженные в струях ионизированного газа, были сброшенные в стартовые катапульты, попавшие под рикошеты и шальные пули. Словом, новостные сюжеты не скупились на красную краску и черные тона. Отдельно впечатляла длина мартиролога, особенно наличие в нем семьи Цеппелинов — ужасная потеря для еваделов и высшего общества. По сводкам, погибли и отец, и мать, и дочь.

И вот полчаса назад я выяснил, что на тот свет отправились все же только двое.

«Их сожгло на моих глазах. Правда, секунду спустя глаз у меня не стало».

Я попытался представить, каково это. Аска говорила о своих тогдашних ощущениях, и было это как-то… Сухо. Она была разговорчива — и закрыта, вроде как просто поясняла мне ситуацию, а не о своей жизни рассказывала. То ли Веснушка-тян слишком долго держала все в себе, то ли еще что, — но, может, все и правильно? Оно ведь как: оторванный мизинец — драма, отрезанная рука — трагедия. А когда сгорают сначала твои родители, а потом и ты сам тонешь в обжигающей смерти — это просто факт, к этому не добавить никаких эмоций. Аска, если разобраться, вообще не должна этого рассказывать. Она, черт побери, должна была умереть, а раз уж не умерла — забыть, навыдумывать себе чего-нибудь. Сбежать в страну фей. Но, увы, ей не дали ни того, ни другого, ни третьего.

«Я очнулась словно в утробе матери».

Ни света — глаз попросту нет. Ни звука. Нет ничего вообще — только какие-то обрывки ощущений, какие-то замыкания в агонизирующих нервах. Даже ощупать себя нечем. Зато есть странное чувство, что душа держится в этом мире буквально на соплях. Время плывет мимо, вокруг размытыми пятнами рождается свет, потом — возвращаются ощущения, а с ними приходит память.

«Я рыдала. Кажется. В LCL не видно, есть ли слезы».

Пощелкав зажигалкой, я подальше от искушения спрятал ее в карман и вытащил взамен пузырек с таблетками. Не могу даже представить себе, как так может быть. Каково вернуться с того света, держась за огрызки своего аннигилированного тела. Каково вспоминать произошедшее, не видеть ничего вокруг и понимать одно: ты почему-то остаешься в живых и постепенно становишься все живее.

«Ты знаешь, как производят Евангелионов?»

Знаю. Высокомолекулярная каша LCL, «универсальная кровь» под действием модуляций АТ-поля сгущается вокруг «зародыша» скелета. Наномашины структурируют органы, закладывают будущее тело, но у Евы в это время нет еще даже осколков сознания, даже фрагментов «я».

А у Аски это все было в полной мере. Она в прямом смысле рождалась второй раз, но уже в сознании. Слыхал я, что рождение — самая мощная травма в жизни человека, и вот уж не знаю, кому бы пожелал проделать это при памяти.

«Я плоть от плоти своих родителей только на восемь процентов. Это если по объему, а по весу — и того меньше. Очень много мертвых тканей просто срезали, часть не совмещалась с синтетикой… Будь она проклята, эта синтетика».

Это отвратительно. Это поражает воображение. Девушка в больничной ночнушке — офигенно красивая девушка, даже после всего-всего. Девушка, которая платит какую-то запредельную цену за свое существование. Одни только «роды» длиною в год чего стоят, а уж ограничения…

«Я обречена любить жар. Я ненавидела его, сколько себя помню. Хотя… Я уже не уверена, что помню именно себя».

Я протер лобовое стекло. За окнами начинался «грязный» снег — сероватый мерзкий снег, больше похожий на мелкий пепел, только обжигающе холодный, от него трудно дышать, и кондиционирование в городе сегодня сойдет с ума. Потом будет настоящая метель, если с Гималаев не нанесет пыли. Будет самая настоящая наша зима — сезон, который Аске приходится ненавидеть. Вернее, его ненавидит ее тело — искусственно сращенное тело, слепок, который работает только с повышенным содержанием холодовых агглютининов. Ей нельзя контрастный душ, нельзя мороженное, нельзя вообще никак переохлаждаться: густеет кровь, кожу рвут сосуды, а потом останавливается сердце, не приспособленное качать кисель.

Главных вопросов было много, но я ухитрился-таки задать один.

«— Почему тебя вообще оставили в живых?

— Тебе официально или неофициально?

— Ладно. Не надо.

— Как хочешь. Так вот… На консилиуме представители „Гехирн“ предложили этот гребаный эксперимент. Только два врача проголосовали за эвтаназию. Сара Лэнгли и Затоичи Сорью».

Я не спрашивал почти ничего, вел себя поразительно умно и правильно. Вместо обычных своих глупостей я слушал — и понимал куда больше, чем она рассказывала. Аска ведь могла наврать, выкрутиться, не устраивать передо мной этот словесный стриптиз — со снятием кожи, с демонстрацией самых потаенных ужасов. Аска ненавидит синтетиков — и особенно тех, что становятся похожими на людей. Сама технология Евангелионов дала ей возможность выжить, а теперь стремительно развивающиеся Евы подтачивают ее «я».

Я поежился, включил чертову печку, и невольно выкрутил нагрев на максимум.

Огрызки органов, впаянные в новое тело. Страстное, выматывающее душу сожаление о том, что не ушла вместе с родителями. Непонимание, что принадлежит ей, бывшей Аске Цеппелин, а что — новому существу.

И в дополнение ко всей этой красоте — Евы вокруг становятся все более человечными.

Ах да. Плюс ко всему, Аске Цеппелин было двенадцать лет от роду, когда ее тело чуть-чуть не догорело в Люцернском космопорте.

«Мне сейчас семнадцать. Моему телу по уровню развития — двадцать пять. Круто, правда?»

Еще как, Аска. Еще как. Синтетика, выращенная в LCL, не меняется: не стареет, не развивается, не хиреет. Девочке слепили полнофункциональное тело, и она только и может, что с интересом ждать дня, когда двое ее часов на одно мгновение сойдутся — и снова пойдут вразнобой. Может, она после этого умрет — умная, сильная, быстрая, соблазнительная девчонка. Девчонка, жаждущая убить каждую Еву, которая только осмелится обзавестись свободной волей.

«Вот так и живу, болван. Есть лишь сегодня, причем в самом прямом смысле. Прямее не бывает».

Конечно, мне хотелось сказать, что у нормальных людей иногда бывает такая штука, как рак. Или банальный инфаркт. Хлоп — и никакие наномашины в ударных дозах уже никому не помогут. У всех у нас есть только сегодня, особенно у блэйд раннеров, которым по работе положена крайне вредная жизнь. Конечно, хотелось сказать, что я и сам могу завтра проснуться с разорвавшимся сердцем. В прогретом салоне мне уже ясно, что стоило бы так и сказать, но…

Есть такие моменты, когда скромный пафос куда лучше, чем цинизм, отражает суть.

Я включил ускорители и поднял машину над парковкой. Скоро будут пробки, начнется новое утро в Токио-3, и всем срочно понадобится по делам. «Виндикаторы» уже на хвосте, в машине я устроил сауну — почему бы не прокатиться? Сначала домой, к Рей. Потом надо хотя бы заскочить на день рожденья к Кацураги, а то нехорошо получится: якобы стал на путь исправления, но тут же сбежал. Вот только разморило меня что-то, а поспать не удастся.

«Заодно своих „опекунов“ на вечеринку затащу», — решил я.

Город погружался во тьму метели, и дозиметр осторожно советовал не высовывать нос наружу. Право слово, до утра на улице было куда светлее и уж точно — здоровее. Мелкий снежок обернулся густыми хлопьями, и стена этой пакости резко сжала мой мирок до размеров ховеркара.

«А говорят, тут когда-то цвела сакура», — вспомнил я поговорку, встраиваясь в жиденький поток машин, видных лишь на радаре. Забурчал телефон, так что я, скормив автопилоту данные, принялся изучать посылку. Оказалось — от Мисато-сан.

«С., есть дело. Адрес в аттаче. Переоденься, пробей. На гулян. расск».

В этом месте надо подумать что-то вроде: «Так-так. Любопытно». В прикрепленном файле оказалось еще и закодированное обновление для моих сертификатов. Судя по интерфейсу, я получил полномочия дознавателя, значит, — обыск. Похоже, призрак близкого Трибунала позволил капитану запустить цепкие лапки в юрисдикцию многих служб. Ну, я только «за».

А еще — чем ближе к дому, тем призрачнее все, кроме Рей. И полномочия по боку, и Аска с ее прошлым. Вот, кстати, да: рыжая, похоже, рассчитывала на куда более сильную реакцию. На что-то в духе: «Аааа! Синтетик! Сжечь!» Или, например: «Фу, я тебя не знаю!» Да, я, наверное, и должен был отреагировать сильнее, если бы у меня не было Рей. Той, что расставила несложные акценты. Той, благодаря которой я кое-что наконец сообразил. А вообще, если разобраться, то меня окружает причудливая смесь синтетического и человеческого. И я даже слегка приноровился к этому опасному коктейлю.

Печка едва слышно гудела, гоняя по салону жар, а снег, сволочь такая, залеплял даже прогретое стекло — я искренне сочувствовал виртуальному интеллекту. Хотелось бы ответных чувств, но что взять с прибора? Не всякий человек может разобраться в моих отношениях с синтетикой, не то что понять их. «Так что и правда, помалкивай, болванка», — подумал я, рассматривая моргающий индикатор автопилота. Докатился: с программой вот поговорил. Такими темпами дальше будет микроволновка, надо полагать.

«Виндикаторы» ненадолго отвлекли меня от самокопаний, рявкнув на слишком уж прижавшийся ко мне ховеркар. Тот рывком ушел вниз, нарушая все правила. «Лазерное целеуказание очень способствует скорости, ага». А еще я сообразил, что добрался домой.

Под мерцающим над парковкой маревом суетились соседи по блоку, но я их даже рассмотреть не успел: все разбежались по машинам, едва завидев «утюг» спецназа. Впрочем, взлетать тоже никто не торопился. И правильно, дрогнет рука, дернется ховеркар, — и можно на дурняк получить много-много дырок в кузове.

— Старлей, секундочку.

Охата неспешно прошел вперед и постучал по стеклу ховеркара, перегородившего нам прямой путь к подъезду. После чего потыкал пальцем в серое шипящее небо: дескать, пошел вон. Тот, разумеется, пошел, и очень споро пошел — я, конечно, не инспектор, но штраф бы впаял. Так, для профилактики.

— Идемте, Икари-сан.

Вот так вот. Я теперь вип-персона, только бы красную дорожку для комплекта — и фанатов, фанатов. И снова почему-то вспомнилась Аска.

«— Ты знаешь, Синдзи, я теперь буду хуже к тебе относиться.

— Почему?

— Потому что ты знаешь обо мне».

Ты куда старше семнадцати лет, рыжая. Знать свои недостатки — это круто, а признавать их — круто вдвойне. Хотя, наверное, мне просто самому хочется, чтобы это было «вдвойне круто». Потому что так и себя можно во взрослые записать.

— Мы пришли, — сообщили моему телу, и я поспешил вернуться из страны размышлений.

Стояли мы всей гурьбой у моей двери, а еще тут обнаружились коробки, по виду — из супермаркета.

— Доставки уже проверены, можете заносить, Икари-сан, — сказал кто-то из-за спины главного.

Даже так? Волшебно. Конечно, неприятно, что по моим вещам шарят со сканерами, но я хоть не додумался в эту партию включать заказ на женское белье. Остальное — плевать, и даже полезно. Мало ли, вдруг в магазине фанат «Чистоты» работает.

— Всего доброго, старлей, — прогудел сквозь маску Охата. Микроволновую структуру квартирной защиты он, конечно, уже проанализировал, раз о протоколах не вещает.

— И вам хорошего дня, Койти-сан.

Я зевнул и открыл дверь. И пока она распахивалась, пока брызгала слюнями паранойя: «сейчас они вернутся, навалятся и войдут в квартиру!» — я ощутил прилив тревоги, будто кто-то выдернул пробку, и перестоявшая холодная вода рванула в грудь. А вдобавок почти сразу стало ясно, что Рей в кровати нет.

Я поставил коробки у двери и открыл рот, чувствуя, как буквально леденеет жижа тревоги, когда дверь встроенного шкафа сдвинулась.

— Аянами?

Рей, кутаясь в простыню, выбралась из темноты и подошла ко мне. «Она в порядке. И выглядит, черт побери, горячо». Я даже успел подивиться скачку мыслей от страха до возбуждения.

— Здравствуйте, Икари.

— Привет. Ты как? Нормально?

Она кивнула:

— Почти восстановилась.

Тишина. Ну что я ей скажу? «Знаешь, я так подумал, я тебя люблю». Нет, лучше: «Рей, ты меня любишь?» Ага, конечно.

— Аянами, я сейчас умоюсь, и мы поедим, хорошо?

— Хорошо.

«Хорошо». Да, хорошо. Это просто замечательно. Поговорим о пустяках, помолчим, пожуем — и обойдем все неудобные вопросы. О том, что она едва не отдала свою жизнь за меня. О том, как я ударил ее за тепло и заботу. О том, что она пыталась уйти. О том…

— Рей.

Аянами подняла голову, отложила ложку. Щелкнул чайник, переключаясь на поддержание температуры воды, и в моей голове тоже щелкнуло: что-то вернуло времени нормальный ритм.

«Так нельзя».

— Да, Икари.

— «Синдзи».

Она кивнула и смотрела на меня, ожидая продолжения. А я словно исчерпал слова разрешением называть меня на «ты». Хотелось сглотнуть надоедливый комок в горле, а еще эта ее простыня…

— Рей, как ты ко мне относишься?

Вот так. Можно бы и вдохнуть.

— Я не совсем понимаю.

Я промолчал. Банальщина и пошлость: чтобы как-то оправдать свои чувства, надо допросить Еву. Это тупость, достойная дешевой классики — хоть бульварной фантастики, хоть аниме. Поговорим о любви с роботом…

— Ты для меня связан с болью.

«Кто это сейчас сказал?»

— Когда ты коснулся меня впервые, я почувствовала боль.

Меня как будто приварило к этому взгляду: спокойному, задумчивому и… Какому-то еще. Не понять — какому. Первый раз — это в офисе? «Пиджак и блузку — снять» — и легкое полу-объятие, когда я брал пробу костного мозга.

— Тебе было больно, когда я нашла тебя. Потом ты вернулся домой — и снова боль. Потом…

Она говорила. Странная соседка. Альбиноска. Синтетик.

Человек.

— Я думала об этом, пока восстанавливалась. Мне было очень больно, но я пыталась понять, почему от пощечины стало больно внутри. Настолько больно, что лучше уйти.

О черт. Я схожу с ума. Аянами поднесла ладонь к своей правой щеке и, не отрывая от меня взгляда, провела по ней кончиками пальцев.

— Р-рей…

— Да?

— Я… Прости. Хорошо?

Она кивнула, а я не понимал, какие тут еще нужны слова. Но Рей Аянами смогла меня удивить.

— Это не главное. Когда я очнулась в ванной и увидела, что ты жив, я была рада. А твоя улыбка заставила меня ощутить счастье.

Это нереально. Я сплю. А еще — я попал в фантастическую мелодраму. Сейчас мне надо объяснить Аянами, что с ней такое, и плевать, что с ней происходит невозможное.

— Рей, то, что ты чувствуешь, это…

— Не надо.

«Что?! Что значит?..»

— Не надо. Я знаю, что я чувствую.

Спокойный взгляд — и теплый. И я сижу, разинув рот, над своей тарелкой, посвистывает кондиционер, шипит чайник, и в голове у меня совсем пусто. Совсем-совсем. А еще — она ждала этого разговора.

— Синдзи.

— Рей?

— Мы можем коснуться друг друга, не испытывая боли?

Это уже перебор. И наплевать. Я потянулся к ней через стол — как хорошо, что в моей кухне помещается только такой узкий стол. Мы чуть не столкнулись лбами — она тоже подалась навстречу, немного — но подалась. «Если бы мы сейчас ударились зубами, это было бы страшно иронично».

А еще с нее наконец сползла эта простыня.

Я торчал под душем и размышлял. Почему-то под душем хорошо думается, хотя некоторые предпочитают просто купаться и мычать всякую попсу. По мне — так это перевод воды.

«Мне пора собираться», — сказал я пять минут назад. «Хорошо», — сказала она.

Лет эдак N назад я бы прыгал от счастья, и у меня бы два дня все спорилось, настроение заоблачное, в сером цвете мира появились бы оттенки, и вообще. Нет, я, конечно, без вариантов счастлив. И, как ни прискорбно, среди причин этого самого счастья секс занимает не первое место. Да. Годы, годы…

У меня есть человек, который совсем как… Нет, не то. У меня есть девушка, которая… И снова нет. Короче, у меня есть Рей. И она улетит со мной, когда все закончится. Не потому, что я попрошу ее, или — ага-ага, — прикажу. Нет, она улетит со мной, потому что любит. И пошло оно все вон — «невозможно», «не бывает», «да как так?».

Открыв было рот, я нахлебался вонючей химии и отвлекся от самокопаний. «Хочу мир с чистой водой. Хм. Надо будет посмотреть карты фронтира». В принципе, навыков выживания блэйд раннера мне хватит даже в агрессивных мирах, неделя притирки к фауне — и можно удаляться от поселений. К тому же, мне, в отличие от героев фантастики, не надо защищать свою девушку: она сама за себя постоит и еще и меня отобьет. Так что — в жопу комфорт и цивилизацию.

В мире на двоих есть только один недостаток, подумал я, возя пальцем по запотевшему кафелю. Мои нервы. Мои сраные нервы. «Где гарантия, что ты не начнешь изводить ее по пустякам? Где гарантия, что тебе так через годик не приспичит обзавестись потомками?»

Да что ж это такое, а? Ну-ка, на хрен из-под воды.

Вытирался я с ожесточением, с этаким даже остервенением. Вот тебе, урод. Вот тебе. Учись у нее: Рей все приняла, как есть. И тебя, суку такую, приняла, и себя — новую, со всеми чувствами и переживаниями в комплекте. А захочешь в будущем что-то вякнуть — вспомни грузовую площадку. Вспомни, как ты сам в соплях и кровище себя дырявил. Как все похоронил — работу свою, принципы, девушку…

«Что-то я становлюсь пафосен, — подумал я, изучая свое осунувшееся лицо в зеркале. — Не с моей рожей такими мыслями увлекаться».

Я вышел из ванной, и мысли отрезало: Рей, завернутая в халат, сидела в кресле и читала. Будто и не было кухни. И комнаты потом тоже не было. И вообще — все прошло мимо Аянами. Я улыбнулся, ловя ее взгляд: «Да ничего подобного. Ничего подобного». Просто она такая. И, наверное, это здорово. И даже клёво.

«Она ни на секунду не закрыла глаза», — вспомнил я и сообразил, что все еще стою у ванной и пристально изучаю Рей. Коленку вон видно. И выше — тоже.

— Что-то не так?

Я помотал головой и улыбнулся. Воспоминания о ее теле оказались спасительными.

— Нет. Я люблю тебя, Рей.

Она помолчала, а потом — кивнула.

«И это тоже — клёво», — решил я и пошел душить себя галстуком. Надо же хоть чем-то эту улыбочку потереть с лица.

— А понятые где?

Полицейский приподнял брови:

— Прошу прощения?

Я в сердцах плюнул. Вечно забываю процедуру: у меня же сертификат дознавателя, понятые без надобности. Тот еще пережиток — эти понятые. Я открыл дверь и вошел в квартиру, а коп и «виндикаторы» замялись на пороге.

— Можете подождать снаружи, — распорядился я. Не слишком хочется, чтобы кто-то видел мое лицо: все же не каждый день обыскиваю квартиру бывшей. Которую сам же и упокоил. Я щелкнул выключателем, и небольшой холл залило светом — похоже, Майя платила за электричество наперед.

Дверь пшикнула замком, оставляя меня наедине с пустотой.

Итак. В сторону всякую хрень («Мы жили вместе» верзус «Она желала смерти Рей»), за дело. Хоть я и в упор не пойму, что Мисато-сан рассчитывает тут найти: квартиру шмонали пять раз, судя по пометкам на голографической печати — дознаватели прокуратуры, копы, снова прокуроры, опять же копы… Ого. Дознаватели Трибунала? Так-так.

Я прошелся вдоль стен холла, слегка касаясь их кончиками пальцев: обои дорогие, текстурные, почти антиквариат. Имитация шелкографии. На полу тут у нас метки — что-то здесь лежало, что понравилось копам. Или, как вариант, — не понравилось. Вещей немного, все как-то скупо и по-спартански. То ли я не помню Майю, то ли я ее по-настоящему не знал.

«Вообще, — рассуждал я, осматриваясь, — если бы я не знал капитана, то решил бы, что она просто решила потыкать меня в содеянное». Но, во-первых, мстить у нее нет резонов: благодаря мне полномочия Ми-тян скоро придется носить в мешке. Во-вторых, это не в ее духе. Скорее, просто думает, что я могу обратить внимание на какую-то деталь. Дескать, мне виднее, как Ибуки так изменилась и пошла по наклонной.

Я деловито осмотрелся, напылил на ладони «жидкие перчатки».

Но я, черт побери, по-прежнему не понимал, с чего начать: везде мне попадались полицейские метки, все тут было клеймено, опечатано, везде побывал нос ищеек, и это вселяло уныние. Я на пробу уселся за стол и включил лампу. Мягкий желтый свет — и загорелась еще и подсветка фотографий в рамках. Прикольно придумано.

Оказывается, у Майи была электрособака, понял я после изучения снимков. Странно, она же всегда хотела гладкошерстную. Или нет. Это я, кажется, хотел гладкошерстную. Я потер висок и осмотрел другие фото: какие-то люди. Частью знакомые, частью — нет. Странно. Вот это кто? Год же вроде еще тот, когда мы вместе были.

Блин. Не помню. Я затравленно заозирался: вокруг была квартира моей бывшей девушки, о которой я, оказывается, так мало знал. Мы съехались, пошли работать, трахались, копили деньги на мебель — и вот я в упор не могу понять, кто это рядом с нами на фотке. Вон, стервец, как Майю приобнял, а я о нем ничего не помню. Собака, опять же. В смысле, он тоже собака.

«Она любила соевый соус», — вспомнил я и пошел на кухню. Мать вашу, ну нельзя же так, облегченно подумал я, видя в холодильнике батарею бутылочек. Так и в собственных мозгах начинаешь сомневаться. Это я помню.

«Ты это помнишь потому, что ненавидишь соевый соус».

Я закрыл холодильник с премерзким чувством. Убить близкого человека — конечно, скверно. Но убить человека, который тебе был, в общем-то, по хрену, — и вовсе отвратительно. И самая загвоздка в том, что ты какое-то время считал этого человека близким. Целовал при всех, тащился домой с сумками разной-всякой вкуснятины, чтобы ее порадовать. А теперь вот так вот оказывается.

В зале я осматривался уже совсем по-другому — уже не полагаясь на свою память о Майе, и это будто заостряло внимание. К примеру, я сразу обратил внимание на пару ее картин, которые помнил: ничем не примечательные абстракции, приглушенный цвета — какая-то болезнь всей живописи последних лет пятидесяти. А вот новые были чем-то неуловимо похожи друг на друга — и не очень похожи на эти ранние. Что-то тут новенькое. Я уцепился за спасительную ассоциацию и принялся рассматривать последние картины. И еще: меня не отпускала дурацкая мысль, что я смотрю на что-то безобразно знакомое. Я чуть ли не в упор изучал их, сфотографировал для анализа, проверил спектральную картинку (а вдруг субоптическое зрение пошаливает?), а потом просто отошел чуть назад и прозрел, разглядев «кольца Синигами».

Со всех картин на меня смотрели глаза подыхающих Евангелионов — да, подправленные, да, творчески обработанные в грифеле и темпере. Но — это именно те самые кольца, и мне стало нехорошо. Что ж тебя повело так на этих Евах, Майя, что ты даже на полотна выплескивала их смерть? Я попятился, сел в кресло и уткнул нос в сплетенные пальцы: носу было холодно. Я бегал взглядом от одной картины — и натыкался на другую. За этими кусками холста была какая-то драма, о которой я не имел ни малейшего понятия.

«Хреново. Блин и блин, как это хреново».

Вокруг был пригашенный свет, большая пустоватая комната в кремовых тонах, разукрашенная метками, и херовы дознаватели умудрились пропустить главное — я был на все сто уверен, что это главное. Майя изменилась, где-то она вляпалась в такое, после чего — «Чистота», ад и огонь всем синтетикам и тем, кто их делает.

Вспомнилась Аска. «Не оно. Майя человек в ее медкартах нет закрытых и подозрительных данных. Дикие травмы не в счет — это кровавые мозоли нашего труда». Но, тем не менее, она где-то влезла в историю с синтетиками. Я вынул телефон и открыл досье — в первую очередь контракт-лист лейтенанта Майи Ибуки. Экспедиция на Мицрах — это еще при мне, не годится. Так. Статус — безработна, вольный найм. Потом — контракт с «Карихито», помощник начальника охраны. Потом — контракт с некой «М. дю Валли». Я пожевал губу: это уже явное прикрытие сотрудничества с «Чистотой», не пойдет.

Значит, или период вольного найма — около двух месяцев, — или «Карихито». Последним, кажется, яйца уже открутили месяц назад: они что-то отчисляли террористам. Могла она пойти туда просто за деньгами, а получить промывку мозга?

«Не могла».

Вывод прост: Майя уже тогда имела дела с «Чистотой». Вроде так. Я вспомнил незнакомого хмыря с фотографии. Вспомнил собаку. И потер телефоном висок: с такой моей памятью она могла хоть с академии присягнуть «жечь каленым железом».

«Ни хера. Картины. Вот где подсказка».

Я встал и принялся изучать даты — Майя их ставила с обратной стороны, почему-то в нижнем уголке справа. Вновь усевшись в кресло, я вернулся к записям: по всему выходит, что ни одной картины с «кольцами Синигами» до «Карихито». Значит — все же найм?

Два запроса — один в прокурорскую базу данных, другой — в отдел кадров академии. Не удивлюсь, если второй даст больше результатов: у нас там принято пристально следить за выпускниками. Порой даже в обход законов о коммерческой тайне. В ожидании ответа я откинулся на спинку и сложил ладони перед лицом.

Майя любила целовать меня в шею. Почему-то — именно шею, ниже уха. Хуже всего приходилось в постели: засос после не сходил месяцами. А еще она часами рассуждала об электроживотных. Наверное, когда еще жили нормальные живые собачки и песики, так говорили о них. Майя знала наизусть все показатели симуляционных контуров. Майя теплела взглядом при виде новой модели или даже слыша обещание выпустить новую модель… Интересно, сохранила ли она свою симпатию после… После появления этих картин?

А еще вспомнилось, как разлетелся ее шлем.

«При моей скорости она даже не успела удивиться».

Я нехотя отнял ладони от лица и поднял вибрирующий телефон, который грозил свалиться с подлокотника.

Нет данных — это от прокуратуры. Что ж, значит, ничего незаконного Майя не делала. Я открыл результат запроса в академию и припух.

«Данные стерты».

Это уже кое-что. Это, мать вашу, ужас как «кое-что».

— Алло? Капитан?

— Да, Икари. Что по Ибуки?

— Угадали. Ее биография неполная.

В трубке немного помолчали.

— Я закрыла линию от прослушки. Диктуй.

«Вы умничка, капитан».

— Надо пробить период ее вольного найма. Кто-то стер эти данные из архивов в академии.

— А чего тебя туда… А, ну да. Записала. Ты еще на квартире Ибуки?

Я оглянулся на картины.

— Да.

— Хорошо. Жди.

Так-так. Посмотрим, куда ты меня выведешь, Майя. Я с удовольствием возьму за жопу твоих подельников и с не меньшим удовольствием выкручу все нужное. Но… Я не знаю, почему ты к ним пошла, не знаю, как так вышло, но я хочу, чтобы именно ты помогла мне.

«Сначала пристрелим — потом будем трогательно думать о пристреленной. Молодец, Син-тян».

Это, без вариантов, удобно: считать, что я убивал совсем другого человека: дескать, Майя Ибуки, которую я знал (или не знал, гм), — это одно. Майя Ибуки, которая пришла с пушками на собрание евастроителей — другое. Удобно? Удобно, совесть нигде не жмет, но… Но, видит небо, я не знаю, почему «Чистота» прилепила на лоб человечеству ярлык ненависти к Евам. Если верить старым байкам, боги, как правило, своих тварей любили. Даже у людей причины ненависти всегда личные. Это неприязнь может быть общественная: типа, не знаю, но порицаю. Ненависть же… Аска ненавидит их за то, что грань между нею и ими слишком тонка. Я люблю Рей за то же самое, кстати. Или нет. Не за то. Да и не важно — вообще не важно.

Так вот. Майя не испытывала к синтетикам ничего. Вообще.

Значит, она изменилась, где-то сломалась, и это «где-то» вывело ее на «Чистоту».

— Алло?

— Это я. Значит так. Наниматель — «Майкродевайсес Миттхал».

Я нахмурился: что еще за хрень? Пакистанцы?

— Не напрягайся. Это «липа», нет такой конторы.

— Круто, а прокуратура ушами прохлопала. Что, серьезные люди?

— Очень. Это «дочка» «Ньюронетикс».

Вот это уже по-настоящему круто, прямо доказательство бытия бога: все объясняет, ничего не доказывая. Или там наоборот было?

— Если ты еще слушаешь, то Ибуки работала на «Пацаеве».

Хм. Там не так уж и много мощностей папиной фирмы. «Хотя — что это я? Это официально их там не много, а, как показывает практика, если очень захотеть, можно и в центре Токио-3 Ев делать».

— Ясно. В «молоко».

— Не совсем, Икари, — Кацураги, судя по звукам, сделала глубокую затяжку. — Все же Ибуки связана с «Ньюронетикс», я дам пинок парням из прокуратуры, пусть копают.

Да. Но меня не греет.

— Спасибо, капитан.

— Да ради бога, Икари. Не забудь подарок, — сказала Кацураги и повесила трубку.

А черт, еще и подарок. «Куплю что-нибудь пошлое», — решил я, вставая. Кондиционер подвывал, и в полной тишине это неплохо бередило нервы. Да и нечего мне тут больше делать.

Я шел к выходу, проникаясь всем этим — тем, что у меня никогда не было по-настоящему близкого человека, тем, что Майя изменилась, тем, что еще одна ниточка ушла в отцовское логово… И опять работа и личное в куче. Опять, опять, опять. В коридоре висели фотографии, и я притормозил: «О, а я и не обратил внимания».

В бытность моей девушкой она честно пыталась «соскочить» с рисования и недолго занималась фотографией. Куча обработанных фильтрами снимков электрособак захламляли жесткие диски, а парочку даже удалось продать рекламным агентствам. Я улыбнулся: моя любимая фотография висела рядом с дверью. Там просто приоткрытые двери лифта, сквозь дальнюю стену которого видно город. По прозрачной поверхности струится вечный дождь, огни призрачными пятнами ложатся на потеки, а слева — такое красное марево голографической панели. Фильтр еще какой-то там наложен строгий, не помню, как его…

Я осмотрелся, и вдруг обнаружил на одной из фотографий картину Майи, причем в явно незнакомом антураже, и даже вроде как не саму картину снимали. Хм, что это? Картина была из ранних, никаких тебе «колец», а вокруг вроде как кабинет — строгая мебель, все в темно-серых тонах, и ничего личного в кадре. Если бы не живая картина, я бы решил, наверное, что помещение отрендерили в трехмерном редакторе.

«Искусствовед хренов. Что же она снимала? И где это?»

Безобразно знакомый вариант серого намекал на «Ньюронетикс», но это, ясен день, паранойя. Слишком просто. На видном углу стола никаких бумаг. Вообще ничего нет. Серость, безликость, нейтральность, словно в никаком цвете линиями нарисовали комнату. И чем больше я смотрел сюда, тем больше проникался идеей, что это мрачный снимок. Майя таких не любила, а значит, он висит тут не просто так: это она напоминание себе оставила. Это заноза, пятно среди других фотографий, на которых был хотя бы намек на цвет, на яркость, оттенки…

Стоп.

Я всмотрелся в приоткрытую дверь кабинета и обнаружил за ней еще одну — в противоположной стене коридора. И вот на той двери была табличка — маленькая такая, скупая. Дрожащими пальцами я дернул на глаз пленку прицела. «Вот оно, сука, вот оно…» Непонятное чувство близкого приза щедро плеснуло в кровь каких-то своих растворов, и я не сразу смог рассмотреть увеличенное. Принтер был не супер — но зерно меленькое, а фотоаппарат у Майи был на зависть.

«Профессор Акаги Рицко. Директор базы».

Я оперся на стену и убрал прицел. Вот он — центр композиции снимка.

Вот он, тварь. И я готов сожрать патрон от P.D.K., если Акаги не возглавляла какую-то структуру «Ньюронетикс» на «Пацаеве». Я полез в карман и чуть не выронил телефон.

— Икари?

— Кэп, мне бы продлить дознавательские сертификаты.

— Хм. Что раскопал?

— Прослушку отключите. И запись разговора.

— Даже так? — голос Мисато-сан поплыл, потом в трубке что-то щелкнуло. — Говори.

— Майя работала на Акаги.

— Но должности в «Ньюронетикс» закрыты, как ты… А, ладно, потом. Сейчас получишь право допроса сотрудников уровня «хай-сек». Хватит?

— Не знаю, — честно сказал я. — Создатель Ев могла и не такие подписки давать.

— Ну, прости-прости, все, что выше — только по решению суда.

Я пощипал кончик носа. Была у меня слабая надежда, что Акаги снова разговорится, и сертификаты понадобятся лишь для доступа к ней, но… Будет обидно, если я профессора допрошу, получу шиш, а пока буду ждать решения суда, — ее упрячут на какую-нибудь базу «До-хрена-далеко-3» в системе «Дубхе». Или шлепнут — превентивно и по совокупности заслуг.

— Ладно. Шлите. Я в «Ньюронетикс».

— Хорошо.

— Капитан?

— Чего еще?

Я замялся, но вопрос слишком много значил. К тому же прослушка отключена, можно и прямо говорить.

— Почему вы решили раскручивать Майю?

Кацураги помолчала.

— Я думала, ты поймешь. «Чистота» не подходит Ибуки по психологическому профилю. Блэйд раннер среди фашистов — редкая штука. Я решила, что она столкнулась с какими-то секретами из среды еваделов.

Я вспомнил лицо Майи там — на приеме в «Ньюронетикс» — и озадаченно нахмурился. Мне ведь еще тогда стало понятно, в той горячке, что она уже не та Майя. И сейчас вот прямо себя убеждал, что думаю словно бы о разных людях. И я бы сам давно допёр, что Ибуки изменилась как личность. Если бы я хоть чуть-чуть лучше знал свою девушку.

Но, увы, соевого соуса не достаточно для такого вывода.

Я закрыл уши. Низкий звук лился сквозь ладони, сочился в уши, он ослеплял — в самом прямом смысле синестезии — он был похож на симфонию, которую мог бы сыграть бог. Впрочем, в некотором смысле, так и было.

Когда в глазах посветлело, я убрал руки и посмотрел на хозяйку кабинета.

— Не делайте так больше, — сказал я, ворочая пересохшим языком.

— Квалифицируете как покушение? — с нейтральным выражением спросила Акаги, выключая проигрыватель на компьютере. — А это ведь «модуляция жизни», акустическое выражение колебаний АТ-поля, когда оно создает Евангелиона. Из LCL — подобие человека.

Я при этих звуках сам превращался в LCL, но решил таких мыслей не озвучивать. Не хватало еще светски-научных прений — профессор и так ухитрилась общими фразами отнять у меня три минуты. Классический чокнутый ученый.

— Я здесь слегка с другой целью, профессор. У меня есть вопросы о «Пацаеве».

— А, — скучно сказала Акаги. — По поводу Ибуки?

Я, кажется, крякнул, и женщина кивнула.

— Понятно. Что хотите узнать?

— Суть вашей работы на «Пацаеве»? — наглым тоном спросил я.

— Исследование предсмертных состояний Евангелионов.

Два-ноль. Это уже чертовски неспортивно: Акаги в легкую все сдавала, и тем самым выбивала у меня одну карту за другой. Вот только мои полномочия — генератор козырей в рукаве, и это окрыляет.

— Вы знаете, почему Ибуки ушла в «Чистоту»?

— Предполагаю.

— Предположите вслух.

Акаги повозила пальцем по сенсорной панели и сняла очки. В кабинете было накурено, дышал я через раз, и вообще — все было на ее стороне, даже территория.

— Я знаю о Евангелионах почти все, Икари. Кроме двух вещей. Вы знаете, что находится в полутора световых годах от системы «Пацаева»?

Школьный вопрос, но опять в сторону.

— Знаю. Запретная звезда. Однако мы…

— Именно, — профессор подняла палец. — Помолчите.

«Ни хрена себе». Я успел почти по-детски обидеться, и Акаги немедленно этим воспользовалась:

— Вокруг этой звезды вращается Антитерра — планета, идентичная Земле.

— И вся ее поверхность покрыта LCL. Тератоннами LCL, — скучно закончил я. — Закрытая зона для полетов и все такое. Может, к делу?

— Разумеется, — сказала Акаги. — Я как раз о деле. Так вот. Никто не знает, откуда это вещество. Мы научились его синтезировать, когда поняли, что оно полезно, но почему именно гетеролитический разрыв…

— Профессор.

Мне было противно. Эта сука трепала мне нервы и, видимо, наслаждалась процессом. В моем распоряжении были законные полчаса, и она намеревалась извести их на научную чушь уровня школьной программы. Еще и от адвокатов отказалась. Юристы сидят под дверью и жаждут моей крови, и она их выпроводила, только чтобы оттрахать мне мозги. «„А“ с плюсом», профессор.

— Ну, как хотите. Я, как и говорила, не знаю двух вещей: природы первоисточника Евангелионов и загадки их конца. Потому и попросилась возглавить проект по изучению смерти синтетиков.

Я неожиданно увлекся: ну да, получается, одно дело заложить молекулярную бомбу, чтобы Ева подохла в сроки, а другое — понять, как именно умирает существо, которое с точки зрения белковой жизни — ересь и богомерзкая хрень. Которое даже не живет в общем смысле.

— И к нам нанялась Ибуки — сотрудником по контролю. Кстати, вы зря ее бросили. Милая девушка.

Я скрипнул зубами, но смолчал.

— У нас даже завязалось подобие отношений…

«Ох, бля».

— …А потом оказалось, что Майя — слишком любопытная. Она просмотрела на моем компьютере ту информацию, которую ей знать не полагалось, — Акаги надела очки и принялась изучать экран. В стекле линз отражались какие-то бегущие строки. — Мм… Так вот. Мне пришлось включить ее в программу экспериментов.

Это был офигенный тон — мне сразу же стало нехорошо.

— Какого рода?

— Мы изучали синтетиков в терминальной фазе — поведение, реакцию, состояние внутренних органов, ментограммы, — Акаги потянулась за сигаретой. — Взаимодействие с людьми…

— Что?!

— А что вас изумляет, Икари?

«Как бы так выразиться? Хотя бы то, что Ева в терминальной фазе неадекватна» — и снова я промолчал.

— Все участники экспериментов официально были казнены до прибытия на базу, — хладнокровно сообщила Акаги. — Кроме Майи Ибуки.

У меня все слегка плыло перед глазами. Люди, которые пытают нелюдей и смотрят, как те поведут себя с людьми. Нелюди, которым предлагают пообщаться с людьми. Люди, которые попадают к нелюдям. Я почему-то четко представил их всех. Представил — и пожалел об этом.

— Она оказалась сильной. Она часами смотрела им в глаза. Мы это так и назвали — «гляделки». И ни один Евангелион ее не тронул, пока мы их слегка не раззадорили.

Я вздрогнул и с трудом остановил руку на пути к пустой кобуре. А перед глазами стояли холсты Майи.

— Майе удалось сбежать. К сожалению, планета не была режимной, так что…

— И почему же вы ее не нашли? — спросил я, буквально проталкивая воздух сквозь перехваченное горло. — Она же открыто нанималась после бегства? Да, скрывалась, но…

— Мне неизвестна политика руководства, Икари.

Сука.

— Какую информацию узнала Ибуки?

— Не могу сказать.

— Это после всего-то, что вы мне тут наговорили? — я поднял брови. — Да вам лет пятнадцать светит уже!

— За что? — удивилась Акаги. — Якобы пострадавшая мертва, базы не существует, ничего нет. Я уж молчу, что «Чистоту», куда входила Ибуки, вот-вот объявят вне закона.

Я проглотил «базы не существует», изо всех сил гася холодную ярость.

— Икари, — позвала меня профессор. — Поменьше злобы. Занимайтесь своим делом, иначе мне придется улететь с Земли. Надолго. А это неудобно.

Вдох — и выдох. Вдох — и… Вот если бы еще зубы расцепить.

— И еще одно. С информацией о Майе вас выпустят отсюда, с тем, что я могу добавить, — нет.

— У меня высшие сертификаты допроса, за нами не могут следить.

Акаги сделала длинную затяжку и выдохнула в потолок.

— Вы слишком милый, Икари. Всего доброго.

Хотелось сказать что-то злое. Хотелось сказать, что я вернусь. Хотелось пристрелить суку без всяких разговоров — а еще она своим существованием словно бы оправдывала меня. Я лишь прекратил страдания Майи, которая не могла прогнать из разума треклятых «колец Синигами».

Я словно у психоаналитика отсидел, а потому вышел молча. Зато в ушах всласть звенело.

Закрыв дверь за собой, я посмотрел по сторонам. В креслах в маленьком холле расположились юристы «Ньюронетикс» — элегантные крысы в дорогущих костюмах, все того же серого оттенка, что и стены. Неподалеку окопалась моя гвардия — взвод «виндикаторов», и даже бронированным глыбам тут было неуютно. Я хотел было оторваться на вставших мне навстречу адвокатах, — их лиц я по-прежнему не воспринимал, — когда обнаружил в коридоре еще одно действующее лицо.

Гендо Икари спускался на этот этаж офиса по широкой лестнице.

Я понял, что разглядываю говнюка, а он — меня. Я так и не понял, кто победил в гребаных гляделках, но вряд ли мой отец вспотел от напряжения, когда отвел взгляд и просто прошел мимо.

Крупные капли стелились снаружи по стеклу машины. Снег так и не перерос в метель — мой ховеркар неспешно плыл в струях промозглого ливня. Музыку я выключил к чертям, но в голове упрямо крутился утренний мотивчик: мягкий, тоскливый. Я скосил глаза. На пассажирском сиденье лежал пакет с довоенным каталогом пивных сортов.

Я смотрел на эту подарочную упаковку и понимал, что грёбаный день надорвал меня.

Признание Аски. «Я теперь буду хуже к тебе относиться».

Признание Рей — и горячее тело в моих объятиях.

Квартира Майи — картины и фотографии. Судьба пешки.

Слова Акаги. «Вы слишком милый, Икари».

И теперь я просто ехал на день рождения начальницы. Где буду пить газировку и рассказывать. Рассказывать и пить газировку.

«В задницу газировку. Нажрусь», — решил я. Ну, переживет меня Аска. Я не обижусь.

Как-то мне плоховато думалось — говорилось хорошо, а думалось неважнецки. Оно, конечно, и не такое бывает, если уложить самую малость спиртного поверх лекарств, но все равно, странно это. Я погладил нагревшийся стакан пальцем и в который раз осмотрел окрестности: народ потихоньку расползался, и от меня отстали. Все, кому было интересно послушать об этом деньке, послушали, поздравили Мисато-сан, отоварились выпивкой, похихикали.

Я давно не был на таких мероприятиях, и ничего, видимо, не потерял: скука, натужное веселье и пойло — никакого праздника жизни и близко нет. А разгадка на поверхности: профессионалы не умеют фальшивить — тем более, те профессионалы, которым положено вроде как любить жизнь. Я поглаживал стакан, тонул все глубже в мягчайшем диване и в упор не понимал, чего не хватает этим именинам. Нет, понятно, что деловитость никуда не денешь: вон, новорожденная даже на мой подарок едва взглянула, сразу утащила на балкон допрашивать. Понятно, что все тут одиночки, что я сижу на сборище коллег, которые как бы не совсем коллеги. Сослуживцы ведь не бывают такими: я его рожу каждый день вижу, но ничего о нем не знаю. Или бывают? Я читал досье Макото, например, но что я могу сказать о человеке по имени Макото Хьюга? Правильный ответ: «Да на кой мне вообще сдался человек Макото Хьюга?» Логично сделать следующий шаг — к признанию, что такие посиделки даром никому не нужны. Хотя, что это я размечтался? Заведено ведь так. Традиции абсурдны и нагло прут против очевидностей, говорим же по-прежнему: «Она родилась», — хотя современные люди давно уже появляются на свет таким изощренным образом, что трупик эволюции подергивается в гробу.

Короче, все тут одиноки и несчастны, а я хочу спать. И вообще: где там еще выпивка?

— Икари, ну-ка, помоги.

Я поднял глаза. Капитан, наклонившись, двумя руками взялась за столешницу и вопросительно смотрела на меня. Была капитан в белой блузке, на ее шее по-прежнему болтался «именинный» крестик. И какое-то такое у нее лицо, что я враз отставил стакан и, проглотив шуточку, встал. Наверное, это лицо человека, у которого удался день рождения, но вот жизнь не удалась.

— Куда тащим?

— Сюда, к стене.

Я двигал стол, смотрел на помаргивающие цифровые фото-рамки, и соображал, что я тут остался последним гостем. Неудобно-то как.

— Это «ангел».

— А?

Мисато-сан смотрела на ту же фотографию, что и я. Женщина, ссутулившись, сложила руки под грудью и походила на саму себя, только с вытащенным стержнем. Глаз я ее сейчас не видел — и слава небу, полагаю. На фотографии был малый корвет, старый и потрепанный, да и самой фотографии — лет и лет. Огромная машина входила в ионосферу планеты, не отключив маршевых двигателей, и планета неожиданно подарила ей величие — огромные отраженные разряды бушевали вокруг корабля, расходясь прекрасными перистыми крыльями.

Убийственная красота.

— Через минуту «Дориан Грей» свалился на Аракаву.

Ах вот что это такое… Я никогда еще не видел этого фото — фото первого «ангела». Первого корабля, который принес на Землю взбунтовавшихся Ев. Синтетиков тогда и на Земле держали, но это был первый бунт, пришедший извне, — и пришел он во всем, мать его, великолепии. Среди беглецов не оказалось никого с навыками пилотирования, команду они, похоже, порешили, и крылатая звезда накрыла родной городок Мисато Кацураги.

Ну, это знали многие, если не все знакомые капитана. Как новорожденную Ми-тян увезли в Токио-3 оперировать легкие — в их сраном купольном городишке с такими патологиями не выживали. Как «Дориан Грей» испарил Аракаву в один момент. Словом, как тридцать девять лет назад Кацураги стала «счастливицей». Я даже видел тот старый сюжет, где под печальную музыку взахлеб рассказывали о малышке, покинувшей обреченный город за полчаса до катастрофы. На везение там намекали. На счастливую звезду и парад планет, на провидение долбаное.

И мне тогда еще подумалось: да вертел я такое счастье.

«Печальный у вас праздник, Мисато-сан».

— Это, кэп. Пойду я, а?

Кацураги пятерней убрала челку с глаз, портя офигенно дорогую прическу, и взглянула на меня:

— Ага. Давай на балконе по кофейку еще — и пойдешь.

Я кивнул, и мы разошлись: хозяйка на кухню, я на балкон. По пути под ноги лез всякий праздничный хлам, хорошо хоть пьяных тел не наблюдалось. На балконе были кованые перила, был город, был мелкий реденький снег. Мисато Кацураги — она из тех, кто не любит себя обманывать. А могла бы панораму на довоенные пейзажи настроить. Или на райскую колонию какую-нибудь.

Наверное, будь у меня деньги и желание забабахать себе что-то подобное, я бы тоже поставил внешние камеры и смотрел на заливаемый ливнями Токио-3.

— Держи.

Я принял горячую чашку и снова отвернулся к голограмме. Невежливо, наверное.

У капитана когда-то жил пингвин. Самый обычный электропингвин. И она его сдала, как только тот исчерпал ресурс, а нового заводить не стала. Вот так вот. Я никогда не задумывался над такими вещами, я просто их знал, как и другие факты ее биографии: каждый будущий блэйд раннер обязан много знать о нашей богине. «Богиня». Вот она стоит рядом, сунув нос в ароматный кофейный пар, и студент академии Синдзи Икари, конечно, кончил бы от одной мысли об этой сцене. А ей ведь уже без года сорок, подумал я, изучая точеный профиль, и отравой вплывало в голову понимание: ни хрена я о ней на самом-то деле не знаю.

То есть, вообще ни хрена. Только что ведь понял, что даже тот ее пингвин имеет какое-то значение, что это не фетиш, не строчка в досье. Это какая-то черточка характера, какой-то знак, который надо истолковать. Истолковать — и придвинуться чуть ближе. И еще чуть ближе. И еще.

— А ты странный, Синдзи.

Я вздрогнул, выныривая из дурманящего пара. Капитан смотрела на меня, и на ее лицо, на матово блестящие вороные волосы ложился свет габаритных огней. Сумасшедше красивая женщина, понял я запоздало.

— Не лезешь приставать, не лезешь с шуточками. Молчишь, думаешь. Спишь, что ли?

Если бы. Хотя спать-то хочется.

— Ага, кэп. Что-то вроде.

— Это видно. А что еще?

Какой хороший вопрос. С чего бы это меня так развезло? Конечно, у меня имелся точный ответ, но озвучивать его при капитане категорически не стоило. Да, сегодня у меня была Аска, была Майя, была профессор Акаги. Была тысяча поводов сейчас тупить. Но я, блин, думал о том, почему мы с вами, капитан, так одиноки. И у этого моего настроения была одна голубоволосая причина.

Которая подтачивает мое одиночество. Которую я очень хочу увидеть.

— Эх ты. Ладно, иди спать.

Я неожиданно для себя улыбнулся: в голосе начальницы скользнуло разочарование и даже легкое любопытство. А она ведь всерьез на ответ рассчитывала, понял я.

Уже стоя в дверях, я почувствовал, как меня кто-то дернул за язык.

— Скажите, Мисато-сан, вы ведь совсем одна?

Кацураги замерла лицом на какое-то мгновение, а потом оперлась плечом на стенку и улыбнулась:

— Клеишь начальницу, паршивец?

Я только улыбнулся: почему-то отвечать показалось неправильным.

— Да, Синдзи.

Вот так вот. Просто и без всякого бытового надрыва: «Да, Синдзи». И пингвина она своего сдала…

— Почему?

Кацураги протянула руку и движением взлохматила мне чуб. Я обомлел от этой неожиданно естественной ласки.

— Просто больше никого не жду, Синдзи. Спокойной ночи.

За дверью меня ждал «виндикатор», пролетом ниже пасся еще один. Тоскливо это все: она там осталась одна, завтра у нее работа, еще один год впереди и куча незнакомых людей вокруг. Даже ее странный подчиненный — и тот дома синтетика прячет.

Щит АТ-поля над парковкой почему-то отключили, и пушистый снег ровно ложился на посадочный балкон. Пахло тут соответственно: от острого кислотного запаха отчаянно зачесалось в носу. Я натянул маску и поднял ворот плаща.

— Как там праздник?

С трудом удержавшись от прыжка в сторону, я повернул звенящую шею: в горле бился перепуганный пульс. «Что-то нервы ни к черту…»

— Добрый вечер, Кадзи-сан.

Скешник стоял у дверей подъезда, опираясь спиной на стенку, и даже сквозь маску проступала эта его улыбочка. Был он расслаблен, небрежен и затянут в наглухо застегнутый плащ — мятый плащ, само собой. Мы пожали руки, и раздражение улетучилось: явно ведь хороший человек, и пришел он к капитану.

— И как там Мисато?

— Она там совсем одна. И ей одиноко, — брякнул я и прикусил язык.

— О, даже так? — брови Кадзи поползли вверх. — И ты что, что-то в этом понимаешь?

Ощущение, что передо мной стоит хороший человек, испарилось, как и не было. Дать бы тебе по рылу, паразит. Тоже мне еще, взрослый дядя выискался. «Понятия не имею, что там у вас двоих в прошлом, но не хер со мной так разговаривать. Ты сам-то много понимаешь».

Редзи Кадзи изучающе смотрел на меня, ожидая какого-то ответа, за моей спиной сопели фильтрами «виндикаторы», а еще группка спецназовцев торчала около машины. Был какой-то долбаный второй смысл в этом обмене репликами, но черт меня побери, если я знаю, какой именно. Ревность? Зависть? Мы сейчас делим капитана? Да что, мать вашу, происходит?!

— Гм. Будем считать, что ты понимаешь, — вдруг сказал Кадзи и совсем уже повернулся, чтобы войти в подъезд.

— Она сказала, что уже никого не ждет, — злым тоном сообщил я ему в спину.

И господин тактик дернулся, словно я ткнул его между лопаток.

— Так и сказала?

— Да.

— Понятно. Ну, я, собственно, и есть никто.

Кадзи исчез за дверью подъезда, а я оглянулся. Неподвижные силуэты «виндикаторов» медленно притрушивало густым отравленным снегом.

Потолок, располосованный тенями жалюзи, тягуче пульсирующий свет за окном. Тошнотворное желание рвануть в сон и отчаянная, глупая, безнадежная работа мозгов. Я до смерти хочу заснуть — и не могу. Хоть овец считай.

— Почему ты не спишь?

Я повернул голову. Рей лежала на боку, я не видел ее лица, но знал, что Ева уже какое-то время на меня смотрит: от ее взгляда у меня словно горела щека. И это было единственное приятное ощущение во всем теле.

— Не знаю.

Она не стала продолжать разговор, но мне почему-то показалось, что Аянами хотелось что-то сказать. Или спросить. Эти синтетики без функционала такие… Такие… Я повернулся к ней и положил ладонь на теплую щеку:

— Рей, я ненавижу людей. Мы превратили себя черти во что. Сначала закон о тайне личности, потом право на немедицинское протезирование. Потом гребаное искусственное вынашивание. Потом…

Я задохнулся. Мать-природа, успешно нами убитая, похоже, здорово пошутила на прощание: мол, нет меня больше, детки, резвитесь, как хотите. Хоть вешайтесь. И мы рады стараться. Какого хера мы до сих пор используем слово «недоносок» как ругательство? Я, черт возьми, вижу кучу недоносков каждый день, и сам таковым являюсь.

И ведь что характерно: до сих пор есть организации феминисток, а движения за замедление прогресса сошли на нет. Всем нравятся сильные мышцы, хрупкие, но быстрые мозги, упругие буфера. Родился не специалом? Заработал? Или родители богатые? Поздравления, ты сорвал джек-пот из вытяжек и имплантатов. И добро пожаловать в зарю нового человечества. Осталось вот понять: утренняя она — эта самая заря — или вечерняя.

И финальным аккордом: мы все дальше друг от друга. Все жиже чужая логика, все менее интересны поступки окружающих — так, пожать плечами. Я вот до сих пор не в курсе, кто именно изо дня в день ругается в соседней квартире.

— …Мне нравится, когда первой новостью вечером показывают жестокое убийство. Наверное, кто-то там понимает, что нас надо тормошить.

Я замолчал. Рей слушала, просто слушала. Она не полезла с поцелуями, не вставила ни слова в этот прорыв дерьма — всего лишь положила свою руку поверх моей.

Звонок был тягучим, медленным и липким. Я сел в кровати и продрал глаза: воет входящий сигнал видеофона, а будильник подаст голос через пару минут, а Рей уже сидит на диване — так, чтобы не попасть на камеру. Набросив халат, я подтащил свою тяжелую голову к столу.

— Да.

— Доброе утро, Икари.

На экране была какая-то сочащаяся влагой стена, была лампа где-то повыше, и был Каору Нагиса.

— Правильно, сразу к делу, — сказал синтетик.

Я пытался расцепить зубы — и получалось это скверно. Ой как скверно.

— Включи новости, Икари.

Что ему сказать? Что этой твари сказать? Я потянулся за пультом, и телевизионная панель засияла, а потом из ее глубин вынырнула картинка.

— …адвокат. Уже можно сделать вывод, что процесс пройдет куда сложнее, чем ожидалось, — сообщил голос за кадром.

Там крупным планом показывали ступенчатую пирамиду, скупо осыпанную минимумом огней. То есть, Трибунал там показывали, если говорить прямо. Потом сюжет свернули, и я прищурился, когда яркость резанула глаза: студия была куда насыщеннее.

— Как мы уже сообщали, основной свидетель обвинения — старший лейтенант управления блэйд раннеров Икари Синдзи. Как пообещал представитель интересов «Чистоты», именно показания Икари-сана будут отправной точкой защиты, что же касается остальных инцидентов…

Я приходил в себя после появления Каору, я не понимал, что за хрень творится на экране, но одно стало ясно: мудаки получили какой-то козырь и даже обзавелись адвокатом. И будут копать под меня. А еще стало ясно, что я могу расцепить зубы.

— Послушай, ты…

— Не отвлекайся, Икари, — Каору указал пальцем якобы на телеэкран.

— В продолжение новости, — серьезно сказала ведущая. — Как сообщили представители в муниципальной полиции, за защитой закона обратился гражданин Токио-3 Айда Кенске. По информации нашего источника, у него есть некие данные, имеющие важность для Трибунала.

«Не понял».

Кенске? Барахольщик Кенске? «Имеющие важность»?

— Ты все понял, Икари?

Я молчал. Да, я примерно уже начал понимать, что происходит. Примерно и постепенно — потому что сразу нырять в ледяную воду я не хотел. Я и так весь в испарине.

— Твой ход, блэйд раннер.

Экран — чертов таймер в этой игре — погас. А я сказал только два слова — «послушай» и «ты». «Это ужас. Это… Надо думать. Нагиса подсунул какую-то информацию Кенске и связался с фашистами. Стоп. Синтетик связался с „Чистотой“?»

Я застонал и вцепился пальцами в виски. Утро было охрененным — а еще понятно ведь уже, что за информация пошла гулять по рукам. Я поднял голову и повернулся: Рей так и сидела на диване, обхватив колени руками, и ее белая кожа почти сияла в утреннем сумраке.

Этот мудак снимал все, по любому снимал. Она умирала, защищая меня — а он все снимал, и теперь я по уши в этом, и даже плевать на меня: это все означает, что Аянами конец. Я вслушался в эту мысль, и понял, что не могу больше думать. Не просто не хочу — не могу. Судорога мозга.

И почти на автомате я принял еще один входящий.

— Что скажешь?

Кацураги выглядела встрепанной и ужас как недовольной, так что я подобрался.

— Вы о новостях?

— Нет, мать твою, о погоде! — прикрикнула капитан. — Объяснись, какого дьявола меня тормошат в полпятого с требованием комментариев по моему сотруднику?!

Мисато-сан параллельно запихивала какие-то предметы в портфель, и вообще — явно собиралась на работу. Очень нервно собиралась. Я отстраненно фиксировал детали, мозги привычно ушли в нокдаун, что там работало и чем я там думал, — не знаю. «О, кстати».

— Я не знаю, капитан.

— Не знаешь?

Молчанка. Гляделки. И я выдержу. Я точно выдержу, потому что мне нужно время, хотя бы немного времени. Если я прямо сейчас проиграю поддержку капитана, мне конец. Мне сраный конец.

— Предположим.

Кацураги вернулась к запихиванию какого-то прибора в карман, а я облизнул изнутри губы. Маленькая победа — маленький укол чего-то целебного прямиком в мозг.

— Скажите, кэп… Вы знаете, почему в этом участвует именно Айда Кенске?

Бинго. Капитан даже не замедлила движений рук, ни одна черточка не изменилась в ее лице, но после вчерашнего, наверное, я узнал свою начальницу лучше, чем за все прошлые годы.

— Понятия не имею.

— Вы уверены?

«Это я что? В атаку пошел?»

— Слушай, ты!.. — прищурившись, начала Кацураги.

— Он мой наблюдатель?

Кацураги внимательно посмотрела на меня, а потом твердо сказала: «Нет», — и отключилась. Иногда бывает так, что «нет» означает «может быть», а еще реже «нет» звучит как «да». И черт меня побери, если это не был тот самый редкий случай.

Я сунул нос в сложенные ладони — вроде, так когда-то молились — и представил теперь полную картину, целое поле боя. Мои флаги в этой битве уже все полегли. Все — то есть, совсем все.

— Кто такой наблюдатель?

Рей села на стол передо мной, а я смотрел на нее поверх своих пальцев, и мне было плохо.

— Это контролер, соглядатай. Человек, который ведет досье на блэйд раннера. Мы не имеем права знать, кто это. Как правило, это кто-то из знакомых, соседей… Или из информаторов.

«У Рей острые коленки. И ребер проступает многовато, наверное. Почему ее создали такой худенькой?» Я оборвал себя: очень уж это все напоминает прощание. Очень.

— Вас нужно контролировать?

— Мы дорогие игрушки, Рей. Всегда нужен взгляд со стороны, нужен кто-то, кто вне управления будет собирать все, анализировать…

Я начинаю болтать, и это плохо. Это офигенно плохо.

Кенске ведь палился, безбожно палился, а я даже думать не стал обо всех этих его причитаниях. Он поначалу все приставал, мол, как оно — быть блэйд раннером? «А что чувствуешь, когда идешь на Еву?» Айда всегда азартно торговался, небрежно говорил: «Ты зашибаешь деньги». А я не видел разницы между просто интересом к моей работе и болезненным интересом.

Я опустил голову на колени Аянами. Колени были прохладными, а мои щеки, оказывается, горели огнем. Наверное, вникни я в его слова, поройся в базе данных, я бы легко обнаружил, что он раз сорок подавал документы в академию. Что у него, например, критические беды со здоровьем, что-нибудь на грани со специалом.

Я мог давно вычислить и взять на крючок своего наблюдателя — ловко, изящно, красиво. Так, чтобы он даже не пикнул, не вздумал передать кому-то свою должность. И позвони мне сегодня Нагиса, я бы просто набрал гребаного очкарика, и тот сам принес бы мне все материалы.

Если бы, ах, если бы. «Если б я был рыцарь в панцире прекрасном…»

Меня загнали — мат в два хода. Не могу спрятать Рей: наблюдатель знает обо всех моих маршрутах и тайниках. Не могу уехать с ней — это гарантируют «виндикаторы». Не могу почти ничего, кроме простого и красивого хода в ответ: вычислить Кенске, активировать «берсерк» и надеяться, что Аянами Рей найдет способ выжить.

Хотя бы она.

— Каковы твои шансы на Трибунале?

Я поднял взгляд: Рей смотрела на меня сверху вниз, и я вдруг понял, что пока я рожал драму с соплями, Ева думала о том, как спасти меня. Нет, скорее даже — как спасти нас. Хотя и напрасно это все.

— Никаких. Любое доказательство можно соорудить — хоть монтажом, хоть нанотехникой. Это ясно. Но если наблюдатель даст правдоподобное видео, а я упрусь, «Чистота» затребует МТ.

«А я не йог, чтобы спрятать свою любовь от мнемотрассирования».

Но я уже снова думал: Аянами отправила меня на второй заход. Всегда ведь успею неизящно покончить с собой в огне «берсерка».

«Ну-ка соберись. Хватит уже давать поблажку мозгам в таких ситуациях. Ключевых проблем две: заставить наблюдателя замолчать и вывести Рей из квартиры».

Да, Нагиса может потом отправить запись еще кому-то. Но «Чистота» потеряет время и лишится важного голоса, и уж тогда их требования вывернуть мне память будут выглядеть потешно. Да, это будет пат, но пат процессуальный, который по факту играет на меня: тайна личности — это тайна личности, и не фашистам требовать ее нарушения. Наблюдатель же знает обо мне все и может подать эту запись в системе, в рамках гребаного психологического профиля. Это, кстати, объясняет, почему пакет ушел не Кацураги, например.

«А кстати, почему ты уверен, что запись до сих пор только у Кенске?»

Не уверен, понял я. Совсем не уверен. Но если предположить, что она есть еще у кого-то, тогда все зря, и можно плевать на Трибунал, и вообще на все. И опять же: ну какой пат? О чем ты, брат? Ну, замолчит Айда, ну, исчезнет свидетель, и как на это все посмотрит Трибунал? Надо просто бежать. «Да, это он, — понял я. — Самый очевидный ответ. Просто убежать».

Спецназ… У меня есть «пенфилд», у «пенфилда» — силовой режим, сносящий даже лучшие звуковые фильтры. Тех, кто не отрубится, — добьет Рей, потому что я буду в ауте, пусть и не таком тяжелом, как у «виндикаторов». Дальше… Дальше — космопорт. Мои сертификаты уже засвечены, полагаю. Значит, рейсовым на Луну — там только билет нужен, и камер в том терминале меньше.

«А я так и не изучил карты фронтира».

— Рей, одевайся и слушай меня…

Она легко скользнула со стола и пошла к шкафу, а я бубнил, глядя ей в спину, бубнил и одевался сам. Мне было противно: я убегал. Да, убегал со своей невозможной Рей. Убегал в безденежье, в никуда, с мизерными шансами добраться до межсистемного транспорта. Все, что у меня сейчас есть, — это девушка, натягивающая мои брюки, подогнанные по ней.

Хотя мне, наверное, и это много. Но почему мне так противно убегать? Нагиса? Отец? Мифический сговор? Забей. Просто забей. P.D.K. и карточку «черного» счета в карман, три капсулы «регеногеля» — туда же, прицельный модуль — на ухо. Я остановился в дверях: Аянами застегивала куртку, а я к чему-то вспомнил, что забыл носовой платок.

— Рей, если что, — у третьей колонны терминала 2-К.

Глупо ведь спрашивать: «Ты все помнишь?» Аянами кивнула, а когда я придумал очередной повод задержаться еще на секунду, она просто замерла. Словно пыталась сказать что-то, чего говорить не стоило. А потом отвернулась к зеркалу и пальцем нарисовала смайлик.

Я улыбнулся, разблокировал замок, и Рей припала к стенке у входа.

— Тихо, — прошептал я ближайшему спецназовцу. — Попытка вторжения. Окно.

Убирая на край восприятия гул крови, я понимал, что все правильно: «виндикаторы», обменявшись жестами, подтянулись к дверям, Охата остался на пролет выше, еще один — ниже. Нижнего «пенфилд» достанет, а вот Койти-сан…

Извини, приятель.

Вопль генератора врезал мне под коленки, из глаз хлынули слезы, но я успел увидеть, как, словно взлетая над оседающими «виндикаторами», мимо меня метнулась тень.

А потом меня подняли.

Я потряс головой и попытался удержаться на ногах: между ушами непрерывно взрывалось, по шее с обеих сторон текло что-то теплое.

Слух? Вроде есть. Частями.

Рей взяла меня за руку, и мы побежали.

Пролет, еще один. Еще минус несколько секунд до того, как прибудет подкрепление, и каждый чертов шаг отдается громом в черепе. Никогда не думал, что буду вот так выезжать отсюда: не замечая дверей, не считая ступеней. Да я и сейчас-то толком не думаю. Вообще.

Последний пролет в заплеванное парадное мы проскочили в два прыжка, а потом я запнулся — и дальше была боль. Меня несло кубарем по полу, вспыхивала боль в костях, а от рези в голове я почти ничего не видел, и когда к горлу подкатился клубок тошноты, меня вздернули по стенке.

В глазах плыли красивые пятна, а передо мной стояла Аска — почему-то намного ниже. А ее рука надежно сжимала мне горло. А еще под ногами вроде не чувствовалось пола.

— Р-рей, — прохрипел я, и сквозь прицельные очки увидел, как рыжая покосилась влево. Аянами стояла у приоткрытых дверей наружу, и я не видел ее лица — снова. Зато видел, что на посадочную площадку падал снег, и там стояли неразличимые с такого расстояния люди в до слез знакомых длинных плащах.

В мою щеку уперлось что-то, — видимо, ствол.

Я сипел передавленным горлом, пытался выдавить из груди остатки воздуха, выжать крик, пытался достучаться до дрожащих искр «берсерка», я пытался…

Рей кивнула и вышла, дверь за ней захлопнулась.

Я закрыл глаза, и первый же приглушенный выстрел вышиб из меня остатки сознания.

— Очухивайся уже.

Я сидел на полу и изучал окровавленную руку. Наверное, это из уха натекло. Вроде, других дырок во мне нет. Странно, но мы до сих пор в парадном. Аска опирается на перила, вокруг тихо, в ушах — тепло и звон.

— Странный синтетик. Стоит навести на тебя пушку — и она ведет себя совсем по-человечески.

Я поднял глаза. Аска стояла под лампой, опустив ZRK вдоль бедра. Кисть другой руки она разминала, держа ее перед лицом. Словно стирала память о моей шее.

«Почему никого больше нет? Это же не ее голос».

Это сон?

— Ты будешь говорить или как?

Не сон. Это Кацураги.

— Говорить что? — собственный голос звучал как-то… Интересно. — Задайте вопрос.

Капитан вышла откуда-то из темноты и присела напротив:

— Что она такое? Где ты подхватил эту заразу?

Я попытался сесть ровнее, но ничего не получилось: внутри все словно растолкли и перемешали. Как тряпка. В голове кисель, и дико болит разорванное сердце. Интересно, где во мне нормальная плоть? Не тряпка, не кисель, не каша, не отрепье?

— Не вздумай отключаться.

— Не собираюсь.

Кацураги помолчала.

— Хорошо. Оклемаешься — спрошу еще раз. Пока что запомни вот что: ты жив потому, что ты свидетель. И вообще — символ этой всей кампании.

Сама она не так давно говорила, что я там почти не нужен. Но теперь все другое: если меня слить, то блэйд раннерам не светит право экстерминации. Такое обосранное управление не нужно никому.

— Аянами пыталась напасть на тебя сегодня, отобрала «пенфилд»…

Она что-то бубнила, какую-то легенду, а я приходил в себя. И чем лучше мне становилось, чем резвее запускались мозги, тем отчетливее я понимал, что колючая боль в груди ничего общего с травмами не имеет.

Я только что потерял все, и даже больше, чем все.

Я потерял Рей.

— Ты слушаешь, Икари?

Кацураги схватила меня за подбородок и вздернула так, что хрустнула шея.

Боль, и сквозь ее полыхающую рябь:

— Твой шанс не попасть в лагеря — это вести себя как надо. Когда все закончится, отправлю на пенсию. И сделай мне одолжение, не заставляй ковыряться в твоей памяти!

У нее в кармане забился мобильник, и Кацураги, поднявшись, ушла — снова в темноту.

Осталась Аска, остался я.

— Вставай, идем.

— Куда?

Сорью подошла, ухватила меня за шкирку и вздернула на ноги.

— Запись пришла всем и сразу, — сообщила она мертвым голосом, забрасывая мою руку себе через плечо. — Но проблема в том, что она еще и у Кенске. С этим надо что-то сделать, но Кацураги решила сначала…

Все не то. Мы шли вверх — то есть, назад. Аска говорила пусто, ни о чем, просто, чтобы тишина блока не обвалилась всем весом. Чтобы не слушать мое молчание — или то, что я мог бы сказать.

— Аска.

Я оттолкнулся от нее и сел в пролете на пол. Немилосердно чесались глаза, а ком в груди все рос, и рос, и рос, наматывая легкие, мешая дышать.

— Я сказала… — начала было Аска, но угроза была кислой. Никакой.

— Как ты поняла, что она скорее умрет, чем позволит умереть мне?

Рыжая постояла надо мной, пряча лицо в тени, а потом села напротив, облокачиваясь на перила. Посидела, выключила очки и убрала их на макушку. Я видел это все как сквозь дымку, и я, увы, знал, что это за дрожащая прозрачная пелена.

— Я видела.

— Видела?

— Да, fick deine Mutter! — взорвалась рыжая. — Видела! Я могла изжарить этого уебка Нагису! А вместо этого, как дура, смотрела на акробатику этой бледной суки!..

Меня зовут Синдзи Икари. Мне двадцать семь лет.

Я торчу перед зеркалом, завязываю галстук, и больше всего на свете мне хочется лечь и подохнуть. Не приходя в сознание, желательно. Не могу сказать, что мне в данный момент плохо — мне пока что никак. Но самое ужасное в этом во всем — то, что люди не меняются. Предсмертный опыт, ужасная потеря, весь мир отвернулся, ты всех предал. Ты не можешь быть прежним. Да? Неужели?

Как всегда я заливаю по утрам кашу молоком. Как обычно чищу почтовый ящик от килотонн спама, краем глаза смотрю новости. Хожу на работу. То есть, нет, я хожу в Трибунал, но — как на работу. Там я перекладываю с места на место бумажки и делаю вид, что что-то запоминаю, иногда приходится что-то подписывать, иногда — много разговаривать. Пожалуй, последнее — самое противное, потому что это самое гребаное последнее вызывает во мне ту самую единственную перемену, которую я замечаю.

Затянув узел галстука, я сунул руку под пиджак. Там была ткань, тепло тела, ровные удары сердца, а глубже, где-то за ребрами — проклятый ком. Игольчатый и страшный. Сейчас он подремывал, почти неощутимый, словно бы и нет его, но я-то знаю, хватило мне этих четырех последних дней.

Или пяти.

Не помню. Наверное, все же пять дней прошло. Размышляя о превратностях времени, я потянул с вешалки плащ, и в носу закрутило от въевшегося запаха кислоты, так что очнулся я уже на парковке. Тут меня ждали. Эти парни из службы охраны свидетелей так и не поверили в капитанскую версию событий, но все равно все по-честному: продолжают охранять и блюсти. Хотя даже один только вид тяжелой брони «виндикаторов» намекает, что когда процесс закончится, меня найдут. И с пристрастием выяснят, как так хитро искалечило их командира.

Впрочем, а не все ли равно.

Я вел машину сквозь занавесь ледяного дождя и старался делать это как можно ровнее. Очень хорошие мысли лезли в голову: и что раньше «виндикаторов» меня шлепнут свои же — чтобы спьяну не наболтал, и что процесс этот почитай что выигран, и что козел сзади не в меру нагло сигналит. Все было чудно.

Достав из бардачка фляжку, я сделал хороший глоток и вытер губы. Мерзость, но — надо.

Как там Кацураги выразилась? «Когда ты трезвый, ведешь себя как кукла. Так что пей».

Ну, раз Трибунал не возражает, а и впрямь такой весь ушибленный… Штрафы за вождение в нетрезвом виде — равно как и все другие — с меня исправно списывало управление. Потому что оно тоже не изменилось — или же очень хитро делало вид, что не изменилось. По крайней мере, бюрократия работала, как и раньше, и я по-прежнему числился следователем по делу со статусом «браво». Свидетель, следователь. Предатель.

По-моему, всем на самом деле по фигу. Правда, до определенных границ.

Не отрывая левую руку от штурвала, я поболтал флягу. Вчера попробовал нажраться в стельку, чтобы провалить заседание — просто так, чтобы хоть что-то пошло не по плану. Бесполезно. Два укола, тридцать минут в обнимку с унитазом, и я ввалился в зал. Мешать ходу мироздания мне больше не хотелось: саднило в горле после натужной рвоты, а сердце завывало, приходя в себя от ударной дозы чистящих препаратов. А еще, заблевывая чертов туалет, я так взмок, что даже простыл.

Короче, «вчера» удалось. Но сегодня свеженаполненную фляжку мне все равно положили в бардачок. Видимо, экспресс-медицина таки всесильна. Передо мной сыпался и сыпался с небес дождь, с заднего сиденья меня высверливали взглядом два мудака в тяжелой броне, вселенная сжалась до размеров гудящего салона, и я теперь твердо был уверен, что мир везде такой. Что везде всем по фигу — и даже эти орлы меня будут искать по зову долга, а не потому, что им жаль выбывшего из строя Охату.

Весь мир такой, и мне теперь даже вернуться некуда.

«Эта мысль была зря», — подумал я, потому что в груди включился мой личный блендер. Легкие с сердцем, фарш. Время приготовления — до чертиков. До вечера бы дотянуть, подумал я, впиваясь в штурвал. Вечером у меня будет скрипка. Я не изменился, неа, просто в моем каждодневном ритуале пустоты появился еще один обряд: выматывание себе нервов.

Опустив ховеркар на почти уже родную стоянку, я натянул маску. Кажется, сегодня будет говорильня, и что-то вроде даже рассказывали, что на этом заседании все может и кончиться. Я прислушался к себе: ощущения ничем не напоминали последний день жизни.

Впрочем, ничего удивительного. Шипастый шар в груди все набирал обороты, и я шагнул в ливень.

Я представлял себе яркую колонию — такую яркую, что аж хотелось зажмуриться. Чтобы ни единого оттенка серого там не было, чтобы даже тени — зеленые, розовые, в крапинку — какие угодно, но не серые. Мир с чистой водой, мир, откуда нельзя уезжать. Я смотрел на буйство красок, на то, как у горизонта облака сходятся с горами, как садится солнце.

Я представлял себе, что мы успели.

А еще меня обнимали.

А еще я сам себе не верил.

— …очень удачная катастрофа, вы не находите, Кацураги-сан?

— Уважаемые судьи, это было косвенное обвинение. Я протестую.

Зал был очень знакомым, высоким и светлым. Трибунал, святая святых. Меня самого пока не усадили в свидетельское кресло, его занимала капитан. Я оглянулся, пытаясь понять, что именно сейчас происходит. Как видно, опрашивают Кацураги. Видимо, очередь адвокатов. На местах вокруг моего было пустовато — ну да, ну да. Брезгуют коллеги, хоть и стараются держать марку. Одна только Аска сидит через одно кресло, но и ей, похоже, неуютно.

Президиум шушукается, решает, как поступить с неудобным каким-то там вопросом. Защита «Чистоты» работает и роет, вот вчера они здорово закрутили, да… Или стоп. Нет, два дня назад это было.

Я вздохнул, бегло изучив руины своей памяти, и продолжил осмотр зала.

Кацураги пыхтит: то ли изображает негодование, то ли ее и в самом деле зацепило.

— Господа судьи, я напоминаю, что гибель Айды Кенске в позавчерашнем взрыве…

«О, он погиб?»

Я осмотрелся еще раз, скользя взглядом по лицам блэйд раннеров. Вряд ли это сделал кто-то из наших — скорее, корпорации опять прикрыли задницу Ми-тян. А может, и наши все-таки. Хотя я бы поставил на корпорации. Впрочем, что это я? Ставки ставками, а верного суку-информатора помянуть надо бы. Не отрывая взгляд от президиума, я потянул из кармана флягу. Что, оглядывается кто-то? Плевать.

Я же поминаю.

Суд вокруг шел своим чередом. Наверное, я сегодня гвоздь программы, в смысле — гвоздь в крышку гроба. Сначала — гроба «Чистоты», потом и своего собственного. Я задумался, с интересом обсасывая мысль: не будь мне все равно, я должен был бы затягивать процесс. Например, читать там документы неделями, давать противоречивые показания, придумывать проколы, чтобы защита тоже тянула время. Глядишь — выторговал бы себе жизнь. А что? Оживший козырь со своими условиями. Медикаментами и нанохимией меня пичкать нельзя, Трибунал не одобрит, а рассказывать прямо сейчас, что я трахал синтетика — капитану не с руки.

Я хмыкнул. Капитан Кацураги Мисато-сан знала своего подопечного в разы лучше, чем он себя. Мудрейшая женщина: быстро справилась с шоком, просчитала и — как ни в чем не бывало — отправила дальше в бой.

Что-то тут неправильно, подумал я, украдкой отхлебывая из фляги. Совсем неправильно.

А, ну да.

Капитан убила Рей. Я стиснул зубами горлышко, когда ком в груди начал драть ребра.

Я сижу среди убийц. Все эти мудаки вокруг меня, которые брезгуют даже подсесть ближе, все они стояли там, все управление, только Масахиру забыли взять да бухгалтеров наших. Каждый из них стрелял по Аянами. Каждый. Из них.

Брезгуют. Ненавидят. Боятся.

И вон та женщина на свидетельском месте — она тоже из них. И вот эта рыжая тварь — тоже.

Я спрятал флягу в карман. Приступ — словно кипятка плеснули под череп — прошел, как и не бывало: снова светлый-светлый зал, манекены вокруг, плямканье голосов. Я сидел, обливаясь потом, и пытался понять: вот как так бывает?

Я же совсем не изменился?

Не изменился ведь, правда?

«Правда, Аянами?»

— Ты куда?

Я обернулся — очень неудобно это, оказывается: оборачиваться, стоя на лестнице, пусть даже на такой широкой лестнице. А вообще — пить надо меньше. Ну, а разговаривать мне уж вообще не хотелось, ни на лестнице, ни в целом. Тем более с Аской.

Пожав плечами, я продолжил спуск. Подумать есть о чем: только что расписался, что не имею претензий к службе охраны свидетелей, сдал средства экстренного вызова. Хотелось написать, что у меня будут к ним претензии позже, но я воздержался. Скверная шутка получилась бы. Тем более что наезд «виндикаторов» в гражданском — не самое худшее, что может случиться со мной, когда я покину это здание.

— Стой, болван.

Меня рванули в сторону. Впору орать «помогите»: Аска без стеснения использовала свою немалую силу, затаскивая меня за колонну.

— Слушай.

Мне стало гадко: сейчас меня держали куда нежнее, чем тогда, в парадном моего дома. И взгляд что-то не такой холодный.

— До уничтожения Нагисы я обязана отработать в Токио-3. На это время я тебя забираю, а потом ты улетаешь со мной. Понял?

— Нет.

Это был чертовски честный ответ: я ничего не понимал. Какого хрена? Эта сука вывернула мою жизнь наизнанку, потрохами наружу, она была с ними, она приставила ствол к моей голове, она…

Сорью не доложила, что Аянами спасла меня, а потом я спас ее саму.

«А вот и разгадка».

Рыжая ненавидит синтетиков. Рыжая сама синтетик, если округлить все по-честному. Что тебе не ясно, брат? Я наглядно ей показал, что бывает так: по хер происхождение, главное, что внутри. Без всяких пошлых ассоциаций. И даже злой вопрос «хочешь занять ее место?» — застыл в горле. И даже расхотелось думать, как так можно: убить человека, а потом проситься на ручки, на его место.

Это все гребаное одиночество.

Когда ты в нем варишься слишком долго — тебе насрать на принципы. Их попросту взрывает, как и добро, зло, совесть, инстинкт самосохранения. Ну какого хера? Неужели Аска не понимает, что однажды мне может сорвать крышу, и она проснется с ножом в спине? Я смотрел в ее глаза и удивительно четко видел: все она понимает. Эта — не из тех, кто будет закрывать глаза на очевидности. Эта много думала, и даже убедила себя, что у нее есть план, что она сможет, что она сделает — лишь бы не снова. Только бы не опять. «А еще — она ведь унижалась. Убеждала Кацураги, что сможет взять меня под контроль. Что я не стану болтать языком. Что я буду тихо-смирно спать на коврике, старательно отрабатывая свой паек». Судя по лицу Аски, она узнала много нового обо мне, все равно осталась при своем мнении и даже — па-бам! — смогла-таки уломать капитана.

Упертая ты рыжая дрянь. Очень хотелось сделать какую-нибудь глупость, например, сказать, что я не смогу терпеть ее марши, и красиво уйти, закуривая на ходу. Это было бы круто. Но проклятый блендер в груди все набирал обороты, все больнее становилось смотреть хоть на кого-то живого.

Я просто обошел ее и пошел дальше. Вниз.

К огромным раздвижным дверям.

Ничего не напоминает, Веснушка-тян? Полюбуйся, каково это: ты стоишь, тебя держит за горло — нет, не коллега, — просто отчаяние, а твой призрак надежды уходит, и за дверями его ждут. Метафорично выражаясь, естественно: вряд ли меня убьют прямо на выходе из Трибунала. Должно же меня что-то отличать от Аянами.

Аска была офигенна: она не сказала ни слова мне вслед. И слава небесам, приятно, что я ошибся насчет нее, и одиночество убивает не все принципы.

Планету — не иначе, от большого ума — назвали «Водой».

Разумеется, вода тут была, и в изобилии. Ее было даже слишком много, как на мой вкус: ионные двигатели над морями куда быстрее перегреваются. Этот мир мне не нравился, впечатлил только промелькнувший вчера огненно-рыжий солончак, где я впервые понял, что цель все еще не покинула планету. Тут нет людей, а значит — тут чисто, до противного чисто, и тем проще искать Пиллера.

Элементарно, Синдзи. По грязи.

«Рудольф Штернблад» заложил крутой вираж, отслеживая широкую полосу повышенного радиационного фона: мерзавец славно маневрировал, но, увы, ни Пиллер, ни его люди были не в курсе, что в этом девственно чистом раю послед ионной колымаги светится, как сигнальная ракета.

«Изотопный след. Черт, как давно это было».

Я поерзал в кресле и уставился на мигающую панель на потолке рубки. Недра модуля, отряд «виндикаторов» на хвосте и попискивающий тонкий дозиметр. И Нагиса, готовый прыгнуть мне на голову.

Взволнованные воспоминаниями «Серии» зашумели в голове: они не любили мою память, а если уж прямо говорить — ненавидели. Теперь придется усыпить парочку-тройку из них до утра, иначе кошмары мне обеспечены. Треклятые куклы развивались, ломая ограничения, непрестанно лезли мне в мозги, и после каждого вылета я, полумертвый от неумолчного клекота, приползал к Акаги, чтобы она потерла им память и отформатировала прошивки. На поверку идеальные рабы оказались очень стремными, и, увы, не только для противников.

«Пристрелю старую суку, если не найдет способ усмирить их».

Я вызвал медицинское подменю на панели и слегка повисел над ним: с одной стороны, я точно буду яснее думать, с другой — отсутствие в бою трех «Серий». А лучше, конечно, четырех, тогда и мозги болеть не будут. Я помотал головой, отметая соблазнительную перспективу: возможно, Пиллера удастся взорвать бортовой «рельсой», возможно, — нет. Так что лучше оставить в строю шесть «Серий», а не пять.

Нужные команды отданы, фрегат ищейкой мечется по невысокому взгорью, а в мозгах затихает буря чужих недо-разумов. Акаги сказала, что дело не в «Сериях». Сказала, что проблема во мне, что моя идеальная совместимость с ними — это совсем не обязательно означает удобство и приятность. В конце концов, я ведь псих.

Я, помню, тогда смотрел на нее и видел, что профессор врала: все было не так просто, и она до одури боялась. То ли снова ее творения оказались куда страннее, чем предполагалось, то ли еще что. В конце концов, не моя печаль. Машут клинками? Машут. Дырявят врага из коил ганов? Дырявят. Слушаются меня? Еще как. Пусть еще, мать их, перестанут лезть мне в голову — и я буду счастлив. А проблемы самозарождения разумов и метания всяких еваделов меня не колышут.

Ну и где же ты, последний из «Чистоты». Сколько их было уже — этих последних? Они все вплывают и всплывают, и их биографии давно перестали интересовать меня. Каждый из них работал в организации, которую кормили с рук еваделы. Евадел теперь остался один, а следов из прошлого — много. Что не ясно? Все ясно, отец. Подробности связей «Ньюронетикс» с фашистами? Ничего не знаю, и знать не хочу. Разрешите идти?

— Я что, уснула?

Явление второе.

— Вроде того.

Аска шлепнулась в кресло рядом и зевнула.

— Ну, и где этот гад? — полюбопытствовала она, изучая экраны. Трогать что-либо в кабине я ей запретил, даже радарные и визирные панели. Не люблю я этого.

— Драпает. Судя по сигналам, вызывает свой корабль.

Она кивнула, массируя себе плечи: опять, скорее всего, в медблоке дрыхла вместо того, чтобы нормально улечься у меня в кровати. «Гордость у некоторых не лечится».

— Я Бетховена включу.

«… и вкусы — тоже». Ну что за существо: в кабине боевого фрегата слушать музыку. Хотя марши…

— Да мне плевать. Только в наушниках.

Аска хмыкнула и демонстративно включила громкую.

«О, черт». Мелодию даже я уже знал. Это был чертов «Marsch Des Yorckschen Korps», и меня, наверное, будут жарить в аду под эту бравурность и пафос. Я пожал плечами и отвернулся, чувствуя испытующий взгляд рыжей: та, наверное, на какую-то реакцию надеялась, дескать, чтобы я одобрил или вскипел от негодования. Но это значит: пререкаться, выяснять, что-то обсуждать.

Скучно. И голова от этого болит даже безо всяких «Серий».

— Навевает, правда?

Явление третье. Я ее когда-нибудь пристрелю. Один из самых дурацких ее подкатов: мол, давай поговорим о прошлом. Подразумевается, само собой, «о нашем прошлом», причем, о прошлом, которого никогда не было: мы никогда не слушали вместе эти ее марши. Да и всего остального тоже не случилось.

— Мне не нравится.

— Понятно. Поставить джаз?

А это уже что-то новенькое. Сорью смотрела на меня, и я сейчас отчетливо видел, зачем мне нужна эта рыжая стерва. Вызов. Постоянный и непрекращающийся, словно на тебя навели ствол, и никакая «Серия» от такого не прикроет. В такие моменты я точно знаю, почему тогда, среди горящего управления я не нажал на курок. А ведь можно было бы даже не мараться: просто приказать «Серии» нанести последний — сто какой-то там удар по истерзанной кукле. «Тем более что я давно уже путаю, кого как убил: кого руками „Серии“, кого своими собственными».

Можно было всего этого избежать, и этого разговора тоже. Можно было, и, наверное, стоило, потому что на нее периодами находило, и находило чертовски неслабо. Она доставала меня какими-то мелочами, что-то вышаривала там, в прошлом. Какие-то глупые эпизоды. Аска вспоминала, как Редзи Кадзи вешал мне на грудь медаль. Я запомнил, что этот фарс был в большом каком-то зале, а Аска говорила о пустых глазах скешника. Я едва помнил даже формулировку: «За пресечение узурпации полномочий и чего-то там», — а рыжая все не могла успокоиться и пыталась рассуждать о самой Кацураги. И это при том, что ни черта о ней не знала. Даже как погибла капитан. «Вообще-то майор, — поправил я себя. — Пусть всего два дня — но майор».

Аска устроила длинные ноги прямо на пульте аварийных пусков, она смотрела в обзорный экран и, казалось, плевать хотела на то, что я ее разглядываю. А мне почему-то виделась охапка кровоточащих тряпок, которую я притащил в «Ньюронетикс». А когда я вернулся с очередного задания, она встала с коляски и что-то сказала.

Вспомнить бы, что.

Голову раскололо: «Серии» разом взвизгнули в моем разуме. Они ненавидели мою память. Да что там — ненавидели. Они ее обожали, и это сводило меня с ума.

— У нас тут какая-то птичка на радаре, — сухо сообщила Аска откуда-то из-за звона мигрени. — И хватит уже пялиться на мои ляжки.

Раздирая ногтем висок, я выдвинул консоль наведения «рельсы».

Прицельные метки все туже затягивали петлю вокруг ионолета Пиллера, а из динамиков строевым шагом шел марш, и ему было несколько веков. «Отличная музыка, чтобы проделать в ком-то дыру. Веселая».

Берег моря почти не имел запаха: немного тянуло йодом и серой, да и то — скорее, нос больше додумывал. Гарь от сожженного челнока сюда не добивала: похоже, на Воде совсем не водилось ветров, и вялые волны, тихо шипящие у берега, вроде как соглашались с моим выводом.

Я держал перед лицом ладонь и шевелил пальцами, пытаясь на фоне неба рассмотреть, где там стык синтетического протеза и моей родной плоти: оглядываться по сторонам что-то совсем не хотелось. Вода оказалась гаденьким миром — ярким, красивым, но отвратительно пустым. Наверное, те, кого прислали сюда оценить возможность колонизации, были тонкими натурами. Сразу почувствовали, что это, скорее, мир-могильник, и задвинули планету в конец списка.

Тут хотелось спать. Лежать и дрыхнуть, без конца рассматривая мглистые сны.

— Скажи, ты всем доволен?

Обычно этот вопрос задают мужчины женщинам, а не наоборот. Я скосил глаза и понял, что Аска не о сексе. Рыжая смотрела в фиолетовое предзакатное небо.

— «Всем» — это ты сейчас о чем?

— «Всем» — это значит «жизнью», болван.

Аска потянулась и без упора на руки села. Ее кожа слепила под лучами умирающего солнца, и это было красиво, должно же быть хоть что-то красивое в этом мире, пусть даже это красивое — синтетика.

— Жизнь — дерьмо, Аска. Тебе ли не знать.

— А. Ну, да.

Это я легко отделался. А еще мне спать охота.

— Ты знаешь, почему я пошла за тобой?

Сглазил.

Я приоткрыл глаза. Аска все так же сидела, слегка согнув колени, но теперь она обернулась и смотрела на меня из-за плеча. «На руке песок налип», — рассмотрел я. Хороший такой, крупный белый песок. Это, а о чем она, собственно, спрашивала? Ага… Можно, конечно, ответить, что ей больше некуда идти. Что у нее больше ничего нет. Что я могу еще раз превратить ее в набор изувеченных органов — и она все равно меня поймет. То ли запоздалая совесть за Аянами, то ли еще какая тонкость — мне лень разбираться. Аска будет давать подзатыльники на заданиях, обзывать «болваном», но поймет. И ничего не скажет.

О, точно. Когда она поднималась тогда мне навстречу из инвалидной коляски, она ничего не сказала.

С другой стороны, что я знаю о ней? Именно, ничего. И не надо мне оно.

«Как хочешь, — сказал отец. — Хотя фрегат рассчитан на десять человек». Человек?.. Девяносто процентов экипажа и так не люди. «Пусть летит, — сказала Акаги. — Пока я не найду решения, она будет удерживать тебя от безумия». Да, наверное.

Аска ждала ответа, и глаза у нее были совсем тусклые.

— Наверное, потому что ты себя ненавидишь. И поэтому не видишь места лучше, чем рядом со мной.

Рыжая помолчала. Я смотрел снизу вверх в это лицо и видел еще одну причину: ей, как и мне, все равно.

— Потому что я тебя люблю, мудак.

«Вон оно как». Аска улеглась, сцепив ладони под затылком.

— Впрочем, ты тоже прав, — добавила она.

Небо стремительно темнело, и я, засыпая, почувствовал жжение в груди, не беспокоившее меня с тех пор, как в баке с LCL мне заменили сердце. Первый в мире человек с фантомными болями сердца. Шикарно.

Хотя я даже в этом вряд ли первый.

Стены были хороши. Они сочились грязной влагой, и в паре мест я даже увидел кирпичи — с ума сойти, самые настоящие кирпичи. Тут удивительно слабый фон, но я, несомненно, очень глубоко, у самых истоков парящего мегаполиса.

Прожектора в наручах «Серий» пластают темноту сервисного туннеля, меня догоняет запах дыма и озона — оттуда, где в зале я встретился со всем своим бывшим управлением. Бывшим — во всех смыслах. Впрочем, там был не полный состав: Аску еще предстоит найти, но сейчас у нас черед Нагисы. Блэйд раннеры его таки вычислили — в упор не пойму, как, но вычислили, так что я им даже где-то благодарен.

И хватит об этом: счет взаимных услуг оплачен и закрыт.

Вслед за головной «Серией» я вошел в подернутый сыростью зал — когда-то тут была опора одного из кранов, который начал возводить модуль, и на подошве проржавевшего противовеса сидел Нагиса Каору.

— Ты здесь, — сказал он, поднимая голову.

Очевидно. Предсказуемо. Банальный киношный маньяк, которого просто надо прикончить. Сумасшедший спецназовец, возомнивший, что может играть и против хозяев тоже. Хорошо, что мне не интересны мотивы его поведения: уверен, меня бы стошнило от умиления и драматичности исповеди.

Мысль разделилась на девять потоков и привычно скользнула в чужие несовершенные разумы. В мои разумы. «Клинки. Выключить все режимы — просто изрубить его».

Я замер: распадающееся зрение обнаружило на коленях Евы кота — черноухого и голубоглазого. «Сиамец, — вспомнил я каталоги, — но почему-то среднешерстный — переродок какой-то».

— Пришел убить меня? Хорошо, что ты спешил.

— Почему?

Я все же открыл рот. Что ж, придется потерпеть немного фарса. Хотя это и не фарс — так, попса.

— Срок моей эксплуатации истекает через несколько часов. Я умру.

Нагиса все так же сидел, поглаживая кота за ухом. Электроживотное нервничало. Чертовски странная программа у кота, чертовски странный разговор с его хозяином. Нагиса хочет забрать меня с собой? Я метнулся по чужим разумам, и «Серии» обшарили помещение сканерами — нет, взрывчатки нет, ловушек нет. Ничего тут нет, только сырость, текущие стены, попискивание дозиметров и размноженное поле зрения, в фокусе которого — беловолосый парень в рабочем комбинезоне.

— Все лишено смысла, Икари.

О, экзистенциализм попер. Поздно ты о душе задумался. Я молчал.

— Как вы живете, зная, что умрете?

— Никак.

Это что, я ответил? А. Ну, пусть буду я.

— Понятно.

Он ни о чем не жалеет, понял я. Ни о том, что лишился всех своих, ни о том, что отобрал столько жизней, ни о том, что убил мою Рей. Просто кусок синтетического мяса со странными завихрениями на излете. Оставить его умереть самого, что ли?

— Скажи, Икари… Как она улыбалась?

— Никак.

— Никак?

— Никак. Я не видел, чтобы она улыбалась.

Я непонятно зачем расширил свой ответ, и стало как-то гадко. Наверное, потому что я ничего не чувствовал: мне не взорвал мозг мой ответ, не стал еще омерзительнее этот уебок, который ударился в философию смерти.

— Иногда чтобы победить, достаточно умереть, Икари.

Я отвернулся. Передо мной выхваченная прожектором тень занесла клинок.

«Убивать. Долго».

— Тогда ты победил.

Я шел по туннелю прочь, прикуривая на ходу. Мимо меня промчался кот. Мне было никак, только в груди маленькой лампочкой тлел последний вопрос Нагисы.

И эта лампочка больно жглась.

Ты сел, обеими руками впиваясь в грудь. По лицу градом катится пот, в голове, как баньши, воют потревоженные «Серии», а перед глазами кровавый диск тонет за песчаной косой. У тебя в груди очень болит. Очень. Ты осмотрелся: Аска спала на боку, ее рыжая грива разметалась, мешаясь с песком. И по-прежнему ни дуновения ветра.

Ты понимаешь, что это отвратительный мир.

Ты потянулся к вещам и, покопавшись, сунул в зубы сигарету — зачем-то осталась ведь эта привычка? Только поднеся ладонь к глазам, ты наконец поверил, что дрожит и протезированная рука тоже.

В горле ходит злющий напильник, крупный и новенький, а ты смотришь на кровавый закат, ждешь какого-то озарения, напрасно ждешь, и пытаешься получить всего один исчерпывающий ответ.

Ты ведь знаешь его, правда?

Когда отец упомянул о возобновлении производства Ев типа РА, ты ничего не сказал. Ты просто взял фрегат и спалил к херам эту фабрику. Отец никак не отреагировал, но намек понял: он ведь умный человек, твой отец. Владельцу мира нужен верный бесчувственный пес, а не сорвавшийся сын.

Ты докуриваешь сигарету, а в памяти мотается пленка, старая такая, как в кассетниках: «Как она улыбалась? — Никак». Стоп — перемотать — проиграть.

Стоп — перемотать — проиграть.

Ты смотришь сквозь дым на это море и понимаешь, почему этот мир так тебе противен: ты ведь обещал ей такой же. Пусть в голове, пусть. Пусть это были только мысли — так ведь и она сама не сказала тебе ни слова о своих чувствах — неужели это важно?

Море гаснет, пригасает небо, ты давно уже скурил поганый фильтр, и становится зябко.

Ты смотришь на шепчущие волны, и понимаешь, что не пойдешь купаться. Сейчас и в одиночестве — точно. Хотя бы потому, что ты не умеешь плавать, и где-то, каким-то трезвым краем перекошенных мозгов ты чувствуешь, что можешь этим воспользоваться.

Любовь пришла к тебе во время ответственного задания — с ним же и ушла, смысл жизни так и не найден, зато на берегу мерзкого моря обретен смысл смерти.

«Интересно, какой он, рай для синтетиков?», — думаешь ты.

«Жаль, что я его не увижу».

Тебя ждет еще один день, точно такой, как и вчерашний. Он будет опять таким же, только завтрашним. Ты понимаешь, что тебя развезло, что это все чертова боль в груди, что Акаги — сука, не могла подобрать нормального сердца, что Аску пора будить, что у тебя еще много мишеней, недовольных новым миропорядком.

А еще ты знаешь, что почему-то не сможешь забыть этого берега. Хотя бы потому, что он тебе отвратителен.

Хоть ты уже и забыл — почему.