Она охотно загрызла бы и сотню смердящих людишек, но сил нет даже на то, чтобы оскалиться и издать рык, от которого в былые времена некоторые из воняющих падали в обморок, а другие стыдливо мочились.

Сыро и холодно. Ее трясет.

Снаружи хлещет дождь. Небо рассекают пугающие молнии. Ночь обволакивает слякотью, затягивая в голодную дремоту.

В клетке с полом из гнилых досок — такие же укрывают ее от ливня сверху — она лежит, уткнув нос в вытянутые лапы. Клетка не заперта, но вольер — да.

Рядом, в соседней конуре, тяжело хрипит кабан. Накануне ему отрезали копыта, заменив их неуклюжими протезами, и вырвали клыки. Еще она слышит постанывания молодых волков и скулеж лисы.

Там, за внешней изгородью, под навесом хижины стоит начальник лагеря странствующих артистов. Он выпускает густой, горько пахнущий дым. Под укрытием крыльца место только для одного. Лекарь, что проводит все операции над животными, сутулится в двух шагах от начальника под неустанным дождем и раболепно месит калошами грязь.

Они уже довольно долго о чем-то беседуют. Интонация речи окрашенными волнами достигает ее слуха.

К ним подходит кто-то из охраны. Тот, что прихрамывает и постоянно жует корку хлеба.

— Там один из местных к волкам просится…

— Сейчас?! — Начальник рассержен. — Зачем?

— На спор что ли…

— Пусть подождет. — Поворачивается к лекарю: — Ну, рассказывай, что придумал.

Она следит за ними оставшимся невредимым глазом. Бочина ноет тупой болью, голова раскалывается так, словно попала в узкий пролет между двух стволов да там и застряла.

— Можно удалить часть плоти рта и вставить специальную растяжку.

— Зачем?

— Так они смогут разевать свои пасти еще больше.

— Думаешь, это смешно?

Врач мнется.

— Слушай, мы зарабатываем, когда люди чувствуют свое превосходство над дикими животными. Все твои устройства в последнее время не прибавляют нам публики. Да, поначалу это было им интересно, это что-то новое, свежее. Но твои штуки не должны калечить животных вместо людей, они просто должны придавать гаденышам более грозный вид. Публика сама обожает калечить зверье!

Мне нравится как ты поработал над той волчицей… Как ты ее называешь… Мусанга?

Она вздрагивает, услышав слово, которым лекарь да и многие из артистов зовут ее.

— Глаз очень эффектно вышел. Вот об этом я и говорю. Люди видят в ней еще большую опасность, чем она из себя представляет.

— Вот к ней-то и просится… — боязливо вставляет промокший охранник.

— Кто?

— Охотник бывший…

— Бывших не бывает. Понимаю… Глупость за окном, а у них свербит в одном месте, нервишки-то шалят. Зов камней слышен еще до того, как первый вспыхнет в небе. И чем же платить он собирается за такую исключительную услугу?

— Гвиртом.

— Ого! Он пьяный что ли? Обычная плата за подобное — пять серебром, а гвирт оценивается… во сколько — двадцать, двадцать пять?

— Еле на ногах держится.

— Тут что-то нечисто… Последи за ним. А Мусанга? Она в какой форме?

— Ее не кормили уже несколько дней. Еле хватает сил выбраться из конуры, чтобы развлечь народ. Вчера в нее пару раз швырнули чем-то. Похоже, ребро сломано.

— Залатаешь?

Врач бормочет что-то с обидой.

— Ну, пусть войдет. Но близко к ней не подпускай! Погладить, зубы потрогать — этого вот не надо. Дикий зверь все-таки. А завтра похлебки ей дайте, а то окочурится наш гвоздь программы.

Люди разбредаются кто куда.

Гремит гром. Совсем близко. Вибрация доходит в памяти до звуков водопада, возле которого в норе барсука она выхаживала свой последний выводок. Мусанга не хочет это забывать. Ей нравилось окунаться в воды того прозрачного озера, когда когти цеплялись за гладкие камни на дне, а брызги играли на солнце искрами. Ее согревают эти воспоминания.

Слышится скрежет ключа в замке, и дверь в вольер открывается. Шлепая сапогами по лужам, пошатываясь, входит большой человек. Он гораздо крупнее тех, что изредко вычищают клетки и кормят животных скудной едой. Он пахнет противно и едко, от него разит злобой.

— С оружием нельзя!

— Я плачу́! Пшел!

Он приближается широкими шагами, но иногда его заносит в сторону. Охранник сплевывает и куда-то убегает.

Мусанга напряжена. Дверца в вольер до сих пор открыта! Каждая ее уставшая, ослабленная голодом и издевательствами мышца начинает наливаться, казалось, утраченной навсегда силой. Она с упоением смотрит на бьющуюся о металлические прутья калитку.

Яркая вспышка. Громыхает.

— Иди к папочке, гаденыш! — Громила закрывает обзор, нависнув над клеткой массой зловонного мяса.

Внутри Мусанги кипит ярость. Она поджимает трясущиеся задние лапы и делает прыжок.

Визжит лисица. Истошно воет из дальнего угла шакал.

Вцепившись зубами в лицо, Мусанга валит человека в грязь. Когти впиваются в тело. Трещит одежда.

Она остервенело вгрызается в горячую плоть. В сладком неистовстве, отключившись на мгновенье, рвет на части и разбрасывает куски в стороны, самые крепкие и сочные проглатывает, не жуя. Вдруг чувствует что-то тяжелое, застрявшее в горле. Мусанга изгибается. Судорожно вдыхает. Отрыгивает и, раздробив сомкнутыми челюстями, сглатывает смоченные кровью осколки.

Из своих клеток неуверенно выползают звери. Они принюхиваются и, оглядываясь друг на друга, спешат к теплым кускам мяса.

— Эй! — крик снаружи. — Что там происходит?

Мусанга, держа в поле зрения выход, стоит под проливным дождем посреди вольера. Дышится с трудом. Она отчетливо ощущает прилив энергии и чувствует, как тяжелеет ее шерсть. Жажда к воле, подгоняемая чем-то чужеродным, наполняет лапы упоительной силой, укрепляет кожу.

Из хижины выбегают двое, дико кричат и исчезают в темноте. На их месте отчетливо маячит запах страха.

Волчица принюхивается. В разорванных, окровавленных лоскутах одежды внимание привлекает спрятанный в кармане увесистый камень. Такой же, как только что раскрошила и проглотила. Она никогда не питалась камнями, но этот манит похлеще свободы за изгородью, завлекает щемящей тоской к свирепой ненависти. Раскусив пополам, она проглатывает и его.

Мусанга уверена, что теперь ее не остановит никто, что даже запертая дверь и вооруженный охранник — не препятствие на пути к воле. Она решает дождаться, когда остальные измученные и раненые звери придут в себя, чтобы последовать за ней.

Волчица довольно скалится. Тот самый рык, от которого жалкие людишки гадили под себя, заполняет ненавистное пространство вольера. Она замечает, что звук стал стократ зловещее и мощнее.

Преображение вдохновляет.

Она делает шаг вперед.

Камни, падающие с неба на протяжении долгих сезонов Охоты и Глупости, — это куски Шенкаро́ка, его божественной плоти. Так проповедуют странствующие монахи. Прикованного к небосводу бога истязают за наши прегрешения паукообразные псы Отэра́нги, его брата и вечного соперника. А еще фанатики божественного мясца утверждают, что если использовать камни для игр, — будь то даже самые распространенные, ведь не важно: низшие ка́рги, боевые или те, что подчеркивают красоту женщин — все они частички бога, — то у совершившего подобное святотатство в тот же миг отсохнут пальцы. А вот подобное заявление — настоящее вранье! Уж это Ка́биан Халла знал не понаслышке. С младшим братом Ко́ганом они частенько играли в «Угадай из десяти», а бывало украдкой и в карглек, игру, которой тешились охотники в пивных заведениях. Если бы отец застал их хоть раз… Ох, и выпорол бы обоих.

Кузница, где братья помогали отцу в сортировке камней, называемых в селении Фет, да и во многих других, каргами, слыла если не лучшей, то уж точно самой добросовестной. Аман Кулун не был сторонником инкрустаций, вензелей и украшения доспехов вообще, но каждый на границе с Новыми землями знал: если нужен честный наплечник, который верно послужит охотнику в разгар схватки и защитит от любого гвиртового оружия, то ступай к Аману. И сыновей своих он старался учить не только почитанию семейного дела, но и уважению любого труда, а бахвальство и пустовство искоренял тяжелой, грубой рукой.

Широкую, потную спину кузнеца дети видели чаще отеческой улыбки. Он перемещался по утоптанному земляному полу от ящика с углем к наковальне, от горна к верстаку и отдавал поручения тихим, но уверенным голосом, не поворачиваясь к ученикам. Жар, исходящий от горна, утомлял не хуже тяжелой работы.

— Что бездельничаете? — копаясь на полке с заготовками тарелок, выругался Аман. — А ну повторите каржью поговорку кузнеца, пока камни не принесли.

Братья рывком встали со скамьи и задрали головы, будто на высоком закопченном потолке или в вытяжных отверстиях прятались подсказки, хотя надобности в них не было. Дети привыкли выкрикивать вызубренные слова громко, с воодушевлением. Голос Кабиана звучал с хрипотцой. Третий гвальд жизни шел подростку с сутулой, худощавой фигурой, но, несмотря на хилое телосложение, во время поговорки кузнеца мальчик вытягивался, расправлял плечи и… представлял песчаное побережье океана Ди-Дор. Он видел его на рисунках странствующего вестника. Потолок превращался в мерцающие бирюзовые волны. Даже истрепанная рубаха, перепачканная сажей, и штаны в этот миг заметно разглаживались, подчеркивая торжественность слов.

Коган же пищал почти девчачьим голоском, таким же, как у остальных фетовских детей, не достигших и двух гвальд, — тут ничего странного, а вот пылающий взгляд ребенка, примагниченный к формам пластин доспеха, вызывал тревогу у старшего брата. Но он и не предполагал того, что младший Халла видит на потолке кузницы… Пекло хеллизии: темная кровь, покрывающая тела растерзанных охотников. Коган Халла причиной ужасающей бойни видел себя. Младший любил поговорку кузнецов, и с каждым последующим словом азарт воспламенял в детском воображении все более ясные мечты.

— Пуру́ — для утвари домашней! — восторженно звучали голоса братьев. — Ора́нги — для слабых телом и больных духом! Хлаза́ — для красоты женщин! Гвирты́ — для упоения кровью! Мели́ны — для славных подвигов! Шуте́ра — для жаждущих безумия! И Йур Ха́ул: из рук последнего мертвеца — в руки первого новорожденного, — для Владетеля земель Тэи!

— Пара льяд — и расстанемся с Глупостью, — пробурчал Аман. — Во время Охоты дел будет невпроворот. Если не знаете, чем заняться — поменяйте воду, принесите угля, но чтобы в кузне я вас без дела не видел.

Кузнец не кричал, он отчитывал детей ровным, почти бесцветным голосом, но до того сильным, что у старшего виновато опускалась голова, даже когда он не был ни в чем виноват, а Коган, прежде убедившись, что отец стоит к ним спиной, строптиво морщился. Хотя дети не сомневались: широкая спина строгого трудяги замечает больше, чем положено обычным спинам.

Дверь затряслась от громкого стука. Вошел местный убогий, звали его Упок — с улыбкой, не исчезающей даже в самую отвратительную погоду, вороватым, прячущимся взглядом, в старых лохмотьях. Каждый фетовец считал проявлением порядочности и великодушия выбрасывание глупцу ненужного хлама. Упок волоком втащил корзину, полную грязных камней: совсем недавно ливень беспощадно исхлестал землю, пропитав почву на локоть, а то и глубже.

Глупцы и дети близлежащих обителей и селений ползали по лесам, полям и зарослям тростника, собирали все, что походило на карги: камни величиной с кулак или чуть меньше, с кулачок Когана, и приносили кузнецам, получая за работу еду, а то и часть улова. Только вот таких честных, как Аман Кулун, не сыскать по всей границе с Новыми землями: от непроходимых Дургам на юге до заболоченных степей центральной части земель Старых, — а это, ни много ни мало, с пяток мелких, как Фет, селений и пара городищ размером побольше. Глупость совпадала с сезоном дождей — по этой или по какой другой причине, но сбор камней в это время считался занятием грязным и недостойным, а надежда найти среди прочих редко падающие карги — пустой мечтой идиота. Другое дело Охота, следующая за Глупостью, когда боевые карги падали заметно чаще.

Аман перехватил корзинку и с легкостью втянул внутрь.

— Сходи в дом. Халла угостит овсяным киселем и свежей лепешкой на ужин, а потом возвращайся, посмотрим, что ты заслужил сегодняшним уловом.

Упок закивал и попятился к выходу, а Кабиан, успокаивая желудок, заурчавший от напоминания о маминых лепешках, подцепил крюком корзинку и потащил к горну.

Тут же подскочил младший:

— Дай я! — И подвинул бочком брата, когда тот уже вываливал камни в железное корыто на кирпичной кладке у горна.

Хотя обычно отбором пуру занимался старший брат, он лишь отступил, удивленным, и занял место на втором этапе, возле емкости с водой.

Кряхтя и тужась, младший вывалил груду камней, худенькими ручонками в огромных холщовых перчатках распределил ровным слоем и привалился к корыту, чтобы отколупывать подсыхающие комки грязи и наблюдать за проявлением слабого фиолетового свечения пуру от тепла тлеющих углей.

Началось таинство представления каргов кузнецу.

Аман гремел формами для посуды, отбрасывая искореженные, сопел и тяжело вздыхал.

— Завтра утром я иду в Ручей, помочь с обустройством новой кузни. Каб, ты пойдешь со мной, а ты, Ког, почисть горн, да особо молотком не колоти, а не то весь шлак въестся в горловину, потом не отскрябаешь. Горн надобно всегда держать в чистоте.

— Знаю, — недовольно насупившись, пробормотал Коган. — Пап, а почему обычные камни называют немыми? У каргов что ли язык есть?

Кабиан набирал в переносной плетеный лоток ту часть камней, которую младший отсеивал, и относил в судно с водой, стенки и дно которого специально были выбелены, вываливал их и отмывал.

— Так их называем только мы, кузнецы, — ответил отец. — Потому что карги будто здороваются с нами, называются, когда кажут цвет. А простые камни молчат. Повнимательнее. Не отвлекайся и не пропусти.

Почему сначала нужно отрабатывать низшие фиолетовые, потом синие, а боевой зеленый оставлять напоследок дети не спрашивали: традиции не жаловали объяснений. Из очередной партии Кабиан отложил первый оранги — карг с глубоким синим оттенком, проявляющимся только в воде. Мальчик невольно залюбовался камнем.

Небесные осколки Шенкарока, бога плодородия, дающего жизнь всему на Тэи, завораживали и притягивали внимание подростка, будоража воображение. Истории эклиотиков были красивыми сказками, большинство жителей Старых земель лишь посмеивались над странствующими монахами, а искренний интерес и внимание они получили лишь от детей. Кабиана терзали вопросы куда сложнее: откуда же летят карги? Почему хлаза падает лишь у берегов океана и никогда в других районах? Действительно ли у эклиотиков есть тайный орден в Ноксоло, изучающий карги? А уж увидеть настоящий мелин, притронуться к его тайне, да просто послушать очередную историю об охоте на желтый, боевой карг — от подобных мыслей кровь уже разогревалась, а сердце трепетало в предвкушении чего-то нового, необузданного и непознанного.

Коган цыкнул, позвав украдкой брата и, ухмыльнувшись, полушепотом съязвил:

— Чего ты пялишься на них всегда? Все еще мечтаешь об океане?

— Не знаю, — так же шепотом ответил Каб, не обращая внимания на тон младшего, — иногда я мечтаю отправиться в Ноксоло, чтобы изучать карги.

Коган не удержался и прыснул от смеха, но тут же притих. Отец недовольно проворчал из дальнего угла.

— Жалкая мечта, — скривился Ког и добавил так значимо, насколько позволяла скрытность их общения. — Вот я стану самым великим охотником Старых земель. Я не буду, как ты, ходить под вторым именем мамки до конца жизни. Совершу подвиг и стану Коганом Бесстрашным или еще каким. — Зашептал еще тише: — Стану мощнее Заба Майи.

— Но Заб Майя не сменил второе имя с мамкиного, — передразнил тихо, как смог, Кабиан. — И, говорят, он больше не охотник-одиночка, а странствующий судья.

— Серьезно? — было непонятно, разочаровался ли младший. Он замолк и отвернулся.

Забирая последнюю партию немых для «купания», Кабиан посетовал:

— Я думал ты останешься с отцом: продолжать кузнечное дело.

— Нет уж, — зло огрызнулся Коган, — сам с ним сиди.

Кузнец подошел к сыновьям. Аман хотел вырастить достойную смену. Он любил детей, но в силу характера не мог позволить излишней ласке навредить формированию мужской твердости и профессиональных навыков в ранимых сейчас, родных душах. Да что там ласку, он не позволял руке погладить головы подрастающих ребятишек, хотя та и тянулась, не хвалил, хотя слова так и напрашивались в моменты их стараний. И жене не разрешал. Конечно же, Халла умудрялась втайне от него одаривать детей материнской любовью и нежностью. Аман же был уверен, что только строгость способна воспитать настоящего кузнеца.

— Вы поменялись?

Кабиан взглянул на брата — тот насупленно молчал.

Старший кивнул.

— Сколько синих?

— Пять.

— После заката отнеси три филигранщику — он обещал сделать вам по амулету на удачу. Пошевеливайся, Коган! Раз встал на первый этап, будь готов устроить встряску гвиртам.

Младший забрал вязанку немых у брата и потащил ее к наковальне возле горна.

Если повезет, три гвирта обнаружат себя за целый льяд Глупости: от новолуния или тша-Льяд, как называют его староверы цнои, до того, как горб луны полностью растает. В Охоту-то их приносят по две-три штуки в день, и тогда мозоли на руках стираются в кровь, потому что меха не перестают дышать сутки напролет.

Гвирты проявляли свой цвет при сильном ударе: скорлупа отслаивалась, на короткое мгновение карг отсвечивал молочно-зеленым и затухал. Камни легко плавились, а вот оружие и доспехи, выкованные из зеленых на совесть, по зубам были разве что мелину, и то не каждому, если защиту ковал сам Аман Кулун из Фет.

Но детей не переполняла гордость за отца и его труд, почитаемый в народе и высоко ценящийся охотниками, они мечтали каждый о своем. И именно строгость в воспитании закаляла мечты, придавая им форму осязаемой и ясной дороги, а не мыльного пузыря, подобно пустым и с легкостью лопающимся грезам других детей. Желая воспитать порядочную смену, Аман, сам того не ведая, отдалял братьев от кузнечного дела и друг от друга.

Кабиан едва заметил испуганный взгляд Когана, как тот съежился, отвернувшись, и замер, шевеля лишь рукой, зажатой в кармане испачканных сажей штанин.

— Давай помогу, — предложил старший.

— Нет! — странно пискнул в ответ Ког. — Я уже все.

— Нужно отвезти немые каменщику до заката. Он ими выкладывает дорогу к нашей кузне.

— Я знаю. — Младший уже говорил ровнее. — Я сам.

— Так тяжело же! Что такое с тобой сегодня?

— Отстань.

— Кабиан прав, — вмешался отец, подтаскивая уголь в широком кожаном фартуке. — Осталось много, ты не потянешь.

— А вот и потяну! — резко выкрикнул Коган, но тут же виновато опустил голову: перечить отцу редко удавалось без оплеухи, а сдерживаться, как это умел Кабиан, младший пока не научился.

Он уже поддел крюком корыто с грудой камней и потащил его к двери. Получалось плохо. Мальчик сопел, обливаясь потом, — жара-то стояла невыносимая, — поклажа продвигалась с трудом.

Лицо наблюдающего кузнеца мрачнело по мере приближения Когана к выходу. А потом вдруг сделалось каменным и непроницаемым, жестким. Кабиан начал догадываться о том, что происходит. Его передернуло от неприятия, стало мерзко на душе, а потом сердечко наполнилось жалостью к отцу.

— Сынок! — требовательно обратился кузнец к младшему.

Тот вздрогнул. Остановился, но не поворачивался к родным.

— Ты что же думал, я не замечу? Оставь гвирт, а сам уходи. И не показывайся мне, пока сам не позову.

Кабиан затрясся, будто сам совершил нечто непристойное. Как же так? Как мог младший решиться на такое? Подобное преступление во всех Старых землях каралось беспощадно. А цнои, те и подавно верили, что наказание за воровство у кровных родственников неотвратимо. Нет-нет-нет, этого просто не может быть! Но руку Коган так и не вынул из кармана, не показал, что отец ошибся, а глаз так и не поднял. Неужели болезненная страсть охотников передалась ему через истории, рассказываемые заезжими чужаками, или через всеобщее оцепенение от страха во время хеллизии, когда люди запирались и день без убийства считался большой редкостью? Или все дело в том, что он родился именно под конец Охоты, в самый разгар кровавой бойни за мелины? Ведь следующую, через гвальд жизни, хеллизию он не мог помнить, потому жар, бред и обмороки продолжались целую луну Льяд. Халла беспомощно плакала, отпаивая сына оранговой настойкой, отец пропадал в кузне, а Кабиан успокаивал мать, как мог. Тогда он трясся точно так же, опасаясь за жизнь брата.

Казалось, младший простоял вечность, но отец терпеливо ждал. И вот Коган выпустил крюк и, так и не подняв головы, рванул к двери — на улицу, в сгущающиеся сумерки.

Кабиан попытался броситься следом, но Аман резко прикрикнул:

— Стой!

Старший растерянно смотрел то на отца, то на распахнутую дверь. Ветер ворвался, завихрил угольной пылью, растворил запахи копоти. Мальчику хотелось закричать: «Это всего лишь камень!», но он прекрасно осознавал, что карги никогда не были и не будут «всего лишь камнями». Посланники небес навсегда и прочно вплелись в общество людей. От них зачастую зависели жизни. Как и в тот день.

Солнце почти скрылось за горизонтом, а серп луны Льяд висел над холмом, утыканным кладбищенскими шестами. Там недалеко жил старик, ухаживающий за могилами. Никто его о том не просил, но вырос он у староверов, покинув их добровольно, и почитание душ умерших родственников впиталось с кровью и распространилось на любого покойника. Жители Фет были благодарны и за помощь, и за то, что он не навязывал жутких обрядов погребения цнои.

Само селение располагалось далеко от кузни, чтобы искры, вылетающие из трубы, ненароком не попали на соломенные крыши жилищ.

Коган бежал в сторону леса и краем глаза старался в последний раз взглянуть на очертания родных мест.

Пацан не был похож на остальных фетовских детей одного с ним возраста. В самостоятельности он мог потягаться даже со старшим братом, которого считал слишком ручным и доверчивым. «Тощий задохлик, — так младший дразнил Каба. — Ты даже молот поднять не можешь, а смотри, как я его легко перекидываю из руки в руку».

Ког ненавидел свое второе имя. Но маму он любил. Поэтому, когда мальчик перепрыгнул через колючие кустарники и проник в густую и сырую чащу леса, первое, что остудило пыл сорванца — это сожаление. Но не в том, что он спрятал представившийся зеленый карг в карман, не отдавая себе отчета в позорном поступке, и собирался улизнуть, — нет, гвирт грел руку и, чиркнув сердце, разжег пламя, обуздать которое не было ни желания, ни сил. Коган сожалел лишь о положении изгоя, на которое себя обрек. О том, что не испробует больше лепешек мамы, не засмеется и не оттолкнет руку, тянущуюся растрепать слипшиеся от грязи волосы, он сожалел тоже. И даже ссор с братом и строгого взгляда отца ему вдруг сразу стало катастрофически не хватать.

Задев ногой трухлявый пень и распугав стайку полузмеек, приютившихся в нем, Коган упал, а поднявшись, прислонился к дереву. Погони нет. Отдышавшись, он нащупал гвирт в кармане: не уронил ли — но камень был на месте. А вот сердце мальчишки потеряло привычное и уютное гнездовье.

«Может вернуться? — Коган тоскливо глянул через плечо, в сторону селения. — Нет же, нет! Нельзя! Я умер для них. Выбрось из головы! Я бы не простил, и они не простят!»

Осознав себя маленьким, затравленным зверьком, он ссутулился, как делал это обычно Кабиан, и продолжил бег в глубь леса.

А что дальше? Вот он: первый гвирт — то, о чем он мечтал, — стучит о ногу. Его личный зеленый карг! Если добавить его в сплав для меча, то такое оружие не затупится даже от удара о камень. Даже после тысячи ударов он останется остр и будет резать человеческую плоть на одном дыхании, не замечая твердости кости. Конечно, этого недостаточно, чтобы стать охотником, но начало положено. И обратного пути уже нет.

Ближайшую Охоту он пропустит: наберет камней, поднатореет в рукопашном бою, нарастит мышцы, а вот к следующей, через гвальд, он точно попробует вкус хеллизии. О, как же это кружит голову, когда тебя боятся. Кабиану никогда не понять. Пусть купается хоть в груде хлазы на берегу Ди-Дора в окружении прелестных ныряльщиц. Он еще услышит о Когане Беспощадном!

Выскочив на широкую тропу, мальчик снова остановился отдохнуть. Куда идти? Он не думал об этом. Нет, он четко представлял далекое будущее, но вот что делать прямо сейчас? Может к цнои? Они ведь не выдадут: все чураются общения с примитивными, дикими цнои, на грязном языке которых прилипли корявые словечки мертвого наречия «жующих», цнои, погрязшими в жестоких и бесчеловечных обрядах. Главное — прятать от них карги, которые он будет находить, ведь в обителях староверов всячески отрицают пользу небесных камней. Все, что Кабиан знал о них: «никаких каргов», «священные нити Сущих» (что это за штука такая, он не понимал), куча странных обрядов… И нелюдимость. То, что нужно, чтобы спрятаться.

Он побежал на север — именно там, по рассказам взрослых, обитали эти замкнутые, угрюмые полулюди.

Ночь сгущалась. Ветки трещали под ногами, и все чаще приходилось огибать завалы из деревьев, вырванных с корнем ураганом. Когда Коган заметил, что за ним бежит зверь, было уже поздно. Мальчик оглянулся, почуяв неладное, но огромная шерстяная туша уже совершила рывок, и хищник, толкнул жертву в спину, клацнул зубами у самого уха. Коган вскрикнул и, прочертив по пожухлой листве брюхом, врезался плечом в мягкий холм муравейника. Он тут же вскочил, но зверь зарычал, оскалив пасть, готовую рвать плоть на куски, и детские ноги подкосились от страха. Коган снова повалился. Рука зацепилась за корягу, он попытался ее вытянуть, но безуспешно. Тогда достал из кармана камень — это единственное, что могло защитить от твари. Теперь-то мальчишка разглядел врага. Это был взъерошенный дикий пес, он приближался, низко наклонив морду и прижав уши, часто скалился. Он был напряжен и готов к атаке.

Целясь в висок, Коган размахнулся, когда зверь подошел совсем близко, но тот резко тявкнул в сторону удара и уткнулся мордой в траву. Воспользовавшись заминкой, мальчик попытался отползти назад. Правая рука провалилась в пустоту, и он накренился набок. А где же камень? В глазах потемнело. Отталкиваясь ногами, он все-таки увеличил дистанцию, но хищник потерял к нему интерес: копошился в земле, как кабан. Голова у Когана закружилась, во рту появился сильный привкус крови. А потом накрыла острая боль, и он закричал.

Ребенок вытаращил глаза: вместо правой ладони теперь торчала культя, из которой сочилась кровь и висели рваные нити мяса. Обхватив окровавленное запястье левой рукой, Коган заорал еще сильнее и повалился на спину. Пес зарычал. Боль пронзила все тело горячим спазмом.

В тот миг, когда мальчик почти отключился, из чащи леса раздался грозный оклик, шум, свист и стук палки о деревья. А потом над ним склонилась какая-то старуха в лохмотьях, воняющая тухлятиной, она заохала и принялась быстро заматывать рану. Свет мерк. Боль утихала, а силы покидали Когана. Покрывалом обворачивалась влажная и теплая пелена.

— Марво динтаф идʼдинио, — с тревогой затрещала старуха, — марво бо арз. — Она обеспокоенно осмотрела мальчишку и подхватила на руки. — Не сегодня. Нет-нет, не сегодня, малыш. Куда тебя отнести?

— У меня нет дома, — еле выдавил Коган, прежде чем потерять сознание.

Взрослые не собирают карги в Глупость, потому что укус полузмеек, живущих в верхних слоях почвы, смертелен для них. Только дети да слабые на голову невосприимчивы к яду желтых, пищащих червяков длиной с ладошку. Именно отец рассказал Рийя Нон об этом, как и о многих других, важных и не очень, вещах. Он научил сына всему, что тот узнал за четыре гвальда жизни. И вот теперь Кабиан Халла, лучший заготовщик шкур ближайших обителей цнои, мертвым лежал на столе, а Мельзинга, старуха-обрядчица, суетилась с инструментами, изредка дергая парня за рукав.

— Очнись! Ну же! — Она вложила в его вялую руку разделочные ножницы. — Ты должен это сделать сам — так нити сущих станут еще крепче. Сам, — слышишь?

Рийя отрешенно кивнул. Рубец у правого глаза заныл, веко отозвалось надоедливым тиком. Еще утром Ри сидел у ложа умирающего отца и выслушивал последние наставления, а теперь вынужден совершить топа́хи, обряд погребения. Нет, он не боялся, движения его были отточены и безупречны: на протяжении последнего гвальда Рийя помогал Мельзинге с обрядами, и старуха всячески хвалила ученика за старания. Отец не возражал: дело нужное, да и помогать друг другу в обители Энфис считалось обязательством каждого верующего в нити сущих, а ремеслу выделки шкур он обучил сына уже давно.

В комнате для обрядов не было окон, лишь пара отверстий в крыше для оттока гари чадящих свечей. По стенам висели пучки пахучих трав, которые Рийя менял каждый серп Льяд, ведь на растущую луну сила собиралась в зелени, а на затухающую, в горб Льяд, уходила в корни. Под самой крышей, привязанные за стропила, теснились в ряд дубовые веники для менял из Атаранги, и тут же мотались на зажатых в расщелинах хвостах ссохшиеся трупы грызунов.

Мельзинга сверкнула взглядом, недовольно поморщилась, и, затянув потуже пояс своего халата, отошла в сторону, набивая курительную трубку табаком. Она всегда выглядела недовольной. Даже когда, казалось, и жаловаться-то не на что, старуха ворчала и шмыгала носом. Даже когда хвалила, она делала это в свойственной только ей манере: придирчиво, с сомнением.

Обнаженный труп Кабиана Халлы безмятежно ждал топахи. Рийя приготовил мешочек с завязками, выбрал палец, который несколько дней назад отцу прокусил заяц, и, глубоко вздохнув, отрезал его ножницами. Вслед за пальцем в мешочек отправился кончик языка — инструмент пару раз соскальзывал, и Рийя Нон уже начал нервничать, но успокоился, разжал челюсть, подтянул сухой, потемневший язык, отсек часть. Мужской детородный орган отрезался проще всего, а вот самым сложным для Рийя всегда было извлечение глазного яблока. Хоть затуманенный глаз ни капли не казался живым, размыкать веки, поддевать и вытягивать мягкий серый мешочек, который частенько лопался, Рийя Нон было неприятно. Когда он делал это впервые, еще подростком, в наказание за побег с Майей, его даже стошнило.

— Ты все опять напутал! — задребезжала Мельзинга из темного угла. — Сначала язык, потом — глаз! Язык, глаз, палец, член! — Она что-то громко пережевала и сплюнула. — Ты всегда оставляешь глаз на потом. Думаешь, это не важно? Это тебе не узлы на ленточках проверять! В кова́ри недотянул узел — ничего страшного, но топахи — другое дело! — Старуха подошла ближе. Скрюченная от возраста и болезней обрядчица едва доставала пояса Ри. Она дотронулась до рукава ученика, голос смягчился: — Эдда эрайли криф, Рийя Нон, — нити сущих крепче прочих, — никогда, слышишь, никогда не забывай. Каб Халла навсегда останется с тобой и будет оберегать. Как и при жизни.

Рийя завязал мешочек. Высушенные и истолченные части тела — крючья, как он их называл — укажут душам предков, где находится связанный нитями, и позволят найти его мгновенно. Отец не оставит. Никогда не оставлял. Многие в Энфисе считали, что Кабиан чересчур рьяно оберегает мальчика, но тот отвечал на подобные обвинения просто: «Я не буду поступать с сыном так, как поступал со своими детьми мой отец, как вы все поступаете со своими: любите, но не показываете этого».

— Закончи топахи, как того требуют сущие, — твердо заявила Мельзинга, будто это было в первую очередь ее требование.

Рийя Нон кивнул, стараясь сохранить спокойствие, но внутри похолодело: если бы старуха узнала, что собирается он сделать с трупом отца, ее хватил бы удар. На этот раз окончательно. Он отправил бы душу обрядчицы к сущим. Всего то и требовалось привязать тело на крыше, чтобы птицы расклевали и растащили мясо до костей, а кости потом сложить на чердаке. У каждого жителя Энфиса на чердаках жилищ покоились кости предков. Но Рийя обещал захоронить отца по-другому. Обещание, данное на смертном ложе, терзало сердце парня всю дорогу, пока он вез накрытый простыней труп на двухколесной деревянной тележке. Вез домой. Может быть чуть быстрее, чем обычно, и немного сильнее он сжимал ручки повозки, но на то были причины. Лавируя между невысоких жилищ, замазанных смесью глины и соломы, он толкал поклажу по вымощенной камнем дороге, желая как можно быстрее попасть домой и все хорошенько обдумать. Цнои подозрительны и замечают любую ложь, — уж это Рийя знал: он сам один из них, — поэтому старался на глаза никому не попадаться и ни с кем по пути не заговаривать.

Тележку Ри закатил в мастерскую, закрыл дверь на крючок, и повалился тут же, на стог сена у верстака.

Солнце пробивалось через щели и припекало щеку. За стеной возмущенно блеяли козы — просились на пастбище. Рийя Нон согнул свое тощее тело, обхватив прижатые к животу ноги и, впустив наконец-то горе от потери единственного близкого человека, тут же заполнившее его до краев, тихо заскулил. Это был вопящий голос одиночества, песня ледяного ветра, ласкающего остроконечные скалы Макарири. Именно так ветер выл, когда Ри с отцом отправлялись в пещеру, чтобы выложить там для вяления мясо. Именно туда Ри нужно отнести тело.

Кабиан Халла пожелал быть похороненным по обычаям Новых земель, откуда родом была его жена, а не растерзанным птицами, как велели традиции цнои. Нон лан Кабиан умерла сразу после родов, и горевавший муж уже тогда, закопав ее на берегу извивающегося ручья, поклялся, что после смерти воссоединится с любимой, но для этого нужно быть похороненным по тем же обычаям. Рийя плохо понимал, почему именно так, ведь отец никогда не придавал значения тому, что будет с его телом после смерти, но больше всего он не понимал того, зачем Кабиан сделал углубление в пещере и натаскал туда земли еще задолго до своей кончины. Почему именно там? Конечно же, он не расспрашивал отца, а просто кивал, обещая, что выполнит любое веление. А их набралось немало. И каждое следующее пугало Ри еще больше. Но сначала нужно было решить проблему с захоронением.

Трудностей к вывозу тела ночью могло прибавить то обстоятельство, что в Энфисе гостил странствующий судья. Родная обитель Ри не отличалась суровыми устоями, в отличие от той, куда направлялся гость, — ему позволили жить у старейшины. Поглазеть на чужака, да тем более такого важного, собирались толпы детей и взрослых, поэтому днем он выходил редко, а вот ночью вполне мог. Судья прибыл вчера, а наутро собирался оставить Энфис и идти выше, по склонам подножья Макарири, к обители Дим ар Гель, где и произошло преступление.

Перевозить труп ночью, когда из нескольких десятков жителей каждого знаешь до кончика пальцев, — это одно, а когда на пути может встретиться совершенно посторонний, да еще и человек, наделенный властью давать суждение поступкам и выбирать наказание, — это совсем другое. Тут нужна смелость, которой Ри у себя частенько недосчитывался, самостоятельность, которой у него не было и в помине, и безрассудство, — а уж этого качества юноша сторонился, как заразы.

Еще Кабиан Халла просил остерегаться возможного прибытия своего брата, Когана, и, когда говорил об этом, то путался и бормотал несуразицу. Эдда эрайли криф, — да, нити сущих по незримым связям сообщат о близкой кончине кровного родственника, и Коган имеет право по традициям цнои претендовать на имущество, жену и детей умершего брата, но что у них брать? Шкурки да вяленое мясо?

Отец рассказывал, что Коган сбежал из дома еще неокрепшим мальчиком, воспитывался у староверов на севере, и однажды, когда он встретился с ним, тот уже твердо стоял на пути мечты: промышлял поиском небесных камней в отряде известного своей жестокостью каргхара — добытчика каргов, как называли охотников. Это случилось, когда Кабиан и беременная Нон искали безопасное пристанище для новой семьи. Отец не договаривал, скорее всего, что-то из той встречи запало ему в душу и осело тяжким грузом, оттого он и был уверен, что брат обязательно явится.

Но больше всего Ри страшило последнее обещание: отправиться в Ноксоло на поиски родственников матери. Не единожды луна Льяд обновит свой лик, прежде чем пеший человек доберется до Ноксоло, белого города, первого в Новых землях на пути староземельца, путешествующего к Гавани Гире́й.

Ри никогда дальше Атаранги не заходил, да и там бывал лишь раз во время глупой затеи с Майей. Мир вне родных стен Энфиса пугал: безумие там соседствовало с неверием в нити, охотники пили кровь своих жертв во время хеллизии, а небогляды вшивали в голову младенцам карги, чтобы те, когда вырастут, чуяли падение камня за день пути… И да, карги! — будь они прокляты! Невежественные эклиотики боготворили их, но каждый цнои знал: им карэг орʼвал! — никаких каргов! Они ослабляют нити сущих и могут попросту разорвать связь с предками. От осознания того, что за пределами Энфиса и далее на запад карги встречаются на каждом шагу, Ри трясло. Он взывал к сущим, чтобы те дали ему сил противостоять соблазнам неверующих.

Может быть, брат отца не такой уж и плохой человек? Может, стоит его дождаться? Он наверняка поможет. Все помогают друг другу в обителях цнои. «Помоги или корми червей», — любил повторять старейшина Энфиса, а Мельзинга, стоя у него за спиной, удовлетворенно кивала седой головой. Отец лишь потирал нос, он частенько говорил, что традиции цнои переосмысливаются разными обителями по разному, и иногда это приводит к трагедии.

«Где же ты, папа?» — Рийя сжался еще сильнее, желая превратиться в комочек, чтобы ветер подхватил и разбил его о скалы Макарири. Рубец у глаза полыхал и жалил, Ри сдержался, чтобы не укусить себя у основания большого пальца руки, но постепенно боль утихла. Любая боль надоедает душе однородностью и серостью скорби. Так и боль Ри покричала-покричала и умолкла. Связь с отцом не утрачена. Умерло лишь тело. Эдда эрайли криф. Папа не оставит. Никогда не оставлял.

День угас. Вечер растаял. Ночь расстелила покрывало тьмы. Лесные постояльцы выползли, выпорхнули и какофонией звуков заполонили пространство, сделав его почти осязаемым. Пора.

Ри поднялся и, выглянув в щель, тихонько открыл дверь. До леса, через обитель, шагов двести по мощеной дороге, но Ри пойдет в обход: хоть дальше, но колеса не будут греметь о камни. Тело отца накрыл несколькими слоями шкур, под них же спрятал и лопату. Если кто-то встретится, у местных вопросы не возникнут. Вопросы появятся, когда наутро крышу жилища умершего осветит солнце Нари, а вороны не поживятся долгожданной мертвечиной.

Путь через Энфис, судья, намерения дяди Когана, — все меркло перед страхом, связанным со словом «Ноксоло», поэтому он вывез тележку и покатил по намеченной дороге, подавив в себе зародыши трусости.

Если Ри встретит гостя обители, значит не выполнит обещания, данные отцу, предаст связи эдды, ведь обмануть странствующих судей не удавалось никому. Цнои не говорят о каргах, и Ри мог лишь догадываться, что подобное влияние досталось этим людям не просто с позволения владетеля Тэи из рода Гирей, но и при помощи таинственных свойств небесных камней. А как еще объяснить те жуткие истории, которыми втайне от взрослых детишки щекотали друг другу нервы? Популярнее слухов о всесильных судьях были разве что легенды о Забе Майе, великом охотнике-одиночке.

Судья, гостивший в Энфисе, прибыл по вызову эклиотиков, обвинивших жителей обители Дим ар Гель в убийстве одного из странствующих монахов. Они вполне могли так поступить. Обряды и постулаты цнои из Дим ар Гель превзошли по строгости устои остальных обителей Старых земель вместе взятых. Они просыпаются с обрядом, носят воду, воздавая почести предкам, садятся обедать, оставляя сущим не половину трапезы, как делают это все остальные цнои, а три части из четырех. Даже чтобы сходить по нужде, существует строгий обряд.

Эклиотики давно ждали провокации именно из Дим ар Гель, мечтая развязать себе руки в старой, уже поросшей корнями, вражде. Хоть цнои никогда не посягали на главенствующую роль эклиотиков в религиозном влиянии ни в цитадели правящей династии, Гавани Гирей, ни на границе с Дикими землями, но издавна свербели в священных задницах догматической занозой. Тени щупалец сущих и шепот мертвого языка не давали спокойно спать многим из знатных эклиотиков. Судья был послан для формального узаконивания причины, по которой приверженцы новой веры могли свободно искоренять веру старую.

Ри не знал о подробностях нашумевшего в округе убийства, но считал, что, скорее всего, дело в недоразумении, а именно, в недопонимании некоторых обрядов Дим ар Гель. Такого, например, как «Убей первого встречного чужака — он враг сущих, ибо чужак, в одиночку крадущийся…». Ри не помнил постулат в полном объеме, но был уверен, что именно в нем закралась искра, породившая пламя. Эклиотики послали монаха на верную смерть. Да и судье, если по уму, следовало бы обзавестись проводником из местных.

Но Ри все это нисколько не беспокоило. Тревога, следующая за парнем по пятам, заставляла напрягать зрение и слух стократно. Еще пара жилищ, и он нырнет в объятья леса. Еще несколько шагов. Где-то там, слева, за длинным коровником Тары Гнева с высокими рядами спрессованных навозных кирпичей, за домом Сомы лан Пишвы, на соломенной крыше которого гнил наполовину съеденный труп ее мужа, пустыми окнами следило за Ри жилище старейшины, а неспящий судья потягивался на пороге и морщился от вони. Вероятность того, что так оно и есть, и что он может услышать повозку Ри, царапало нервы и заставляло продвигаться к намеченной цели почти не дыша. И даже когда Рий Нон скрылся под покровом леса, беспокойство не оставляло его.

Одни птицы трещали, курлыкали, ухали, другие же терпеливо наблюдали с нижних, голых веток сосен за проникшим в ночное благоухание. Слепни, комары и прочие гнусы Думрока, любителя поотрывать бошки, чьим именем пугали зазнавшихся детишек, атаковали Ри со всех сторон. Он поправил руку отца, вывалившуюся из-под покрывала, и прибавил шаг. А потом и вовсе припустил бегом, словно его преследовали. Дорога до самой пещеры была укатанной, препятствий не предвиделось.

Проехав полпути, Ри остановился, щелкнул языком, как учил его отец, чтобы приглушить на время птиц, прислушался — никого.

Страх перед встречей с судьей утих и растаял. Цнои панически боялись всего, что связано с каргами, и, конечно же, подобные опасения передались и Ри. Кабиан Халла не разделял суеверий, связанных с небесными камнями, но часто повторял, что бед от них больше, чем пользы, и что они с мамой выбрали это место неспроста, а чтобы уберечь дитя. И Рийя не понимал: почему он не может остаться в безопасности? Зачем ему покидать обитель и идти через все Старые земли в Ноксоло? Даже если и есть там родня матери, они не обязательно будут рады появлению нового родственника, а тут все свои: Мельзинга, Тара Гнев… да все. Пусть даже путь окажется безопасным, ведь хеллизия позади, и охотники за каргами разъезжаются по домам, но до полноправной Тишины еще несколько дней, а Ри никогда не отходил далеко от дома. Вылазки с отцом для проверки капканов не в счет, даже в пещеру он один бегал лишь раз, когда Кабиан захворал. И теперь у Ри тряслись поджилки — от страха перед предстоящей дорогой. Страх подгонял, но ноги не слушались.

Лесная укатанная колея постепенно превратилась в каменистую дорогу. Деревья и кустарники попадались реже. Тащить тележку становилось все тяжелее: путь пролегал по склону горы, вонзившей скальные пики в звездное небо.

Муту-Льяд своим полновесным круглым телом царила на небосводе и белым холодным светом вырисовывала резкие очертания пещеры. Ри задержался на небольшой площадке у входа, чтобы окинуть взглядом бескрайний черный лес, юбкой опоясывающий горы Макарири со стороны Старых земель.

Граница с Дикими землями. Никто достоверно не знал, что есть и чего нет по ту сторону: Макарири разделяли Тэю от Северного океана к Южному непроходимой стеной безжизненного камня и острых, как лезвие гвиртового меча, скал.

Ветер ласкал кожу Ри, успокаивая боль в грубом старом шраме, потянувшем веко вниз, из-за чего правый глаз выглядел полузакрытым. Глубоко вдохнув, пригнувшись, молодой человек шагнул в чрево пещеры и потянул за собой тележку.

Натертые ягодами можжевельника, чесноком и пахучими травами куски мяса Кабиан Халла снял несколько дней назад, потому что из скальной стены внутри пещеры пробился родник, а вяление не терпело влаги. Но и сейчас острый нюх Рийя улавливал нотки пряностей, хотя сырость и журчание воды теперь преобладали над прочими отличительными чертами именно этой пещеры. Ри знал еще о семи, но бывал лишь в трех, помимо этой. Пещера была небольшой — негде и во весь рост выпрямиться, — а от одной стены до другой могли запросто дотянуться пара человек, взявшись за руки.

Ри быстро нашел то место, о котором говорил отец: углубление, заполненное землей. Он осторожно снял тело с повозки, замер, прислушавшись к звукам сочащейся воды, и принялся копать яму. Но тут же наткнулся на что-то мягкое и мешающее лопате углубляться. Разгребя немного земли, он нащупал тканевый сверток. Ри вышел в ним наружу, под свет Муту-Льяд, развернул, и на ладонь выпал небольшой приплюснутый предмет. Мелькнула мысль о карге, и парень, взволнованно вздрогнув, выронил камень. Тот глухо ударился о землю и стал соскальзывать, но Ри вовремя остановил его, прижав ногой. Нужно рассмотреть хорошенько.

Камень легко умещался на ладони, был мутноватым, но все же прозрачным — сквозь него Льяд выглядела зловещим ухмыляющимся пятном, а звезды сверкали разноцветными точками. Не похож на карг. Хотя Ри ни разу в жизни не видел настоящего карга, но, по рассказам отца, внешне они ничем не отличались от обычных камней и проявляли цвет при определенном воздействии: пуру при незначительном нагреве приобретал фиолетовый оттенок, оранги в воде становился синими, гвирты же светились зеленым от сильного удара. Почему хлаза, которую использовали для изготовления украшений, падала лишь в океан Ди-Дор, объяснить не мог никто. Если и знал кто ответ на этот вопрос, то лишь ученые эклиотики.

Именно к ним отец отправился, будучи примерно того же возраста, что и Ри сейчас. Он мечтал постичь все тайны каргов. Но встретил Нон, и жизнь, а с ней и мечты, круто изменились.

Еще он поведал, что мелины при падении оставляют бледный неровный след, который видят лишь небогляды. А оранжевые карги ведут себя и вовсе непредсказуемо: могут рассыпаться в руках или закричать тысячей голосов одновременно в голове того, кто поднял шутеру. Красный же, самый величественный из каргов, падает лишь раз в эпоху и оповещает о ее скорой кончине. Единственным из известных красных обладал Владетель Тэи, правитель Новых и Старых земель, а также всего побережья Ди-Дора, старший представитель династии Гирей. Каждый знает: у кого в руках Йур Хаул, тот и Владетель Тэи.

Ри всегда увлекали истории отца о каргах — тот мог подолгу воодушевленно и со всей серьезностью излагать самые невероятные сказки. Юношу забавлял тот факт, что за камнями закрепилось название из фразы мертвого языка второй эпохи, который почитают цнои: «карэг орвал» — небесные камни. Люди, ненавидящие карги, подарили им имя, прижившееся в народе.

Нет, этот прозрачный кусочек чего бы то ни было, уютно устроившийся в ладони, не подходил ни под одно из описаний, известных Ри, и определенно не принадлежал миру каргов, но почему-то юноша был уверен и в обратном: миру людей он тоже не мог принадлежать. Эта мысль будоражила и волновала кровь. Очевидно одно: Кабиан Халла оставил камень именно для сына, зная, что тот выполнит последнюю просьбу и нарушит топахи. Но он даже не намекнул о нем перед смертью. Почему же? Боялся?

Ри потряс камень, приложил его к уху, постучал о скалу, даже попробовал откусить. А потом, почувствовав себя глупым, положил подарок отца во внутренний карман рубахи и пообещал себе разобраться с этим позже. Сначала нужно закончить чужеземный обряд захоронения.

И все время, пока Ри закапывал тело, он не мог отделаться от охватившего его предположения, что отец выдумал историю о воссоединении души с любимой Нон только для того, чтобы тайно передать сыну этот прозрачный камушек. А ведь Ри с самого начала показалась нелепой его любовная затея, ведь душа каждого цнои обращается сущим после топахи и через невидимые нити помогает и подсказывает тем, с кем она была связана по крови при жизни. Папа не мог оставить его после смерти ради женщины, которую знал не так долго. Только не папа.

По пути обратно Ри лихорадочно вспоминал разговор с умирающим отцом. Его душу скручивало от озноба, когда он понимал, что большая часть подробностей предсмертных наставлений стерлась из головы. Даже лицо отца всплывало в памяти из более поздних дней. Предостережения насчет брата, требования обещаний: отправиться в Ноксоло и постараться отыскать родственников Нон, а также о захоронении… Но вот какие именно слова отец говорил о пещере, Ри никак не мог вспомнить, хоть и чувствовал, что они важны.

Уже скоро новое утро. Это тревожило. Но хоть болью не терзало.

Ри почуял запах дыма. Со стороны Энфиса. Ощущение беды не закралось предчувствием, а накрыло в одно мгновение, заполнив смятением и ожиданием катастрофы. Сердце бешенно застучало, а ноги понесли обратно к обители. К запаху присоединялся треск ломающегося дерева, крики людей, детский плач.

Выскочив из леса, Ри тут же прижался к задней стене коровника Тары Гнева. Успокоил дыхание и прислушался. Ему хотелось, чтобы сосны тугим, глубоким скрипом да ночные жители привычными перекличками пели такие родные и нужные сейчас песни, но нет — приглушенный топот, лошадиное фырканье и грубые окрики, — все, что судьба смогла предложить из репертуара обрушившегося на Энфис несчастья.

Почти осязаемые нити сущих пронзили части тела Ри, сковав и заставив зажать рот рукой, чтобы не вскрикнуть от страданий навалившихся образов. Сирка, белокурая девчушка, вдвое младше Ри, успокаивала слепую мать, а та выла, не понимая, что происходит. Близнецы-малышки Тары жались друг к другу, спрятавшись в сундуке среди пропахшего пылью тряпья. Если напали охотники и найдут близнецов, то обязательно заберут, и, вшив под кожу карги, воспитают небоглядов.

Старуха-обрядчица Мельзинга стояла в толпе испуганных жителей Энфиса, выбежавших к пылающему в огне дому старейшины, и смотрела остекленевшим взглядом сквозь чужаков, сквозь несколько стен в сторону Ри. Он не мог всего этого видеть. Но видел. Эдда эрайли криф. И боль каждого цнои обители вышивала в стонущей душе юноши узоры беспомощности. Почему Мельзинга качает головой, предостерегая от действий? Кто напавшие? Эклиотики? Охотники? То, что его нащупала нить Мельзинги, Ри понял по ее неподатливой и требовательной сущности. Не успев удивиться тому, что и живые способны направлять свою эдду, он ощутил, как нить старухи хлестнула по глазам и показала врага.

Их было пятеро, но верхом только четверо: охотники на мускулистых, рослых илори с густыми, светлыми фризами. Лошади вальяжно гарцевали, под стать своим всадникам. Одно животное без наездника мирно жевало сочный куст у отхожей ямы.

В центре самый крупный — с растрепанной бородой, в темном, округлом шлеме с узкой прорезью для глаз и рядом шипов на макушке купола. Кожаная бармица крепилась к шлему ремешками, а к ней — наплечные пластины, ощерившиеся такими же шипами. Грудь закрыта массивным щитом с искусной гравировкой переплетающихся молний по краям, а в середине красовалось изображение диска Нари с лучами, выпирающими за края. Из-за пояса охотника торчал эфес меча с круглой дырой в вершине. Мужчина почесал под щитом, — Мельзинга заметила перстень с крупным каргом хлазы, — и спрыгнул с илори. Остальные продолжали верхом деловито двигаться, заставляя народ прижиматься друг к другу кучнее. Броня чужаков была заурядна для охотников: защитные гвиртовые пластины, отличающиеся от обычных волнистыми следами вплавленных зеленых каргов, соединялись друг с другом кожаными ремнями. Ни у кого больше не было шлема. Скорее всего, спешившийся являлся предводителем отряда.

Он снял шлем, подвесив его к подпруге, широко шагнул навстречу ропщущим жителям. Те недовольно и обеспокоенно загудели: отступать было некуда — сзади полыхал дом старейшины, который совершенно растерянный сидел на лавке у соседнего сарая, а по бокам суетились конные. Маленькие, прищуренные глазки обратившегося к людям здоровяка были похожи на бездонные дыры, таящие первобытную угрозу. Он часто закатывал их, по-видимому совершенно не контролируя это действие, а темные мешки под глазами отвратительно подрагивали.

— Вам не стоит меня бояться! — громко заявил охотник. — Мое имя Коган Халла, и я пришел, чтобы забрать по праву принадлежащее мне. Всего лишь.

При этих словах сердце Ри учащенно забилось, юношу охватил жар волнения.

— Зачем ты поджег мой дом? — Старейшина поднял седую голову. Голос звучал потухше, с едва заметными нотками обиды. Сделанного не воротишь, но пожар был худшим из несчастий, поэтому хижины строились на достаточном расстоянии друг от друга, чтобы возникший очаг огня не перекинулся на соседние постройки.

— Ради всего прекрасного, что создал Шенкарок — прости окаянного Акти Мизум. — Коган Халла развел руками, — на левой сверкнул перстень, а правая была в кожаной перчатке, — показал, что не имеет злых намерений, не обнажил оружие. — Этот болван вечно напивается да что-то поджигает. — Командир отряда сурово посмотрел в ту сторону, где в траву с лошади свалился соратник. — Он будет наказан непременно. Любым способом, который ты назовешь сам.

Старейшина лишь покачал головой, а Коган продолжал:

— Если бы вы принимали хлазу, я с радостью возместил бы ущерб, но могу предложить лишь помощь рук для восстановления стен и крыши твоего…

Охотника прервал вышедший из толпы тучный мужчина в темном камзоле с вышивкой белой нитью по вороту и рукавам. На лысой макушке небольшой головной убор, называемый пупоной, в виде низкой квадратной шапочки из овечьей шерсти. Такие носили лишь судьи. По-видимому, он, поняв, что нападавшие угрозы не представляют, решил взять переговоры на себя и без особой твердости, как бы заскучав, сообщил:

— От имени владетеля Тэи из рода Гирей, данной мне судейской властью заявляю о своем присутствии и неприкосновенности.

Коган сверкнул глазами, трое всадников напряглись, натянув поводья: илори тоже не понравился неуважительный тон говорившего.

Ри показалось, что Мельзинга слышит скрип зубов.

— Конечно. — Охотник слегка склонил голову, улыбнувшись. — Мы должны чтить глас и дело странствующих судей, иначе нас ждет беспробудная анархия, как во время хеллизии. Но вы же прибыли не по наши души, верно? Насколько я знаю, судьи не вмешиваются в совершаемые деяния, а лишь в совершенные и только по вызову отчаявшихся. Повторяю: я прибыл затем, чтобы забрать свое. Надеюсь, никто не против?

Последние слова прозвучали с вызовом.

Старуха-обрядчица тоже выступила вперед:

— Но у твоего брата ничего не было! Шкурки да мех. Можешь забрать и оставь нас в покое!

Судья потянул Мельзингу за рукав, предлагая успокоиться.

Коган погладил бороду, расправляя ее по щиту. Он не торопился с ответом.

— Последний раз, когда я видел Каба, — а было это давно, признаюсь, — рядом с братом цвела роза невиданной красоты. По имени Нон. Не думаю, что лепестки ее уж совсем увяли, я бы посмотрел.

— Нон умерла при родах! — выкрикнул кто-то осмелевший. — Убирайся!

Илори Когана фыркнула и суетливо затопталась. Самый коренастый из охотников резво спрыгнул и, выхватив из бокового крыла сбруи короткий лук, присел перед командиром на одно колено. Нижняя часть его лица была прикрыта черной повязкой, а лысый череп блестел от пота. Доспех в основном состоял из переплетающихся тонких ремешков. За спиной торчал колчан с оперенными стрелами.

— Ну-ну, Пото, тише. — Коган похлопал по ребристому боку илори, будто успокаивал животное, а не телохранителя. — Никто не думал мне угрожать. — Он повернулся к охотнику, который постоянно довольно улыбался: — Руда, ты ведь обыскал дом моего братца?

Тот кивнул и еще больше натянул самодовольную ухмылку предвкушения.

— А где же его сынишка? И тело Каба где? — Коган вопрошал строго, но будто безразлично: он просто соблюдал традиции.

В толпе зашушукали об отсутствии мертвеца, и только Мельзинга заметила, что охотника интересовало только отсутствие племянника.

— Пусть выйдет! — Коган требовательно повысил голос. — Я просто спрошу, не желает ли он отправиться со мной. Если нет, то настаивать не буду. — Отмерив порцию внимания каждому жителю Энфиса, он добавил: — Обещаю, хотя могу и потребовать! Лишняя пара рук в Тишину мне пригодится. Только и всего.

Старуха, а вместе с ней и Ри, заметили капли раздражения, которые стали накапливаться в потоке слов Когана.

— Отдайте мальчишку! — вдруг нервно завизжал один из чужаков, до того наблюдавший безучастно. Его борода была аккуратно подстрижена, а в мочках ушей сверкали кольца с зазубринами внутрь. Волосы завиты в многочисленные короткие косички. Защитные пластины более, чем у других, имели гвиртовые отливы и особенно ярко отражали бушевавший пожар.

— Лиссо! — резко огрызнулся Коган, косясь на старейшину. — Успокойся!

Лиссо лишь поморщился, но промолчал.

— Я хочу лишь поговорить с ним, — поспешил перебить растущее возмущение предводитель отряда, смягчив тон.

Ри почти успокоился и хотел уже выйти, где-то внутри даже затрепетали спасительные мотивы, потускнели данные отцу обещания, а груз самостоятельного принятия решений потихоньку облегчал вес, давивший на плечи, но нить Мельзинги решительно натянулась. Ри спустился в высокий бурьян лопухов.

— Рийя Нон!

Парень вздрогнул. Он знал его имя!

— Ты не должен бояться меня! Я знаю: ты где-то здесь. Выходи — поговорим, как мужчины. Как родня. Что бы Каб не рассказывал обо мне, я скорблю вместе с тобой. И я не враг тебе! Слышишь?

В громкой речи дяди, под толстым слоем поддельной доброжелательности, таилась хладнокровная жесткость. Возможно, если бы не подожженный дом или свирепый вид его воинов, сын Кабиана поверил бы, но каждый раз, когда воля Ри сдавалась, сила эдды Мельзинги возвращала ученика на место, а глаза старухи вспыхивали недовольством, как при плохо подготовленном обряде обращения к сущим — каранги.

Через какое-то время потрескивания уже угасающего пожара и всеобщего молчания, Коган продолжил:

— Мы похожи с тобой, Рийя Нон. Я знаю, о чем ты думаешь. Потому что был таким же. Я покинул отчий дом, когда был вдвое младше тебя. Каждый день меня тянуло обратно. О тэ ранги ату китея, Ри! Каждый день я жалел о содеянном. Я жил у цнои, как и ты, Ри! И кто же, как не они, знают силу родственной связи? Присоединяйся ко мне! Захочешь в отряд — буду рад. Не захочешь — найду работу по душе. Твой дом не здесь!

Когда стало ясно, что охотник закончил, в толпе загудели. Старейшина прикрикнул, стараясь утихомирить людей.

— Ты ошибаешься, каргхар, — Мельзинга снова вышла из-за спины судьи, говорила уверенно, без тени страха, даже умиротворенно.

Коган искренне удивился:

— В чем же?

— Во всем.

— Вот как? — Вялый жест, и члены отряда стали приближаться к командиру.

— Его дом здесь. — Взгляд старухи затуманился, как бывало во время отрешенных наставлений. — А ты пришел не с добрыми намерениями. Ты прав лишь в одном: о тэ ранги ату китея — с неба виднее. А нити сущих повсюду, нужно лишь уметь их слышать.

Коган вдруг резко, в два широких шага, приблизился к Мельзинге. Борода на лице зашевелилась, показались зубы. Низкорослый телохранитель запрыгнул на лошадь, и конные заняли позиции, окружив людей.

— А ты, значит, слышишь? — Рука охотника потянулась к шее старухи, но отдернулась, и Коган закричал еще сильнее, обращаясь в сторону леса: — Смотри, Ри! Смотри и не говори потом, что я не предлагал тебе выбор! А я предлагаю! Марво динтаф идʼдинио!

Ри похолодел от страха. Оцепенение сковало тело, а глаза расширились от осознания неизбежного. Дядя воззвал к древнему закону цнои, рожденному, как и многие устои их обычаев, во второй эпохе и передающемуся на мертвом языке «жующих». Он гласил, что в ситуациях, когда смерть — вопрос решенный, первым обязан умереть мужчина.

— Рийя Нон! — Терпение дяди иссякало. Он схватил Мельзингу за шкирку и подтянул к себе, чуть приподняв, так, что ноги старухи-обрядчицы касались земли только кончиками пальцев. Выкрикивая, он брызгал слюной и сильно морщился, глаза закатывались все чаще: — Если бы не цнойская дыра, в которой ты живешь, ты бы знал обо мне, потому что в Старых землях каждый знает: Коган Халла не умеет ждать, не способен прощать и не дослушивает оправданий до конца! Поэтому, Ри, никогда не оправдывайся, не проси прощения… — И последние слова он прокричал прямо в лицо старухи, бледнеющее от ужаса: — И никогда не заставляй меня ждать! Марво динтаф идʼдинио, Ри! Выходи! Или же беги и живи, угасая в позоре, пока я не найду тебя и не раздавлю дымящийся пепел подобия мужчины.

Коган отшвырнул старуху и медленно вытянул из ножен меч. Толпа ахнула. Оружие уныло загудело — этот тихий и в то же время жуткий замогильный звук проник в каждую живую клетку и породил предсмертный страх, подкосив ноги, заставив упасть на колени всех жителей Энфиса, вышедших к чужакам. Но сами они не дрогнули, и только илори засуетились, пританцовывая по вымощенной дороге. Коган стянул перчатку с правой руки, прижав ее к лошадиной бочине, тем самым обнажив подвижный металлический прихват с блестящим шаром вместо конечности. Короткий эфес дырой легко наделся на этот шар, щелкнув и заскрежетав. Коган странно, глубоко задышал, будто меч воодушевлял и осчастливливал его.

— Беги, Ри, — прохрипел охотник, резко крутанул рукой с вставленным в протез мечом и искусным взмахом отсек голову стоящей на коленях Мельзинге. Тело свалилось в теплую траву.

Некоторые запричитали, старейшина обронил проклятия сущих, но все раболепно сползлись кучнее. Ри, схватившись за шею, зажмурился и прижался к глиняной стене коровника. Голова кружилась, тошнота кислым комком подступила к горлу.

— Беги, Рийя Нон! — требовательно воскликнул Коган.

И Ри рванул с места, бросившись в темный, колючий лес. Убийцы почуяли среди общего страха панику убегающей жертвы и хотели было пуститься вдогонку, но их предводитель, резко цыкнув, пресек преследование. Коган самодовольно прорычал себе под нос, но так, чтобы остальные услышали:

— О тэ ранги, Ри, я буду за спиной в каждом шевелении листа, в каждом взгляде пролетающей над твоей головой синицы, я буду следить за тобой… о тэ ранги.

Он вскинул меч и громогласно объявил:

— Хеллизия! Эль сэкта!

Соратники по оружию ответили дружным боевым выкриком: «Сэкта!» — эти слова настигли убегающего Ри через нити сущих напуганных жителей Энфиса плачем детей, проклятиями и диким ужасом. Потеряв на мгновение землю под ногами, он зацепил плечом ствол сосны и с шумом грохнулся в ложбину. Слезы хлынули из глаз парня — боль ревущей от стыда души и клокочущего от страха сердца. Он все еще чувствовал конвульсивный трепет Энфиса, нити волнами передавали испуг, смирение, обвинения, и каждый новый всплеск жег сильнее, заставляя вскочить и бежать как можно дальше. Образы охотников тускнели, догоняя серыми вспышками.

С тех пор, как Коган достал свой меч, люди не поднимались с колен. Те же, кто был слаб или стар, и вовсе лежали, скрючившись на земле. Они стонали. Некоторых выворачивало рвотой прямо на себя.

Тот, которого Коган назвал Лиссо, спешился и подпрыгнул с вытянутым языком и перекошенным лицом к трясущемуся судье. Схватил за подбородок и притянул к вытаращенным безумным глазам:

— Что ты сказал? Повтори!

— От имени владетеля Тэи… — губы судьи тряслись, он казался похудевшим. Если у старейшины и теплились надежды на защиту представителя власти, когда отряд Когана только въехал в спящую обитель, то сейчас не осталось ни малейшей.

— Ты только посмотри, Ког! — Лиссо почти вплотную приблизился к судье, колючая щека прижалась к гладкой щеке замершего мужчины, вонь перегара обжигала пересохшие губы. — Ты глянь! Не такой ли искал?

Коган недовольно фыркнул, но подошел на пару шагов, прищурился, рассматривая глаза судьи.

— Пожалуй, — согласился он и достал из-за пояса кинжал с широким, коротким лезвием, затем неторопливо, размеренно отковырял им голубой карг хлазы из перстня, не снимая того с пальца, отшвырнул в сторону, как ненужную безделушку, и, устало вздохнув, приказал: — Достань, засмоли. И разбудите, наконец, Акти!

Лиссо захохотал, запрокинув голову, косички смешно и беспорядочно затряслись. А когда успокоился, одной рукой покрепче сжал подбородок жертвы, а другой достал кортик и воткнул острием снизу под кадык, да так, что судья подпрыгнул, а пупона слетела. Повалил кровоточащее тело на землю, прижал коленом голову и принялся выковыривать глазное яблоко, стараясь не повредить трофей и не отвлекаться на испуганные возгласы.

Руда Рудам нехотя отправился искать вывалившегося из седла Акти Мизума, Пото принялся отстреливать уползающих, плачущих и умоляющих о пощаде людей, резкими отточенными движениями посылая стрелы с зазубренными наконечниками точно в цель, а Коган скалился. Он разглядывал жмущихся друг к другу щенят, бывших когда-то миролюбивыми, ценящими традиции цнои, и чувствовал, как меч с вплавленным мелином через руку перекачивает в мышцы силу. И силу до того приятную, что и ласки двух прелестных молодух, яро старавшихся прошлой ночью, не шли ни в какое сравнение с удовольствием от мгновенья, когда мелиновое оружие предвкушает кровавый пир. Коган снова почувствовал, как уже привычная энергия наполняет теплом в паху, поднимая мужской орган в предоргазмическом возбуждении. Он любил это орудие, любил им убивать, и называл его «Жнец, высасывающий жилы».

Ри вырвало. Его долго трясло, а опустошенный желудок сводило спазмами. Зеленая, кислая слизь сочилась из приоткрытого рта. Нити сущих обрывались одна за другой, и он погружался в склизкую канаву одиночества и тьмы.

Однажды Рийя уже сбегал из Энфиса. То было гвальд или чуть больше назад. Тишина соседствовала с Глупостью, цвели яблони, а Майя, нежная и невинная в своей дивной красоте, опленила подростка путами красных лент в косе по пояс, до головокружения пьянящими глазами цвета прозрачной хлазы, такой, что сливалась с ясным небом. Ри знал о каргах лишь по рассказам отца, но голубые глаза Майи всегда отождествлялись именно с цветом хлазы, камнем, падающем в океан Ди-Дор, камнем, из которого делали самые завораживающие драгоценные украшения, камнем, который манил в таинственные дали.

В тот день Ри, по обыкновению, беззаботно общался со старейшиной Энфиса, тогда им еще был Инэн Гаро.

— Отец рассказывал тебе о том, как и зачем мы живем?

Ри старательно ковырял в носу, закусив от приложенных усилий нижнюю губу, и старался не смотреть в сторону добродушно ухмыляющегося старика. Редкие седые волосы Инэн Гаро клочками хаоса шевелились на ветру, усеянное морщинами лицо щурилось на солнце, от чего к десяти гвальдам жизни можно было смело прибавить еще пару, да вот только никто не живет так долго. Они сидели рядышком на лавочке у скромного жилища старейшины, больше походившего на заброшенный, покосившийся сарай, сложенный из бревен с такими огромными щелями, что в них свободно пролезал кулак.

Так и не дождавшись ответа, Инэн продолжил нравоучение:

— Тебе бы следовало уже стряхнуть отцовское покрывало и начать подумывать о том, какое по размеру и из какой шерсти, овечьей или собачьей, пошить свое. Кабиан слишком тебя опекает. Говорил ему, а он все рукой машет. Но знай, Ри, первый гвальд цнои учится ходить, говорить и слушать; второй — правильно выполнять устои, переданные нам «жующими»; третий же…

Старейшина положил легкую руку на плечо мальчика и несильно сжал. На второй льяд Глупости, пятого дня серпа Льяд Ри исполнится три гвальда — совсем скоро. Выдержав нужную паузу, чтобы Ри обратил внимание на его слова, Инэн заговорил снова:

— Третий гвальд цнои переживают приобретенные знания и уже должны определиться, как им быть с полученным от родителей и предков опытом. А ты легок, как пух тополя. Пора бы уже сбросить семена и пустить корни. Ведь ты не глупый, Ри, сущие видят в тебе множество ценных ростков, но им не пробиться через хитин отца. Вырасти свой панцирь.

— А дальше? — беззаботно поинтересовался Рийя Нон.

— Что дальше?

— Как и зачем живут цнои дальше?

Старик от души рассмеялся. Сложив руки на коленях, он задумчиво наблюдал за непоседливым мальчишкой, пока не собрался ответить:

— Четвертый — гвальд самостоятельности. Самостоятельность — это…

— Знаю я, — перебил Ри, издалека завидя Майю.

Она спускалась по центральной улочке среди неказистых серых домишек в вязанном, в цветную полоску платье, длинных чулках и с котомкой за плечами. Ее мать красила нити шерсти, а отец добывал краску из растений и личинок насекомых, поэтому Майя всегда одевалась в пестрые, радужные наряды.

Инэн Гаро не обиделся, он сам когда-то был таким: своенравным, считающим свое мнение единственно верным. Ты либо слепнешь, костенеешь и высыхаешь, оставаясь центром, либо понимаешь, как много рядом вселенных, из которых можно пить. Глупо считать себя самым умным. Инэн верил, что Ри не глуп.

— Пятый и шестой гвальды цнои передает знания своим детям, учит их ходить, говорить и слушать, а потом — становится счастливым и умирает.

— Не по погоде оделась! — съязвил Ри, намекая на довольно-таки теплое утро, и вскочил навстречу Майе, а чтобы не огорчить старейшину, отметил, обращаясь к нему: — Остановились на шестом гвальде.

Инэн Гаро, ухмыльнулся и кивнул, разрешая отлучиться. Ри распознал в этом жесте сожаление, которое старейшина частенько проявлял, оставляя в душе подростка неприятный осадок непонимания: «Голова-то у тебя на месте, да вот только плечей нет».

— Пойдешь со мной на родничок? — Майя ждала Ри, облокотившись на столб навеса для сена у соседнего дома.

— Спрашиваешь! — Мальчишка зарделся и, не желая заострять внимание на вспыхнувшем смущении, снял с плеча подруги котомку, тоже вязанную, с узорной вышивкой. — Тяжелая.

— Это сюрприз.

Сам родник бил из скалы на недоступной высоте, и за долгие гвальды проторил себе русло среди камней, поросших мхом, а внизу, пробившись через витиеватые корни сосны, сбрасывал студеные струи небольшим водопадом прямо в лесное озеро. А уже из этого священного для местных цнои водоема неторопливо вытекал ручьем, который огибал обитель и утолял жажду и нужды жителей Энфиса. Ри прекрасно знал, что по утрам никто не посещал родник, как называли и само крошечное озеро, поэтому его сразу обуяло предчувствие. Оно могло бы стать предвестником неприятностей, если бы не было таким приятным из-за созерцания открытой спины и загорелых плечей Майи.

Всю дорогу они смеялись, вспоминая веселые случаи при обряде ковари: как в ледяных водах родника синими лентами связывала Мельзинга обвенчанных — руку к руке, ногу к ноге, а губенки-то у влюбленных тряслись и цветом походили на сами путы. А когда ленты накрепко повязывали суженных, те, спотыкаясь, выбирались на берег и обязаны были пробыть в таком положении до следующего утра, совершая привычные для семейных дела, будь то готовка еды или еще что. Сумеют — жизнь семейная заладится.

К роднику от обители вела хорошо утоптанная лесная тропа, время от времени исчезающая в низко свисающих ветвях ив, растущих вдоль ручья.

Ри любовался изгибом спины Майи, слушал ее озорной голосок, поддакивал и не заметил, как они быстро добрались до озера. Там, на берегу, утопающем в цветущем разнотравье, девушка, не оборачиваясь, скинула всю одежду и голышом, медленно покачивая бедрами, вошла в воду.

Ри вытаращился, ему стало и холодно, и жарко одновременно: мурашки пробежались по коже, в кровь заиграла, странно вскружив голову.

Хоть озеро было небольшим, всего-то несколько шагов до скальной стены, но глубины порядочной, и Майя обернулась, только, когда доплыла до брызг водопада. Прозрачная вода позволила бы увидеть многое, но, взволнованная, вспененная, она скрывала наготу девушки. Губы Майя плотно сжала от холода, а глаз не спускала с Ри. Хотела ли она, чтобы и он вошел вслед за нею? В водах священного ручья мужчина вместе с женщиной могли омываться лишь пройдя обряд ковари. Рийя сделал неуверенный шаг.

— Стой! — крикнула Майя. — Отвернись и подай мне платье.

Ри поднял одежду, отвернулся и зажмурился для пущей надежности. На щеку село какое-то насекомое, парень попытался согнать его, скривив рот. В носу защекотало от горького запаха пижмы. Ри еле сдержался, подавив напрашивающийся чих. Послышался плеск воды, и ношу из рук забрали.

Еще пара мгновений с оранжевыми пятнами на темном фоне, и за руку потянули. Ри открыл глаза. Майя сидела на траве и отжимала волосы, разноцветные полоски платья кольцами охватывали мокрое тело молодой девушки. Ри положил котомку и примостился рядом.

— Замерзла?

— Угу. — Майя подтянула ноги, обхватила их и, положив голову на колени, скосила лукавый взгляд на Ри.

— А зачем же?..

— Чтобы освежиться. Ты же никому не скажешь, что я искупнулась?

Цнои настороженно относятся к омыванию, считают, что вода ослабляет нити сущих, купания позволены лишь при совершении ритуалов. Рийя нахмурился. Он вдруг подумал о том, что не предупредил отца об отлучке. И Майя смотрела так пристально, словно прощупывая насквозь. Девушка явно поняла, что перебарщивает с вниманием, перевела взгляд на таинственную гладь воды, в которой отражалась и мерцала солнечными бликами зелень, окружившая озеро.

— Как думаешь… — Майя хитро прищурилась. — Мое имя будет звучать рядом с твоим?

Сердце у Ри защемило и почти остановилось, ладошки вспотели, он потер затылок, глубоко и медленно вздохнул, лихорадочно соображая, имеет ли Майя в виду «звучать вообще» в смысле «пройдем ли мы ковари» или «звучать просто»: красиво ли, звучно и что-то подобное. Его вдруг объяло желание укусить себя за плечо, он ясно и отчетливо осознавал, что, если бы получилось, ему стало бы определенно легче, он ясно и отчетливо чувствовал это место — жаждущий укуса бугорок напряженной мышцы. Ри попытался неловко дотянуться — не получилось, и испугался, что Майя могла заметить глупую обреченность на его лице.

— Майя лан Рийя, — мечтательно пропела подруга, и Ри потихоньку выдохнул, нервно почесав переносицу.

— Вам-то, девкам, что, — буркнул Ри, лишь бы говорить о чем-то другом, — ну окунулась с избранником в холодющий родник, ну пошаталась денек связанной лентами и все — получи новое второе имя. А нам всю жизнь ходить с мамкиным.

— Так уж прямо и всю? Соверши подвиг во славу Старых земель или что там у вас, мужичков, положено? И получай «Несокрушимый», «Неуязвимый»…

— Сравнила, — ухмыльнулся Ри.

— Конечно, для этого нужно покинуть Энфис… — Майя многозначительно расправила плечи и потянулась, не поворачиваясь к Ри. — И вроде бы несложно. Взять хотя бы Атаранги — недалеко, и карги там не под запретом… Устроиться учеником кузнеца, например… А мне бы подошла роль помощницы портнихи. Для начала.

— Ты это серьезно? — Ри улыбнулся, и улыбка застряла на оцепеневших губах.

Майя робко пожала плечом, полу-обернулась и обрушила на бедного парня безграничную доверчивость и бездонную истому голубых глаз.

— Мы будем вместе, Ри: ты и я. У нас будут дети… Ты разве этого не хочешь?

Во рту пересохло, Ри выдавил: «Хочу», а мысли о том, почему для этого нужно куда-то бежать, растворялись в искрящейся хлазе глаз Майи. «Как же нечестно» тонуло, «Папа не знает» захлебывалось в «У нас будут дети», «Несокрушимый»…

Майя продолжала топить одно и вытягивать к поверхности другое:

— Я устала от постоянных упреков, Ри: все я не так делаю, не о том думаю. Ну сколько можно? Я боюсь дышать полной грудью, боюсь тебе признаться… В Атаранге нам будет хорошо. Ты очень талантливый и старательный, ты научишься ковать оружие, разящее наповал, а я буду вязать теплые платья — они у меня получаются лучше всего, и… ждать тебя. А на ночь ты будешь рассказывать нашим детям те истории о каргах, которые ты придумываешь. Они восхитительны, Ри — твои истории, они о свободе, о неведомой силе и невероятных способностях.

У Ри закружилась голова. Вроде бы ему не хватало воздуха, дышалось коротко и отрывисто, и в то же время от тяжелой толщи чистоты и прохлады, поглотившей внезапно озеро, земля поплыла, а он наклонился к Майе. Девушка прижала его руку своей ладонью к земле и нежно поцеловала в губы.

Ри вскочил, как ужаленный:

— А идем!

Если они не убегут немедленно, то больше никогда он не решится на подобное.

И они побежали. Через лес — по единственной тропе, ведущей к Атаранги, селению, вытянувшемуся вдоль дороги в Туманном ущелье. Полдня пешего пути. Майя предусмотрительно запаслась едой: рисовые лепешки, вяленая рыба, бурдюк с водой. В котомке также уместилась увесистая деревянная расческа, которую Ри вырезал сам и подарил Майе на празднование третьего гвальда. Ручку украшала резьба в виде двух переплетающихся полу-змеек, символа уходящего детства.

Через лес они неслись галопом, будто их преследовало неотвратимое возмездие за нарушение правил, но позади не отставал только звонкий смех Майи, придававший этой затее легкости и восторга.

Они вырвались на поляну нескошенной травы, заросшую по пояс колючками, а потом снова нырнули в гущу леса. Отдохнуть присели в овраге, у горного ручья, шумно и весело несущего свои прохладные воды по многочисленным каменистым порогам. Беспокойство по поводу возможного преследования почти совсем улетучилось. В него не хотелось верить, как в легенды о Думроке, беспощадном и прожорливом хранителе болота, который бродит по влажным ложбинам с мешком, полным оторванных голов. Свобода от оков сущих казалась такой близкой и желанной.

Майя смотрела на своего спасителя и дышала чуть слышно, боясь спугнуть мгновенье, а Ри аккуратно очищал ее волосы от репьев.

— Ты забиралась когда-нибудь так далеко от дома?

— Я уже сбегала в последнюю Тишину. Но ободрала коленки и вернулась. — Девушка смущенно захихикала. — Да и скучно одной.

— И не побоялась?

— Глупый, это же не Гиз-Годолл! В наших лесах не водятся хищники, способные справится с человеком.

Ри осторожно возразил:

— Отец однажды приносил шкуру волка.

— И как он ее раздобыл? — передразнив серьезность заявления парня, игриво поинтересовалась Майя. Ри даже показалось, что она сомневается в умении папы добывать шкуры зверей, и на короткий миг ему взгрустнулось. Майя не сглупила и, заметив отстраненность спутника, притихла, добавила: — Наверно, от стаи отбился. Я как-то подслушала заходившего к нам странствующего вестника. За ночлег и еду он дарит маме прочные нити и рассказывает шепотом новости. Так вот, волки Гиз-Годолла, наглотавшись каргов, обросли прочной шерстью, которую не пробить стрелой, а капканы разлетаются в труху, когда захлопываются на лапе такого чудовища. Они сплотились в отдельную стаю и выгнали всех оставшихся волков. Они… они выросли до размеров лошади!

— Что за глупость. — Ри отмахнулся. — Папа ни о чем таком не рассказывал, а он знает о каргах все.

— Все о каргах знают только эклиотики! — по-детски, почти обиженно, возмутилась Майя и тут же прикусила губу. Сменив тон на мечтательно наивный, она поспешила залепетать: — Зато я помню твою сказку о больной лисе, которую приютила одна девочка из богатых на берегу Ди-Дора. И как она случайно обронила оранговый браслет в миску с кашей, и лисичка стала бешеной, укусила девочку и сбежала.

— Да-да. — Ри понял, к чему клонила Майя. — А по дороге она напала на охотников, охранявших кузницу, где в это время обрабатывали перед плавкой мелин. Сожрала камень, стала огромной, с шерстью из стальных шипов и растерзала каргхаров, как тряпичных кукол. Но это мои выдумки, Майя, просто страшная история для детишек, любящих повизжать от подобных рассказов.

— Я знаю, — успокоила она рассерженного друга, поглаживая его по плечу. — Ведь лисы такие милые. Не то, что волки. Скажи, Ри, а я милая?

Парень нахмурился: Ри не понравилось, что из него выуживают комплименты, вызывая румянец на щеках.

— Милая, — буркнул он.

— Как лиса?

— Как лиса.

Майя радостно вскочила, увлекая за собой суженного, и закружила в диком, немом танце. Места у горного ручья было немного — тесновато для широкого раздолья, которого требовал танец, посвященный освобождению, но молодых это не смущало. Ри тонул в распахнутых с вызовом глазах Майи, а та блаженно улыбалась и светилась доступностью.

Они останавливались еще пару раз, прежде чем к вечеру добрались до Туманного ущелья, по пути так никого и не повстречав. Звонкое щебетание Майи, которое уже успело поднадоесть Ри, с наступлением сумерек померкло и стихло.

Атеранги встречал гостей умеренной тишиной и мрачностью. Селение расположилось в широком ущелье и вытянулось вереницей разношерстных домов вдоль единственной дороги, ведущей в таинственную, затянутую синеватой дымкой, глубину. Позади каждого строения, огибая валуны и обломки скал, черными хвостами извивались вспаханные борозды огородов, а дальние края и вовсе были усеяны камнями. Сами дома из бревен, обмазанных смолой и глиной, отличались и формой, и количеством труб, и, вероятно, назначением: одни были соединены покосившимся забором по краю песчаной колеи дороги, а другие надстроены дополнительными комнатами вверх и вбок — подобные убогие излишества держались на шатких сваях и поскрипывали при малейшем ветерке.

Первой, дымящей на отшибе, они прошли кузницу. Оттуда доносились гулкие удары молота о наковальню и громкие, но неразборчивые ругательства. Обитель начиналась с нескольких навесов с сеном и хлевов, воняющих прелой смесью свежего навоза и парного молока. За одним из таких сараев они и спрятались, потому что идти по дороге мимо грохочущих пьяным смехом и ором заведений казалось идеей не самой безопасной.

Солнце уже скрылось за лесом на далеком холме, и сумерки смело растекались по окрестностям.

— Нет, а ты чего ждал? — завидя растерянность Ри, Майя трепала его за рукав, побуждая к действиям. — Тут полно забегаловок для охотников, сейчас они развлекаются и пропивают заработанные серебряные. Нам нужно найти старейшину.

— Так шумно, — пробормотал Ри, потирая висок: головная боль зарождалась у самого глаза, поврежденного в детстве.

Беглецы жались у горы нарубленных дров, соседствующей с кучей мусора.

Начал накрапывать мелкий холодный дождик. Из глубины селения раздались крики, звон схлеснувшихся клинков, смех и вопли. И Ри вдруг сковало оцепенение отчаянья. Он вспомнил, что отец всегда называл такой надоедливый дождь «мулезным». А еще он понял, что не хочет быть здесь, что это не его место. Второй раз за день плечо засвербило, призывая укусить и успокоить зуд. «Да что же это такое, — забеспокоился Ри. — Если подобное будет повторяться, я когда-нибудь откушу себе руку».

— Ну сделай что-нибудь, — ныла Майя.

Ри раздраженно скривился и выдернул рукав из цепкой хватки девушки.

И тут груда мусора ожила. Гнилые, в лохмотьях, листы квашенной капусты сползли, осыпалась луковая шелуха и мокрые опилки, огрызки яблок скатились к ногам напуганных подростков.

— Хлебом пахнет, — прохрипело нечто, отделившееся от кучи. Поднялся силуэт человека в объедках вместо одежды. Склизская жидкость медленно сочилась по телу, а вонь прелыми испарениями вскружила голову Ри до тошноты. Человек окончил фразу удивленным голосом: — Испечен сегодня утром?

От лица что-то отвалилось и запуталось в грязной бороде.

Майя спряталась за Ри, обхватив его сзади и прижавшись. Она тихо пищала, бормоча молитву сущим.

— Что вы двое тут делаете? — Человек лениво растягивал слова. Зрачки его тускло мерцали.

Рийя Нон устал от эмоций за день, и страх, взволновавший на миг сердце, тут же утих. В конце концов, никакой угрозы от этого вонючего, тощего клопа ниже его ростом он не чувствовал.

— А ты? — с ребяческим, безрассудным вызовом вопросил Ри.

— Я? — Казалось, человек был сбит с толку. Он опустил голову и немного развел руки в стороны. Скорбь и горечь сквозили в голосе: — Искупляю вину. И не осуждай, пока сам не окажешься на моем месте. Тут довольно-таки тепло. Иногда.

— Искупляешь вину? — Ри тронула его речь. Вина перед отцом за то, что он сбежал, терзала сильнее любой тревоги или опасения. — За что?

— За доверие. — Человек причмокнул и ухмыльнулся. — Посмотри на меня… Так выглядит доверившийся.

— Кто ты? — Ри сосредоточенно нахмурился, он поискал на ощупь отцепившуюся подругу — та уже перестала причитать и пристроилась рядом, но все же чуть позади.

С ответом человек не спешил, да и сам ответ тянулся робко и смущенно:

— Меня знают… под именем Забиан Майя.

Ри взрогнул. Холодок пробежался по коже, в горле запершило.

— Не может быть… — Парень еле расцепил ссохшиеся губы.

— Да. — Представившийся будто обрел более ясные очертания. — Каждый дикий пес, притаившийся в подворотне, меня знает. Герой былых времен.

— Не может быть, — повторил Ри шепотом и отступил. Какая-то часть его детской веры в самоотверженную доблесть, воспетую в легендах об охотнике-одиночке, получившем мелин неведомой силы, сейчас треснула и рассыпалась, причиняя душевную боль. Заб Майя — великий воин, изменивший представление о злом и кровожадном каргхаре, охотник с добрым, справедливым сердцем. Человек, зародивший искру тяги к знаниям о каргах, которую раздул впоследствии отец, превратив в неистовое пламя… И он — вот это ничтожество, греющееся в мусоре? Неужели среди бесчисленных жизненных путей есть и такие? Вот что напугало Ри и заставило в тот вечер, забыв о спутнице, рвануть прочь.

— А хлеба! — донеслось вслед. — Хлеба дайте!

Майя, конечно же, побежала за Ри. Покинув окраины Атаранги, они спрятались в ночном лесу, в глинистом овраге, за переплетающимися, толстыми корнями сосен.

Там и нашли их люди из Энфиса, в том числе и Кабиан Халла, отец Ри.

В наказание за проступок Майю отослали к тетке в соседнюю, более строгую обитель цнои. Больше Ри ее не видел. А его самого приставили в вечные ученики к Мельзинге, старухе-обрядчице. Ее побаивались все в Энфисе — не только детишки, но и цнои постарше, — уважали, были бесконечно благодарны, но побаивались. Потому что никто не хотел выполнять жуткую работу, но каждый понимал, что это самая важная должность в обителях, проповедующих святость родственных уз и верящих в их преобладающее значение для рождения, жизни и смерти… А также приема пищи, повязывания ленточек, укладывания спать и прочего, прочего, что предстояло изучить и познать Ри в наказание за детскую выходку.

Но не смотря ни на что, он был тогда счастлив и невероятно доволен, что вернулся.

А теперь, совершив вынужденный побег из Энфиса в более зрелом возрасте, пробыв в беспамятном состоянии неизвестный отрезок времени, он очнулся с мыслью, ввергнувшей его в пучину безнадежия и горя, — осознанием того, что возвращаться больше некуда, да и не к кому.

Пробуждение давалось нелегко: ныла поясница, гудели ноги, штормило. Через какофонию скрежета и завывания, застрявшую в висках, пробивались другие, непонятные звуки треска и… шума волн? Ри с трудом разлепил глаза. Он полулежал, прислонившись к дереву на опушке леса. Укрытый шерстяным одеялом. Пахло лошадьми. Ри посмотрел в сторону бесконечного, до горизонта раскинувшегося луга — несколько илори безмятежно паслись и отмахивались хвостами от слепней. Там, у самого края земли, растекалась нежным пурпуром заря. Но треск доносился со стороны леса. Так трещал костер. И возле него сидели, замерев, четверо.

Шевеление разбудило режущую боль в ноге. Ри застонал, чем привлек внимание греющихся у огня. Первым к нему повернулся молодой, чуть постарше самого Рийя, парень — кудлатый, с простым, загоревшим лицом, на котором выделялись почти желтые брови и по нескольку мелких сережек в обоих ушах, — и сразу заулыбался. Одет он был в какое-то рваное тряпье. Оно ну никак не могло быть его одеждой: до того смотрелось неуместно, неестественно с его чистыми и приветливыми глазами.

Тут же к Ри повернулись двое других мужчин: оба бородатые, но тот, что сидел справа и ближе, гораздо крупнее и борода у него была черная, с жестким лоснящимся волосом, а у другого — покороче и рыжая. Более коренастый брезгливо скривился и сразу же отвернулся, сверкнув лысиной. Четвертым человеком у костра была женщина, но ее лик все время ускользал от Ри, скрытый за возбужденно полыхающими языками пламени. Одеты все странно: в разорванные полоски грязного тряпья. Но приглядевшись, Ри понял, что это лишь прикрытие, а под ними чужаки облачены в кожаные, с вшитыми листами металлической брони жилеты. В траве, у ног каждого покоилось оружие: меч, топоры… Охотники. Самый крупный внимательно смотрел на Ри, будто потрошил взглядом. У молодого улыбку-то сняло, как по приказу, и тот занялся сгребанием углей в кучу, к костру.

Никто больше не шевелился и не произносил ни звука. Так продолжалось довольно-таки долгое время. Ри почти перестал дышать, он натянул покрывало до подбородка и спрятался бы совсем, если бы от этот чужаки исчезли, как кошмарный бред. «Только не это. — Парень начинал мелко дрожать всем телом. — Бежал от одних и попал к другим». Томительное молчание, повисшее на поляне, обретало осязаемое величие. Громоздкое, тяжелое, пробирающее до костей — оно давило на плечи, превращая Ри в ненавистное самому себе ничтожество.

— Кто ты такой? — прогремел голос крупного. — И что ЭТО?

Он вытянул руку и показал прозрачный камень. У Ри внутри что-то ухнуло и опустилось низко-низко, уперевшись в желудок. Волнение выступило испариной на лбу.

Молодой подскочил с места и, замахав рукой, как будто отбивался от невидимых мух, присел возле Ри.

— Полегче, Кос! — попросил он мягко. — Не видишь, в себя никак не придет.

— Да мне плевать! — Голос, не терпящий ни малейших возражений — громкий и властный. — Мы его выгребли из грязи, ты его выходил и перевязал раны, так что у нас есть право знать.

Юноша лишь раздраженно отмахнулся:

— Ну подожди, он хоть оклемается.

«Сколько же времени я был в отключке? Всю ночь? А может и дольше? Вряд ли они знают, — превозмогая головную боль, лихорадочно соображал Ри. — Сейчас главное понять, опасны ли эти охотники».

Рыжебородый недовольно закряхтел.

Доброжелательный поудобнее устроился возле Ри, похлопал его по плечу и, заглянув в глаза, вкрадчиво начал расспрашивать:

— Повезло тебе парень, что мы тебя нашли. Вряд ли ты валялся без сознания в той яме, весь в ссадинах и ушибах, по собственной воле. На ноге-то у тебя порез хороший я заделал, можешь даже не беспокоится, заживет до конца горба Льяд. И мы тебя не обидим. Если у тебя в голове нет злого умысла, то и у нас к тебе его никогда не будет. Скажи нам хотя бы свое имя.

— И это что! — рявкнул охотник с черной, густой бородой и снова ткнул камнем, который папа оставил Ри.

Молодой вздохнул и покачал головой.

— Спасибо, — процедил Ри.

— Ну вот! — обрадовался спаситель. — Уже кое-что!

Он поискал взглядом поддержки у своих друзей, но один хмурился, другой ворчал, а третья и вовсе никак не реагировала.

— Рийя Нон. Мое имя.

— Прекрасно! — Единственный пока что собеседник лучезарно улыбался. — Позволь представлю тебе наш скромный отряд. — Он выпрямился и положил руку на грудь, объявлял красноречиво и деловито, с приподнятой головой: — Я Инзима! Люблю пошутить, покуролесить и красивые шмотки… На эти не смотри, мы только что с охоты. Исполняю роль лекаря и трезвомыслящего, когда остальные упиваются в хлам. — Указал на самого большого. — Наш предводитель и командир — Косаль Таг! У него всегда есть план, и он добивается намеченной цели во что бы то ни стало. Да, суровый мужик, но справедливей я не встречал. — Тот, о ком так страстно рассказывали, только отмахнулся. — Напротив него наш нюхач Матаара, он же ворчун и вечно недовольный скряга.

— Поговори мне! — Представленный погрозил кулаком и насупился.

— И наконец… — Инзима выдержал торжественную паузу. — Наш небогляд! Чистая хлаза среди дремучего невежества Старых земель! Лодисс Антэя!

Рийя чуть наклонился в сторону, чтобы попытаться рассмотреть ее. Тряпья поменьше, кожаный костюм без единой вставленной пластины, но со множеством ремешков затягивал стройное тело по самое горло. Светлые волосы зачесаны назад и собраны в тугой пучок, скрепленный несколькими длинными спицами, больше похожими на тонкие зазубренные лезвия, а не предмет женского обихода. Она была грациозна и строга. Изящный взлет бровей, румянец на щеках, потрескавшиеся губы, рубец на мочке уха, — Ри почудилось, что он стал ближе и мог увидеть все детали и каждую пору на ее коже, вдохнуть аромат корицы и редьки. Наверное, он даже приоткрыл рот. А когда небогляд резко взглянула на Ри, как хищная птица, он часто заморгал и смущенно опустил голову.

— Дочь самой известной смотрящей в небо Старых и Новых земель Тэи, нашедшей самый крупный мелин — Антеи Гаро! — продолжал разглагольствовать Инзима. — Молчаливая и неприступная, как скалы Макарири. Не подходи к ней близко без разрешения, если не хочешь быть умерщвленным никому неизвестным способом!

Увидеть бы выражение лица Лодисс Антеи после такого представления, — а скорее всего она просто слегка скривила губы, — но Ри не рискнул показаться невеждой.

Инзима стоял некоторое время, довольный собой, с вытянутыми в стороны руками, будто желал объять весь мир. Косаль Таг покряхтел в кулак, чтобы балагур отрезвел, и это подействовало. Тот присел возле костра, шустро орудуя палкой, выудил из углей черную штуковину с ладонь и ловко подкинул. Дымящаяся и вкусно пахнущая картошка упала к ногам Ри. Освободившись из-под покрывала, он поднял печеный корнеплод. Обжегся и, немного пожонглировав им, чтобы дать остыть, откусил. Инзима ухмыльнулся:

— Расскажешь, что с тобой произошло?

Ри не спешил с ответом и был благодарен, что никто из охотников больше его не торопил. Даже Матаара, который не скрывал своего раздражения и недовольства, молчал с кислой миной на лице.

— Я бежал… от дяди, — все еще сомневаясь в безобидных намерениях людей, что спасли его и пригрели, Ри, бормоча и запинаясь, тщательно подбирал слова: — Папа умер, а дядя пришел, чтобы забрать… имущество. И меня.

— Так из какого ты селения? — строго и совершенно спокойно спросил Косаль Таг. В каждом его слове чувствовалась сила и абсолютное владение положением. Он говорил: «Откуда ты?», но слышалось: «Тебе лучше рассказать нам всю правду».

— Энфис.

От Ри не ускользнуло легкое удивление, коснувшееся лица Коса.

— Цнои?

— Ну да, — подтвердил Ри.

— Так вот почему от него так воняет, — скривившись, вставил свое брезгливое мнение Матаара.

Какое-то время Кос больше ничего не спрашивал. Инзима и Матаара нервно переглядывались.

— Этот камень… — начал было командир отряда, но Ри его прервал:

— Это просто предсмертный подарок отца! Это не карг — честно! У нас они запрещены!

— Откуда ты знаешь, — жестко пресек взволнованные излияния Матаара, — если ни разу не видел каргов?

— Папа рассказывал о них. Он не всегда жил у цнои. Дедушка был кузнецом, а отец ему помогал.

Ри остановился. Что-то его понесло. Зачем он рассказывает о том, о чем и не спрашивали? Лучше поесть картошку и занять рот.

Кос сощурился. Достав камень и покрутив им так и сяк, он продолжил допрос:

— Допустим, я поверю, что это просто безделушка, по какой-то причине важная лишь твоему отцу… Но почему ты не захотел уйти с дядей?

«Ага, — подумалось Ри, — так ты и поверил мне на слово. Наверно, что только не делали с моим камнем, чтобы убедиться, что он не карг, пока я в отключке-то был. Нужно быть настороже и не трепать лишнего. Но и обманывать не стоит. Какие-то они все же странные: один слишком благосклонен, другой слишком подозрителен. Будь осторожен, Ри».

А вслух твердо заявил:

— Я должен выполнить предсмертную волю отца. Жить с дядей не входило в мои планы.

— Планы, говоришь, — хмыкнул Кос и будто расслабился, даже смягчился. — Планы — это хорошо. Видишь ли, Охота окончена. Впереди нас ждет Тишина и дом. Мы планируем разъехаться без приключений и проблем. Понимаешь?

Ри кивнул. Он понимал.

— Так кто твой дядя? — голос Матаары прозвучал вкрадчиво и хитро.

Сухая картошка комом встала в горле Ри. Пока он делал вид, что с трудом глотает застрявшую еду и не может сразу ответить, мысли лихорадочно крутились в голове: «Наверняка, они знают дядю. И наверняка бросят меня, если я скажу правду. Но если совру, и дядя найдет меня у них… Всякое может случится. Пока ничего плохого эти охотники мне не сделали. Не стоит их подставлять».

И Ри сознался:

— Коган Халла.

— Брось мальчишку! — выкрикнул Матаара, сплюнул и как-то по-новому, презрительно пригвоздил взглядом Ри.

— Цыц! — рявкнул Кос.

Инзима вскочил, попытался возразить:

— Но мы же не можем…

— И ты молчи! — предводитель отряда выпрямился и рассудительно сложил руки на груди. — Знаю я каждого из вас, как облупленных. Знаю, что хотите сказать. Потому молчите, пока вас не спросят!

Нюхач звонко хлопнул себя по щеке, посмотрел на ладонь, зло скривившись, тряхнул ей и отвернулся. «Ага, — мысленно среагировал Ри, — и комара тебе тоже я подослал». Парень тяжело вздохнул. Картошка уже не лезла в горло, аппетит пропал.

— Я никогда не встречался с твоим дядей, — Косаль Таг говорил четко и бесстрастно, — но наслышан о нем. Обворовывает охотников, устраивая засады у кузниц. Убивает любого, кто ему помешает. Любого, кто не может дать должный отпор. Коган Халла — охотник без чести и достоинства, и если у тебя о дяде иное мнение, то мне жаль тебя.

— Да я сам-то до сих пор его ни разу не видел! — почти возмущенно воскликнул Ри, но тут же осекся.

— А оружие его видел? — проявил интерес Матаара. На этот раз Кос не стал осаждать товарища.

— Меч, — еле выговорил Ри, не желая погружаться в ту ночь. — Длинный, с мой рост. Он вставлял его во что-то вроде гнезда в протезе. Правой руки у него нет. И крутил им, будто тот невесомый.

Инзима ахнул и удивленно уставился на Ри:

— Ты был от него так близко и сбежал?

— Я не был близко. Он меня даже не видел… Надеюсь.

— Тогда объясни, где прятался? — Кос недоверчиво нахмурился. — Как смог сбежать?

— Это трудно объяснить… — Ри вспомнил, как его самого ошеломила связь с Мельзингой через нити сущих. — Если вы не цнои, то не поймете.

— За идиотов нас держит! — ехидно бросил Матаара. — Уйти от мелинового оружия с такой вальзивой, как у Когана? Этому простаку не по зубам!

— Да нет же! — У Ри сжались кулаки и затряслась губа. Рубец у глаза застонал и налился острой тяжестью. — Это сущие! Они помогли мне увидеть издалека!

— Ну-ну, — усмехнулся нюхач. — Знаем мы, какие вы, цнои, дикари: воняете, как обделавшиеся овцы, вываливаете на крышу трупы, чтоб воняло еще сильнее… — Матаара с отвращением сплюнул. — Носитесь со своими сущими…

— Ничего вы не знаете, — с обидой и злостью процедил сквозь зубы Ри.

— Хватит!

Косаль Таг поднялся. Охотник оказался выше, чем предполагал Ри, намного выше — он навис широченной горой, невозмутимой и непоколебимой, грозной мощью над тощим и остолбеневшим беглецом, заслонив добрую часть рассвета.

— Что за вальзива? — прогремел Кос. — По слухам же у него только половина мелина?

— Да, — Матаара виновато пожал плечами. — Говорят, когда он завладел мелином, половина камня рассыпалась в прах. На даже такой вальзиве противостоять почти невозможно, потому что она лишает воли. Опять же… если верить слухам.

Несомненно, Косаль Таг был грозным, опытным каргхаром, но сейчас растерянность коснулась его лица. Он переводил взор от одного своего соратника к другому, и Ри, нужно признать, совсем не понимал возникших колебаний. Любой охотник, каким представлял себе Ри этих смелых, но алчных и кровожадных искателей осколков тела Шенкарока, немедленно избавился бы от недоросля, представляющего хоть малейший риск для безопасного возвращения домой, и в лучшем случае, сохранил бы ему жизнь. Но в душе Косаль Тага происходила борьба. И только верные друзья с пониманием сохраняли молчание и ожидали командирского решения. Но не все имели дюжее терпение.

— А давайте бросим камушки выбора! — вдруг с воодушевлением предложил Инзима.

— Кому что, а тебе лишь бы цирк устроить, — устало отмахнулся Кос и снова присел. — Послушал бы сестру, говорила она тебе: иди в странствующие артисты, те и зарабатывают получше и живут спокойней. — Он несколько раз важно погладил бороду и добавил нетерпеливо: — Давай уже, раздавай свою гальку.

Инзима ожил, вскочил, как ужаленный, суетливо достал из подвешенного на поясе мешочка камушки и раздал каждому, кроме Ри, конечно же, по два: черному и белому. Свой белый он положил у ног Ри со словами:

— Белый — за тебя. За то, чтобы помочь тебе.

Матаара без раздумий кинул черный, попав в первый камень и оттолкнув его чуть в сторону.

— Черный — за то, чтобы предоставить тебя самому себе, — пояснил лекарь и по совместительству шут отряда, и оба высказавших свои заключения уставились на командира.

«И почему они вообще решили, что мне нужна помощь? — думал Ри, с интересом разглядывая Коса. — И странно — небогляд же еще не бросила камень, а они ждут вердикта от этого великана. Может она не имеет право голоса? Или же ее голос решающий».

Косаль Таг покатал пальцем на огромной ладони крохотную гальку, потом подхватил черный камушек и бросил в сторону Ри. Поджав губы, он тут же стал тереть виски, словно обдумывал что-то важное. Расстроенный Инзима и ухмыляющийся Матаара повернулись к Лодисс Антее. Ее облик размывал сизый дымок и искаженный от жара костра воздух.

Одинокая искра, вырвавшаяся из прогоревшего и разломившегося полена, закружилась и тихо легла на голую стопу Ри. Он дернул ногой, потер обожженное место и накрылся одеялом.

Диск Нари над горизонтом подмигнул красным хребтом и потух, поглощенный кудрявой, густой тучей, заслонившей полнеба.

Тишина, облаченная в стрекотание ночных насекомых, погружала в промозглое утро.

Лодисс наклонилась, подобрала что-то и швырнула через огонь к Ри. Пара сапог гулко плюхнулась на землю. За ними последовал камушек выбора, и у ног молодого человека, ожидающего окончательного решения, оказались два черных и два белых ответа.

Озноб мурашками погладил спину Ри. Глаза защипало от навернувшихся слез. Приятные смятение и трепет переполнили душу. Он не знал наверняка, но будь то чутье или напряжение нитей предков, оно подсказывало, что его не оставят сегодня в беде, что двое против двух — не всегда ничья.

— Ты уверена? — Все были удивлены, а командир больше других. Но недовольства, в коем почти беззвучно задыхался Матаара, не выказывал.

Ри не решился утолить свое любопытство прямо сейчас, да и охотники не утруждались объяснить, он спросит позже о том, почему галька небогляда перевесила любую другую. Завидя, что охотники начали подниматься, он достал из сапог подсохшие портянки, намотал их на ноги и торопливо натянул обувку.

— Возьмешь Паутинку. — Кос кивнул Ри на илори коричневой с белыми пятнами масти, пасущуюся на опушке. — И вот! — Он подкинул прозрачный камень, который Ри ловко поймал и тут же спрятал в карман. — Возвращаю. — Они не грабители, не бесчинствующие мародеры.

Косаль Таг подошел к своему илори, черному, с белыми, ухоженными фризами, похлопал по могучей шее и прижался лбом к голове коня. Животное тихо и протяжно фыркало, будто общалось с хозяином на каком-то одном им известном языке. Не всякий из илори, самых мощных и выносливых ездовых, выдержал бы такого охотника, как Кос, но этот… этот мог. Охотник погладил загривок, прошептал что-то на ухо, от чего животное довольно закивало. Огромные, спокойные глаза его излучали ум и силу. Кос легко запрыгнул в седло. Рийя, приоткрыв рот, завороженно следил за ними и смутился, будто подглядел за воркующими влюбленными.

Ри подошел к Паутинке.

— Мы едем в Атаранги, — объявил Кос, — напиться и набить брюхо. Отметить завершение Охоты. Потом до Зирона, а там расходимся.

Ри уловил интерес и внимание к собственной персоне только от Инзимы.

— Мне нужно в Ноксоло, — робко поделился он. — Но я не знаю, где это. Буду благодарен, если подскажите, как туда добраться.

— Ноксоло? — переспросил Инзима. — Граница с Новыми землями, на западе отсюда. Дней семь пути пешим. Зачем тебе туда?

— Хочу поступить на службу к ученым эклиотикам. Изучать карги. — Про поиски родственников матери Ри решил умолчать. Он запрыгнул на Паутинку. Ездить верхом умел с детства, поэтому держался в седле уверенно.

— Ученые? — Инзима хохотнул. — В Ноксоло нет ученых! Давно перебрались в столицу, в Гавань Гирей, служат теперь при дворе. А в Ноксоло только цепные.

— Мы можем проводить тебя до Зирона, оттуда рукой подать до Ноксоло. — Кос прервал Ри, когда тот собирался узнать о цепных эклиотиках, пришпорил коня и поскакал за отбывшей первой Лодисс Антеей.

Матаара затягивал подпруги, закреплял топоры, и Ри, чтобы не волочиться в хвосте с нюхачом, который морщился, словно тому навозом под носом намазали, поспешил за Инзимой, единственным, кто охотно отвечал на вопросы.

— А что за обитель — Зирон?

— Не обитель. — Инзима улыбался уже устало: от объяснения очевидных вещей ему становилось скучно. — Зирон — перекресток дорог. Знаковое место для охотников. Много гвальд назад там произошла первая хеллизия. — С каждым словом азарт рассказчика просыпался и добавлял истории искр задора. — Семьдесят восемь смельчаков, больше десятка отрядов, сошлись на месте падения самого крупного на тот момент мелина, чтобы выяснить, кто же из них заслуживает вальзивы Отщепенца. Так назвали потом этот мелин. — пояснил Инзима, не дожидаясь уточнения Ри, и продолжил: — В той кровавой резне погибли все до одного. Представляешь? Семьдесят восемь обезображенных трупов. Вот только трупы обнаружили не человеческие, а зверья всякого. Мелина и след простыл. Видно какой-то отщепенец спрятался, выждал окончания битвы, убил победителя и забрал камень.

— Почему?..

— Почему трупы зверья?

— Да.

Инзима ответил не сразу. Они скакали вдоль леса, по длинному пути к Атаранги, огибая овраги, не спеша. Ри подумал, что Инзима, скорее всего, замешкался, потому что никак не определится: то ли завидовать новому знакомому, в целом не ведающему о многом интересном в новом для него мире, то ли сочувствовать, ведь мир этот по большей части жесток и несправедлив.

— Там, где падают мелины… пока их не забрали, творится всякая несусветная хрень. Что угодно. Но не то, к чему ты готов.

— А ты охотился на мелин? — при этом вопросе у Ри кровь заиграла в жилах, настолько будоражило воображение всего лишь озвучивание вслух запретных слов, да еще самых опасных и романтизированных в шепотливых историях детства.

— Мы в таком составе вторую Охоту, — пока из трофеев только гвирты, но попадались крупные экземпляры. А для меня так поход вообще впервые. Сестра не отпускала. Но я настырный. Она сдалась. Под ответственность Коса. Он ее муж, если что. — Инзима широко улыбнулся и пожал плечами, будто извинялся. — Но Кос бывал на охоте на мелин. С другим отрядом. Там он не был командиром.

— А почему?.. — Ри заметил каплю раздражения на лице молодого лекаря. Погладил гриву лошади, прежде чем закончить вопрос: — Почему Паутинка?

Инзима ухмыльнулся, вспомнив о чем-то.

— Когда мы ее нашли… — Растерянность на лице Ри заставила Инзиму пояснить: — Такое случается. Охотники-одиночки не выживают. Их скакуны сбегают. И бродят. Так вот. Смотрим — идет. Одна. Без всадника. А жопа вся в репьях и паутине. — И засмеялся громко, отрывисто, высоко задрав голову. — У Мата илори зовут Полоска. За светлую полоску на ребрах. У Ло — Узелок. Хвост у нее короткий, узелком. — Ри пригляделся — небогляд скакала впереди, но развевающиеся волосы и прямую, в строгой выправке, спину было хорошо видно. И хвостик лошади. — Мою зовут Трещинка. Не спрашивай почему. Раньше на ней ездил Мат. Я пытался узнать секрет клички. А он машет руками и орет. Как бешенный.

Ри обернулся. Матаара скакал замыкающим. От неожиданного внимания со стороны незваного гостя нюхач встрепенулся и натянул на лицо недовольную мину.

— У Коса как зовут, никто не знает, — закончил Инзима рассказ о кличках илори охотников отряда. — Это их личное дело. Коса и Деловуши. Я ее так про себя назвал. Только смотри не проболтайся. Не поздоровится.

Тут Инзима смолк, потому что Косаль Таг чуть подотстал от Лодисс, чтобы поравняться с Ри.

— О чем это вы тут? — грозно пробасил, сверкнув глазами, командир.

— Да так. — Инзима зевнул. — О бабах. О пиве…

Кос принюхался и скривился:

— Как ты?..

— Терпимо. — Отмахнулся.

— На счет этого у меня есть хороший план.

— Обожаю, когда ты так говоришь.

Они рассмеялись, и Кос, ударив шпорами по бокам Деловуши, поскакал догонять небогляда.

Ри предположил, что таким образом они обсудили вонь, которой сам он, понятное дело, не чуял — вонь цнои. Устойчивый запах навоза, глины и одному Шенкароку ведомо чего еще. Это немного обидело Ри. И очень сильно опечалило. Потому что напомнило об Энфисе, смерти старухи Мельзинги, рвущихся нитях и неизвестной судьбе жителей обители. Мысли тяжким грузом сдавливали грудь. Он притих и больше уже не досаждал своим спасителям глупыми расспросами об обычных для них вещах, которые страшили, тревожили и затягивали Ри в мрачное уныние.

Мир вокруг преображался. Нари освободился от оков туч и поспешил озарить и согреть землю благодатным теплом. Более сочными и яркими красками наполнились цветущие луга. Впереди, на горизонте заснеженные шапки Макарири сверкали режущим глаза светом. А за лесной толщей величаво возвышались родные скалы. Там, в пещере, покоилось тело отца Ри — Кабиана Халлы, а дикие псы, возможно, уже рыли мягкую землю могилы, чтобы вытащить, растерзать и растащить труп по норам.

Путь до Атаранги Ри провел в тягостных раздумьях, прижавшись к Паутинке и изредка поглядывая на спины путников. А сзади доносилось недовольное фырканье. Возможно, так свой капризный норов выказывала Полоска. Но не обязательно она.

От отца Рийя Нон знал о том, почему название их места назначения созвучно имени бога Отэранги, бога небесного полотна, но, когда Инзима, наверняка уверенный, что грязный и вонючий цнои ни о чем подобном и в жизни не слыхивал, задал вопрос, он, конечно же, решил выслушать и его версию.

По легенде здесь упали первые куски плоти Шенкарока, заточенного в небесной тюрьме и страстно мечтающего возродиться на своей вотчине, плодородной земле. Но вот почему именно здесь?

То было тысячу с лишним гвальд назад. Тогда эпоха, которую потом назовут первой и о которой сейчас известно лишь из легенд, только-только зарождалась. Люди полагались на волю двух самых сильных богов: Отэранги — властелина небес, и его брата Шенкарока — земного хозяина. Отэранги недолюбливали, потому что он частенько насылал ураганы, стегал молниями и недовольно грохотал на задворках небес.

Шенкарок же, будучи богом плодородия и земли, всегда радел о судьбе людей и считал своим долгом помочь им в возделывании новых пастбищ и сборе богатого урожая, переживал за них, как за своих собственных детей. Он прекрасно знал: снова и снова наступало время, когда брат Отэранги, будучи в скверном настроении от меньшего почитания его людьми, начинал закидывать несчастных камнями из небесного сада Гульгарда.

«Сжалься, — просил Шенкарок. — Камни столь огромны! Они убивают ни в чем не повинных».

Хитрый и расчетливый Отэранги задумался. «Хорошо, — сказал он, — если ты будешь отвечать за проступки человеческого отребья, то я перестану их мучать. Я буду мучить тебя! Когда прегрешений наберется столько, сколько ты можешь выдержать укусов моих паучьих псов, я буду спускать их на тебя, а потом, когда твои раны заживут, истязания начнутся вновь».

Шенкарок задумался. Он боялся за людей: «Но как же куски моего тела? Они могут попасть на землю!»

«Всего лишь маленькие кусочки, — отмахнулся Отэранги. — Обещаю: сами по себе они не навредят людишкам. Да и, скорее всего, пролетят мимо».

Шенкарок согласился и добровольно поднялся в небесную тюрьму, где был немедленно схвачен и закован в цепи, а сосуд, созданный из божественного терпения плененного, начал заполнятся человеческими грехами.

Отэранги же, зная, что куски, привлеченные божественной сущностью, будут падать туда, куда упадет первый, откусил от себя побольше и презрительно сплюнул в глубины Тэи. Плоть упала, расколов гору, и на том месте построили поселение и назвали его Атаранги, из неуважения к богу исковеркав его имя.

— Вот так и появился Атаранги, — заключил Инзима. — Место, где любят отдыхать охотники Старых земель. Место, где похоть смешивается с кровью, и каргхары упиваются этой окрошкой досыта.

Матаара, поравнявшись с ними к концу речи, захохотал и одобрительно похлопал Инзиму по плечу, чем явно того смутил.

Всадники приблизились к обители еще при свете катящегося к закату Нари.

С тех пор, как Ри был здесь единственный раз, многое изменилось. Несколько крайних домов засыпало острыми обломками отколовшейся скалы. Руины никто не разбирал. Позади остальных выросли грандиозные сооружения из частокола, связанного цепями, призванные отводить селевые потоки и задерживать мелкие камнепады. Вдоль мощеной дороги вырыты канавы. Сваи пристроек укреплены отслужившими свои сроки металлическими изделиями: тарелками, частями доспехов. Улица стала у́же, некоторые дома выпирали и их приходилось объезжать. Праздношатающихся было мало, зато из каждого заведения доносился шум и гам, которые у Ри вызывали тошнотворное отторжение.

Он вдруг понял, что постоянно и сильно сутулится. Хотя в Энфисе никто в подобном его не упрекал. Отец сызмальства следил за осанкой сына, твердил, что прямая спина и расправленные плечи говорят о твердом месте под солнцем. Ри сутулился, потому что не чувствовал почвы под ногами, боялся вздохнуть полной грудью, опасался оглядеться вокруг.

И сейчас мешки с песком вины, которую он испытывал перед жителями Энфиса, придавливали и не позволяли выпрямиться.

У каждого домишки из трубы валил дым. Дымное разнообразие поражало: от густого до тоненьких струек, от пепельно-серого до рыжего. В воздухе с путниками заигрывали запахи жареного мяса.

И только Ри начал с любопытством озираться, как отряд прибыл к «тесварице», так назвал Инзима эту забегаловку с щитом и черепом быка на двери.

— Наше любимое место — «Бочка», — добавил он и, спешившись, отбежал к командиру. Они о чем-то недолго пошептались. Косаль Таг сдержанно улыбался, разглаживая бороду, а его родственник хихикал и кивал, соглашаясь с наставником.

Ри спрыгнул с Паутинки, а Матаара, подцепив лошадь за поводья, куда-то ее увел.

Подошел Инзима, похлопал Ри по плечу и серьезным голосом заявил:

— Прежде, чем мы набьем наши животинки да так, что не влезет больше ни кусочка, тебя ждет сюрприз, приятель. Идем с нами. Ни о чем не волнуйся.

Они пошли за Косаль Тагом, и Ри, перехватив сочувственный взгляд Лодисс Антеи, разволновался не на шутку. Он не любил сюрпризы. Ничего хорошего от сюрпризов не бывает — одни неприятности.

Они шли задними дворами, перешагивая то храпящего в одних портках мужчину, а то и парочку любовников, заснувших в траве. Обходили огромные валуны с вытесанными нишами, служившие явно каким-то хозяйственным целям. Один раз Ри споткнулся, попав ногой в сточную канаву. Инзима поймал незадачливого спутника, придержав того за рукав:

— Почти пришли.

Низкая дверь. Бревенчатая изба без окон, но с узкими прорезями под крышей, из которых клубился пар. Из единственной трубы валил и растворялся в сумерках белый дым. Во дворе под навесом покоились аккуратно сложенные ряды дров. Недалеко стояло большое корыто с водой.

Кос вошел, согнувшись пополам и выпустив наружу клубы пара. За ним, расстегивая ремешки на куртке, запрыгнул Инзима. И Ри, чуть помешкав на пороге, нырнул во влажный, теплый воздух длинной комнаты.

Глаза потихоньку привыкли к полутьме. Вдоль стены — лавка, заваленная с краю воняющей по́том одеждой. Возле этой кучи сидел худощавый голый мужик, который зыркал на вошедших исподлобья.

Кос сразу же начал раздеваться. Ри растерянно замер у двери и, не понимая, что происходит, попятился назад.

Еще одна дверь вела в комнату вглубь избы, и из нее вывалился здоровый мужлан, тоже голый, да к тому же мокрый, источающий жар, будто его ошпарили. Он проорал что-то невнятное и, чуть не сбив с ног Ри, выбежал на улицу, откуда загрохотало, плюхнуло и заохало.

Инзима подтянул опешившего парня к себе и усадил рядом.

— Это банька, — объяснил он.

— Это бурлящие кипятком жернова Думрока, — не согласился Ри, чувствуя, как тяжело ему дышится.

— Нет, — хохотнул Инзима, — это банька, и она по тебе ой как соскучилась.

Он почти разделся и сложил одежду на лавку. Кос же, уже голый, нашел в дальнем углу какой-то букет из веток, задержался у двери и, смерив Ри оценивающим взглядом, сказал, прежде чем скрыться во тьме жара и пара:

— Не продержится и пары ударов. Налью тебе столько пива, сколько сможешь выпить, если он протянет хоть три и не сбежит.

— А если десяток выдержит, позволишь сыграть в карглек и ставка с тебя.

Кос хмыкнул и кивнул в знак согласия. Потом просто растворился в темноте комнаты, дышащей невидимым огнем.

— Это парная, — пояснил Инзима. — Раздевайся.

— Меня там будут бить? — неуверенно спросил Ри. Он понял только, что бородатый не верит в его выносливость. Но упрямство, которого у Ри было с лихвой, иногда удавалось выдавать и за стойкость. Особенно, когда приходилось спорить с Мельзингой по поводу выполнения ритуалов, требующих длительного пребывания на морозе.

— Парить будут, — поправил Инзима. — Но с непривычки может и затошнить. Если что, выбегай, но… Ой, ладно, ты хотя бы на нижней полке посиди. Толк будет. Раздевайся. Я жду.

Ри разделся. Спрятал камень в мешочек, а мешочек в сапог и, заткнув его портянкой, задвинул под лавку. А потом, несколько раз глубоко вздохнув, нырнул за Инзимой в парную.

Лицо обожгло горячим, сухим воздухом, а с первым вздохом — и легкие. Ри обхватил себя руками, почувствовал холодную кожу. Глаза понемногу привыкли к темноте, тем более в дальнем углу тлели раскаленные докрасна камни — какое никакое, но освещение. На длинных лавках, выстроенных в ряды, сидели, опустив головы, обнаженные мужчины. Двое стегали себя букетами из веток дуба на верхних полках, куда забрался и Косаль Таг.

С первичным жаром, ошпарившим ноздри, Ри уже свыкся. Он присел на корточки, успокоил дыхание, собрался с мыслями.

Ощущение близкого огня вызвало воспоминание недавнего пожарища в Энфисе. Боль односельчан угнетенным эхом заныла в глубинах души. Ри поднялся и выпрямился. Он не должен уклонятся от жара. Тогда он прятался из-за предостерегающих от необдуманных действий нитей Мельзинги. Сейчас нет угрозы расправы, но Ри был уверен: эта комната, переполненная удушающим паром, послана ему, чтобы испытать: а смог бы он выйти к дяде, если бы не старуха?

— Здесь всегда так прохладно? — голос Ри слегка дрогнул, но слова он произнес как можно тверже, просто сомневался в уместности фразы и необходимости излишней наглости.

Изнуренные головы поднялись, а Кос с верхней полки, прокашлявшись, позвал:

— А ну-ка поднимайся сюда! Инзи, поддай-ка парку нам!

Инзима набрал в ковш воды и выплеснул ее на раскаленные камни, и, только Ри примостился рядом с командиром, как его накрыла волна обжигающего пара. Он даже зажмурился и не обращал внимания на обжигающую поверхность лавки.

— Ложись, — приказал Кос, и Ри, не проронив ни звука, растянулся на лавке вниз головой. — Потрачу на тебя свой веник — ладно уж.

Косаль Таг погладил спину Ри влажными, жесткими ветками, потом прошелся, слегка потряхивая, а затем начал бить. Несильно, но и не заботясь особо о состоянии парня.

— Тебе все еще холодно?! — крикнул охотник.

Ри ответил не сразу. Он вздрагивал каждый раз, когда веник прикладывался к его коже, оставляя жгучий след. После каждого удара он был готов вскочить и выбежать, но за паузу, длившуюся мгновение, он успевал перебороть этот позыв слабака и заставить себя лежать и впитывать боль, как необходимое лекарство, без которого душа сгниет и почернеет. Он жаждал страдания.

Кос приостановился, взглянув на паренька:

— Хватит?

Ри повернул голову, расцепил зубы и произнес, глазами отыскав в темноте лекаря:

— Инзи… поддай нам… парку.

Кос, довольный, улыбнулся. Раздалось шипение. Кто-то выбежал. А веник в сильных руках каргхара стал часто и жестко хлестать по всему телу бросившего вызов хилого, тощего Рийя Нон.

— Сейчас ты у меня согреешься, — приговаривал Кос, снова и снова замахиваясь веником по ногам, спине и ягодицам парня. — Подкинь еще! Как-то быстро отпускает.

Снова хлопнула дверь. Любителей парной становилось все меньше.

— Ри, — позвал Инзи, — ты как там? Уже достаточно. Слезай.

Из глубины легких Ри вырвался кашель, из носа на доску потекли сопли.

— Мы еще только начали, — отмахнулся Кос. — Вон видишь — вся дурь полезла.

Но Инзи будто не слышал и обращался к Ри:

— Дурак, кому и что ты хочешь доказать?

Но ответа не дождался, а после очередного требования Коса «поддать», он плеснул воды на камни и поспешил из парной.

— Ого! — а это сразу после вышедшего Инзи в парную ввалился коренастый и широкоплечий Матаара. Он прислонился к полозьям полок и с непривычки от нагнетенного жара отшатнулся, прикрыв рот и нос рукой. — Он живой?

Ри отозвался взмахом руки и понял, как же тяжело ему дался этот жест: тело налилось ленью и усталостью. В глазах потемнело. Ужасно хотелось пить.

— А чего тогда ты его гладишь, как девчонку? — заржал нюхач. — Помнишь ту баньку, когда мы познакомились?

— А то как же!

— Повторим?

— А давай!

Кос вытер пот со лба и замахнулся.

Ри плохо помнил, что было потом.

Сидя в шумной закусочной за одним столом с Косом и Инзимой, он виновато рассматривал поцарапанную, деревянную поверхность и покорно ждал, когда принесут еду и выпивку. Неудобства добавляла и одежда: видно ее постирали, но до конца та еще не высохла и мокрой липла к коже. Ри плохо помнил, что было.

Он точно зацепился головой за косяк двери, когда двое голых мужиков выволакивали его под мышки из парной, — этот факт ярко подтверждали рассеченный посередине лоб, шишка и ноющая боль. На него выплеснули пару ведер холодной воды на улице. Тогда-то его и замутило, желудок задрожал и выдал все тайны плохо пережеванной картошки. А потом как-то воспоминания спотыкались, захлебывались в стыде и съедали друг друга: кто и как его одевал, довел до тесварицы, усадил за стол.

В зале царил хаос: с короной из едкой смеси запахов пота, табака, коптящих свечей и жареного мяса, скипетром, цокающими пивными кружкам в сопровождении дружного ора, на троне из десятка столов, за каждым из которых выпивала веселая компания.

В «Бочке» мариновались исключительно каргхары. Многие уже скинули тяжелую гвиртовую защиту, играли мышцами и перекидывались острыми словечками. В монотонный гул увлеченного обсуждения охоты и дел мирских частенько вклинивались стук пустой кружки о столешницу и громкий хохот.

А со стен на бывших еще вчера заклятых соперников угрюмо взирали головы кабанов, лис и волков.

И чем больше Ри задумывался об этом удивительном шумном месте, тем глубже оно поглощало паренька, привыкшего совершенно к другой жизни. Так много в одном месте людей, которых его с детства приучали остерегаться. Незримая, внушенная цнои опасность, исходящая от них, дразнила и щекотала нервы. Он присматривался и не видел горящих жаждой насилия глаз, оружия, приготовленного сеять смерть. Ри не увидел и беспощадных убийц в этих весельчаках, играющих с азартом в карглек, забирающихся на плечи друг другу, чтобы зажечь или заменить потухшие свечи. Хотя понимал, что совсем недавно, в разгар хеллизии, встреться они в засаде на мелин, для них существовала бы лишь цель и препятствие, которое во что бы то ни стало необходимо устранить. Но сейчас они друзья с душами нараспашку, готовые поделиться пивом и сочным куском мяса, не таящие обиды за проигрыш. Это удивляло Ри и вызывало волнение, как перед долгожданным торжеством. И он смущался подобного чувства, потому что любой цнои на его месте запаниковал бы.

— Расслабься уже! — Кос по-дружески толкнул его в плечо. Он был одет в белую холщовую рубаху с широким расшитым мелкими узорами воротом. — Ты заслужил столько пива, сколько в тебя влезет. И не кружкой меньше!

— А… — спохватился Инзима.

— Да помню я, — отмахнулся командир.

Лекарь старался не смотреть на Ри. То ли из-за неловкости по поводу того, что сбежал из парной, то ли из-за чего еще, — Ри не понимал. Инзи сидел за столом в расстегнутом наполовину, начищенном до блеска и хруста кожанном коротком плаще с множеством ремешков и кармашков. Под ним красовалась белоснежная сорочка с кружевным запахом.

Полная неуклюжая женщина с бородавкой на подбородке, протиснувшись между сидящими вальяжно клиентами, принесла на подносе печеное мясо и три больших глиняных кружки с пенящимся напитком, небрежно поставила на стол и развернулась, чтобы удалиться.

Мясо источало необычайный аромат с примесью запахов специй. Желудок Ри заурчал в предвкушении трапезы.

Инзима схватил свой бокал и в два глотка жадно осушил его, самодовольно ухмыльнулся, вытерев рукавом пенку под носом, и звонко стукнул по столу два раза. Женщина лениво обернулась и медленно приподняла бровь, но, не сказав ни слова, забрала пустой бокал. Она еще успела томно подмигнуть Ри, прежде чем уйти за новой порцией пива.

— Ты, — Кос указал пальцем на Инзи, — скорострел. А ты, — палец теперь смотрел на пригубившего напиток Ри, — бабник.

Паренек даже кашлянул, разбрызгав пену. Потом прокряхтелся и вытер нос.

Наверное, обоим хотелось высказаться по поводу навешанных ярлыков, но они сдержались и просто наблюдали, как Косаль Таг размеренно, со вкусом пил свое пиво.

— А где остальные? — Ри после нескольких глотков немного оттаял и размяк.

— Мат пошел насчет ночлега договариваться. И новости поспрашивать. — Инзима, тоже чуть захмелев, вернулся к прежней роли и шутливой интонации. — А Ло ест на кухне. Она «не переносит запах мочи». — Инзи прыснул со смеху, передразнив небогляда.

— Она говорит вообще? — удивился Ри.

— Она говорит, — серьезно и грубо ответил Кос. — Когда есть, что сказать. А вот я бы послушал о твоих побрякушках.

Ри понял не сразу, о чем его спрашивают, но, когда догадался, как ошпаренный принялся обыскивать внутренние карманы.

— Да все на месте, — успокоил Кос. Ри и правда нащупал заветный мешочек и успокоился. — Мы не воры, да и к чему нам хлам…

— Это от моего отца. Для укрепления эдды.

Кос задумчиво хмыкнул и почесал шею под бородой:

— Вот не пойму я ваших глупых заморочек. У вас что же, на каждое событие есть свой ритуал? Вы даже поссать без ритуала не ходите?

— Ну… Это… — Ри замялся, теряясь с ответом. Скорее всего, вопрос был задан ради хохмы. «Цнойский дикарь», конечно же, понимал необходимость в соблюдении обрядов и знал каждый из них до мельчайших подробностей, но он не был уверен, что в соседних обителях, например, в Дим ар Гель, таких «глупых» церемоний нет.

— Зачем вы своих мертвых привязываете на крыше?! — не унимался охотник. — Получаете удовольствие от того, как птицы расклевывают труп близкого человека? Что за мерзость? Да вы больные на всю голову!

— А вы зачем своих закапываете в землю? — с обидой, задетый оскорблениями, но без злобы процедил Ри. — Не хотите смотреть, как их поедают черви?

Инзима попытался разрядить напряженный спор:

— А вот говорят в Диких землях по-другому. Мертвецов там сжигают.

Ри принялся жевать отрезанный ему кусок мяса, а Кос допил пиво и стукнул бокалом дважды.

За соседним столиком кто-то грохнулся со стула, чем вызвал взрыв глумливого смеха, да такого разноперого — с трудом верилось, что тонкий поросячий визг может издавать бравый, мускулистый добытчик каргов.

Каждый в Старых землях знает, что Отэранги зол на людей и что рано или поздно Туманное ущелье завалит, и валуны погребут под собой всех, кто осмелится ночевать, почивать или просто отдыхать в одном из многочисленных постоялых дворов Атаранги, насаженных на узкую дорогу, как сушеные грибы на нить. Но кого это знание хоть раз останавливало? Местные смеются: «Умереть можно и от вывиха ноги. Даже искупавшись в реке, где самое глубокое место по колено, у тебя больше шансов утонуть». Такой легкомысленный подход успокаивал многих, но бывалые-то знали, утонуть в мелкой речке — шансы весьма не малы.

Обычно в Атаранги шумно во время завершения Охоты и начала Тишины — сезон пьяного кутежа, карглека и любовных утех с местными распутными девицами. Но когда селение посещают опасные путешественники, вот как сейчас, то привычный гомон, трескотня и базарная суматоха утихают и прячутся по закуткам. Охотники, задержавшиеся тут, стараются зазря не высовываться. Они же имеют право отдохнуть после ночи безудержного веселья! И пусть, объединившись, они и способны дать отпор даже каргхару с мелином в смертоносном клинке, но у охотников не было и быть не могло такой привычки: объединяться. Разрозненные отряды бились за небесные камни, никогда не договариваясь с коллегами по каржьему цеху. В Охоту они все были друг другу враги. И худший враг в Старых землях — это Коган Халла со Жнецом и отрядом отъявленных головорезов.

Они неторопливо въехали в Атаранги еще днем. Грязный вол тянул повозку с клеткой, в которой на соломе сидели двое чумазых, продрогших ребенка. Колеса шатались, вол еле держался на ногах.

Сторожить добычу остался весельчак Лиссо. Руда Рудам был отправлен разузнать новости и расспросить о мальчишке, сбежавшем от дяди. Нюхачу отряда Акти Мизуму Коган поручил договориться насчет илори, еды и бани. Но Руда знал, что тот, как всегда напьется и заснет там же, где наблюет, поэтому не спешил уходить, выслушав и приказы следопыту. А первым делом разыскал патрону домишко поудобнее и решил вопрос с женщинами, поэтому, когда Коган и Пото вошли в указанный двор, там ждали три пышногрудые красотки в нарочито пестрых нарядах с длинными, до земли, подолами, расшитыми самым безвкусным образом. Выбирать Коган не стал:

— Кто постарается лучше, ту одарю самой крупной хлазой в ее жизни.

Девахи растерялись, но, после мимолетного замешательства и прищуренного взгляда охотника, пронизывающего до дрожи, поспешили внутрь дома.

Охотник с мелиновым мечом в Атаранги… Давненько таких гостей не заезживало в Туманное ущелье, в самую срань Старых земель, всего-то в дне пути от границы с Дикими землями. Каргхары, заполучившие мелин, старались переехать поближе к Гавани Гирей, чтобы первыми услышать о новом наборе в личную охрану владетеля Тэи и прибыть на турнир без опоздания. Поэтому хеллизия в Старых землях больше походила на обычную резню, в Новых же землях борьба за мелин не была похожа ни на что. Зачастую побеждал не тот отряд, в котором больше охотников снаряжены мелинами, а тот, у кого вальзива оказывалась более приспособленной к сопротивлению силе соперника. Что бы ни рассказывали о фейерверках волшебства, глубинных превращениях и каннибализме, творящихся при самой настоящей охоте на мелин, все эти байки стоит смять и выбросить в нужник. Ни один из охотников не поведает правды постороннему.

Коган Халла никогда никому не рассказывал о том, как заполучил свой камень мечты. Даже верным соратникам. Хотя бы потому, что не верил в верность, считая ее сучкой, падкой на доброе отношение и готовой сменить лик за звонкую монету или даже пустое обещание.

Гвиртовым шаром, который был у Когана вместо правой кисти, он нежно касался кольца в эфесе Жнеца. Меч лежал на столе в деревянных ножнах, покрытых свиной кожей. Левой же рукой Коган жестко сжимал ягодицу одной из девок, самой пышнотелой, стоящей к нему спиной с задранным подолом и спущенным бельем. Он грубо входил в разгоряченное лоно женщины, тяжело дыша, резко и вальяжно, то ускорялся, то чванливо углублялся, замерев и стараясь достать дна удовольствия. Коган знал: если бы не прикосновения Жнеца, он бы завершил уже на первой бабе.

— Будешь?

Пото, сидя за дальним углом, поглаживал доски столешницы и пытался хоть что-то разглядеть за окошком, затянутым слюдой. Услышав обращение, он отрицательно мотнул головой и снова отвернулся. Спрятав под льняную рубашку веревочку, что висела на шее, он сложил руки на коленях и стал быстро перебирать пальцами многочисленные ремни, которыми он стягивал гвиртовые пластины перед охотой.

Девушка, упираясь о спинку кровати, украдкой любовалась Жнецом.

Постучавшись, вошел Руда Рудам. Он еще не успел снять защиту и обливался потом. Густые рыжеватые усы сплетались с бакенбардами и свисали грязными паклями.

— Разузнал? — гаркнул Коган так, что баба вздрогнула.

— А то, — похвалился Руда.

— Пшла! — Бородатый каргхар с поросячьими глазками и липкой кожей хлопнул звонко по ягодицам девки и оттолкнул ее от себя.

— Как там Акти? — спросил он, пока блудница торопливо натягивала пышное белье.

— Как обычно. Налакался и спит.

— Последний сезон его терплю. — Коган взял полотенце, вытер пот со лба и под расстегнутой рубахой. — Подыщем нового нюхача. Держи в уме.

Когда девка убралась, Руда доложил:

— Недоносок был тут. Собрался в Ноксоло. Его подобрал Косаль Таг.

У Когана задергался один глаз. Он не пересекался с Косом, но был наслышан о его честных принципах. Такие люди, по мнению Когана, не должны захламлять своей тягой к справедливости прямой и ясный путь крови любого каргхара. Он не уделил внимания последним словам, а только ухмыльнулся:

— Какая удача! Не ты ли мне давеча доносил, что в Ноксоло набирают ветхалей и обещают хорошую плату?

— Я.

— Который раз они пытаются ветхи собирать со староземельцев? Третий? Пятый? Но дело-то ведь нужное? Без податей и налогов никакого уважения к власти не будет. Нам же нужна работенка на тридцать пять льяд Тишины?

— А то!

— Еще и сорванец туда же путь держит. И тут не обошлось без Немервы! Эта богиня все-все знает о судьбах людей, и нам нет-нет да подкинет золотую монету в кошель заштопанного будущего. А?!

— Так значит, мы не будем его преследовать?

— Найди сначала, кому сбагрить близнецов, да подороже!

Руда развернулся и собрался уже выходить, когда в спину прилетели новые распоряжения:

— Раздобудь веники получше, да баб помоложе и порезвей! И жрачки!

Когда Руда ушел, Коган тяжело вздохнул и присел на край жесткой кровати, представляющей из себя мореные дубовые доски, ладно приколоченные к спинкам и коротким ножкам.

— Думаешь, я слишком многого требую от нашего небогляда?

Он не ждал от молчаливого телохранителя ответа.

— Но больше и спросить не с кого! Акти Мизум алкаш. Следопыт из него, возможно, лучший в Старых землях, но опять же: нюх работает только, когда он пьян. Больше от него никакого толка. Лиссо еще молод, в бою его задор брызжет из всех щелей и разит не хуже молний Юйры, но в делах бескровных он еще зелен. Руда справляется. Не забыть бы его похвалить.

Коган неуклюже снял рубаху, скомкал ее и отшвырнул к шкафу.

— Останешься сегодня на ночь со мной. — Он прикрыл глаза и размял плечи, видимо размышляя над тем, не лучше ли этот приказ прозвучал бы в виде просьбы. — Что-то мне спится плохо. Кошмары.

Коган Халла прилег, меч положил рядом, вдохнул аромат вязаной подушки, наполненной травами, потом уставился на шар, заменяющий кисть с того самого времени, как он покинул цнои, выходивших мальчишку.

— Думаешь, я становлюсь мягче? — Коган запустил шар в бороду и стал поглаживать им у основания горла. — Зря я подался к вонючим. Эти нити, которыми они мозги мне с детства промыли, не выкорчевываются до сих пор. Мешают. Вот чувствую, как цепляются. Заставляют сомневаться. А спать так вообще невозможно. Думаешь, я размяк?

Пото молчал. Перебирал оставшиеся узелки на веревочке и смотрел в окно. Его неправильный, вдавленный над ухом череп был гладко выбрит по бокам, сверху оставалась лишь полоса короткой щетины, заканчивающаяся на затылке в виде острия. Лицо некрасивое, испещрено ямками бывших язв и чирьев. Кончик носа срезан, затянут розовой тонкой кожей. Коренастый Пото не доставал ступнями пола и зацепился носками за ножки высокого стула.

Он складывал ремни на стол, разглаживая каждый: пряжка к пряжке, лента к ленте. Коган долго наблюдал за Пото, пока не выдержал:

— Сколько клятв ты дал Учителю? Десяток? — Он повернулся так, чтобы лучше видеть своего телохранителя. — Наверно не меньше сотни. Совру, если скажу, что ваш брат меня не страшит. А эти бесчисленные клятвы — так вообще глупость. Как они там называются? Вайши? Многие и безмолвных так называют. Но ведь они не далеки от истины? В клятвах ваша суть.

Пото не хотелось реагировать на слова человека, который не разбирается в делах, от него далеких. По-настоящему Безмолвными становятся только те, кто обречен на служение, кому приказано оберегать жизнь определенного клиента. Но иногда, как в случае с Пото, к тому обязывает не приказ, а случай.

Коган поворочался, укладываясь поудобнее.

— Да кто в здравом уме согласится связать свою жизнь столькими обязательствами? Это все карг в твоей башке! Ты знал, что таких, как ты, еще и гаденышами называют? Вас же мало живых. И как тебя угораздило еще и в секту безмолвных попасть? Мало от эклиотиков натерпелся, еще и с вайши связался… — Охотник глубоко вздохнул, расслабившись. — Эх, Пото, ты единственный, с кем мне хочется поболтать за кружечкой приличного пива. Может от того, что ты немой?

Коган прогромыхал отрывистым, захлебывающимся хохотом.

Пото огрызнулся, показав здоровые ровные зубы.

— Ладно-ладно, не немой, а с клятвой молчания. А что будет, если ты скажешь хоть слово?

Пото потряс веревкой с узелками.

— Развяжется узелок? Просто возьмет и сам по себе развяжется? Сколько там тебе осталось? Два? Это же гвальды?

Пото угрюмо кивнул.

— Если ты скажешь хоть слово, то твоя жизнь сократиться на целый гвальд? — насмешливо уточнил Коган.

Сдержанный кивок вместо ответа.

— Сурово. А что будет, когда развяжется последний? Умрешь?

Пото пожал плечами, не отвлекаясь от раскладывания ремней.

— Не знаешь? Или что? Снова вайши? Ну можно же как-то научиться жестами общаться?

Безмолвный решительно замотал головой.

— Что? Нельзя? Клятву не обмануть? Или себя?

Коган устало ухмыльнулся. Он поднялся и присел на край кровати. Подтянул за ножны оружие и уложил меч на колени. В этот миг, когда охотник любовно гладил кожу ножен, проникая и лаская взглядом холодную мелиновую сталь Жнеца, на лице его выступала тяжесть прожитых гвальд, а в единственную руку проникала дрожь — следы безжалостных хеллизий.

— Мое преимущество, Пото, — чуть слышно выговорил он, — обращается в мое проклятие. Смотри.

Коган нагнулся к полу и резко задрал штанину на одной, а потом и на другой ноге. Кожа в районе икр была цветом грозового неба, и от этой тучи во все стороны растекались синие вены, ускользая в ботинки.

Пото нахмурился, разглядывая набухшие и пульсирующие русла чужеродной болезни.

— Когда Жнец рядом, боли почти нет, и синева не расходится. Но стоит отойти на пару шагов, как ноги отнимаются, их словно выжимают, выкручивают, а кости хрустят и норовят мясо выдрать кусками. — Коган объяснял рассеянно, похлопывая по ножнам и вложив шар в гнездо рукояти. Видно было, что его волновало то, как отреагирует верный убийца, поэтому слова подбирал осторожно, продумывая наперед. — Это началось недавно. Верно, вальзива работает не так, как мы думаем.

Впереди Тишина. За ней Глупость. Каргхары прячут оружие и занимаются мирными делами, превращаются в обычных людей, отцов, мужей, братьев… А я не могу. Мне это всегда претило, а уж теперь… Теперь ты знаешь, зачем мне нужна работа сборщика налогов в Ноксоло. Я не расстанусь со Жнецом. Не могу. И ты проследишь, чтобы так оно и было, когда я сплю: чтобы ни одна сука ко мне не приблизилась и на двадцать шагов.

Коган снова улегся, положив меч рядом. Он некоторое время смотрел в потолок, будто считал количество сучков в досках, но ерзать не переставал.

— Знаешь, а ведь я сомневался, принимать ли твою службу. Когда спас тебе жизнь и узнал, что теперь ты обязан оберегать мою, меня предостерегали. Говорили: безмолвные — пленники мистических учений, связанные клятвами и обладающие поистине нечеловеческими способностями. А из-за осколков шутеры, вживленных еще во младенчестве, ожидать от вас безусловной верности никто не решался.

Эклиотики заполучили шутеру, оранжевый карг, влияющий на разум, раскололи его на сотню частей, выкупили или выкрали сотню младенцев и каждому вскрыли черепушку, вставили в мозг часть камня и зашили. Рассказывают, что выжили одиннадцать. Но к дальнейшим экспериментам фанатики потеряли интерес — Шенкарок не возрождался в детях, и тогда они отдали их мастеру вайши, в секту наемных убийц, чтобы те, когда понадобится, выполняли для них заказы. Такова твоя история, Пото, которую знают все, но большая ее часть скрыта от людского любопытства. Вас нанимают за огромные деньги изнеженные толстосумы, наместники Владетеля. Это даже модно: не марать руки самому, не обращаться к невеждам-охотникам, а нанять профессионального убийцу. Но даже их смущает одна из клятв: если жертва не умирает сразу, то вы обязаны выполнить последнюю просьбу прежде, чем добить, кроме просьбы убить заказчика. Это правда?

Пото коротко кивнул.

— Это случалось с тобой?

Пото обиженно фыркнул.

— И все же странные вы… Клятвы, узелки, то, как убиваете… Как вы это делаете?

Безмолвный сложил руки на стол.

— Поэтому и я сомневался. Но теперь не жалею. Слишком много крови на руках. Слишком много врагов жаждут моей смерти. И только ты стоишь между нами.

Когда со мной началось вот это, — он кивнул на ноги, — я начал чувствовать груз и усталость. Сущие стягивают нити вокруг моей шеи. Снятся кошмары. Закрадываются чумные мысли.

Что я сделаю с Рийя Нон, когда поймаю? Ведь он мой последний живой родственник. Зачем мне убивать его? Та шлюшка Немервы, провидица с побережья не могла же обмануть? Может просто забрать пийр и отпустить? Пару льяд назад я бы прирезал каждого, кто бы осмелился предположить, что у меня возникнут подобные мысли. А что сейчас?

Это все он. — Коган повернулся на бок, к стене. Он жалобно бормотал, слова вываливались как недожеванные куски хлеба: — Проклятый мелин. Какая разница, как я его добыл? Все эти суеверия охотников, что добытый нечестно мелин раскалывается пополам и одна из половин рассыпается в прах. Ничего такого ведь не произошло…

Он почесал ногой ногу, прошипел что-то непонятное, зевнул:

— Ладно, я спать.

И захрапел.

Пото как раз закончил с ремнями — они выстроились ровными полосами, устлав поверхность стола. С оставшейся с краю незанятой части безмолвный взял что-то, но в руке, полусжатой в кулак, было пусто, большой палец чуть не доставал указательного. Он дернул рукой, резко выбросив ее вперед. Раздался глухой звук воткнутого в древесину металла, и тонкий кинжал, слегка светящийся зеленым, задрожал в стене напротив.

Пото подошел, вытащил нож, и тот снова исчез в его руках. Убийца уже давно выяснил, что гвиртовые предметы, например защитные пластины, обретали невидимость на теле безмолвного. Он объяснял это явление взаимодействием с осколком шутеры в его голове. А как иначе?

Обучившись искусству забирать жизни, приняв тридцать три обета, первый из которых обет молчания, Пото привык полагаться лишь на себя.

Иногда, оставаясь в одиночестве, что было крайне редко последнее время, он пытался выжать из себя хотя бы слово, но получалось лишь мычание, и начинало сильно колоть где-то глубоко внутри, между выбритых висков. В отличие от десяти других братьев и сестер, он и на самом деле не мог выговорить ни слова. То ли оттого, что и не очень-то хотелось, то ли по какой другой причине… Первая клятва ему давалась легче остальных. Впрочем, как и большинство.

Но, когда Коган метался в холодном поту, бредя во сне, а Пото приближался и брал командира за руку, гладил по волосам, то ловил себя на мысли, что ему хотелось бы заботиться о ком-то. Быть кому-то преданным не по призванию, а по личному предпочтению. Это шло вразрез с клятвам, нарушало обеты вайши.

И Коган не был тем человеком, к которому тянулась душа убийцы. Коган был слаб и жалок изначально. И только беспричинными убийствами и насилием он удерживал призрачный образ жестокого и уверенного лидера.

Но мы не выбираем свои роли. Это делают за нас приспешники Немервы. Так учил мастер вайши, так оно и свершалось.

Коган вздрогнул всем телом, мучительно застонал и успокоился, только когда Пото сжал его плечо. Что за призраки накидывали на беспощадного охотника тонкие нити сущих, да так, что тот извивался от боли?

Может быть, не обошлось без той пророчицы с побережья Ди-Дора, выдавшей после пыток местоположение пийра чужеземки, оказавшейся матерью Ри? Коган тогда поворчал, мол, тесновато на Тэи, и посетовал на то, что придется все же свидеться ему с братцем. Он сохранил ей жизнь, как и обещал, но на прощание выколол глаза и отрезал язык. Видимо, тоже подозревал, что старуха что-то скрыла. Но Пото знал это наверняка

Россыпи искр в небе — это давние попытки Шенкарока посеять жизнь и в других мирах, не только на Тэи. Семена видны лишь в темное время, потому что теперь они дети Льяд, ночной наместницы Отэранги, — бесчисленное множество мертворожденных детей.

При совершении ковари, обряда венчания, влюбленным рассказывают, что на небесном поле, возможно, остались и живые. И от искреннего старания пары ради друг друга и во имя сущих во многом зависит вероятность подобного чуда.

Люди влияют на то, возникнет ли жизнь в других мирах, отличных от Тэи! В это верят лишь полоумные влюбленные да лишенные ума совсем. Те, что собирают карги в Глупость.

Майя верила. И если она иногда и казалась дурочкой, то весьма привлекательной. Она верила всем сказкам странствующих вестников и торговцев, которые изредка заглядывали в Энфис. Особенно одному из них — тому, что обменивал у ее мамы нити из Новых земель на сытый ужин и ночлег.

Именно Майя впервые поведала Ри о Гиз-Годолле.

История из последних, чей след еще не остыл.

Одно время повелось у странствующих артистов гастролировать с покалеченными животными. Это были дикие и весьма опасные твари, наводящие ужас на и без того запуганных в Охоту людей: острозубые волки, мечтающие перегрызть глотку любому зазевавшемуся путнику; лисы, умеющие ждать часами подходящего момента для нападения на жертву; жестокие кабаны, не останавливающиеся ни перед чем на пути к обреченному, — и все они были специально изуродованы и посажены на тяжеленные цепи, чтобы люди, приходящие поглазеть на представления, могли чувствовать свое превосходство, смеясь и тыкая пальцем в сторону зверей. Тут маленькие, трусливые людишки превращались на время в уверенных в себе людей, обретали «человечность».

Частенько странствующие артисты обращались к городским лекарям, чтобы те ампутировали те или иные конечности и заменили их на металлические протезы. Такие цирки собирали толпу.

Животные, придя в себя после мучительных операций, неуклюже передвигались, бряцая новыми частями тела. Медвежонок старательно вылизывал место соединения безобразного когтистого протеза с лапой. Лисица боялась показаться из своей конуры, а когда ее выгоняли, то забивалась в угол. Остроконечные металлические уши из спиц и пластин больше никогда не прижмутся от страха или злости, а пушистый хвост превратился в ржавый хлыст. У дикого пса, некогда наводившего ужас на людей и одним только рыком способного обратить хваленый задор смельчаков в бабский визг, был жалкий вид брошенной, исхудавший собаки. Даже несмотря на высовывающиеся из пасти искусственные клыки устрашающего вида.

В глубинках люди охотно отдавали медяки, чтобы просто поглазеть и поржать над бедными животными. В городах же странствующие артисты закатывали настоящие представления, а за дополнительную плату в пять серебряных любой желающий мог пощекотать себе нервы: войти в клетку к зверю и выпустить немного затаенного страха в виде жестокости. Попинать. Поиздеваться. За договорную плату можно было даже убить гаденыша.

Но дикий, пусть даже слабый и запуганный зверь, не такой терпеливый, как прирученный. Однажды пьяный охотник, пообещав гвирт владельцу цирка уродов, вошел в обустроенный на месте представления вольер с одной целью: забрать жизнь у черной волчицы, в пустующей глазнице которой, на сложном креплении из коротких спиц держался никчемный осколок мутно поблескивающей хлазы.

Волчица была облезлой, полудохлой, еле держалась на ногах, но, когда заметила, что охотник самонадеянно оставил вход не запертым, вкус бывалой свободы вернул толику сил, вдохнул надежду. С горечью злобы.

В полном отчаянии, не дожидаясь, когда каргхар достанет меч из ножен, она бросилась на него и вгрызлась в горло.

Зрители завопили и стали в панике разбегаться, а сами артисты не знали, что предпринять. Охотника уже не спасти, а войти и прибить обезумевшего зверя никто не осмелился. Они спрятались и просто смотрели, как волчица расправилась с легкой одеждой и уже отрывала куски мяса от обмягшего, кровоточащего человека. Она разбрасывала их по вольеру, делясь с начинающими выползать из своих клеток изуродованными животными, какие-то сглатывала без разбора.

А потом они все сбежали.

Считается, что именно тогда она впервые проглотила гвирт, который убитый охотник держал при себе.

На зверей устроили облаву, но те ушли в глубь Диких земель и обрели свой дом в лесу, который впоследствии назвали Лесом стальных волков или Гиз-Годолл. И вот почему.

Волчица, вкусившая с плотью врага силу карга, быстро восстановилась, обрела прочную, как сталь, шкуру и мощь десятерых волков.

Дальнейшие ее похождения настолько обросли легендами и слухами, что в некоторые поверить не просто трудно, но и невозможно.

Ее называли Неуловимой. Беспощадной. Бессмертной. Сучкой Думрока. Или же вообще предпочитали не называть вслух.

Она в одиночку справлялась с отрядом вооруженных каргхаров, проглатывая все их снаряжение и оружие, а тела оставляла на растерзание стае. Она питалась только каргами. Проглотила как минимум шесть мелинов. Выросла до размеров лошади и с легкостью перепрыгивала деревья. Когда она выла на луну, в округе умирали дети, а взрослые сходили с ума. По силе и свирепости она не уступала паучьим псам Отэранги.

Кто ж поймет, что из того вымысел, а в чем есть доля правды. Многие истории разнятся, но большинство сходятся в том, что в Гиз-Годолле обитают кровожадные, лютые звери, и соваться туда без особой нужды не стоит. А ночью — не стоит и по особой.

К вечеру, когда верхушки деревьев окрасились углями догорающего Нари, отряд охотников под предводительством Косаль Тага, занятого тяжкими раздумьями, приблизился к Гиз-Годоллу и разбил лагерь недалеко от леса. Но и не настолько близко, чтобы чувствовать его ледяное, смрадное дыхание.

Для ночлега выбрали развалины сгоревшего и давно покинутого людьми селения.

От некоторых домов остался лишь каменный фундамент. Кое-где были полуразрушенные стены — накренившиеся и обугленные, они застыли, словно их остановили в падении. Какие-то держались на подгоревших сваях, другие просто зависли, ожидая удобного момента, чтобы схлопнуться и придавить собой путника-растяпу.

Собрать остатки головешек для розжига не составило труда. Кос с Инзимой и Матаарой отправились на разведку, оставив проблему с костром и ужином на Лодисс и Ри.

Ло, осмотрев короткий лук и колчан со стрелами, достала пару камней из котомки и небрежно бросила их под ноги Ри, перед сваленнной кучей поленьев.

— Я за едой. Разведешь костер?

— Как? — Ри был сильно растерян и обескуражен, но уж лучше сразу расписаться в своем профанстве, чем потом из-за этого будут страдать другие. — Этими камнями?

— Это карги, идиот! — Ло начала было раздражаться, но видно поняла, что толку от этого не будет и решила успокоитьься. — Гвирт и пуру. Стучишь ими друг о друга и высекаешь искру. Ты серьезно никогда не видел карги? Вообще никакие?

— Я же из цнои, — пожал плечами Ри, будто извиняясь. — Мне лучше не подходить к ним близко.

— Что ты там бормочешь?! — Лодисс быстро теряла терпение. Она отложила лук и стрелы, в два широких шага подошла к Ри и крепко схватила за плечи. Ему показалось, что небогляд считает его виноватым чуть ли не во всех злоключениях, выпавших на ее долю, столько обиды и какой-то наигранной ненависти сквозило в словах, будто она хотела ненавидеть его, но не могла. Будто ее заставили приглядывать за ним. — Научись говорить четко и внятно! Зачем ты вообще выбрался из своей цнойской дыры?! — Ло почти кричала, но не громко, вся назидательная сила голоса была устремлена к Ри: — Принял бы смерть от рук дяди или отправился бы в его гарем! Что ты здесь делаешь?! И не надо мне байки травить про учения эклиотиков! Научился бы сначала различать карги, прежде чем впаривать эту чушь!

— Это гвирт, — сказал Ри как можно тверже, указав на тот камень, что немного засветился зеленым при падении. У самого тряслось внутри и от внезапного напора Ло и от близости небесных камней, но его выдавала лишь небольшая дрожь в руке.

— Ну так возьми его! — потребовала небогляд и, не дав опомниться Ри, схватила карг и силой вложила в трясущуюся ладонь парня.

Он вскрикнул, словно обжегся, и выронил камень. А сердце вспыхнуло и сжалось от мороза. В глазах защипали слезы бессилия и никчемности. Он оглядел кожу, ощупал ее, но никаких следов не обнаружил. Тут же его охватит стыд, будто он совершил великое предательство.

Но Ло не отступала. Она снова схватила гвирт и снова запихала его в руку Ри, хотя тот и сжимал пальцы, как мог. Небогляд накрыла его руку своей, чтобы он вновь не выронил камень, и ждала.

Сначала Ри закричал. Не от боли или страданий. Это был крик вины. Его обуяло ужасное, глубокое чувство вины за все те смерти, что приключились из-за его трусости, за тот страх, что испытывал он все это время. Стыд. Страх. Вина…

Ло держала его крепко, не позволяя вырваться. Недолго. И за этот крик ему тоже стало стыдно. Он стих и прислушался к себе.

«Заткнись! Заткнись! Заткнись! — злость лилась сквозь сжатые зубы прямо в душу. — Я должен быть твердым, как скалы Макарири. Как учил папа. — Ри постарался вспомнить, какими на ощупь были своды пещеры, но нащупал второй рукой узелки в мешочке, и стало вдруг спокойнее. — Вот. Значит узы не пропали. Они со мной. Они помогут, как помогали до сих пор».

— Ты хоть знаешь, как тебе повезло с нами? — Ло ослабила хватку. — Или ты думал добрести до самого Ноксоло, не повстречав по пути ни одного вшивого ублюдка с каргами за пазухой? Да тебя бы уже в Атаранги раздели и разули, а кишки бы намотали вокруг шеи.

— За что? — сухо сглотнув, спросил Ри.

— За что?! Причина тебе нужна? Да потому что некоторые садюги ничего другого и делать не умеют, — жестко ответила Ло.

— Но не все же?

— А ты у нас из тех, кто верит в лучшие побуждения?

— Я из тех, кто верит в связь с предками, и пока мне это помогало.

— Ну-ну, — небогляд похлопала Ри по плечу и отпустила, убедившись, что тот успокоился. — Я бы зашвырнула тебя вон в тот лесок и посмотрела, как предки помогут тебе в ночном Гиз-Годолле, да боюсь, твое бренное тело даже шмякнуться об землю целиком не успеет. Давай! Разжигай.

Ри покрутил в руке гвирт. Тяжелый. Тяжелее обычного камня такого же размера. Не жжет и не колет. Рука вроде тоже пока что не отсохла и язвами не покрылась. Значит, предостережения цнойских старожилов лишь россказни да сказки, чтобы удержать молодежь от побега из паутины сущих. Но Ри ни капли не жалел, что его затея с Майей не удалась. У нитей есть одно несомненное преимущество — они не вредят. А вот от каргов добра не жди.

Ри подобрал второй камень, приблизился к сложенным дровам, прицелился в приготовленные обломки коры и пучки соломы и сильно ударил им о гвирт. В темноте казалось, что искры высыпались из рук Ри.

Он подбросил тонких прутьев в разгорающееся пламя и вернул камни.

— У вас у каждого есть гвирт для добычи огня?

— Значение гвиртов сильно преувеличено. — Ло убрала камни в котомку. — Зеленых каргов достаточное количество, но все равно из-за них грызутся и пускают кровь. Он словно разменная монета для жизней охотников. Ты не поймешь. Если за мелин любой готов сложить голову, то гвирты, я считаю, и определяют сколько в каргхаре человека, а сколько зверя, получающего удовольствие от перегрызания глотки врага.

Небогляд подобрала лук и колчан и, прежде чем исчезнуть во тьме, задержалась, словно позволяя Ри задать последний вопрос.

И он спросил.

— Зачем?

— Что зачем?

— Зачем помогаешь мне?

Ри смотрел на Ло, а она — в глубину ночной бездны, переполненной видимыми лишь ей событиями. Она не ответила. Просто подтянула один из бесчисленных ремешков кожаного камзола и исчезла в обступившей со всех сторон кромешной тьме.

Оставшись один, Ри сосредоточился на костре. Облазив освещенную часть развалин, он собирал все, что может сгореть и подкладывал в огонь, который разгорался все больше.

Со стороны леса доносился густой шум, похожий на дыхание огромного животного, безмятежно спящего невдалеке.

Впервые за два дня, прошедших с момента нападения на Энфис, Ри почувствовал опасность, окружающую его. В пустых голодных глазницах обугленных стен, зависших и готовых поглотить, за каждым булыжником, под каждой травинкой пряталась лютая и завораживающая своей неизбежностью опасность.

Конечно, он испытывал ее и когда впервые увидел спасших его охотников, и по дороге, боясь, что дядя в любой миг может нагнать, и в Атаранги, в набитой головорезами забегаловке, но то была опасность туманная, жидкая и неосязаемая. А сейчас она даже трогала его, гладила по волосам и спине, только не успокаивая, а предупреждая: «Я здесь, рядом, всегда была и буду».

Ло пришла с добычей незадолго до возвращения остальных. Ри решил больше не надоедать с расспросами, вместо этого он уверенно забрал тушку, нож, который Ло приготовила, и в несколько точных, выверенных движений, снял шкуру и выпотрошил животное.

Он мог сделать это с закрытыми глазами, даже без ножа, используя лишь подручные средства. Отец многому успел научить. Не научил лишь тому, как справиться с предстоящим одиночеством. А уж разделать зайца — это легко.

Ло опомниться не успела, а тушка уже жарилась, нанизанная на длинную спицу, которая нашлась в той же поклаже, где были и другие снасти для разведения костра и приготовления еды.

Трое охотников завалились к костру, потирая от предвкушения трапезы животы, и расселись на паре бревен.

Кос поведал, что как минимум еще один отряд расположился на ночлег в паре сотен шагов к западу. Отряд Калуна и примкнувшие к нему вольнонаемники — расходный материал. Калун — охотник из принципиальных, и хитрость была одним из основных его принципов. Насколько Кос знал, вооружены они были полегче, но выигрывали числом. Выступают на рассвете. И конечно же, знают о соперниках. Без боя карг не сдадут.

— Мелин все еще там, — доложил о своей разведке нюхач. — Я нашел подходящую нам тропу.

— Отлично, — похвалил командир. — У меня есть план. Нужно хорошенько выспаться. В дозоре Инзи и Ри. Делите, как хотите, но чтоб ни одна живая душа не потревожила наш сон.

Инзиме хватило ума не перечить.

— Есть и плохие запахи… — добавил Матаара. — Они тоже ищут.

— Они? — переспросил Инзи, вцепившись в бревно, на котором сидел. — Имеешь в виду…

— Да. Волки.

Кос отмахнулся:

— Ничего они не найдут. А к утру улягутся спать. Не о том беспокойся.

Видно было, что Мат не разделял уверенности командира в безобидности зверей Гиз-Годолла.

— Это еще не все, — еле слышно выговорил нюхач. Он казался растерянным. — В лесу живет человек…

— Человек? — пришла очередь изумлению Коса.

— Но не совсем, — поправился Мат. — Не знаю, как объяснить. Иногда запах такой яркий и четкий, но выразить его словами не получается. Это человек… переставший быть человеком.

Все смолкли и безотрывно наблюдали за тем, как Ри переворачивает тушку зайца, уже знатно подрумянившуюся и источающую ароматы.

— А мне вот интересно, — вдруг встряла в разговор Ло. — Что для тебя значит «быть человеком»? — В голосе сквозило пренебрежение, да такое, что даже Ри заметил: терки с Матом у них давние.

— Лодисс! — Кос попытался унять небогляда. — Да под это описание каждый второй в округе подходит!

— Ну я же не предполагаю вслух, что, может быть, это всего лишь не проигрывать в карглек свою жизнь…

— А что ты делаешь?! — взревел командир охотников.

— Быть человеком, — спокойно и убежденно ответил Мат, — значит желать изменяться.

— Ага! — воскликнула Ло. — Расскажи это своим друзьям, наглотавшимся каргов.

— Они мне не друзья! — не выдержал Мат.

— Хватит! — вскочил Косаль Таг. — Надоели!

Инзи наклонился к Ри и прошептал, чтобы остальные не расслышали:

— Нюхачи и небогляды друг друга недолюбливают. Это везде так. Не обращай внимание.

Далее говорил громко, явно с целью сменить тему:

— А я вот слышал, что в Гавани Гирей богатый люд еду посыпает каким-то серым порошком, и любая жрачка с ним становится вкуснее. Называют тот порошок… эээ… соль! На добычу ходят лучшие из личной охраны рода Гирей. Где то чудо находят, никто не знает. И делиться с простым народом не собираются.

— Да им вообще дела нет до того, что творится в Старых землях, — огрызнулся Кос, но присел и с благодарностью кивнул Инзиме. — Мы тут живем подмышкой самого гнусного отребья Думрока, а они там у себя пьют изысканные Ангимарские вина да мясо солью посыпают.

— А еще говорят, что эклиотики могут заставить карги светиться, и что один такой камень заменяет десять свечей!

— А знаете, почему им нет до нас дела? — брезгливо скривилась Ло, будто ей было противно причислять себя к тем, до кого нет дела новоземельцам. — Вот что мы делаем с их сборщиками налогов?

— Думроку в жопу их налоги! — заорал Кос, по-видимому, общепринятую реплику, и Мат с Инзимой его поддержали воодушевленными возгласами. — За что мы им должны платить?

— А за что они будут делиться своими благами? А? Вот скажи мне, о чем мечтает любой охотник? О мелине? А почему? Да потому что мелин — это возможность попасть в личную охрану Гирей, а там и пожизненное жалование, и вино, и соль… Хаете Новые земли, а у самих нос-то в ту сторону задран.

— Может быть, — рассудительно ответил Кос. — Многие из нас.

— Не знаю ни одного охотника, который не хотел бы лучшей жизни для себя и своей семьи, — отрезала Ло, дав понять, что разговор окончен.

И до тех пор, пока ужин не поджарился, на поляне, среди развалин, поселилось тягостное молчание невысказанного. А когда начали есть мясо, запивая купленным в Атаранги сидром, тишина оживилась, прерываясь довольным бормотанием. Инзи вещал, что и без соли заяц восхитителен, а Кос еще раз предупредил о дозоре. Калун напасть ночью не посмеет, не того он посола, но быть настороже — это хорошая привычка, спасшая множество жизней, и пренебрегать ею не стоит. Так рассуждал бывалый охотник, утолив голод и укладываясь поудобнее.

Инзи вызвался дежурить первым и выделил Ри свое покрывало, такое же, как у Коса: сшитое из разноцветных квадратов с незатейливыми элементами и узорами.

Не успел Ри найти местечко получше и укутаться как следует, как к шуму леса прибавились еще и звуки храпа.

Мат храпел, со свистом вдыхая через нос, а при выдохе выпячивал губы и словно стряхивал с них слюнявое дребезжание. Отвратительно. Косаль Таг спал с внутренним, важным и басовитым храпом. Лодисс Антея, казалось, специально старалась перехрапеть обоих: звонко, будто насмехаясь, но часто ворочалась и утихала.

Небо было усеяно бесчисленными звездами: яркими и тусклыми, скоплениями и одиночками, мерцающими непрестанно. Живое полотно, притягивающее взор и не дающее покоя мыслям. Ри считал небо миром каргов. Они отдыхали днем и суетились ночью. С помощью перемигивания общались. А неугодных, провинившихся ссылали в наш мир служить людям. Изгои. Рабы. Ри никогда вслух не озвучивал свои догадки, потому что боялся, что его поднимут на смех. Или сочтут богохульником.

И эклиотики, и цнои считали карги божественными осколками тела Шенкарока. Их религиозные взгляды совпадали почти во всем, кроме предназначения камней. Удивительно, как одна идея может развести людей, плывущих по течению веры в одну сторону, на разные берега.

Кто-то из простого люда принимал точку зрения религии, а другим же было насрать, откуда и зачем падают карги. Поэтому Ри помалкивал.

— А как обнаружили, что при ударе гвирта о пуру высекается искра? — спросил Ри у Инзимы, сидящего у костра.

— Случайно. Как и все полезные вещи. А цнои как добывают огонь?

— Не добывают. Сохраняют.

Инзи удовлетворенно хмыкнул: так и думал.

— Тебе лучше поспать.

Ри повернулся на бок и закрыл глаза. Сквозь убаюкивающий треск поленьев и такой разный храп охотников он слышал равномерное дыхание Гиз-Годолла, тревожное и терпеливое. Постепенно среди прочих звуков осталось лишь оно. И в какой-то момент вздрогнуло, оторвалось с места и стало приближаться. Тронуло за плечо.

Ри вздрогнул и проснулся. Инзи тряс за плечо:

— Пора.

Ветер стал сильнее. Над лесом слегка бледнела дымка рассвета.

Поплескав в лицо холодной водицы, Ри взбодрился, согнав остатки сна, поежился и, подбросив дров в костер, решил пройтись по развалинам.

Подобные места жительства назывались селитьбами: небольшие, на несколько семей, обычно на излучине реки, у леса. Ри различал стены от жилых помещений и стены хозяйственных построек, более тонкие и ненадежные. Кровли не сохранилось ни на одном из десятка разрушенных домов. Внутри еще не успела прорасти трава, хотя полы были земляные. Переломанные полки, разбитые глиняные горшки и кувшины валялись хаотично. В одной из комнат, откинув ногой деревянный ящик, Ри обнаружил детский череп с пробитой дырой в верхней части. Эта находка отбила всякое желание продолжать обследование.

Он вернулся к спящим и отошел в другую сторону проведать лошадей.

Лес теперь не дышал, а равномерно гудел. Звук доносился с ветром, проникал под распахнутый плащ, обшаривал карманы и рукава, трепал за медную булавку. Нащупал тепло прозрачного камня в спрятанном холстяном мешочке. И отпрянул. Сейчас лес не казался живым и опасным, а лишь любопытным и, пожалуй, немного диким.

Ри попытался спеть в тональность с лесом, но получалось плохо. Песня Гиз-Годолла проникала в кровь, студила ее и замедляла. Песня Гиз-Годолла раскачивала тело, дурманила голову. Тихий вой сотен ностальгирующих по былой свободе глоток. Заунывный скрип тысячи могучих стволов, повидавших больше, чем любой из ныне живущих.

Ри поежился и вернулся к костру. Подправив догорающую головешку, прилег рядом с Инзимой, под бочок. Борьба со сном была безнадежно проиграна — веки щипали, в глазах двоилось и плыло в дымку. Грудь сдавливало, тыкало чем-то жестким и тяжелым. Пелена сгущалась и ухала. Фыркала горячей влажной псиной. А потом что-то ухватило за ногу осторожно и крепко и потащило прочь.

Ри открыл глаза и в ужасе замер. Все его тело оцепенело и через мелкую дрожь пустило корни страха. Он ясно почувствовал, как кожа холодеет и отмирает. Оперевшись одной лапой о грудь Рийя, над ним возвышался волк. Зверь оттащил Ри недалеко, а теперь принюхивался и фырчал. Сильно не надавливал, словно понимая, что запросто сломает человеку ребра, если того пожелает. В здоровом глазу хищника отражался огонь, а в бездонной дыре по соседству — багровое марево. Каждый волос на морде лоснился и больше походил на жесткие иглы. Дышало животное спокойно, уверенное в своем превосходстве.

В поисках помощи Ри немного скосил взгляд, стараясь не крутить головой. Волк беззвучно оскалился, обнажив клыки величиной с человеческие пальцы, и вдруг отпустил свою жертву, отошел на несколько шагов. Ри не посмел смотреть ему вслед, но слышал, как зверь остановился, тяжело дыша, словно раздумывая, а затем прыгнул в сторону леса и исчез в темноте.

На лбу Ри выступила холодная испарина. Он медленно повернул голову, все еще боясь начать дышать.

Охотники безмятежно спали, похрапывая. Мат дергал ногой. Инзи бормотал. Кос лежал на спине и не шевелился. Но Лодисс все видела. Она лежала на боку и смотрела на Рийя немигающим, застывшим от ужаса взглядом. В глазах дрожали слезы бессилия и отчаянья. Ри всхлипнул, дыхание срывалось мелкими частыми тиками. Ло приложила палец к губам и отвернулась. Ри был уверен: она, как и он, до самого утра просто онемела, и вслушивалась, как их сердца безропотно пытались улечься в свои уютные гнездышки. Но вот только у них ничего не выходило.

Инзима проснулся первым, сладко зевнул, шутливо пожурил Ри за якобы проваленную смену и принялся будить остальных. Но двое свидетелей ночного кошмара лишь притворялись спящими. А когда встали — притворялись спокойными, боясь даже взглянуть друг на друга. Но уже тогда Ри заподозрил, что небогляд понимает больше, чем он. Иначе почему она попросила молчать?

Ри отправили на родник за развалинами набрать полные бурдюки воды. Ему было трудно сосредоточиться на чем-то другом. Ноги не слушались. Взгляд рассеянно блуждал по окрестностям. В нос проникала сырость заиневшей гнили. А из головы никак не шло ночное происшествие. Зачем приходил волк? Почему не убил их? Что задумал?

И только предстоящая охота перетягивала поводья угрожающей опасности и заставила понемногу отвлечься. Возьмут ли его с собой или оставят сторожить лошадей? Когда Ри вернулся, то сразу понял: охотники как раз совещались насчет этого. Никаких сюрпризов: Кос и Матаара недовольны, Инзи нервничал, а Ло нацепила любимую маску безразличия.

— Я не знаю, где тебе будет безопаснее, — высказал Кос, проверяя снаряжение, — с нами или тут. Если останешься — смотри в оба. Если пойдешь — держись Ло. В любом случае — никто тебя не защитит.

— Я с вами, — твердо заявил Ри. Он не желал оставаться один, даже если этот выбор означал более опасный путь.

— Инзи, выдай ему свои пустые кукри. На всякий случай.

Как только Ри принял оружие, в душе возникла искра благоговения. Она грела и разжигала непривычную ауру, успокаивающую трепет и придающую уверенность, какой он ранее не испытывал. Лезвия ножей были испещрены язвинами и расширялись в месте изгиба. Осмотрев кукри, он вернул их в ножны и заткнул за пояс.

Охотники вставляли гвиртовые пластины в специальные кармашки в одежде, закрепляли их, перепроверяли, подтягивали друг другу застежки и веревки. Защитные пластины покрывали почти все тело, в некоторых, особо уязвимых местах, даже в два, а то и три слоя.

Кос, нежно потрепав за гриву своего коня и прошептав тому что-то на прощанье, обвел взглядом подопечных, вздохнул и начал вещать:

— Друзья мои! Это тот самый момент, которого мы так долго ждали. Охота позади, но, увы, не для нас!

Голос его нарастал эмоционально и по громкости:

— Мелин ждет в Гиз-Годолле! А вместе с ним и испытание, к которому каждый из нас был готов с самого начала. Может быть и лучше, что желтый карг упал сейчас, когда большинство охотников на пути домой или спят в пьяном угаре. Это большая редкость и большая удача! И мы своего шанса не упустим. Калун не ровня нам! Покажем ему, что значит настоящая хеллизия! Разделаем сопляков и заберем мелин! Хеллизия ин сэкта!

Повторение боевого клича вспорхнуло вдохновленной птицей к небу. Далее Кос говорил тише и старался, чтобы каждое слово имело вес и было услышано:

— Мы знаем, каково это. Охота на мелин отличается от обычной. Само место, куда упал кусок Шенкарока, восстает против охотника и испытывает его самым жутким и необъяснимым способом. Но у меня есть план… Мы должны держаться вместе. После того, как разделаемся с отрядом Калуна, и Мат уточнит местоположение желтого, я расскажу, как будем вести себя дальше. Неизменны лишь два правила: больше пейте воды и не спускайте глаз друг с друга.

Наши бурдюки полны! Наши мечи наточены! И каждый, кто встанет на нашем пути к мелину, поплатится за это своей жизнью!

Кос замолчал. Под его суровым и властным взглядом каждый расправлял плечи.

— Ну что ж, друзья! — громогласно объявил командир. — Идем же и заберем мелин! Мы заслужили это!

— Да! — ответили дружно охотники, и всеобщее боевое настроение передалось даже Ри.

Но именно в этот момент волнение наряду с таким мандражом, который он не испытывал даже в ночь нападения на Энфис, пронзило его с головы до ног предчувствием неизбежных перемен. Уверенность в том, что он не останется прежним, если войдет в Гиз-Годолл, сковывала все крепче по мере приближения к колючим зарослям леса.

Небо светлело. Подлесок, а лучше сказать покров ощетинившегося злобой кустарника, скрежетал сухими шипами. Сосны с серыми безжизненными стволами устремились ввысь и смыкались над головой такой плотной шапкой, что охотники, ступив на лесную тропу, сразу же окунулись в угрюмые сумерки, заполненные вязкой тишиной.

Многие деревья словно приподнимались над землей, выставляя напоказ извивающиеся корни. Темно-зеленый, почти черный вьюн властвовал на поверхности, покрывая сплошной, зловещей пеленой землю, и опутывал стволы мнимым бархатом красоты. С нижних сучков свисал прядями красный мох.

Первым шел нюхач Матаара. Сжимая в правой руке топор с длинной рукояткой и прямым широким лезвием, левую он держал наготове для сигнала товарищам. На спине Мата был закреплен круглый щит, содержащий переплетение гвиртовых полос и расшитый медной проволокой. За ним следовал Кос с коротким мечом и узким щитом, расширенным в месте крепления к руке, сужающийся сверху и снизу в заостренные лезвия. Его броня выпирала буграми, закрывая всю спину. Инзима был облачен в легкий кожаный камзол с почти незаметными пластинами, украшенный узорами изумрудной нитью, в руках — два изогнутых длинных ножа, похожих на кукри, но с более широким лезвием, усиленным гвиртовым сплавом. Ло шла налегке, будто ее эта охота вовсе и не касалась. Но Ри видел, когда охотники готовились, как она прятала в снаряжение острые металлические предметы, похожие на ножи без рукояток. Много таких штук. Сам он напялил все, что было, а ремень затянул поверх плаща.

Да, Рийя шел замыкающим и догадывался почему. Им легче пожертвовать в случае неожиданной атаки с тыла. Ощущение приближающегося боя крепло, обретало плоть, но именно поэтому Ри и смог с ним справиться. Он ясно вспомнил тот ужас, что сковал тело во время пожара в обители — страх за свою жизнь. И вот теперь он снова трясся, как последняя бесхребетная тварь. Но это не было тем же самым страхом. Он точно знал, что способен справиться. Он обязан.

Серые, тонкие, истерзанные древесными язвами стволы склонялись над еле различимой тропой. И чем выше поднималось солнце, тем гуще становился лес: тьма прорисовывалась, заполнялась листвой с красноватым отливом, кустарниками, припорошенными мелкой ягодой, шевелящимися муравейниками.

Иногда приходилось продираться через упавшие деревья, сучья цеплялись, норовя выцарапать глаза. Кислый запах прелого перегноя преобладал над другими лесными ароматами. Частенько Мат останавливался и принюхивался к тропе, опустившись на четвереньки. Никто не смел его торопить.

Сверху протяжно каркнула и вспорхнула большая птица, осыпав путников дождем из покрытой мхом сухой хвои, коры и перьев.

Старались продвигаться так, чтобы звуки и голоса Гиз-Годолла заглушали их собственные шаги, но постепенно лес утихал. Ри старался не спускать глаз с затылка Ло. Кос предупреждал: не терять из вида друг друга. Может быть, еще рано. Еще не дошли до места, но время в этом лесу странно растягивалось.

Ри не смог вспомнить, как давно они зашли в Гиз-Годолл. Он гнал прочь облепляющее и угнетающее ощущение величия этого места, старался не смотреть в бесконечную высь, не любоваться причудливыми узорами короедов-художников, коими были испещрены голые, сухие стволы сосен. Он и не подозревал, что подобное чувство возникает лишь здесь у каждого, кто посетил это проклятое место.

Матаара поднял вверх свободную руку, призывая к вниманию. Все остановились, присев. Сзади хрустнула ветка. Ри оглянулся и поймал себя на мысли, что даже если в нескольких шагах от него прячется враг, замаскированный ветками, он бы его не приметил, настолько плотные заросли окружали охотников. Сердце заухало. Уши заложило неприятным звоном. Но больше никаких звуков, кроме далекого чириканья и посвистывания птиц. Слишком далекого. А в остальном вполне осязаемое безмолвие и оторванность от всего настоящего, — они касалась щеки, цеплялись за щетину. Больно.

Повернувшись обратно, Ри обнаружил, что сидит на корточках один — ни спины Ло, ни чьей-либо еще. Даже тропы не было и в помине.

Как и страха.

Как и уверенности в сопричастности к происходящему.

До ужаса хотелось пить. Жажда раздирала горло.

Раздался хриплый бас за спиной. Слова сквозь зубы, полушепотом:

— Вставляешь хвою в веник, и в парной такой дух — просто тоска.

Ри словно облили холодным воздухом. Он резко развернулся, рука юркнула под холщовую накидку и нащупала жесткое древко рукояти кинжала. Вид неряшливого незнакомца, прислонившегося к мощному стволу совсем близко, приковал его застывший взор.

Ответил другой мужской голос спрятавшегося в кустах, еле сдерживающийся, чтобы не сорваться в нервный крик:

— А я тебе говорю: нет от нее никакой пользы.

— Тсс! — тот, что стоял рядом, пригрозил невидимке кулаком, а глядя прямо на Ри, добавил возмущенно: — Опять жуешь? Следи вон! Калун тебе чего приказал, то и делай. Чего таращишься!

Ри заставил окоченевшее тело развернуться и услышал за спиной следующее:

— Когда Калун начнет атаку из второй засады, наша главная задача — отвлечь небогляда от основной группы и повязать живой.

— Командир захотел Лодисс Антею в слуги? — хохотнул второй разведчик. — А он в курсе про слухи о ней?

— Конечно. Но слухи преувеличены. Она сама о себе распускает сказки. Чтоб страшились.

— И то, что ее яды не берут?

— Так вроде бы яды всех небоглядов не берут. И нашего тоже. Помнишь, прошлый горб Льяда, все траванулись щами в тесварице Повелки. А ей хоть бы хны.

— И про дар убеждения?

— А вот этот слух вполне может оказаться правдой. Она лучшая в Старых землях, лучшая в ремесле. Калун давно на нее виды имеет. Нельзя, чтобы Лодисс Антея пострадала в заварушке. Головой отвечаем.

Ри попытался сглотнуть слюну, но горло проскребло шершавым комком хлебной мякоти. Он в отчаяньи посмотрел на свои руки и увидел отсутствующий мизинец — это было последней каплей в переполняющих чужое тело злости и ужасе. И он закричал.

Дыхание оборвалось. Высоченные кроны склонились к Ри, словно на тонких тростях, и, подхватив-подстелив мягкую хвою, выстрелили им в небеса. Синь соприкоснулась с душой, прозрачные руки сущих тянули, рвали ее на тонкие струны. Пощечина обожгла холодом. Вторая — теплее. Следующая уже огнем, да так, что мозги затрещали, а голову переполнил скрипучий зной. Мучительно ковырнуло болью в висках.

В глазах помутнело, но тут же прояснилось. Ри оттащили в сторону и укрыли чахлой красной листвой.

— Пришлось вырубить, — сообщила Ло, держа Ри за руку и с беспокойством оглядывая его. — А то бы выдал первым. Ты молодец. Теперь мы знаем, где они.

Ри приподнялся, Ло всячески помогала. Они все в том же красно-сером, шумящем разноголосьем лесу. Было даже слишком шумно. Или это только в его голове?

— Почему не предупредил? — недовольно зашипел Кос, нервно тиская рукоятку меча, словно та была из теста.

Ри впервые видел Мата растерянным. Обычно собранный, с подозрением следящий за каждым движением и звуком, сейчас он боялся посмотреть даже на Инзиму. Взгляд метался, нюхач тяжело дышал, собираясь с мыслями. Глотнув из бурдюка воды, он попытался оправдаться:

— По всем признакам мелин рядом, но… я чувствую — его тут нет. Это остаточное…

— Что ты несешь?! — зло рявкнул командир. — Соберись!

Инзима стоял тут же, прижавшись к дереву с двумя кукри наготове. Он будто повзрослел, обретя жесткость и мужественность в лице.

— Начинается, — произнес он с неподдельной страстью в голосе.

Гул Гиз-Годолла, недовольный и возмущенный, нарастал, и он не был в голове у Ри. Мешанина звуков: трели птиц, шум ветра, постукивания, пощелкивания — медленно, но уверенно набирала силу и глубину, становясь гуще, опытнее и смелее.

— Косаль Таг! — раздалось шагах в ста. Голос грубый, громкий и наглый. — Раз уж скрываться нам больше незачем — выходи! Обсудим: что и как.

— Обсуждать нечего, Калун! — ответил Кос, чуть выглянув из-за ствола. — Или ты, или я!

— А твой нюхач разве не доложил, что желтого здесь больше нет? Выходи — я скажу, где он и как нам добыть его! — Чуть тише и уже не так уверенно, Калун добавил: — Стыдно признать, но без тебя нам не справиться.

— Ловушка, — вынес очевидный вердикт Инзима, помогая Ри встать и указывая на то, что пора достать оружие. — Люблю ловушки — битва без них пресна и безвкусна.

— Нам не помешают твои поварские навыки и методы разделки мяса, — усмехнулся Кос и вышел из-за дерева. — Пойдешь за мной. Мат замыкает. Лодисс и Ри — держитесь вместе.

В ту сторону, откуда доносился голос Калуна, шли гуськом на расстоянии пяти шагов друг от друга. Каждый был настороже и старался лишний раз не наступать на ветку, не задевать корявые сучья. Но лес и без того создавал иллюзию полной невесомости звуков, потому что из-за безудержного шума, который напрягал и дергал за нервы, охотники не слышали даже своих шагов.

У Ри все еще звенело в голове, но он догнал идущую впереди Ло и прошептал так, чтобы она услышала:

— У Калуна есть на тебя планы.

Небогляд никак не отреагировала и не показала заинтересованности в поведанном — все так же осторожно кралась, рысью ступая по затянутому красной паутиной покрову.

Враг не прятался. Калун стоял могучим исполином, увешанный легкими шкурами зверей, подвязанными за пустые глазницы — они скрывали защищенные броней места. За грязными спутанными волосами прищуренные глаза, в которых таилась спокойная уверенность. Широкий лоб разделяла пополам борозда глубокого, огрубевшего шрама. Тот спускался ниже, превратив переносицу в раздробленное месиво. Рот приоткрыт, короткая, рыжеватая борода выстрижена полукругом с вершиной у подбородка, а с боков свисали сплетенные косички. В руке он крепко сжимал длинное древко калуна с разделенным надвое, обоюдоострым топорищем.

Косаль Таг замедлился. Ри слышал, как тяжело дышит Мат. Казалось, что он храпел. К шее Ри прилип какой-то кровососущий мелкий жучок. Он смахнул его.

Кос остановился. Стало ясно, как на платье наместницы Лилиф, что это ловушка: никого кроме Калуна не было видно. А тот хитро щерился. И вдруг резко отклонился в сторону.

За ним из-за широкого ствола вышел молодой воин, держа наготове короткий лук с натянутой тетивой. Он задержал дыхание и выстрелил.

Кос прикрылся щитом. Раздался глухой стук впившейся в дерево стрелы.

С обеих сторон из укрытий выпрыгнули по два человека и принялись метать ножи.

Строй распался: Кос, широко ступая, бежал к Калуну, Инзима и Мат, прячась от несущих смерть лезвий, приближались к врагу. Ло сбила с ног Рийя и повалилась вместе с ним на землю.

— Затаись, — прошептала она прямо в ухо. — Или не отставай.

Зазвенела сталь, мечи и топоры схлестнулись в прямом бою. Раздались крики разгоряченных схваткой, стоны первых раненых.

Отразив очередной выпад Косаль Тага, Калун отступил и громко скомандовал:

— Антею! Живой!

Услышав это, Ло вскочила и, крикнув: «Бежим!», метнулась в сторону. Ри сорвался с места и поспешил за ней. Он не успел испугаться, не успел наполниться решимостью, но был уверен лишь в одном: умирать сейчас никак нельзя, смерть подобна признанию себя побежденным, а склонять голову еще рано.

Лодисс на ходу доставала из тайных подкладок одежды крошечные ножички и ловко отправляла их в смертоносное путешествие к вражеской плоти. Она не останавливалась, чтобы прицелиться, и постоянно маневрировала между деревьев, перепрыгивая кустарники и ямки. Ри чуть подотстал, но не упускал ее из вида. Понимание того, что они не убегают, а атакуют, лишь раскачивало волнение.

Один из поверженных Ло воинов, пошатываясь, встал и приготовился в ответ бросить топор. Ри, замешкавшись на мгновенье, с подступившим к горлу комком тошноты, прыгнул к нему со спины и вонзил клинок сбоку, под ребра. Тот захрипев, повалился, а Рийя кинулся за Лодисс, подгоняемый бешено колотящимся сердцем.

Темп ускорялся. Адреналин зашкаливал. Ри старался копировать движения небогляда, но она сеяла смерть настолько проворно и изящно, что захватывало дух.

— Калу!.. — чей-то женский вопль дико взвился и оборвался, захлебнувшись в хрипе.

— Ви! — последовал рев Калуна.

Матаара, выбрав позицию поудобнее, стоял на месте и отбивался от нападавших, как от назойливых мух. Один поверженный уже лежал у ног с рассеченным лицом.

Инзима действовал, как и Ло: стремительно и молниеносно. Он запрыгивал на низкие ветви деревьев, словно стал легче в десять раз, и обрушивался на ошеломленного врага сверху десятикратно увеличенной мощью.

Приспешников Калуна было больше — десять, а то и двенадцать голов, — но какая разница, если жар битвы, обагренный кровью врага, обострял все навыки до предела, а гвирты, вплавленные в листы брони, не позволяли обычному оружию даже коснуться заряженных лат, мечи же, топоры и загнутые лезвия кукри разили метко, пронзая все, что имело меньшее количество небесных камней.

Ри понял сразу: дух хеллизии светился лишь в глазах соратников Косаль Тага, потому что его отряд был снаряжен лучше.

Зря поверивший в свое преимущество Калун с двумя оставшимися воинами совсем скоро был прижат к высокому колючему кустарнику. Он еле держался на ногах. Оружие выпало из ослабевших рук. Шрам на лице наполнился липкой, застывшей кровью.

Один из его бойцов, сидя на земле, стягивал ремнем обрубок ноги. Второй привалился к кусту. Голова его часто дергалось, глаз был выбит, изо рта текла бурая с ошметками плоти жижа. Многочисленные ссадины испещряли кожу, превратив лицо в жуткую гримасу предсмертной агонии.

Кос с Инзимой и Матаарой стояли плечом к плечу. Они тяжело дышали, но были переполнены светлым, победоносным удовлетворением. Кровоподтеки, раны их сейчас не беспокоили.

Ло и Рийя подошли вместе, поддерживая друг друга.

— Ты убил мою Ви, — жалобно простонал Калун, опустив голову.

— Она мешалась под ногами, — ответил Кос без капли сочувствия.

— Ты всегда будешь ниже меня ростом… — скривившись от желчи ненависти, процедил Калун.

— Тихо! — резко оборвал Мат и опустился на одно колено, вслушиваясь в лесные звуки.

Но не только он — все заметили, что голоса Гиз-Годолла затихали, словно кто-то по одному гасил их, накрывая беззвучным колпаком. И чем тише становилось, тем плотнее сгущалось давление неведомого внимания, обращенного на оставшихся в живых. Нечто, налитое древней силой, окружило охотников. И наконец стало совсем тихо.

— Что, — медленно выговорил Кос, — происходит?

Вдруг воин, что страдал в конвульсиях, замер и начал стремительно гнить: кожа на лице и руках потемнела, приобретая коричневый оттенок, отшелушивалась и спадала серыми струпьями. Язвы расширялись, выпуская белесый гной. Обнажались кости. И через несколько мгновений на землю в истлевшей одежде спустился сгнивший труп.

За кустом раздалось глубокое урчание, разлившееся по листьям и травам трепетанием росы, разбудившее первородный страх в человеческих душах.

Мат поднялся. Охотники отступили на шаг. Каждый потянулся к оружию.

Калун был ближе всех к зарослям, он стал растерянно оборачиваться. Воин же, перетягивающий отрубленную ногу, застыл, боясь даже пошевелиться.

Сверху над кустом показалась лохматая волчья голова. Одно ухо прижато, а второе торчало, слепленное из тускло поблескивающих пластин металла. Зверь оскалился, обнажив розовые с бурыми пятнами десна. Стекая по клыкам, слюна капала на шероховатые шипы кустарника. Волк моргнул, рассматривая застывших в страхе людей и резко, прямо через колючие заросли, подался вперед, клацнул зубами и отхватил Калуну голову. Сомкнув челюсти, он хрустнул черепушкой и сгинул так же внезапно, как и появился.

Обезглавленное тело охотника повалилось в траву.

Преследование обернулось травлей.

Косаль Таг гнался в замешательстве, высасывающем все до последней капли разума. Лицо Матаары исказил провидческий испуг, будто нюхач всегда знал, но до последнего не верил в возможность происходящего. Лодисс лихорадочно соображала: тысячи ошпаренных мыслей и тревог мельтешили, наталкиваясь друг на друга, но ни одна не овладевала умом. И только у Инзимы в глазах горел неподдельный азарт — отчего так, пожалуй, он и сам бы не объяснил, но именно восторг и предвкушение смертельной опасности будоражило все его естество.

Рийя Нон был спокоен. И сосредоточен. Именно сейчас он хотел жить больше, чем когда-либо. Гиз-Годолл накачал его той решимостью, с которой охотники добивались своих целей, тем остервенелым упрямством, коим смотрели они в глаза смерти. Он заразился хеллизией, а из почвы, взращенной этой болезнью, появился росток жажды мести Когану. Да, именно теперь, когда смертоносное животное дышало в спину, Ри обрел ясную цель и уверенность в своих силах. Почему именно близость опасности раскрыла забитые поры воли и почему именно сейчас? — думать не хотелось, но Ри страдал и ликовал одновременно.

Поэтому он без тени страха бежал с товарищами и следил за приближающимся черным зверем, вымахавшим в холке выше пояса Ри. Волк несся параллельно беглецам, но постепенно сокращал дистанцию, с грациозной легкостью перемахивая через валежники и ложбины.

Ри нащупал во внутреннем кармане мешочек с камнем и узелками отца, когда начал задыхаться. Он бежал, и все больше убеждался, что получил более значимую, чем учеба у эклиотиков и поиски родственников матери, цель в жизни: найти и раскромсать на части Когана Халлу. Что для этого нужно — об этом он подумает потом, а сейчас — сейчас самое главное не погибнуть.

Враг принял явственный облик с мелкими, нервно закатывающимися глазками, металлическим шаром вместо конечности и могущественной вальзивой, заключенной в поющем клинке. Возможно ли победить такого противника? Кос был уверен, что да, нужно лишь опередить. Враг обзавелся плотью и кровью. И это не преследующий их хищник.

Между тем волк быстро настиг жертву, наклонил голову, ощерился и схватил Инзиму за бочину. Тот вскрикнул.

Охотники прекратили бег. Зверь остановился у мощного, многолетнего дуба, он держал человека в пасти, перехватив за пояс, сомкнул челюсти, но не до конца. Инзима был еще жив и трепыхался, вопил и пытался вырваться. Но тщетно.

Кос на полусогнутых ногах, с мечом наготове, приближался к волку — руки раскинуты в стороны, будто он хотел охватить как можно больше пространства вокруг себя. Матаара и Лодисс крались рядом. Ри бежал чуть в стороне, поэтому оказался поодаль от них. Он опустился на колени, тяжело дышал и сплевывал горькую тошнотворную жижу, облокотившись о лежащее сухое дерево.

Охотники остановились, когда увидели, что к черному демону подошли еще три волка, чуть поменьше: один, с рыжеватой всклокоченной шерстью, прихрамывал, а два других, серых, время от времени фыркали и дергали мордами. Звери рычали, в глазах кипела лютая ненависть и желание напасть и растерзать. Но животные не спешили.

Отдышавшись и приблизившись на несколько шагов, Ри разглядел металлическую вставку в передней ноге рыжего: пружина и крепления, врезанные в плоть, пришитые через отверстия в кольцах вверху и внизу грубыми стежками прямо к шкуре. У серых из спины, от загривка до хвоста, торчали зазубренные серебристые шипы. Причем у одного из этой безумной пары вместо хвоста мотался изгрызанный металлический прут.

— Тише, — пытаясь успокоить всех, в том числе и себя, произнес Кос. — Инзи, ты там живой?

Инзима шевельнул рукой и прокряхтел что-то непонятное.

Подошел еще один волк, тоже черный, но его шерсть была с сизым отливом, потому казалась еще чернее. Вокруг левой глазницы поблескивал ободок с треугольными короткими лучиками, а внутри темной дыры на месте глаза — голубой осколок. Остальные приветственно рыкнули.

— Похоже, вожак, — предположил Кос.

— Он самый, — подтвердил Матаара. — Только это самка.

— Может быть, попытаться ее убить? — с сомнением в своих же словах спросил командир. — И тогда другие отступят.

— Или не отступят. — Ло облизнула пересохшие губы.

— Они чего-то ждут. — Мат похоже что-то вынюхал.

Главная села и внимательно посмотрела на Ри. Она словно ухмылялась: «Помнишь меня?»

— Что вам надо? — в беспомощности закричал Кос.

Остальные волки, не обращая никакого внимания на охотника, тоже сели, а рыжий прилег, пару раз лизнул покалеченную лапу и отвернул морду.

— Может, поиграться хотят… — Мат крепко сжимал в руках топор, готовый в любой момент задействовать его по назначению. — Или просто не голодны…

— Слишком много неопределенности, — недовольно высказал Кос и снова обратился к Инзиме: — Ты как там?

Тот криво улыбнулся в ответ. С лица капал пот, волосы промокли и свисали безвольными клочками.

— Бывало и получше, — отозвался наконец Инзима. — Похоже, он мне ребро сломал… Кос… Кос, у тебя же есть план?

Ло не стала дожидаться ответа командира, который выглядел подавленным и взвинченным до предела, она присела на корточки и бегло изучила позиции животных:

— Давайте рассуждать здраво: если бы они хотели нас убить, давно бы сделали это. Значит, у нас есть шанс выбраться отсюда живыми. Инзи не отпускают — получается, им что-то нужно. Остается выяснить что и убраться восвояси.

— Легко сказать, — пробурчал Матаара.

— А ты носик-то навостри и разузнай.

— Думаешь, не пробовал? — Нюхач обиженно и раздраженно махнул рукой. — Не понимаю я, о чем они думают. Эти волки давно перестали быть просто волками. Знаю только одно: она… — Мат украдкой показал пальцем на черную самку с солнечным ободом вокруг глаза и закончил фразу: — озадачена. Остальные покорно ждут ее решения.

Волчица встала, будто поняв, что говорят о ней, и медленно, величаво подошла к Ри. Тот напрягся и замер, отвернувшись в сторону Ло, потом и вовсе зажмурился. Он чувствовал лишь влажное дыхание — самка принюхивалась к его голове, одежде, рукам. Уткнулась носом туда, где был спрятан в мешочке камень и чихнула. Ри вздрогнул, открыл глаза и увидел, как волчица отошла, потрясла головой, и, заскулив, начала тереться мордой о кору ближайшего дерева. Оцепенение понемногу отпускало.

Волки и охотники — все уставились на волчицу. Люди не понимали, что происходит и чего ожидать, поэтому не решались на какие-либо активные действия. Кос нервничал из-за того, что потерял контроль над ситуацией.

Волчица снова потрясла головой, словно после купания, потом повернулась к зверю, держащему Инзиму. Раздалось внутреннее рокотание, прокатившееся по поджилкам охотников, заставив желудок задрожать, а ноги подкоситься.

Инзи пронзительно закричал, испытывая адскую боль, потому что волчьи челюсти начали смыкаться. Вопль человека захлебнулся в сгустках крови, хлынувших изо рта. Захрустели кости. Крик прервался, а на чахлую листву свалились две половины Инзимы — перекусанное пополам тело и вываливающиеся с дымком в прохладном воздухе потроха.

— Не-е-ет! — заорал Кос, он вытаращился на останки Инзи, тяжело дыша, и злость охватывала его разум, вытесняя последние капли инстинкта самосохранения.

Мат сплюнул, запихал топор за ремень и, в два прыжка добравшись до дерева, ловко вскарабкался на него, оказавшись над самкой. Кос тем временем перехватил меч и понесся на зверя, с клыков которого капала свежая кровь. Никто не обращал внимания на то, что животные лишь, скалясь, встали наизготовку, но никак не реагировали.

Небогляд сделала свой выбор: она схватила Ри за шкирку, встряхнула и закричав: «Бежим!», толкнула вперед.

Один миг, и Кос с свирепым ором приблизился к хищнику, замахнулся мечом. Матаара, дико ухмыляясь, выхватил топор и прыгнул на волчицу, занося над головой оружие для рокового удара. Нюхач обрушился на зверя, вкладывая в удар недюжую силу.

Еще шаг, еще одно усилие, и меч Коса с семью влитыми в клинок гвиртами попытался бы снести волчью бошку, но в последний момент зверь уклонился, приняв промахнувшегося охотника на себя, присел и резко выпрыгнул, подкинув жертву высоко над собой. Отскочив и присев на передние лапы, волк подхватил падающего Коса за руку, как тряпичную куклу.

Мат, завершив выпад, откатился в сторону. Волчица, мотая головой, покачнулась и села. Нюхач поднялся, занес топор для решающего удара, но вдруг содрогнулся, выронил оружие, ставшее неподъемным, и схватился за голову. От возникшей внезапно резкой боли в затылке он прикусил язык, а в следующий миг горло охотника наполнилось вязкой жидкостью, глаза побагровели от лопающихся сосудов, лысина посинела. Широкая трещина, возникшая на макушке, обнажила серое вещество мозга. Кровавая пена запузырилась изо рта и разбрызгалась от глухого кашля. Мат осел на колени, завалился и упал навзничь.

К волку, что держал сопротивляющегося Косаль Тага, резво подскочил рыжий, схватил, вцепившись в плечо, и выдрал кусок плоти вместе с рукой. Охотник закричал.

Ло и Ри сорвались в бег.

Безумные вопли, казалось, не отставали. Как и преследователи. Ри слышал за спиной тяжелые прыжки с глухим ударом лап о почву.

Лодисс бежала рядом — взмокшая, растрепанная. Смятение привнесло в ее лицо нотки опустошенности и сделало его еще прекраснее. Ри обуяло безудержное желание защитить эту женщину.

Последний крик оборвался далеко позади, и теперь остались только огромные туши жесткой, лощеной шерсти, несущиеся следом, да желание выжить, толкающее вперед. Крепкие, отблескивающие зубы, высунутые языки, цепкий взгляд — они казались ближе, чем были на самом деле. Волки бежали налегке, не напрягаясь. Не старались нагнать, но и не отставали.

Вдруг Ри заметил силуэт светловолосой женщины. Она махала им из зарослей валежника. Показалось? Он кивнул в ту сторону Ло, и та увидела тоже. Они были готовы ухватиться за любую, даже нелепую и внезапную помощь. Коротко оглянувшись, Ри сменил направление бега и увлек за собой охотницу.

Заметив приближающихся, женщина исчезла в плотном завале сухостоя, поманив напоследок. Не долго думая, Ло и Ри нырнули следом в узкую прощелину между двумя толстыми гладкими стволами. Ри лез и лез, царапаясь, обдирая до крови кожу, но стараясь не упускать из виду белые, как снег, волосы странной спасительницы. А та ловко и привычно извивалась между корягами, подобно ленте, уверенно протискивалась по ведомой лишь ей тропе. Сзади раздался протяжный жуткий вой, полный досады и злобы.

Вскоре они выбрались. Но не из леса, как надеялись, а к убогой, полуразваленной хижине, сложенной, казалось, из прутьев и веток между трех росших рядом деревьев. У входа, завешенного звериной шкурой, поджидала чуть сгорбленная старушка с редкими седыми космами и испещренным морщинами лицом. Одну руку она прятала прижатой к животу под лохмотьями и тряпьем, а другой приглашала войти.

— Быстрее, — пропищала она бесцветным, сухим голосом. — Входите.

На земляном полу валялась пара трухлявых пней, по которым ползали желтые, мелкие муравьи. Стены увешаны шкурами овец, кроме двух отверстий — через них пробивался призрачный свет. От теплой, плотной вони затхлого дерьма слезились глаза.

У одной из дыр, служивших окнами, пристроилась хозяйка, она с опаской выглядывала и нервно покусывала губы. Ри не заметил сразу, но ее лицо разделял старый шрам. Почти пополам: через бровь, спускаясь сбоку по носу и задевая краешек рта. И что удивительно: кожа другой половины лица была совершенно чистой, без морщин, словно принадлежала молодой, здоровой девушке. Тряпья, видать, на ней было навешано предостаточно: из-под поношенной безрукавки виднелись обрывки грязного разноцветного платья, свисающие клочьями. Ноги босы, въевшаяся грязь превратила их в черные культяпки с неразличимыми пальцами.

Ри тяжело дышал и не сразу собрался с мыслями, завороженный внешним видом старухи. Лодисс, немного отдышавшись, опомнилась первой:

— Спасибо…

Старуха ухмыльнулась, обнажив половину здоровых, ровных зубов. Но Ри заметил, что с другой стороны зубы почти отсутствовали, а те, что остались, торчали гнилыми, расщепленными останками.

Ло обеспокоенно посмотрела во второе окно в стене, ближнее к выходу. Она проверила оставшиеся ножи, припрятанные в одежде, подтянула завязки гвиртовых вставок. Если вид старухи ее и тревожил, то небогляд никоим образом не выказывала этого.

— Вы знаете, как выбраться из леса?

— Я-то? — Говорила старуха почти не раскрывая рта и растягивая слова, хриплым, гортанным голосом: — Знаю. Но вам отсюда не выбраться.

— Давайте мы уж как-нибудь сами это решим. Вы нам только покажите направление, а мы уж постараемся…

— В Гиз-Годолле, — прервала хозяйка, повернувшись к гостям, — эти гаденыши не единственные, кто любит полакомиться человечиной.

— А вы здесь как выжили? — спросил Ри. Этот вопрос мучал его с того момента, как они выбрались из валежника к лачуге, и лишь усиливал волнение, когда старуха с лицом, только наполовину старым, пригласила их войти. А еще он вспомнил слова Матаары о человеке, переставшем быть человеком, и обитавшем в лесу. Сердце все еще бешено колотилось, не желая успокаиваться, и Ри лихорадочно искал возможности для спасения, чувствуя, как нить, появившаяся вдруг, снова ускользает. — Не боитесь волков?

— Это иженкум. — Старуха обвела взглядом свое жилище. — Дом, в который можно войти только по приглашению. Слышали о таких?

— Хижины тварей, — ответила Лодисс, нащупывая лезвие ножа во внутреннем креплении. — Полулюдей из сказок. Прихвостней Думрока, которым он даровал способность оборачиваться любым крупным животным взамен на верную службу.

— Если верить сказкам, то именно так. Я убила последнего и заняла его место. Этот иженкум. Благодаря мне истории о тварях остались в прошлом.

Предостерегающий взгляд охотницы остановил Ри от дальнейших расспросов. Неужели они попали из одной западни в другую? Ладони внезапно вспотели и похолодели.

— Должно быть, вам пару десятков гвальд? — Ло осторожно прощупывала нового противника.

— Больше. — Старуха, вытянувшись на носочках к потолку, сложенному из тонких прутьев, поскребла подбородок жилистым грязным пальцем и добавила: — Гораздо больше.

— Как такое возможно?

— Ты бы не спрашивала, зная Гиз-Годолл так, как знаю его я.

— А теперь охотитесь на волков?

Хозяйка насмешливо приподняла бровь молодой части лица. Губы ее почти не шевелились, поэтому у Ри сложилось жутковатое впечатление, что говорит не она, а кто-то сидящий внутри.

— Это не волки. Были когда-то. А потом люди изловили их, посадили в клетки, изуродовали и потешались. Они перестали быть волками в тот миг, когда у них забрали свободу. Тамасканцы — так стали их называть. Хлысты богов. А теперь люди забыли, поглупели и называют их пренебрежительно — гаденышами.

Старуха затихла, снова скрючилась, свернувшись клубком, прикрыла глаза, почти уснула. Она стала похожа на высушенный комок тряпок с седой копной волос.

Озноб от морозной сырости и червоточащей вони, царивших в иженкуме, прошиб Ри, несмотря на утепленный плащ. Ло осторожно сместилась к отверстию в стене и снова выглянула наружу.

Вернувшись из забытья, старуха продолжила свой рассказ, воскликнув гнусавым голосом:

— Я пыталась!

С этими словами левой, неспрятанной рукой, откуда-то из закромов тряпья, в которое была облачена, она достала крючковатый, мутно поблескивающий сучок.

— Коготь пещерного ящера с Острокаменных островов. Вы о таких, поди, и не слыхали? А я истоптала пол-Тэи и много чудес повстречала на своем пути. Это самое смертоносное оружие в ближнем бою. Единственное земное, что может вспороть любые каржьи латы. — Голос обретал живость, торопливость, молодея, окунаясь в далекие времена. — Ох, сколько я распотрошила отравленных людишек, коих называли тварями, своим крюком. Даже имя ему дала… — Фразу закончила мечтательно, с нежностью и вожделением разглядывая коготь. — Ноктюрм. Ни разу меня не подвел. До встречи с Мусангой. К тому времени я уже обзавелась этим жильем, кончила несколько притворных… ну, тех, кто сочувствовал тварям — они ими притворялись… — Старуха вдруг изменилась: взгляд обрел ясность и жесткость, дряблая часть лица исказилась злобой. Она с отвращением сплюнула и вскрикнула: — Да откуда мне было знать?! Жалкие людишки ополчились на меня, забыли, от кого я защищала их столько гвальд, от кого избавила навсегда! Но возмездие не запоздало. — Она снова стихла, голос вновь приобрел тягучую дремоту: — Мусанга из тех зверей, что сбежали из цирка уродов и поселились в этом лесу. Так прозвали ее местные, что жили возле леса. За дикий нрав и безумие. Она была бешеной. — На некоторое время старуха снова замолчала, прикрыв глаза. Но морщинистое веко вздрагивало и пару раз обнажало мутный, белесый взор. — Знамо, что свело ее с ума — человеческая жестокость. Она набрасывалась на всех: людей, других волков… Однажды она сгрызла дерево от обуявшей злобы. Под корень. Но ее мучения прекратились, когда Мусанга проглотила шутеру.

В груди Ри что-то екнуло. Лодисс вздрогнула, опешив.

— Шутеру? — переспросила она удивленно. — Этого быть не может. Оранжевые карги падают не каждый сезон. И даже если известно место падения, охотники не спешат проливать кровь за шутеру. Каждый случай овладения им заканчивался плачевно.

— Ты заблуждаешься, девочка. Вы, небогляды, замечаете лишь один карг из десяти. В земле их больше, чем вплавленных в ваши жалкие побрякушки. Мелины, шутера…

Ведьма вытянула руку с Ноктюрмом, указывая на Ри, и тут же пошатнулась. Она качнулась назад и оперлась на правую конечность, оказавшуюся по локоть волчьей лапой с длинными, безобразными когтями.

Рийя и Лодисс отшатнулись. Ри всерьез задумался о побеге и схватил небогляда за руку, надеясь, что жест будет расценен как попытка защитить, а не обрести уверенность.

Заметив волнение гостей, старуха поспешила объяснить, глянув на свою лапу и побарабанив когтями по деревяшке, прибитой к стене:

— Пережиток былой работы. Не обращайте внимание. Поздновато приняла противоядие.

Лодисс вроде как успокоилась, но держала руки вблизи спрятанных ножей.

— Может, это был мелин? — усомнилась она.

— Да я сама видела! — воскликнула хозяйка, пренебрежительно дернув изувеченной конечностью. — Он упал днем: чиркнул невидимкой по небу, а тут, на земле, расцвело, залило, утопив часть леса рыжим заревом. И оранжевые светляки кружили в том месте, как призраки огня. Два дня и две ночи висел непроглядный туман, а когда развеяло, я сунулась — а там она лежит в ложбине и стонет… Мусанга… Больше стала, мощнее и… спокойнее. До того была похожа на психованную сучку шакала, а теперь — уверенная самка. Проглотила, значит, камушек-то. Задумала я ее выпотрошить, пока не поздно, и себе карг забрать. Подпрыгнула к лежащей, а она как вскочит. Я ей Ноктюрмом по морде, а она бошкой тряхнула и смотрит на меня. Вот… — старуха показала начало шрама на лбу и провела пальцем вниз, до подбородка, — чего со мной сделалось.

Ри тут же вспомнил, как погиб Матаара, и с осознанием этого переглянулся с Ло. Та медленно кивнула, подтвердив догадку.

— Она не тронула меня, — продолжила старуха. — Уж не знаю, почему они меня не убивают, наверно чуют союзницу в ненависти к людям. Но я не была единственной, кто заметил падение карга. И остальных. Вот только они все мертвы. А я жива.

Изредка охотники набираются храбрости и суются в лес, но Гиз-Годолл не любит чужих. И ведь все равно будут приходить. Потому как никто не выходил из леса и не рассказывал остальным, чтобы поберегли свои жизни, и потому что карги так и липли в это место, падали, будто им наметили сюда падать. Такие места мне встречались и раньше. Их пять, считая Гиз-Годолл…

Снаружи послышался треск веток. Шумным дыханием и недовольным фырканьем тамасканцы обозначили свое прибытие.

— За тобой пришли, — оскалилась хитро старуха, кивнув Ри.

А того захлестнула волна негодования, даже щеки вспыхнули жаром, но хватило ума не возмущаться.

— Что им от него надо? — воровато спросила Ло.

Старуха проковыляла к бугру земли, который Ри обнаружил в углу как только глаза привыкли к полутьме, пошарила здоровой рукой и достала из-под шкуры, присыпанной дерном, человеческую ногу. Понюхав ее, с нескрываемым сожалением выбросила через окно. Ри брезгливо поморщился.

— Не могу разобрать, — с досадой вздохнула истребительница тварей. — Мысли их чую: меня воспитывали нюхачи, но впервые не понимаю, чего хочет Мусанга. Боюсь, она и сама не понимает. И мне любопытно стало. Что-то чуждое крутится в волчьей башке, она ощущает связь, притяжение и не может его осилить, не может ему противиться. Одно знаю точно — это не от волка. От карга это. Потому что волки, они, как ни крути, но свои, а это — это не наше… Так что ты, я вполне допускаю, можешь выйти и остаться живым, а вот девчонка твоя, — старуха посмотрела на Ло оценивающе, как смотрят на новый наряд или драгоценное имущество, — не жилец. Они ее не выпустят.

Ри ожидал от Ло взрыва возмущения: «Это уж мне решать!», даже молниеносного броска наточенного накануне лезвия, но она вдруг поникла, отвернулась и проронила тихое: «Она права».

Ри подошел к небогляду, взял ее за локоть, заглянул в лицо: едва заметный шрам на переносице, еще один — рассекающий бровь, глаза, впервые лишенные остроты и жесткости, чуть заметная улыбка — и та добавляла лишь штрихи грусти в общее подавленное состояние.

— Эй! — как можно бодрее позвал Ри. — Раз они меня не тронут, то я тебя защищу — так и пройдем.

Старуха на это беззвучно захохотала, схватившись за поясницу.

— Я останусь, — прошептала Ло. — А ты иди. У нее же как-то получилось выжить. Почему бы и мне не попробовать?

— Нет у тебя не единого шанса! — зашипела старуха, а снаружи ей вторило ярое рычание разгневанной стаи.

Но Лодисс не обращала внимания и продолжала, постепенно ускоряя темп речи, будто боялась не успеть:

— Мне не долго осталось: небогляды живут немного меньше, чем от них ждут. Карги портят кровь…

— Тогда я останусь с тобой!

Ри хотел много и долго убеждать Ло, противиться ей, успокаивать, вообще остановить это прощание, но она оборвала его начинания, схватив за руку. Перед ним на короткое мгновение самодостаточная, непокорная женщина превратилась в слабое, напуганное создание, желающее довериться мужчине. Но голос оставался непоколебимым, не терпящим возражения:

— Ты спрашивал, почему я вставляла за тебя слово каждый раз, когда Кос хотел избавиться. Так вот, Ри… Небогляды могут немного больше, чем от них ждут. Ты и твой камень — вы особенные. Я почувствовала это, как только ты взял его в руку. Почти такая же боль, как при обнаружении мелина, но было что-то иное. Зов. Я, наверное, как Мусанга… Не знаю, что тянет ее, но меня — твое предназначение. Да, у тебя есть предназначение. Мы чуем таких людей и обязаны помогать им, даже если они сами того не желают. Я не вижу многого, но те крохи, что открываются во время приступов, указывают на то, что ты важен. Возможно, сестра скажет больше. Ты должен пообещать мне… Пообещай мне, Ри! Доберись до моей сестры Кримм Антеи. Она живет отшельницей в дне пути на запад от Зирона, но самый короткий путь отсюда через пустыню Одиноких…

— Он не пройдет один, — раздался ведьминский скрежет за спиной: старуха, переминаясь с ноги на ногу, любовно вылизывала шершавым языком Ноктюрм.

— Но в обход, через Зирон, без проводника ты точно не дойдешь — ограбят и убьют, — продолжала Ло, все крепче сжимая запястье Ри, все глубже погружаясь в него взглядом. — Не всегда задуманное идет по плану. — Она опечаленно потупила взор. — Но ты должен идти и прямо сейчас, лучшей возможности не будет. Пока мы уверены, что тебя не тронут. И постарайся дойти. А я должна остаться и постараться выжить. Только так. Возьми мою котомку, воды на пару дней хватит. — Протянула, сняв из-за плеч, суму.

— Не пройдет! Еще никто не проходил пустыню в одиночку! Днем там чадит, как на сковороде кухарки Думрока Питуни, а ночью так холодно, что, стоит вдохнуть разок, и придется выхаркивать обмороженные легкие.

— Не слушай ее! Иди все время на север. Найди Кримм Антею, покажи ей камень, она все поймет — моя миссия будет выполнена и начнется ее. Пожалуйста, Ри! Пообещай мне!

— А как же ты? — Ри не хотел сдаваться. Но кивнул.

— Я? — Лодисс обернулась на старуху — та хищно лыбилась, выставляя напоказ гнилые с одной стороны зубы, и игриво перебирала когтями зараженной руки по Ноктюрму. — Я попытаюсь обжиться тут. А когда найду способ выбраться, поищу и тебя. — И достала кинжал.

Хозяйка рассмеялась, теперь уже громогласно, не скрывая нетерпения и готовности к схватке. Смех трещал, срываясь в захлебывающийся кашель:

— О, день перестает быть скучным!

— Беги, Ри! — Лодисс оттолкнула его, но тут же притянула обратно, провела по щеке тыльной стороной ладони, будто хотела запомнить ощущение мягкой щетины. Глаза небогляда постепенно стекленели, обретая твердость. Мелькнувшая вдруг капля нежности растворилась и исчезла. Она снова оттолкнула и крикнула на прощанье: — Беги!

И он оставил Ло.

Сердце разрывалось в клочья, в висках ухало, его трясло, но данное негласно обещание тянуло вперед, мимо застывших в нерешительности волков-тамасканцев, через валежник… Перед взором плыло, деревья мелькали, он то сваливался в низины, то карабкался по оврагу. Его накрыла знакомая волна душевной боли… И снова давящее осознание того, что из-за него погибли люди. Ло осталась на верную смерть. Охотники, которые помогли в трудное время, вытащили из грязи, накормили и согласились проводить — они мертвы… Иногда задуманное идет не по плану.

Внезапно Ри увидел проблеск впереди и вывалился из густого подлеска на поляну, а та тут же оборвалась в пологий склон. Ри кубарем покатился вниз, загребая горстями песок. Обрыв был небольшим, устланным сплетенными корнями. Парень быстро вскочил и огляделся. Впереди, до самого горизонта раскинулось море песка и камней, поросшее редкой чахлой травой. Вдалеке, то тут, то там виднелись шары сверкающих кустарников. Солнце стояло почти в зените, слепило нещадно.

Ри отряхнулся и побежал, но спустя несколько мгновений сзади послышалось рычание. Обернувшись, он увидел, как из Гиз-Годолла на опушку вышли несколько волков. Мусанга, черная, выделяющаяся более внушительным размером волчица, просто сидела и спокойно смотрела вслед Ри, остальные нервно грызлись между собой, но особо не усердствовали. Ри устало отдалялся, время от времени поглядывая через плечо, чтобы удостовериться — звери не покинут пределов места, откуда черпают свою силу. Но тут до него донесся жуткий, продолжительный вой, а с ним и поток горячего воздуха, окунув Ри в песочный вихрь.

Мусанга спрыгнула и засеменила по свежим следам. Остальные тамасканцы провожали ее тоскливой песней, задрав головы кверху.

Ри вытер глаза, полные песка и слез отчаянья, и ускорился.

Пото был рожден потаскушкой в курятнике между сварливо кудахтающими наседками и кучей навоза. Тут же и оставлен. Его мать отряхнулась и пошла допивать бормотуху в местную тесварицу. Для нее это были четвертые снося за последний гвальд. Пото оказался на удачу живучим и единственным из четверых, кто прожил более одного дня.

Он всегда знал имя своей матери. Подобравший орущего младенца мужчина предложил блуднице, которую и женщиной-то язык назвать не поворачивался, горсть медяков за новорожденного. Она не отказалась — этого вполне хватало на кружку крепленого пива, — хотя он мог и вовсе не платить, а просто забрать ребенка. С эклиотиков за мальчика незнакомец выручил в десять раз больше.

Пото всегда знал имя своей матери. Но чтобы взять его вторым именем себе… Да чем он отличается от тех детей, никогда не знающих имен матери и отца, кого продали, бросили или оставили умирать? Он был именно таким.

Ребенок рос с устойчивой ненавистью к людям, с уверенностью, что в мире, где матери бросают детей умирать в навозе, не может существовать ни одна из человеческих добродетелей. И если кто-то и проявлял заботу и внимание к угрюмому молчаливому мальчику, он старался их не замечать, считая таких людей призраками, иначе страх сковывал гортань. Почему боязнь людей обрела свое пристанище именно в горле мальчика, Пото не понимал. Возможно это от того, что он много кричал первое время после рождения. Он этого не помнил. Но дыхание перехватывало, а холодом связывало язык, когда маленькому Пото встречались добрые люди. Он зажмуривался: «Это не взаправду. Их не существует. Они призраки».

Повзрослев, Пото перестал бояться людей. Он научился их убивать. Но и теперь доброту старался не замечать. Давалось это весьма легко, потому как доброта и сама держалась от безмолвного подальше.

Но однажды он промахнулся. Ее звали Шейя лан Див. Почему его рука дрогнула, когда жертва внезапно обернулась в сторону притаившегося вайши, он так и не понял. Она несла ребенка на руках. Заказ был только на нее, но это не проблема для мастера искусства убивать.

Всегда были страхующие, невидимые и бесшумные. Братья исправили ошибку. Дитя осталось плачущим возле бездыханного тела матери.

Наказание за промах всегда одно: горная река Кумбхала или Смертоносная в Дургамах, чьим бурным водам промахнувшийся вайши предоставлял свою жизнь. Выжить в безжалостных потоках, даже пытаясь спастись, задача не из легких, а уж отдавшись на волю судьбы — невыполнимая. Но история клана наемников помнит и чтит единственный случай чудесного выздоровления после прохождения испытания. Это эпизод из жизни Учителя, о котором он старался не вспоминать. Прошедший испытание Кумбхалы считается не просто рожденным заново, а воскресшим и возвышенным над ошибками прошлого.

Пото спас Коган Халла, случайно оказавшийся с отрядом в тех краях и заметивший тонущего человека.

Теперь Пото стал безмолвной тенью, вайши, обязанным подчиняться приказам спасителя, и следовал за ним по пятам.

Дорогою судьбы Пото сопровождал Когана, когда охотник, обменяв ценный аманкул на сведения о пийре, больше похожие на слухи, загорелся желанием заполучить иноземный карг. Он был уверен в том, что этот пийр был именно небесным камнем, но падающим лишь за океаном, и в том, что артефакт обладал невероятной силой. Его совершенно не интересовало то, как пийр добрался до Тэи, он был одержим лишь идеей обладания уникальным каргом, который превратит его в непобедимого воина. Коган метил в личную гвардию владетеля Гирей и мечтал о походах в Дикие земли.

Как же громко и долго он хохотал, когда от пророчицы Немервы с побережья Ди-дор узнал, что пийр прибыл с женщиной, ставшей впоследствии женой его старшего брата. А ведь однажды он повстречал их. Но тогда еще ничего не знал о таинственном камне, взбудоражившем жизнь охотника. Возможно, пийр даже был при ней в ту встречу. А он лишь похвалился своими достижениями, посмеялся над участью братца и, довольный, пришпорил лошадей.

Только Пото заметил, что удовлетворение от встречи быстро сменилось отчаянием и тоской.

И вот они в Атаранги. Вальяжно, не спеша преследуют Рийя Нон, сбежавшего с пийром. Коган уверен: торопиться не стоит. Он убеждает своих людей, что пийр почти у него в руках, осталось только забрать. Но Пото знает: каргхар боится спугнуть птичку с драгоценным камушком в когтях. Ведь птичка не в клетке, а, будучи на свободе, племянник может натворить что угодно, если не проявить должной осторожности.

Вершины скал Туманного ущелья растворялись в молочной мгле. Цепляясь колючей лозой, вьюн-падальщик, горное растение с большими округлыми листьями темно-зеленого цвета, опушенными снизу, медленно вползал в каждую щель и нору на своем пути, отыскивал слепых птенцов, душил их, обвив цепкими стеблями, и, потеряв интерес, продолжал карабкаться вверх.

Пото стоял у входа в один из лучших постоялых дворов Атаранги, задрав голову, вознесясь мыслями так высоко, что воспоминания наверняка покрылись бы инеем, когда из комнат донесся крик спящего Когана Халлы.

Телохранитель ринулся к вопящему в бреду охотнику. Тот уже проснулся и прижимал меч к груди, вытаращив безумно глаза. Он был похож на перепуганную мать, у которой силой хотят отнять дитя.

— Я пытался… — Коган устало прислонился к стене. — Пытался убить его. Но у меня не вышло! Пото, что Жнец делает со мной?

Пото скептически скривил рот, погладив свою бритую макушку. Нужно было думать, прежде чем калечить прорицательницу Немервы. Но что толку сейчас об этом? Даже если бы он мог, то не захотел бы напоминать о той ошибке Когану. Пока вайши служит спасителю, он безмолвен, а что касается Пото, так он и вне этого запрета особой разговорчивостью не отличался. Никто из людей не вызывал у него желания побеседовать. Необходимость общения Пото считал недостатком, излишеством, отягощающим жизнь. Поэтому он молчал и до запрета безмолвного, и будет молчать после.

В комнату ворвался запыхавшийся Руда Рудам.

— Там!.. Скорее!..

— Что еще?! — взревел недовольно Коган.

— Акти сдуру прибил какого-то мужика, а Лиссо выбили глаз!

— Выродки Думрока! — Коган в сердцах сплюнул и, подхватив Жнеца, вскочил с кровати. — Идем!

В тесварице было шумно, когда они вошли, но, как только дверь захлопнулась, в зале со сдвинутыми столами, валяющимися стульями и разбитой посудой повисла угрюмая тишина.

За одним из столов сидел Лиссо с перевязанной головой и примочкой на глазу. Пожилая женщина протирала ему лоб и поправляла повязку.

У дальней стены, в полумраке столпилась группа разгоряченных мужчин. Акти Мизум с разбитым в кровь лицом держал одного за шкирку, приподняв без особых усилий, а двое пытались его оттащить.

Все замерли. Потные лица мужчин блестели, глаза суетливо бегали, на скулах нервно играли желваки.

— Отпусти! — громогласно приказал Коган.

Акти поставил соперника на пол и ослабил хватку, виновато понурил голову.

На улице разговор выдался не из приятных. Видно было, что командиру отряда уже порядком надоело расхлябанное поведение нюхача и, хоть Коган всегда занимал сторону подчиненных в конфликтах, коих случалось предостаточно, но ослабления дисциплины он не переносил, и терпению его пришел конец.

Сезон Охоты позади, охотники разъезжаются по домам, но Коган подобрал людей, которым не сиделось на лавочке рядом с семьей, не пахалось в поле, в руках которых не ладилось ни одно дело, помимо того, что связано с поиском и добычей каргов. Поэтому нередко даже после Охоты ему требовались навыки его людей. Как сейчас. А Акти подводил.

Коган повесил меч на пояс, пристегнув на специальный крючок, и сказал без строгости, не жестко:

— Или ты берешь след, или мы с тобой прощаемся.

Отрешенность и спокойствие в голосе напугали нюхача. Он затрясся и упал на колени. Руда Рудам, почуяв неладное, начал по привычке осматриваться: его дело — предупреждать об опасности.

В паре лачуг от них мужик с черными густыми усами суетился с досками, перекладывая их с места на место. Хлопнула пара дверей. Из тесварицы высунулась чья-то смуглая морда с сизым фингалом под глазом и тут же сгинула прочь.

— Но Ког! — умолял Акти Мизум. Из разбитого носа текла густая, темная кровь. Он громко шмыгнул, тряхнул головой и продолжил, спотыкаясь на каждом слове: — Я… Я сейчас не в форме… ты же видишь… Ког! Я не виноват! Это все они! Я сейчас не могу… Может быть утром? Давай утром, а? Ког! Я просплюсь, похмелюсь и разложу для тебя следы… Вот увидишь…

— Пожалуй, я дам тебе выспаться, — задумчиво протянул командир.

«Ничего не меняется», — подумал Пото и даже не моргнул, когда Коган резким взмахом протеза размозжил череп нюхача. Кость хрустнула. Гвиртовый шар чавкнул. Тело свалилось наземь.

Пото глянул на рыжего Руду. Тот не казался ошеломленным. Он потирал нос и таращился в сторону. Похоже, только Акти не догадывался, чем могут обернуться беспечные попойки.

— Эй ты! — окрикнул Коган усатого мужика, который вытянулся в струнку, выронив доску из рук. — Похорони его!

Несчастный, еле волоча ноги и сгорбившись в три погибели, приблизился к трупу.

— Прошу прощения, — вдруг произнес он заискивающим тоном, стараясь не поднимать глаз. — Я так понимаю, у вас больше нет нюхача?

Пото очень удивился наивной наглости незнакомца. Если бы, обращаясь к Когану в такой момент, у него хватило бы глупости открыто смотреть охотнику в глаза, то наверняка он лежал бы уже рядом с Акти.

— Тебе-то что? — недовольно буркнул Коган, вытирая о рубаху протез.

— Осмелюсь предложить лучшего, что у вас может быть.

— Лучший у меня уже был. — Каргхар отмахнулся и собрался было уходить.

Пото насторожился, держа привязчивого мужчину в поле зрения. Он явно не собирался отступать.

— Позвольте убедить вас, что это не так.

Коган усмехнулся и пригладил бороду.

— И что же ты хочешь за такого распрекрасного нюхача?

Незнакомец сгорбился еще больше и посмотрел в сторону клетки с близнецами, стоящей на телеге напротив тесварицы.

— Э! — Охотник повеселел и хохотнул. — А брюхо не треснет?! Близнецы-небогляды дороже любого нюхача! Моему-то вон глаз подбили. Мож самому пригодятся.

Пото не совсем понимал, почему Коган терпит этого наглеца и отшучивается, но больше его заботило то, что Руда хмурится и с подозрением наблюдает за командиром. Да, возможно, Коган слишком расслаблен, но это не повод сомневаться в его авторитете.

Ему только что пришлось избавиться от члена команды, ставшего обузой, и, скорее всего, он просто хочет отвлечься.

— Это всего лишь дети, — продолжал настаивать незнакомец. — Неизвестно, какие они проявят способности в слежении за небом, а молодой человек с выбитым глазом вовсе не ваш небогляд. Каждый знает, что в отряде великого Когана Халлы нет небогляда. У самого сильного каргхара Тэи другие методы.

«Хитрец, — усмехнулся про себя Пото. — Мягко стелет».

— Не умничай! — Вместо «За дурака меня не держи!» — Способности близнецов зависят от того, сколько боли они могут вытерпеть от вшитых под кожу каргов! Забудь о них! И почему именно мне предлагаешь?

Когану всегда нравилась неприкрытая лесть, — Пото это знал. Тут главное не перестараться, иначе охотник мог и психануть, полоснув льстецу по горлу.

— Следопыт, которому нет равных, для каргхара, который не ведает поражений. Только вы сможете оценить по достоинству невероятные навыки этого нюхача…

Пото внезапно охладел к возникшей ситуации и, даже затянувшаяся после слов прихвостня пауза, как и любой ее исход, не могли воскресить потухшего интереса. Он заметил, что к расплющенной голове мертвеца, над которой уже роились мухи, из-за мешка с соломой крадется, оглядываясь, ворон.

Руда Рудам напротив, с любопытством следил за лукавым плутом, надеющимся выгодно выкрутиться. Но и он сообразил, что тот, скорее всего, не жилец, если продолжит в том же духе.

— Если он меня впечатлит, — наконец решил Коган, — то обсудим оплату. Веди.

И мужчина, поклонившись, удалился.

Когда Коган в сопровождении Пото и Руды вошли в тесварицу, в зале сидел только Лиссо и ухаживающая за ним женщина.

— Оставь нас, — приказал Ког. Просить он не умел. — Ну как ты?

Командир грубо сорвал примочку с опухшего глаза и наклонил голову, чтобы рассмотреть рану. Лиссо застонал было, но быстро умолк, сжав зубы.

— Ты же из Никсоло? Мы идем туда. Поможешь с поисками и отправляйся зализывать свой глаз. И повязку выбери такую, чтоб враг трепетал за три квартала.

Лиссо смотрел на покровителя глазами преданного щенка.

— Ты не бросишь меня?

— К следующей Охоте чтобы был свирепее и коварнее дикого пса!

— Буду! — Лиссо вскочил, радостный и воодушевленный.

— А теперь ступай и помойся, воняешь, как цнои. В твоих косичках навозные жуки еще не завелись?

Лиссо заулыбался и припустил к выходу. Но у двери обернулся, немного помедлил и спросил:

— А как же Акти?

— С Акти нам больше не по пути, Лис. забудь о нем. Мы встретимся с ним позже. Когда придет время.

Лиссо застыл, уставившись куда-то в глубь зала. Возможно, вспоминал заварушку, когда его собрат по оружию был еще жив.

Дверь открылась, и он выскользнул наружу, а в зал вошел тот самый пройдоха, что навязывал нового нюхача, а с ним мальчишка в поношенном, сером тряпье, в котором слабо угадывалась одежда.

Пото с интересом оглядел мальчика. Барыга явно не заботился о презентабельном внешнем виде товара, а значит его способности действительно могли удивить. «Был ли он когда-то светловолосым и опрятным мальчуганом? — думал безмолвный. — Или паутина, сажа и крошки — его вечные спутники?» Видать, перед тем, как впустить для показа, лицо ему все же вытерли, потому что на щеках виднелись разводы, а на лбу покраснения от излишнего старания.

— Ты его специально вымазал? — брезгливо скривился Коган. Из его рассказов о детстве у цнои Пото знал, что тот период своей жизни Коган презирал глубоко, и что каждый встреченный им противно воняющий недоносок вызывал приступы гнева и ярости. Вайши был уверен, что кровопролитие в Энфисе частично можно объяснить и этим устойчивым нетерпением охотника. — И кто это вообще такой? Он еще ребенок!

На вид мальчишке было пару гвальд. Он стоял, опустив глаза в пол, и заламывал пальцы, сплетенные перед собой в области паха. Иногда шмыгал носом.

— Не судите строго, — поспешил оправдаться торгаш. — Это сын моей почившей сестры. Она хотела выгодно от него избавиться и, когда тому и гвальда не было, выкрала мелиновый порошок из кузни и заставила сына вдохнуть каржью стружку через нос. Дура, что с нее взять. Думала посеять в нем способности и продать охотникам или эклиотикам для опытов. За обычных детей-то немного дают.

Но у кузнеца друг служил странствующим судьей. Он того и вызвал. Сестру осудили и убили, а отпрыска мне отдали. Никаких умений он не проявлял, а мне зачем лишний рот? Тем более после той выходки сестры, он стал косым и сопливым. Сами видите. Своих лоботрясов девать некуда, этот жил в хлеву, чтоб не мешался под ногами…

Но недавно начал бормотать околесицу. Так я сначала подумал. А вслушался — да это ж вон что! Да вы сами послушайте!

Коган разминал кулак, похрустывая костяшками, и не выказывал будто никакого любопытства, но Пото был уверен: этот мальчонка напоминал ему его самого. Подобное отношение к детям — не редкость в Старых землях, и безмолвный никогда ранее не испытывал жалости и сострадания к брошенным или проданным малышам — сам был из таких, — но этот косой малец, пускающий сопли, вдруг вызвал неконтролируемые спазмы в горле.

— Ну! — Под колено мальчишке прилетел жесткий пинок. — Склонись, щенок! Перед тобой твой будущий хозяин! Давай, покажи, что умеешь!

Пото сделал то, о чем сразу же сильно пожалел. Не о результате, нет. Отточенным движением, выверенным безупречными навыками, он махнул рукой в направлении барыги, торгующего ребенком, и тот, вытаращив глаза, схватился за горло. Невидимое лезвие, так и оставшись невидимым, улеглось обратно в кармашек на жакете. Сквозь пальцы жертвы брызнула кровь.

— Ты чего?! — вскочил Руда.

— Молчи! — осадил Коган. — Я бы и сам.

Пото не сдержался. А это непозволительная роскошь. Возможно ли, что прорицательница с побережья и на него наложила проклятье расхлябанности и трухлявых нервов?

Мальчишка шарахнулся в сторону, когда его дядя пошатнулся, опустил руки и рухнул на пол. Багровая лужица стала выступать из-под головы убитого и стекала в щель между половиц.

— Ты правда что-то умеешь? — спросил Коган.

Мальчик сглотнул, судорожно вытер руки об себя, будто те были испачканы в крови, и несколько раз кивнул.

— Выйдем. — Ког потряс рукой, взял Жнеца со стола и, перешагнув через труп, направился на выход. — Покажешь.

По приказу Когана Руда отыскал вещь, принадлежащую кому-то из отряда Косаль Тага. Хозяин «Бочки» убеждал, что данный пояс, усиленный гвиртовой пластиной и оранговыми оберегами, проиграл в карглек щуплый молодой человек, приходящийся Косу родственником.

Вещь передали мальчишке. Тот взял, покрутил так и сяк, даже примерил и вернул, так ни разу и не понюхав.

— Что вы хотите знать? — вдруг спросил он, обращаясь к почти разочаровавшемуся Когану. У мальчика были бледно-голубые глаза, немного косящие, совсем чуть-чуть, но никто из присутствующих не желал задерживать на нем взгляда.

Любой изъян от рождения считался порчей, а любая порча могла с легкостью перекочевать на того, кто станет ей уделять особое внимание. Ребенок с самого начала был обречен на презрение и одиночество. Пото внутренне тянулся к мальчугану, чувствуя родственную душу.

— Куда отправились из Атаранги? Где сейчас? Хоть что-нибудь.

— Для этого мне нужны следы. — И не успел Коган вконец расстроиться, как мальчик, шмыгнув носом, добавил: — И они тут есть. Я покажу.

Он повел охотников за пределы селения, туда, где дорога то терялась среди огромных валунов и шустрых ручейков, то снова появлялась и узкой тропой вела вверх по склону ущелья, ставшему уже пологим.

Пото следил за каждым движением мальца. Как впрочем, не упускал из вида и Руду, и Когана. Юный нюхач перемещался в полуприседе, трогая каждую редкую травинку, поглаживая нагретые солнцем, расколотые гранитные грани.

Нари уже устало клонился к закату. Теснину заволакивало туманом.

Мальчик остановился, долго всматривался в горизонт, а потом сел, сложив ноги крест-накрест. Никто его не торопил. Раз терпелив командир, то сдержанными нужно быть и остальным. Правда, Пото сорвался в тесварице, но к тому его сподвигли обстоятельства, оправданные Коганом.

— Их было пятеро, — произнес малец, вытерев грязным рукавом нос. — Делали привал у лесного озера. Там что-то произошло… — Он нахмурился и прикрыл глаза. — Это изменило их планы. Они отправились в лес Стальных волков.

— Гиз-Годолл? — удивленно переспросил Коган.

Но мальчик вроде и не услышал вопроса и продолжал слабеньким голоском вещать о событиях далеких и уже прошедших, словно с трудом расшифровывал древний манускрипт, высеченный на скалах:

— Из леса вышел только один. Не тот, чью вещь вы мне показывали. Молодой. Он не был с ними изначально… не пойму: хрупкий снаружи, но с сильным внутренним убеждением, одинокий, но с множеством связей…

— Ри, — догадался Коган. — А остальные?

— Остальные остались в Гиз-Годолле. Хозяин вещи — мертв. Про других сказать не могу, нужно быть ближе.

— Стойкий малый, этот ваш племяш, — усмехнулся Руда.

— Тебя не спросили, — огрызнулся Коган. — Ладно, видать сопливый и правда так хорош, как и говаривал этот… Ты ведь не держишь на нас зла, за то что мы родственничка твоего пришили?

Мальчик встрепенулся и опустил голову. Не понятно было: грустит он или радуется.

— Нет, — последовал еле слышный ответ.

— Руда! — Коган выпрямился и прицепил Жнеца к поясу. — Разыщи Лиссо, приготовь илори, еду и воду в дорогу. Пото! Отмой Сопливого и переодень. Головой за него отвечаешь! Добро пожаловать в отряд, малец. — Командир схватил мальчишку за шкирку, приподнял и поставил на ноги. — Отправляемся в Ноксоло, как только Нари уснет.

На Тэи два пропащих места имели право именоваться Пустынями: полная миражей и ядовитых гадов Пустыня Обманутых на западном побережье и не оставляющая никаких надежд на спасение Пустыня Одиноких в самом сердце континента.

Когда Шенкарок создавал эту землю, он обратился за советом к своему старшему брату, богу неба Отэранги: «Мне хочется, чтобы люди не знали горя и печали, утрат и недостатка, чтобы жили в богатстве и здравии. Но я не уверен, правильно ли это? Ты более опытный в таких делах — подскажи: как мне быть?» «Без горя и печали, — отвечал, как всегда мудро, Отэранги, — без утрат, болезней и в достатке, люди станут считать себя равными нам, богам. В первый день своей жизни они окрепнут и встанут на ноги, во второй — поднимут голову и станут презирать нас за то, что мы всесильны, а они всего лишь жалкие людишки, а на третий день они придут к тебе скажут: „Ты нам не бог. Мы сами себе боги“. Если у людей не будет препятствий, лишений, если на каждом их шагу они не будут встречать угроз своему существованию, тогда они перестанут быть людьми. Именно горе и болезни замедлят их возвышение и приструнят горделивость».

И Шенкарок согласился со старшим братом и создал неприступные горы, жаркие пустыни, непреодолимый океан и населил их кровожадными существами.

То были времена идиллии в отношениях между братьями, времена, когда кайхоку, младшие боги или наместники, слушались во всем двух старших богов, вершащих судьбу мира, и не помышляли о своенравстве.

Но все изменилось с появлением людей.

Даже сейчас, сидя на песчаной полоске берега у высокого отвесного утеса, Гаро чувствовала напряжение, которое можно испытать лишь на большой глубине в океане, ныряя за небесными камнями. Она не умела расслабляться. Постоянная готовность задерживать дыхание на неопределенный срок, выработанная в течение почти трех гвальд тренировок под неустанным взором матушки Зейры лан Аски, не позволяла толком забыться и просто наслаждаться видом растекающейся по небу зари.

Волны, словно щупальца бескрайнего и беспощадного монстра Ди-Дор, набрасывались на берег с ярой страстью, но, коснувшись лодыжек Гаро, отступали и возвращались усмиренными в чрево океана.

На девушке был надет облегающий тело купальный костюм, который воспитанницы называли платком, потому что в развернутом виде он представлял из себя длинный кусок ткани, пропитанный специальным раствором. Его оборачивали вокруг тела, как шарф, закрывая грудь и промежность. Лио Нель, например, укутывалась почти вся от горла, потому что страдала хронической стеснительностью. А Маро наоборот — распорола платок надвое в длину и едва прикрывала интимные места тонкой полоской ярко красного цвета. Платок Гаро был бирюзовый, и он скрывал только то, что по мнению ныряльщицы, негоже лицезреть мужскому взору, а уж тем более взору ее друга Моол Тана.

А еще Гаро единственной из ныряльщиц брила голову налысо. Правила гоэм не запрещали этого, как не запрещали ношения шевелюры любой длины и объема, лишь бы она не мешала нырянию. Девушки надевали шапочки, сшитые из желудков акулят. Гаро же не видела необходимости терять время на укладку и уход за рыжей копной своих волос и уже в возрасте чуть больше двух гвальд попросила матушку Зейру побрить ей голову. Та лишь сжала губы в негодовании и выполнила странную просьбу своей любимицы, потому что знала: если уж Гаро что-то решит, то ничто и никто ее не переубедит в обратном.

Матушка рассказывала, что Гаро всегда была такой. С тех самых пор, как она, набирая послушниц в новый гоэм, заглянула в сиротский дом прибрежного селения и нашла там сие чудо. На вопрос: «А нет ли у вас девочки, любящей плавать и нырять?» Зейре указали на пляж и сказали, что, если она сможет вытащить из воды глупую и непослушную Гаро, которая научилась держаться на волнах Ди-Дора раньше, чем уверенно стоять на ногах, и в жилах которой, видать, соленая вода, а не кровь обычных девочек, то тогда можно обсудить и вопрос продажи, не раньше.

С тех самых пор Гаро обучалась в самом престижном гоэм на западном побережье, гоэм Цирей под покровительством наместника владетеля Тэи из рода Гирей. С тех самых пор, нарушая все мыслимые и немыслимые запреты, Гаро доводила матушку своим неугомонным нравом до нервных срывов, но также с готовностью переносила любые наказания, а наказывали ее обычно жестче, чем остальных учениц.

Хотя, конечно же, каждая мелкая послушница, подросток-ученица и девушка-мастерица в гоэм понимала: Гаро наставнице как дочь, и именно Гаро произносила «матушка», обращаясь к Зейре лан Аске, с особой, внутренней нежностью. Даже когда та сердилась и распекала ее распоследними словами, какие в селении Шалье можно услышать только от заядлых выпивох.

Но Зейра никогда не жаловалась. И, если бы ее кто-нибудь спросил: а не изменила бы она свое решение по поводу этой упрямой девицы, была б на то воля Немервы, плетущей судьбы людей, матушка назвала бы того идиотом и бездельником и отправила бы на кухню вычищать песком старую посуду до блеска новой.

Вот и сейчас, лежа на берегу и позволяя ласковому бризу нежно ласкать свое стройное и упругое тело, она представляла, как рассекает толстую гладь океана, погружается, словно нож в желе, на самое дно и рыщет среди ила, камней и водорослей в поиске самой крупной хлазы.

Она понимала, что пропускает осмотр гоэм представителем наместника, который проходил каждый льяд, осмотр, являющийся важным событием в жизни любого гоэм, потому что наместник присылает новых послушниц для обучения и отбирает лучших мастериц, чтобы те продолжили свое воспитание при дворе в Гавани Гирей, столице Новых и Старых земель Тэи. Также он проверяет внешний вид, подготовку, иногда даже проводит экзамен на «вдох» — так называют время, на которое мастерицы и ученицы способны задерживать дыхание под водой.

Вдох стал своеобразной единицей измерения времени у жителей прибрежных селений — и не только задержки дыхания, это словечко все чаще использовали в бытовом обиходе.

Представитель наместника считал покачивания маятника метронома, который привозил с собой в футляре из гуляющего дерева, самого редкого и дорогого материала на Тэи. Норматив в три тысячи ударов существовал для учениц, готовых перейти в мастерицы. Это был главный экзамен в жизни любой девушки-ныряльщицы. Послушницы же становились ученицами, когда наставница решит, что они физически и морально уже достаточно подготовились к будущей миссии.

Иногда присланный наместником человек подсказывал матушке, что «вот эту послушницу надо бы побыстрее перевести в ученицы», а «вот эта ученица и без норматива уже готова стать мастерицей». Но, в основном, это касалось тех девиц, которых приводили сами представители наместника, хотя матушка, бывало, и лично набирала способных детей, чаще всего тех, что продавали родители, не в силах прокормить своих чад.

Гаро знала, что пропускает осмотр, но нисколько по этому поводу не переживала. Своим привилегированным положением она не кичилась, но каждым словом, поступком и движением показывала, что она на голову выше любой мастерицы. Она никогда не жаловалась матушке Зейре, не ябедничала и не просила об особом отношении. И доверяла она только ей.

Осмотр уже начался — это точно, но для нее он начнется, когда раздастся громогласное и раздраженное:

— Гаро!

Девушка неторопливо поднялась, поправила платок, отряхнулась и, зевнув, поплелась по извилистому берегу в сторону зовущей матушки. Но, когда рощица в овраге между двумя утесами, в которой расположилась община гоэм, стала хорошо видна, она ускорилась и перешла на вальяжный бег. Будто Гаро просто совершала утреннюю пробежку, а не спешила на осмотр.

Между двумя ближними к океану соломенными хижинами выстроились в ряд восемнадцать юных ныряльщиц в купальных костюмах. Разного возраста, разного роста. Одно место среди учениц было свободно, его и заняла Гаро, извинившись перед матушкой и виновато опустив голову.

Наставница Зейра лан Аска была женщиной дородной и красивой. Под неизменным легким платьем, расшитым большими яркими бутонами роз, даже не пыталась скрыться непоколебимая, статная фигура. А ручища у нее — таким позавидовали бы многие из спесивых охотников, с бахвальством трубящих о своих подвигах. Да, ей подошли бы гвиртовые доспехи бравых искателей приключений, и поболее, чем многим из них, но она посвятила жизнь океану и воспитанию из никому не нужных девчонок волевых и закаленных толщей Ди-Дора ныряльщиц.

Гаро была с ней с самого начала и видела, как огонь в глазах, с неистовой силой и вдохновением полыхавший все ее детство, постепенно затухал — с тех самых пор, когда наместник взял гоэм под свое покровительство. Опека из столицы тяготила матушку, но она не спешила делится с Гаро беспокойством по поводу навязанной протекции.

Зейра хмурила густые брови на широком, добром лице, закусив от неловкости губу. Неловкость она испытывала при каждом посещении важной персоны. Сам же проверяющий был щупловатым, сутулым, с большим крючковатым носом и напоминал Гаро облезлого ворона с огромным клювом, а раздувающиеся от нетерпения ноздри — хлопающие на ветру паруса. Так она его про себя и прозвала: «Щупловорон».

Щегольскому твидовому пиджаку с вышитой на плече эмблемой рода Гирей — скрещенными золотыми пиками и красным небесным камнем за ними, — да черной рубахе без ворота, застегнутой под горло, хоть и полагалось придать проверяющему сановный вид, но с задачей своей они явно не справлялись. То ли из-за неудачно подобранного размера, одежда в плечах казалась великовата, а на животе, с расстегнутой пуговицей, наоборот — слишком тесной, и лишь добавляла неряшливости и несерьезности к общей картине. Как и начищенные до зеркального блеска кожаные ботинки на модной в столице толстой подошве лишь создавали неудобство при хождении по песку, отчего посланник наместника злился еще больше.

— При всем к вам уважении наместника Толки Ничал… — Проверяющий обвел едким взглядом всех воспитанниц, задержавшись на Гаро. — Приструните эту свою… ученицу. Наместник Толки Ничал уже заждался…

При этих словах Гаро посмотрела на матушку — та поджала нижнюю губу и сжала кулаки.

Щупловорон неуклюже подошел к Гаро и уставился на нее снизу вверх — ростом он был ей до плеч, — задрал клюв так, что девушка увидела волосы в ноздрях и брезгливо сморщилась.

— До наместника дошли слухи, — продолжил он, не спуская птичьих глаз с ныряльщицы, — что Гаро зря просиживает в ученицах, намеренно занижая показатели вдоха на экзаменах.

— Этого не может быть, — возразила Зейра слегка дрогнувшим голосом. — Все наши ученицы мечтают стать мастерицами, чтобы потом служить при дворе владетеля Гирей. Уверяю вас…

— Меня не надо ни в чем уверять! — Проверяющий оскорблялся каждый раз, когда кто-то обращался лично к нему. — Я передам ваши уверения наместнику, но дело в том… — Теперь он буравил взглядом матушку. — Есть свидетели, что ученица Гаро вне экзамена выдает результаты, намного превосходящие показатели лучших мастериц всего побережья. Намного!

Гаро сделала шаг вперед и уперла руки в бока:

— Вы что же это?! Обвиняете матушку Зейру в подлоге и лжи?

Матушка устало вздохнула и зажмурилась, лишь бы не быть свидетельницей очередного позора, о котором, конечно же, доложат наместнику:

— Гаро! Немедленно прекрати!

— Я? — Проверяющий возмущенно взвизгнул. — Матушку? Да ни в коем разе! А тебя надо бы проучить! Давно пора! И я тебе гарантирую: на следующем же экзамене можешь даже не нырять, а сразу же собирай вещицы…

— Я никакая не собственность наместника! — закричала Гаро в сердцах. Гнев и негодование переполняли ее, норовя вырваться в потоке слез.

Она махнула рукой и побежала подальше от этого никчемного человека и строя молчаливых и послушных девиц, среди которых затесалась предательница. И теперь они все ей казались предательницами, и потому она бежала от своры доносчиц.

— Неблагодарная! Не забывай, кто тебя кормит и одевает! — орал изо всех сил Щупловорон, брызгая слюной и в бессилии дергая вытянутыми в струнку руками. — И что это у тебя с головой?!

Гаро внезапно остановилась и обернулась, будучи уже шагах в пятидесяти.

— Я сама себе шью! А кормит меня океан! И с волосами делаю, что захочу!

И побежала дальше, скрывшись за утесом.

— Мерзавка! Все равно сделаешь так, как… — проверяющий закашлялся, подавившись, да и кричать уже не было больше мочи. Он тяжело дышал, глаза бешено вращались, руки дрожали. Вытерев рот рукавом, он закончил, обращаясь к матушке в приказном тоне: — Накажите ее как следует.

— Вы что-то еще скажете, — спокойно спросила Зейра, словно не услышав требования, — или мне уже отпустить девочек?

— Две лучших мастерицы на завтра пусть будут готовы отправится к наместнику, — еле слышно произнес он, вернув контроль над твердым, представительным голосом. Рядом с Зейрой посланник выглядел жалким и мелким, потому старался никогда не подходить близко. — А третьего дня серпа Льяд ждите пополнение.

— Хорошо, — кивнула матушка. — Вас проводить?

— Не надо. Я сам.

Позже Зейра нашла сбежавшую воспитанницу на берегу, под утесом, в переплетениях корней старого ясеня, обвалившегося вместе с каменистым кряжем. Это было ее излюбленным местом, о котором знала наставница.

Зейра присела на нагретый солнцем валун и позвала Гаро, похлопав по свободному месту рядом. Девушка спустилась, цепляясь за толстые, витиеватые корни, устроилась возле камня на песок и опустила голову на колени матушки.

Зейра погладила бритую голову девушки, ухмыльнулась, видимо вспоминая, как заплетала роскошные рыжие локоны любимицы. Что осталось от той озорной девчушки, готовой сутками не вылезать из океана? — рассыпанные по щекам веснушки, сгущающиеся к вздернутому носику, да веселые морщинки в уголках светящихся жизнью глаз. Когда Гаро побрилась, то сразу повзрослела на лицо, и Зейра стала чаще размышлять о будущем девушки.

— Ты когда-нибудь думала над тем, почему я так долго держу тебя в ученицах, моя дорогая?

Гаро нахмурилась: она быстро остыла от утренней перепалки с проверяющим, как быстро отходила от любой ссоры или обиды, но серьезные темы не любила и старалась всячески их избегать.

— Потому что не хочешь со мной расставаться? — пожав плечами, ответила она.

— Ну, конечно! — Матушка улыбнулась сердцем — это чувство отразилось лишь в глазах. — Но не только. Я всегда знала: рано или поздно ты покинешь гоэм, свой дом. И уж лучше ты сама выберешь тот путь, который приведет тебя туда, где ты и должна быть, но я не позволю наместнику забрать мою лучшую и любимую ученицу.

— Но ведь он дает нам шанс устроиться в Гавани, — без особого интереса к сказанному, как-то отстраненно, будто не веря, выдала Гаро.

— Это они так говорят, — голос матушки стал жестче и грубее. — А ты обойдешься и без того опыта, что навяжут тебе в столице. Просто поверь: тебе незачем туда. И сдается мне, что расставание наше ближе, чем хотелось бы.

— Что?! — Гаро вскочила на ноги и отпрыгнула к воде, как ошпаренная. Но на самом деле кипела она сама, и любой, кто прикоснулся бы сейчас к ней, лишился бы пальцев. — Ты выгоняешь меня?!

— Да ты вообще слушаешь, что я тебе говорю?! — взревела Зейра и тоже поднялась. Ей сейчас очень хотелось отшлепать взбалмошную ученицу как следует, выполнив требование представителя наместника. — Тебе не нужно туда! Там…

— А может быть, я уже сама буду решать, что мне нужно, а что нет? — кричала Гаро уже сквозь слезы.

— Девочка моя, — взмолилась Зейра, поняв, что не смогла донести главного, — поверь мне, прошу! Я хочу, как лучше!

— А как лучше?! — Гаро шмыгнула носом и резким движением руки вытерла глаза. Она уже преобразилась: перед наставницей стояла уверенная в себе, горделивая ныряльщица, которая заткнет за пояс любую мастерицу прибрежных гоэм. — Как лучше?

Она развернулась и стремительным широким шагом понеслась прочь.

— Гаро! — кричала вслед Зейра. — Ты глупая дуреха! Всех мастериц забирают в гарем наместнику! Ты туда хочешь? Иди-иди!

И хоть Гаро слышала последние слова матушки и даже на задворках здравомыслия осознавала их важность, но уже не могла остановиться. Ее переполняли другие чувства, и благоразумие в их число не входило.

Ди-дор шипел пеной, кричал чайками, манил и взывал к Гаро, но та, готовая в любой другой день отдаться океану без остатка, сейчас мечтала об одном: отвлечься и забыться в простых человеческих слабостях.

Она отправилась в «Выпивоху» и там, среди немногочисленных посетителей, тихо-мирно потягивающих теплый, с густой пеной, хмельной напиток нашла своего друга Моол Тана. Тот сидел на высоком стуле с тонкими, изящными, изгибающимися в середине друг к другу ножками, — такие делал только древотес из Шалье по имени Стак, их так и называли — «стул-стаки». У других древотесов, пытавшихся повторить успех коллеги, ничего не выходило, с их стульев клиенты падали, ножки ломались, и достичь того же изящества и прочности никак не получалось, как бы те ни старались.

Постояльцы «Выпивохи» часто устраивали поединки на стул-стаках: кто кого собьет первым, и даже ставили медяки на своего протеже. У кого руки длиннее и ловчее, тот обычно и побеждал, ногами-то махать запрещалось, ноги надобно было за узкую часть стула цеплять. Ох, и веселое было представленьице! Особенно когда спорящие, перед тем, как начать неуклюже скакать на длинноногих табуретах, изрядно напивались. Бывало достаточно жутко скорченной гримасы, чтобы соперник свалился и кубарем, под дружный хохот, исчез под столом, где и спал до рассвета. Но сейчас тут царили тишина и полумрак.

«Выпивоха», как и большинство жилищ на побережье, был сплетен из лыка достаточно прочной, но податливой древесины мамбука, в обилии растущего в округе, и покрыт соломой, обагренной кровью жертвенного гуся. «Чтобы кровля не протекала, а стол не пустовал,» — гласила дидорская приговорка любой заканчивающейся стройки.

Пара сонных одиночек нежились в креслах-качалках, потягивая напитки со льдом. Несколько пожилых рыбаков прикладывались к кружкам с пивом. Никого не заботило, что Гаро, возможно, подошла к той черте, переступив которую, люди теряли часть себя и своего прошлого, их совершенно не беспокоило, что Гаро хотелось и кричать, и рыдать, ей было страшно и запредельно волнительно одновременно.

Моол Тан, которого она знала с самого детства, и тот склонился над полупустой кружкой, окунув в нее длинную челку, теребил пальцем ручку глиняного сосуда и никого вокруг не замечал.

— Мне то же самое, — попросила Гаро полнотелого, потного хозяина заведения по кличке Пухляк.

Он отгонял мух от пивной лужи на длинном столе. Гаро каждый раз, разглядывая его мясистое, поросячье лицо, ловила себя на мысли, что вместо маленького, почти незаметного между пухлых щек, носика ему бы больше подошел свиной пятак.

Пухляк лишь удивленно повел бровью: обычно ныряльщицы из гоэм тетушки Зейры пили газировку, и им не полагалось ничего иного, кроме воды.

— Тебе нельзя, — сухо отрезал хозяин.

— А ему можно? — Гаро кивнула на друга, который, услышав знакомый голос, медленно приоткрыл глаза и повернул к ней голову.

— Ему можно.

— Ну тогда повтори ему.

— Он это еще не допил, — не сдавался пухляк.

Гаро бесцеремонно схватила кружку Моол Тана и одним глотком разделалась с его содержимым.

— Допил. Наливай.

Пухляк усмехнулся, изумившись наглости и находчивости девушки, но опустевшую тару обновил, налив из десятиведерного дубового бочонка, стоявшего за спиной.

— А-а-а, ты, — угадал Моол Тан.

— Я. А с тобой-то что, дружок?

Гаро знала, что ему достаточно пары глотков, чтобы опьянеть в хлам, да и без повода он не пил. Хорошо, что он и трезвел так же быстро, а иногда и быстрее. Достаточно было пару раз окунуть головой в чан с холодной водой, и от жалкого, расхлябанного пьянчуги не оставалось и следа.

Моол Тан выглядел моложе своих четырех гвальд, выглядел подростком с простоватым, доверчивым лицом, крепким в плечах, но невысокого роста. А за необычную детскую голову, которая вкупе с крупным телом казалась непропорционально маленькой, детишки его часто дразнили Дынькой. И он страшно смущался этой клички, густо краснея, будто прозвали так не за маленькую голову, а за большую жопу: при неуклюжей походке, он свою пятую точку своеобразно отклячивал.

Ухватив одной рукой за шкирку Моол Тана, в другую взяв кружку, полную пива, Гаро оттащила еле шевелящего ногами друга наружу, к бочке с водой, и провела необходимую процедуру. Безжалостно окуная его в водицу, она добила залпом пиво. Потом вместе они присели на лежащее у входа в «Выпивоху» бревно, служащее местом для ежевечерних посиделок и обсуждения последних новостей, что принес странствующий вестник накануне.

— Фух! — Моол Тан смотрел вокруг выпученными глазами. По его спине и груди струилась вода.

— Лучше? — Гаро потрепала его мокрую шевелюру.

Парень искоса бросил на ныряльщицу полный страдания взгляд:

— Никак не привыкну к твоей лысине. У тебя на затылке родимое пятно. Ты в курсе?

— Да, ты говорил, — вздохнула Гаро. — Не корчи из себя нудявого старика. Тебе не идет.

— «Нудявого»? У меня просто голова другим забита…

— И чем на сей раз?

Ответил Моол не сразу. Он обиженно шевелил губами, тер коленки, то ли на себя обижался, то ли на весь остальной мир — непонятно. Но Гаро его поведение нервировало: что такого должно было произойти, хуже случившегося у нее, чтобы вместо изливания своих бед и переживаний, она теперь готовилась выслушивать беды и переживания товарища?

— Меня выгнали из кузницы, — наконец пожаловался он.

— В третий раз? И конечно же, опять незаслуженно?

— Представь себе! Они своими закостенелыми умишками не могут принять свежего взгляда, взгляда, способного изменить все ремесло!

— Вот как, — саркастически улыбнулась Гаро. — Не слишком ли помпезное определение невежества человека, который тебе работу дает?

— Не слишком. — Моол Тан отвернулся. Будто Гаро встала на сторону обидчика.

— Значит тебя выгнали исключительно за свежий взгляд?

— Ну… — Моол помялся, склонил голову и признался: — Еще я испортил гвирт.

— Что?! — Гаро еле сдержалась, чтобы не загоготать от смеха. Такая реакция была бы совершенно неуместной с ее стороны, но она ничего не могла с собой поделать — проблемы друга казались ей несущественными, мелочью по сравнению с тем, что творилось в душе ныряльщицы. Она поспешила заговорить эмоции словами: — Да откуда вообще ты гвирт взял?

— Думаешь, если у нас падает только хлазалит, то другие камни и раздобыть невозможно? — Моол Тан обращался к Гаро как к глупой, не понимающей устои мира девице. — Я ему говорю: давай попробуем не расплавлять гвирт, а вставить его цельным в специальное гнездо, посмотрим, передаст ли он эффект. А он мне знаешь что? Давай, говорит, не будем умничать, а вставим тебе в задницу свечу и посмотрим, станет ли светлее у тебя в мозгу. При чем тут вообще это? Тогда я ему предложил в расплавленный гвирт добавить немного хлазы…

— Зачем?! — Гаро искренне подивилась безумным идеям друга.

— Да пойми ты! Только эксперименты двигают науку с места! Нужно пробовать варианты. — Моол Тан покрутился, словно выискивая примеры для подтверждения своей теории. — Ну вот… — Он, кусая губу, беспомощно тряс кулаками. — Да вот возьми линзы, с которыми вы ныряете. Из чего они сделаны? — слюда с напылением хлазы! Кто бы мог подумать, что именно такое сочетание позволит обнаруживать хлазалит на дне океана? Без них же он невидим в воде.

— Я и без линз вижу, — не удержалась и похвалилась Гаро.

— Ну это ты. Я же имею в виду обычных ныряльщиц. О чем это я?.. Случай! — Он важно ткнул указательным пальцем в небо. — В большинстве экспериментов именно случай решает, произойдет открытие или нет.

— Я так понимаю: у тебя не случилось? — едва скрыв ехидство, поинтересовалась Гаро.

Моол Тан удрученно повесил голову.

— Ну, не переживай, дружок. — Гаро похлопала по крепкой спине парня. — Если тебе станет от этого легче, то у меня тоже день не задался. И меня тоже выгоняют.

— Да ну, — усомнился друг, с подозрением осмотрев Гаро, будто выискивая внешние признаки вранья. — Быть не может. Зейра выгоняет тебя? Ты же ее любимица.

— И что с того? — с вызовом вопросила Гаро, ее раздражало, когда об этом трезвонили попусту. — Она мне вместо матери.

— Поэтому я и не понимаю, что такое должно случиться, чтобы она тебя выгнала.

Гаро вздернула брови кверху: «Кто ж этих взрослых поймет».

— Она, видите ли, печется о моем будущем. Наместнику надоело ждать, когда меня переведут в мастерицы. Вероятно, за мной скоро придут.

Моол Тан выглядел растерянным.

— Не об этом ли мечтают все ваши девицы? Гавань Гирей — место свершения самых невероятных возможностей. Я бы хотел туда попасть… в ученики к какому-нибудь ювелиру. А ты?

— Болван! — Гаро сердито стукнула друга в плечо и выдала то, что сама узнала лишь недавно, как очевидную, лежащую на поверхности вещь: — В Гавани из ныряльщиц делают элитных шлюх для богатеньких вельмож! Ты такой участи для меня желаешь?

Моол Тан вытаращился на подругу, с невозмутимым видом поведавшую о вопиющем безобразии, будто видел ее впервые. Он лишь помотал головой.

— Вот и матушка не хочет, — закончила Гаро.

— А другие?.. А так вот значит… — неудавшийся ученик кузнеца лепетал, озвучивая сумбурные мысли.

— Что значит? Что другие? Другие не знают! Думаешь, хоть одна из ныряльщиц в своем уме пойдет на такое? — слова прозвучали неуверенно. Гаро запнулась, вспомнив о доносчице в гоэм. Она хоть и не была особенно близка ни с кем из девушек, но всегда с сожалением провожала мастериц с представителем наместника и видела, как переживает матушка. Теперь она понимала, с чем связано излишнее, как ей казалось тогда, сочувствие со стороны наставницы. Но это не отменяло того факта, что среди ныряльщиц всегда присутствовала предательница, возможно знающая куда больше остальных, невинных девушек.

— Я просто подумал… — Моол Тан нерешительно помялся. — Может, поэтому вам строго настрого и запрещены… ну эти… любовные утехи? Чтобы поставлять нетронутых…

— Ты совсем сбрендил?! — Гаро вскочила в бешенстве и с негодованием округлила глаза. — Это нужно для задержки дыхания! — Но чем больше фраза товарища сбрасывала шелуху глупости, тем чаще в ней попадались крупицы разума. — Это… Но ведь… Нам… Как же…

И она присела. Вся жизнь вдруг превратилась в один сплошной обман.

С этого места была видна лишь кромка океана. Гаро мысленно потянулась к родным волнам, окунулась в манящую толщу, глубоко вдохнула, как перед погружением. Ди-Дор никогда бы не посмел ее вот так обмануть. Ди-Дор был с ней откровенен.

Где-то за кустами мальчишки играли в охотников. Стук деревянных мечей прерывался бравыми выкрикиваниями и свистом, «ой, больно», а то и повелительным «заткнись и страдай, паршивец, моя вальзива круче твоей».

— Как же все надоело, — прошептала Гаро, то ли от стыда, то ли от накатившего нежелания принять ложь, закрыла лицо ладонями. — Одно и то же: погружения, погружения — каждый день в Охоту и Глупость, а теперь Тишина — и каждый день тренировки. И для чего? Чтобы богатенькие любовались драгоценностями из хлазы? Все для них?

Знаешь… Иногда я завидую староземельцам. Они живут в свое удовольствие. Охотники дерутся за гвирты и мелины. А их жены готовят, воспитывают детишек и ждут их возвращения.

— А ты бы смогла так жить? — На самом деле Моол Тан был уверен, что Гаро не смогла бы, но все равно спросил.

— Не знаю.

— Я слышал от вестника, что Гиреи собираются предпринять очередную попытку подчинить себе Старые земли. Так что вскорости там не будет так романтично и заманчиво. Гаро…

Моол Тан боролся с желанием что-то высказать, что-то важное, но по-видимому, запретное.

— Что? — тихо отозвалась девушка.

— Гаро, что ты будешь делать?

— Я не знаю. Пока не знаю. — Она растерла свое лицо резкими, сильными движениями рук, стремясь прогнать уныние и хандру.

— У меня есть тетка в Шалье… — начал Моол Тан неуверенно. — А мне родителям лучше пока на глаза не показываться. Ну, то есть… Меня же выгнали. Время есть. — Видно было, что он старается мысленно формулировать слова так, чтобы они звучали как можно более связно, но получалось не очень. — А тетка, она такая… Я у нее бываю иногда… К ней приходят как раз тогда, когда не знают, что делать. Она ослепла недавно и говорит плохо, но…

— А я слышала про нее! — вдруг вскрикнула Гаро, чем напугала парня. — Пророчица Немервы! Она твоя тетка? — Нахмурилась. — Почему ты никогда о ней не рассказывал?

— Мама просила никому не говорить, она ее… не особо любит.

— Пророчиц не жалуют, — согласилась Гаро, воодушевившись новым событием. — Может сходим к ней?

— Вот я и подумал… может… Что?

— Идем?

— Идем.

Моол Тан болезненно улыбнулся: за все время знакомства с Гаро он не мог привыкнуть к переменам ее настроения, к взрывному характеру и вспыльчивости. Иногда у него даже голова кружилась от таких перепадов, да похлеще, чем от нахождения на краю обрыва с бушующим океаном и остроконечными скалами внизу. Гаро о том была осведомлена — «дружок» часто делился чувствами. Иногда ей казалось, что в мысли Моол Тана она была посвящена больше, чем в свои собственные. Поэтому известие о внезапно появившейся тете ее несколько шокировало и поселило сомнение: а не скрывает ли он что-то еще? Но Гаро, смутившись, тут же отбросила подозрение: она и сама много чего скрывала. И не только от лучшего и единственного друга — от матушки тоже.

Она предупредила, что переоденется и убежала.

Почему идея с посещением пророчицы Немервы так взволновало сердце, Гаро не могла взять в толк, но всю дорогу нервничала, срывала пучки сухого укропа, растущего вдоль тропы, с остервенением мяла семена и выкидывала так резко, будто хотела избавиться от них больше всего на свете.

Переоделась она в длинную, почти до колен, грязно-зеленую рубашку без рукавов, а подпоясалась полукорсетом из кожи морской выдры, который был вдвое уже обычного корсета. Шнурки на поясе затянула не туго. Дольше всего Гаро раздумывала над тем, что ей обуть: легкие сандалии, которые смастерил для нее Моол Тан, или же отправиться так, босиком. Путь к Шалье лежал по горным тропам, придется скакать по камням, а еще скальные дикие розы кое-где усыпали дорожки мелкими шипами. Гаро любила щеголять босиком, но выбор был очевиден.

Шалье — небольшое селение, самое северное на западном побережье Ди-Дора. Дальше, за мысом Носогора расположился гоэм матушки Тучи, а за ним и до пустыни рукой подать. Бури, рожденные в обиталище Обманутых, частенько засыпали узкие улочки Шалье мелким, искрящимся на солнце песком. Послушницы гоэм начинали утро с выметания главной площади, вокруг фонтана, а потом парами расходились по лучам улиц. Вокруг росли персиковые рощи, а главная дорога к селению могла похвастаться самой длинной кипарисовой аллеей в Новых землях.

А еще, говорят, именно тут родился Заб Майя, самый прославленный охотник Тэи. На пустыре, что между домом ткачихи и вековым дубом, раскинувшим свои толстые ветки широко и вольготно, никто не строится, потому что именно тут и жил маленький Забиан с семьей. И лучше бы любопытному путнику помолчать о том, что почти в каждом селении рассказывают в точности такую же историю. В Шалье от мала до велика — все гордятся легендарным земляком, а того, кто сомневается, не жалуют и могут отдубасить так, что и дорогу к океану не найдет, хотя по какой не пойди, любая выведет на живописнейший пляж.

Тетка Моол Тана, Тимара, жила в глубине сада, поодаль от крайней улочки.

На огромном дворе, обнесенном плетеной изгородью, разместилось множество невысоких построек, из которых мычал, блеял и всячески норовил переорать соседа многоголосый рогатый скот. На лужайку перед домом выскочил виляющий хвостом рыжий пес.

— Любой староземелец на твоем месте с испугу бы в штаны наделал, — с лучезарной улыбкой заметил Моол Тан и принялся играться с собакой. — Он у тетки еще щенком прижился. А вообще это дикий пес. И в лесах Старых земель посвирепее волка будет.

Дом тетки отличался от обычной хижины только широким крыльцом с резной облицовкой, а так — все та же солома на крыше да полые, связанные друг с другом гладкие стволы мамбука.

По дороге Моол Тан объяснил Гаро, что тетя Тимара никогда не показывалась на людях и выходила из дому лишь глубокой ночью, сидела на берегу, уставившись в небо, переполненное невинными душами, — вслушивалась в их нерожденные судьбы.

А зрения ее лишил охотник с черствым, израненным еще в детстве сердцем. Он пытал пророчицу, желая выведать тайны, которых она не знала. Он и язык отнял. Глупый. Ведь слугу Немервы нельзя лишить сразу двух органов чувств. И даже за одно посягательство грядет неминуемое проклятие.

Сопровождаемые весело скачущим вокруг псом, они подошли со стороны побеленного сарая, на стене которого красовались яркие каракули-обереги. Гаро видела подобные на многих жилищах — пережитки поверий выходцев с Острокаменных островов, помешанных на изображении охранных глифов. Проход между сараем и домом сверху накрывал навес из жердей орешника, по которому плелись лианы вьюна, создавая густую тень и прохладу.

— Тетушка! — позвал Моол Тан в круглое окно, из которого торчали длинные, тонкие ветки какого-то растения. Под окном расположилась лавка на таких высоких столбушках, что само седалище почти подпирало простенькую раму, а сбоку была пристроена небольшая лестница с парой кривовато прибитых перекладин.

Пока Гаро мысленно предполагала, для каких целей возведено это сооружение, входная дверь скрипнула, отворяясь, и по крыльцу засеменил босой карлик с огненно рыжей шевелюрой. С такой же мучилась и Гаро перед каждым погружением, убирая ее под шапочку из желудка акуленка, пока не решилась на радикальные меры.

На карлике, неуклюже приближающемся к ним, были лишь укороченные штанишки, а на заросшем густым волосяным покровом тельце просматривались узоры и рисунки морских чудовищ. Он ловко забрался по лестнице, достал из кармана шорт семечки, пересыпал их в ладошку и уселся у самого окна.

Моол Тан наклонился поближе к Гаро и прошептал ей на ухо:

— Тетушка не совсем понятно изъясняется. Свои-то понимают, а для чужих вторит ее помощник и глашатай Тайка.

— Брысь! — прикрикнул карлик на собаку, подпрыгнув на лавке, сплюнул в сторону убежавшей псины шелуху, вытер губы и важно произнес — Я готов.

Растительность в окне зашевелилась. Гаро попыталась разглядеть за ней хоть что-то, но тщетно.

Раздалось невнятное шипение и чавканье, а затем глухое и протяжное:

— Моля.

Глашатай молчал, довольно ухмыляясь, а Моол Тан, смутившись, потупил взор. До Гаро вдруг дошло, что так тетушка зовет ее дружка. Она удивленно и в то же время восторженно повторила это имя беззвучно, одними губами, дразня и давая понять, что теперь только так его звать и будет. Тому лишь оставалось погрозиться, нервно побарабанив по своей ноге кулаком.

Из окна донеслась нечленораздельная речь. Было ясно, что дается это пророчице с трудом, она прерывала фразы тяжелым дыханием и звонким чмоканьем. Недовольно ворчала, словно и сама была не в восторге от того, что гостья ее не понимает.

Карлик выслушал и перевел безразличным ко всему голосом:

— Я так долго ждала тебя.

— Да я бы пришел пораньше, но на кузне…

Тетушка прервала грубым возгласом.

— Да не тебя, — зевнув сказал Тайка, — болван…

— Мне повторять не надо! — огрызнулся Моол Тан. — Я понимаю.

Гаро показалось, что глашатай показал Моле язык, передразнив зазнайку. По-видимому, их связывали занятные отношения.

— Ты ждала Гаро? Откуда ты ее знаешь?

Пророчица отвечала взволнованным, охрипшим голосом. Гаро заметила, как шевелились заросли в окне, как будто та хотела получше разглядеть девушку.

— Четыре гвальда и двадцать льяд назад, — передавал карлик рассказ Тимары, — светлой от звезд ночью две сестры постучались в мой дом. Одна была на сносях и умирала, другая все куда-то торопилась. Они говорили на незнакомом языке, но благодаря вездесущей паутине Немервы, я их понимала.

Гаро стало не по себе. Наваждение окутывало ее подобно липкой жиже. Так во сне, бывает, идешь-идешь, а дойти не можешь. С одной стороны Моол Тан, разинув рот, остолбенело взирал в окно, принимая слова пророчицы раньше Гаро, с другой — карлик, все чаще прерывающийся на обдумывание и с сомнением продолжающий историю былых времен.

— Они прибыли из-за океана на… животном?.. хм… которое погибло, не добравшись до берега. Оставшийся путь Нон-пятая-Грет, так звали одну из сестер, помогла другой, беременной, выбраться на сушу, но опасное путешествие та не перенесла. Родив, она умерла у меня на руках…

— Но тетушка! — прервал Моол Тан возмущенно. — За океаном нет ничего!

Гаро толкнула его локтем в бок.

— Дай послушать.

— Откуда тебе знать? — повторил слова упрека карлик. — Ты там бывал? Его невозможно переплыть. Это так. По крайней мере с нашей стороны попытки не увенчались успехом. Гряда подводных вулканов сварит любого, кто попадет в их кипящее течение. Но эти люди с той стороны.

Так вот, Нон сказала, что сестре суждено умереть при родах в любом случае, как и ей самой, и чтобы я не переживала из-за того, что не смогла спасти ее. Им пришлось покинуть родной мир, потому что проводники Гульбан, — так они называют Немерву у себя за океаном, — предрекли им родить детей, которые погубят Илкадию, — так зовется их мир.

— А-а… — От притаившейся за спиной догадки ладони Гаро похолодели, во рту пересохло. Она, приросшая к земле, лишь промямлила: — При чем тут я?

За окном загудело, заскрипели половицы, и Гаро показалось, что она расслышала и поняла каждое слово пророчицы Немервы.

Тайка повторил, уже стараясь сохранять возвещающую интонацию:

— Ты и есть ребенок, родившийся в ту ночь!

Гаро растерялась. Впервые услышав о своей матери хоть что-то, она ощутила себя бесконечно одинокой и брошенной. К горлу подкатил ком тошноты и обиды. На себя. На весь мир. Она никогда не пыталась узнать о матери или отце, неведение ее вполне устраивало. Их не было. Гаро привыкла к тому, что их нет. Дети без второго имени — не редкость на Тэи. Но она не приобщала себя к сиротам, потому что никогда до этого момента не чувствовала одиночества. И вот, вдруг узнав, что мать все-таки была, Гаро провалилась в сырой, неуютный колодец со скользкими от слез брошенных детей стенами, и ей от того стало гадко и паскудно на душе.

— Потом я отдала тебя в приют, — Тайка передавал слова Тимары с сочувствием, осторожно оценивая состояние девушки. — Нон не сказала, куда ушла, но она отколола от камня, который называла… эээ… — Карлик нахмурился и наклонился к окну. — Пий? Пийя? — В комнате раздался громкий стук по деревянному столу и нетерпеливое фырканье. — Пийр? Да! Пийр! Нон оставила осколок пийра мне, чтобы я передала его тебе, когда придешь. Чтобы ты узнала о своем предназначении, о том, кто же ты.

— И кто же я? — ошарашенно прошептала Гаро дрожащими губами. В груди клокотало и ревело сердце, разрывающееся между нежеланием знать и притяжением тайны своего происхождения. Да вот только тайна та была ей омерзительна и противна, будто родила ее смердящая псиной сучка в выгребной яме.

— Пийран! — объявил Тайка. — Ты пийран. Но я не подскажу тебе, что значит быть пийран. Он подскажет!

Из окна, шелестя листвой, высунулась тонкая жилистая рука с сжатым кулаком и стала медленно тянуться к ныряльщице. Гаро протянула руку навстречу. Пальцы приятно покалывало. А когда прозрачный, острый осколок перекочевал на ладонь девушки, буря внутри вдруг успокоилась, дыры затянулись, тепло и всеобъемлющая нега обняли ее за плечи и убедили в том, что она оказалась в нужном месте и в нужное время — там, где должна быть.

Пока Гаро разглядывала загадочный предмет, ощупывая его, и, прищурившись, поднимала на свет, голос пророчицы продолжал неторопливо повествовать.

— В самом конце последней Глупости ко мне пожаловал охотник. Пришел с молчаливым другом. Он искал пийр. Не знаю, откуда он прознал о том, но человек этот был уверен, что найдет у меня то, что ему нужно. Он мучал меня, истязал… Я рассказала о сестрах. Но об осколке умолчала. Охотник посчитал, что Нон забрала с собой целый камень и даже не помышлял о том, что она могла разделить его, оставив часть для тебя. Он ослепил меня…

Наверняка убил бы, но боялся, ведь жизнь пророчицы охраняют тысячи проклятий. Так или иначе я ослепла бы или оглохла — одна из плат за те знания, которыми делится со мной Немерва. Но никто не смеет отнимать у меня больше положенного! Он заплатит за содеянное и заплатит сполна!

Гаро с удовлетворением убрала руку с осколком пийра в карман, но оставлять его там не торопилась. Единственное, что заставляло трепетать ее сердце, покоилось теперь в кармане. Ни изуверский охотник, ни заокеанские странницы, ни призрачный ореол предназначения не беспокоили ныряльщицу. Неопределенность еще никогда не была столь благоговейно заманчива. «Что мне с этим делать?», «Как быть?» — подобные вопросы не возникали в ее голове. Но, возможно, читались на лице, потому что именно об этом и начала говорить после паузы пророчица.

— Ты должна отправиться на поиски второго дитя. Ребенка Нон.

«Должна? — усмехнулась про себя Гаро. — Вот уж нет. Я в состоянии сама определить, что мне делать дальше. Но уйти из гоэм, как это ни печально, все же придется».

А вслух сказала:

— Спасибо. Я немедленно отправлюсь в путь.

— Постой! — крикнула тетушка Тимара, и Гаро впервые отчетливо разобрала ее речь. — Я чувствую на тебе ту же печать, что и на твоей матери: пока не сбудется предначертанное, тебе суждено умереть, как только родишь ребенка.

— Еще раз спасибо, — поблагодарила Гаро как можно вежливее, а в уме лишь фыркнула: «Делов-то! Всего навсего только и нужно не залететь от какого-то болвана. До сих пор как-то обходилась. Делов-то».

Когда они шли через двор, Моол Тан несколько раз оборачивался, находясь в некой прострации. Гаро было невдомек, каково ему сейчас.

Весь путь обратно он дергался при каждом шорохе и тяжело вздыхал. Что-то волновало его, теребило нервишки. А потом прорвало:

— Ты и правда уйдешь? Гаро! Куда ты пойдешь? А может и я?.. А у тебя средства на путешествие есть? У меня чуть-чуть отложено серебра… Да и парочку хлазолита можно раздобыть, если постараться. На первое время хватит…

— Моля, успокойся, дружок! — Гаро чуть не рассмеялась, искреннее позабавившись его наивной спеси и ребячеству.

Она остановилась и пристально поглядела в глаза ученика кузнеца, стараясь разглядеть в нем то, что подсказало бы: а сможет ли он все бросить и отправиться в путь, в неизвестность. Но ничего подобного не отыскала. Моол Тан не был таким, как Гаро: готовым гореть, когда вокруг уже потухло, или же наоборот — обижаться и в печали лицезреть всеобщее веселье, бежать, покуда не иструтся ноги в кровь, или упрямиться, не признавая свою глупость. Но та искра, с которой он смотрел на нее, ей нравилась. Гаро захотелось поделиться с ним сокровенным:

— Моля, дружок, у меня хватит средств. — Она довольно улыбалась, заметив смятение паренька. — Беги за мной и ни о чем не спрашивай, пока не увидишь.

Гаро звонко засмеялась и побежала, сжимая в руке осколок пийра. С ним она чувствовала себя способной на большее, чем ей было уготовано судьбой, способной противоречить самой судьбе.

— Что увижу?! — вопрошал бегущий следом Моол Тан.

— Увидишь!

Небо неслось над головами молодых разорванными в клочья облаками. Земля и камни не успевали проникнуться тяжестью шагов.

С небрежной легкостью они перепрыгивали теснины в узкой части, хотя еще вчера подобная затея им показалась бы поступком умалишенного. Края осыпались и, замешкайся они на миг, непременно сорвались бы на клыкастые скалы, в бурлящий поток ручья.

А потом был затяжной, извилистый спуск к берегу Ди-Дора, который окрыленные мечтой преодолели, подпрыгивая и вопя от захлестнувшей волны трепета и восторга, от обуявшего страха, но не того, что склоняет к отступлению и взывает к самосохранению, а обратного, — того, что взрывает чувства, ослепляет разум. Они мчались навстречу неизвестному, не замечая, что тем самым отдаляются от мира, к которому привыкли, в котором их оберегали, беззаботного юношеского мира.

Гаро визжала. Моля ей вторил, зараженный неведомой болезнью.

Она вспомнила: в детстве они с «дружком» резво гонялись по гречишному полю, крепко сжимая веревку от воздушного змея. Ликовали и радовались, как безумцы. Это было так давно. Теперь они сами — воздушные змеи, освобожденные от поводьев.

В нос ударил соленый запах океана, с брызгами, искрящимися на солнце, с невидимыми, но осязаемыми величием и надменностью. Ди-Дор рокотал, нападая на скалы, и, тяжело вздыхая, отводил вспененные бичи для нового замаха. Он знал о своей мощи и упивался господством.

Верующие твердили: то Аманзи, повелительница воды и самая сильная кайкоху Шенкарока, хозяйничает, пока бога терзают в небесной тюрьме, а Ди-Дор — ее любимый сын, которым она всласть хлещет берега Тэи. Гаро не верила в сказки о богах, но то, что Ди-Дор живой, она принимала безоговорочно.

Выскочив на песчаный берег, она вытянула спрятанную в кустах тябу, длинную доску с закругленными краями, расписанную синими полосками. На подобных плавательных средствах, за которыми ныряльщицы с нежностью ухаживали, они отправлялись добывать хлазу. Моол Тан достал свою, покороче, окрашенную в белый, с каймой из красных треугольников по краю. Гаро не раз брала друга кататься, заплывая так далеко, что кромка берега исчезала на горизонте.

Без лишних слов Моол Тан последовал за Гаро, которая, устроившись на тябе, стала активно грести в сторону одинокой скалы вдали от берега, но, когда они проплыли и ее, он не выдержал:

— Куда мы?

— К Острокаменным островам, — ответила Гаро. — Устал?

— Нет. — Моол Тан, конечно же, соврал. Гаро заметила одышку, да и ожидать от человека, заходившего в воду только для того, чтобы искупаться, чего-то большего не стоило. Под наставничеством Зейры ныряльщицы неистово тренировались в любую погоду, при любом ветре, развивая выносливость сверх возможностей обычного жителя побережья. — Как бы родители искать не начали.

— До сих пор ты об этом не беспокоился. До заката вернемся.

Когда они достигли огромного скального массива, торчащего из воды нагромождением серых, скользких глыб, Гаро остановилась, зацепившись за один из выступов.

— Отдохни. Мы прибыли.

Моол Тан без сил лег на доску и опустил руки в воду. Чуть передохнув, он взглянул на неприступную каменную глыбу и вымолвил:

— Но тут даже пристать не к чему.

Гаро сидела на тябе, лучезарно улыбаясь. Намокшая рубашка и корсет неприятно липли к телу. Ее раздирало желание поделиться своей сокровенной тайной. Крепко-накрепко она сжимала в кулаке осколок, боясь потерять, но еще больше боясь расстаться с ним хотя бы на мгновенье.

— Островитяне никогда не жили на этом острове. Сплошные скалы. Как ты и заметил, не за что уцепиться. Тут обитают только птицы. Его использовали в качестве тюрьмы.

— Как это?

— Множество пещер, соединенных подводными переходами. Лабиринт. Во многих пещерах кости и цепи. Хотя не думаю, что кому-то под силу было выбраться отсюда. Заблудиться в этих тоннелях — проще, чем сварить яйцо в песках пустыни Обманутых.

— Да, я слышал истории о том, как парочка смельчаков навечно сгинула… — Моол Тан восхищенно таращился на скалы, прикрывая глаза от солнца. — Это же Котец Аманзи? Ловушка, в которую она прячет своих детей, рожденных от смертных?

— Нет там никаких детей! — фыркнула Гаро. — Я обследовала все пещеры. Их ровно восемьдесят семь. Под тюрьмы отводилось всего девять.

— Но как?! Как ты…

Гаро довольно закивала, увидя догадку в глазах друга. Если уж кому на Тэи под силу выбраться из подводного лабиринта, то это именно ей.

— Пленники не могли сбежать, хотя никто не запрещал им пытаться сделать это. Потому что из-за голода не было сил задерживать дыхание на столь долгий срок. Да и доставляли их туда, скорее всего, с завязанными глазами, чтобы не запомнили путь, а некоторых, особо опасных, и цепями приковывали. С ними ныряли специально натренированные люди. Для меня тюремные пещеры легко доступны. Но есть другие. В них не добраться, если не знать места с воздушными карманами. Там моя секретная комната.

— Секретная комната? — вторил завороженный Моол Тан, разинув рот.

— Увидишь. — Гаро показала на узкую расщелину над водой. — Спрячем тябы тут. Подыши несколько раз глубоко, потом вдохни, сколько сможешь, и ныряй за мной. Первая пещера недалеко. Ты справишься.

— Надеюсь, — прошептал Моол Тан, но ныряльщица все слышала и, подбадривая хлопком по спине, улыбнулась.

Сделали так, как сказала Гаро. Вода была прозрачна. Вход, расположенный на глубине человеческого роста от поверхности, представлял собой довольно-таки ровный круг, выдолбленный в скале. Моол Тан еле поспевал за подругой. Гаро часто оборачивалась, проверяя, как он там, и понимала, что, скорее всего, Моля уже проклинает свое любопытство, и что руки его еще не отдохнули.

Ей не нужно было смотреть наверх, чтобы знать, где выныривать. Эти переходы она тайно изучила еще гвальд назад. Однажды, свернув не туда, она почти сутки блуждала по тоннелям, плача от отчаяния. Но все-таки выбралась. Тогда Гаро еще не знала о воздушных карманах и спаслась только благодаря своей уникальной способности надолго задерживать дыхание. Она растворялась в океане, позволяя ему завладеть своими мыслями. В тот день пришлось объясняться с матушкой Зейрой, что-то врать ей через силу и потом стыдиться этого.

С тех пор в лабиринте она вела себя осторожнее, делала видимые лишь ей метки, проплывала некоторые маршруты по несколько раз, и выучила Котец так, что могла на ощупь доплыть до любой пещеры.

Большинство из них не представляли никакого интереса. Тесные, мрачные, с сочащейся по стенам водой. Такие она не посещала дважды. Как и те, что воняли тухлятиной. В одной ей даже почудился детский плач, и тогда легенды о брошенных младенцах Аманзи не казались такими уж выдумками. Во многих просто бросало в дрожь, и необъяснимый страх сковывал дыхание похлеще студеной водицы.

В итоге осталось несколько пещер, пригодных для обустройства секретного места. Гаро почти выбрала ту, где весь потолок был усеян пушистыми «снежинками», а если брызнуть вверх, потревожив, они срывались, и пространство погружалось в беспорядочное, деловитое порхание пушинок. Они слегка светились и всегда смешили Гаро. Это переносило ее далеко на север, в сказочную страну из легенд, услышанных в детстве, где снег был обычным явлением зимой.

Но все-таки выбор пал на одну из трех пещер, расположенных рядом друг с другом, в воде там обитали мелкие, копошащиеся черви. Со временем ныряльщица выяснила, что они питались белым налетом на камнях, который она больше ни в одной пещере не встречала.

Удивительным было другое: в спокойной воде черви расслабленно нежились на поверхности, но стоило кинуть камушек или как-то иначе возмутить блаженное спокойствие, как эти крохотные жители пещер начинали извиваться и испускать необычайно мягкое синие свечение.

До этой пещеры они добрались без затруднений. Гаро не торопила Моол Тана, позволяя вдоволь надышаться в воздушных карманах.

Но когда они всплыли, и тьму осветило испускаемое червями мерцание, увиденное кузнецом на каменном берегу повергло его в благоговейный шок. Он оторопел, приоткрыв рот, вытаращил глаза.

Почти все пространство было занято аккуратными кучками камней.

— Это?.. — Моол Тану не хватало воздуха от волнения. — Это то, о чем я думаю?

— Хлаза, — подтвердила Гаро, самодовольство переполняло ее сердце. Выйдя из воды, она сложила на груди руки и по-хозяйски оглядела богатство, которое в призрачном синеватом свете казалось зловещим, но от того не менее чарующим.

— Но как?

— Долго. По немногу. Незаметно.

— Но здесь так много! — Моол Тан тоже вышел на берег и присел у воды, все еще не веря своим глазам. — Тут целое состояние! Необработанный хлазалит… А я еще предлагал тебе какие-то жалкие серебрянные… Вот дурень… Так это… Это твой секрет?

— Да, — Гаро произнесла это извиняющимся тоном, будто подвела друга. — Но Моля не обижайся, пожалуйста…

— На что?! — теперь кузнеца переполнял восторг. — Ты ведь подаришь мне парочку? Правда?

Гаро, покраснев, засмеялась и молча кивнула.

— Это для опытов, — уточнил Моол Тан и, подождав реакции девушки, не передумала ли она, воодушевленно продолжил: — Ты ведь понимаешь, как это важно для меня? Никто больше мне не доверит хлазу. После того, что сегодня случилось. А если я хочу стать самым знаменитым ювелиром Гавани, мне просто необходимо тренироваться. Да и ты не потащишь же камни в дорогу. Нужно их обменять на монеты. Но как это сделать? — Парнишка яростно почесал голову, взъерошив мокрые волосы. — Странствующие торговцы обменяют немного, им столицей установлен предел. Я знаю! Менялы из Кельти! Это небольшое селение у Дургам в дне пешим на восток. Опасно, да и курс не ахти, но зато можно сразу обменять много…. Я думаю…

— Моля, остановись, дружок! — Гаро положила ему руку на плечо и крепко сжала, заглянув в горящие глаза. — Это не единственная моя тайна.

— Не единственная? — растерялся Моол Тан.

— Пойдем. Это рядом. Соседняя пещера. Нырнем, не успеешь досчитать до десяти, и мы на месте.

— Но… — кузнец неуверенно побрел за Гаро в воду, постоянно оборачиваясь, словно боялся потерять берег, усыпанный хлазой, из виду.

— Мы вернемся сюда в любое время, — пообещала Гаро и нырнула.

Соседняя пещера была точно такой же, как и набитая сокровищами: светящиеся червячки, куполообразный свод, сочащаяся вода. Они вышли на пустынный каменный берег.

Моол Тан беспокойно озирался по сторонам. Теперь отличия этой пещеры от предыдущей были налицо: мельтешащие нити освещали только небольшую часть берега, а слева в стене тьмой зиял провал, и куда вел этот тоннель, не знала даже Гаро. На суше она чувствовала себя менее уверенно, чем в воде, поэтому исследовать не решилась.

— И что здесь? — поежившись, спросил Моол Тан?

— Тс-с-с. — Гаро приложила палец к губам и присела, напряженно всматриваясь куда-то в темноту.

Кузнец последовал ее примеру и, замерев, притих. Дышать он старался как можно тише.

— Покажись! — вдруг громко потребовала она, а Моля, вздрогнув, пошатнулся.

Загремела цепь. Из-за горбатого камня у дальней стены на освещенный участок берега вылезла на корточках женщина. Она выглядела чистой и ухоженной в одежде, принадлежащей когда-то Гаро: бывшая изначально рыжего цвета бледная туника, натянутая до колен, полосатые чулки и плетеные из лозы сандали. Высокий морщинистый лоб, прищуренные глаза, поджатые губы выдавали в ней пренебрежительную особу, никак не признающую положение пленницы.

Гаро прекрасно понимала, сколько мыслей сейчас проносятся в голове у Моли: от ужаса до сострадания. Возможно, сейчас он боится и за свою жизнь.

— Зачем ты ее тут держишь? — тихо выговорил Моол Тан, отступив на шаг.

«Как же ему объяснить все и сразу? — думала ныряльщица, а у самой клокотало внутри от нетерпения. — Чтобы не испугать. Чтобы не оттолкнуть».

Женщина скалила зубы, будто осознала, какая непростая задача стоит перед Гаро. Несмотря на цепь, которой она была прикована за запястье, держалась пленница горделиво. Она выпрямилась и, хоть была совсем невысокой, держалась с достоинством.

— Она тут несколько льяд. Я нашла ее в воде. Недалеко. Почти мертвую. До берега я бы ее не успела доставить, поэтому перенесла в ближайшую пещеру. Принесла еды и воды. Одежду. Я поняла по жестам, что она не хочет на берег, что она желает остаться тут. Моля, она не говорила по-нашему! Она не из наших!

Но она быстро училась. Ее зовут Йосель. Она прибыла из-за океана. Как добралась — не говорит.

— Из-за океана? Еще одна? Но Гаро! Почему она на цепи?

— Не спеши судить меня, дружок. Ты посмотри, какая она щуплая, Моля! А как держится? Она многое о нас знает, и говорит-то чаще всего только одно.

— Что? — Моол Тан тяжело дышал.

— Скажи ему! — потребовала Гаро.

Йосель улыбнулась, как хищница, приготовившаяся к решающему прыжку:

— У вас нет ни один шанс против мощи илкадийцев. Ни один шанс!

Ри заметил одного из охотников Когана Халлы на переполненном людьми рынке. Это был солнечный, жаркий денек. Пекло до одури. Он не мог вспомнить его имени, но злодеяния, сотворенные им в родном Энфисе, навсегда отпечатались в сознании и вспыхнули сейчас свежей раной.

Человек с запоминающейся прической, состоящей из множества толстых косичек, громогласно чихнул возле лавки со специями, чем и привлек внимание Ри. На глазу у него была красная повязка. При нападении на Энфис именно этот охотник убил странствующего судью и вырезал у того глаз. У самого-то тогда были еще оба глаза здоровыми, но теперь… Ри почти услышал ухмылку богини судьбы Немервы, проверяющую нити паутины, сплетенные ее прихвостнями-пауками.

Одет охотник был как обычный житель: в просторный длинный балахон, который ему совершенно не шел. Капюшон откинут назад.

С колотящимся сердцем Ри спрятался за клеткой с дикими псами. Ладони вспотели. В ушах громыхало. Дядя здесь! Он нашел его.

Все время, пока он путешествовал с отрядом Косаль Тага, потом пересекал пустыню Одиноких и восстанавливался у сестры Лодисс Антеи, преследовавший его Коган Халла, казалось, остался где-то далеко и не представлял реальной угрозы. Сейчас же, впервые с момента побега из Энфиса, Ри всецело ощутил острую, всепроникающую опасность.

— Клетки заперты, — успокаивающе сказал продавец псов. — Можешь так не бояться.

Ри выпрямился и, продираясь сквозь многоликую толпу, зашагал в сторону, противоположную от опознанного охотника. Внутренности потряхивало от волнения, ноги дрожали.

В воздухе витал аромат свежей зелени, парного мяса, специй. От такой концентрации запахов можно было потерять сознание, но спустя льяд пребывания в Ноксоло Ри почти привык.

Мимо мелькали крытые павильоны, тележки, просто расстеленные на дороге пестрые покрывала, на которых был выложен разношерстный товар. Люди монотонно торговались, создавая всеобщий гул, похожий на пчелиный.

Ри ни разу не обернулся, пока не свернул в ряд торговцев тканями. Он старался не выдавать в себе спешащего, испуганного беглеца, но получалось ли? Уверенности не было. Те, кого он задевал, огрызались и кричали вслед.

Последние ряды торговцев людьми — здесь можно было купить кого угодно: от «домашнего счетовода, не способного к обману и притворству» до «верной жены». Нуждающиеся в деньгах продавали себя или своих детей через торговых посредников, расхваливающих наперебой живой товар.

Длинный ряд клеток. Те, кто может сбежать, заперты и прикованы. Выкрики зазывал и молчание несчастных людей.

— Ри! — вдруг раздался звонкий, детский оклик.

Ри остановился, как вкопанный, боясь пошелохнуться. Он сразу узнал этот голосок. Так всегда кричала Велка, одна из близнецов-малышек Тары, завидя Ри, торопящегося на службу к обрядчице Мельзинге или обратно домой.

Знакомый до боли запах вскружил голову, а сердце защемило от нестерпимой тоски. Ри повернулся на голос и увидел двух малышек в клетке на колесах. Они стояли, схватившись за прутья и не спуская глаз, полных надежды и радости, с опешившего Ри. Грязная, в лохмотьях, Велка махала ему рукой, а ее сестра, Мооль Тара, обреченно отвела взгляд.

Из-за клетки выскочил крепкий мужик в одних штанах — рыжие волосы, закрученные концы усов, взгляд ищейки, поймавшей след.

Ри рванул с места.

— Лиссо! — легко перекричав всех торгашей, громогласно заорал еще один из охотников Когана Халлы.

«Услышьте меня, сущие, — помогите! Помогите!» — лихорадочно вспыхивали в голове Ри немые мольбы древним силам цнои. Он бежал что есть мочи. Как еще никогда не бегал. Перепрыгнул лавку, свалив ряды сапог и оттолкнув разинувшего рот барыгу, нырнул в узкую улочку. Плечом сильно задел стену, сложенную из отесанного камня и побеленную. Боли не почувствовал.

Выскочив на главную дорогу, он покрутил головой в попытке понять, в какой стороне возвышается шпиль городской ратуши, и, обнаружив ориентир, бросился в нужную сторону.

«Как долго дядя в Ноксоло? Знают ли город его подопечные? Куда бежать, чтобы не нашли? — вопросы возникали один за другим, поглощая друг друга и оставаясь при этом без ответа. — Откуда он знает, что я здесь? Или это совпадение? Возможно он прибыл в Ноксоло, чтобы продать близнецов. Но теперь это уже не важно».

Ри целенаправленно выбирал переулки потише и поуже. Пару раз под ноги вылили помои, и он чуть не споткнулся, когда нога попала в сточный желоб, выдолбленный краем вымощенной улочки. Главное не угодить в один из множества тупиков.

Ри успел самостоятельно выучить лишь несколько дорог: от казарм школы эклиотиков к рынку, к западному выезду на реку и на фонтанную площадь. С большей же частью городка его познакомил Таль Рек, ученик с курса постарше, с которым они делили комнату и быстро сдружились.

Ноксоло был расположен на холме у слияния двух речушек, а школа построена на самом его верху, поэтому путь к казармам шел по пологому подъему.

Все улочки походили одна на другую: побеленные, двухэтажные дома с ярко оранжевой черепицей жались друг к другу, соперничая разве что обилием растительности в распахнутых окнах.

Ри быстро запыхался и остановился, чтобы отдышаться. Осмотрелся. Никого.

Он присел на ступеньки крыльца чьего-то углового дома. До казарм отсюда пару кварталов. Нельзя, чтобы видели, как он туда заходит. Нужно убедиться, что слежки нет. Плечо саднило, рукав ученического кителя протерся до дыры.

И тут сзади за шкирку его схватила сильная рука, и кто-то волоком потащил по мощеной улочке. Он выкручивался, брыкался, но хватка была твердой.

— Думал, уйти от меня? — Схвативший тяжело дышал, говорил грубо и хрипло. — Да я тут каждый колышек, каждый камушек знаю. От Лиссо в его родном городке не спрятаться. Никто не уйдет от Лиссо!

Охотник с косичками и повязкой на глазу дотащил Ри до безлюдного тупика и швырнул к стене дома, как мешок с гнилой картошкой. Ставни тут же громко хлопнули и закрылись. Никто не хотел быть свидетелем преступления и ненароком накликать беду на свою семью.

Лиссо выхватил из-за пазухи длинный стилет с тонким лезвием.

Ри отполз в угол, глянул на длинную улочку, теряющуюся внизу в смеси красок какой-то яркой вывески. Люди, если и появлялись, то далеко и пытаться докричаться до них все равно, что просить дождя у безоблачной и ясной Лилиф.

Ри дышал часто и глубоко. Тошнота подступила к горлу. В какой раз он оказывался на расстоянии вытянутой руки от смерти? Как часто она дышала ему в лицо, обдавая ледяной изморозью? Он нащупал крючья в мешочке, подшитом к карману внутри, вспомнил гранитные выступы Макарири, наставления отца и понял, что сегодня не тот день, когда Думрок добавит его голову к тысячам мертвых голов в своей рыболовной сети. Прозрачный камень отца лежал тут же, и стал приятно нагревать кулак, когда Ри сжал его.

— Отдай пийр, мальчишка, — зашипел Лиссо, — и тогда я убью тебя быстро. Он у тебя с собой? Или припрятал где?

— Я не понимаю о чем ты, — выдавил из себя Ри, сжав зубы и накапливая злобу.

— О камне, который достался тебе от матери, идиот! — охотник сплюнул и поправил повязку. Он приближался, поворачивая стилет, целясь им то в одну точку на теле Ри, то в другую, и ехидно щурился на здоровый глаз. — Ког хочет этот камень. И я раздобуду его для Кога. Но он раскис. Он уже не хочет убивать дорогого племянничка.

Ты пойми: выкручиваться не стоит. Я все равно убью тебя. Пийр либо при тебе, и я просто заберу его, либо припрятан там, где ты живешь. Ты парень простой, на ухищрения не способный. Наверно, лежит под матрасом? Или в тряпке в сундуке? А уж я разузнаю о тебе все, ты не сомневайся. И где живешь, и что ешь на завтрак. С кем потрахался, а с кем еще не успел. Друзья… Завистники… Выпотрошим любого, кто скроет о тебе хотя бы слово. Поэтому скажи, где камень и умри, иначе умрут и другие.

И вот Лиссо подошел почти вплотную, наклонился к Ри, ухватив за ворот кителя. Но в выходце из Энфиса, цнои от рождения и по вере, связанном узами с душами упрямых и несломленных предков, зарождалась в тот момент небывалая уверенность в своих силах. Источником ее был пийр, камень родом из-за океана, впитавший в себя энергию и свойства мелинов, что были проглочены волчицей-тамасканкой Мусангой. Ри верил: это сущие и папа помогают ему в трудную минуту. Убежденность в том лишь раскачивала и увеличивала приток силы от пийра.

— Ничего ты от меня не получишь, — твердо заявил Ри и поднялся. Дыхание выровнялось. Он знал, что делает. Знал наверняка. Страх растаял и вытек жалкими змеящимися струями.

— Ах ты, сосунок! — взбеленился Лиссо и без раздумья и замаха собрался воткнуть острие кинжала в наполненное решимостью лицо паренька, метя прямо в глаз. Ри отшатнулся к стене. А стилет застрял в воздухе, остановленный невидимой мощью.

Лиссо, обезумев, жал все сильней и напористей, надавливая уже обеими руками. Ри видел, как враг ошеломлен и напуган. Роли поменялись. Теперь он встал в позицию силы.

Незримая стена, которую не мог преодолеть Лиссо, подернулась едва заметной пеленой. Рука его затряслась, будто взбесилась. Он завыл — так скулит зверь, попавший в капкан. А в следующий миг Лиссо схватился за единственный глаз, содрал повязку и, захрипев, опустился на колени.

Между его пальцев из зажатой ладонью сквозной раны сочилась густая кровь. Он свалился на бок, как подкошенный стрелой олень. И замолк навсегда.

Ри смотрел на труп, отступая в сторону. От неожиданности сердце разрывала буря эмоций: испуг перемешался с восторгом, захлебнулся в нем и выплеснулся уже иным чувством, пьянящим, с брызгами воодушевления. И догадкой, произнесенной вслух:

— Мусанга, каржья твоя порода, так ты мне свою силу передала! Но как?

В памяти тут же всплыли желтые огоньки в пустыне, которые таяли на камне отца. Теперь он узнал, что подарок этот от матери, звался он пийр и что именно за ним охотится дядя.

Ри стал озираться по сторонам: не видел ли кто произошедшее. Запихав пийр обратно в карман, он поспешил убраться отсюда.

По дороге к казармам задор и возбуждение, которым его накрыло во время короткой стычки, понемногу стихли, и Ри начало потряхивать. Пийр остыл, и страх вернулся.

Ри задумался о том, а смог бы он без камня воспрять духом и посмотреть врагу в глаза? Участвовала ли хоть часть его души, его натуры и характера в тот переломный момент в порыве воли и победе над боязнью смерти? Или же это все от пийра? «Значит этот камушек не так-то прост, — размышлял Ри. — Он выкачал свойства мелинов, проглоченных Мусангой, оставив оранжевый карг разума не тронутым. Получается, что шутера ему не по зубам? Или вовсе не нужен?

Знал ли папа о возможностях этого камня? Мне необходимо разыскать родственников матери в Ноксоло! Они должны приоткрыть завесу этой тайны».

В очередной раз Ри предупреждал себя, что нужно быть осторожнее в школе. Никто не должен прознать, что он из цнои, иначе его попросту выгонят. И это в лучшем случае. Ему даже приходилось мыться чуть ли не каждую неделю, чтобы ненароком кто-нибудь не учуял цнойский запашок.

О дяде и о том, что у него в комнате спрятан оранжевый карг, Ри тоже помалкивал (его он приберег до лучших времен, возможно, чтобы использовать в качестве взятки для перевода к ученым эклиотикам). Хотя Таль Рек, единственный кому он хоть немного доверял, не раз отговаривал его от сумасбродной затеи, говоря, что стать цепным эклиотиком гораздо интересней и романтичней. А ведь именно цепных и готовили в Ноксоло. Только эта школа и осталась, все остальные давно перебрались в Гавань.

Цепные посвящали свою жизнь поискам главной цели религиозного учения: поискам земного воплощения бога Шенкарока, заточенного в небесной тюрьме Отэранги, — так называемой эклиотике. А ученые, по словам Таль Река, уже давно не изучают свойств каргов, чем хотел заняться Ри, а лишь испытывают найденные цепными воплощения на пригодность к вызволению божественного пленника из заточения. И Ри засомневался.

Он то и дело останавливался, всматриваясь в суету города, копошащихся людей, пытаясь вычленить из кутерьмы и суматохи того, кто преследует, того, кто охотится — хищника. Но будь то горожане или приезжие, все как один походили на пчел, и шершня среди них не было видно.

В последний раз он задержался у тесварицы с чудным названием «Бюсвальская», куда Ри с ребятами из школы несколько раз забегал по выходным, чтобы поглазеть на фокусы странствующих артистов и пропустить по кружечке яблочного сидра. Ему нравилось это заведение. И его хозяин Уно Бубель.

На вывеске в овальной металлической раме, закрепленный на штыре, крутился, как флюгер на ветру, черный и плоский силуэт курицы.

Ничего общего с названием курица не имела. Просто там готовили самые вкусные в Ноксоло куриные отбивные в сливочном соусе. А странное слово названия приснилось хозяину. По крайней мере так он рассказывал каждому, кто интересовался, а уж треп о пустом Уно Бубель обожал больше любого другого способа скоротать время, когда не был занят делами.

Оконную раму «Бюсвальской тесварицы» увивала лиана хмеля.

Убедившись, что слежки нет, и что он не привлекает ничьего внимания, Ри отправился к казармам по плавно уходящей вправо и вверх улице. По пути, когда проходил мимо дома, в котором ему навязывали комнату на втором этаже, в глаза Ри бросилась россыпь из желтых бутонов. Цветок рос в пузатом глиняном горшке, стоящем на балконе, и ощетинился длинными светло-зелеными листьями. Но именно цветы посеяли в уме Ри мысли: «Если Мусанга проглотила несколько мелинов, а пийр вобрал в себя их силы, то какие еще способности он хранит?»

Ри даже замедлил шаг от волнения.

Толстая деревянная дверь казармы отличалась от остальных. Загородив ее, изнывающий от жары, увешанный тяжелой, сверкающей на солнце броней, стоял охранник из числа городской стражи. У местных властей не было денег на снаряжение обмундирования более легкими и надежными гвиртовыми пластинами, а в Уделе эклиотиков, у нанявших воина, не было желания платить сверх причитающегося. Эклиотики в Новых землях чувствовали себя неприкасаемыми, поэтому не воспринимали возможность реальной угрозы всерьез.

За высокой каменной стеной, позади небольшого плаца расположились бараки, в которых жили ученики цепных псов — «щенки», как называли их в столице. Пару льяд тут обучали теории, еще два уделяли тренировкам, а потом их попросту рассылали на поиски, назначив скромное содержание, которое посвященные могли получить в любом из Уделов.

По всем дорогам Новых и Старых земель туда-сюда сновали сотни цепных псов, выискивая тех, кто имел тайные метки, хватали их и в клетках доставляли в Ноксоло. После тщательного осмотра старожилами Удела носителей меток либо отбраковывали, либо отправляли в Гавань для дальнейших испытаний.

На Твердыню, расположенную в столице, работала самая обширная сеть странствующих вестников, а все сведения, полученные в результате их неустанной деятельности на благо возвращения Шенкарока, были задокументированы и хранились в подвалах.

Таль Рек рассказывал, что раньше Твердыня находилась в Ноксоло, в пограничном со Старыми землями городе, отсюда верховным старожилам было проще распространять свое учение во все стороны света. Но когда Изувер (так назывался наивысший титул служителей бога земли) стал вхож ко двору, заполучив величайшее доверие Владетеля, то было принято решение о переносе верхушки религиозной власти в столицу, поближе к тем, кто нуждался в их советах и прогрессивных взглядах.

Обуреваемый тяжелыми мыслями, Ри добрался до своей комнаты в самом захолустном бараке, сложенном из просмоленных досок и покрытом треснувшей черепицей, и рухнул на пыльный матрас, воняющий плесенью.

Ри был измотан и, хоть не верил, что сможет уснуть, провалился в глубокий, тревожный сон. Малышки-близнецы Велка и Мооль кричали и умоляли о помощи. К их голосам присоединились вопли умирающих в Энфисе.

Когда Ри вскочил, в комнате на лавке у стола сидели Таль Рек и еще двое парней.

Коган приказал ждать снаружи и смотреть за Сопливым. Пото этот приказ пришелся не по нраву. Если верить тому, что выведал Руда у свидетелей убийства Лиссо, Ри был опасен, но командир почему-то верил в удачное разрешение столкновения с племянником.

Пото подозревал, что Ког искал искупления. Он жаждал этой встречи. И не только ради пийра. Нужно полагать, годы, проведенные у цнои, не прошли бесследно. И пусть они спасли ему жизнь, он ненавидит их всем сердцем, потому что слабиной, с которой ему приходится мириться и которая точит охотника изнутри, он также обязан цнои.

Связь с предками или эдда, как они ее называют, не дает каргхару дышать в полную силу. О да, он бы, не раздумывая, отсек себе и левую руку, заменив и ту на смертоносный протез, если бы это искоренило цнойские нити. Но душу не вырвать, а корни верования в связь с предками цеплялись именно за нее.

Иногда Пото казалось, что жестокость Когана — это лишь попытки выдрать любое напоминание о цнойском прошлом из своих жил.

Он не знал, есть ли у командира дом. Это первая Тишина, которую он следовал за Коганом Халлой. Ни о каком возвращении домой или к семье предводитель отряда и не заикался. Он с головой погрузился в идею обладания пийром и возможностей, которые сулил ему заморский камень.

Пото нервничал. Белокурый мальчишка в серой льняной рубашке и штанах беззаботно прыгал вокруг, проговаривая вслух глупую детскую считалочку.

Из тесварицы стали выходить обеспокоенные постояльцы.

Мимо сновали люди, с недоверием поглядывая на странную парочку, поэтому безмолвный махнул мальцу, и они отошли на задний двор, откуда в дом проник Руда.

Пото нащупал веревочку на шее и заправил ее за вортник. Вчера развязался узелок. Остался один. Еще гвальд и короткая жизнь вайши окончена. Учитель с помощью шутеры, передающейся вместе с должностью, создавал незримую связь между количеством узелков и жизнью, отпущенной наемнику. У самого узел был всегда один и каждый раз, когда подходил срок, а преемника не было, он завязывал еще, и ожидания продолжались.

— Нет! — раздался громкий протест Когана из тесварицы, а потом что-то грохнуло внутри, а вокруг затрещало.

Из-под земли город настиг толчок. Несильный, но ощутимый. Если бы Пото был глубоко верующим, наверняка припомнил бы наместника Шенкарока Криндода, устраивающего людям время от времени землетрясения.

Сопливый присел, закрывшись руками.

Пото очухался сразу, он в два прыжка оказался на пороге и дернул ручку двери, но та не поддалась. Стены завибрировали. Стала осыпаться каменная кладка.

Тогда он бросился к окну. Проворно взобравшись по стене, безмолвный юркнул в проем с переломанной слюдой, из которого уже валила пыль.

Внутри царили переполох и неразбериха. Доски полового покрытия были вскрыты, словно плугом, повсюду валялась щепа. В нос ударил запах мочи и крови — так воняет, когда разделывают свиней. Пото оттолкнул какого-то обгадившегося старика и ахнул.

Ри со Жнецом в руках, тяжело дыша, стоял над корчащимся на полу Коганом.

У вайши сработали инстинкты. Он выхватил невидимое лезвие и отправил его во врага, одновременно отпихивая мешающего бородача, просящего помощи и обхватившего ногу Пото. И тут же почувствовал режущую боль в плече. Испуг, осознание своей ошибки и благодарность старику за помехи при броске вспыхнули вслед за болью. Он нащупал и осторожно вытянул лезвие. Невидимка звякнула, ударившись о пол.

Безмолвный шагнул к стоящему спиной Ри, но перехватил взгляд командира.

— Пото, уйди! — прохрипел Коган. — Забери Сопливого и оставь меня! Оставь!

Звучало, как прощание. И даже больше. Слишком много в этом последнем приказе невысказанного.

Повторять не требовалось. С защипавшими вдруг глазами, Пото выскочил обратно через то же окно и, оказавшись на улице, заметил приближающуюся процессию эклиотиков, облаченных в коричневые мантии. Держась рукой за плечо, он обогнул тесварицу с другой стороны.

Торопливо осмотрелся. Вот лестница, ведущая сразу на второй этаж. У нее он и оставил мальчишку. Тут никого не было. Малец мог испугаться и убежать, вернуться в то жилье, что они сняли недалеко от Удела.

Пото спрятался за углом, когда эклиотики обступили вход, затем еще раз внимательно оглядел те места, где мог притаиться Сопливый и, крадясь между домов, шмыгнул в переулок, чтобы через квартал раствориться в толпе зевак.

Коган шутил, что его душа попадет в Гульгард, небесный сад Отэранги, вместилище избранных душ, вместе со Жнецом, и там они зададут жару вечно недовольным девственницам-шаловницам, которые будут выстраиваться к ним в очередь. Да, уж они-то смогут удивить и ублажить небесных блудниц!

Слиться с эддой по заветам цнои его не устраивало.

Явиться на суд к огромной подземной черепахе Пауне, как в то верили обычные староземельцы, хоронящие своих мертвецов в земле, Когану тоже особо не хотелось. Гигантская черепаха была к тому же супругой Криндода, — только ему из всех кайхоку и разрешил Шенкарок, бог наземного царства, обзавестись женой, чтобы тот не заскучал в царстве подземном, замогильном, — она и встречала усопших на берегу озера Хорой, озера с непроглядно черной водой, способной вычищать память из душ умерших, превращая их в бессорные и невинные души. Пауна макала их, полоскала и терла грубыми щетками, а особо черствых перемалывала челюстями, сплевывая потом в глубину вод. Муж редко наведывался, брезгуя ее «душевными» делишками, потому Пауна иногда оставляла себе на утеху понравившихся мертвецов, а когда Криндод узнавал, то свирепо топал и размахивал в ярости руками, задевая земную кору, вызывая тем самым землетрясения и извержения вулканов.

Все родники в Старых землях брали свое начало из того подземного озера, и любая женщина, готовящаяся стать матерью, обязательно хоть раз пила из тех родников, чтобы ее ребеночек получил чистую, незамутненную душу. Конечно, если дитя было желанным. А такие, как Сопливый или Пото, обзаводились душами покалеченными и были обречены жить согласно прошлым прегрешениям неупокоенных.

Поговаривают, что существует озеро в глуши леса, достав до дна которого можно вынырнуть уже на глади Хорой, но о достоверности подобных слухов сообщить некому.

А вот вера эклиотиков обещала бесконечные утехи в садах Гульгарда. Нужно лишь отдавать часть дохода деньгами или урожаем странствующим монахам, дабы обеспечить попадание души в нужное русло небесных потоков. И Коган отдавал часть награбленной добычи из личной доли.

Пото надеялся, что душа Когана устроена, как он того и желал, а вот его безмолвная душа успокоиться никак не могла и трещала по швам вины и самобичевания.

В тесварице, где они снимали жилье, Сопливого не оказалось.

Пото залег на чердаке и наблюдал оттуда за Уделом.

«Выследить и убить Ри, — наставлял Пото и покачивался, подперев подбородок одной рукой. — Но сначала найти Сопливого. Я головой за него отвечаю».

Рану он обработал мазью с оранговым порошком, — ничего лучшего для быстрого заживления не найти, — и перевязал. В глазах мутнело от потери крови, но это беспокоило меньше всего.

Пото был абсолютно уверен в том, что Сопливый томится в клетке на территории Удела. Наверняка они прознали о способностях мальца и не смогли бы отказаться от подобной добычи, наткнувшись на праздно гуляющего нового нюхача Когана Халлы.

Проторчав на чердаке весь следующий день и так и не выяснив ничего, Пото решился на штурм. Оставалось выбрать из двух вариантов поведения: открытый — когда, раздевшись догола и обвязавшись гвиртовыми пластинами и ножами, можно было рассчитывать на эффект недоумения и просто войти в логово эклиотиков, онемевших от вида обнаженного, безоружного безумца, а уже на месте разделаться с противником; или тайный — под покровом ночи скрытно проникнуть, чтобы разузнать необходимую информацию и вызволить мальчонку из плена.

«Ослушался приказа не спускать глаз с Сопливого и потерял обоих».

Пото сгрыз ногти до мяса в ожидании ночи.

Переодевшись в чистый стеганый кафтан со множеством потайных кармашков и креплений, безмолвный вооружился и без труда проник на землю Удела.

Дождавшись, когда тонкий горб Льяд скроется за облаком, Пото бесшумно добрался до двери, к которой не подпускали учеников и куда этим утром доставили пленника.

На плацу перед казармами дежурили послушники, прогуливаясь с факелами и рассказывая друг другу заученный материал. Иногда они, прикрыв рты, хихикали, коверкая имена божков и членов династии Гирей. Проникшего шпиона пустословы не заметили бы даже, если прошли бы рядом: внимательный осмотр, хоть и входил в круг обязанностей, нисколько их не заботил.

Но были еще две башни — с пиками, устремленными в черное небо. Они расположились по обе стороны от основного здания Удела, многоуровневого замка, сложенного из блоков твердокаменных пород, похожих на гранит. Там несли ночную стражу выбранные из числа учителей Верховным старожилом, заведующим жизнедеятельностью Удела. Эти-то смотрели в оба. Но выследить вайши и у них не было никаких шансов — ни тени, ни следов, ни звука — ничто не могло выдать наемника, взращенного на деньги самих эклиотиков.

Без единого звука открыв дверь и проникнув в темный коридор, ведущий вниз, Пото вдруг осознал, что идет против основных нанимателей вайши. Многие считали Твердыню в Гавани и конкретно Изувера хозяином клана, но Мастер вдалбливал сызмальства: эклиотики такие же клиенты, как и другие. И забывать о том, что именно эти люди со сгнившими душами погубили множество купленных детей лишь для того, чтобы посмотреть: а что будет, если в мозг ребенку вставить кусочек карга, не надо. Мастер никогда не навешивал ярлыки ни жертвам, ни заказчикам, он не называл слов «хорошо» или «плохо», но пытался воспитать в будущих убийцах чувство ответственности за выбор той тропы, на которую они встали.

И Пото сейчас всецело ощущал эту тропу под ногами.

Спустившись до самого нижнего яруса, он попал в узкий коридор с парой уже затухающих факелов. По три проема высотой с человеческий рост выделялись с каждой стороны чернотой и один, самый дальний, отличался бледным зеленоватым свечением.

Пото расслышал приглушенное бормотание. Оно прерывалось жалким писком.

Пыльный мох и плесень на стенах были насквозь пропитаны десятками гвальд мучений и истязаний. Каждый кирпичик невольно поглощал стоны и крики обреченных, превращаясь в могилы неупокоенных.

По мере того, как безмолвный проходил мимо переполненных студеной тьмой камер, приближаясь к той, что мерцала страхом мотылька, из каждого проема на него дышала сама смерть, прирученная, и тем и оскорбленная.

Пото замер у последнего проема, отметив про себя, что коридор поворачивает влево, и стал вслушиваться.

— Ты сделаешь это, — увещевал спокойный, но твердый голос.

В ответ раздался всхлип и жалостливое нытье:

— Ну, можно я не буду… Ну пожалуйста…

— Шенкарок испытывает великие страдания, — укорял уже другой, хриплый голос, — за всех нас. Он учит терпению и покорности судьбе. Держи.

Пото осторожно заглянул в камеру.

В углу, подвешенный за обе руки толстой веревкой, покачивался пленник. Он был в одних штанах, с накинутым на голову мешком. На груди срезан кусок кожи треугольной формы, из которого сочилась кровь. Следы подсохших темных струй также виднелись из-под мешковины.

В двух шагах от него стоял ученик в кителе, совсем еще молоденький и хилый, мокрое от слез лицо в веснушках. Позади него двое старожил в балахонах. Один из них протягивал юнцу нож.

Камера освещалась загадочным предметом, лежащим на кирпичном выступе в стене. Именно от него, похожего на небольшой камень, исходило мрачное зеленоватое свечение.

Паренек все-таки взял нож.

— Смотри, — сказал лысый старик с густыми бровями, показывая прозрачный камень. Пото припомнил, что во время дневного наблюдения с чердака, этому эклиотику все кланялись. Значит, это Верховный старожил Удела. А второй, должно быть, один из учителей. — Тебя же Торопыжка кличут? Смотри: я положу этот карг в карман Рийя Нон… — Пото напрягся от услышанного. Он видел племянника Когана только со спины. Мог ли пленником быть он? Между тем верховный продолжал: — Ты же слышал о происшествии, в котором был замешан наш ученик? Рийя выкрал со склада неизученный карг. Говорят, что он защищал его от увечий и повреждений. Если это так, то ты не причинишь Ри боли.

Эклиотик подошел к узнику и вложил камень в карман штанов. Человек зашевелился и протестующе замычал.

— Не бойся, — второй сутулился и говорил с заискивающей, почти женской хрипотцой.

Торопыжка взял нож в трясущиеся руки и подошел к корчащемуся на веревке телу.

— А вдруг это не сработает? А вдруг это только слухи? — всхлипывал ученик. — Вдруг убью?

— Его все равно ждет смерть! — верховный повысил голос. Ему надоело ждать. — Делай, что велено! И выметайся!

Торопыжка вздрогнул с испуга и пырнул пленника в живот. Тот замычал еще сильнее, задергался, а из раны полилась черная кровь. Ошарашенный парнишка отпрянул, выронив нож, и вытаращил глаза на совершенное убийство.

— Вы же… — лепетал он, часто дыша у противоположной стены. — Вы же сказали…

Старожилы-эклиотики, какое-то время не обращая внимания на Торопыжку, не сводили озадаченных глаз с истекающего кровью пленника.

Затем тот, что был рангом пониже, подошел к ученику, помог поднятся, стряхнул заботливо пыль со спины и сказал:

— Иди в казармы. Отдохни. Ты все сделал правильно. Можешь никому не рассказывать, что сам убил Рийя Нон… просто видел, как его убили.

Пото сделал шаг от проема и осмотрелся. Решение нужно было принимать без промедления. На сводчатом потолке он заметил несколько вбитых крюков, тут же бесшумно подпрыгнул, ухватился и подтянул свое тело. Зацепившись ногами за такие же штыри чуть подальше, он прижался к потолочной кладке и задержал дыхание.

Торопыжка вышел из камеры, постоял, вздрагивая плечами, и, вытерев глаза, побежал по коридору на выход из подземелья.

— Странно, — раздался раздосадованный хриплый голос.

Пото решил не рисковать и не приближаться к камере. Оставаясь в темноте, он, как паук, прокарабкался подальше от входа и аккуратно спустился. Нужно обследовать коридор, уходящий влево, но внутренний шпион подсказал задержаться и подслушать дальше.

— Да, это весьма странно, — согласился Верховный. Его голос был тверже и громче: — Несколько свидетелей, в том числе его доверенный друг… — В паузе послышались глухие хлопки. — Показали, что в руках Рийя Нон камень отражал получаемый урон на противника.

— Значит…

— Мне на ум приходит лишь одно объяснение: без Рийя Нон этот камень — пустышка.

— Но тогда…

— Тогда мы правильно сделали, что не избавились от вонючего цнои сразу. Ты отправил вслед за ним соглядатая?

— Да, рано утром мы вывели его через тайный ход. Соглядатай идет по пятам. Но позвольте узнать: отчего вы так уверены, что он будет искать, а потом вернется к нам?

— Хм… Есть одна союзница, умеющая убеждать любого, пару трюков перенял… Но если бы я был так уверен, отправил бы слежку? Нельзя упускать его из виду. Он может понадобиться в любой момент. Но тут его держать опасно.

— Почему?

— Во-первых, чем дальше он от камня, тем лучше. Когда я закончу свои исследования, отправим его в Гавань. И нужно допросить мальчишку… того, нюхача Когана Халлы. Вы же его взяли?.. Хорошо. Похоже и сам Коган положил глаз на камушек, а этот каргхар за безделушками не гоняется. Возможно его нюхач что-то да знает.

— А во-вторых?

Верховный старожил долго не отвечал.

— В Твердыне зреет раскол. Владетель слаб и умом и телом. Его наследник, Шан, молод и не подает признаков властолюбия. Благодатная почва для переворота.

— Но Изувер и так стоит по правую руку Владетеля, он его главный советник!

— Я разве обмолвился об Изувере? — Заговорщики перешли на шепот. — Кайранджахау давно уже метит на его титул.

— И кого вы хотите поддержать? — Голос дрожал, как пламя догорающей свечи.

— Действующую власть, конечно же! — возмущенно, но все так же тихо. — Удел Ноксоло всегда был на стороне Изувера, он сам родом отсюда и начинал здесь. Но я никому не верю, потому держи наш разговор в секрете.

— Конечно. Можете на меня положиться.

— Люди, знающие о том, что Рийя Нон жив, надежные?

— Абсолютно. Мои лаборанты.

— Хорошо. Камушек еще послужит для благого дела. Я думаю, он станет хорошим подтверждением нашей преданности престолу. Я лично подарю его Изуверу. Хотел преподнести меч Когана Халлы, но тот оказался обычной железкой, пустой, как твоя башка. Непонятно, чего его так все боялись… Но если Верховный ученый… Исследователь, как он любит себя называть, прознает хоть об одном слове, произнесенном в этих стенах, он с нас живых кожу снимет — на обложки своих трактатов. У Кайранджахау всюду свои люди, наверняка есть и в Уделе Ноксоло.

— Я не предам.

— Ступай. Выведай у мальчишки все, что он знает о камне. А я пойду поем, а то пропустил сегодня ужин из-за… И не забудь сообщить его родителям, что мы отправили их щенка на поиски.

— Конечно.

— Что там было на ужин?

— Тушеный кролик и…

Но Пото уже не слушал. Он повернул за угол и тут же оцепенел. В самом конце коридора в тусклом свете факела потягивался и разминал пальцы человек в балахоне эклиотика. Безмолвный был в тени и оставался незамеченным стерегущим камеру. Но медлить нельзя, и временем на обдумывание Пото не располагал.

Он рванул с места, на ходу достал гвиртовый кинжал и метнул. Старожил так и не успел заметить приближающуюся опасность. Вайши подскочил еще до того, как тело, вздрогнув, опустилось на пол, а оружие стало видимым.

Пото помог ему мягко опуститься, вынул кинжал, вытер кровь, обагрившую незримое лезвие, вернул оружие на место и вошел в камеру.

Свет от факела не проникал в комнату, но убийца знал: в углу прячется испуганный загнанный зверек. Он сопел и пах животным страхом.

Сопливый сидел совсем без одежды на корточках в самом темном дальнем углу и дрожал, обхватив себя руками.

Больше всего на свете Пото хотелось сейчас сказать ему что-то успокаивающее, что все позади, что он пришел за ним и больше никогда не оставит, но он молча сгреб мальчишку в охапку, обнял и прижал так сильно, насколько можно, чтобы не причинить боль, и каждое невысказанное слово было услышано.

Пото снял кафтан с гвиртовыми подкладками и, накинув на Сопливого, подвязал шнурками. Ножи, что были спрятаны там, он предусмотрительно переложил в жилетку и за пояс. Когда безмолвный поднял на руки мальчика, тот ожил, поверил, наконец-то, что спасен и крепко-крепко обхватил освободителя руками и ногами, вцепился, как клещ.

— Ты пришел за мной, — прошептал Сопливый.

Стремительным шагом Пото направился к выходу. Выглянул — пока никого. Коридор сворачивал вправо и открывал проход в огромный зал, стен и потолка которого не было видно во тьме.

Пото не представлял его размеры, и перебежать бесшумно не получалось. Шаркающие шаги звонким эхом разносились по бесконечному черному пространству. С мальчишкой на руках он бежал по центральной дорожке, протоптанной за долгие гвальды обитателями замка. Пото стал различать колонны по обе стороны — широкие, в несколько обхватов, растворяющиеся в высоте. Позади раздались крики.

Наконец он достиг глухой стены. И, не задерживаясь, побежал вдоль нее. А вот и выход из зала. Снова коридор. Пара факелов. И ступени, уходящие вверх.

Безмолвный боялся. Боялся снова потерять Сопливого. Подвести Когана. Осознанный страх впервые поселился в его сердце и аукнулся с подавленным страхом брошенного ребенка, подул на угли ненависти к людям.

Пото хладнокровно расправился с парой старожил, попавшихся ему на пути, когда он выскочил наружу и, уже не заботясь о скрытности, несся через плац к выходу, придерживая мальчонку одной рукой, а второй готовя очередной нож к безжалостному полету за жизнью врага.

С башен затрубили тревогу. Из казарм стали выскакивать ученики. Но безмолвный был уже у корчившегося на земле охранника внутренних врат. Отцепив с трупа ключ, он открыл дверь, и встретил трех неуклюжих городских стражников, облаченных в тяжелые доспехи, молниеносными, отточенными движениями. Легко уклоняясь от медлительных ударов, он тыкал, казалось бы, пустым кулаком, и охранники падали с выпученными в прорезях шлема глазами, хватаясь за бока и не успевая даже осознать своего поражения.

Наружная дверь была открыта, и Пото беспрепятственно выскользнул на улицу, нырнул в первый же переулок и растворился в темноте.

Они притаились на берегу Чуткой, в лощине, густо поросшей тростником, у родника.

Ноксоло отсюда не было видно, но до того, как спуститься, Пото проверил — пока никто не преследовал.

Он быстро переодел мальчишку в сорванную по пути одежду, что сушилась на веревках в трущобах. Пото не хотел задерживаться.

— Коган умер? — шмыгнув носом, спросил юный нюхач.

Безмолвный кивнул. Он спокойно смотрел в его косящий глаз, не боясь предрассудков.

Мальчишка погрустнел. Конечно, он не успел привязаться к охотнику, но наверно чувствовал себя обязанным за освобождение от мерзкой жизни на привязи.

— И куда мы теперь? Искать пийр?

Пото отрицательно покачал головой. Тот проклятый камень ему и даром не нужен. Из-за него одни беды. Как, впрочем, и из-за всех каргов. Пото считал людей рабами каргов, а свои способности — бременем, кандалами. Но то, что пийра теперь нет у племянника Когана, это, конечно же, хорошо. Это облегчает задачу.

— Искать Ри? — догадался Сопливый.

Пото пристально посмотрел на мальчика.

— Я знаю, куда он пошел.

Безмолвный нахмурился, ожидая слов нюхача.

— Не знаю, как называется это селение, но там родился Коган. И Ри идет именно туда. Там изменилась судьба одного мальчика моего возраста, когда он сбежал из родного дома и стал очень жестоким… но не бессердечным каргхаром…

Сопливый пустил слезу. Многие из убитых Коганом не согласились бы с ним, но он-то запомнил охотника другим.

— Всегда хотел спросить, — нюхач улыбнулся и немного просветлел, — откуда Коган узнал, как тебя зовут, если ты не разговариваешь?

Пото ухмыльнулся и начертил на земле невидимым лезвием два символа, означающих его имя. Сопливый посмеялся над своей несообразительностью.

— Крутой фокус! — Мальчик восторгался каждый раз, когда вайши демонстрировал владение гвиртовым оружием. Но настроение его быстро изменилось, он продолжил с горестной задумчивостью: — Ты знаешь… я не такой нюхач, о которых рассказывал Коган и Руда… не такой, как у вас был до меня. Я вижу пути каждого из нас. Наши с тобой тропы связаны. Но их не две, а три. Чья-то еще… Ее пока нет. Но эта третья тропа важнее любой из существующих. Это твое предназначение, Пото. — Сопливый доверчиво положил ладонь на сжатый кулак безмолвного. — А еще я вижу, что путь Рийя Нон сбит. Но он все равно будет там, где должен. Как и все мы. И ты не должен его убивать.

Пото вздрогнул и отвернулся. Но руки не убрал.

— Можешь пообещать?

Но даже если бы Пото захотел сказать вслух, он бы никогда не дал такого обещания. Никогда. Он взволнованно задышал, чувствуя, как сердце хлыщет в противоборстве убеждениям. Интересно, видел ли Сопливый завершение пути Когана, и если да, почему не предупредил?

— Тропы неизменны, — успокаивающе шептал Сопливый. — Их три. Я могу ошибаться только в мелочах, но ты с этим ничего не поделаешь.

«Я никогда не пойду рядом с убийцей Когана! — злился на себя и на мальчика Пото. — Не бывать этому!»

После того, как Гаро узнала от матушки Зейры лан Аски, что ныряльщицы гоэм содержались не только как добытчицы хлазы, но и в качестве наложниц, посетила с Моол Тан пророчицу Тимару, раскрывшую тайну ее рождения, а также посвятила друга в свои самые сокровенные секреты и показала пещеру с пленницей, она всю ночь не спала, и еще несколько дней после не навещала наставницу.

Обсудив с Молей заморскую разведчицу и варианты того, как можно вытянуть из Йосель больше сведений, они не пришли к взаимному согласию. Гаро не располагала временем, чтобы нянчиться с преступницей и склонялась к пыткам, раз уж добровольно та не желает раскрыть подробности вторжения.

Особенно ее интересовал способ, которым иноземцы воспользуются, чтобы пересечь океан, ведь после катаклизма, ознаменовавшего закат второй эпохи, Ди-Дор обзавелся грядой действующих подводных вулканов. Вода бурлила, не позволяя преодолеть препятствие на лодках и более крупных судах, а в воздухе царил смрад ядовитых испарений, попытки прорваться сквозь которые на воздушных шарах увенчивались трагедией. Пыл первооткрывателей угас.

Моля же предлагал выяснить, что ей нужно, возможно даже заслужить доверие — так она сама расскажет новым друзьям все, о чем те хотят знать. Наивный. Он-то с ней не мучался, не видел и не слышал многого. Йосель не скрывала своего презрения к жителям Тэи. Она могла бы прикинуться невинной жертвой и нанести удар со спины, но разве будет волк притворяться овцой, будучи загнанным отарой в угол?

У Гаро была одна идея, как разговорить шпионку. Она покоилась в кармане. С осколком пийра ныряльщица не расставалась, завернув его в подкладку и зацепив булавкой.

Моол Тан умолял Гаро оставить его хотя бы на денек в пещере с хлазолитом, уверял в важности опытов, обещал, что будет предельно осторожен, и Гаро сдалась. Она проводила дружка еще затемно, до рассвета.

Тем утром девичье сердце было омрачено убежденностью в том, что пора собираться в дорогу и тянуть с этим нельзя. День экзамена приближался, а представитель наместника угрожал забрать Гаро, даже если она в очередной раз провалит испытание.

Ученица, давно перещеголявшая самых опытных мастериц. Дочь, не знавшая материнской любви, но не лишенная таковой. Пийран… эта часть оставалась в тени, неизведанной, притаившейся до поры до времени силой.

Гаро страдала. Рвались на лоскуты облака, Ди-Дор сопел, вереща мокрым ветром сквозь мрачные скалы. Прежде чем отправиться к наставнице, Гаро нырнула у берега и долго сидела на дне, удерживаясь за разноцветные коралловые образования. Она ни о чем не думала, позволяя струям подводных течений ласкать тело.

Зейра недавно пробудилась. Хотя было еще раннее утро, а заря только-только приветливо рдела над горизонтом океана, женщина вовсю готовила у плиты, вспотела и не сразу заметила гостью.

— А, это ты? Проходи, садись.

Лохматый рыжий кот закашлялся и спрыгнул со стула. Столичную диковинку, котенка, подарил Зейре ее муж, потом ушел в очередной рыбацкий заплыв да так и не вернулся.

В рыбаки шли сплошь бесстрашные мужчины. Занятие то было сродни хеллизии в Охоту, но с множеством отличий. А сравнивали их лишь потому, что опасноссть и смертельный исход и в походе за рыбой, и в охоте на карги стояли бок о бок и дышали в затылок отчаянным храбрецам.

Рыбачить в водах Ди-Дора — означало спорить с самой Аманзи, властительницей пучины, тяжелой по нраву и жесткой на расправу. Она не любила делиться с рыбаками своими богатствами, а всех обитателей океана именно таковым богиня и считала.

Рыбаков, не вернувшихся с ловли, считали не погибшими, а попавшими в гарем к Аманзи. Самая коварная и властолюбивая из кайхоку Шенкарока славилась своей любвеобильностью.

В тот день Зейра потеряла не только мужа, но и сына, который впервые вышел с отцом за уловом.

Вот только рыжий кот и остался.

— Сделаешь мне колетку? — Гаро немного стеснялась попросить матушку об этом, потому что обычно титульные наколки при переходе из учениц в мастерицы делали специально присланные от наместника художники.

— Конечно! — Зейра обрадовалась. — Доварю уху и приступим. Возьми пока иголки и краски. Ты знаешь где.

Гаро отодвинула штору, прикрывающую шкафчики у стены, и поймала себя на мысли, что не помнит, где лежит шкатулка с принадлежностями для нанесения колеток. Пыль толстым слоем покрывала кружки, вазы с высохшими цветами, стопки мужской одежды. Тут даже стояла ее любимая тарелка из пуру, самого распространенного из низших каргов, отливающая сквозь пыль фиолетовым оттенком.

Раньше, когда Гаро была маленькой и жила с матушкой, она часто убиралась по хозяйству, следила за чистотой и даже, когда проигрывала споры с сыном Зейры, то выполняла в наказание уборку с удовольствием. Но, конечно, тщательно это от него скрывала.

Гаро улыбнулась возникшему воспоминанию.

— Ты уйдешь? — с нескрываемой тоской сказала матушка, вроде бы вопросом, но слова не прозвучали вопросительно.

— Я должна. — Гаро изо всех сил старалась, чтобы голос не дрогнул.

— Конечно… — Зейра загремела кастрюлей, переставляя с огня на противень. — Да-да… Я бы ни за что не стала тебя задерживать.

— Прости меня…

— Да что ты! — Матушка охнула, прихлопнув по ногам, присела на стул и отвернулась, уставившись в приоткрытый входной занавес, через который был виден краешек шумевшего океана.

К ней на колени запрыгнул кот, протяжно мяукнув. Хозяйка по привычке принялась чесать ему шею, а рыжий комок шерсти вытягивал ее что есть мочи. Гаро ощутила прилив всепоглощающего желания оказаться, как в детстве, на коленях матушки Зейры. Вместо кота. Прямо вот сейчас подбежать и примоститься на сильных ногах, превратившись в маленькую девочку с копной огненных волос.

Гаро точно знала, что и матушка чувствует то же самое: она тоже больше всего на свете хочет гладить вместо кота голову своей любимицы, пусть даже бритую теперь наголо.

Но никто не шевельнулся.

Скрывать настроение учат любую ныряльщицу. Эмоции закалялись наряду с телом и волей. Но это совершенно не означало, что Гаро разучилась чувствовать, просто не знала, как переживания выразить словами. Ведь даже воде тяжело пробиться через огрубевшую под жгучими ветрами толщу скал.

Взгляд Гаро упал на шкатулку. Она достала ее и поставила на круглый стол в центре круглой же комнаты.

Зейра встрепенулась и принялась за дело.

Пока матушка наносила незамысловатый рисунок колеток на предплечье Гаро, та размышляла о том, нужно ли рассказать о встрече с пророчицей и о том, что она от нее узнала, о пийре, маме, пещере, усыпанной хлазолитом, и пленнице, желающей им всем смерти. Что делать с голубыми каргами? Когда-то она мечтала купить на них для себя и матушки Зейры новую жизнь. Быть может, в столице…

Но теперь… Мысль об иноземном вторжении не давала ей покоя. Она не могла понять, как относиться к этой информации: бояться и со всех сил бежать в глубь континента или же отправиться в Гавань, чтобы предупредить Владетеля об угрозе? Поверят ли ей? Скорее всего, нет.

— Тебе нужно переехать подальше от берега, — вдруг, неожиданно для самой себя, выпалила Гаро. — У меня есть запасы хлазы. Много. Я дам. Хватит, чтобы обустроиться и ни в чем не нуждаться.

— О чем ты, дорогая? — Матушка нахмурилась, но от дела не отвлеклась. — Зачем мне уезжать? Я не могу бросить гоэм… А про запасы я догадывалась. Будь осторожна. Мне ничего не надо.

Зейра сосредоточенно наносила колетки. Изображения, похожие на извивающиеся ленты с вкраплениями звезд и россыпью точек, накалывались на оба предплечья и иногда даже на затылок, с нахлестом на шею.

Гаро слышала, что почти в каждом отряде охотников был обученный ремеслу наблюдатель за падающими каргами, и что лучшие из них наносили татуировки в виде карт местности на все тело. Небогляды — так их называли — представлялись ныряльщице недоверчивыми служителями таинственной секты, а слухи о них ужасали жестокими самоистязаниями. Говорили, что небогляды могут определить, куда упал карг только во время ужасных болей, а потому они наносят себе глубокие раны, и нередко даже умирают от потери крови, так и не успев поведать о заветном месте.

Конечно, возможная встреча с небоглядом пугала Гаро, но еще больше она боялась за Матушку Зейру.

— Пожалуйста, подумай…

— Не начинай, — отрезала Зейра лан Аска. — И не забудь попрощаться, когда соберешься уходить.

Гаро тяжело задышала. Раздражение от глупого упрямства наставницы запалило немой протест.

Если будет нужно, она притащит Йосель за волосы и заставит заговорить. Если бы только это убедило матушку оставить побережье. В чем Гаро совершенно не была уверена.

Она еле досидела до конца процедуры и, не сказав ни слова, выскочила наружу.

Нари поблескивал за пеленой туч. Жары от него не будет и в полдень: близится сезон дождей — прохладный и пасмурный, — когда воды океана остывают. В этот раз он совпал с Тишиной. Гаро, как и любая ныряльщица, радовалась бы такому обстоятельству, если бы голова не раскалывалась от забот, связанных с необходимостью побега.

Она примчалась на пустынный берег и, встав — как была босиком — на увязший по самую верхушку крупный голыш, устремила взор на острова, чья чернеющая кромка порой исчезала за очередной волной. Пена всклочивалась у ног и, подхватываемая ветром, размусоливалась по галечному пляжу.

Дружок попросил забрать его к вечеру. Воды и еды он прихватил. Но шум прибоя породил у Гаро тревожное предчувствие, которое раздувалась и точило голодной псиной побелевшую кость умиротворения.

Со всех ног она бросилась за тябой, спрятанной в кустах, а потом что есть мочи принялась грести к пещерному архипелагу.

Никогда еще так быстро мастерица не доплывала до крайнего острова, нависшего над вздымающейся гладью отвесной скалой. Она не чувствовала усталости, сразу же закрепила доску в расщелине и нырнула к проходу внутрь котца Аманси.

Игнорируя воздушные карманы и ловко лавируя по подводным тоннелям, Гаро быстро достигла пещеры, где оставила друга.

Черви, суетящиеся в воде, сбились испуганно в стайки и угрожающе засветились.

На тускло отблескивающем каменном берегу, среди аккуратно разложенных кучек камней никого не было.

— Моля!!! — в отчаянье закричала Гаро, а из глаз брызнули слезы.

— Моля здесь, — раздался женский вкрадчивый голос из глубины пещеры.

Сверху свисали сосульками белые рыхлые наросты, а с них капала вода.

Обходя углубления с мутной жидкостью, из темноты дальней стены вышли двое. Йосель держала за горло Моол Тана и пряталась за его спиной. Гаро заметила какой-то предмет, прижатый к кадыку заложника.

Ныряльщица медленно вышла из светящейся воды. Готовая в любой момент в два прыжка настигнуть шпионку и размозжить ей голову о скальную стену, она оперлась одной рукой о большой гладкий валун, а другой осторожно качала в воздухе от себя к нависшей над другом опасности, как бы успокаивая.

— Что тебе нужно, Йосель?

— Ближе — нет! — грозно выкрикнула иноземка.

— Как ты, Моля?

Моол Тан выглядел виноватым. По подбородку текла струйка крови.

— Бывало и получше, — Моля попытался улыбнуться, но лишь скривил губы и застонал.

В этот момент Гаро решила, что убьет эту женщину при любом раскладе. Она не знала, откуда возникло данное убеждение, ведь раньше никто не угрожал ее близким. Наверно, оно было с ней всегда и просто спало в ожидании, когда кто-то сдуру не потрясет за плечо. Раздражение росло.

— Что тебе нужно, Йосель? — повторила спокойно Гаро. — Как ты выбралась?

— Спроси лучше «когда», — прохрипела разведчица и усмехнулась.

«Значит, уже давно притворялась пленницей и ждала удачного момента», — догадалась мастерица.

Йосель остановилась в нескольких шагах от Гаро и объявила, все так же не показываясь из-за спины Моол Тана:

— Доставь меня на берег.

— Ты же не хотела! — Гаро прищурилась, выискивая варианты для атаки.

— Теперь я готова.

— К чему?

— Продолжить задание. — Она выглянула, чтобы оценить дистанцию, и поморщилась.

— И много вас таких? — Гаро вспомнила о пийре и первоначальном плане использовать его, чтобы развязать язык упрямой шпионке. Если она увидит знакомую вещицу, которую ну никак не ожидает лицезреть, то наверняка растеряется. Нужен лишь миг слабости, а уж воспользоваться им Гаро сумеет.

— Достаточно, — уклончиво ответила Йосель.

Мастерица зашла за валун и незаметно нащупала пийр в подкладке, отцепила, управляясь одной рукой, булавку и зажала осколок в кулаке.

— Ну, тогда может и не стоит? И без тебя справятся. Лучше посмотри, что у меня есть.

Йосель выглянула и опешила: Гаро, зажав осколок двумя пальцами, показывала его на вытянутой руке.

— Что?.. — Шпионка нахмурилась, потрясла головой. — Что это?.. Как?

Наконец удивление заполнило ее глаза и послужило сигналом для Гаро. Моля верно распознал рывок подруги. Он оттолкнул ослабленную вражескую руку и отпрыгнул в сторону как раз в тот момент, когда Гаро бросилась на разведчицу и повалилась с ней наземь.

Скатившись по пологому склону, они оказались в воде — Гаро сверху. Она тут же оседлала противницу и попыталась дотянуться до ее горла. Руку с пийром отвела в сторону — к нему тянулась Йосель, рыча и фыркая, как разъяренное животное. Шпионка ткнула чем-то под ребра Гаро, ловко выскользнула и отскочила.

Моол Тан спрятался за валун и предпочел не вмешиваться. Гаро была благодарна ему за это, потому что помощь от хилого паренька против опытного врага, хорошо откормленного и возможно посвятившего много свободного времени тренировкам, маловероятна, а вот помешать он мог запросто.

— Отдай! — закричала Йосель, и эхо, цепляясь за сосульки, вторило в куполообразном своде пещеры. — Это не твой!

— Ошибаешься. — Гаро уже твердо стояла на ногах и скалилась, захлебываясь жаждой расправы. — Это принадлежит мне.

— Не может быть, — ошарашенно произнесла шпионка. — Ты не…

— Пийран! — уверенно и гордо заявила ныряльщица.

Они стояли друг против друга на широко разведенных, полусогнутых ногах — обе, готовые к прыжку и стычке на смерть.

Черви в воде лихорадочно суетились, мерцая и пуская тоненькими бусинками светящиеся пузырьки.

— Докажи, — прошипела Йосель. — Докажи, и я сдамся!

Гаро молчала, выжидая. Мысленно она попробовала потянуться к осколку, и тот мгновенно отозвался приятной, покалывающей теплотой.

Противница хитро прищурилась, будто что-то заметила.

— Не можешь? Спроси «почему?» Спроси!

Гаро злилась, но не проронила ни слова. Рана в боку ныла, но азарт притуплял и заглушал боль.

Йосель сама ответила на свой же вопрос:

— Потому что пийран все в Илкадия. Ждут. Мы — разведка. Мы — ослабим вас и узнаем, где лучше нанести удар, а пийран слишком ценность. Они ждут. Их здесь нет! Ты врешь!

— А если не вру? — вкрадчиво произнесла Гаро. — Откуда у меня пийр? Откуда я знаю про пийран?

У шпионки вдруг округлились глаза, слова медленно вываливались изо рта:

— Так ты выродок одна из предательница.

Предусмотрительно попятившись назад, она задела кучку хлазы и, испугавшись, отпрыгнула к стене.

— Ты же не пойдешь против своих, как твоя предательница-мать? — ужаснулась Йосель.

Гаро вдруг на ум пришла идея, подсказанная нерадивой шпионкой.

— Я еще не решила, чью сторону выбрать.

Тут встрепенулся Моля и показался из-за валуна, вытянувшись во весь рост. Гаро жестом махнула ему, чтобы убирался обратно.

— О, я понимаю, — казалось, Йосель облегченно вздохнула. — Твой народ — Илкадия. Ты чувствуешь? Эти дикари чужие тебе. Чужие! Твоя мать ошиблась, но ты не она. Если попросить Верховный пийран о… прощении — он сжалится. Но нужно заслужить… Ты же хочешь?

— Как? — Гаро изо всех сил старалась выразить искреннюю заинтересованность.

— Выкради красный карг у царя дикарей! Никто из разведчиков сделать это не мочь. Но ты позовешь два-три желтый и раскидать охрану. Легко! Верховный пийран придет и сам сделает, но если ты первый… — он простит.

— Но когда он придет? Сколько еще ждать?

Йосиль похоже начинала верить в Гаро и возможность переманивания ее на сторону захватчика. Она стала торопливо объяснять, путаясь в словах и значениях:

— Остался последний… остров перед Кипящее море. И все! Почти все детали на месте…

— Вы строите остров?

— Нет! Не так… нет такого у вас слова… «станция»— так мы их называем. Через определенные расстояний. Много станций! Долго строим. Давно. Остался один.

Сердце Гаро сжималась от закрывающегося в него страха перед мощью противника. Как же им противостоять? Надежда только на каргхаров да отряд личной гвардии Владетеля. Войско кровожадных охотников да горстка обученных воинов против тех, кто может строить острова?

— Но я же нашла тебя в воде… Как вы добираетесь до берега через Кипящее море?

«Слишком прямо, — поругала себя Гаро, — слишком».

— Не все добраться. Как и я. Последнего станция еще не была построен, когда мы…

И шпионка запнулась. Спохватилась, что мелет лишнего, отступила.

— Ты уже призывала карг? — с сомнением спросила разведчица. — Ну?

Гаро решилась на рискованный шаг, чтобы вернуть расположение шпионки к себе: сказать правду, но с преувеличенным волнением. Она растерянно заморгала и дрожащим голоском пожаловалась:

— Но я не знаю как…

— Я не знаю, как далеко ты сможешь звать… Обычно это не очень далеко… Просто попробуй.

И Гаро попробовала. Она выпрямилась — уверенная, что пленница не предпримет больше попыток навредить ей или Моле, — закрыла глаза, покрепче сжала осколок в руке и открылась. Открылась, как делала это с Ди-Дором, впустила в душу стихию, окружающую ее, приняла, пережив невероятный трепет и потрясение.

— Позо… — донеслось сквозь пелену оцепенения.

Пийр в кулаке стал заметно горячее. Позвать. Но как это сделать? Гаро вслушивалась в надежде почуять зов карга. Ничего. Наверно небесные камни вот также ждут зова пийран. Она попыталась представить… и вдруг незримо увидела множество холодных камней на дне океана. Хлазолиты. Они не отвечали и никак не реагировали. Тогда Гаро расширила круг поиска. Еще и еще…

И он моргнул желтой вспышкой, защемив где-то в укромном уголке сердца: Далековато. Сильная.

Гаро испугалась, но вида не показала. Сможешь. «Кто ты?» Знаешь.

Волнение захлестнуло с головой. Ныряльщицу даже подташнивало, она закачалась. Ноги задрожали, потеряв внезапно способность держаться. И в животе тряслось с неприятной тяжестью.

Я нужен? «Что мне делать?» Сказать, нужен ли я. «Но я не знаю!» Нужна моя сила? «Я не знаю…» Я уже долго тут. Я не против — позови. Но может быть лучше позвать уже оплаченного? Тут недалеко есть Разрушитель. Дотянешься — сильная. «А кто ты?» Убийца. Мне нужен ты. Плати. «Но что?» Моя плата может показаться незначительной, но верь — это не так. Моя плата — один день жизни за период, который луна обновляет лик. Льяд — так зовете. Один день… Потом еще один… И еще… «Я не понимаю». Понимать не нужно. Плати. «Один день?» Будешь платить?

Еще немного и напряжение разорвало бы сердце Гаро в клочья.

«Я согласна»

— … ви.

Вначале ничего не происходило, но постепенно мастерица почувствовала толчки. Внутри ли самой себя или их источник был снаружи — не разобрать.

Моол Тан высунулся из-за валуна и, вытаращив с испугу глаза, повернулся к воде.

Йосель упала на колени. Она закрылась руками и тихо мычала.

Пещера вздрогнула. Одна из сосулек оторвалась и, вонзившись в каменную гладь, глухо разлетелась на множество кусков.

Огоньки в воде вдруг померкли.

Нарастал возникший под ребрами Гаро гул. Но он приближался снаружи. Стремительно, не ведая преград. Еще несколько более глубоких толчков, каждый из которых заставлял и Молю, и шпионку плотнее прижиматься к земле. Но только не Гаро.

Уже здесь «Я вижу». Гаро вытянула вперед руку с осколком.

Из воды снопом брызг ударил желтый слепящий свет. Гаро зажмурилась, но сияние быстро угасло. Ее кулак на мгновенье превратился в камень и тут же треснул, шелуха осыпалась, а в ладони вспыхнул единожды пийр. Вместилище не цельное! Мне неуютно и обидно. Найди основную часть. Пожалуйста.

Разведчица подняла голову, но вставать не торопилась. Заискивающе и робея, она пролепетала:

— Честь для меня — находиться рядом с вами. Жду указания.

Гаро больше не волновалась. Убийственную силу, впитанную пийром, она ощущала как неотъемлемую часть себя.

— Умри, — яростно процедила Гаро, и Йосель, дважды кашлянув, сглотнула застрявший в горле страх, и невидимым ударом была отброшена к стене. — Вот мое указание.

Это было то самое утро — последнее из теплых, — что любила Гаро. Ди-Дор ненавязчиво ласкал обнаженные лодыжки сидящей на песке ныряльщице. Нори нежно согревал подставленную щеку.

На ней была белая рубашка с закатанными рукавами, длиннополая, как ей нравилось, перехваченная широким кожаным поясом под грудь — шнурок расслаблен, чтобы легче дышалось. Ворот рубахи также подвернут, образовывая глубокое декольте, на шее ожерелье из обработанных капель хлазы и акульих зубов — не богатое украшение, не такое, как носят столичные красотки, но ценное, потому что подарено близким человеком.

Темно-красная юбка из атласа с шерстяным шлейфом до пят — скоро холода, и кто знает, куда заведет дорога. Остальная одежда была сложена в пузатую сумку, лежащую позади.

Очнувшись от неги, Гаро нащупала пийр, подшитый во внутреннем кармане и, успокоившись, прикрыла глаза.

Вдруг сердце екнуло.

Простилась ли она с матушкой? Как вернулась из пещер? Где Моля?

Она ничего не помнила, но внутренняя уверенность, что все обошлось, убаюкала возникшую тревогу. Эта та плата, о которой говорил… Но кто с ней говорил? Камень? Это смешно. Должно быть другое объяснение. Точно должно быть!

Она не ждала, что так скоро придется платить. Хорошо, что это день прощания. Она как-нибудь переживет. Даже и к лучшему. Нет осадка, который бывает, когда сомневаешься, правильно ли поступаешь. Сумка собрана…

— Я же говорил, что быстро вернусь!

Гаро аж подпрыгнула от неожиданности.

— Напугал?

К ней подошел молодой парень с растрепанной шевелюрой, высокий, телосложения простого, не красавчик, но и взгляд притягивал, хотелось рассмотреть получше. Шрам у правого глаза, задевающий и уродующий веко, — Гаро нисколько не заботило то, что она уставилась на этот изъян.

Котомка на ремешке, переброшенная через плечо. Одет простовато, да и тряпье на нем, видать, не стирано давно.

Присел рядом.

— У тебя красивая родинка на голове, — произнес незнакомец грустно и не глядя на саму Гаро.

— Знаю, — отмахнулась та. — Мне Моля все уши про нее прожужжал… Слушай, наверно, мы уже познакомились… Я немного потерялась во времени. Напомни, как тебя зовут?

Ныряльщица чувствовала себя неуклюже, а неловкость — то чувство, которое Гаро ненавидела испытывать пуще других редко проявляющихся чувств.

Незнакомец достал из котомки какой-то лоскут, расправил его поля и посмотрел наконец-то на мастерицу.

— Прости, — сказал он, не отводя взгляда.

— За что? — Гаро нервно хихикнула.

Парень резко набросил ей на голову тряпку, навалился телом, вдавив руки коленями в песок и просто ждал, когда толчки сопротивления затихнут, а одурманенное тело, изогнувшись в последний раз, провалится в насильственный сон.

Церемониальный зал, в котором проходили все аудиенции Владетеля Тэи из рода Гирей, был пристроен позже основного родового замка и отличался излишней вычурностью и помпезностью. Чего стоили только колонны с вырезанными в белом мраморе статуями Владетелей. Туловища были вытянуты, как на дыбе, а лица выражали крайнюю степень умопомешательства, которая по задумке автора звалась «восхищением потомками». Колонны подпирали купол в виде полусферы с рифленым потолком, и Шану каждый раз казалось, что он находится внутри огромной раковины.

Солнечный свет проникал через узкие окна и блистал в инкрустированных повсюду драгоценных камнях.

Как и положено наследнику, Шан стоял по правую руку от отца, восседающего на троне из костей гигантского пустынника, вымершего сотню гвальд назад. Если верить историям Первого учителя — а сомневаться в них не приходилось — престолов было три — по счету правящих династий. Костяной — четвертый, а род Гирей — самый продолжительный.

Первый был деревянным и давно уж истлел, никто не знает, как он выглядел. Второй, сложенный из скелетов всех представителей смещенной династии, редко служил жестоким хозяевам в качестве реального седалища — скорее как символ устрашения, потому что был хрупок и несуразен, и теперь покоился разобранным в сундуках в сокровищнице Владетеля.

Третий был выдолблен из цельного куска редкого хлазалита, найденного в недрах Макарири и отнесенного учеными-эклиотиками к концу второй эпохи. Тогда, вслед за Йур Хаулом, красным каргом, знаменующим завершение эры, длившейся двести восемнадцать гвальд, случился Катаклизм. С неба падали горы — так Отэранги гневался на людей за то, что они пытались вызволить Шенкарока из заточения. Третий трон был похож на яйцо с приплюснутым дном, внутренняя полая часть которого искусно украшена коралловыми вставками.

Шан видел его в сокровищнице. Цефлим, его маленькая озорная сестренка, любила там играть, пока Кайранджахау, Главный ученый, не объявил ту часть подземелья закрытой для посещения даже для отпрысков Владетеля. Якобы по причине того, что там же приютили отработанные после опытов карги шутеры, а те могли быть опасны. Шан, помнится, только брезгливо поморщился, услышав глупый запрет: «сокровищница» и без того походила больше на склад ненужного барахла. Он-то знал, что настоящие ценности хранятся в «тайниках».

Тот престол, на котором восседал Адан, пятнадцатый Владетель из рода Гирей, был сделан из костей грудной клетки последнего гигантского зверя, истребленного славным предком, основавшим династию. За героический подвиг — чудовища донимали жителей долгие десятки гвальд — ему отдали в жены младшую дочь Владетеля, красавицу Полею, а герой убил тестя и, при поддержке армии, совершил переворот. Чтобы ничто не напоминало о прошлом, он нарек жену Эввой, и с тех пор все владетели из рода Гирей при восшествии на костяной трон именовались Адан и Эвва.

Ребра были обрезаны так, чтобы внутри легко и удобно чувствовал себя правитель Тэи. Сидел он на верхней части черепа пустынника, распиленного пополам по глазницам, а на самом верху, на высоте в два человеческих роста, торчали растопыренные хвостовые позвонки, — они-то и завершали образ внушительного и внушающего страх трона повелителя живых, Владетеля Тэи.

Сам трон находился на полукруглой площадке, к которой вели ряды изящных белых ступеней, напоминавших наследнику волны на отмели.

Шан с уважением смотрел на отца, седого уже, жилистого, но еще не старика, с живым и цепким взглядом. Одет он был по-простому: белый, отутюженный китель с вышивкой золотом лишь на высоком воротнике, белые же брюки и махровые тапочки с вензелями и гербом рода Гирей — скрещенные золотые пики защищают Йур Хаул, выглядящий как темно-красное сердце. В сапогах или любой другой, не «дышащей» обуви ноги правителя сильно потели и начинали гнить, поэтому и личный лекарь, и Главный ученый советовали носить тапочки и хотя бы раз в день гулять по свежей пашне босиком. Редкое совпадение мнений. Обычно они спорили. Но недолго. Лекарь быстро отступал.

На ежедневном принятии докладов присутствовали все советники, включая, конечно же, Главного, являющегося по совместительству главой эклиотиков и носящего титул Изувер — Рауккар, или Раук, как звал его отец. Мерзкий тип, каковыми Шан считал всех представителей этой религиозной шайки бездельников и садистов, но место свое знал.

Нельзя сказать, что это было личное мнение наследника. Учителя сформировали его взгляды на общество и отдельных влиятельных представителей, тщательно подбирая примеры и слова, но ни в коем случае не навязывая суждений. Шану всегда казалось, что он сам приходит к тому или иному выводу.

Вот и о Главном ученом эклиотике с титулом Кайранджахау у него сложилось весьма скверное представление. Никто не знал его имени. Он был нелюдим, холоден и часто скрипел гнилыми зубами. Он чем-то натирал свою кожу, от чего выглядел бледным, зловещим и абсолютно неприятным типом.

Чаще всего Шан заставал его за дискуссией с Рауком. Первый учитель объяснял наследнику, что они расходились в принципиальных взглядах на значимость двух верховных божеств: бога неба Отэранги и бога земли Шенкарока. Изувер стоял на общепринятой эклиотиками догме, что Шенкарок страдает за наши грехи, а мы неустанно должны пытаться его спасти, отыскивая сосуд, способный вместить воплощение бога на земле. Кайранджахау, еще во времена когда был вторым помощником и отвечал за изучение взаимодействия людей и каргов (а по сути руководил пытками), обращал внимание главы на тщетность данных попыток. Он призывал отказаться от пустой затеи с эклиотикой и сосредоточить ресурсы на изучении каргов, ведь камни, как он уверял, являлись подарками Отэранги, его способом помочь правоверным в борьбе с нечистью и невежеством.

Но когда пылкий ученый стал Кайранджахау, его нрав поутих или же, как подсказывал Первый учитель, разумно отступил в подполье.

Шан этой перемены не понимал до сих пор: власть получил, а амбиции оставил в стороне? И сейчас, слушая вполуха доклад Кайрана о новых открытиях его подопечных, он размышлял: «А что же задумал этот старый хрыч?» и ловил себя на мысли, что ему это безразлично.

Владетель винил учителей в отсутствии у наследника интереса к управлению, но Шан ничего не мог с собой поделать: его привлекало что угодно — от припрятанного в тайниках замка до исследований Диких земель, — но никак не дела семейные. В его возрасте наследники занимали видные посты при дворе, а ему хотелось отправиться с отрядом военного советника Джелисткона в поход за Макарири, увидеть новые земли, познакомиться с необузданной прытью дикарей, возможно даже открыть новый вид смертоносного пустынника…

— … И в ближайшее время мы сможем произвести достаточное количество пуршей для освещения замка и домов знати Гавани, — закончил выступление Главный ученый. Он был одет в ритуальную черную рясу, чем подчеркивал расхождение во взглядах с Изувером и цепными эклиотиками, носящими коричневые одежды.

— Пуршей? — переспросил Адан. — Вы так их назвали?

— Да, Владетель. Свечение возникло при опылении пуру, низшего карга, растертым в мелкую крошку шутерой, а оранжевый карг, как известно, относится к высшим, воздействующим на разум. Видно, и на своих собратьев они также могут воздействовать, изменяя их свойства. Название показалось нам простым… Но если вы предпочтете дать другое, то мы сочтем за честь принять ваши правки.

— Пусть будет пурш… Хотя лучше подошло бы название в соответствии значению камня. Подумайте об этом. И Кайран… Было бы неплохо ваши осветительные штуки разместить и по всем улицам столицы.

— Владетель, — Кайранджахау смиренно опустил взгляд, но подбородок его натянулся к поджатой губе, — пока это невозможно. Шутера достаточно редкий карг. Охотники предпочитают мелины, а оранжевые обходят стороной. Их мало в нашем распоряжении.

— Ладно, — Адан устало вздохнул, вытер со лба пот и отпил воды из кубка. — Но не забывайте, что и для народа нужно что-то делать.

Главный ученый поклонился и отступил на шаг, спустившись с первой ступени в самом низу в один ряд к ожидающим своей очереди советникам.

— Расскажите о староземельцах, — попросил Владетель.

Шан с трудом подавил зарождающееся желание зевнуть.

На ступень шагнул Главный советник. Он начинал совещание, он же отвечал на вопросы, не обращенные к кому-то конкретному. Лысый череп Изувера обрамляло наколотое изображение венца из всевидящих глаз Кару, змееподобного кайхоку Шенкарока, докладывающему заточенному в тюрьме господину обо всем, что творится на земле.

— В Старых землях неспокойно, Владетель. Царят безнравственные порядки: матери продают своих детей, всякий сношается с кем попало, Странствующих убивают, а в хеллизию добропорядочные жители, коих осталось там совсем немного, боятся нос на улицу казать. И хотя провинция номинально считается вашими землями, они не признают ни власти Владетеля, ни богов, ни законов. Мое предложение по введению в Старые земли военных отрядов… — Изувер, заметив недовольно нахмуренные брови повелителя, поспешил добавить: — Исключительно в воспитательных целях, Владетель… Мое предложение, смею напомнить, поддержано советниками единогласно. Все мы радеем о будущем Тэи.

— Ладно-ладно! — Владетель повысил голос. — Я это уже слышал и не раз. Пока я не готов вводить карательные отряды против староземельцев. — Адан прокашлялся, отпил воды и продолжил: — Послушаем Военного советника. Давно вернулся Забиан Ревущий? Что привез? Неужели дикари покладистей староземельцев?

— При всем уважении, Владетель! — Джелисткон сменил Изувера на нижней ступеньке. Его голос громыхал, советник чеканил каждое слово в отличие от вкрадчиво докладывающих эклиотиков: — У них есть все шансы потягаться с дикарями в жестокости и распутстве. Командир разведотряда Забиан Ревущий вернулся вчера и доложил мне о растущих волнениях в Диких землях.

— Они-то чем недовольны? — воскликнул Владетель. — Мы же только обмениваем у них соль на драгоценные камни!

— Мы захватили пленника, Владетель, — дикаря. Возможно он объяснит участившиеся нападения на воинов.

Шан был заинтригован данным известием: увидеть настоящего дикаря — такое не каждый день случается, а уж в его-то скучной жизни и подавно.

— Ну так ведите! — Наверное, папа догадывался, что наследнику представление придется по нраву.

— Но Владетель… — начал было возражать Военный советник.

— Ведите!

Адан положил руку на плечо сыну. Шан улыбнулся в ответ.

Мамы не стало полгвальда назад. Увяла за пару дней от неизлечимой болезни. Отец был безутешен, и только Шан с Флейей вытянули его из пучины скорби. Дети стали для него опорой, смыслом существования, о чем он не раз признавался сыну. И сейчас, глядя на отца, Шан испытывал противоречивые эмоции: он боялся не оправдать ожиданий Владетеля.

Трое стражников, удерживая пленника на вытянутых копьях, ввели его в зал. Дикарь был связан по рукам. Волосы торчали беспорядочной паклей. Из одежды — шкуры и мех, связанные друг с другом прочными нитями. Ростом не выделялся, но грудь была широка и тяжело вздымалась, когда он испуганно задрал голову, рассматривая величественные колонны.

Следом вошел лысый эклиотик в черном одеянии и низко поклонился.

— Он будет переводить, — пояснил Кайранджахау, остановив взмахом руки стражников: дальше нельзя.

Дикарь все крутил головой, бормотал что-то себе под нос и морщился.

Шан неосознанно спустился на пару ступенек, чтобы получше рассмотреть чужака, захваченного за хребтом Макарири. Все, что касалось жизни в Диких землях, держалось в строжайшей тайне, начиная от единственного прохода, ведущего через хребет на ту сторону, и заканчивая описанием жизни дикарей. Доступ к этим секретам он может получить, лишь взойдя на престол.

— Хорошо. — Владетель с интересом разглядывал мужчину в шкурах. — Пусть ответит, почему они стали нападать на наши караваны?

Монах в черном встал к пленнику сбоку и задал вопрос. Шан не расслышал ни звука и хотел было спуститься еще, но отец поймал его за рукав и потянул на место.

Дикарь гаркнул, взвизгнул, неистово затараторил. Его короткая бурная речь часто срывалась в выкрики, подхвачиваемые эхом. Стражники нервничали.

Он вдруг яростно скривился и плюнул, как мог дальше, в сторону Владетеля, но не достал даже до советников, хотя те и всполошились не на шутку. Шан тоже вздрогнул от такого поступка.

Пленника тут же прижали копьями под ребра, он вытянулся в струнку.

Джелисткон подскочил, обнажив клинок.

— Не здесь! — скомандовал Владетель.

Военный советник поклонился и приказал дикаря увести.

— Его убьют? — с волнением спросил у отца Шан.

— Несомненно. — Последовал краткий ответ, а в глазах читался урок: «Подобное этому поведение нельзя оставлять без жесткого наказания. Иначе завтра каждый будет плевать во Владетеля».

Шан все прекрасно понимал, но сердце сжималось от такой необходимой несправедливости.

Из бокового выхода выбежали слуги, быстро протерли мраморные полы там, где стоял дикарь и куда он плюнул, и удалились.

— Так что же он сказал? — угрюмо поинтересовался Владетель.

Монах-переводчик встрепенулся, подбежал к Главному ученому и прошептал на ухо слова.

Кайранджахау, кивнув и отпустив подчиненного, обратился к Владетелю:

— Он сказал, что власть в Диких землях сменилась и прежние договоры расторгнуты.

— Это все?

— Да, Владетель, — Кайран поклонился и отступил.

Адан сильно потел. Он стал красным и часто пил. Шан с беспокойством поглядывал на отца, но тот пока и виду не показывал, что ему плохо или что он не в силах продолжать совещание.

— Что там еще?

— Также привезли пятнадцать повозок с солью, — после короткой паузы доложил Военный советник.

— Ого! — Повелитель заметно повеселел. — Наконец-то! Богатый улов! Передайте Забиану мою похвалу и наградите подобающе. У меня по этому поводу давно созрел указ! Распределить добытую соль по всем заведениям столицы. Отправить одну… нет, по одной повозке в Ноксоло и Ребульеру…

Владетель задумался, а советники обеспокоенно зашушукались.

— Сын, — обратился Адан к наследнику серьезно, — а как ты распорядился бы этой добычей?

Шан ожидал подобного хода: отец последнее время все чаще привлекал его к решению маловажных вопросов и, бывало, просил высказать мнение по поводу принятых Владетелем указов. Шан вдохнул поглубже и заявил важным тоном:

— Я согласен: соль — прекрасное приобретение… Она улучшает нашу пищу… И почему бы простым жителям тоже не дать возможность попробовать соленые блюда?

На нижнюю ступеньку поторопился встать Главный советник:

— Владетель, позвольте объяснить наследнику, почему это невозможно? По крайней мере сейчас. — После одобрительного кивка он слегка повернул голову к Шану и пересекся с ним холодным взглядом, от которого у того пробежали мурашки. Рауккар поучал Шана твердым, назидательным голосом: — Соль вредна при увеличении дозы, а простолюдины не знают меры. Они жрут, пока есть что пожрать. Они пьют, пока не упадут под стол. Дать им соль сейчас — все равно что подтолкнуть на верную гибель. Во всем должна быть мера. И в щедрости тоже.

Шану не понравилась речь Изувера: он осознал себя расходной фигурой в игре, к которой не лежала душа. Наследник поежился и отвернулся, не сказав в ответ ни слова. А еще ему стало стыдно перед отцом: наверняка не о таком сыне мечтал Владетель.

Шан вдруг почувствовал руку отца на своем плече, но поворачиваться не торопился. Хватка становилась все крепче. Он прикусил губу, постарался напялить сосредоточенную, волевую маску и все же обернулся.

Отец сидел на престоле бледный. Глаза закатились, а изо рта начинала течь струйка розовой пены. Владетель сильно вздрогнул два раза.

— Папа! — Шан вскочил с бешено колотящимся сердцем.

Снизу к ним уже бежали советники. Из бокового выхода мчалась стража и слуги.

— Лекаря! — закричал Джелисткон. — Быстро!

— Несите в покои, — уверенно распорядился Кайранджахау, проверив у повелителя пульс. — Пока еще не поздно.

Замок Владетеля Гирей был огромен и неуклюж. Сотни маленьких комнатушек, бесконечные узкие коридоры — складывалось впечатление, что его строили, чтобы стеснить свободу и волю подданных. Просторными были лишь покои хозяина да коридоры, ведущие во внутренний дворик, обеденный и церемониальный залы.

К тому времени, когда из комнаты Владетеля вышли лекарь и Кайранджахау, в коридоре столпилось порядочно знати и ближайших советников. Хорошо, что они сторонились наследника, но и без того в нос бил кислый запах пота. Всеобщий шепот походил на гул роя пчел, который смолк, как только открылась дверь.

— Владетель поправляется, — объявил Главный ученый. — Легкое недомогание. Ему нужен покой. Никому не входить.

— А мне можно? — робко спросил Шан.

— Да, конечно. — Кайран отступил в сторону, освобождая путь. — Наследнику мы не вправе запрещать.

Шан вошел и прикрыл за собой дверь.

Папа лежал на высокой кровати, среди подушек. На этажерке скопилось множество склянок и бутылочек с разноцветными жидкостями. Пахло сушеной травой. Пучки фиолетовых колючек висели прямо над головой Владетеля.

В комнате было просторно и пусто. Папа велел вынести всю мебель после смерти жены, кровать заменили. В окно пробивался тусклый солнечный свет.

— Иди ко мне, — позвал отец слабым голосом. — А где твоя сестра?

Наследник пожал плечами:

— Не знаю.

— Снова где-то озорничает. — Говорил он медленно, через силу. — Ты следи за ней.

Шан подошел ближе. Папа выглядел неважно: щеки впали, глаза обесцветились, но бледность… Бледность ушла, уступив место серости. Кожа приобрела металлический оттенок.

Шан сел на край и взял отца за руку.

— Как я устал жить в мире лжи… — Папа вымученно улыбнулся. — Ну вот: заговорил как она…

Шан отогнал от себя мысли о прощании отца, ведь Кайран пообещал, что Владетель поправится.

— У нас нет другого мира, — грустно прошептал наследник.

— Есть! — Глаза отца вдруг вспыхнули жизнью. — Другой мир — твоя семья!

Шан сконфузился. Он не понимал, с чему отец завел этот разговор именно сейчас.

— Но ты же не сможешь изолировать семью от внешнего мира, — возразил сын.

— Но попытаться то можно.

Владетель смотрел на сына влажными глазами.

— Как? — Шан был почти уверен, что папа бредит. — Отказаться от власти, денег и суеты городских улиц?

— Сбежать подальше, — продолжил отец, — в глушь, где кроме пары серебряных да крыши над головой у тебя не будет ничего. Обрести друзей, которым от тебя ничего не надо… Кроме дружбы.

— Папа! — воскликнул Шан, вскочив с кровати. Внутри клокотало и бурлило от негодования и обиды. — Ты ведь не умираешь?! Ты не можешь меня сейчас оставить! Я не готов!

— К этому нельзя быть готовым… Ты сядь, сядь… Все будет хорошо. Не забывай уроков своих учителей, не пренебрегай голосом своего сердца и подсказками ума, и тогда неприятелю тебя не сбить с пути.

Ты знал, что в Старых землях живут люди, которые верят, что родные никогда не умирают? После того, как близкий человек перестает дышать, а его тело растаскивают на куски звери, он остается рядом — невидимым спутником. Эти люди живут так, будто предки всегда рядом. Они не горюют.

— Не проси меня об этом! — Шан выдернул руку. Его сердце разрывалось между желанием прижаться к отцу и порывом сбежать от того, чего он не хотел принимать. — Я… Я даже не знаю, о чем ты меня просишь!

Горькие слезы хлынули из глаз. Наследник резко вытер их и бросился к двери.

— Найди Флейю! — услышал он вслед.

Долго ее искать не пришлось. Шан наткнулся на сестру в коридоре. Она стояла одна, если не считать стражников, и беспокойно хлопала своими огромными черными глазищами, словно поглощая ими брата. Копна светлых волос была заплетена в две косы, щеки в саже, колготки на коленях истерты, платье порвано сбоку — таково ее обычное состояние. С рождения Цефлим отличалась крайне неусидчивым характером, и с возрастом энергия в ней лишь приумножалась.

— Ты где была?!

— Иди за мной, — процедила Флейя сквозь зубы и скосила взгляд.

Хотя она и была на два гвальда младше Шана, всегда позволяла себе по отношению к брату заносчивые колкости. Не дожидаясь, когда он очнется, Цефлим схватила брата за рукав и потащила по коридору. Свернув в первый же темный проход, подтолкнула не успевшего опомниться наследника и выдала:

— Папу хотят отравить. И я могу это доказать. Тсс! — Флейя замахнулась кулачком, будто собиралась врезать начавшему было возражать Шану. — Выскажешься потом. А пока только слушай. — Глаза сверкали в полумраке, а голос возбужденно дрожал: — Буду говорить кратко, а ты уж постарайся схватывать на лету. Договорились?

Шана напугало заявление и прыткость сестры, но он не верил, что она могла так пошутить и поэтому кивнул.

— Архитектор этого замка, — Цефлим похлопала по каменной стене, — был любовничком первой Эввы. Рядом с системой воздуховода проложили тайные лазы, чтобы он мог беспрепятственно проникать… сам знаешь куда…

— Ты сбрендила?

— Заткнись и слушай! Строителей закопали живьем, никто не знает про эти секретные ходы.

— А ты откуда знаешь?

— Мама рассказала.

— А она откуда?..

— Она их не использовала, если ты об этом…

— Да я не…

— Знаю! Ты не! Но пора просыпаться, братик! — Флейя пощелкала пальцами у лица Шана, отчего он почувствовал себя униженным. — Сейчас ты пойдешь за мной и узнаешь, чем живет этот замок, каждую его гнилую и острую тайну, и если ты не упадешь в обморок и правильно расставишь приоритеты, то мы сможем спасти папу. Все ясно?

Шан должен был ответить ей подобающе, чтобы сохранить достоинство старшего брата.

— Хватит пищать. Дорогу лучше показывай.

Цефлим и неприятности — подруги давние. Ее назвали в честь редкого, красивого цветка, растущего на болотах, да вот только забыли, что цветок отличался от тех, что радуют глаз и растапливают сердца неприступных красавиц — растение было хищным и ловило любую живность, пролетающую рядом, не гнушаясь даже лягушками и воробьями.

Еще в детстве она отличалась взбалмошностью и своенравием, доставляя нянькам массу хлопот: часто пропадала, никогда не дослушивала выговоры отца до конца, в конюшнях заплетала лошадям хвосты — да, ее ни разу не поймали за руку, но конюхи подозревали только бездельницу Флейю, — прогуливала занятия… Список пополнялся каждый день. И вряд ли даже всевидящему Кару было по силам за ней уследить.

Но нужно отдать должное природной сообразительности, доставшейся ей от матери: учителя жаловались лишь на пропуски, но никак не на успеваемость по предметам. Полностью игнорировала она лишь «Этикет» и «Сокрытие мыслей», предпочитая бесцельное гуляние в дворцовом парке бестолковым, как она считала, урокам.

Шан никогда не был близок с сестрой: где она пропадала и чем занималась, его не особо интересовало. Единственный раз, когда он накричал на Флейю, и из-за чего потом ужасно себя чувствовал, был после смерти матери: сестра исчезла на весь день и ночь и объявилась лишь на следующее утро. Все сбились с ног, личная охрана Владетеля была приведена в боевую готовность и прочесывала улицы. Всерьез подумывали о похищении.

Отец метался, как зверь, попавший в капкан, не зная, горевать ли ему о потере любимой жены или искать дочь. Когда Флейя пришла, Шан был уверен, что отец накажет негодяйку, но он бросился ей навстречу, разрыдался и долго-долго не выпускал из объятий. Зато сорвался Шан.

И как же он себя корил за этот поступок… Но почему ей можно спрятаться и пережить боль наедине с собой, а он должен терпеть утрату на глазах у всех? Флейя всегда вела себя как особенная девочка, которой любой проступок сходил с рук.

Вот и сейчас она самоуверенно вышагивала по замку, изредка оглядываясь на брата: не потерялся ли тот.

Они спустились на кухню: длинные столы, заваленные посудой, кухарки мыли тарелки после завтрака, звеня ложками, и щебетали, словно пташки. В огромной кастрюле варился суп. Помощница поварихи добавила туда какой-то зелени и отошла, чтобы подкинуть дров в печь. Раздался деловитый стук — отбивали бекон. Все прочие ароматы перебивал запах свежей рыбы.

Не обращая на себя никакого внимания, ребята пересекли кухню и, выйдя в коридор, сразу свернули к нужнику. Флейя без церемоний зашла в тесную комнатушку с круглой дырой в полу, прикрытой деревянной крышкой с ручкой. Шан, поколебавшись, последовал за ней, затворив дверь.

— Тут, — сказала Цефлим и нажала секретный камень в стене.

Часть кладки подалась внутрь. До последнего Шан отказывался верить в сумасбродную историю сестры о тайных ходах, но теперь, когда кусок стены провалился, открывая лаз в темное нутро замка, у него похолодела спина, и мурашки прошлись до затылка.

Они влезли в холодный тоннель, в котором гулял сквозняк. Встав на четвереньки, спиной они упирались в каменную кладку сверху. Шан ободрал голень и потирал саднящее место, пока сестра закрывала вход.

— Теперь следуй за мной и старайся не шуметь, — предупредила Цефлим и полезла куда-то вбок, а потом наверх, в тоннель следующего уровня.

Тайная сеть лазов соседствовала с системой воздуховода по всему замку и соединялась с ней через небольшие окошки в тех местах, где в стене комнат, под потолком наличествовало отверстие — очень удобно подслушивать, а иногда и подглядывать за гостями и обитателями пристанища Владетеля. А уж их-то было превеликое множество. Помимо огромного штата слуг, военного гарнизона, Верховного удела эклиотиков и резиденции Изувера, на территории располагались — зачастую в виде пристроек к основному зданию — хоромы многочисленных родственников — так безопаснее, да и развлечений в столице поболее, чем в той же Ребульере, где у знати были построены имения.

Туда, на чарующий своей красотой берег, между мысами Кабаний и Вишневый, богачи любили наведываться в Тишину. Ребульера — прекрасный город для отдыха и удовольствий. Его охраняли два гарнизона под предводительством командиров с мелиновым оружием, но даже они не защитили бы именитых жителей от нашествия каргхаров в самый разгар Охоты или попрошаек в сезон Глупости. Поэтому люди при деньгах предпочитали жить в Гавани Гирей, а имеющие родственные связи с правящей династией селились прямо в замке и в гостиничных домах при дворе. Шушукаясь и перемывая косточки прочим обывателям, они и не подозревали, что их сплетни подслушивает дочь Владетеля.

— Вот тут, — Флейя показала в окошко, — конюх жарит повариху. Обычно это происходит после того, как она накормит его рыбкой. Он так и говорит: «Ты, моя дорогуша, рыбу жаришь, а я — тебя».

— Да ты хоть знаешь… — начал было Шан, усмехнувшись, но сестра прервала, одарив его взглядом, способным разбить любую завышенную самооценку:

— Если ты хочешь спросить меня о том, знаю ли я что такое «жарить», «пялить» и прочие похотливые словечки, которые вы, бесхребетное мужичье, приписываете тому, что я видела сотню раз, подумай прежде.

Шан сглотнул и заткнулся: Цефлим его пугала.

Сестра продолжила ползти, по ходу заглядывая в окошки и, если в просматриваемых комнатах никого не было, рассказывала о постояльцах:

— А тут горничная однажды сломала палец на ноге помощнику казначея. Все за тем же делом.

По винтовому узкому проходу они поднялись на уровень выше. Флейя призвала к тишине, приложив указательный палец к губам, и Шан старался ползти как мог тише. Казалось, что проход уменьшался и по высоте и по ширине. Ему приходилось сжимать плечи, а в некоторых местах протискиваться с острым страхом застрять. От пыли хотелось чихать, но он сдерживался, боясь показаться еще более глупым.

Долгое время они ползли без остановки. Шан уже привык к темноте и издалека различал приближение окошек: из-за сквозняка и блеклого света, проникающего украдкой в тоннель.

Флейя замедлилась, а наследник услышал приглушенные голоса за стеной. Сначала это было просто бубнение, словно потусторонние звуки внешнего мира пытались пробиться в их крохотный, тесный мирок, но потом Шан узнал голос и стал разбирать слова.

Изувер кого-то отчитывал.

— Главный советник, — подсказала сестра, по-видимому принимая брата уж совсем за кретина.

Шан недовольно пихнул ее в пятку: мол, продвинься вперед.

— … распоясался в Диких землях! — Рауккар гневался.

— Эти дикари только и знают, что собачаться между собой. — Это был голос Военного советника. — Они нам не угроза.

— Это Владетель так думает, — одернул Изувер и вкрадчиво продолжил: — Пленный поведал совершенно о противоположном. Переводчику было велено говорить так, как нужно. Дикари сплачиваются. Им надоели твои выходки! Я молчу о соли, что идет мимо казны — у тебя большая семья и ты верный воин. Но к чему это бестолковое насилие и убийства?

— Мои солдаты долго в походах, — Джелисткон не оправдывался, хоть так могло показаться, но голос его был грубым и твердым. — А местные девки ох как хороши. Сам же падок до красивых сучек… Лучше…

— Как бы они не проследили за тобой и не узнали о проходе через ущелье.

— А я говорю: лучше следи за тем, что у тебя под носом творится, а в мои дела не лезь!

Раздались шаги и звук захлопывающейся двери.

Сердце Шана беспокойно забилось. Значит солдаты в Диких землях творят бесчинства, а Владетелю доносят, что дикари не представляют опасности и покладисты? Нужно рассказать отцу. Наследник вспотел, несмотря на прохладу, царящую в потайных лазах. Может ли он обвинить военного советника лишь на основании подслушанного разговора? Поверит ли папа? Как же это сложно… И совершенно неприятно Шану.

Они осторожно поползли дальше.

У очередного подъема Флейя замешкалась.

— Что? — Шан подтолкнул ее.

— Думаю, где сейчас может быть Кайран.

— А почему ты думаешь, что папу хотят отравить?

— Пена изо рта, дергался и бледный?

— Да, — с подозрением подтвердил Шан.

— Я подобные симптомы видела у подопытных внизу. Туда и поползем.

— Почему ты раньше ничего мне не рассказала? — Шан задал вопрос, давно его мучивший, язвительно и с нескрываемым тоном обвинения. — Или отцу.

Цефлим сузила глаза — «А вы бы мне поверили?», — по-видимому, желая много чего высказать брату, но совладала с собой:

— Потому что именно сегодня, именно сейчас заговор на пике свершения, и тайны сочатся вслух из всех щелей… Думаешь, так легко выследить и поймать Кайрана или Раукка? Они очень хитрые и осторожные. Но не сегодня…

И она направилась по винтовому спуску на подвальный этаж, где располагались продуктовые склады, винные погреба и темницы эклиотиков. Шан последовал за сестрой. Он думал о том, как много Флейя проводила времени в этих тоннелях и как много могла услышать. Наверно в замке найдется не меньше десятка человек, которые будут отчаянно желать ее смерти, узнай они про похождения капризной дочери Владетеля. Надо бы за ней присматривать получше. И как образумить нерадивую младшую сестру и уберечь от недальновидных поступков?

Чем ниже они спускались, тем становилось холоднее и тревожнее. Стены, пропитанные за десятки гвальд подноготной интриг и заговоров, давили не хуже авторитета Главного советника.

Хотя Шану показалось, что Джелисткон вел себя слишком пренебрежительно с Изувером и намекал на то, что тот не замечает творящегося «под носом». Чтобы Раук чего-то не замечал? Легче поверить в непрозорливость советника военного, чем в неосведомленность Главного.

Потом тоннели стали шире и, когда наследник наткнулся на замершую сестру, то сумел даже подползти рядом. Окошка не было видно.

— Это самое опасное место, — одними губами проговорила Флейя. — Есть только узкая щель. Канал воздуховода там совсем небольшой — пролезет разве что рука. Придется прижать ухо к стене и вслушиваться.

Шан кивнул и прильнул к холодному, шершавому камню.

Через какое-то время у него заурчало в животе, но наследник терпеливо ждал. Начало казаться, что камень сам шепчет, словно плетет узор волшебной картины, шепчет о делах давно минувших, о том, сколько душ загублено в этих стенах. Шепот стал принимать более четкие очертания.

Вдруг раздался стук.

— Входите! — Это был голос Кайрана — ни с чьим другим не спутать: змеиное, хитрое шипение единственного, кому известен проход через поле, усеянное скрытыми ловушками и капканами.

— О, Великий Кайранджахау, — Шан впервые слышал этот заискивающий голос. — Я прибыл к вам из Удела в Ноксоло с миссией, которую подсказала мне моя убежденность в…

— Ближе к делу!

— Да-да, конечно… Наш старейшина… Он… как бы это сказать…

— Что с ним?

— Он хочет поддержать Изувера в грядущем перевороте. И даже собирается преподнести ему дар в подтверждение верности… Прозрачный камень, зовущийся пийром… Простите, Кайран…

— За что?

— М?

— За что просишь прощения? За то что предал своего старейшину?

— Я? Но…

— Об этом камне ты говоришь?

— О! Но как? Откуда он у вас? — Неподдельный страх и благоговение читались в каждом звуке. — И перстень Когана?

— Да, я назвал его «Глазом правосудия» и буду носить. Что касается тебя… Разве не говорил вам старейшина держать язык за зубами о заговоре?

Шан вздрогнул всем телом — даже через стену и перегородку секретного тоннеля передался ему ужас посланника из Ноксоло.

— Старейшина верен мне, — продолжил Кайранджахау, — а история с Изувером придумана для проверки на вшивость.

— Но…

— Встань! И выметайся!

После затихших всхлипов и закрытой двери Главный ученый обратился к невидимому собеседнику, возможно, одному из помощников:

— Такие подданные нам не годятся.

— Я разберусь. Что будем делать с Раукком?

Многих слов Шан, как ни старался, расслышать не мог. Эклиотики осторожничали даже в личных покоях.

— Попытаюсь сместить на… собрании. Измена… личное обогащение, покрытие… Джелисткона… Если этого будет недостаточно, надавлю через Мейлу… питает слабость к любовнице… вызови ко мне… вайши и… С живого или мертвого, но я сниму скальп с венцом Кару…

Шан чуть не кашлянул. Он закрыл себе рот рукой, чувствуя, как кровь отливает от лица.

— С Владетелем… а как же наследник и эта маленькая?..

— Наследник — удобный… Он нам нужен, — скрежетал Кайранджахау. — А вот девчонка… любопытна, ее… и свалить на верных Изуверу.

Флейя дернулась. Шан посмотрел в глаза сестре и встретился с безграничным ужасом и страхом. Он задержал дыхание и медленно покачал головой из стороны в сторону, призывая к спокойствию. Шан боялся, что и в его глазах сестренка прочитает такой же страх.

— Пойду навещу… преподнесу ему подарок, он любит подобные безделушки…

Дети Владетеля Гирей смотрели друг на друга и ощущали необычайное единение. Шан-то уж точно. Он впервые проникся заботой о маленькой Флейе, и робость из-за боязни быть обнаруженным постепенно растаяла.

Это чувство заполняло его, заставляя действовать.

Они вернулись в комнату Шана перед самым приходом Кайрана. Успели. Дрожащая Флейя спряталась в сундуке с пуховыми подушками, сам наследник нырнул, не раздеваясь, в кровать и натянул одеяло под подбородок.

В дверь постучали.

— Кто? — недовольно рявкнул Шан.

— Позвольте? — Кайран заглянул и постарался изобразить виноватую мину на бледном лице, но получилось неловко.

— Я бы поспал…

— Но я лишь с подарком! — Ученый бесшумно вошел. Черная ряса жутко поблескивала и теперь, когда Шан оказался в курсе заговора, ее блеск был особенно зловещ. Кайран достал прозрачный камень со скошенной гранью, будто у того откололи кусок, и протянул наследнику. — Это необычайно редкий экземпляр карга. Он совершенно безопасен.

Шан, вопреки негативному настрою, залюбовался камнем, его ясной глубиной и ровными скосами.

— Откуда он?

— Говорят, из-за океана.

— Но это же невозможно!

— Для каргов нет ничего невозможного.

— Это я так говорил, когда был маленьким. — Сердце Шана сжалось, чуя попытку манипулировать.

— Да, я помню, как ты прибегал ко мне в лабораторию. — Кайран приблизился, положил камень на комод и, сплетя пальцы, повернулся к наследнику. — Теперь передо мной мужчина… Вы хорошо себя чувствуете?

— Да… Как здоровье Владетеля?

— Он идет на поправку. Переутомление…

— С пеной изо рта? — «Молчи, — одернул себя Шан, — молчи, если хочешь жить».

— Что?

— Ничего. — наследник поежился. — Мне и правда как-то не по себе. Я, пожалуй, посплю. Распорядитесь, чтобы обед и ужин мне принесли сюда.

— Конечно, — Кайран отступил, сузив взгляд, будто пытался проникнуть в мысли отпрыска Владетеля. — Как скажете.

— За подарок спасибо, — спохватился Шан. — Вы позже о нем мне расскажите.

— Да-да, история вам понравится.

— Не сомневаюсь.

— Вы случайно не знаете, где ваша сестра? Вас видели сегодня вместе на кухне.

— Она потом куда-то исчезла. Как обычно.

— Да, — вздохнул эклиотик, удаляясь, — как обычно.

Наследник понимал, что беседа пришлась Советнику не по нраву, но поделать ничего не мог: ему хотелось поскорее избавиться от компании Кайрана и успокоить сестренку.

Неугомонные мысли, грузно толкаясь, с тяжестью заполонили голову: «Неужели папу не спасти? Как он мог упустить из виду такой заговор? Кому вообще можно доверять? Знаю…»

Шан вспомнил о Первом учителе.

В Цефлим, как оказалось, прекрасно скрывалась и настоящая мошенница: по поддельному разрешению она не раз покидала стены замка официально и заводила знакомства в городе. Эта бумажка помогла.

Переодевшись, они выехали за пределы имения Владетеля — верхом на лошадях, в сопровождении отряда охраны.

Гавань Гирей раньше называли городом мостов. Грандиозные белые коромысла, взмывающие ввысь и соединяющие один район столицы с другим, по смелой задумке архитекторов были призваны разгрузить улицы от толпы горожан и внести в облик города воздушности и величественности. Так и было. У людей, прибывших в столицу впервые, захватывало дух от горделивого вида сооружений, готовых принять и с легкостью нести божественное предназначение.

Сам город расположился на двух соседних холмах гавани и в долине между ними. Дома строили из камня и белили известняком. Низкие или в несколько этажей, построенные у океана или выдолбленные в скалистой части холмов — все были с плоскими крышами, усыпанными черными бочками, в которых от палящего солнца нагревалась вода для купания. Жители побогаче сооружали бассейны и нежились в них, потягивая Ангимарское рубиновое вино.

Мосты некогда возвышались над всем городом: имея пологие спуск и подъем, широким полотном взмывали вверх, словно желая дотянуться до самого Нари, а в зиму, когда прохладные дожди поливали ухоженные вымощенные улочки чуть ли не каждый день, таяли в густом, промозглом тумане.

Мостов было восемь, и у каждого имелось имя. Но однажды ночью, еще во времена правления династии Синок, предшествующей Гирей, во время непродолжительного и слабого землетрясения, первого на памяти жителей, большая часть моста, который они особенно любили за раскинувшиеся сады и клумбы и прозвали за то Цветущим, рухнула прямо на головы спящих.

Погибло около тысячи. Было решено разобрать мосты во избежание повторения трагедии.

И сейчас о том величии напоминают лишь оставленные самые низкие колонны да первые пролеты, торчащие то тут, то там, а еще уменьшенная копия строения, которое воссоздали внутри огромного фонтана на Центральной площади. Правда, ради эффектного вида выгнули спины белых, пересекающихся в нескольких местах, мостиков гораздо круче, чем это могло бы быть, отчего те походили на изящные шеи лебедей.

Охрана грозными выкриками разгоняла пеструю толпу впереди и, проехав по площади, Шан в очередной раз залюбовался красотой репродукции.

Когда Орч, Первый учитель наследника, закончил службу, то воплотил в жизнь давнюю мечту: открыть цирюльню. Он частенько говаривал: «По состоянию головы можно узнать и состояние души». Вот и копается теперь в замусоленных душах, подравнивая бороды и советуя настой крапивы от перхоти.

Цирюльню он открыл прямо у себя дома, в просторном помещении на первом этаже, оставив второй для спален и гостей. Шан наведывался к другу после того, как тот освобождался от многочисленных клиентов. Наследник доверял свою шевелюру только ему.

Когда они с сестрой поднялись по ступенькам и вошли в салон, оставив у входа в палисадник охрану, Шан остолбенел и вытаращился на Первого учителя.

Лысый, высокий старик Орч в белых одеждах сидел за круглым столом, накрытым расшитой скатертью, свисающей почти до пола. С ним был и Второй, учитель по искусству владения оружием, бывший Военный советник, широкоплечий Мотанг с серебряной проседью в волосах и густой бороде.

Шан впервые видел их вместе. Дело в том, что Орч, мягко говоря, «недолюбливал» Второго учителя, потому что считал ум, а не силу инструментом, способным побеждать противника, чему и учил наследника. Он считал, что уроки, посвященные боевому искусству, нужно сократить до минимума и ориентироваться на закаливание организма, не более, тогда как познания по Риторике, Истории и прочим наукам углубить.

Шан никак не ожидал увидеть их за одним столом, да еще не спорящих, а вполне продуктивно что-то обсуждающих.

Когда наследник с сестрой вошли, учителя прервались, Орч улыбнулся и сказал:

— Вы задержались. Мы ждали вас раньше.

— Ждали? — удивился Шан.

— Садитесь к нам. Флейя — ты тоже присядь.

Мотанг сложил руки на огромном пузе, покоившемся за полами холщовой рубахи, и молча наблюдал за ребятами. Второй учитель был гораздо крупнее Первого: кулачища, как кувалды кузнеца, лицо мясистое, широкое и красное. Шан вспомнил, что Мотанг всегда густо краснел, стоило ему чуть выпить спиртного. Даже от кружки кваса, бывало, хмелел и принимался полоскать Орча последними словечками.

Шан взял из стоящих в ряд стульев два стул-стака с длинными ножками, — такие имели только богачи — заказывались они в каком-то глухом селении на побережье. Флейя и он сам уселись за стол, придвинув стулья к стене.

Наследник глянул на Орча, потом на Второго учителя и, решив не отвлекаться на предположения о том, что могло быть общего у столь разных людей, заговорил:

— Мы с сестрой пришли за помощью…

— Папу хотят убить! — не выдержала Флейя.

— Мы знаем, — печально оповестил Орч.

— Знаете? — оторопел Шан. — Но…

— Послушайте…

— Как же так?! — в сердцах выкрикнула сестра, поднявшись и пристукнув по столешнице ладошкой. Она в ярости скрипела зубами, а из глаз полились слезы отчаянья. Повторила фразу уже тише, медленнее, вложив столько боли от несправедливости, сколько могла: — Как же так? Почему…

— Успокойся, Цефлим! — гаркнул Мотанг, нахмурившись. — И выслушай!

Девчонка осунулась, всхлипнула, и присела обратно.

В цирюльне повисло томительное молчание. Стулья были сдвинуты в кучу, столы нагромождены друг на друга в углу, шкаф с полками и инструментом прикрыт занавеской. Белые стены расписаны бутонами роз. На скатерти вышивка повествовала о подвиге Заб Майи, великого каргхара, получившего самый крупный мелин в неравной схватке на перепутье Зирон в Старых землях.

— Существует план, — вымолвил Орч. — И он давно в действии. Владетель всегда знал о заговоре…

Шан почувствовал, как напряглась Флейя. да он и сам сжался в комок от услышанного.

— Владетель вынужден притворяться, чтобы обеспечить вашу безопасность. Он дал нам ряд поручений… И главное из них — позаботиться о вас и вашем будущем.

Командир личной охраны Владетеля, Забиан Ревущий — наш доверенный человек…

У Шана бешенно заколотилось сердце, он не выдержал:

— Но он на стороне Джелисткана! А тот убийца, вор и насильник! Мы подслушали…

— Шан, прекрати, — мягко, но настойчиво попросил Орч. — Ты еще молод, чтобы всецело понять задуманное отцом. «Убийца, вор и насильник», — говоришь? А не это ли можно сказать о каждом втором в Старых землях? Забиану тоже пришлось притворяться во благо общей цели, но он верен нам и Владетелю.

— Все вокруг притворяются, — с ненавистью процедил наследник. — Папа ненавидит притворщиков и обман.

— Он также понимает его необходимость в нашем мире, — мудро возразил Первый учитель.

— Но он говорил мне о способе…

— Это способ для вас с сестрой! Не для него! Я знаю, Шан, это трудный выбор, но ты обязан подчиниться плану Владетеля и забыть о той боли, что ждет за порогом. Хотя бы на время… Иначе вам не выжить. Забиан Ревущий — самый сильный воин в гвардии с поистине смертоносной мелиновой вальзивой. Нам очень повезло, что он на нашей стороне. Верь ему, как и мне.

— Зачем мне ему верить?

— Он поможет добраться до Дургам. Там живет отшельник, в горах, он знает, как дойти до Северных земель. Туда вам с сестрой и нужно попасть.

— Северные земли? — уточнила растерянно Флейя. Шан тоже не слышал о таких.

— Да, — кивнул Орч. — В истории Тэи много пустот, о которых под страхом смерти запрещено говорить, и Северные земли — самая большая дыра. Знают лишь несколько человек. Тебе, Шан, открыли бы эти знания лишь после получения титула Владетеля, а тебе, маленькая проказница, — никогда.

Флейя насупилась и отвернулась к окну, бросив через плечо:

— Вот почему я не люблю уроки.

— И еще… — Орч сделал долгую паузу. — Вам придется временно расстаться.

— Но почему? — воскликнул Шан, а сестра снова превратилась в озлобленного, фырчащего волчонка.

Ответить на этот вопрос решил Мотанг:

— Нельзя, чтобы вы оба находились в одном месте. Мы должны максимально усложнить врагу задачу выследить вас. И кроме того…

Учитель насторожился и повернулся к выходу. В следующий миг, ничего не объясняя, их с сестрой насильно затолкали под стол. За свешивающейся со столешницы скатертью ничего не было видно. Шан схватил Флейю за руку, чтобы та не выкинула какой-нибудь номер.

— В полу дверца в погреб, — услышали они осторожный шепот Орча, — спрячьтесь там. Быстро!

Шан покрылся испариной. Слишком много навалилось на него в один день. Рука предательски задрожала, когда он потянулся к ручке дверцы, но сестра остановила его. Она приложила палец к губам, глаза были полны упрямого и глупого любопытства.

Они услышали, как в комнату вошло несколько человек. Раздалась команда:

— Стоять! Оба!

Затем вошел один, его голос — холодный и ехидный — Шан узнал сразу: Военный советник Джелисткон.

— Друзья мои! Вы обвиняетесь в похищении…

Наследник схватил Цефлим за обе руки и притянул к себе, желая оградить от опасности.

— … в похищении Йур-Хаула, красного карга Владетеля, величайшего сокровища второй эпохи и регалии правящей династии Гирей…

— Не понимаю, о чем ты… — пробормотал Мотанг злорадно. — Может быть, это ты его украл, а нас решил подставить?

Джелисткон хохотнул, а потом выкрикнул резко:

— Сложить оружие!

— А вот с этим могут возникнуть проблемы. — Шан представил ухмылку учителя, с которой он обычно играючи расправлялся сразу с несколькими противниками на учениях. Ему ужасно захотелось выглянуть, приподняв край скатерти, но он осознавал, насколько неразумна эта затея. — Я Гнуса из рук не выпускаю!

После этих слов вспыхнул яркий свет, такой, что и под столом, спрятанный за материей скатерти, Шан зажмурился, а потом начался настоящий бедлам. Загромыхало. Схлестнулись мечи. И каждый звон стали о сталь сопровождался гулким ударом, закладывающим уши. Словно неравномерно стучало огромное сердце.

Раздались первые стоны. Посыпались инструменты.

Шан сгреб в охапку и прижал к себе Цефлим. Та вздрагивала, уткнувшись в грудь брата. Пререкания, ссоры и грызня, если и были между ними, сейчас растворились в потребности обеспечить защиту маленькой сестренке и в ответном покорном согласии ее принять. Еще никогда они не чувствовали прежде такой свирепой нужды друг в друге.

Вдруг всколыхнулось покрывало, и на пол, совсем рядом, громыхнулся воин. Его голова и рука оказались под столом. Залитые кровью глаза бешено вращались. На макушке зияла трещина, обнажившая часть мозга. Шан зажал рот сестре, чтобы та не закричала. В следующий миг поверженного кто-то резко выдернул вон.

Стихло. Шан слышал только дыхание: громкое и глубокое — оно могло принадлежать кому-то снаружи, или Цефлим, или ему самому.

Но там, за пределами их ненадежного укрытия, кто-то был. Тяжелые шаги приближались.

— Я бы и один справился, — устало заявил Мотанг. — Но ты вовремя.

— Ревущий всегда рядом, — сказано было полушуткой. — Где дети?

— Здесь.

Скатерть отодвинулась, к ним наклонился Забиан, командир гвардейцев Владетеля, и протянул руку. Аманкул, легендарный доспех высшего качества с гравированными пластинами, тускло поблескивал в брызгах крови.

— Нам пора!

«Я не ребенок,» — обидевшись, высказал про себя Шан и, кивнув сестре, вылез из-под стола самостоятельно.

Затем отряхнулся, взял Флейю за руку и озвучил свою мысль твердо, глядя в глаза Забиану Ревущему:

— Я не ребенок!

Вайши не всегда прислуживали эклиотикам. На пике известности это была вполне самостоятельная и независимая каста наемников, имевшая своего человека в каждом селении Тэи, а уж в городах побольше они даже арендовали помещение, где устраивали сходки. Любой житель знал о таких местах, старался обходить их стороной и без особой нужды не наведывался.

А нуждались в них, в основном, люди зажиточные. Если требуется убрать конкурента, соперника или просто обидчика, при том не марая рук и не навлекая подозрений, — вам к вайши.

Обет молчания они принимали, только если уходили в услужение, а безмолвными их начали называть позже, когда Мастера стали брать в ученики преимущественно детей, брошенных после эклиотических опытов. Дело в том, что многие из подопытных лишались речи в процессе хирургических манипуляций на мозге. А некоторые приобретали и ценные способности. Адепты Шенкарока сами приводили ненужный им хлам. За умеренную плату. А затем и за услуги. Так, потихоньку, кланы вайши превратились в карающий инструмент религиозной власти. Конечно, частные заказы никто не запрещал и не отменял.

Секта процветала и укреплялась. Мастера все чаще задумывались о возвращении к корням, но одни с возбуждением и ярой нетерпимостью грезили об этом, а другие, помня о зависимости от поставок учеников, просто кивали, затаивая хитрые умыслы. Последнее слово всегда оставалось за Учителем. Но он молчал.

Спокойствие ему представлялось неведомым блаженством. При дворе Гавани Гирей назревали перемены, и каждый стремился остаться на плаву после глобального кораблекрушения.

Пото был далек от интриг и двусмысленных намеков. Он ценил прямоту, искренность в любом проявлении. За то и уважал Когана: тот был прямолинейно жесток и не прятался от жажды упиваться своим превосходством. Он не юлил перед странствующими судьями, как большинство охотников, ненавидел цнои за взращенное чувство вины перед родителями, а эклиотиков — за их черствые и трусливые душонки, ни перед кем не лебезил и презирал это качество в других.

Наемник немного жалел каргхара: не от рук сопливого мальчонки охотник мечтал умереть, но и в случайное, глупое поражение Пото не верил. Не из того теста был сделал Коган, чтобы попасться на случайностях, не из того.

Безмолвный верил, что любую силу может склонить только сила еще большая. Поэтому и разил преимущественно издалека, избегая прямых столкновений. Ведь сам он сызмальства был жилистого телосложения и полагался исключительно на ловкость и навыки. Ну и конечно же, враг Пото попросту не ведал, сколь грозным оружием обладает опасный одиночка, потому что не видел при нем ничего из оружия.

Пото знал наверняка: Ри использовал в стычке в тесварице, а также ранее, при встрече с Лиссо в закоулках Ноксоло, силу осколка, за которым гнался Коган. И сила эта была сокрушительна и неподвластна Жнецу Когана, что и сыграло роковую роль не в пользу каргхара. Но теперь Ри без пийра. А пийр без Ри, как оказалось, не более, чем пустышка. Ри важен, — в том Пото не сомневался. Вот только это нисколько безмолвного не интересовало и не могло изменить того, что племянника Когана необходимо убить. Это минимум, что он мог сделать для погибшего. И обязан по кодексу Тени.

Постоянные напоминания Сопливого о том, что путь Ри ведет к большим свершениям, его тоже не особо волновали. Пото не любил людей, он чтил законы вайши, а что до людских делишек, их чувств, молитв и стремлений, то на все это ему было глубоко плевать.

Но он также понимал, что способности Сопливого многократно превосходили силы любого нюхача из тех, что видел лично Пото и о которых мог слышать, а потому не удивился, когда в Фет, в местной забегаловке, где мальчишка набивал живот кусками запеченной курицы, к ним подсел неряшливого вида незнакомец и сообщил, что Мастер просит «окунуться в воду».

Они дождались, когда мальчишка доест, и посланник повел их по грязным, после холодного дождя, улочкам, на самый край селения к неказистому домишке, не отличающемуся от других ровным счетом ничем: та же земляная крыша, поросшая крапивой, те же просмоленные ставни с натянутыми рыбьими пузырями, давно уж требующими замены, и дверь с мховым козырьком, обтянутая кожей — та же.

Внутри царил мрак, воняло тухлятиной и прелой соломой. Сопливый смачно шмыгнул носом и чихнул.

— Гадко, — описал он внутреннее убранство комнаты.

Половину помещения занимали сложенные друг на друга доски. В углу у окна притаился вайши. Другой не заметил бы, но Пото мгновенно распознал наемника.

— Мальчишке лучше остаться здесь, — сказал проводник.

Сопливый было запротестовал, но Пото успокаивающе положил руку ему на плечо и уверенно, но не сильно сжал.

Провожатый наклонился и потянул за ручку дверцы, присыпанной землей. Открылся проход в подвал. Где-то в глубине забрезжил свет, обрисовывая вытесанные ступени, ведущие вниз. Потянуло затхлым холодом.

«Окунуться в воду» надлежало под землей. В погребе была вырыта квадратная неглубокая яма, устланная белой галькой и подсвеченная мерцающими в воде в каждом из углов камнями.

Так Мастера вызывали подчиненных вайши на беседу, если те находились далеко, а весть надобно было передать срочно.

Да, новости, почту, а также секретные сообщения доставляли странствующие вестники — это их работа, — но, когда на заре изучения камней один из младших ученых эклиотиков совершенно случайно обнаружил в одном из оранжевых каргов свойство передавать при определенных обстоятельствах мысли на расстоянии, то смекнул, что из подобного открытия можно извлечь немалую пользу и не поспешил с докладом.

Он обменял уникальный камень на услугу, за которую не мог заплатить монетами, — убийство. Разделив шутеру, безмолвные заполучили возможность передавать срочные донесения агентам почти в любом из селений и городов Тэи, по крайней мере в те из них, где имело смысл организовывать убежища секты. И держали это в тайне, разглашение которой каралось смертью.

Сами наемники называли этот процесс «выйти на нерест» и ненавидели его пуще ловушки неприятеля или нападения со спины, потому что в этот момент человек, опускающийся в яму, попадал под воздействие шутеры, имеющего свойство передавать мысли на расстоянии, и становился весьма уязвимым.

Поэтому Пото, прежде чем погрузиться в воду, закрыл дверцу, запер ее на засов, осмотрел помещение, а только потом разделся и ступил в яму. Но даже после, казалось бы, убедительной проверки вайши не чувствовал себя в безопасности. От теплой воды бросало в дрожь. Тело цепенело и отказывалось подчиняться, расслаблялось. Это походило на сон. Пото лежал в воде и растворялся в ней.

Он вспомнил, как его несло яростными потоками Кумбхалы, когда нельзя было сопротивляться подступающей гибели. А сейчас он попросту не мог противиться силе шутеры, погружающей наемника в небытие.

«Здравствуй, Пото, — он осязал голос у себя в голове, как чужеродную деталь. И это не был голос Мастера. — Я Учитель, и мне нужно поговорить с тобой».

Пото не привык волноваться, — вайши учатся сохранять спокойствие в самых непредвиденных ситуациях, — но тут его сердце екнуло.

Учитель никогда не связывался с рядовыми наемниками напрямую — только через Мастеров. Он обладал верховной властью в клане вайши, правом последнего слова, завязывал узелки ученикам, окончившим обучение, тем самым ограничивая срок их жизни, мог добавлять или развязывать гвальды, продлевая или обрывая безмолвные жизни. Поэтому от внезапного обращения Пото даже вздрогнул.

«Ты же знаешь, что мы принимаем всех нуждающихся в нашем наставлении и защите: слабых, обездоленных, больных и покалеченных эклиотиками. Ты, Пото, был каждым из них сразу: брошенным, еле живым, с осколком карга в мозге. Тогда мы не знали, убьет тебя кусок камня или одарит ценными качествами, мы приняли тебя таким, какой ты был. Большинство детей, принятых нами от эклиотиков, так и не обрели способностей, дающих хоть какие-то преимущества, но мы их не бросили — воспитали воинов, равных по силе и ловкости лучшим из нас.

Ты слышал историю о Миркале? — голос продолжил беспрепятственно властвовать в голове. — Вайши, нарушивший запрет. Он влюбился в девушку, на которую поступил заказ. „Отступник“, — так его прозвали. Объявил войну клану. Убил многих».

Конечно же Пото слышал историю об Отступнике, обросшую слухами, похожую больше на легенду, но к чему Учитель затронул эту тему?

«Знаешь, почему ему удалось одолеть столь многих? Почему мне самому пришлось вмешаться, чтобы остановить кровопролитие?»

А вот этого Пото не знал. Его внутреннее естество, еще откликающееся на мысленные позывы, напряглось. Он мог мысленно ответить Учителю, — это не считалось нарушением запрета, — но предпочитал пока что хранить молчание.

Не дождавшись реакции, Учитель ответил на свой вопрос, но передавал мысли порционно, слово за словом, делая вкрадчивые паузы: «У Миркаля… были такие же… способности… как и у тебя».

Разум Пото мгновенно вспыхнул в возмущении от подозрения в отступничестве, но силы воли хватило погасить и успокоить столь глупый отклик души.

«Не суетись, — словно почуяв окрас мыслей, в повелительном тоне высказал Учитель. — У меня для тебя задание».

«Но я Тень! — воскликнул Пото мысленно и тут же пугливо осекся, будто сказал это вслух. — Я не свободен от обязательств, пока не отомщу за смерть…»

«Я знаю, — мягко прервал Учитель, — потому и напомнил о Миркале… Я освобождаю тебя от требований статуса Тени, потому что получен заказ на немедленную доставку Рийя Нон в Ноксоло живым и невредимым».

«Но… — Пото никак не мог найти ответ на известие, выбивающее из колеи. — Как же?.. Но Коган мне не возлюбленный! Это совсем другое! Я следую правилам и заветам вайши, а не нарушаю их!»

«А теперь ты должен выполнять приказ, — твердо остановил излияния мыслей подчиненного Учитель. — Это тоже правило вайши. Или ты и дальше будешь мне перечить?»

«Нет, учитель», — Пото смиренно стих.

«Тебе известно местонахождение Рийя Нон?» — «Да». — «Дождись в Фет десятерых соратников, которых я отправил к тебе, и разыщи с ними Ри. Доставьте его в Удел эклиотиков Ноксоло. Всех, кто помешает выполнению задачи, — убить». — «Принял». — «Хорошо, Пото. Я верю, что ты не станешь новым Отступником и сделаешь, как приказано. Ты больше не Тень. С возвращением».

Через тело вайши прошлась мелкая дрожь. Он вскочил, выбрался из ямы и быстро оделся.

Пото пришел в себя только оказавшись снаружи и отбежав на добрую сотню шагов прочь от места, которое проникло в его голову. Сопливый еле поспевал. Их нагнал и провожатый.

— Мне сказали, что ты должен ждать! — выкрикнул он, запыхавшись.

Мальчишка тоже дышал тяжело с непривычки.

— Ждать? — не понимал юный нюхач. — Кого? Зачем?

«Я — Тень, — Пото был непреклонен в своем внутреннем решении. — Пока Коган не будет отомщен, я — Тень, и, если сейчас отступлюсь от принципов, то кем я стану, если не Отступником?»

Но учитель не должен знать о выбранной тропе, поэтому Пото нужно делать вид, что он идет путем, который ему указали. И безмолвный стал ждать.

Вначале была тьма. С болью и скрежетом. Свет появлялся вялыми, разноцветными пятнами, а потом, когда Гаро разлепила глаза, вспышкой заполнил пространство вокруг.

Деревянная площадка квадратом в пару шагов — тесная и хлипкая. Такая же — над головой. Гаро могла легко дотянуться до металлических прутьев противоположных сторон клетки, что и попыталась сделать, дабы зацепиться и подняться, но тело ломило, и ныряльщица из гоэм матушки Зейры предпочла сидеть. По бокам громыхали деревянные колеса с железной окантовкой.

Повозку тянул ишак, отгоняющий хвостом слепней, а ишака за поводья вел тот, кто совершенно коварным и бесцеремонным образом, исподтишка скрутил ее на берегу Ди-Дора — подлый и наглый дылда. На голове капюшон, одет он был все в те же вонючие лохмотья. Гаро вспомнила, что он ей даже понравился, и брезгливо сморщилась. Теперь-то единственное, чего она жаждала, так это порвать засранца в клочья.

Но Гаро быстро совладала с собой, погасив гнев в зародыше. Как учила матушка. Как того требовал кодекс гоэм. У ныряльщиц голова должна быть трезвой, холодной и лишенной иных целей, кроме погружения и поисков хлазы на дне океана. Это непросто соблюдать вне работы, но привычка — дело такое: послушницы и вне воды старались придерживаться правил, а уж ученицы и мастерицы тем более.

Разобраться с этим отребьем она может в любой момент, ведь у нее есть… Гаро пошарила по карманам — пусто.

— Где?.. — зло проскрипела она. — Ты…

На этот раз успокоиться было сложнее, но она справилась. Наверняка пийр забрал этот остолоп, и криками тут ситуацию не исправить. Нужно быть хитрее. Гаро несколько раз глубоко вдохнула и стала думать.

«Я не связана, нет кляпа во рту, не избита и вроде не изнасилована… Значит, я этому жулику нужна живой и здоровой. Но зачем? Может быть, он знает, что я пийран? Он — шпион из-за океана?»

Ее сумка была рядом. Открыв и пошарив, Гаро не обнаружила ничего, кроме одежды, пары лепешек и мешка с водой, сшитого из желудка и обвязанного лоскутами шкурок. Такие делала Маро, одна из учениц матушки Зейры. Значит, кто-то из гоэм приходил провожать.

При виде еды ужасно заурчал желудок.

Она не помнила, как собиралась, поэтому не могла знать, стащил ли похититель что-то из сумки.

Повозка подскочила на кочке, и Гаро схватилась за прутья клетки. Осмотрелась.

Они ехали по пологой дороге между молодых кустов можжевельника и приближались к невысокому горному хребту, ощетинившемуся многочисленными остроконечными пиками. Тут было заметно прохладнее.

Гаро достала шерстяную шаль и лепешку, укрылась и принялась жевать уже зачерствелый хлеб, запивая водой.

Похититель частенько озирался по сторонам, но на пленницу никакого внимания не обращал, будто ее и вовсе тут не было. «Пора бы уже и продолжить знакомство», — подумала Гаро и окликнула извозчика:

— Эй!

Тот не шелохнулся и продолжал путь.

— Куда ты меня везешь?

Молчание.

— Я в туалет хочу! — требовательно и капризно заявила Гаро.

Повозка остановилась. Извозчик, не поворачиваясь, произнес:

— Скажешь, когда все — я уберу.

Возмущение подкатило к горлу, но Гаро усмирила его и затолкнула обратно.

— Может, в кустики выпустишь? — процедила она сквозь зубы. — Тут как-то несподручно.

Парень хлопнул ишака, и повозка снова тронулась.

— Я не сбегу! — воскликнула Гаро, проклиная себя за нотки мольбы в голосе. Она и вправду хотела в туалет и нисколько не сомневалась в том, что обязательно сбежит.

— Я тебе не верю, — угрюмо отреагировал похититель. — Я бы на твоем месте сбежал.

— Я не такая, как ты. Как я пообещала, так и поступлю!

— Я бы тоже так сказал. — Парень хмыкнул. — Кроме того, в твоих же интересах не отходить от меня.

— Это еще почему?

— Мы недалеко от границы со Старыми землями. Народ здешний падок до красивых девок… — «Жулик» покряхтел, словно подавился и поспешил добавить: — Да и до некрасивых тоже. Кроме того, за нами следят.

— Кто? — Гаро стала высматривать притаившихся среди живописных кустиков бандитов, но ничего не разглядела, да и вечерело уже.

— Не знаю, — последовал ответ.

— Думаешь, меня вызволить хотят? — «Должен же был хоть кто-то заметить, как бесчувственное тело волокут до клетки?» — мысли мятежно будоражили воображение и порождали все новые вопросы.

— Нет.

— Уверен?

— Да.

Гаро даже подивилась такой убежденности.

— Ну тогда выпусти.

— Еще рано.

Гаро поежилась: «Для чего рано? Странный какой-то, но на человека с недобрыми намерениями не похож».

— Слушай, зачем ты меня в клетку усадил? — Поняв по затянувшемуся молчанию, что на этот вопрос она ответа не дождется, попробовала с другой стороны: — Почему именно меня?

— Местные указали.

— Местные? — Гаро словно обухом по голову ударили. Она сразу перебрала в голове тех, кто мог затаить на нее обиду. — Кто?! — «Может, подручные наместника? Их, наверно, много в селении. Решили насильно меня приволочь в гарем… Точно!»

— Я знаю, куда ты меня везешь, — прозорливо заявила ныряльщица и попыталась мысленно потянуться к тому мелину, что отозвался на ее призыв в пещерах Котца Аманси, но не услышав ни звука, вспомнила, что пийра-то у нее нет, а без него, видать, ничего не выйдет.

— Правда? — Паренек-то всерьез испугался и даже обернулся, остановившись. Приспустил капюшон и стал внимательно всматриваться куда-то за спину Гаро.

— Да, — уже не так уверенно, с подозрением косясь на похитителя, произнесла ныряльщица. — К наместнику Толки Ничал.

Парень облегченно вздохнул и пришпорил осла. Животное, хлопнув ушами и недовольно прикрикнув, двинулось с места.

«Неужели не угадала?» — эта мысль одновременно и освобождала от гнетущего подозрения, и страшила неизвестностью.

— Почему они на меня указали? — «Только бы это не было связано с пийром. Надеюсь, Моля не проболтался нигде. После пары кружек пивка он, пожалуй, мог сболтнуть лишнего».

— Из-за метки.

— Метки? — Гаро решительно ничего не понимала. — Какой такой метки?

— На голове у тебя метка эклиотики. Охотно верю, что ты не знала, иначе не брилась бы налысо.

Гаро выругалась про себя и сплюнула сгоряча. Еще этого не хватало!

— Так ты цепной? — Она была ошарашена. «Вообще не похож». Ныряльщица была наслышана о цепных и их миссии. А также о том, что случается с теми, кого они доставляют по подозрению в причастности к эклиотике. Пытки, издевательства, опыты. И представляла себе нелюдимых, щупленьких мужичков с сверлящим взглядом, полным подозрения и лютой ненависти ко всему живому.

Убежденность в необходимости немедленного побега только окрепла. Гаро перестала сопротивляться поднимающемуся возмущению, которое подгонялось холодом страха за свою жизнь. Она вскочила и принялась трясти клетку, отчаянно крича:

— Куда ты меня везешь?! Куда??? Отпусти…

Гаро сразу выдохлась и опустилась без сил. «Сколько же я пролежала без сознания? Я такой разбитой себя не чувствовала даже после дня беспрерывных погружений», — с ужасом подумала она, а вслух пролепетала:

— Ну скажи, будь ты человеком… Куда…

Извозчик остановился. Он опустил голову и стоял так долго, а Гаро было все равно, о чем сейчас думает этот негодяй: пусть хоть его разрывает чувство вины или жалости, пусть он хоть трижды пожалел о том, что совершил, она его ненавидела больше всех на свете.

— Який рог, — ответил он. — Мы идем туда.

Гаро переворошила знакомые названия в памяти. Это вроде гора в Дургамах. Но там не должно быть эклиотиков!

— Зачем? — еле слышно спросила она.

— За советом.

Гаро устала. Слезы катились из глаз самопроизвольно, как признак слабости и признания поражения.

— Отпусти меня…

— Не раньше, чем ты мне скажешь, — твердо начал цепной, обернулся и показал ей пийр, — откуда это? И почему он говорит, что будет слушаться только тебя?

Внутри у Гаро похолодело, она в ужасе отшатнулась под тяжестью обвиняющего взгляда эклиотика. На миг он стал именно таким, какими она их и представляла.

Нужно было подумать. И Гаро замкнулась. Отвечать на вопрос похитителя не хотелось совсем.

Поняв, что пленница не собирается вступать в диалог, цепной свернул с дороги и, отыскав в можжевеловой рощице удобную поляну, примял высокую траву, развел костер. Он не обращал на нее никакого внимания и не возобновлял попытки разузнать о пийре. Достав из сумок, пристегнутых к ремням ишака, куски мяса, юноша принялся разогревать их на огне. Капающее сало зашипело, а желудок Гаро скрутило от аппетитного запаха.

Быстро смеркалось. На погружающемся во тьму небе зажигались звезды, и вскоре их стало так много, что ныряльщица, принявшаяся было считать, чтобы отвлечься, бросила эту затею.

Так значит, он тоже слышит… Это может означать, что либо он сын той второй женщины, о которой говорила тетка Моли, пророчица, когда поведала о матери Гаро, либо… шпион-пийран, прибывший из-за океана. Ни от одного из вариантов ей легче не становилось.

— Меня зовут Рийя Нон, — вдруг произнес молодой эклиотик и, подойдя к клетке, протянул Гаро кусок мяса. — Я уже говорил на берегу, когда мы познакомились, но ты, видать, не помнишь.

Гаро приняла еду: неразумно было б отказываться. «Нон… — припоминала она, жадно кусая пищу, — кажется это имя звучало от глашатая пророчицы. Вряд ли совпадение: людей с такими именами я раньше не встречала — либо редкое, либо не наше вообще. Так значит это сын Нон, которого нужно было найти… Интересно получается… Я искать его не собиралась, а он сам объявился. Что там еще в предсказании?.. Родить от него? Вот уж нет! Пускай ищет другую дурочку. Или исполняет там свое предназначение, чтобы это ни значило. Так у него же тоже должен быть пийр, от которого и откололи мой! Точно!»

— Ты сдашь меня эклиотикам на опыты? — Гаро решила нащупать хоть что-то, что можно было бы использовать для освобождения и побега.

— Я должен. — Ри жевал, сидя спиной к клетке, при этом громко чавкал. — Но пока не знаю… Поэтому и хочу зайти к Ангимару. За советом. Он мудрый. Говорит, правда, чудно, но если поднапрячься, понять можно.

— Он живет на горе Який рог? — удивилась Гаро, решив разговаривать с похитителем, как с давним знакомым, чтобы усыпить бдительность. — Но Дургамы же непроходимы!

— Не совсем так. И он не на горе живет, а в долине с горячими источниками, в окружении скал, — там снег ложится только зимой. Но мы рискуем. И я хочу, чтобы ты знала об этом риске… — Он поковырялся в зубах, прежде чем продолжить: — В Фет мне подсказали, как сократить путь до побережья. Он открыт лишь два летних льяда. Через Акулий хвост и Лебединое ущелье по нему торговцы забирают вино у Ангимара. Потому оно и самое редкое и такое дорогое. Хотя нет, не только поэтому… Но не в том дело… Мы должны поторопиться, чтобы успеть до того, как проход завалит снегом, иначе застрянем надолго. И еще… Тех теплых вещей, что ты взяла, не хватит. Зайдем, купим у отшельницы, что живет тут недалеко, в лесу, прямо у скал, у Оранговых врат…

— Так это он делает то самое Ангимарское?

Ри молча кивнул, прожевал и добавил:

— В долине у него виноградник. Ты бы слышала, как он рассказывает об этом самом винограде. Как о любимом дитяти.

— Виноградник? — Гаро постаралась вложить в слова максимум заинтересованности.

— Это такие кустики, на которых растет мелкая, сладкая ягодка. Из нее он выжимает сок и делает вино. Я не видел — кусты он укрывает на зиму, чтобы не перемерзли, но столько узнал от Ангимара, что мне кажется: и сам могу вырастить и вынянчить…

Ри мечтательно смолк.

— А почему с этой стороны нельзя забрать? — расспрос нельзя прерывать, чтобы он не успел опомниться и выболтал бы что-то полезное.

— Тут путь лежит по узким тропам. Чуть оступишься — обвал.

— И как же ты собираешься меня в клетке перевозить?

— Да я не планировал вот так! — вспылил Ри, взмахнув руками. — Был уверен, что пойдем в объезд, обычной дорогой. Но…

Гаро ждала, закусив губу. Она чувствовала, что цепной близок к тому, чтобы преподнести ей план побега на блюдечке.

— Но нашел у тебя осколок пийра и засомневался. Мне нужно поговорить с Ангимаром.

— Смотрю, ты сдружился с ним, — после короткой паузы заметила Гаро.

— Если честно… — Ри кашлянул, подавившись. Он отложил кусок мяса в траву, словно не собирался его доедать. — Я прожил у него несколько дней. Я не торопился. Дошел до побережья, купил клетку, расспросил местных, нашел тебя… Я не собирался идти обратно тем же путем. Хотя он и приглашал. Потом… может быть…

Юноша замолчал, будто раздумывая: говорить или нет. Возможно, он давно ни с кем не делился чем-то сокровенным. Или же вовсе друзей не имел. Но Гаро не было его жаль.

— Тебе придется меня выпустить, — высказала она очевидный факт.

— Да, — согласился Ри с грустью, — но прежде расскажи мне об осколке. И, конечно же, я тебе его не отдам. Иначе ты попросту сбежишь. И это еще в лучшем для меня случае. Я знаю, о чем говорю.

«Но у него же есть пийр! — воскликнула про себя ныряльщица. — Почему он меня боится? Или же он еще не научился управлять своим или его у него нет. Но он точно знает, что это такое, а значит… Какова же твоя история, Рийя Нон?»

— Я знаю, кто ты, — сказала вслух Гаро.

Ри вздрогнул и наконец обернулся. Он выглядел испуганным. Неужели он до сих пор не догадывается?

— Что тебе известно?

— Ты пийран, — спокойно ответила Гаро. — Призывающий небесные камни. — Она наблюдала за лицом цепного, за тем, как оно меняется, пока она говорит. — Наши матери были сестрами и пересекли океан, сбежав от своих. Они спасали нам жизнь. До сих пор не могу поверить, что среди всех жителей Тэи именно ты посадил меня в клетку и тащишь эклиотикам на поруганье.

Ри побледнел и съежился. Он подтянул плечи, яростно зачесал левое, а потом и вовсе попытался его погрызть. Гаро сначала опешила от подобной странности, но решила продолжить напирать:

— Не знаю, о каком предсказании слышал ты, но рожать я от тебя не собираюсь. Так и знай! И только попробуй дотронуться до меня — руки поотшибаю…

— Что? — Ри аж затрясся и вскочил на ноги. — Я никогда… Слышишь?! Да, это слово… этот «пийран»… говорила мне о нем одна шпионка, которая выдавала себя за пророчицу. Она всякого там наговорила, но это бред! Бред, да и только! От него одни беды! Он мне не нужен! Мне никто не нужен!

— Так у тебя его нет? — Гаро часто-часто задышала от волнения и подползла к краю клетки.

— У меня его нет. — Ри успокоился так же внезапно, как и завелся. Присел к костру и протянул к огню руки. — И он со мной не разговаривал…

Издалека до них донесся еле слышимый вскрик. А следом громко каркнула потревоженная ворона.

Ри уже был на ногах и напряженно всматривался в темноту.

Затрещали сучья. Между двух высоких, с изогнутыми стволами можжевельников, показался шатающийся силуэт. Свистнула стрела, и он свалился в траву с торчащим из шеи древком.

— Выпусти! — завизжала Гаро.

Ри без раздумий сбил ногой замок, протянул руку и заявил так, что у ныряльщицы и мысли не возникло возразить:

— Хочешь заполучить свой пийр — беги со мной, а не от меня.

Быстренько похватав пожитки, они бросились в сторону черных, возвышающихся над лесом скал.

Ри часто оборачивался, проверяя Гаро, и она мысленно была ему за то благодарна: оставаться одной ой как не хотелось. Неизвестно же, кто за ними гонится. И хоть из-за шума дыхания и ударов колотящегося безумно сердца не было слышно преследователей, Гаро точно знала: они есть и не отстают. И вряд ли убийцы — это спасители. Если они по ее душу, то, наверняка, люди наместника, — больше некому. «Или же Моля проболтался, — подумалось Гаро снова, — надеюсь у него все в порядке». В любом случае, лучший из вариантов — это бежать за этим остолопом. Он-то хотя бы сомневается, как поступить с ней, а вот те, что бегут сзади, уж точно не на чай хотят позвать.

Лес стал уплотняться. Ветки больно хлестали по лицу. Они выскочили на дорогу, пробежали какое-то время по витиеватой тропе, заросшей репейниками, а потом нырнули в заросли склона, уходящего к скалам.

Гаро боялась отстать и потеряться. Ей хотелось схватить Ри за руку, и она даже была готова закричать об этом, но вдруг они вырвались на опушку. Увитые плющом и поросшие мхом валуны, наполовину скрытые под землей, беспорядочно лежали в свете муту-Льяд, огромного белого диска, висевшего в небе.

Печальные пятна и царапины на теле наместника Отэранги, отвечающего за ночные бдения, навевали мрачные, опустошающие мысли о необратимости. Белые в сиянии ночного владыки скалы угрожающе нависали над беглецами. Издалека доносился шум водопада.

Ри тяжело дышал. Гаро, наоборот, взбодрилась от пробежки. Видать, паренек не особо вынослив. «Тоже мне, пийран, — ухмыльнулась про себя мастерица, — задохлик еще тот. Не удивительно, что свой осколок он профукал, а мой его не слушается. Я плачу — я и пользуюсь. Ничего-ничего, потерпи, дружок, скоро ты вернешься к мамочке».

Ри, насупившись, облокотился о валун и всматривался куда-то в сторону. Было видно, что в нем происходила внутренняя борьба. Он зажмурился и сильно потер руками лицо. Потом принялся обыскивать заросшую скалу, раздвигая жгучие вьюны, и все время что-то бормотал себе под нос.

Гаро уже начала беспокоиться и озираться по сторонам в ожидании, не выскочат ли из леса бесшумные убийцы, когда Ри, пройдя с десяток шагов вдоль каменной стены, наконец-то воскликнул:

— Нашел! Сюда! Скорей!

Подхватив сумку, Гаро ловко запрыгнула на ближний, низкий камень, вросший в землю, затем на другой — так приблизилась к месту и увидела узкую расщелину, в которую едва мог протиснуться один худой человек. Из щели дул колючий сквозняк.

— Это единственный путь до теснины, о котором мне известно, — пояснил Ри, снял свои котомки и бочком полез первым. — Дальше будет труднее.

Гаро это почему-то развеселило: она никак не могла воспринять всерьез свалившегося ей на голову второго ребенка из рассказа пророчицы. С одной стороны его лицо было суровым, отточенным жизненными лишениями, но вот действия выдавали неуверенного, постоянно сомневающегося парнишку, который словно боялся сделать что-то не так. Но смешным это казалось лишь мгновенье. Потому что, не успела она последовать за Ри, как из чащи леса выползло с десяток теней. Неторопливо, через несколько шагов друг от друга, силуэты показались одновременно и тут же исчезли, стоило только лику Льяд скрыться за хмурой тучей.

— Давай быстрей! — Гаро подтолкнула застрявшего Ри. — Они тут!

И он молча протиснулся вглубь.

В верхней части расщелины скопилось множество гнезд, но давно брошенных и заросших паутиной. Стены были покрыты толстым слоем птичьего дерьма. По мере того, как они продвигались, поднимаясь по острым каменным зазубринам все выше, Гаро казалось, что проход становился уже и что они вот-вот должны застрять тут навсегда. Местами сочилась вода. Хотелось побыстрее выбраться.

Подтянувшись на очередной выступ, она ободрала себе спину. Предательский стон сорвался сквозь стиснутые зубы. Ри обернулся и протянул руку, Гаро лишь отмахнулась.

Один раз они замерли, чтобы вслушаться в тягостную каменную тишину. Гора дышала. Дыхание было едва различимым, глубоким, вальяжным. Неподвижным. Но если поймать его, то понимаешь, насколько оно страждущее, будто скалы жаловались, делились печалью. Это давило поболее узких, царапающих стен.

И вдруг Гаро перестала чувствовать опору спиной. Она обернулась и ахнула. Пропасть. Тучи высвободили круглый диск Льяд, и ее взору предстало ущелье, тянущееся продольными бороздами скал вглубь тьмы. Снизу блистала и шумела вода — не очень глубоко, может быть, в три-четыре человеческих роста, но любого сорвавшегося там ждала бы верная смерть. Сверху искрилась звездами царапина неба. Ри дожидался пока Гаро придет в себя, стоя на узкой, выдолбленной прямо в горной породе тропе. Скалы тут были гладкими и рельефными, похожими на стиральную доску матушки Зейры. Противоположная стена теснины поблескивала шагах в двадцати.

Гаро прижалась к холодному камню и шарила руками в поисках хоть какого-то выступа, чтобы зацепиться. Кое-где из мелких трещин росли худенькие березки и сосны.

— Не смотри вниз, — тихо произнес Ри. — Иди боком. Смотри на меня. При ветре хватайся за что-нибудь. Можешь за меня.

— Сам за себя хватайся, — огрызнулась Гаро. — Я справлюсь. Иди!

И он двинулся по тропе, по краю обрыва, уверенно и быстро, так, что Гаро вначале оторопела, но, спохватившись, засеменила следом. Пока еще ширина уступа позволяла идти свободно, хотя двоим тут было не разойтись.

— Как думаешь, они пойдут за нами? — спросила Гаро.

— Не знаю. Смотря, что им нужно.

— Так ты даже не догадываешься, кто это может быть?

Ри ничего не ответил. Наверно, все же какие-то соображения на этот счет у него были. Вот только делиться ими он не спешил.

Порыв ветра заставил Гаро напрячься, потому что сумка покачнулась и слегка потянула в пропасть.

— Стойте! — Голос раздался сзади, и он требовал немедленного подчинения.

Ныряльщица замерла и изо всех сил старалась угомонить свое сердце. Обернувшись, она увидела как минимум двоих в черных одеждах с прикрытыми лицами. Ближний к ней — он стоял у расщелины — сжимал в руках короткий лук и сверкал глазами. За ним точно был еще один, а сколько их там еще, тех, кто пока не успел выбраться и затаился в тени, можно было только догадываться.

— Отпусти Рийя Нон! — потребовал человек. — Нам нужен только он. Тебя мы не тронем.

Гаро чуть не прыснула со смеху. «Это от волнения, — успокаивала она себя. — Соберись!» Вот уже второй раз в миг опасности ей хотелось смеяться — жуткая защитная реакция организма.

Гаро протянула назад, к Ри, руку, полуобернулась и прошептала:

— Давай сюда пийр. Я спасу нас.

«Надеюсь ты понимаешь, что тут от них не сбежать», — этот смысл она вложила в слова.

Ри оттянул ворот утепленного кафтана, запустил руку под одежду и достал оттуда тонкий стручок на веревочке, похожий на гороховый. Гаро разочарованно выдохнула: «Что за болван». Между тем Ри поднес стручок к губам и подул в него. Сердце девушки екнуло и встревоженно забилось. Она испугалась, что предмет издаст громкий звук, но, когда не услышала ровным счетом ничего, переживать стала еще сильнее.

Забеспокоились и преследователи.

— Я с ним еще не наигралась, — громко объявила мастерица, мысленно укоряя нерешительность Ри, — вот надоест — тогда забирайте.

— Не шути с безмолвными, девочка, — зло прорычал человек в черном.

— Больно ты говорливый для безмолвного. — Гаро заносило, и она это прекрасно понимала. — Зачем он вам?

— Не твоего ума дело!

— А вот это уже обидно… — сказала она не то для преследователей, не то для Ри. Гаро посмотрела на парня, а тот с нескрываемой надеждой пялился в небо. Чего же он ждет?

Не опуская головы, он тихо произнес:

— Знаю, тебе кажется, что без пийра ты никто, ничего не значишь… Я тоже самое думал. Но это не так…

— Слушай, — прервала никчемную трепотню Гаро, — не перекладывай с больной головы на здоровую. Если ты не заметил, я пытаюсь тебя спасти, потому что вижу, что ты, дружок, запутался.

С другой стороны ущелья посыпались мелкие камни. Через пропасть метнулась тень. Безмолвные вскинули луки и стали целиться, выискивая жертву.

А Ри, будто не замечая перемен, продолжал нести многозначительную чушь:

— С тех пор, как я остался без пийра, я понял, что, не смотря на преграды, нужно двигаться к цели, и, не смотря на предательства, продолжать доверять.

От тропы до верхнего края ущелья расстояние хоть и гораздо больше, чем до бурлящего горным ручьем дна, но возникший наверху силуэт на фоне зловещего, белого диска Льяд был прекрасно различим: тело огромного пса с неестественно вытянутой, широкой, сгорбленной шеей, торчащая дыбом шерсть, напоминающая иглы, и приплюснутая морда, клацающая зубами.

Вайши выпустили стрелы, и те достигли цели, но сломавшись, отскочили.

Гаро в ужасе шагнула назад и наткнулась на Ри. Он даже не шелохнулся, не спуская влажных, полных нежного трепета, глаз с монстра, звонко тявкающего с остроконечного выступа на краю теснины.

— Малая, — прошептал в забвении Ри. — Пепит.

Он схватил Гаро за плечо и потянул на себя, медленно и осторожно отступая.

Страшный зверь, изрыгая звуки, похожие на отхаркивающие рыки, подпрыгнул, как козлик, к валуну, из под которого росли кусты, уперся в него мощными задними лапами и принялся толкать.

Ныряльщица, приоткрыв рот, наблюдала и до последнего не верила, что камень шелохнется, но, видать, силой монстр обладал невероятной — валун вздрогнул, подмяв кусты. Посыпался щебень.

Вайши опомнились не сразу. Прикинув, что сможет успеть, тот, что вел переговоры, ринулся по тропе к беглецам. Послышался рев и грохот. Зверь завыл, а булыжник, увлекая за собой стаю камней и пыли, снес очередной выступ, усилив поток.

Убийца бежал, в отчаяньи вытягивая руку вперед, и прыгнул… Гаро зажмурилась. Толчок в бедро, и в следующий миг что-то дернуло ее. Она распахнула глаза и увидела сквозь туман пыли удаляющуюся стену и почувствовала, что потеряла опору. Но Ри успел схватить ее за шкирку и втянул обратно. Девушка испуганно прижалась к спасителю.

Пыль осела и стало ясно, что ни тропы, ни преследователей больше нет.

Гаро успокоилась и с силой отстранилась от Ри. Благодарить она не собиралась: это он затащил ее сюда, это за ним приперлись вайши… Она отряхнулась сама, стряхнула камешки с сумки и, стараясь не встречаться с Ри взглядом, посмотрела наверх. Монстр тоже исчез. «Так получается, ты позвал на помощь? — мысленно спрашивала она. — Так значит, вот какие у тебя друзья? А с тобой все интересней»…

Дальше тропа сужалась. Мало того, что руки дрожали да и внутри потряхивало от пережитого, так еще приходилось прижиматься к ледяным скалам.

К тому времени, когда Гаро, продрогшая и не чувствующая пальцев, вышла вслед за Ри на ровную полукруглую площадку перед выдолбленным в камне гротом, затучило и с неба посыпал пушистый снег. Тут же завьюжило.

За черной глоткой грота виднелись заснеженные вершины Дургам. Гаро плотнее укуталась в шаль, подышала на руки и осмелилась наконец-то глянуть на Ри. Тот направлялся в пещеру.

— Ну, и где твоя отшельница с теплой одеждой?! — крикнула она ему в спину, нагоняя.

— Переждем до утра здесь.

Внутри пещеры было тихо. Гаро вспомнила, как ныряла на глубину во время шторма. Словно попадаешь в другой мир, с приглушенными звуками и неспешной жизнью.

Ри сбросил свои котомки, порылся в них и достал шкуру какого-то животного с белым мехом.

— Тебе.

Гаро охотно приняла, постелила и уселась, обхватив себя руками. На плечи и спину легла теплая подкладка кафтана.

Ри присел невдалеке в жилетке поверх зачуханной рубашки.

— А ты?

— Если бы не убийцы, обязательно зашли бы к ней. — Видать, Ри отвечал на вопрос про отшельницу. — Она совсем еще девчонка, трех гвальд нету, живет одна, ни к чему ей такие хлопоты. Ее и так местные обижают. Мальчишки отобрали вещь, напоминающую о родителях. Я выкупил и вернул. А могло бы кончиться хуже. Гораздо хуже. Пепит была на грани срыва.

«Пепит?» — внутри у Гаро съежилось, но голос разума умолял не расспрашивать про это существо, спасшее им жизнь.

— А зачем ты нужен безмолвным? Они же наемники?

— Да, — устало подтвердил Ри. — У одного из них есть весомый повод меня прикончить, но вот кому я живым понадобился, ума не приложу.

— Если кто-то из вайши задумал тебя убить — копай могилу. — Гаро даже немного стало жаль этого юношу, ведь у них есть общее прошлое. И они оба пийран. А это что-то да значит. И несмотря на то, что он похитил ее и насильно удерживал в клетке, она начинала испытывать к нему интерес, и ей хотелось узнать его поближе. — Ты замерзнешь. Садись рядом.

Ри уговаривать не пришлось. Он подвинулся и присел на шкуру.

— Кстати, — в полушутку добавила Гаро, — если вайши не прибьет тебя сразу, можешь попросить у него перед смертью о чем захочешь, кроме мести заказчику убийства. Ты знал? — Она толкнула юношу локтем. — Спишь что ли?

— Нет, — отозвался полусонно Ри. — Очень хочется поскорее увидеться с Ангимаром. Я уверен: он поможет нам разобраться.

Гаро не стала надоедать с расспросами, она умолкла, поежившись и притеревшись к подсевшему Ри. Если этот Ангимар ответит хотя бы на пару вопросов, значит, она не зря тряслась в клетке и пережила кошмар на тропе в ущелье. Значит, она на верном пути, а их встреча не случайна. Мысли о побеге потихоньку отстали.

— Убила бы за кружку горячего чая, — прошептала она, и, не особо рассчитывая на ответ, спросила как бы между прочим: — Слушай, а откуда шрам у глаза?

Но Ри отозвался сразу, голос, правда, был заторможен, словно потихоньку извлекал из прошлого крупицы теплых воспоминаний:

— А, это… С отцом лису доставали из капкана… Рядом, в кустах, под пнем забились пятеро лисят, скулили жутко, плакались мамке. Ну мы и решили пожалеть ее и не забивать, отпустить решили… То есть я решил. Сам и освободил. Она меня и поцарапала в нескольких местах. Повезло еще…

Гаро спиной чувствовала, что Ри улыбается и невольно заулыбалась сама.

— Обычно парни рассказывают о своих шрамах другие истории, — иронично заметила она. — Более мужественные что ли… и более вымышленные.

— Не знал, — честно признался Ри. — Извини. В следующий раз обязательно что-нибудь выдумаю.

«А он милый», — подумала девушка, и улыбка на ее лице никак не желала исчезать.

Снаружи завывала вьюга.

Який Рог — так назвали пик самой высокой горы хребта Дургам. Он и вправду походил на рог: крючковатый, величавый, таящий в себе мощь и опасность. Снежные борозды морщинами украшали вершину и придавали ей царственности. Пик плавно расширялся и горделиво расправлял плечи, окаймлявшие долину горячих источников, где и жил Ангимар. Гора походила на замершего в задумчивости старца, широкоплечего мудреца, с опущенной головой в шлеме с одним рогом. Седина мыслей сдувалась ветром и шлейфом грациозно уносилась прочь. Но когда-то рогов было два. До гибели второй эпохи.

После падения красного карга, когда на Тэи разразился Катаклизм, а землю раздирали изнутри толчки божественного гнева, один рог откололся и свалился в долину, прочертив борозду, которую можно заметить и сейчас. Со временем потерявший величие высоты пик зарос буйной растительностью, его обжили птицы и один отшельник — Ангимар. В просторной пещере, образовавшейся под Рогом, он обустроил свое скромное жилище.

Когда Ри, пройдя с торговцем из Фета через Лебединое ущелье, увидел Ангимара впервые, он никак не ожидал, что старик, занимающийся виноделием в изоляции от людей, замкнутый в горах, будет выглядеть, как буйвол.

Косаль Таг был бы ростом лишь до плеч этому поистине огромному человеку. Если бы не добрый взгляд, вытянутое лицо с мясистыми складками и кривоватым носом могло бы напугать и заставить передумать о любом помысле против Ангимара. Лишь почти выпавшие седые волосы и множество морщин выдавали в нем мужчину, прожившего долгие гвальды. Но телом он походил на воина, в силах которого свернуть шею любому прихвостню Думрока.

И жилище у Ангимара было под стать хозяину: кусок скалы, громадный, мощный, нависающий подавляющим естеством. Рог застрял на самом верху пологого, живописного склона, острием указывая на своего собрата, оставшегося одиноко царствовать и будоражить своей неприступностью редкого гостя.

Ри прекрасно помнил первую фразу Ангимара, когда старец встретил их у Акульего хвоста, плоского каменного гребня, обласканного ветром и знаменующего выход из Лебединого ущелья.

— Коли налил в бокал вина — пей до дна, — выдал громоздкий отшельник приятным, мягким басом, согревающим слух. — Коли открыл рот — изволь говорить.

Старец был одет в просторный холщовый халат, подпоясан широким кушаком. На ногах утепленные сапоги, а спину покрывала толстая шкура белого двуглавого волка, обитавшего в Дургамах в незапамятные времена и давно вымершего. Держался этот тяжелый плащ на красных ремнях, застегнутых на груди, а шкуры обоих морд с черными дырами на месте глаз и оставленными верхними челюстями покоились погонами на плечах отшельника.

Да, он провел у Ангимара несколько дней, насилу заставив себя вырваться из тягучей пелены неторопливой жизни и бесконечного созерцания горных вершин. Пришлый червячок долга изъел душу и пнул. Но Ри остался бы и на больший срок. Возможно, навсегда. Здешний воздух пьянил. Рассказы отшельника о виноградной лозе сплетались в удивительный мирок, оторванный от внешней жизни, проблем и крови того, захребетного, мира.

Лоза связана в пучки и прижата к земле — готова к зимовке. Ровные ряды шпалер, сходящиеся внизу в одну точку, магнитили взгляд.

Ангимар часто вздыхал и произносил очередную многозначительную и одновременно пустую фразу, наблюдая за тем, как Ри тушуется и нервничает, ничего не понимая. Он просто так шутил, без зла, без издевки.

— Мир внутри, — говаривал винодел в те вечера, когда Ри делился с ним терзаниями, — его нет снаружи. Не береги хлама в душе. Прости себя.

— Но как же быть с теми, кто поступил со мной неправильно? Или поступит… — Ри ненавидел свою обиду на Таль Река, глодающую сердце.

— Если ты хочешь преумножать зло — уходи сейчас же! — воскликнул Ангимар, взмахнув руками в сторону скал. — Отпусти всех, кто гадит, зачем тебе их дерьмо?

— Но что мне делать? — Ри бессильно опустил голову.

— Ох, мальчик, — старик положил по-отечески руку на спину юноши, — ты многого о себе не знаешь. Возвращайся ко мне, когда найдешь того, кого ищешь, и я приоткрою тебе историю, общую для нас всех. Познавая мир, ты познаешь и себя.

— Иногда мне кажется, — угрюмо ответил Ри, — что та дорога, по которой я иду, требует большего мужества, чем у меня есть. А одно я знаю точно: я — не воин.

— Тебе стоит выиграть лишь один, главный бой, — хитро улыбнулся Ангимар, — и ты победишь в сотнях войн. Но война не приносит счастье и покой, — поверь мне, — уж я-то знаю.

— Расскажи о себе.

— В свое время, Ри. Вернешься — вот и поговорим.

И вот он вернулся. С той, кого искал. К тому, от кого не хотелось уходить. Да вот только старик не встречал у входа, завешенного бурой шкурой медведя, с теплой улыбкой и искрящимся взглядом. Он лежал в вытесанной в камне нише с косым навершием. Пещера освещалась лишь слабым, затухающим огнем костра. И Ри с содроганием осознал, что неровно дрожащие языки пламени — не единственный угасающий источник тепла в жилище Ангимара. Он гнал прочь эту мысль, но она навязчиво возвращалась.

Гаро вошла за ним и осмотрелась.

— Я уж думал, не дождусь, — закряхтел старик. — Хорошо, что ты пришел.

Где же полный силы и уверенности голос, пробуждающий даже в самой загнившей душе жажду к жизни?

— Что с вами? — Рийя Нон приблизился и опустился на колени перед Ангимаром.

Серое его лицо было испещрено синими нитями и застывшими буграми морщин.

— То же, что будет со всеми нами, — ответил отшельник, наклонив с трудом голову. — Я умираю. Но не надо жалости… Мне слишком много нужно рассказать тебе, могу и не успеть… О… Нашел? Как звать?

Ангимар разглядывал девушку, которая от пристального внимания закусила губу и отвернулась.

— Гаро, — ответил Ри. — И она тоже пийран, дедушка, как и я. Но мы торопимся. Я должен доставить ее в Ноксоло. Нужно успеть до того, как выход из долины завалит.

«Наверняка старик преувеличивает, говоря о приближении смерти, — размышлял Ри. — Не может он сейчас умереть». Ему вообще казалось, что тот никогда не умрет, настолько жизнь переполняла увлеченного виноградаря.

— Должен? — переспросил старик, скривившись. — Но кому? — Он чуть приподнял руку — было видно, что давалось ему это с трудом, — и поманил к себе Гаро со словами: — Подойди, прелестное дитя. — А когда та нерешительно приблизилась, продолжил: — Теперь на нашей стороне два пийрана… Хорошо. Очень хорошо. Наверно, у вас много вопросов… Простите, но я не могу ответить на все…

Ри заметил, что Гаро приуныла после этих слов.

— Но я знаю, кто сможет, — вдруг произнес Ангимар, и девушка оживилась. — Они тут живут, в горах. Первые цнои, прибывшие из Северных земель. Они — хранители тех знаний, которые вам так нужны.

У Ри в сердце вспыхнуло пламя. Руки внезапно затряслись, как у ребенка, с волнением ожидающего значительной встречи. А в голове крутилось одно.

— Но мы торопимся. Мы должны успеть до того…

— Вы уже опоздали! — грубо и обиженно оборвал Ангимар. — Я видел людей, сбившихся с пути, Ри, и ты один из них, в точности такой же! Говорил уже тебе и не единожды! А выйти из долины вы можете только по обратной дороге. Выход уже завален…

— Но как?! — обреченно выдохнул Ри, и перед глазами пронеслось недавнее обрушение в ущелье, устроенное Пепит, чтобы спасти друга, и закрывшее им путь назад. Он ощутил себя заваленным огромным слоем снега, без шанса выбраться, запертым, похороненным.

— Как и обычно, — спокойно сказал Ангимар. — Просто чуть раньше. Такое бывает.

Ри переглянулся с Гаро. Ныряльщица тоже поняла, что они тут застряли.

Старик вздрогнул и застонал от боли. Ри схватил его за руку.

— Что мне сделать? — запричитал он. — Может, лекарства какие есть? — Пошарил взглядом по углам, прекрасно осознавая, что единственным лекарством, которое употреблял Ангимар, было вино. Но не вином же его поить?! — Воды? Воды дать?

Вот так он сидел и с умирающим отцом. Сколько уже прошло? Три, четыре льяда? А кажется — вечность. Ри почувствовал тяжесть на плечах и согнулся, уткнувшись в пахнущую пылью шкуру, на которой лежал старик. Собственное бессилие перед неизбежностью силы и невозможность оборвать нити, возникшие еще до рождения, нити, тянущие к пропасти с самых первых дней жизни, — они давили, сминали и растаптывали в прах любую мысль о надежде.

— Просто выслушай, — вымолвил Ангимар, прокашлявшись. — Я многое повидал. Должно быть, больше, чем любой живущий или живший. Я знаю, кто такие пийран и о том, что они могут — тоже. Но вы должны понимать, в чем разница между вами и обычными охотниками за каргами. У вас есть выбор! Каргхар же глух и не слышит о той цене, которую обязан платить за обладание силой и преимуществом. Я не знаю всех тонкостей, об этом спрашивайте у горных цнои, но в одном я уверен: прежде, чем принимать силу, сто раз подумайте. Я был каргхаром, возможно, самым великим, потому что принял не одну великую силу желтых каргов. Наверно, тогда я бы не отказался, даже, если б и знал о последствиях того первого мелина, чью способность я перенял… Потому и предупреждаю. Пийраны слышат цену и могут принять решение. Будьте осторожны!

Старик снова закашлял.

— И что за цену заплатили вы? — спросила Гаро с искренним интересом.

— Сначала я скажу о силе, которую принял. Я не старел. Да, знаю, многие, как и я тогда, будучи молодым, восприняли бы это как награду, возвышение. Но вместе с тем, я не мог завести детей и осчастливить жен. Моя жизнь превратилась в кошмар. Никому не понять… Тогда я поселился здесь и однажды встретил Лою. Она была из чужих. Из тех, кто пытался впервые добраться до нашего берега и единственная, насколько я знаю, кто сделал это без особых сложностей. Она, как и ваши матери, не хотела войны и сбежала. Именно Лоя подарила мне виноградную лозу, которую принесла с собой, наполнила мою жизнь смыслом… Пока однажды все не прекратилось. И я стал таким же как и все, стареющим смертным, а местные цнои, которых я повстречал, объяснили, почему так произошло.

— И почему же? — с неким трепетом, чуть слышно произнесла Гаро.

Но вместо ответа Ангимар прикрыл глаза и будто задремал. Грудь его поднималась тяжело, и выдыхал он с хрипящим гортанным звуком.

Ри ошалело уставился на старика. Он не понимал, как ему в голову не приходила мысль, что человек с таким мощным телосложением и наверняка невероятной силой не всю жизнь занимался выращиванием винограда, что у него могло быть прошлое охотника. Это же настолько очевидно! Да он вылитый каргхар… Вот только охотники редко доживают до такого преклонного возраста. Значит, Ангимар уже давно…

— Как долго?… — вырвался вслух мелькнувший в голове вопрос.

— Достаточно, — старик вещал совсем уж ослабшим голосом, — чтобы помнить то, о чем уже многие позабыли… Поднимитесь выше по склону, сразу за моим Рогом, и найдете щель в скале. Рядом кустик неказистый с красными листьями. Лаз приведет вас к горным цнои. Я оставил метки, по ним и выйдете. Иначе заблудитесь и сгинете. Они живут затворниками, людей чураются. Никто о них не знает, кроме меня. Не пугайтесь. И не сопротивляйтесь. Скажите, что я прислал. Они вам расскажут больше о пийран. И о многом другом. Они ведь берегут истории из тех времен, еще до великого разлома, когда люди жили вместе…

Ангимар снова вздрогнул, да так сильно, что вызвал у Ри приступ паники. Юноша обхватил старика, прижавшись к нему, словно часть его жизненной энергии могла бы просочиться в угасающие чресла отшельника и помочь не свалиться в бездонную пропасть.

Ангимар затих, дыхание стало коротким и судорожным.

— У меня просьба к тебе, — через боль произнес он. — Огромная.

Ри догадывался, о чем попросит старик, и от того ему стало еще тяжелее. Он отстранился и стал вслушиваться, боясь упустить хоть слово.

— Виноградник… Как же он без меня-то?.. Ведь погибнет. Лозе уход нужен, ты же знаешь, я тебе рассказывал. Пожалуйста, Ри… Мне больше не на кого оставить. Пожалуйста…

Старик заплакал.

У Ри сердце разрывалось от терзаний и жалости.

— Как только доставлю эклиотику в Ноксоло, сразу вернусь. Обещаю. — Большего Ри пообещать не мог, как ни старался убедить себя в обратном.

— У нее же имя есть! — рассерженно воскликнул Ангимар и тут же застонал. — Что же ты так…

— Гаро, — виновато поправил Ри. — Доставлю Гаро и вернусь.

Старик взглянул на девушку с сочувствием.

— Он образумится, — как бы извиняясь за бестолковую упрямость Ри, тепло высказал умирающий. — Ты потерпи. Обязательно образумится. Ему просто нужно обрести прежний путь. И вот еще что… — Он снова обратился к Ри и голос стал тверже: — Не забудь кормить Сашку. Ест он редко, но много. Ты знаешь.

Гаро нахмурилась, не понимая о чем речь, а у Ри внутри защемило от принятия неминуемого так невыносимо и тоскливо, что хотелось выбежать и мчаться во всю прыть, куда глаза глядят, не останавливаясь и не оборачиваясь, покуда не пройдет эта тягучая боль.

И снова он просто смотрел, вот уже второй раз, как умирает «отец», и ничего не мог с этим поделать.

Орч и Мотанг — Первый и Второй учителя Шана, переодевшись в повседневные, длиной до колен, туники и, прихватив с собой забитые чем-то мешки, проталкивались через толпу горожан, пересекая городской рынок. Бывший военный советник постоянно оборачивался и проверял, не отстали ли наследник с сестрой. Забиан, накинув на доспехи бесформенный балахон, следовал чуть поодаль, рыская цепким взглядом по многоликому и шумному сборищу жителей Гавани.

Шана одели в форму придворного слуги, помогающего на кухне. Они носили белые рубахи с длинным рукавом, коричневые, без вышивки, жакеты и просторные шаровары. А главное: нижнюю часть лица всякой подобной челяди, которую посылали за продуктами, закрывала маска с эмблемой дома Гирей.

Флейю переодевать не стали — она и так походила на любую из местных оборванок.

После переполоха, устроенного в цирюльне Орча, они немедля вышли через черный вход, заглянули к соседу учителя, второпях прибарахлились и, покинув дом, оказались на площади, где и постарались смешаться с толпой.

Шан не сомневался, что их будут искать, и постоянно поглядывал на могучую спину Мотанга в ожидании сигнала. Наследник не выпускал руки Цефлим, сжав хрупкую ладошку сестры крепким хватом. Потерпит. Зато он не будет на нее отвлекаться.

Люди громко торговались. Странствующие артисты, разодетые в пестрые наряды, мастерски вышагивали на ходулях над рынком, играли на трещотках и зазывали народ в цирк, раскинувший свой шатер невдалеке. Мальчишки шустро сновали в толпе и подкидывали зазевавшимся покупателям под ноги взрывающиеся разноцветной краской шарики. Солнце искрилось в кадках с водой и квасом, но уже не припекало — лето выдохлось и уж давно не было столь могучим и палящим, как льяд назад.

Выбравшись с рынка, вереница беглецов свернула в узкий проулок, где людей было тоже довольно-таки много. Они остановились у флигеля тесварицы, на козырьке которого скрипел ветреник в виде плоской кружки с пенящимся напитком.

— Ждем Забиана, — объявил вполголоса Мотанг.

Командир отряда разведчиков и вправду куда-то запропастился.

— А Джелисткон… — поинтересовался Шан, борясь с неприятными воспоминаниями о том, как мечтал покорять с военным советником Дикие земли, и внутренне надеясь, что он не выжил в той заварушке, — убит?

— Сбежал, — процедил сквозь зубы Второй учитель, теребя бороду.

— А это правда, — прошептала Флейя, выглядывая из-за брата, — про Йур-хаул?

— Тише! — нахмурился Орч и погладил свою лысину. — Об этом позже. Сейчас главное — доставить вас до отряда верных Забиану воинов. Они ждут за городом.

Наконец, из рыночной толпы вынырнул отставший. Забиан быстро нагнал спутников и поведал, что повсюду снуют стражники и воины личной охраны Джелисткона. Выбраться без приключений не удастся.

У Шана внутри заскербло от этих слов, стало тяжело и мерзко. Его подмывало высказаться о том, что это их с сестрой дело, и они справятся сами, что не нужно проливать кровь и рисковать жизнями, он даже подбирал слова и представлял буквы, но… вслух озвучить побоялся.

— Эй, мальчики! — женский голос окликнул их сзади.

Забиан, дернувшись рукой к мечу, спрятанному у пояса за длинной полой балахона, обернулся первым.

Женщина приспустила глубоко натянутый капюшон, скрывающий лицо, и поманила рукой:

— Я могу вас спрятать. За ответную услугу. Идем.

Мотанг переглянулся с Орчем, тот пожал плечами, предоставив вояке решать вопросы, связанные с безопасностью, а вот Забиан Ревущий в ответ на его немой вопрос кивнул.

— Веди, — согласился Второй учитель.

Шан тоже узнал эту женщину. Любовница Изувера Рауккара, верховного эклиотика, Мейла. Миниатюрная красотка с густой копной рыжих волос, она всегда пахла ландышами, когда Шан встречал ее при дворе в роли горничной. Конечно же, ни у кого, кроме Раука, она не убирала. Интересно, заставала ли Цефлим их за любовными утехами? Судя по выражению лица сестры, скривившейся в брезгливой неприязни, это вполне возможно. Но что ей нужно? Почему хочет помочь? И почему Забиан согласился?

Они шли недолго: поворот за булочной, еще один между постоялым двором с белеными, высокими стенами и лавкой скобяных изделий, откуда разило резким, незнакомым запахом.

Впустив гостей в одну из многочисленных дверей длинной двухъярусной постройки с клумбами на крыше и балконами, выкрашенными в разные мягкие тона, Мейла заперла засов и, скинув плащ, объявила:

— Раук не знает об этой комнате, я снимаю ее на свои деньги для подруги. Возьмите меня с собой, и я покажу, как выбраться из города незамеченными.

— Зачем тебе с нами? — грубо рявкнул Забиан, осматривая помещение.

Мотанг опустил занавеску, проверил дверь, ведущую на балкон. Заглянул в спальню. Орч же развалился на большом кожаном кресле с резными подлокотниками. Он всегда старался сторониться дел военных.

Шана, как только они вошли, охватило волнение. Он не отходил от сестры ни на шаг.

А Мейла, казалось, беззвучно заплакала:

— Ненавижу его! Раук мне противен… Когда он дотрагивается до меня, когда…

— Без подробностей, — оборвал Забиан.

— Сама я не смогу, поймите! — Она умоляюще переводила взгляд с одного мужчины на другого. — Я боюсь его! Без поддержки мне далеко не уйти.

— Говори, как мы можем выбраться! — Командир специального отряда, снискавшего славу в жестоких походах в Дикие земли, был безжалостен и давал знать, что не потерпит никаких условий.

— Пообещайте…

— Говори! Быстро!

— Есть тайный проход к затопленным штольням, — запричитала Мейла. — Вход охраняют, напрямую — никак, а вот через проход…

— Почему я о нем не знаю? — удивился Мотанг.

— Мой отец, — она старалась объяснять как можно убедительнее, — вырабатывал породу в этих штольнях для набережной. Мы жили у самой горы, у родника…

— Мне кажется, это плохая идея, — высказался Орч, — не нужно давать дополнительный повод Изуверу, тем более личный. Если он выкрутится и узнает, что его баба сбежала с нами — нам несдобровать.

— Думаешь, у него или у Кайрана, — возразил Мотанг, — кто бы из них не взял верх, — недостаточно поводов гнаться за нами?

Первый учитель замялся, не найдясь с ответом.

— А как же наш отец?! — вспыхнул Шан, с возмущением и обидой слушавший, как учителя, воспитывавшие и обучавшие его нравственным устоям, уже не считают отца значимой фигурой в разворачивающейся битве за трон.

— Помолчи, Шан, — устало махнул рукой Орч.

— Заб! — тревожно воскликнул Мотанг, стоящий у окна.

Забиан лишь кивнул бывшему начальнику и, запустив руку под полу балахона, отстегнул меч. Он спокойно обвел взглядом всех, кто находился в комнате, задержавшись напоследок на любовнице Рауккара…

— Знаешь, почему я согласился войти в твой дом, Мейла? — невозмутимо спросил он, и женщина побледнела, сделавшись еще меньше и несчастнее. — Чтобы принять тут бой. На улице могут пострадать невинные люди. Ты же этого тоже не хочешь, ведь так, Мейла?

Трясясь от страха, она вжалась в угол, будто Забиан признался, что хочет убить ее и что воплотит задуманное немедленно.

Воин и вправду достал свой меч, который тут же подмигнул Шану солнечным отблеском. Широкое лезвие на месте дола имело узкий вырез. Небольшой черный камень, размером с глаз, был закреплен искусным перекрестием у самой гарды, посередине. На черенке намотана красная лента. Шан никогда раньше не видел оружия самого сильного воина в войске Владетеля, но слышал о нем изрядно.

«Саранча», — так назвал беспощадный, сеющий смерть мелиновый меч его первый и единственный пока что хозяин, Забиан Ревущий. Три мелина было вплавлено в лезвие и один, обработанный, установлен в пяту. По слухам, и навершие эфеса представляло из себя еще один желтый карг. А уж об их вальзивах слагали такие небылицы, что отличить правду от вымысла не представлялось возможным.

Заб скинул балахон, готовый к встрече с врагом — в сверкающем величии аманкула, с несокрушимой Саранчой в руках.

Мотанг молча достал свой Гнус и кивнул Орчу на спальню:

— Запрись там с детьми и Мейлой.

Первый учитель прищурился — по видимому, у него были свои соображения на этот счет, — но возражать не стал. Он поднялся с кресла, прихватил за плечо наследника и проводил всех троих в спальню, прикрыв за собой дверь.

Послышался громкий грохот. Скорее всего, выбили дверь. Затопали вошедшие.

Мейла присела на край кровати с нежным шелковым покрывалом сиреневого цвета, лицо ее застыло в растерянном оцепенении.

Шан обнял сестру и сосредоточенно вслушивался. Учитель стоял у самой двери, готовый голыми руками придушить любого, кто ворвется с недобрыми намерениями.

Насмешливо-рассудительный тон незнакомого Шану голоса вызвал в наследнике спазм тупой боли в ребрах: он тяжело дышал, не хватало воздуха, хотелось вдохнуть глубже, но было страшно и, казалось, ребра цепляются и тычут в легкие:

— Забиан… Забиан… И вдруг предатель! Опозорился так опозорился! А я-то думал: ну уж Забиан-то Ревущий не откажется от той кормушки, что уготована избравшим верную сторону. Ан нет!

— А я был уверен, — твердым, без капли беспокойства, голосом отвечал Заб, — ума у тебя не хватит понять, что ждет того, кто выберет неверную.

— Напугал-напугал! — Нагрянувший деловито расхаживал, цокая по выложенному каменной плиткой полу. — Оглянись вокруг, Забиан, это твоя последняя Тишина! Отдай красный и детей Владетеля и тогда, так и быть, я нарушу приказ Кайрана, а ты не будешь страдать на дыбе в подземелье и гнить заживо, а умрешь в бою. А вас, Мотанг, я уважаю и отпущу, если отступите.

— Вот так просто? — Настала пора и Забиану усмехаться. — Может уже хватит трепаться? Или ты больше ничего не умеешь?

Раздался крик сорвавшегося покоя. Отброшены формальности. После звона встретившихся клинков, слух потряс визг собаки, попавшей в западню — раздирающее душу скуление.

Комната пошатнулась. От стены отвалился кусок штукатурки. Мейла вскрикнула и закрылась руками, а Орч отошел в глубь спальни. Шум завязавшегося боя был так близок и ясен, что Шану казалось: вот-вот стена, отделяющая их от кровопролития, падет и его затянет в смертоносный омут, от которого он отгородился. Он ощущал пугающую и одновременно притягательную энергию.

В следующий миг Шан вздрогнул, потому что в дверь вонзился зазубренный крюк, пробороздил в бок, до стены, раздирая доски в щепу, а затем кто-то сильный так рванул свое оружие с той стороны, что сорвал петли. Дверь унеслась в глубь комнаты. В образовавшемся проеме стоял и тяжело дышал стражник в окровавленных латах. Он посмотрел на наследника и ухмыльнулся. И тут же его голова соскочила с шеи, срубленная идеально ровным ударом. Тело свалилось в спальню.

Орч подскочил к убитому и выдернул из его рук крюки. Бросив на юношу взгляд, полный невысказанных надежд, учитель рванул в гущу боя. Шан и не подозревал, что Первый учитель имеет навыки владения оружием, ведь он так ратовал за миролюбие.

Двери не было. Теперь ничего не отделяло Шана от мешанины воплей, вспышек и ударов разного толка: от звона сцепленных мечей до глухих стуков отброшенного неведомой силой тела. Он обернулся: Флейя в ужасе хватала ртом воздух, как рыба, выброшенная на берег, а Мейла, побледневшая, вцепилась в подушку. Шан снял маску прислуги с лица и, завороженный, медленно и неосознанно стал приближаться к проему.

Забиан стоял спиной к спине с Мотангом посередине комнаты, заваленной изуродованными трупами. Саранча еле слышно гудела, камень у гарды светился, как маленькое солнце. Стало гораздо жарче, а в воздухе витал почти видимый, нестерпимый и густой запах крови. Все стены — в подтеках из алой, тягучей жидкости. В углу горела ножка перевернутого стола. «Как можно было сразить столько противников за такой короткий срок?» — пронеслось в голове Шана.

Мотанг только теперь заметил, что Орч присоединился к ним. Обеспокоенно оглядев детей, он снова вернул внимание противникам, которых осталось пятеро. Трое с его стороны, один подступал к Орчу, перекидывая короткий меч из руки в руку, и еще один с узким щитом, заостренным книзу, загораживал выход.

— Мелиновый щит, — похвалил Забиан, стерев с лица кровь. — Умно.

— Сдавайся, Заб, — с тяжелой одышкой молвил воин. Голос принадлежал тому усмехающемуся сопернику Ревущего, которого слышал Шан из спальни. — На пути сюда сотня стражников, а уж я-то задержу тебя на сколько нужно.

Вдруг Мейла вскочила с кровати и с пронзительным криком бросилась из спальни:

— Забери меня!

Заб легким, секущим движением взмахнул мечом в сторону женщины, и, хоть та и была далеко от Саранчи, схватилась за горло и встала, как вкопанная. Она замерла в двух шагах от Шана, и тот видел, как сквозь пальцы засочилась кровь, а в глазах удивление сменило разочарование, да там и осталось, подернувшись дымкой. Судорожно, с неприятным хлюпающим звуком вздохнув, Мейла рухнула на пол.

Шан с цепенеющим сердцем отступил к сестре, а Забиан, улучшив момент, отклонился в сторону и снова изящно махнул Саранчой. Ноги врага отсеклись под наколенниками, и противник, выронив свой меч, с выпученными глазами опустился, успев только опереться о щит. Он беспомощно задрожал всем телом. Оставшиеся четверо не предпринимали никаких попыток к атаке, понимая всю тщетность подобной затеи, но оружие держали наготове.

Забиан Ревущий в суровом аманкуле, обагренном кровью поверженных и от того еще более прекрасном, подошел к обездвиженному воину. Положив одну руку на инкрустированный хлазой гвиртовый наплечник, треснутый и мокрый от пота и крови, он занес меч сверху, целясь в ключицу, и стал медленно приближать его к жертве. Появилась ранка, воин сморщился от боли и поник головой. Шлем соскользнул с влажных волос, свалился рядом, на труп стражника, опрокинулся и с него, а затем, громыхая, выкатился в распахнутую дверь наружу.

Рана расширялась, хотя лезвие еще не успело коснуться кожи, и кровь, выступив крупными каплями, заструилась под нагрудник. Воин закричал, вздрогнул пару раз в конвульсиях и повалился ниц.

Саранча был единственным, кто в этой кровавой схватке остался цел и чист.

Похоже, пал предводитель уже второго за сегодня отряда, пытавшегося остановить скрывающихся, потому что четверо выживших стражников поспешили убраться восвояси.

Орч снял с плеча мешок и кинул его Забиану. Тот поймал и вопросительно уставился на учителя.

— Мы с Мотангом займем тех, что придут, а ты спасай детей.

— Нет! — выкрикнул Шан, его подташнивало от головокружащего запаха крови, но еще больше от того, что учителя готовы были отдать за него свои жизни. — Не нужно умирать за меня… — Руки его тряслись, а на глаза наворачивались слезы. — Я того не стою…

— А ты уж постарайся, — улыбнувшись, подмигнул Мотанг и закинул окровавленного Гнуса на плечо, — чтобы все это не напрасно было.

— Не надо, — прошептал Шан. — Пожалуйста.

Цефлим подошла тихо сзади и взяла брата за руку. Вместе с теплом ее ладони, наследник вдруг почувствовал то, от чего ранее уклонялся, чего старательно избегал — ответственность. И не только за сестру, но и за тех людей, о которых переживал его отец. Он поклялся себе, что никогда не подведет учителей и прочих, для кого это слово не пустой звук.

Он крепче сжал руку маленькой бунтарки, и ее мятежный дух перекочевал в сердце Шана.

— Веди! — обратился он к Забиану Ревущему, и тот, хмыкнув, кивнул на выход.

Мейла не соврала. В старом доме ее отца, в котором в этот базарный день никого не было, и куда они легко и беспрепятственно проникли, обнаружился заваленный хламом тайный лаз. Для Цефлим дело привычное, а вот Шана уже мутило от количества секретных проходов за столь короткий промежуток времени. Через него они в полном молчании доползли до шахты, по которой, передвигаясь по грудь в воде, вылезли за городом, на склоне с пожухлой травой. Выход был завален камнем, но все вместе, поднатужившись, они сдвинули его с места.

Цефлим лишь однажды, сидя на спине у Забиана, когда путь лежал по штольням, спросила его о том, была ли необходимость убивать любовницу Изувера, на что он ответил, что Мейла могла выдать способ их незаметного побега. Он, конечно, мог пойти напролом, через охраняемый вход, но тогда оставил бы много следов, так что лучше им было уйти неприметно.

Оставив Шана с сестрой за камнем, Забиан сбегал на разведку, а вернувшись, доложил, что отряда больше нет.

— И что теперь? — Беспокойство охватило наследника, когда он почуял запах гари и увидел дым за белой стеной города, а теперь еще и это.

— Что теперь? Придерживаемся плана, — невозмутимо ответил Забиан, но Шан заметил, как тот от досады заламывал пальцы. — В Ребурьере есть друг. Надежный. Там разделим вас с сестрой. Он с Цефлим пойдет к болотам и затаится, чтобы дождаться нас. Мы же с тобой пойдем в Фет и разыщем Ангимара. Он должен знать, как пройти через болота и добраться до столицы Северных земель.

— Ангимар? Это тот, кто делает вино, которым упивался папа? Ангимарское? Это же просто винодел. Откуда он знает про Северные земли?

— Откуда знает… Это не просто винодел, — прервал воин, всматриваясь в равнину, раскинувшуюся перед ними до горизонта. — Этот человек живет уже долго и знает больше всех твоих учителей вместе взятых. Он тот, в честь кого назвали меня. Заб Майя, самый великий из каргхаров, когда либо живших на Тэи.

Шан покрылся крупными, холодными мурашками.

— Когда круглолицый муту-Льяд снова покажет свой сытый лик над Дургамами, долину засыплет снегом, — вещал Ангимар, сидя на нагретом слабеющим Нари валуне.

Тогда Ри гостил у отшельника впервые. Кайхоку Отэранги обагрил снежные вершины алым пламенем, а юноше казалось, будто пальцы каменных великанов, тянущиеся к небу, обмакнули в красное молоко.

Старик продолжал, нежно и по-хозяйски обводя рукой свои владения:

— Все-все тут станет белым-бело. Кроме, пожалуй, тех мест, где ключи пробиваются наружу. Но лоза будет укрыта. Зимой случаются морозы. Лютые. Хоть и недолгие. И снег спасет лозу от вымерзания.

В несколько рядов столбы толщиной с могучую руку Ангимара были вкопаны в непростую землю, усеянную вулканической крошкой: от одинокой сосны, под изогнутыми ветвями которой любил старик уминать свежую лепешку, прихлебывая чаем, и до самого низа долины, где в зарослях рододендрона искрилось озеро. Дальше был невысокий отрог, за которым — лишь пропасть и необъятная высь.

Когда Ри сидел вот так со стариком под сосной и просто смотрел, проникаясь величием окружающей природы, он растворялся в никчемности и бессмысленности человеческой жизни. Но потом труд, что Ангимар вложил в виноградник, порождал в уже почти смирившейся со своей бесполезностью душе росток гордости и уважения, и Ри понимал: смысл все же есть.

— Хочу еще один ряд посадить весной, — говаривал старик, разглядывая свои огромные ручищи и пытаясь выковыривать грязь из-под ногтей. — Говорят, мое вино пользуется спросом. Особенно в Охоту. Но я больше Тишину люблю. В Тишину люди не такие озлобленные. В Тишину они больше на людей похожи.

— На что вы меняете вино торговцам? — робко спрашивал Ри. — Ведь монеты вам не нужны?

— Монеты не нужны. Нужны столбушки, веревка, кое-какие продукты, мука… Много чего.

— И вам не одиноко? — Ри никак не мог привыкнуть к сковывающему тело и мысли ощущению, что отшельник — не простой человек, решивший вдруг отрешиться от внешнего мира, а величайший и мудрейший учитель, которого стоит слушать и слова которого нужно впитывать с благоговением, не возражая и не жалуясь.

Ангимар покряхтел, ухмыльнулся и ответил:

— Я — мечтатель. Мечтатели одиноки.

— Но почему вы живете здесь?

— Почему я тут поселился?

Ри кивнул, размышляя, не перегибает ли он палку с любопытными вопросами.

— Однажды люди начали видеть во мне безумца… — Ангимар задрал голову. Будто хотел прочитать в небесах строки давно увядших гвальд. — Но ушел я тогда, когда и сам стал замечать это. Но знаешь, что удивительно?

— Что?

— Многие безумцы и сейчас выдают себя за меня!

Сказал это и рассмеялся так громко и по-доброму открыто, что Ри растерянно заулыбался, как глупый подросток, поймавший в реке крупного окуня на радость младшей сестренке.

Прекратился смех внезапно. Ангимар печально глянул через плечо на Ри и обронил:

— Черенки на новый ряд заготовлены. Я часть закопал за домом, а часть оставил в складском помещении — посмотрим, где сохранятся лучше. Не помешала бы мне помощь на весну.

— Я хотел бы помочь вам, — угрюмо отвечал Ри. — Правда. Но есть одно неоконченное дело. — Он представил на мгновенье, что никакие обязательства его больше не связывают и загорелся идеей посадки нового ряда винограда. — Вот закончу — и приду! Правда!

— Послушай-ка, Ри, одну историю, — вздохнул старик и похлопал по камню рядом с собой: — Присядь — она длинная. Присядь-присядь.

Однажды в Тишину трое братьев — назовем их Болтун — за то, что любил пошутить и изрядно пустословил, Беззубый — потому как был драчуном и забиякой, и Масленок — за изворотливость и небольшой рост — так они громко хвалились друг перед другом, перебивая обещаниями: кто кем станет и какие дела наделает, если найдет великий красный карг первой эпохи, что разбудили Янау, наместника Шенкарока. Тот дремал в стоге сена и в очередной раз проспал рассвет. Кайхоку отвечал за земли и их плодородие, пока хозяин пребывал в заточении и был обязан каждое утро будить Лилиф, наместницу ясного неба, чтобы Нари, яркое солнце, беспрепятственно шествовал по небосклону, но он частенько просыпал, и тогда тучи хмурого наместника Юйры заволакивали небо. Янау проснулся рассерженным и решил проучить нерадивых братьев:

— Раз вы такие храбрецы, выполните-ка одно задание во благо Шенкарока, и тогда я покажу вам место, где лежит великий красный карг.

Братья насторожились, но желание завладеть Йур-хаулом, способным дать великие силы и власть, затуманило разум, и они стали слушать.

— Кто из вас, дурачков, обманет Лилиф так, чтобы она доставила его к тюрьме Шенкарока?

— Если она красотка, то я в деле! — хохотнул Болтун.

— Плевое дело! — Беззубый потирал руки.

— Но это же не все? — догадался Масленок.

Янау продолжил:

— Там незаметно проделайте в сосуде, что полнится, покуда люди совершают подлости и злодеяния, дырку, чтобы грехи потихоньку вытекали, и наш повелитель не страдал так часто и много. Кто совершит столь благое дело, тот и получит награду.

Смекнули братья, что дело выгодное, и согласились. Янау подсказал, что Лилиф можно выследить у водопада Алантиш во время радуги, она любила после дождичка расчесывать там свои кудри.

Братья дождались радугу и подкараулили Лилиф, когда та, обнаженная, купалась в искрящихся струях водопада. Они выползли перед богиней на коленях и стали пресмыкаться перед ней и восхвалять ее красоту.

— Знает ли Отэранги о том, что среди его кайхоку столь прекрасная женщина? — восторенно воскликнул Болтун.

— Не до того ему, — печально ответила Лилиф.

— Но он должен знать! Если бы ты провела меня до небесных врат, обещаю, что так расскажу о твоей красоте великому богу — а язык-то у меня подвешен, как надо, — что он наградит тебя, чем захочешь.

Беззубый тоже вставил свое слово:

— Если меня проведешь, то я попрошу позволения у Отэранги восхвалять твою красоту в земном царстве, все женщины будут в твою честь носить ленточки в волосах, а мужчины — почитать тебя как идеал. А если не станут подносить тебе больше, чем Нари или Льяд, то я им бошки-то поотшибаю и научу уму-разуму.

Масленок же сказал следующее:

— А если меня проведешь, то обещаю попросить у Отэранги супруга для тебя. Негоже такой красивой женщине гулять по небу в одиночестве.

Лилиф задумалась: что ей выбрать — подарок, почитание или суженого и, как любая женщина, не смогла сделать выбор.

— Я отправлю вас всех, — решила она. — Но помните: бог неба хитер — его не обхитрить, он суров — его не разжалобить, и он жесток: заподозрит неладное — и вам несдобровать. Если же кто-то выполнит данное обещание, тому подарю свой волшебный гребень. Он может изменять внешность и превратить его обладателя в кого угодно.

На том и порешили. Лилиф, расчесав братьев гребнем и выдав их за своих помощниц, доставила троих братьев к вратам небесного царства. Там выпустила, вернула прежний облик и попрощалась.

Братья добрались до небесной тюрьмы и обнаружили, что она тщательно охраняется паучьими псами Отэранги. Спрятавшись и понаблюдав, они выяснили, что каждый день, чтобы покормить псов, с земли прибывает кривоносый Думрок, сеятель мук и страданий, создатель всех кровососущих тварей. Так как на земле стояла Тишина, а в Тишину люди грешили меньше, сосуд наполнялся медленно, и псов нужно было кормить, а Думрок был единственный, кто справлялся с подобными жуткими отродьями.

— Я могу его заболтать, — предложил Болтун, — а вы в это время прокрадетесь до сосуда.

— Вот еще, — толкнул брата Беззубый. — А награда чья будет? Я все один сделаю. Вы мне не нужны!

— Он же наместник Шенкарока, — прервал ссору Масленок, — а нам не пройти мимо псов без его помощи. Расскажем, как есть. А победителя определим жребием.

Улучив момент, они показались из укрытия и выложили Думроку, что пришли, чтобы облегчить страдания плененного бога земли. Попросили помощи, пообещав при этом, что ни за что его не выдадут, если попадутся. Думрок помог, ведь Шенкарок, страдающий в оковах, был его хозяином. Он отозвал псов, и друзья проникли за стены тюрьмы.

Но, как только они нашли сосуд и уже решали, чем бы проделать в нем дырку, объявился Отэранги. Бог был в бешенстве, схватил одной рукой несчастных и бросил к небесным вратам.

— Кто вас послал?! — громыхал он. — Кто поднял на небо? Кто отвлек псов?

И братья с перепугу выдали всех: рассказали и про Янау, и про Лелиф, и про Думрока не забыли.

— Как вы узнали? — плакали они и молили о пощаде.

И тогда Отэранги достал из-за пояса гребень, расчесался им первый раз и обернулся заспанным Янау, провел по волосам второй — перед ними прекрасная Лилиф, третий раз причесался волшебным гребешком — стал кривоносым Думроком.

— Призовите Великого судью! — громогласно потребовал бог неба.

И у братьев сжались сердца пуще прежнего, потому что легендой о Великом судье, который сильнее убийц и насильников ненавидел лжецов, пугали их с детства.

— Что же полагается в земном царстве за нарушение обещания? — спросил властелин неба у прибывшего на его зов.

— Смерть и проклятие! — объявил судья.

— Даю вам шанс выбрать одно наказание из двух. Выбирайте! — потребовал Отэранги.

— Проклятие! — запричитали Болтун, Беззубый и Масленок в один голос. Говорливость, прыткость и хитрость сгинули, будто их и не было.

— Пусть будет по-вашему. Вам достанется проклятие, а роду человеческому — смерть! — Коварный и злой бог захохотал. — А теперь я покажу вам, что значит сдерживать обещания.

Отэранги приказал псам вырвать сердце Шенкарока, и, не обращая внимания на крики боли божественного брата, сжал пылающий кусок в кулаке, дождался, когда сердце погаснет и превратится в черный, дымящийся Йур-хаул, и швырнул его в царство земли.

— Я обещал красный карг? Вот же он! — вопил Отэранги. — Терзайте брата, мои верные псы, терзайте слабого! И пусть земля утопнет в его плоти, а люди захлебнутся кровью хеллизии! Да сгинет вторая эпоха! А вы, — он обратился к трясущимся от страха и ужаса Болтуну, Беззубому и Масленку, — за пустословие, высокомерие и обман станете проклятьем третьей.

Думрок! Забери их, теперь они — твои твари! И пусть каждую ночь говорливый оборачивается лисой, любитель повздорить волком, а третий, самый изворотливый, пусть каждую ночь превращается в нового зверя, невиданного и непознанного людьми, и пусть живут, покуда будут ежедневно убивать по человеческому детенышу. А коли пропустят хоть день — умрут и присоединятся к моим псам. Они станут кромсать плоть того, кто был к ним так снисходителен и добр.

Вот вам мое проклятие!

Ангимар отдельными словами выделил последнюю фразу, потрясая кулаком в воздухе, затем поднялся и, как обычно заткнув пальцы за пояс, направился к огрызку скалы, в котором жил.

Ри долго и мучительно обдумывал легенду о богах, завершении второй эпохи и силе данных обещаний, пока не закапал холодный дождь и не прогнал его вслед за отшельником.

Он покинул долину на муту-Льяд, а теперь уже серп, и снег покрыл лозу раньше, чем предполагал Ангимар. Хлопья белого, пушистого предвестника зимы ложились на камни, сложенные над могилой старца, и медленно таяли — обыденно и просто. Будто и не умер вовсе мудрейший из людей, которых встречал Ри. Будто ничего и не изменилось. Вот только его больше нет.

Гаро с интересом наблюдала за отрешенным Ри: как тот уставился на камни могилы — выглядел он в этот момент до чудного глупо. Наверно, Ангимар не особо успел запасть ему в душу, раз не видно, чтобы тот переживал.

Ри отдал всю теплую одежду девушке и теперь стоял в жилетке на рубашку и штанах без подкладки, но не дрожал, хоть и было довольно-таки холодно.

— Он хотел, чтобы его похоронили именно так, — зачем-то сказал Ри.

Гаро подумала, не спросить ли, отчего он так спокоен и не горюет? Или не стоит? Вместо этого она попросила рассказать об Ангимаре. Глядишь, что и выяснится.

— Я дал ему обещание, — Ри еле разлепил посиневшие губы (и все-таки он замерз, хоть и делал вид, что промозглый ветер его не тревожит. Похоже, и в отношении скорби он так же пытается скрыть эмоции). — А он научил, как его сдержать…

Гаро молчала и ждала, когда Ри продолжит.

— За те несколько дней, что прожил здесь, я вспомнил всех, с кем не успел попрощаться в Энфисе… Мельзинга… Она учила меня обращаться с мертвыми и учила почитать предков. Она показала мне эдду, нити сущих.

Инэн Гаро, наш старейшина, он был почти таким же мудрым, как Ангимар…

Ри невольно улыбнулся, а в глаза прокралась печаль и уже через мгновенье полновластно обжилась там.

— Рассказывал мне о том, какой я глупый.

Тара Гнев… Это она пришила мне теплую подкладку. Ее близнецы — единственные, кто выжил тогда. Но где они теперь?..

Майя… Она всегда мечтала сбежать из Энфиса. Однажды нам это даже удалось! Я впервые был абсолютно свободным. Правда, ненадолго…

Ныряльщица заметила, как глаза юноши увлажнились. Он повернулся так, чтобы девушка не видела его лица.

— Папа… С ним я успел проститься, но от того не легче. Я чувствую, что он где-то недалеко, но не могу до него докричаться, дотянуться. Крючья не помогают. Нити сущих будто стали слабее. Как же давно это было…

— Что случилось? — как можно более мягко спросила Гаро.

— Все погибли. Коган Халла, мой дядя и беспощадный каргхар, убил их. Он искал меня и пийр. А я сбежал. Просто взял и трусливо сбежал. Если бы я знал тогда о силе пийра… О себе… Недавно я убил его с помощью камня, который, как оказалось, оставила мне мама.

Голос дрогнул. Гаро поняла, что Ри переживает и поспешила успокоить:

— Он был злым. Ты поступил правильно.

— Ангимар учил, что нет злодеев, но есть зло и моя задача: не впускать это зло в себя. И есть люди, которые не смогли противостоять напору зла. Они слабы. Быть добрым — значит быть сильным и терпеливым. Они не смогли.

— И что теперь, отвечать добром на каждое зло, что творится вокруг?

— Да, и я сначала подумал: легко говорить об этом, когда живешь вдали от зла. Я не смог обрести силу и терпение. Да и вряд ли смогу. Но Ангимар научил меня гораздо большему. Он научил, как простить себя.

Ри снова умолк. На этот раз Гаро позволила ему искупаться в воспоминаниях и не приставала с вопросами. На какое-то время она совсем забыла, что этот высокий, привлекательный своей отталкивающей красотой юноша с начинающими грубеть мальчишескими чертами, вероломно затащил ее в клетку и увез, чтоб сдать религиозным фанатикам для опытов. Завертелось и кануло в небытие и то, что совсем недавно она жила лишь погружениями за хлазолитом на дно океана, то задирая нос перед остальными ученицами, а то замыкаясь в глубоких терзаниях по поводу своего будущего. Она всегда неустанно думала о будущем. Для того и копила хлазу втайне от всех. Но сейчас впервые завтрашний день не волновал Гаро. Ее беспокоило лишь настоящее и то, что она может узнать о себе в недрах Дургам у таинственных горных цнои.

— А что за Сашка, о котором говорил Ангимар? — вдруг встрепенулась мастерица.

Ри ответил не сразу. Он поежился, стряхнул рукой уже не таящий на камнях снег, посмотрел куда-то вдаль, наверно, на ряды прижатой к земле виноградной лозы, а потом, словно вспомнив о вопросе, сказал:

— Я часто спрашивал у Ангимара, как ему живется тут одному, и однажды он признался, что вовсе не один, и отвел меня к Сашке. Пойдем. Я вас познакомлю.

Сердце ныряльщицы задрожало от волнения и любопытства.

Оказалось, что в пещере Ангимара, укрытой шкурами, был проход в еще одно помещение. Вырытое в земле, оно, как поняла Гаро по сложенным аккуратно мешкам и пучкам связанных палок, предназначалось для хранения припасов и виноградных лоз. Некое подобие кладовки.

От тлеющей щепы, которую достал из костра, Ри поджег факел, закрепленный в стене. Теперь Гаро разглядела и грубо сколоченный ящик, что стоял в дальнем углу.

— Только прошу, — предупредил Ри, — не делай резких движений: он не любит этого.

— Кто? — опешила Гаро. Она крутила головой и пыталась рассмотреть хоть кого-то: дикого кабана, пса или же пленника в цепях, но ничего, напоминающее живое существо, не проявило себя. Некая необузданная энергия исходила лишь из темного угла.

— Сашка, — пояснил Ри. — Животное родом из-за океана.

Гаро замерла, когда увидела в ящике гладкие блестящие перья, коричневые с сизыми конечками. В середине эта перьевая масса зашевелилась и из глубины высунулся желтоватый клюв. Сначала ныряльщица подумала, что это большая… нет огромная, размером со свинью, курица, но вдруг, резко вздрогнув, существо вынуло из-под крыла всю голову с довольно-таки массивным клювом, крохотными бусинками глаз и чудным хохолком на макушке. Голова почти куриная, если б не клюв и… шея.

Животное, поднимая голову на все удлиняющейся, покрытой перьями, шее, резкими рывками крутило башкой, разглядывало вошедших, удерживая взгляд на Гаро, отчего той стало не по себе. Его глаза, в которых отражался огонь, были на уровне глаз Гаро, и девушка с любопытсвом таращилась на создание, приоткрыв рот. Ей неудержимо захотелось потрогать пушок на чешуйчатой голове, погладить перья, она даже было протянула руку, но тут существо начало вставать на ноги, и оказалось, что чешуйчатые конечности у него тоже длинные. Туловище было подпоясано воздушным пушком, который походил на юбочку и придавал некую долю очарования, — нельзя было и мысли допустить, что зверь этот хищный и любит мясо, как говорил Ангимар.

Теперь Сашка вытянулся во весь рост и стал выше любого из людей. Сзади туловища красовался короткий хвост из светлых перьев, растопыренных, подобно вееру.

— Когда он так хвост делает — он изучает. Принюхивается.

— Откуда он тут? — завороженно выговорила Гаро. Внутри у нее бурлило и колыхалось от потрясения.

— Помнишь, старик рассказывал про Лою, которая подарила ему лозу и рассказала о пийранах? Так вот — она прибыла сюда на этом животном и называла его Сашкой.

— Удивительно, — прошептала Гаро. — Я встречала одну разведчицу из-за океана. Она чуть не утонула. Когда я ее спасла, то в руках она сжимала перья, похожие на те, что у Сашки… Неужели они переплывают Ди-дор на этих курицах? Они же сварились бы в Кипящем море!

Сашка встрепенулся и выдал кашляющий звук, будто его сейчас вырвет — видать не понравилось, что курицей назвала.

— Как видишь, не сварились. Никто не знает, как они добираются до наших берегов.

— Они строят острова, — припомнила Гаро рассказ Йосель, шпионки Илкадии, — называют их станциями. Та разведчица призналась, что осталась всего одна станция. И тогда они смогут высадиться к нам и начать вторжение.

— Война. — По выражению лица Ри невозможно было определить: страшится ли он этой возможности или же сообщение о грядущем вторжении его просто не заинтересовало.

— Если верить шпионке, скорее всего, это будет похоже на истребление. Она была уверена, что нам не справиться с их пийранами, особенно с главным. И они хотят заполучить Йур-хаул.

— Надеюсь, это случится не скоро. — Он озадаченно потер шею. — У нас тоже много сильных воинов. Мощнее мелинового оружия не существует.

— Ты в этом уверен? — Гаро распознала в голосе юноши сомнение.

Тот стушевался. Значит, действительно использовал пийр, когда убил того каргхара, и впитал силу карга. Но почему камень не говорил с ним? Может, он хиленький пийран? «Странный ты тип, Рийя Нон, — думала Гаро, внимательно наблюдая, как тот гладит Сашку по макушке. — Вроде бы уже не нужно бежать ни от кого, но ты все бежишь».

— Он скучает, — пробормотал Ри.

— Он не выходит отсюда?

— Редко. Однажды ночью вышел к спящему Ангимару и забрался на его ложе, лег в ногах и так проспал. Утром поел и вернулся в ящик. А на улицу — так ни разу не выходил. По крайней мере, я не видел.

— Бедняжка, — посочувствовала Гаро, а Сашка отозвался странным горловым звуком, будто был чем-то раздосадован, и приподнял клюв. — Да-да, ты бедняжка.

Ри почесал ему под клювом, и животное снова втянуло шею и спряталось в перьях, заурчав на прощанье.

— Пойдем. — Ри затушил факел, и они вышли на улицу.

Снег усилился и валил клочьями. Гаро захотелось рассказать о диковинном существе матушке Зейре и Моле, но их не было рядом. Есть только свалившийся ей на голову Рийя Нон, пийран-недотепа, талдычащий о своем долге перед эклиотиками. И совершенно не ясно, с чего бы ему так упрямо следовать их догмам, ведь он ни капли не похож на них.

Он познал силу пийра, но потерял его и, по-видимому, совсем не жалеет о случившемся. Какой безногий откажется от возможности ходить? Странный тип…

— Слушай, — Гаро решила предпринять попытку вернуть свой камень, — я понимаю, сейчас, может быть, не самое подходящее время, но может ты отдашь мне пийр?

— Нет, — категорично отрезал Ри.

— Но почему?! — Мастерица даже ногой притопнула со злости.

— Он опасен. С ним ты можешь почувствовать себя способной на многое, всесильной, но это не так, Гаро. Рассчитывать можно только на себя. Кроме того, мне все еще нужно доставить тебя в Ноксоло, а если пийр будет у тебя, с этим могут возникнуть проблемы.

«Ты даже не представляешь какие», — Горо очень хотелось высказать это вслух, но она сдержалась.

— Ты же понимаешь, — осторожно вбрасывала Гаро, — что я могу, когда ты спишь, забрать его сама? Или будешь связывать меня каждую ночь?

— Не буду. — Он смахнул с волос снег и направился к пещере, а, проходя мимо ныряльщицы, добавил: — Я его перепрятал. Ты не найдешь.

Гаро от возмущения выкрикнула самые проклятые ругательства, на которые была способна, а в уме крутилось лишь одно: «Засранец, ты еще плохо меня знаешь».

Стукнув в бешенстве по скале, она раздраженно бросила вслед Ри:

— А ну говори: надолго мы тут застряли?!

— До лета.

На безразличные каменные стены жилища Ангимара обрушился шквал проклятий и посыпался град ударов хрупких, но жилистых женских кулачков.

Дорога от столицы до Ребульеры пролегала через плато Апогеи и занимала два дня пути верхового хода на лошадях. Это было единственное столь огромное по площади, достаточно ровное место на Тэи. Тут по легенде и произошло последнее сражение, положившее конец второй эпохе. С тех самых пор на плато не росли деревца выше человеческого роста, да и тех было немного. Взволнованно воркуя на порывистом ветру листвой, они одиноко провожали путников. Иногда дорога петляла вокруг каменистых холмов, но то были лишь жалкие подобия грандиозной возвышенности, на которой расположился город Ноксоло. Лошади легко бы преодолели столь никчемное препятствие, но по дороге все же было передвигаться быстрее. А Забиан Ревущий торопился.

Бывший командир разведывательного отряда и двое отпрысков Владетеля останавливались лишь для того, чтобы набрать воды да справить нужду. И однажды заехали на ферму, расположенную вдали от прочих селений, и там за баснословную сумму сменили ездовых.

Наследник и его сестра как-то умудрялись подремать в седле, а вот Забиан уж точно глаз не сомкнул, Шан был в этом уверен. Путники ехали преимущественно молча, вымотанные, изможденные. Шан часто оборачивался, чтобы проверить, как там Цефлим переносит изнурительную поездку, а потом переключал внимание на спину их защитника, ловя себя на мысли о том, что Забиану было в тягость нянчиться с детьми, коими он их, конечно же, считал.

Однажды, когда они проезжали по берегу затянутой ряской речушки, Шан, задумавшись о ближайшем будущем, спросил у Заба:

— А те болота на пути к Северным землям, это же не…

— Те самые! — Забиан полуобернулся, наверное, чтобы лицезреть реакцию наследника, и хитро прищурился. А у Шана тревожный ком к горлу подступил. — Скорбные топи! Надеюсь мой труп обглодают вороны, когда вы доберетесь до них — не хотелось бы правдивость слухов и легенд на своей шкуре испытывать. — А в следующий миг каменное сосредоточенное лицо вояки расплылось в довольной ухмылке. — Да шучу я! Куда ж я денусь! Справимся! Ангимар знает подход к народцу болот и их вождю, а те и проведут.

— Но там же… — не унимался Шан. Оно и не удивительно, ведь каждый в Гавани с пеленок знает: нет места опаснее на Тэи, чем Скорбные топи, высасывающие жизненные силы из любого, посмевшего приблизиться к ним.

— Ужасные твари? — уточнил, усмехнувшись, Забиан. — Да, то царство Думрока, его обитель, сосредоточение самых кровожадных существ на земле… Так было когда-то. Никто уже сотню гвальд туда не совался. Ученые эклиотики раньше снаряжали целые экспедиции по изучению болотных аномалий. Верили они, что в трясине погряз какой-то крупный, важный им карг. Но никто не вернулся. — Заб, прежде чем продолжить, смачно высморкался, будто подтверждая тщетность затеи эклиотиков. — Одно я запомнил из рассказа Ангимара: есть там существа, которых страшатся даже чудища топей. Вот уж кого стоит бояться по-настоящему, с остальными справиться нам по силам.

— Кто же это? — с опаской оглядываясь по сторонам, уточнил Шан.

— Вот чего не знаю — того не знаю.

— А давно вы видели Ангимара? — подала голос Цефлейя. — А то как-то не верится, что это тот самый каргхар… Он что, бессмертный?

— А от того, давно я его видел или нет, что-то изменится? — огрызнулся воин, явно недовольный высказанным недоверием. — Это он.

Забиан поддал шенкелей по бокам лошади и бойко поскакал на ближайший холм.

Шан лишь утвердился во мнении, что бывалого вояку обязательства по защите юнцов тяготят. Наверно, ему хотелось быть сейчас не здесь, не с ними. Быть может, он горевал о судьбе друзей, которым не смог и не сможет помочь. Наследник прекрасно его понимал: наставники научили Шана уважению к солдатам и к их нелегкой участи.

В Ребульеру, городок, расположенный на берегу озера Авриды с живописными меловыми утесами и пользующийся заслуженной популярностью у людей обеспеченных, они прибыли глубокой ночью. Пригород представлял из себя россыпь особняков с монолитными белыми колоннами и фасадами, увитыми плющом. Один угрюмо нависал над другим, подпирался третьим, и не было продыху в соперничестве излишеств и роскоши. Шан подумал, что днем, должно быть, эти хоромы сплошь нарядны и цветасты, но сейчас выглядели пугающе и мрачно.

На постоялом дворе «Печник и бесстыдница» их приняли радушно, словно частых гостей, накормили, проводили в комнату. Забиана, только снявшего пожитки и сбрасывающего с себя тяжелые пластины аманкула, в предвкушении обещанной бани почесывавшего живот, кто-то позвал, и он поспешно вышел.

Шан остался с сестрой наедине. Он присел на край жесткой, более чем скромной кровати и устало вздохнул. Ноги гудели, вопя и требуя принятия горизонтального положения. Да и портянки размотать ужас как хотелось.

Цефлим по-хозяйски обыскивала шкафчики и тумбочки.

— Ты заметил дым в Гавани, когда мы убегали? — между делом обратилась она.

— Ага. Думаешь, это из-за нас?

Сестра наконец-то примостилась на свою кровать, обвела еще раз внимательным взглядом всю комнату, задержавшись на круглом окне с желтой слюдой, и ответила:

— Не знаю. Я хочу спать. Больше, чем помыться. Больше, чем хочу домой. Хочу спать. Шан…

Цефлим прилегла и отвернулась к стене, сжавшись в комок. Какое-то время она только сопела.

— Шан… — снова позвала сестра.

— Что?

— Шан, мне страшно.

— Не бойся. — Наследник старался, чтобы его голос звучал как можно более твердо и убедительно. — Спи, Флейя. Я дождусь Заба, а ты спи.

Наутро их разбудил Забиан Ревущий. На столе стояли кувшин с водой, чашки с дымящимся ароматным напитком и бутерброды с рыбой на тарелке фиолетового отлива — из низшего карга пуру. Кроме посуды из таких изготавливали и фигурки воинов-каргхаров для детей.

А еще на столе лежал меч Забиана — Саранча. И Шан залюбовался им. Изящный кусок металла с небесными камнями, а, если верить эклиотикам, плотью Шенкарока, великого и страждущего за наши грехи: гвиртами, придающими оружию невероятную прочность, мелином, дарующим уникальные свойства. Черный, как уголь, камень в пяте клинка, что у самой гарды, притягивал взор. Целый, нерасплавленный мелин. Считалось, что карги расплавляют, чтобы убить в них негативные эффекты.

Кузнецы наотрез отказывались инкрустировать цельные камни, будь то наплечник, клинок или хоть в безделушку для умасливания неуступчивой дивчины. «Откроешь дверь, не закрыв предыдущей, — плохая примета, к беде, — говаривали мастера молота и горна, — а возьмешься за карг без плавки — несчастья не отогнать ни одной оранговой погремушке». Только ювелиры могли работать с холодным каргом, не изменяя его формы, и то только с хлазой. Как Забиан уговорил кузнеца — загадка. Может, сам сделал?

— Саранча, — вдруг сказал Забиан, положив руку на эфес, — возможно, самое опасное оружие на Тэи. По крайней мере, я не знаю о такой вальзиве, которая может опьянить своей силой больше той, что у Саранчи.

— Она разит на расстоянии? — Шан высказал очевидную еще с момента столкновения в доме Мейлы догадку.

— Да. — Воин погладил лезвие с такой нежностью, что Шан легко бы поверил, скажи ему кто-то, что ни одна женщина не удостаивалась подобных прикосновений. — Потерять контроль легко. Эта сила заполняет тебя похлеще самого бурного чувства и опустошает до такой тоски, что хочется стать волком, чтобы вдоволь навыться.

— Лучник тоже убивает издалека, — заносчиво заметила Цефлим, уплетая бутерброд, — но чего-то не воет.

Забиан по-доброму ухмыльнулся:

— Языку своему ты явно не хозяйка. А Саранча в ближнем бою равных не знает. И попади она не в те руки, беды не оберешься.

— Слышали, как в подворотнях говорят?

— О чем это?

— «Меч каргхару заменяет мечту, друга и любовницу». Я сначала не соображала насчет последнего, но потом дошло. — Девчонка выглядела повзрослевшей, почти подростком: обветренное, смуглое лицо, грязные волосы, грубые движения. Она отхлебнула громко из кружки, сжала кулачок и часто потрясла им вверх-вниз.

— Цефлим! — Шану стало ужасно неловко за сестру.

— Больно ты много знаешь о подворотне для дочери Владетеля. — Забиан потрепал зазнайку по макушке и внезапно посерьезнел. — У меня плохая весть из столицы.

— Папа?! — спохватилась Цефлим, и глаза ее моментально заблестели от подступивших слез.

— Нет… Пока нет. Утром странствующий вестник сообщил, что в Гавани была предотвращена попытка покушения на Владетеля.

У Шана защемило в сердце, вспомнился столб дыма, поднимающийся из-за стен города, но он тут же понял, что это не переворот: сообщили бы другое.

— Это не эклиотики? — уточнил он.

— Нет. Официально: убийца из Северных земель. Они знают, что мы попытаемся вас переправить туда и готовят почву для общественного мнения. Будут порциями выдавать информацию о забытых Северных землях, как о старых врагах. Но у вестника также было и секретное донесение для местного Удела эклиотиков.

— Что в нем? — нетерпеливо вставила Цефлим.

— Правда. Это был шпион из-за океана.

— Не может быть! — Изумление вырвалось у обоих, и оба вытаращили глаза.

— Я тоже так подумал. Но он признался судьям, а им, как вы знаете, не соврешь.

— Может, его кто-то ввел в заблуждение? — предположил Шан. — Использовал?

— Нет, — уверенно отрезал Заб. — Это чужак. Атака была стремительной. Он в одиночку уложил половину взвода охраны, но не Владетель был его целью. Он стремился попасть в хранилище Йур-Хаула.

— В одиночку, — чуть слышно бормотал Шан, не веря в реальность донесения, — половина взвода…

Заб продолжал, он был явно недоволен:

— У него изъяли прозрачный камень. Вроде бы, он называется пийр… Якобы именно с его помощью он одолел наших лучших воинов с мелиновыми копьями и мечами.

Шан побледнел. Ему стало внезапно душно и промозгло одновременно. Он нащупал камень в кармане. К горлу подкатил ком тошноты и вспомнились слова Кайрана: «Это необычайно редкий экземпляр карга. Он совершенно безопасен. Говорят, из-за океана. Для каргов нет ничего невозможного». А доносчик из подслушанного разговора что-то твердил о прозрачном камне, зовущемся пийром, который преподнесли в дар. У Шана не оставалось сомнений: то, чем владеет он, и то, с помощью чего чуть не захватили дворец, — одно и то же. Вот тебе и «совершенно безопасен». Наверняка, Кайран сейчас рвет и мечет из-за того, что отдал камень, уверенный в его бесполезности.

— Как это вообще возможно?! — не дождавшись от брата этих слов, Цефлим сама выдала реплику.

— Не поверю, пока сам не увижу, — озадаченно проговорил Заб. — Тут что-то нечисто. У меня нехорошее предчувствие. Знаете, почему мой отряд всегда избегал засад дикарей? Вот благодаря этому предчувствию и избегал. И сейчас у меня такое же, только стократ сильнее. Будто впереди нас ждет засада да такая, в какие я еще не попадал.

Шан отдернул руку от пийра, испугавшись, что сестра или Забиан Ревущий заметят его странное поведение.

— Ты хочешь вернуться? — спросил Шан, разлепив онемевшие губы.

— У меня приказ от Владетеля: сопровождать вас и защищать, — Забиан говорил без особого энтузиазма, печально повесив голову, — и у меня долг перед отчизной. Я вижу как разнятся эти два пути… И еще одно…

Наследник с сестрой молча ждали.

— Изувер решил задействовать на поиски сбежавших все ресурсы и объявил награду за информацию о твоем местонахождении в десять золотых.

— Ого! — вырвалось у Шана: обычному работяге таких денег не добыть и за целый гвальд.

— А за меня? — игриво поинтересовалась Цефлим, будто то была шутка.

— Один.

Сестра беззвучно выругалась и пристукнула с досады по столу кулачком. Конечно, ей стало обидно.

— Но есть человек, за голову которого назначена награда вдвое больше, чем за наследника.

— Кто?! — в одноголосие возмутились ребята.

— Некий Рийя Нон. О нем ничего не говорится в послании. Только имя, рисунок и цена за живого или мертвого. Также заказ на него получили все кланы вайши.

— «Если вайши получил на тебя заказ — копай могилу», — припомнила Цефлим народную поговорку. — Чем же он так разгневал Изувера? Или это уже Кайран?

— Не знаю, кто отдавал приказ, но подписано донесение Владетелем.

— Что-то у меня тоже нехорошее предчувствие, — пожаловалась Цефлим, положив руку на живот, — да и желудок крутит. А как вы обо всем узнали?

Забиан медлил с ответом: видимо размышлял над тем, а стоит ли ребятам рассказывать об источниках и о способах получения нужной информации. Постукивая пальцами о деревянную крышку стола, он задержал взгляд на наследнике и сказал, будто только ему:

— Мой друг, о котором я рассказывал — можете звать его просто Хитрец, он никому не называет своего настоящего имени, — настоящий мастер скрытного дела, и любая уловка по взлому и обману ему по зубам, а особенно нам пригодится вальзива его мелиного копья. Когда нужно быстро исчезнуть — а нам сейчас это ой как необходимо, — его услуги неоценимы.

— Это с ним я должна идти на болота? — Шану показалось, что сестренка чрезмерно обеспокоена и уже не скрывает этого. Оно и понятно, но раньше Цефлим всегда держалась высокомерно по отношению к страху. — Какое-то у него прозвище… Вы ему доверяете?

— Я прошел с ним боевую школу. Человек надежный. Не так уж много осталось людей вокруг, которым можно доверять. Он один из них.

— А давно ты с ним не виделся? — Шан вдруг яснее осознал близость расставания с сестрой, и необходимость передачи ее в чужие руки не на шутку его взволновала. Вспомнилось, как отец после смерти матери говорил ему, что значимость человека осознаешь только тогда, когда теряешь его. Владетель советовал сыну беречь и ценить близких, пока они живы и рядом.

— Давненько, — признался Забиан.

— У меня два вопроса, — объявила Цефлим, гордо подняв голову. В ее глазах не было и тени тревоги. Как она научилась так быстро обретать самоконтроль, для Шана оставалось загадкой. — Первый: у тебя в сумке то, о чем я думаю?

«А ведь и правда, — смутившись от напористости сестры и от того, что не он задал этот вопрос, подумал наследник, — мы так и не обсудили обвинения стражников в краже Йур-Хаула. Неужели учителя пошли на это? Украсть священную реликвию династии Гирей, символ власти третьей эпохи, карг, послуживший сигналом катаклизма, последней хеллизии, что унесла жизни почти всего населения второй эпохи… Или они действовали согласно плану отца, чтобы карг не попал в руки заговорщиков? Если о заговоре было известно, то почему бы просто не предотвратить его? Не понятно»…

— Да, — ответил Заб, прищурив глаза.

У Шана застучало в ушах. Но Цефлим не изменилась в лице нисколько, уверенный и твердый настрой сохранился. Она так же вызывающе, почти с угрозой, сверлила взглядом того, кому поручили их оберегать, давая понять, что с ней лучше не юлить и что она распознает любую ложь.

— Второй вопрос: почему какого-то Рийя Нон они хотят заполучить сильнее, чем сбежавшего с Йур-Хаулом наследника трона Тэи?

— Ответ может быть один. — Заб сидел на стуле и устало расслабился: плечи опустились, каждый напряженный мускул оттаял. — Потому что его боятся больше.

По спине у Шана пробежали мурашки. Он был уверен, что это непременно связано с пийром. Кого еще могут бояться приспешники Кайрана после того, как шпион из-за океана в одиночку высмеял браваду стражников и легенды о всесилии мелинового оружия? В личную охрану Владетеля набирали лучших из каргхар, и один человек смог раскидать их? Вот так просто? Шан прекрасно понимал Заба, когда тот высказался о том, что не поверит в случившееся, пока не увидит собственными глазами. Возможно, Заб с Саранчой мог бы остановить врага… Если бы был в столице. Каково ему сейчас?

Глядя на прикрывшего глаза воина, Шан не мог определить, о чем тот думает: растерян или набирается сил, страдает или спокоен. Он даже не был уверен, где Забиан был сейчас мысленно.

Наследник перевел взгляд на сестру — Цефлим смотрела на брата полными надежды и веры глазами так, как никогда не смотрела.

Заб вдруг хлопнул себя по коленям, вскочил и, сказав, что ему нужно перекинуться с другом парой слов и велев собираться в путь, наспех их покинул.

Цефлим поднялась с кровати, взяла с полки книгу и принялась задумчиво листать. Она научилась читать, когда ей не было и гвальда, хотя обычно детей из знатных семей начинали обучать грамоте и другим наукам с полутора. Она всему училась сама и не любила, когда ее пытались заставить сесть за школьный стол или принять нанятых учителей. Что-то спросит у мамы, пристанет к кухарке, подглядит за Изувером — теперь Шан был убежден: сестра разбиралась в дворцовых перипетиях лучше старшего брата. Гораздо лучше.

Сердце сжалось от мысли о скором расставании. Надолго ли? Ему остро захотелось обнять сестру, но Цефлим, стоя с книгой у шкафа, в желтых лучах пробивающегося через слюду скудного света Нари, в туче пылинок, кружащихся у волос, выглядела такой серьезной и взрослой, что порыв чувств скукожился, превратившись в нелепость, став по-детски глупым, неуместным.

— Прости, — прошептал Шан. «За то, что не обнял тебя сейчас. За то, что отпускаю так просто. За то, что у тебя плохой брат».

— За что? — Цефлим, кажется, ждала определенных слов в ответ.

— За то, что накричал, когда ты спряталась в день смерти мамы.

Сестра отвернулась к окошку. Привыкшие хоть и к насильному, но ежедневному мытью во дворце светлые волосы уже не были пышными и спадали спутанными сальными кудряшками.

— Я не хотела, — вымолвила она, — чтобы кто-нибудь видел меня слабой.

— Но ты была маленькой девочкой! — возразил Шан, но спохватился: что он такое несет? — она и сейчас слабая и беззащитная, как тогда, вот только вряд ли ей понравится такое напоминание.

— Я никогда, — сжав зубы, процедила Цефлим, — не была маленькой девочкой. — Она развернулась к Шану — в темных глазах полыхало черное пламя — и выплеснула полную чашу отчаяния с надрывным криком: — Я дочь Владетеля!

Цефлим бросилась к брату. Он подхватил ее и заключил в объятия. Девочка билась в судорогах рыданий. Цепи не выдержали.

— Я не хочу уходить, — наконец сказала она, успокоившись и уткнувшись в грудь брата. Голос звучал вымученно, бесцветно.

— А я не хочу отпускать. — Рука дрогнула в последнем сомнении, но он все же крепче прижал сестру, почувствовав небывалый прилив сил.

— Это какая-то ошибка, — бормотала она. — Почему нас разделяют. Папа говорил, что вместе мы непобедимы. Он мечтал объединить земли…

— Для защиты или атаки лучше держаться вместе, — попытался объяснить Шан словами учителей, хотя сам отказывался понимать, почему это так необходимо, — но когда ты спасаешься бегством, лучше не облегчать врагу задачу и быть порознь.

— Наверно, красный отправят со мной?

— Почему?

— Сам же сказал: не облегчать задачу врагу, а когда Кайран уберет Изувера… — Цефлим запнулась: конечно… ведь это означает, что главный ученый эклиотик разделается и с папой. — Ему нужен ты в качестве правителя и Йур-Хаул, как символ власти. Я не важна. Поэтому логично, если тебя и карг тоже разделят.

Шан подивился сообразительности сестры и, почесав затылок, подумал о собственной недалекости.

— Заб ничего об этом не говорил.

— Значит, скажет.

Цефлим отстранилась, вытерла глаза и снова переключила внимание на книжку.

— О чем пишут? — Пустой вопрос, лишь бы не встречаться глазами с сестрой.

— О том, что бычьи яйца нужно есть сырыми, если хочешь, чтоб стоял. А вареные не действуют.

— Флейя!

— Сам спросил.

— Но…

— Ну ты и дурачок…

Дверь открылась, и в комнату вошел озабоченный чем-то Забиан Ревущий. Ребята притихли. Назревающая шутливая перепалка тут же угасла.

Воин стремительно прошел к столу, поправил меч, висящий на поясе сбоку и официальным тоном обратился:

— Мне нужно с вами посоветоваться.

Смотрел он при этом только на наследника. Шан вдруг почувствовал ту тяжесть ответственности на плечах, о которой говаривал отец и которой он сам так избегал. От него ждали принятия решения, а не просто за советом заскочили. Цефлим отложила книгу и подвинулась к брату поближе.

— Это насчет Йур-Хаула, — продолжил Забиан. — Шан, мы с тобой пойдем в Фет, там в горах разыщем Ангимара, а затем, с ним или с информацией от него, отправимся к болотам. Дорога займет дней десять. — Напряжение Шана немного спало: всего десять дней — не так уж и много. — Цефлим же с Хитрецом будут нас ждать у топей. Они доберутся туда мгновенно.

— Как это? — Наследник насторожился.

— У Хитреца копье с мелиновым наконечником, в бою оно не поможет, разве что сбежать. — Заб хохотнул: видать это была частая шутка в их дружеской беседе. — Вальзива может перемещать в то место, где владелец уже был однажды. А Хитрец на топях бывал. Способность не безгранична, но он в курсе нашего плана, посвящен изначально и не тратил силу карга, а поэтому готов приступить немедленно.

— А можно и Шан со мной? — Цефлим схватила брата за руку, давая понять, что без него она никуда.

— К сожалению, нет. Брать лишнее опасно — отсекает. С вами может прибыть только половина Шана. А вопрос в следующем: с кем оставлять красный карг Гиреев? Конечно, спокойнее, когда он при мне, но таскать такой артефакт с собой всю дорогу — занятие не из приятных. Чем меньше Йур-Хаул на пути повстречает чужаков, тем лучше. Пророчицы, странствующие судьи — эти точно раскроют, да и без них любой нюхач может заподозрить и навести эклиотиков или вайши. Из таких вот соображений целесообразнее его отправить с Цефлим и спрятать у топей до нашей встречи. Но последнее слово за тобой.

Шан нервничал. Сестра сжала руку сильнее. Наследник кашлянул, начал важным тоном, но сразу же спохватился и сделал голос проще:

— Я считаю… Кайранджахау нужен я в качестве удобного правителя и красный карг, как символ власти. Поэтому логично нас разделить, чтобы не облегчать задачу врагу.

Цефлим, незаметно для Заба и весьма ощутимо для брата, ущипнула его за бок. Но Шан даже не поморщился и добавил:

— Ему можно доверить самое ценное сокровище нашего рода?

— Да, — чуть помедлив, ответил Заб.

— Тогда решено.

Заб кивнул, подошел к двери и, приоткрыв ее, позвал друга.

Хитрец оказался низкорослым и сутулящимся мужичком. Большое, морщинистое лицо с парой коротких, пересекающихся шрамов на щеке и добрыми, влажными глазами вселило в Шана некую долю спокойствия. Из носа и ушей торчали волосы. На голове кепка, сваленная из овечьей шерсти — такие им показывали на уроках в качестве примера рукоделия бедняков, — с заткнутым гусиным пером. Одет он был по-простому и смущенно мялся у входа, пошмякивая утепленными калошами.

Когда Заб представил друга, тот достал из-за спины тряпичную куклу с нарисованными глазами и несмело протянул Цефлим. Девочка брезгливо уставилась на игрушку и отступила вглубь комнаты. Подарок пришлось взять Забиану, кукла тут же метким броском отправилась в полет на кровать.

— Забираешь Цефлим и камень, — распорядился Заб. — Ждете у топей двадцать дней. Если нас не будет, идите к побережью — найдешь путь морем.

— А почему сразу нельзя по морю? — Цефлим сидела на стуле, сложив руки на груди, и придирчиво разглядывала нового компаньона.

— Лучший вариант — это через топи, — ответил Заб, — зная где и как идти. Да и красный должен помочь. А морем — опасно. Но через болота без проводника и карга — шансов нет совсем. Прощайтесь.

— Уже?! — воскликнула Цефлим.

Шаном овладела тоска путешественника, горюющего по родному дому, и самый настоящий мандраж: руки и ноги затряслись, дыхание застопорилось где-то в грудине. До ужаса хотелось надышаться воздухом, пока рядом была сестра. Он подошел к ней и скупо обнял, боясь, что та заметит волнение и тряску.

— Всего десять дней, — прошептал Шан на ухо Цефлим. — Всего десять. Может быть, меньше. Мы поторопимся.

Она как-то нервно улыбнулась и молча, опустив взгляд, отошла к Хитрецу. Пока тот повесил на плечо сумку и достал узкий наконечник длиной вдвое более ладони, Шан все время убеждал себя, повторяя одну и ту же фразу: «Все будет хорошо. Всего десять дней. Всего десять».

Забиан кивнул другу. Хитрец немедля стукнул наконечником о железную дужку кровати и твердо шагнул навстречу девочке. Мелин запел уныло и тревожно низким, растворяющимся в пространстве, пробирающим до костей звуком. Мужчина обхватил Цефлим, и не успела она что-либо возразить в ответ на этот хамский жест, как оба исчезли в ослепительной вспышке желтого света.

Шан даже зажмурился, а когда открыл глаза, то ощутил невыносимое одиночество.

— Идем? — Заб положил руку на плечо наследнику.

— Идем, — заставил себя сказать Шан. В тот момент он люто ненавидел жалкого трусишку, лентяя и бегущего от ответственности негодяя, что звался наследником рода Гирей, потому что был уверен: не будь он таким, им не пришлось бы расставаться. Смелый и волевой Шан что-нибудь обязательно придумал бы. Он смог бы защитить сестру сам.

Они вышли через задний вход, оседлали приготовленных лошадей и, не привлекая внимания, под прикрытием стен длинных сараев и стогов сена, покинули постоялый двор «Печник и бесстыдница».

— Молодой человек! — раздался откуда-то снизу гнусавый, противный голос.

Шан не удивился бы, если бы это облезлая крыса пищала, а ему просто показалось, но нет, то была старушка-оборванка, прикорнувшая у кучи навоза.

— Молодой человек! — снова проскрипела она, вытянув в их сторону костлявую руку в ссадинах и язвах. — За восемь серебряных не хотите ли о будущем своем услышать?

Шан притормозил коня. Остановился и Заб.

Один глаз у старухи был прикрыт изуродованным веком, а второй подернут белесой дымкой. Странно, но зубы целые и здоровые, отсутствовал лишь один верхний, она скалилась, часто причмокивая, от чего губа жутко подрагивала.

— Мошенница, — констатировал Заб. — Обычная цена за предсказание здесь пять серебром. Не обращай внимание. Поехали!

— Но ты же из богатых! — скулила пророчица. — Из знатных. Я чую. Хоть и не вижу. Не гневи Немерву — заплати и узнай, чем завершится твой путь.

— Что еще ты чуешь? — Шан был заинтригован. Папа никогда не пользовался услугами пророчиц, считая их обычными гадалками, а выслушивание их незатейливых бредней, в которых нет-нет да промелькнет угадывание, пустой тратой времени. При дворе не было места служанкам богини судьбы Немервы, поэтому Шан никогда их и не видел. Но уж Цефлим-то наверняка перещеголялиа его в этом, и ему хотелось тоже попробовать.

— Хлебом пахнет, — заверещала старуха, поудобнее устраиваясь на куче. — Испечен сегодня утром? И рыбой…

— Дешевый фокус! — фыркнул Заб и напомнил Шану: — Нам пора.

— Заплати ей, — потребовал наследник. Он не считал дешевым фокусом умение учуять запах их завтрака, сидя на куче говна. Она, как минимум, отличный нюхач. — Говори, что ждет меня. Ты получишь восемь серебряных.

Пророчица причмокнула, склонила голову набок, словно прислушиваясь к незримому помощнику, потом яростно закивала и вскинула руки к небу. Ухватилась за видимое только ей, потянула. Даже ногой уперлась в гнилую доску стены, так ей тяжело было вытягивать. Успокоилась. Снова причмокнула и, оскалив серые зубы, произнесла:

— Ты станешь тем, кем мечтаешь. Кем мечтал совсем недавно. Сегодня…

— Я же говорил, — вздохнул Забиан, — напрасная трата…

— Помолчи! — грубо оборвал Шан.

— Ты растопишь снег, — продолжала старуха. — И снег растопит тебя…

«А вот это уже непонятки, — смекнул Шан, — надо бы задавать вопросы поконкретнее». И озвучил:

— Мы найдем того, кого ищем?

— О нет, — печально поведала пророчица и поспешила добавить: — Но вы найдете куда больше, чем ищите.

Заб подъехал вплотную к Шану, бросил старухе монеты и прихлопнул илори наследника по крупу.

— Я же говорил: глупости. Едем.

Шан остался недоволен неожиданной встречей. В душе копошились сомнения. И, прежде чем отправиться вслед за Ревущим, он, решив по-другому узнать о своей судьбе, спросил у пророчицы:

— А моя сестра? Она дождется того, кого ждет?

Старуха замерла. Шану показалось, что ее слепой глаз даже заскрипел, до того он быстро дергался.

— А-а-а, — застонала она, склонившись к самой земле и обмакнув ухо в навоз. — Сестра-а-а…

Шану стало не по себе. Он почти пожалел, что остановился и сглупил, ввязавшись в разговор с безумной мошенницей.

— Но я не вижу ее среди живых, — вдруг выговорила смердящим холодом пророчица, а у Шана бешено заколотилось сердце, и ком застрял в горле.

— Но вот что странно, — добавила она. — И среди мертвых ее тоже нет.

Чтобы не привлекать внимание, они объехали Ребульеру стороной. Далеко стороной. Городок крохотной горошиной виднелся на горизонте, когда, обуреваемый тяжелыми мыслями, Шан наконец-то поделился с Забом:

— Как думаешь, что имела в виду старуха, когда сказала про Флейю?

— Даже в голову не бери! — остро отреагировал Ревущий. — Слышишь? Выкинь из головы! Если и предположить, что она настоящая пророчица и что в ее словах есть смысл, то, скорее всего, имелся в виду переход Цефлим и Хитреца, их прыжок через дни пути с помощью мелина. Их состояние так и можно обрисовать: ни жив, ни мертв. Только так.

Забиан успокаивал наследника, и Шан предпочел принять его версию, а не метаться в беспомощности, поддавшись шепоту настойчивого и сводящего с ума предчувствия.

Но, убаюканное и закормленное, оно на задворках сознания продолжало шептать: с Цефлим что-то случилось, с сестренкой что-то не так.

Первое, что сделал Хитрец, — прокудахтал, переминаясь с ноги на ногу, что-то о том, что у него частенько при переходе мутит в кишках, и сбежал в кусты. Цефлим чувствовала себя неуютно, не более: слегка сжало желудок, и рыбка запросилась наружу, но это мелочи. Она осмотрелась.

Кроме кустов, в которых кряхтел провожатый, из растительности виднелось лишь дерево. Под ним сарай с хлопающей дверью. Мерзлая, вспаханная земля под ногами, выкорчеванные сорняки. И повсюду холодный туман.

Когда мама болела, Цефлим каждый день меняла в вазе у постели ее любимые цветы сирени. Так вот: туман был такого же бледно голубого цвета. Казалось, что она видит даже снующие туда-сюда капельки пара в сгустках лоскутных завихрений, настолько он был густой и плотный.

Как далеко их забросило? Насколько же сильно отличается эта земля от всего, к чему привыкла Цефлим… Девочка поежилась, продрогнув. «Ну где же этот болван? — зло думала она. — Солдафоны поголовно бездельники и дармоеды, а этот самый наглый. Сказали ему доставить, а он чуть что и обосрался — слабак».

Вернулся Хитрец, заправляя на ходу полы рубахи за пояс. Из широкого кармана торчал наконечник — того и гляди вывалится. Цефлим многозначительно вздохнула. Хитрец смешно переваливался, охал, как сварливая кухарка, и был похож на курицу-несушку. У папиного друга, владельца столичных тесвариц были большие курятники, и Цефлим, если верить рассказам матери, научилась ходить именно благодаря несушке, похожей на Хитреца. Маленькой Флейе очень хотелось догнать курицу и выщипать ей хвост, а на четвереньках никак не удавалось осуществить задуманное, потому настырный младенец взял, да и пошел.

— Ну что ж! — Хитрец вытер руки о штаны. — Вот и дошли! Быстро? — И сам же и ответил, не дожидаясь реакции девочки: — Быстро. Пойдем-пойдем. — Подтолкнул Цефлим к сараю. — Нас должны ждать. Ох, я уж им задам, если не ждут! Пусть только попробуют…

Цефлим повела плечом, брезгливо скинув руку Хитреца.

Какой же он суетливый, безалаберный и мерзкий!

Ноги спотыкались о мерзлые глыбы земли. Цефлим думала о том, что у нее нет даже сменного белья, ведь ждать брата и Заба придется не один день и те тряпки, в которые она переоделась, чтобы выскочить из дворца незаметной, уже пропахли потом.

Она мечтала отыскать тут водоем. Да, она бы сама нашла его. Ведь должен быть ручей, родник или река какая? Ведь люди, раз уж они тут живут, берут откуда-то воду для питья? Она не попросит показать куда идти, главное, чтобы водоем существовал, а уж она его отыщет. Сама.

И интересно, кто здесь живет? Что вообще может заставить жить человека в такой неприглядной глуши?

У самого сарая земля стала мягкой, ноги даже слегка пружинили. Строение из серых досок стояло на сваях, и к двери вела покореженная лестница. И даже солома на крыше была не ярко-желтой, а какой-то безжизненной, выцветшей и скучной.

«Ну что ж, — подумала Цефлим, — похоже единственным развлечением будет выслушивание местных баек про скорбные топи и об ужасных тварях, что в них обитают. Тоска… Поторопись, Шан, поторопись, прошу тебя».

Поднявшись по лесенке, она задержалась у входа. Из сумрака помещения ударил запах гари и выпивки. Но не успела она возмутиться, как небрежный толчок в спину загнал ее внутрь.

— Эй! — крикнула она, сцепив зубы. — Полегче!

Хитрец, кашлянув, вошел следом, загородив единственное отверстие, что пропускало в комнату дневной свет.

Полумрак, и без того непроглядный, стал муторно грязным, дерзким, щекочущим нервы.

— Вы посмотрите, кто пожаловал! — Хриплый, с вызовом, голос раздался из тьмы, к которой глаза Цефлим отказывались привыкать. К вони перегара добавился оттенок кислого табака. — Принес?

— А то как же! — охотно отозвался Хитрец. — Нахим, ты ж меня знаешь, я слово держу. Золотые приготовил?

— Сначала камень! — Другой, менее настойчивый, но такой же, пахнущий дерьмом, голос.

— Что тут происходит? — пробормотала негромко Цефлим, отступив в сторонку и выставив руки за спину, чтобы нащупать хоть что-то для опоры. В ее сердце пытались ворваться паника и испуг, но она упорно не давала им прохода, успокаивая и уговаривая себя. Но слов не находилось, а дыхание сбивалось.

Хитрец швырнул мешок, который дал ему Забиан, и тот громыхнулся на стол. Теперь Цефлим разглядела стол и три силуэта за ним: грузные, бесформенные кучи с поблескивающими глазами.

— Откуда нам знать, что он настоящий? — Вальяжно спросил третий голос, похожий на бас главной служанки, личной помощницы мамы. Никогда еще ее голос не был столь пугающим и холодным.

Хитрец потянулся к Цефлим. Девочка вскрикнула и отпрянула в угол, но рука уже схватила ее за шею, грубо потянула и толкнула в затылок по направлению к столу. Цефлим упала на колени. Но ссадины не причинили боли. Барьер лопнул, и жуткий страх заполнил сознание и тело, душу и сердечко, бьющееся так часто и сильно, что невозможно было расслышать ничего, кроме этого бешеного стука.

Камень на столе засветился красным, будто подули на затухающие угли, и страшные, изуродованные шрамами бородатые лица троих склонившихся над ним осветились зловещим багрянцем. Цефлим отползла назад и уперлась в ноги Хитреца. Йур-Хаул потух.

— Она кровей Владетеля? — догадался тот, что сидел в середине и которого Хитрец назвал Нахимом. — Оправдываешь свое прозвище. Лови!

Хитрец поймал мешочек поменьше, звякнувший в руках монетами.

— И что нам с ней делать?

У Цефлим помутнело в глазах, на языке появился привкус крови — прокусила губу, когда упала у стола.

— Что хотите. Обратно я ее не возьму. За сим откланяюсь. Приятно иметь с вами дело, господа.

Хитрец вышел, спустился с лестницы, поскрипывая половицами, и растворился в тумане. Цефлим, сидя на полу и прижавшись к стене, заметила вспышку, более яркую, чем мутноватые волокна смога.

Она не думала о нем плохо, о том, какая же он тварь и сволочь, она старалась не думать совсем. Ноги Цефлим стали ватными, тело оцепенело. Первая мысль о побеге умерла нерожденной. Потом снова вспыхнула: может и не убегу, но попробовать стоит.

— Анош, — прогрохотал Нахим, — выброси ее в топи, а то я подношение прошлой муту-льяд пропустил. Наверно злится. Нужно ублажить. А тебе, Горох, придется сходить в селение и найти жертву покрупнее, боюсь эта ему на один зубок.

— Почему Горох всегда ходит за жертвой? — обиженно заныл Анош. — У меня бабы не было уж не помню сколько, а он поди там их потчует ненароком.

— А как же твой пособничек? — хохотнул третий, по-видимому, тот самый Горох. — Али забыл как его потчевал, пока тот себе вены не перегрыз?

— Его сраная жопа не в счет!

— Горох поумнее тебя будет, — возразил Нахим и пристукнул кулаком по столу. — Да и воняет не так сильно. Забирай эту!

— Мелкая больно!

— А тебе не все равно?

— Ну ладно…

И Цефлим вскочила на ноги. Но тут же с силой врезалась головой во что-то жесткое и опрокинулась навзничь.

Мир перевернулся и ускользнул.

Анош торопливо подлез, схватил девочку за ногу, подтянул, перехватил за шкирку, с легкостью приподнял и еще раз стукнул головой о торчащую из стены деревянную балку. За мгновение до того, как Цефлим распахнула в ужасе глаза.

Нахим вышел, пожелав хорошо оттянуться. Горох решил остаться, потому что «ни разу не пробовал таких молоденьких девиц» и ему было интересно.

Анош стянул с нее штаны вместе с трусами и бросил бессознательное тельце на стол. Расстегнул ширинку.

Иногда Цефлим приходила в себя, но тут же гасла, успев лишь вяло вздрогнуть. Один раз, согнув руку в локте, оперлась о стол, попыталась приподняться, но тут чудовищная боль внизу живота захлестнула, рука затряслась и ослабла.

— Ну как?

— С бабой лучше.

— Подвинься. Хочу кое-что попробовать.

Горох навалился, прижал Цефлим и, достав короткий нож, два раза вонзил лезвие в промежность девочки, а потом исполнил задуманное.

Хриплый стон вырвался из горла измученной жертвы. Насильник пару раз ткнул ножом под ребра, чтобы очнувшаяся замолкла.

Ее оттащили за забор, к топям и швырнули в болото.

Стихли говорливые лягушата.

Анош боязливо отступив от черной, вязкой воды, прокричал:

— Это за прошлый пропуск! Взамен ничего не надо! Подарок!

И торопливо убежал прочь.

Обнаженное, искалеченное тело Цефлим погружалось в жижу, испускающую теплый пар, а в месте соприкосновения с нежной девичьей кожей — пузыри. За шею обхватили склизкие, шипастые пальцы, а талию обмотала поясом щупальца.

До угасающего сознания доносились обрывки чужих мыслей извне.

— И это мы-то звери?

— Она нас слышит!

— Не может быть… Кто она?

— Тащите ее к хозяину…

На Скорбных топях в это время цвели самые редкие и красивые кувшинки Тэи — желтые мухобойки.

Много льяд прошло с тех пор, как Пепит поселилась под Оранговыми вратами неприступных Дургам. Она устала странствовать. Живописная каменная арка, в которую на закате покрасневший Нари закидывал, словно удочку, свой последний лучик, настолько приворожила брошенную родителями девчонку, что уходить более не захотелось.

Если бы не бестолковые местные мальчишки, вбившие в свои юные и горячие головы цель — изгнать дикарку во что бы то ни стало.

Сначала она терпела их нападки, мирилась с издевками, собиралась уже было уйти, но повстречала Ри. Он защитил ее, вернул украденную брошь, которая напоминала о доме. Она предложила ночлег. Ри единственный, кто не испугался, узнав о ее недуге. Он убедил Пепит, что это не болезнь. До того она чувствовала себя только изгоем, уродкой, но рядом с Ри осознала свою неповторимость. Поэтому с охотой откликнулась на призыв и помогла. Она была рада снова увидеть его.

А с мальчишками решила разобраться раз и навсегда.

Однажды вечером они снова подкрались к ее жилищу. Их было трое. В руках одного — короткий гарпун с обрывком красной веревки.

Осмелели. Ведь поначалу приходили гурьбой, устраивали засады, караулили каждое окно, через которое «тварь» могла ускользнуть. Раньше они боялись. И она намеревалась показать, что страх их, воспитанный слухами и легендами, угас зря.

Пепит ждала, притаившись на самом верху каменной арки Оранговых врат.

Мальчишки, младшему из которых по виду было от силы пару льяд, а старшему чуть больше трех, осторожно приближались к скромному жилищу Пепит. Хижина, неумело сложенная из коряг и веток и давным-давно оставленная лесным отшельником, как потом догадалась новая постоялица, использовалась местными детьми в качестве игрового шалаша для озвучивания жутких сказок из второй эпохи. Теперь это ее иженкум. Так люди называли жилища тварей.

Предусмотрительно запихав в щель между гнилых досок прямо на пороге пучки корня лисьего лопуха, старший оглянулся и протянул остатки травы младшему товарищу со светлой макушкой. И прошептал:

— Под окно тоже положи. Она не должна сбежать.

Они верили, что корень не позволяет отродьям Думрока покинуть иженкум. Так рассказывали легенды и трухлявые от старости охотники на тварей, каждый из которых готов был поклясться, что изничтожил последнего.

Пепит не нравился запах лисьего лопуха. Да и кому он мог понравиться? — кислый и тошнотворный. Она использовала его для отпугивания мух и слепней.

А еще люди верили, что в иженкум нельзя войти без приглашения, поэтому старший, вытерев потную руку о штаны, трижды постучал в дверь.

Пепит достала из сумы раковину, обработанную внутри истолченным в пыль каргом. Такая же лежала на столе в хижине. Порошок дал ей один из горных цнои, спустившийся за водой в лесной родник. Он сказал, что это средство хорошо залечивает раны, и оно действительно работало. Но совершенно случайно Пепит обнаружила другую особенность каржьей пыли. А уж какой из камней был истолчен или то была смесь, — она не знала, цнои не раскрыл секрета. Раковины же Пепит нашла в дороге.

Она приблизила морскую, с длинными шипами, ракушку к лицу и прошептала в нее слова, а четкий, громкий голос одновременно раздался изнутри иженкума:

— Открыто. Входите.

Каждый раз Пепит удивлялась своему голосу: «Неужели так меня слышат? Какой писклявый и скрипучий голосишко».

Старший толкнул дверь и отступил на шаг, ссутулившись.

— Иди первый, — буркнул он тому единственному из них, кто был вооружен.

— Сам иди! — голос нахрапистый, наглого задиры.

— Но у тебя гарпун, — попытался возразить старший.

— На. — Борзый (так про себя прозвала его Пепит) впихнул пику в руки Старшего, да так, что тот не посмел отвертеться. — Теперь у тебя. Вперед.

Старший вытер нос рукавом, шмыгнул и вошел внутрь. Борзый потер руки, пригнулся — наверно, был самым высоким — и последовал за первым. Младший же покрутил боязливо светлой головой по сторонам и нырнул за друзьями.

Пора спускаться. Пепит убрала ракушку и проворно, цепляясь за каменные выступы, сползла с арки, бесшумно приземлилась в траву в нескольких шагах от хижины.

Нужно проучить их раз и навсегда. Разговор будет не из приятных, — Пепит понимала это и настроилась решительно. Они верят, что она слуга Думрока и способна оборачиваться зверем. Зачем же разубеждать их? И какое им дело до того, что в обличье волка она никому не прислуживает и делать это не намерена.

Пепит неслышно вошла в иженкум и закрыла за собой дверь.

Мальчишки разом вздрогнули и обернулись. Младший отшатнулся с поросячим визгом, старший схватился за спинку стула, выронив холодное оружие. Наглый совладел с испугом быстрее всех, он поднял гарпун, ловко покрутил в руках и шагнул навстречу.

— Обхитрила, — усмехнулся он, будто Пепит с ним шутила.

— Как ты?.. — вымолвил судорожно старший.

Девчонка кивнула на ракушку, лежащую на столе:

— Сувенир с морюшка.

Она не собиралась подробно объяснять этим недорослям, каким образом отправила свой голос в хижину.

— Смрадная паршивка, — проскрипел Борзый, изменившись в лице — теперь он морщился, словно находился возле выгребной ямы. — Последний раз предупреждаем: или ты уходишь или смерть!

Гарпуном наглый пристукнул по крышке стола.

— Я проткну тебя и насажу, как кролика, — продолжал он угрозы, кривясь и стараясь не смотреть в глаза Пепит, — выпущу кишки, а потом подвздену к потолку, и ты будешь гнить там, как грязный цнои, пока шакалы и вороны не растащат твой труп по кускам.

Пепит решила действовать под стать ему:

— Да тебе бы на кухню: у меня аж слюнки потекли от таких описаний. Смертью меня решили испугать?

Она подпрыгнула и, схватившись за гладкий шест, который она сама закрепила под потолком от стены к стене, стала раскачиваться на нем, как на качелях. Пепит любила, так качаясь, выскакивать прямо на улицу. Подобное поведение вызвало у мальчишек изумление, граничащее со страхом. Даже Борзый, засомневавшись, отступил.

— Смерть — моя подруженция! — Пепит, покачиваясь на шесте, вещала дерзко, игриво, будто не замечала опасности и угрозы, исходящей от мальчишек. — Я ее просила и не раз: «Забери меня!», а она знай твердит: «Рано еще, рано!»

Наконец Пепит спрыгнула и подошла почти вплотную к Борзому, чем ввела его в растерянное смятение и ступор.

— А вы храбрющие, — похвалила она искренне. — Все вы. Знаете ведь: чтобы жить, мне нужно убивать по одному ребятенку в день. И я до сих пор жива! И угадайте, почему я уверена, что проживу еще как минимум три денечка?

— Сказки! — Борзый отступил и попытался собраться, а вот младший уже готов был хоть сейчас припустить прочь. — Дед рассказывал, что такие, как ты, больны. Эта зараза даже от отца и матери детям не передается. — Наглец напирал, уплотняя пошатнувшуюся почву под ногами. — Где твои родители? Бросили тебя? Да? Как ненужную тряпку! Как косоглазую!

Теперь наступал он, а Пепит, опешив, отходила к двери. Она была всего лишь девочкой. Чаще всего беззащитной, слабой и одинокой девочкой.

— У меня есть друг, — прошептала она с затухающим вызовом. Дрогнула и вера в то, что Ри действительно можно так назвать.

— Что?! — Борзый осмелел в конец и расхохотался. — Нет, вы слышали? У этой твари есть друг! И где же он?

Мальчишка стал по-хозяйски расхаживать по комнате, заглядывая под стол, ворочая кадки так, что выплескивалась вода.

— Куда ты его спрятала? А? Ну, покажи нам своего друга! Не тот ли это чудик с ободранным глазом?

Борзый отпихнул Пепит и, протянув руки к потолку, повис на шесте. И это стало его ошибкой, потому как весил он гораздо больше маленькой девочки. В мгновенье стены хрустнули и сложились расщепившимися сучьями. Потолок рухнул, подняв густую пыль.

Тело Пепит инстинктивно обросло твердой шерстью, больше похожей на шипы, и спасло ее от повреждений.

Она выбралась из развалин и сразу же принялась неистово разгребать завал, с легкостью, словно перья, отбрасывая небольшие бревнышки. У нее даже мысли не возникло оставить мальчишек под обрушившимся иженкумом. Не раз в своем путешествии она выручала лис или диких псов, попавших в капканы, безотказно протягивала руку помощи и старикам, брошенным детям, чем вызывала удивление и даже недоверие. Но по-другому Пепит не могла.

Вытащив трех мальчишек, она положила их друг рядом с другом на поляне возле Оранговых врат.

Светловолосый был без сознания, но живой. Видно, что-то ударило его по голове. Старший почти сразу очнулся и, хватая воздух ртом, вскочил и убежал.

Борзый захлебывался кровью: щепа, торчащая изо рта, вспорола ему щеку и разорвала язык, проникнув глубже. Он держался за шею и извивался, как змея, шипя и выплевывая кровавые ошметки.

Обращение девочки в волчицу только началось, но Пепит мысленно остановила процесс, расслабившись и позволив человеческому облику возобладать над звериным.

Она осмотрела развалины иженкума, бывшего ей пристанищем много льяд. «Значит пора, — подумала Пепит. — Пора снова в путь».

Но куда ей идти?

Она склонилась над притихшим Борзым, прислушалась к биению его сердца, задумчиво проводила взглядом муравья, спешащего куда-то по складкам одежды наглеца.

Лес оживал звуками ночных жителей.

— У меня есть друг, — убежденно повторила Пепит. — И я пойду к нему.

Пару дней Гаро и Ри обустраивались в пещере Ангимара под отколовшимся Яким рогом, а вечерами таращились на закат и слушали старательную птаху, заливающуюся разноголосьем. Скальный выступ перстом некогда бывшей вершины указывал вдаль, туда, где не было столь спокойно.

Гаро пыталась подружиться с Сашкой, но длинношеяя курица с ногами почти в ее рост ни в какую не шла на контакт. Ела она редко, но гадила каждый день без выходных. Убирали по очереди.

Ри показал Гаро винный погреб Ангимара. Они вместе пересчитали пустую тару, обновили бирки, которые стерлись от времени и пыли и выпили одну бутылку на двоих. От Гаро не ускользнуло то, что Ри недопивал и выливал часть вина из кружки на землю, а еще она заметила, что напиток сильно ее расслабил. До того она пила лишь пиво, медовуху и абрикосовую сладкую настойку, которую делал отец Моол Тана, и такого эффекта не наблюдалось. Ангимарское было очень дорогим и редким вином, да что там редким — уникальным, и позволить его могли себе лишь те, кого не заботило количество грошей в кармане или завтрашний ужин. Вкус вина ей понравился, но то, что напиток делал с головой… Гаро пока не определилась, как к тому относиться. После второй кружки проблемы отступили, и жизнь показалась гораздо проще, чем была.

Рядом сидел тот, к кому она поначалу испытывала лишь неприязнь, граничащую с ненавистью и желанием размозжить голову. Но спокойствие и упрямство Ри отменили вторую часть плана с расправой, оставив лишь холодную жажду мести за одурманивание на берегу и удержание в клетке, как дикого зверька. Потом, в ущелье, он поймал ее, спас от падения, и был момент странной близости и тяги к теплу юноши. Гаро охватило мимолетное чувство благодарности, которое быстро улетучилось на следующее утро от мыслей о том, что он просто делает свое дело, выполняет долг и спас ее только для того, чтобы доставить живой и невредимой до эклиотических пыток.

Он раздражал ее. И был иногда таким сентиментальным и милым, что, казалось, в нем уживаются двое: тот, кем он является, и тот, кем он должен быть.

Сейчас, после выпитого вина, острота восприятия сгладилась. Гаро даже улыбнулась: ведь с другой-то стороны Ри просто ускорил ее в путешествии, которое она выбрала своей дорогой сама. Он оберегает ее, ухаживает за ней… Не об этом ли мечтает любая девушка? Может это и похоже на заботу о товаре, который хотят продать… «Да что это я такое вообще себе надумала! — спохватилась Гаро. — Он гадкий, неприятный тип, который хочет сдать меня на опыты!» Отхлебнув еще глоток и поразмыслив, она передумала: «Ну, допустим, неприятный он не всегда, да и гадкий лишь отчасти»…

Ри лепетал что-то о том, что мечтал в детстве стать великим мастером-кузнецом. Как дед. А потом, как отец, мечтал изучать карги, чтобы они приносили больше пользы, а не вреда людям. А Ангимар заразил его любовью к виноградной лозе, и теперь он, как и покинувший этот мир отшельник, мечтает стать виноделом. Еще старик убеждал юношу, что тот должен найти путь, не похожий на чей-то. Монолог закончился страданиями о том, что он не ощущает нитей сущих, что слишком далеко забрался от дома, да и вообще, будто всю жизнь только и делает, что плутает, хотя на самом деле никуда от Энфиса и не уходил.

В размышлениях о том, чем бы таким поделиться с Ри, Гаро погрузилась в воспоминания о Ди-Доре, береге, усеяном белыми мелкими ракушками. Она даже почувствовала, как с приятным звуком лодыжки утопают в собранных приливной волной барханах из ракушек. Матушка Зейра встречала проказницу, журила за позднюю прогулку, расплетала косу. У нее когда-то была шикарная, густая копна волос… Дуреха, обрила голову, считая, что это поможет глубже нырять. Могла бы, как раньше сама, как остальные ученицы, укладывать волосы в специальную шапочку, но нет, она хотела выделиться, быть лучшей из лучших, и поэтому делала не так, как все, не так, как принято.

Волосы потихоньку отрастали, но будут ли они, как прежде, удивлять, будоражить… бесить?

— Когда мы пойдем к цнои? — вдруг спросила Гаро. На самом деле, вопрос мучил ее уже давно: возможно, они смогут рассказать что-то о пийрах и о том, как отменить оплату обладания силой карга. И будет ли взиматься плата, если пийр не при ней, и она не пользуется им? А еще… Куча вопросов на самом-то деле. Теперь она сомневалась, что была права, когда сгоряча приняла предложение пийра-убийцы. Терять по дню каждый льяд… Вроде бы небольшая плата — ну, подумаешь, день… Она бы и сама некоторые дни своей жизни с удовольствием стерла бы из памяти. Например, когда, напившись абикосовой настойки, она приставала к Моле… Как же ей повезло с другом, что тот оказался трезвее и таким понятливым. Вот стыдобища. Но даже если она забудет многие из дней, о которых не хочется вспоминать, о них будут помнить другие. И это неправильно: когда ты не помнишь о том, что касается не только тебя.

— Так когда? — повторила она, видя нерешительность Ри.

— Завтра.

Но на следующее утро Ри слег с жаром, и Гаро пришлось хлопотать за двоих.

Пару дней ее и саму трясло — от страха, что пленитель помрет — настолько тому стало плохо, — а ей придется одной ждать, когда освободится завал.

И тут она впервые почувствовала себя беспомощной. Потому что об ученицах заботилась матушка Зейра, а Гаро, да и остальные, принимали ее заботу, как должное. Ныряльщица ни за кем еще не присматривала. Как и чем лечить больного, она не знала. Стирать белье, менять подстилку, поить вином лихорадящего человека — не тому ее учили в гоэм. Ухаживать за тем, кого еще недавно хотелось придушить… Но как иначе?

«Не важно, кем он стал, — убеждала себя Гаро. — Он часть моего прошлого. Да и Ангимар просил потерпеть. И одной оставаться не очень-то хочется».

Перевернув все съестное в поисках хоть чего-то, напоминающего лекарства (порошок с надписью «От жара» вполне подошел бы), и не найдя такового, Гаро к третьей ночи, когда Ри из жара стало бросать в холод, начала всерьез подумывать о самостоятельных поисках горных цнои. Уж они-то наверняка помогли бы.

В третью ночь она заметила, что Ри стал успокаиваться и дрожь немного спадала, когда Гаро касалась его, проверяя температуру кожи. Она прилегла рядом, обхватив его руками, уговаривая себя, что нужно потерпеть. Но когда заметила, что больной притих и засопел, то удовлетворенно вздохнула и, уставшая, провалилась в сон.

Проснулась и вздрогнула: за ними внимательно наблюдал Сашка. Огромная курица с вытянутой шеей — Гаро ассоциировала диковинное животное именно с этой домашней птицей — стояла всего в паре шагов и крутила головой с дрожащим гребнем-хохолком. Ныряльщица отодвинулась от Ри, поправив на больном толстое, теплое покрывало. Хитровато прищурилась на Сашку.

«Когда-нибудь я тебя оседлаю, — злорадно подумала Гаро. — Дождешься. Вон у тебя седалище какое — вдвоем уместиться можно».

— Чего уставился? — Девушка махнула в сторону животного рукой, присев на лежанке.

Сашка раскрыл желтый, туповатый клюв, агрессивно зашипел. Но после этой демонстрации недовольства, отвернув морду, неторопливо удалился в свои покои.

— Что вы, посмотрите на него, гордый какой, — высказала вслух Гаро, и уже громче добавила вслед: — Вот не буду у тебя убирать и потонешь в дерьме!

В ответ раздался все тот же шипящий протест, и означать он мог лишь одно: «Будешь!»

— А вот и не буду!

Ри зашевелился, проснувшись.

Гаро потрогала его лоб, погладила щеку — вроде выздоравливает. Нужно приготовить что-нибудь поесть, а то три дня на воде и вине, почти ничего не ел.

— Ты как? — спросила она тихо.

Ри открыл глаза, проморгался и как-то растерянно огляделся, приподнявшись на локтях.

— Долго я провалялся?

— Полегчало?

— Долго?! — грубее и настойчивее повторил Ри, что Гаро совсем не понравилось.

Она вскочила и раздраженная выбежала наружу. Ей вдруг стало грязно и противно на душе — обидно.

Колючий, влажный ветер с гор с яростью дикого зверя напал и отнял приютившееся в одежде с меховыми подкладками тепло, все до последней капли. Гаро обхватила себя руками, так и стояла, пошатываясь и закусив губы, и смотрела в ненавистную даль. Между рядами прижатой к земле виноградной лозы клочками к серым, безмолвным кускам камня лип снег. Пожухлая трава склонила стебли, дрожали кустики. Вершины затянуло такими тяжелыми и серыми, с сизыми переливами, тучами, что от одного только их вида прошибал озноб.

От горячих источников на самом краю долины, у обрыва, шло густое испарение и закрывало частично обзор на бесконечное плато у подножья Дургам.

Гаро не услышала, как сзади подошел Ри и набросил ей на плечи покрывало.

— Ты говорила, что нашла проход к цнои, — извиняющимся тоном пролепетал выздоровевший.

— Разве говорила? — Гаро безразлично пожала плечами.

— Ну прости, я сам не свой!

— За Сашкой будешь убирать сам. — «Твои извинения пока что приняты». — И никаких «по очереди»!

Ныряльщица резко развернулась и, не удостоив Ри даже взглядом, торопливо вернулась в теплую пещеру Ангимара.

На следующий день Ри уже твердо стоял на ногах, и они договорились идти к цнои за ответами.

Вход на таинственную тропу, ведущую, по заверению старика-отшельника, прямо к горным цнои, оказался низкой и узкой трещиной в основании скалы, спрятанной за кустом с жесткими, красноватыми листьями. Ри даже засомневался: правильный ли это путь, потому что иначе, как ползком, туда было не пролезть.

Проталкивая перед собой палку с просмоленной паклей, которую намеревался использовать в качестве факела, и котомку с водой и каргами для выбивания искры, Ри полез первым.

Он все еще чувствовал вину за то, что накричал на Гаро, когда очнулся после болезни. Но страх того, что он мог пропустить что-то важное, выбил его из колеи. Дни и ночи перед тем, как его неожиданно свалил недуг, в Ри боролись долг и зов сердца: словно взбалмошный ребенок и разгневанный родитель, они изнуряли друг друга, не уступая и не сдаваясь. Эта внутренняя борьба изматывала и обостряла ощущение того, что он что-то упускает.

К цнои он хотел попасть не меньше Гаро, но у Ри были личные надежды. Он полагал, что цнои помогут восстановить нити сущих, вернуть покой в душу.

Узкий лаз быстро закончился, и Ри смог встать во весь рост и зажечь факел. Он помог подняться Гаро и огляделся: из пещеры, в которой едва умещались двое, вели четыре выдолбленных вручную прохода высотой в половину среднего роста, а по ширине — как раз, чтобы пролез один человек.

— Как тут умещался Ангимар — не представляю, — поделился сомнением Ри.

Гаро отряхнулась.

— Куда нам?

Ри ощупал стены каждого из четырех лазов в поисках метки и, когда наткнулся на выцарапанные полоски, махнул рукой.

— Сюда.

Проход оканчивался небольшим помещением, из которого снова вели несколько лазов или расщелин. Лабиринт. Масштаб проделанной работы поражал. Насколько глубоко вели ложные ходы, Ри даже предположить боялся, а проверять как-то не хотелось.

Чем дальше они углублялись, тем труднее становилось дышать. От мысли, что они могут застрять тут, бросало в дрожь. Толща горной породы, окружающая их со всех сторон, давила, превращая путников в ничтожества, пылинки бытия.

Что испытывала Гаро, Ри только догадывался: наверно, примерно то же самое, и он решил разбавить тяготящее молчание разговором.

— Каково это? — спросил Ри в очередной пещерке, где дышалось чуть легче. — На что похоже?

— О чем ты? — не поняла ныряльщица. Она присела на камень и достала попить воды.

— Когда пийр впитывает силу карга, — пояснил Ри. Его на самом деле интересовал этот вопрос, потому что произошедшее в «Бюсвальской тесварице», расправу с дядей и его воинами, он не помнил, и каждая попытка мысленно вернуться в тот день заканчивалась дрожанием рук и безумным клокотанием сердца, намеревающегося выскочить из груди.

— А у тебя? — рассудительно заметила Гаро. — У тебя же тоже было.

— Если честно, я ничего не помню, — признался Ри, нащупав очередную метку Ангимара. — В пустыне, когда мой пийр перенял вальзивы тех камней, что проглотила Мусанга… это было просто… я наблюдал, не более. Я не знал тогда… кто я. А потом это случилось в Ноксоло: один из подручных дяди хотел убить меня, но погиб сам. Я ничего и не делал. Будто само по себе все произошло. А когда я уже осознал, что могу пользоваться силой каргов через пийр, то… Вспышка… Пустота. Пожирающая пустота.

Когда Гаро поняла, что Ри закончил, она покачала головой:

— Еще раз убеждаюсь в том, как мало мы знаем. Нам необходимо найти этих цнои.

— Ну, так а у тебя как?

— Не знаю, как и объяснить… Ты когда-нибудь нырял на глубину?

— Ну… я купался на озере.

— Это не то. Ты не поймешь. Я, сколько себя помню, всю жизнь провела в недрах Ди-Дора. Когда ныряешь, ты становишься свободной, неуязвимой, словно сама Аманзи наполняет тебя частичкой своей божественной сущности. Когда я позвала карг, я услышала его… Он говорил со мной!

— Говорил? — с сомнением переспросил Ри.

— Да! — воодушевленно воскликнула Гаро, вскочив на ноги. — Говорил! Мы общались, но как будто время остановилось.

— И что он говорил? — Ри подозрительно косился на девушку. С ним ничего подобного не происходило, хотя он тоже пийран.

— Всякое, — уклончиво ответила Гаро. — Не важно. Но та сила, которой он меня наделил, она схожа с чувством единения с океаном. Я осознала, что могу все.

Ри только хмыкнул: появившаяся вдруг зависть подтолкнула его к продолжению пути, и он полез в нужном направлении.

— А в какой пустыне ты был? — Услышав вопрос последовавшей за ним спутницы, Ри поначалу не хотел отвечать, но потом решил, что тоже имеет право на мгновенье славы.

— Пустыня Одиноких.

— Ого! Слышала, мало кому удавалось ее пройти. А что за Мусанга, глотающая карги?

— Волчица из Гиз-Годолла.

— Только не заливай, что ты и в Гиз-Годолле был! — усмехнулась Гаро, чем еще больше разозлила Ри.

— Был, — еле слышно буркнул Ри.

— Эй! — Гаро чем-то больно пихнула его в ногу. — Ты реально был в лесу Стальных волков и прошел через пустыню Одиноких? И жив остался?

Ри хотелось выкрикнуть «Да!», но ему вдруг стало стыдно. Чем он кичился? Какой ценой он выжил в Гиз-Годолле? Он вспомнил, как горячо обжигали доски в парной Атаранги, как Инзима первым выскочил из бани, а Кос продолжал хлестать веником, как Матаара удивленно таращился на терпящего Ри… Слезы защипали в глазах.

А еще вспомнились прощальные слова Лодисс о предназначении. Смогла ли она победить старую охотницу на тварей? Вправе ли он стремиться к спокойствию, когда неустрашимые воины сложили голову за то, чтобы он совершил предначертанное? Знать бы еще, что это… Может, цнои подскажут? Ангимар говорил, что они выходцы из Северных земель, о которых Ри слышал впервые.

— Эй! — Гаро ущипнула его, дотянувшись до бедра Ри.

И тут он что-то услышал.

— Тихо!

— Что?

— Тсс!

Замерли.

Ри вслушивался каждой клеткой тела, пока не застучали зубы. Вот опять! Какой-то посторонний шорох. Сердце отбивало прерывистыми тиками, ухая в ушах. Ри резко подался вперед, заставив онемевшие ноги шевелиться быстрее. Выбравшись в разводящее помещение с тремя новыми туннелями и дождавшись, когда спутница присоединится к нему, он снова застыл.

На голову капала вода, но Ри не обращал внимания. Гаро старалась не издавать ни звука. Тишина. Скрипучая тишина проживших тысячу гвальд скал. Может, послышалось?

Ри глубоко вздохнул, стараясь успокоиться, и проверил метку. Наткнулся с первого раза. Хотел было уже пролезть, но внутренний голос подсказал, что неплохо бы было проверить и остальные. Ощупал второй лаз и в миг покрылся холодным потом. Третий — задержал дыхание и зажмурился. Ужас медленно закрадывался в жилы.

Разлепив глаза, он осветил факелом поверхность каменного пола во всех трех туннелях и обнаружил в двух из них кучки пыли от свежих царапин.

— Что там? — Гаро осмелилась прервать молчание, но голос ее заметно дрожал.

— Мы не одни, — прошептал Ри, не поворачиваясь. Он надеялся, что его страх останется при нем. — Кто-то хочет запутать нас.

Селение Фет встретило Шана и Забиана Ревущего, добравшихся до места на вечерней зорьке, шумом дебоша и пьяными песнями. За редко рассыпанными домами, пестро сверкающими огнями возвышались заснеженные исполины — хребты Дургам. С вершин метелью распыляло волны лоскутного тумана.

Забу, как ответственному за безопасность наследника Гирей, представшая картина пришлась не по нраву.

— Здесь не должно быть столько народа, — настороженно произнес он, натянув поводья и подавшись назад. Илори, купленная по пути у старого охотника, послушно остановилась, деловито всковырнув копытом мерзлую землю. — Давай-ка приладим тебе усы да переоденем во что-то другое, чтобы ни одна фетская шавка даже думать не могла, что ты похож на кого-то из рода Гирей.

Тесварицы в Фет ломились от количества голодных и охочих до выпивки. Заб подыскал лачугу, хозяин которой сначала наотрез отказывался принять постояльцев, но за золотой сразу припомнил, что собирался зарезать поросенка и переночевать можно будет в хлеву. Но это только на одну ночку, а завтра… А завтра он обязательно освободит комнату. А пока что предложил пройти в зал и чуточку подождать — совсем немного, — он принесет что-нибудь вкусненькое.

Заб попросил Шана затаиться тут, а пока разведает обстановку.

Наследник, почесав незаметно под поддельными усами, вошел в свинарник. Запах навоза не особо отличался по едкости от того, что разил уже на подступах к селению.

Прислонившись к разделительной стенке, сидели еще два оборванца. Шан присмотрелся — девчонка чуть постарше сестры, укутанная в грязное одеяло, и парнишка — тому гвальда три было точно, если не больше, — он встрепенулся, как только Шан загремел, задев за вилы.

— Еще один? — недовольно крякнул подросток. — Тоже поохотиться?

Шан подумал, что если переспросит про охоту, то выдаст себя, поэтому кивнул.

— Думаешь у нас есть шансы? — Паренек снял валенок, вытряхнул какой-то мусор и продолжил ворчать: — Тут вона какое сборище. Сроду столько не было. Тишина привлекла воронов на дармовые орешки. Каргхары, как падальщики, облепили протухший Фет.

— А чего же ты тогда ждешь, раз даже шансика нет? — злорадно съехидничала девчонка.

— Знамо чего, — хитро улыбнулся он. — Пусть себе быки бодаются да траву топчут, а уж мышь-то проскочит — корову не обрюхатит, но до дырки первая доберется. У меня вона… — показывает мешок, — и тара припасена. Голова Рийя Нон как раз влезет.

Шан напрягся. Нужно быть настороже, чтобы не сболтнуть лишнего. Какой же противный тип этот недоросль.

— А вы друзья? Вы вместе? — спросил наследник, но ответ увидел в помрачневшем лице девчонки и ее глазах, налившихся ненавистью.

— Ага, — заржал сквозь зубы. — Друзья, как же. Прибилась, как и ты. Но, — он приблизился, заговорщицки поставив раскрытую ладонь у рта. — Лучше пусть будет рядышком. Так ведь?

Шан был уверен, что девчонка прекрасно слышала, но виду не подала. Паренек отодвинулся и, скалясь гнилыми зубами, глубоко и медленно закивал, будто вот только что сообщил тайный план по коварному устранению соперника. А та лишь поежилась и глубже уткнулась в шерстяное одеяло.

Снаружи позвал вернувшийся Забиан.

— А с глазом что? — спросил Шан, увидев черную повязку на глазу компаньона.

— Ничего. Так, минимальная маскировка. На всякий случай. Пойдем.

Он показал в сторону, а по пути рассказал:

— Контингент там собрался тот еще, но вряд ли кто из них бывал в столице и тем более на приеме у Владетеля и видел тебя. Отребье. Охотники поопрятнее облюбовали центральную, самую большую пивнушку, там еще хозяин по такому делу быстренько пристройку сварганил. Банька топится…

— Тут все собрались по душу Рийя Нон, — сообщил Шан.

— Уже в курсе? Да… Скверное совпадение. Он был здесь, расспрашивал о коротком пути через горы. Кто-то из странствующих видел, как вайши загнали его с той стороны, а пути разрушили. С этой тоже завал. А тропа-то одна. Вот так и оказался он в западне на всю зиму. Приютить его может разве что Ангимар, больше некому. Стало быть, наша цель и цель головорезов находится сейчас в одном месте. И проход к этому месту освободится к весне.

— Нам тут до весны торчать?! — Шан был ошарашен такой возможностью. — А как же Цефлим?

— От плана отклоняться нельзя.

— Почему? — Наследник покрутил головой, чтобы удостовериться, что их никто не услышит. Они продвигались по заснеженной улице. Дома либо угрюмо молчали, либо пели и звенели посудой. — Идем сейчас к болотам! Найдем другого проводника! Или пройдем по топям с красным, он нас спасет!

— Не суетись. — Забиан остановился и тоже осмотрелся. — Есть еще одно дело к Ангимару.

— Какое?

— Оружие каргхара. Оно нам необходимо в будущих боях.

О легендарном мече Заба Майи не слышал разве что глухой. Разящий наповал, он был послушен лишь в праведных руках, а зло искоренял подчистую. Приписываемые ему вальзивы не поддавались исчислению, и каждая история кичилась единственно верной и подлинной силой, заключенной в мече. Он резал камни, как масло. Он летал выше облаков. Он изрыгал огонь и молнии…

— Без него никак?

— Без него никак.

— Значит, Цефлим с Хитрецом отправятся по морю в обход болот, а мы останемся тут ждать до весны?

— Похоже на то.

Шан сник.

— А что же здесь будет, когда освободится проход?

— Настоящая хеллизия. Море крови, Шан. Но, мне кажется, до этого момента доживут немногие.

— Почему?

— Безмолвным он нужен живым, у них приказ из столицы. А вот каргхары могут довольствоваться наградой и за мертвого. Рийя Нон обречен. Но Ангимар может встать на его защиту, если они сблизятся за зиму. И вот в этом случае мне с Саранчой придется ему помочь. Идем перекусим, помоемся. Присмотримся. Нам с тобой придется сыграть в их игру, Шан.

— Какую игру? — с замиранием сердца спросил наследник, догадываясь об ответе.

— Выискивать сильных противников и устранять их до начала боя.

— А может быть, просто затаимся? — предложил Шан.

— А может быть, просто затаимся, — ответил воин в свойственной ему манере.

В тесварице было накурено, шумно и грязно. Приторно воняло потом. Народу много, но тесно не было.

Как только Шан с Забом вошли, гул притих и несколько пьяных морд обернулись в сторону входа, оценивая вновь прибывших.

В зимней одежде каргхары казались еще толще и мощнее. Сняли тяжелые шубы немногие. Густые бороды мелькали тут и там: седые и черные, как смоль, ухоженные и растрепанные, коротко подстриженные и подхваченые повязками, которые наверняка что-то да значили — на удачу, от жены или лоскут с тряпья поверженного врага.

Поверх утепленных бушлатов с вшитими платинами гвиртовой брони у многих накинуты меховые вставки разных мастей. У кого лисий хвост свисал вперемешку с заплетенными косичками рыжих паклей, у кого медвежья лапа на груди. Оружие: топоры, сабли, арбалеты держали подле себя.

У того, что дольше всех задержал пристальный взгляд на Забиане, вместо пары зубов красовались черные протезы, и Шан был готов поклясться, что они каржьи. Нога у него стояла на лежащей на полу бычьей голове со спиленными рогами. По-видимому, до того она висела на стене — там остался крюк.

«Настоящие фанаты камней», — подумалось Шану.

У дальней стены были сдвинуты столы и там жарко рубились в карглек — игроки с горящими от азарта глазами вернулись к любимому занятию первыми.

Никто не узнал и командира личной охраны Владетеля с повязкой на глазу, да и, может быть, просто не было в тесварице человека, который встречался бы с ним вживую или видел издалека. Реальной угрозы, превосходящей ту, что представлял любой из посетителей, тоже никто не узрел, потому как привычный шум и брань снова воцарились в забегаловке. И даже тип с каржьими зубами, угрожающе прищурившись, отвернулся, и казалось, потерял интерес к вошедшим.

Свободных столиков не было, но им выделили место, убрав со стоящей в углу бочки барахло и примостив к ней пару крепких с виду ящиков.

Накладные усы кололись. Почесав подбородок, Шан присел и старался ни на ком подолгу взгляд не задерживать. Лишнее внимание им сейчас ни к чему.

Но не тут-то было. Не успели они устроиться на ящиках, как к ним подошел, тяжело шагая, громоздкого вида охотник. Он нес с собой стул. На плечах — шкурки песцов, а кожаная, грубо скроенная куртка была затянута широкими, истертыми и исполосанными вдоль и поперек ремнями. Лицо его было на редкость уродливым и косматым. Один глаз заключен в паутину кровеносных сосудов, другой прикрыт наполовину бельмом, глубокий старый шрам чуть виднелся у сломанного набок носа и терялся под темными волосами, не растущими разве что чуточку под глазами. На коротко стриженной бороде красовались остатки еды.

Когда он подошел и встал, уперев взгляд прямо в Шана, их накрыло облако горькой спертой вони, а Забиан заметно напрягся. Охотник ухмыльнулся и присел за бочку, придвинув свой стул.

— Хотел в ветхали податься, — внезапно начал каргхар беззлобным бархатистым басом, — на время тишины до глупости, а не взяли. Сказали, рожей не вышел. Сказали: волосатый больно ты, Иким. А чем их моя рожа не устроила, не знаешь? — Он погладил свою бороду и добродушно расхохотался. — Ах-ах, да знаю я! Я чего подсел-то… — Охотник положил руку на бочку — рука тоже оказалась волосатой. — На сына моего ты похож. Прикипел я к нему, а зря. Нет его уж давно, а сердце тоскует. Жена продать хотела, когда маленький был, а я не дал! — Каждое громогласное заявление он сопровождал постукиванием кулака по крышке бочки. Некоторые сидевшие рядом стали прислушиваться. — Продал жену! Сам вы́ходил и сестра помогала. Вырос красавцем, не в меня. В жену. Я через сестру договорился в странствующие вестники пристроить его. В Гавани. Представляешь? — Похоже Иким обращался к одному Шану, отчего тот чувствовал себя неуютно и постоянно ерзал на ящике. Каргхар не унимался: — Думал: нечего ему, как отцу, грязь с кровью месить, нечего! Пусть хоть один в роду моей матери Палайи, будет нормальным…

Сзади раздался возмущенный голос:

— А чем это тебя наш промысел не устраивает? А?

Из-за соседнего стола встал запечатанный в гвиртовые серые доспехи молодой, светловолосый охотник.

— Кто тебе встревать разрешил? — бас Икима вдруг резко изменился, стал увесистым и вместительным. Полным угрозы и готовности ее исполнить. Он медленно и недовольно обернулся к прервавшему беседу.

— А мне твое разрешение не требуется! — дерзко выкрикнул молодой, но было видно, что он уже стушевался и понял допущенную ошибку. Многие из посетителей заткнулись и развернулись к зарождающемуся конфликту.

Шан видел, как мечется в сомнениях взгляд начавшего ссору. Ему нужно было довести дело до конца или извиниться и уняться. Второй вариант явно не прибавит ему веса в охотничьей общине.

Молодой решился: поджал губы, в два шага приблизился к Икиму. Запнувшись лишь на мгновенье, достал из-за пояса нож и вонзил его в раскрытую ладонь охотника, пригвоздив ее к древесине бочки. Отступив на шаг, он приготовился к ответной реакции, а Иким пристально посмотрел на пробитую руку и скривил раздраженно лицо.

Забиан показал жестом Шану, чтобы тот переместился к нему, но наследник только отодвинулся подальше и с замиранием сердца следил за представлением. Иким взревел, поднял бочку прямо прибитой рукой и под задорные возгласы окружающих, ударил наотмашь в голову недругу. Бочка оказалась крепка, как и лоб молодого. Иким вырвал кинжал, отбросил его в сторону. Ухмыльнувшись и стряхнув с ладони кровь, он достал из ножен меч и обрушился всей лютой мощью закаленного в боях каргхара на светловолосого задиру. Тот перегруппировался и шустро достал свой клинок, отбил удар. У Икима осыпалась часть волос, обнажив розовую кожу на лице.

— Хм. — Остановившись, он озадаченно погладил щеку. — Даже забавно. Это с такой-то вальзивой ты надеешься голову Рийя Нон заполучить?! Уж и не позорился бы! А теперь!.. — Иким уверенно наступал — стремительно, широкими шагами, — а молодой спешно отходил, перебирая ногами и спотыкаясь. — Иддер марво элай!.. — Заорал каргхар, оттолкнул ногой отступающего и метнул ему вслед свой меч. Настигнув упавшего на пол обидчика и склонившись над ним, он надавил на эфес смертоносного оружия, тем самым погрузив лезвие еще глубже между защитными пластинами, разрывая ткани мышц, ломая кости, и прошептал, закончив фразу: —…Иким Палайя.

А потом выпрямился радостный, воздел руки вверх и закричал громче возбужденного шума, охватившего маленькую тесварицу:

— Эй! Девчина, что пиво мне приносила, где ты?! Как тебя там?! Отзовись, дрянь ты этакая! Смотри, какой я стал! А то кобенилась, что заросший аки буйвол. А теперь я гладкий, как твоя жопа. Идем ко мне!

Призывы дружно поддержали общим взрывом смеха и поднятыми пивными кружками.

У выхода завязалась еще одна драка, но зачинщики были настолько пьяны, что зрелище не выдалось достойным.

— Постарайся больше не походить ни на чьего сына, — с полушутливой укоризной попросил Заб.

— Я стараюсь, — Шан развел руками, а у самого сердце в бешеном стуке забилось в горле.

Иким Палайя вернулся, поставил бочку на место, вытер рукавом с нее кровь. Оставшись недовольным результатом, он ловко крутанул ее, перевернув другим торцом. Поднял стул, валявшийся рядом, и присел.

— Вот, что я тебе скажу, малец… — Охотник смахнул с подбородка остатки волос. От резкого движения у него и с макушки отвалился приличный клок и повис, зацепившись за пока что не выпавшие волосы. — Тебя тут никто не тронет, пока я рядом…

Забиан дважды кашлянул. А когда на него обратили внимание, сказал:

— А ничего, что у него уже есть защитник?

Карлик со смешной челкой, одетый, как девчонка, в платье и шерстяные колготки, принес две миски с тушеной капустой, робко их уместил на бочке, и поспешил удалиться.

Все это время Иким сверлил оценивающим взглядом Забиана, но, по-видимому, не определив в нем достойного соперника, огрызнулся:

— Это ты што ль?

— Я, — последовал невозмутимый ответ, и Заб рукой отправил порцию капусты в рот.

— А пукалка твоя, — охотник небрежно кивнул на Саранчу, покоящуюся на коленях у командира, — надо думать, соберет остатки моих волос и заново их прибздячит?

Он громко и самодовольно захохотал. Близсидящие, краем уха услышав разговор, тоже заржали.

Игроки в карглек активно зашумели, бранясь и яро обсуждая нарушение правил.

Карлик принес по кружке пива всем троим.

А у Шана пропал всякий аппетит. Он накинул капюшон, отодвинулся и притворился дремлющим. Наследник молча умолял Заба не ворошить зарождающуюся свару. Неужели он прямо сейчас решил сократить количество желающих получить награду за голову Рийя Нон?

— Что, недостаточно было пукалки, которая сделала тебя лысым? — с еле скрываемым вызовом процедил Заб.

Каргхар медленно положил руку на эфес своего меча и стал подниматься, как вдруг к ним подскочил мальчуган с взъерошенной шевелюрой и чуть косыми голубыми глазами.

Он задорно шмыгнул носом и потянул великана за рукав:

— Иким! Эй! Иди, тебя там кухарка заждалась! Иким!

Иким выглядел озабоченным и растерянным.

— Что, правда, ждет?

— Да-да! — затараторил мальчуган, толкая охотника прочь. — Иди-иди!

Шан не мог поверить своим глазам: Иким развернулся и потопал прочь.

— Смотри, — пожурил Забиан, — если ты его обманул…

— Ничего он мне не сделает. — Вытер нос рукавом. — И к вам больше не подойдет.

— Это еще почему?

— Боится.

— Тебя? — Заб искренне удивился.

— И меня тоже. Вы только прибыли и еще не в курсе дел, а меня тут все боятся.

Мальчишка забрался на стул, бесцеремонно откусил лист капусты и сморщился:

— Фу, гадость какая! И как вы это едите?

От силы нахалу было пару гвальдов, может быть, чуть больше, но самоуверенности — через край. Ну, не выглядел он устрашающе, вот никак! Легкое косоглазие, которое могло напугать простого обывателя, на ядреных каргхаров не должно производить никакого впечатления.

— Так… — Шан тоже попробовал еду и решил поучаствовать в беседе: возникший из ниоткуда спаситель его заинтриговал. — И почему же тебя боятся?

Новый компаньон достал из-за пазухи пирожок и принялся его уминать.

— А они думают, что я им судьбы исправляю.

— А это не так?

— Нет, конечно! — мальчишка засмеялся и чихнул, а вокруг стало тише. И это здорово напрягло Шана. Он осмотрелся. Многие боязливо поглядывали в их сторону. Другие попросту пересаживались подальше. Он заметил, что в зале было еще одно место, которого все сторонились. И на месте том сидел человек, скрывающий лицо черной повязкой. Смотрел он пристально прямо на Шана, и от его взгляда становилось неуютно, хотелось тут же отвернуться. А лучше даже уйти.

— Пути их настолько перепутались, что я не разберу, где чей, — это говорил мальчишка, активно жуя. Шан вздрогнул даже, настолько глаза чужака утянули его в глубину беспокойства, что он забыл, о чем и о ком речь. — Но они точно у многих оборвутся тут.

— Ты слуга Немервы. — Догадливо хмыкнул Заб.

— А вот и нет, — собеседник звонко высморкался в подкладку безрукавки и гордо закончил: — Я — нюхач. Лучший от Макарири до Ди-Дора.

Забиан усмехнулся, но ничего не сказал, а у Шана скрутило живот: наверно, от протухшей капусты. Он отхлебнул пива и тут же сплюнул на пол: такого убожества он еще не пробовал.

— Но вот ваши тропы я увидел отчетливо, как только вы вошли. — Если до того мальчуган болтал беспечно и пустовато, то теперь вдруг преобразился: теперь с ними говорил даже не ребенок, а потрепанный жизнью юный мужчина с обветренным лицом и черствой, жесткой речью: — Потому что они связаны с нашими: моей и безмолвного Пото.

Узкая щель в потолке пещеры, через которую дым от костра вытягивало наружу, постоянно забивалась снегом, и ее приходилось прочищать. Для этого у Ри была длинная палка. И каждый раз, когда он орудовал ею, Сашка высовывался из кладовой и забавно, отрывисто крякал.

— Он смеется над тобой, — заверила Гаро. Она сидела на шкурах у очага и перешивала толстой иглой неподъемную накидку Ангимара с волчьими головами на плечах. Ри не просил, но она убедила, что такая дополнительная теплая одежда не помешает, да и вид у молодого дрыща сразу преобразится — от неимоверной порции заемной мужественности.

— Брысь! — гаркнул Ри на Сашку, и тот, заткнувшись, скрылся.

Диковинное заокеанское животное все чаще выходило на свет. Пару раз даже осмелилось показаться на улицу и стояло там у входа, важно вытянув шею, пока Ри с Гаро куда-то отлучались.

— Бороду отпускать не думаешь? — спросила Гаро, отрезая прочную нить.

— Нет, — уверенно отмахнулся Ри. — Не хочу. Или тебя заводят бородатые?

Дыра никак не хотела прочищаться, а сверху сыпало снегом и каменной крошкой.

— Вот еще! — фыркнула ныряльщица. — Мне же лучше, не надо будет каждый день блох вылавливать…

— Да я же моюсь! — Ри уже достало то, что Гаро не упускала случая напомнить о его вонючем прошлом.

Теперь они вдвоем почти каждый день плескались в горячих источниках долины, и процедура эта все больше приходилась Ри по нраву. Особенно когда Гаро начинала озоровать, кусая его за плечо и доставляя этим невообразимое удовольствие.

Ри не мог вспомнить, когда чувствовал себя столь же счастливым. И каждый день он все больше впускал эту прыткую, очаровательную особу в свое сердце, даже не задумываясь об осторожности.

— Мне сегодня снился странный сон.

— И что же там? — Гаро поправила короткую прядь рыжих отрастающих помаленьку волос, хотя они того не требовали — скорее по привычке.

— Ничего конкретного, меня кто-то звал… Или что-то, я даже проснулся от четкого ощущения, что он снова со мной.

— Кто?

— Мой пийр.

— Ох, Ри, — Гаро отложила отрезанный кусок шкуры в сторону и пригласила присесть рядом, похлопав возле укутанных ног.

Ри пробил наконец-то отверстие, поставил палку к стене и с готовностью приютился возле мастерицы. Положив голову на ее колени, он расслабился и прикрыл глаза.

— Могу ли я чувствовать его, если он будет рядом? — прошептал Ри, спрашивая больше у самого себя.

— Можешь, — уверенно подтвердила Гаро.

— Откуда ты знаешь?

— Уточнила у пийра. То есть у того, кто в нем… То есть не в нем… ладно, не важно…

— Да как ты это делаешь?! — Ри вскочил с выпученными глазами.

— Время для меня останавливается, — попыталась объяснить пийран. — Не знаю, как надолго и от чего это зависит, но для тебя проходит лишь мгновенье.

— А ты можешь передвигаться во время общения с ним?

Гаро задумалась. Всего лишь ненадолго склонила голову и тут же ответила:

— Не знаю. Не пробовала. Вряд ли. Не до того как-то. Так ты слушаешь?

— Да-да, — взволнованно закивал Ри. — Рассказывай.

— Он сказал, что твой осколок действительно рядом! — У Ри захватило дух от сообщения Гаро. — Он его тоже чувствует, потому что… ну, потому что это часть его вместилища.

— Откуда… да где же он… — мысли лихорадочно кружились в голове Ри, его даже начало потряхивать от волнения. Но с осознанием причин пришла и тревога: — Значит, эклиотики ищут меня, и они где-то близко.

— Ты о безмолвных случаем не забыл? Они вообще-то тоже тебя ищут.

— Размечтался о спокойной жизни на винограднике, — разочарованно пробормотал Ри. — Как же…

— Можно спрятаться у горных цнои, когда откроется проход, — предложила мастерица. — Переждать, пока все не уляжется.

— Это не вариант, — печально. — Жить и постоянно оглядываться?

— А что делать?

— Не знаю. А я не могу как-то притянуть свой пийр?

— Мог бы, если бы установил контакт.

— Ты и об этом узнала?

— Угу. Я вот, оказывается, могу. Сама не знала, — Гаро хихикнула. — Все это время, пока ты его от меня прятал, я могла просто взять и призвать его, и он бы сам прыгнул ко мне в руки.

— А почему не попробовала?

— Была занята обидой на тебя, — Гаро беззлобно двинула кулаком в грудь Ри. — Он сказал, что в твоем осколке много сущностей, и они не могут решить, кто главный. Ты должен был выбрать, назначить того, кто будет с тобой сотрудничать. И тогда… Тогда все получилось бы.

В отличие от Гаро, Ри любил размышлять долго, тщательно перебирая факты. И как бы не хотелось задумываться сейчас о грядущих проблемах, они никуда не денутся и сами по себе не решатся.

Эклиотики, скорее всего, прознали о его связи с пийром и о том, что только он может управлять им. Они хотят вернуть Ри. Но они уверены, что он все еще в их подчинении, что послушно придет и будет служить, как преданный пес. Они думают, что он попросту заперт в горах, и ждут весны и разбора завала. Можно ли их неведение по поводу его освобождения от пут как-то использовать?

Есть еще телохранитель дяди, который жаждет отмщения. С ним придется разобраться. Уговорить отстать вряд ли получится.

Что до остальных наемников… Может быть, они выполняют поручение эклиотиков и ищут его, чтобы доставить живым и невредимым?

В который раз он вспомнил о мече Ангимара и погасил сожаление. Но идти снова к Лейтаске и говорить, что передумал… Нет.

«Эх, уметь бы придумывать хорошие планы, как делал это Косаль Таг, — посетовал Ри. — Нужна изощренная схема: как выбраться из расставленных сетей с минимальными потерями. И желательно остаться тут в здравии и с Гаро. Папа, если слышишь меня, подскажи».

А еще впереди поджидает вторжение илкадийцев. Возможно, все отвлекутся на войну, им некогда будет заниматься поисками одного человека. Но рассчитывать на это не стоит. Неизвестно, когда враг достроит последний остров и доберется до берега Тэи. Может с десяток гвальд пройдет…

Для начала нужно придумать, как заполучить обратно свой осколок пийра.

— А они смогут объединиться в один? — поинтересовался Ри. — Наши осколки.

— Да. Они должны.

— И кто же будет владеть пийром, когда части станут одним?

— Мы оба сможем. — Гаро нежно заглянула в глаза спутника. — Мы оба, Ри. Пийран может передавать свой пийр другому, если доверяет ему. Нужно лишь взаимное согласие.

В сердце Ри бушевали сомнения. Да, конечно, он доверял Гаро, но неопределенность будущего ранила и уязвляла его как мужчину. Его не учили решать ТАКИЕ проблемы. Найти пропитание — да, это он умел, отец прекрасно передал ему охотничьи навыки. Расставить капканы на хищника — пожалуйста. Снять шкуру с любого зверя — не успеешь и опомниться. А вот обхитрить толпу эклиотиков, жаждущих поработить твою душу, и безмолвного убийцу, решившего, что ты его главная мишень — с этим могут возникнуть затруднения. Подобные мысли тяжелили, удручали.

И… ведь он теперь не один. Как бы не было непривычно, но рыжеволосая красотка с татуировками-колетками и ожерельем из хлазы и акульих зубов прочно засела в его сердце, заняв там существенное место. И с каждым днем ее положение лишь углублялось, она пускала цепкие корни, дотягивалась до самых отдаленных частичек, оставленных на личные нужды.

— Ты пока еще все дни помнишь после возвращения от Лейтаски?

Теперь Гаро свернулась калачиком и положила голову на колени Ри. Он запустил руку в ее волосы и представлял, что бороздит густые локоны. Гаро рассказывала, что у нее раньше были именно такие. И еще будут, если он захочет. Ри хотел.

— Все дни похожи один на другой, — произнесла Гаро. — Я, наверно, и не пойму, если один из них заберут. — И хитро улыбнулась.

Ри ущипнул ее за бок.

— Эй! — услышал он крик возмущения.

Но Гаро быстро успокоилась и снова притулилась на его коленях. Она рассказывала, что так делала кошка матушки Зейры каждый раз, когда к ней захаживали ученицы: пристраивалась на ногах и начинала громко и требовательно мурчать. Теперь-то Гаро понимает, как же это здорово: быть хоть иногда кошкой.

— Я хочу вшить хлазолиты в глазницы волчьих голов на накидке Ангимара, — предложила она, поглаживая шрам на лице Ри. Ему не нравились эти прикосновения, но он терпел. Он уже сто раз говорил, что ему неприятно, но Гаро упрямо тянула руки к рубцу у глаза, будто это игрушка. — Пустые как-то страшновато смотрятся. Оденешь и станешь похожим на ушлого каргхара, а с плеч будет сверкать хлазой древний двуглавый хищник. Может быть, это был один из тех новых зверей, которых выращивал… как его…

— Роден, — подсказал Ри имя сущего.

— Ага. От одного твоего вида эклиотики попадают в обмороки.

— Как же, жди. Уж эти-то точно не попадают.

Снаружи послышался хруст снега. Кто-то приближался к пещере.

Мгновенная паника охватила Ри: «Неужели завал разобрали раньше?» Он вскочил, как ужаленный, с вытаращенными от страха за Гаро глазами. Они слишком расслабились! Потеряли бдительность!

— Пожалуйста, — процедил он еле слышно и протянул трясущуюся руку, — передай мне пийр.

Гаро совершенно не растерялась.

— Не чуди, — она успокаивающе взяла его за руку. — Это могут быть только наши горные друзья.

И она оказалась права. В пещеру ввалился занесенный снегом смуглый коротышка, которого Ри сразу признал — проводник в тоннелях. А за ним еще двое, и они несли что-то длинное, завернутое в парусину. Догадаться, что это могло бы быть, труда не составляло, но Ри некоторое время находился в прострации и замешательстве.

Он почувствовал себя импульсивным недомерком рядом с рассудительной и умной Гаро. Хотя это он любил раскладывать по полочкам и обдумывать каждый шаг, а она наоборот: действовала по первому зову сердца. Как же так получается, что в кризисной ситуации все переворачивается с ног на голову? Когда нет времени на «подумать», именно ныряльщица умела рационально взвешивать, а не судить сгоряча, исходя из самого худшего варианта.

Двое уложили сверток на пол и молча вышли, а старик-проводник покряхтел чуток, снял шапку, стряхнул с рукавов грубой зимней одежды снег.

— Это, — он показал на принесенную вещь, — твое. Его полное имя: Ребро Кайло-миролюбца, обрекающее насилие на вечные муки и смерть, дарующее силы и призывающее к ответственности. Этот меч изготовлен во вторую эпоху отказавшимся от бессмертия сущим Кайло. Апогеем его неприятия кровопролития стало понимание того, что жестокость возможно искоренить только другой жестокостью. Но миролюбивой…

— Миролюбивая жестокость? — не выдержал пафосного выступления Ри. — Это же бред!

Гаро одернула его за рукав, а проводник вздохнул и смиренно продолжил:

— Пока ты, бестолочь, не поймешь значения этого выражения, не видать тебе и половины той силы, что заключена в Ребре. Итак, Кайло не мог смириться с обилием бесчеловечности, что творилось в эпоху поклонников, и выковал оружие, ликующие в руках праведника, изобличающее изуверство и карающее преступников.

Старик потоптался недолго, видимо ожидая, что Ри снова вставит какую-нибудь глупую колкость, но юноша молчал и слушал.

— У черного клинка Ангимара три вечных свойства: одно личное и два передаются владельцу. Кайло работал вместе с Оливией, создавая Ребро. Меч защищен от воздействия пийранов, у него нельзя отнять ни одно из свойств. Три главных навсегда с клинком, а принятые… Да, ты не ослышался, — старик кивнул, заметив удивление Ри, — он и сам является пийром и способен впитывать вальзивы, которые живут в нем столько, сколько им и отведено. И конечно же, силами каргов может пользоваться только пийран, а обычный человек лишь тремя основными свойствами Ребра. Но поверь мне, Ангимару хватало и их, чтобы стать самым великим каргхаром своего времени. Итак, Ребро послушно только человеку с добрыми помыслами — это главная особенность меча. Над ней Кайло трудился дольше всего. Руки злого он выжигает до плеч. В прямом смысле. Поэтому, прежде чем взять его, подумай: нет ли в тебе частички Когана Халлы?

— Я не собираюсь его брать! — упрямо возразил Ри, задетый предположением старика. — Я уже говорил!

— Но ты возьмешь, — мягко и так убежденно заявил проводник, что Ри потупил взор и заткнулся. — В руках достойного Ребро станет легким и послушным. Оставшиеся два свойства делают обладателя данного меча практически бессмертным воином. Кайло передал Ребру свое нестарение и наделил технологией, которую они принесли с собой и которую он припрятал от других сущих: поглощение любого урона.

Ри дышал еле-еле. Последние слова настолько взволновали и устрашили его, что он боялся пошевелиться рядом со столь мощным оружием. Если все так, если то, что рассказал старик, правда, то Ребро Кайло — самый могущественный артефакт трех эпох. И от осознания уже только этого становилось дурно и жарко. А ведь меч еще и пийр! Это просто уму непостижимо! «Какой же Кайло умница, что сделал так, чтобы люди с недобрыми намерениями не смогли притронуться к Ребру, — счастливый, думал Ри. — Но от эклиотиков его все равно лучше держать подальше. Их ученые слишком изобретательны. Интересно, каково каргхарам знать, что существует ТАКОЕ и бояться заполучить себе».

— Кайло передал Ребро Оливии с уговором, что та найдет достойного потомка и одарит его способом защититься от бесчеловечной жестокости, охватившей вторую эпоху. Она выполнила его просьбу. Имя героя история не сохранила, но он пережил Катаклизм и, уставший и измученный бесконечными потерями, мечтал только о том, чтобы найти преемника. И преемником стал Забиан Майя.

— Забиан Майя… — благоговейно повторил Ри.

— Да, — старик подозрительно глянул на прервавшего рассказ. — А что?

— Значит, Ангимару он дастался от Забиана Майи?! — Мог ли представить Ри, будучи мальчишкой, с восторгом пересказывающим запретные у цнои байки о великом каргхаре, что ему выпадет честь просто находиться рядом с мечом самого Забиана Майи? Легенда повествовала, что Заб получил силы от самого крупного мелина, который достался ему в кровавой схватке на перепутье Зирон. Вполне возможно, что владелец Ребра нашел его как раз после той схватки…

— Да, — подтвердил горный цнои, — или же…

— Или что? — Ри нахмурился, не понимая к чему клонит проводник.

И тут вдруг сказала Гаро, до того хранившая почтительное молчание:

— Или же Ангимар и есть Забиан Майя.

— Да вы шутите… — Ри присел со слезами восхищения на глазах: его учил сам Забиан Майя! Пусть не владению меча, а высадке лоз, но… сам Забиан Майя! «Ух ты! Папа, ты веришь в это? Папа!» — Ри так хотел поделиться с отцом охватившей его радостью, что не замечал как умиленно хлопает глазами и плачет, уставившись в невидимую даль.

Старик ушел, оставив двух пийранов наедине с черным, как сама ночь, мечом длиной разве что на два пальца ниже роста Ри, существующим уже не одну сотню гвальд и выкованным одним из сущих, тех, что заселили Тэю.

Ри подполз к свертку на коленях. Гаро хотела было остановить его, но не стала.

Он бережно развернул сукно, откинул края. Ребро предстало перед ним во всей красе. Оно лежало там — неподъемное, литое, совершенно черное. Такое черное, что языки пламени, отражающиеся в глубине лезвия, казались заточенными в темницу его непроглядной души.

Ри протянул руку к эфесу в виде множества колец, скованных в одну цельную рукоятку с отдельным резным кольцом в навершии.

Он посмотрел на Гаро — та, затаив дыхание, тянулась взглядом к нему и удерживала себя на месте прижатой к груди рукой. «Будь осторожен», — Ри с легкостью прочитал ее мысли.

Он коснулся меча, не думая ни о чем, отпустив любую из множества терзающих его время от времени червоточин, будь то обида на Таль Река, предавшего дружбу, или на себя за оставленный в пожаре родной Энфис (Мельзинга простила бы), или злоба на дядю за обилие ненависти, переполняющей его сердце… и даже давняя на маму — за то, что он никогда ее не видел.

Ну, здравствуй, Рийя Нон, — вдруг услышал он вкрадчивый, хриплый голос у себя в голове.

Сопливый — так назвался мальчишка — рассказал о том, что они ищут Рийя Нон и что его спутник, безмолвный Пото, хочет его убить. А еще, что, возможно, среди всех, желающих того же, у Пото самые реальные шансы выполнить задуманное. И он, Сопливый, намерен их сократить настолько, насколько сможет. А также он знает, что Шан и Забиан хотели бы того же.

На следующее утро в свинарнике нашли труп подростка. С отгрызенной головой. «Отгрызенной?» — удивился новости Шан. Забиан подтвердил. Данный факт только прибавил нервозности, но, похоже, нисколько не заботил напивающихся вдрызг любителей карглека.

Несколько дней и ночей Шан и Забиан жили, не высовываясь и не встревая в перепалки между охотниками и прочими жаждущими золотой наживы. Каждый день и тех, и других становилось меньше, а ночи были все шумнее и тревожнее. Спать в темное время суток стало практически невозможно.

Наутро, когда разгребали кучу мусора и выносили зарезанных, задушенных или просто избитых до смерти, Фет погружался в тишину. Местные старались не показываться и в это относительно спокойное время, а Шан и Заб пользовались им, чтобы поспать. И то исключительно по очереди.

Обычно вечером, за ужином, Сопливый подбегал к ним и перекидывался парой незначительных фраз, будто просто напоминал о себе. Иногда они беседовали, но недолго.

И вот однажды он сказал:

— Сегодня, как стемнеет, приходи к завалу. С вещами.

— Зачем?

— Поймешь, когда придешь.

— А ты?

— Постарайтесь, чтобы вас никто не заметил. А я послежу за Пото. А то чего заподозрит.

Забиан возражал. Но Шан мальчишке почему то верил. Подозрительная навязчивость Сопливого сначала напрягала, но в один из вечеров он проникся к юному нюхочу. Наследник спросил: «Раз ты такой первоклассный следопыт, может скажешь, встречусь ли я со своей сестрой?»

Сопливый попросил любую вещь Цефлим, а у Шана ничего не было. Они ведь и не обменялись ничем, потому что толком не попрощались. И тогда мальчишка сказал то, что успокоило измученное сердце брата: «Вы обязательно повстречаетесь. Я вижу ваши пути еще пересекутся, обязательно пересекутся. И тогда вы долго-долго будете вместе».

Поэтому Шан попросил Заба довериться его чутью и собраться в дорогу.

Как только стемнело, они незаметно вышли из Фет по направлению к завалу в Дургамах. Несколько раз останавливались, проверяя, нет ли слежки. Иногда до слуха доносились звуки гулянок в Фет, и, подхватываемые колючей вьюгой, стирались о снежный наст, погружая путников в осязаемую, следящую за каждым их шагом тишину.

У завала никто не дежурил. Да и зачем? Еще как минимум пару льяд будет стоять лютая зима и ни о каком разборе камней под сугробами речи не шло. А воровать тут нечего.

Когда Шан подошел к первым валунам, он задрал голову и посмотрел наверх, на величественные, неприступные скалы, чернотой закрывающие половину неба.

— И что мы ищем? — уточнил Забиан Ревущий.

— Не знаю, — признался Шан.

Он смотрел наверх, голова кружилась, а небо расчищалось, представляя взору усыпанное звездами покрывало.

Шан думал о Рийя Нон и его камне, он хотел поскорее вернуть пийр. Думал о Цефлим, вспоминал ее последние выходки. Сердце сжималось от бездействия и беспомощности. Когда от тебя ничего не зависит и приходится только ждать, злость на свою никчемность взбивает пустоту в душе до плотности смятения, взвинчивает покой до напряжения готовой сорваться стрелы.

— Ты светишься… — услышал Шан.

Он опустил взгляд. Действительно, под бушлатом что-то испускало свечение. «Пийр!» — сразу же догадался Шан. Сняв варежку, он достал камень, и тот засиял ярко-ярко, подобно звезде, а потом выплюнул толстый луч в сторону скал.

— Убери! — крикнул Заб.

Шан спрятал пийр. Он дышал судорожно и часто.

— Нас могут заметить! — Забиан тревожно озирался. — Что это такое?

— Это… — Наследник никак не мог успокоиться. — Это вещь принадлежала Рийя Нон. Я думаю, именно из-за нее на него охотятся.

— Смотри… — завороженно выговорил Заб, указывая на валун.

Снега на нем больше не было, оплавленный след вокруг, да и сам булыжник наполовину был раскрошен в мелкий щебень.

— Что за… — Забиан потрогал края валуна. — А ну-ка достань его и положи в варежку. И открывай по чуть.

Шан так и сделал. Луч шмыгнул ослепительным плотным потоком, растопил снег и стер в пыль камень. Шан прикрыл варежку, и они продвинулись в образовавшийся проем.

Глаза его возбужденно горели. Подумав о том, почему этот свет не сжигает одежду, а только снег и камень, он приоткрыл ладонь еще и шагнул вперед. Должно быть, он устраняет только те преграды, которые не могут устранить люди. Зачем ему вредить Шану, если он выполняет то, что нужно пийру?

— По чуть, — добавил Забиан, оглядываясь. — Давай, продолжай, а я попробую засыпать проход. Не отвлекайся.

Шана захватило это действо. Вспышки озаряли образовавшийся тоннель с полукруглыми сводами. Сверху капала вода, одежда быстро промокла, а он все шел и шел вперед, через толщу скальной породы, прожигая путь чудесным лучом. Наследник увлекся, почти не давая пийру отдыхать.

— Быстрее! — К нему по тоннелю бежал Заб, на ходу обнажая Саранчу. — Они идут!

— Кто?

— Кто-кто… Все!

Нари, наместник Отэранги, сеятель тепла и мук, любил смелых и самоотверженных. Но мысли о солнце и его согревающем благе никак не помогали. Когда Шан разбивал лучом последние камни, а впереди забрезжил снег, Забиан подотстал, чтобы всковырнуть валуны сверху и завалить проход. Наследнику эта затея не нравилась, ведь Ревущий мог и сам попасть под завал, но начальника личной охраны Владетеля было не остановить.

Брызнув светом на оставшийся обломок, Шан быстро отошел, и в проход рухнул пласт снега. Проваливаясь по колено, он кое-как выкарабкался на поверхность и тут же продрог.

Здесь царили полумрак и холод. Скалы нависали над головой угрожающими массами. Рассвет едва рдел тоненькой полоской на горизонте, его теснили кудрявые тучи.

Огромная долина, обрывающаяся в прозрачную бездну, безмятежно лежала в ожидании весны, прикрывшись белым покрывалом. Ее покой оберегали грозные, черные пики Дургам. Ничто не предвещало катастрофы.

На небольшом возвышении стояли двое. Статный мужчина в плаще из белых шкур. На плечах — уставившиеся мертвыми голубыми глазами в разные стороны волчьи головы. Шан присмотрелся — нет, это молодой парень, его ровесник. И сосредоточенно напряженная девушка, легко одетая: меховые сапоги, накидка… Шан даже разглядеть не успел — она схватилась за руку, истошно завопив, и присела на одно колено. Спутник было потянулся к ней, но она отмахнулась и вытянула вперед, по направлению к поднявшемуся наследнику, трясущуюся, раскрытую ладонь с прозрачным камнем.

Шан растерялся и опешил. Осколок в варежке сильно нагрелся и вибрировал.

Вдруг две вспышки осветили снег и скалы, ощетинившиеся тенями: одна в ладони девушки, а вторая в руках Шана. Свет приглушенно взвыл многоголосьем и на мгновенье ослепил. Варежка свалилась в снег у ног Шана. Она была пуста.

Сияние исходило лишь от девушки, ее рука, словно раскаленная, почти прозрачная, с видимой паутиной вен, принимала силы пийра, ставшего цельным. Глаза ее — два факела — устрашали.

Но стоило Шану отвлечься на Забиана, показавшегося из тоннеля, как свет померк, а парень — по видимому это и был Рийя Нон — наклонился к девушке и что-то спрашивал у нее. Она покачала отрицательно головой и теперь все внимание сосредоточила на проникнувших сквозь завал.

— Кто вы? — требовательно крикнула пийран.

— Давай сначала решим, как быть с теми, кто нас преследует, — внес разумное предложение Забиан, — а потом и познакомимся. Я немного задержал их…

— Завалим проход? — это сказал парень в волчьей накидке. Не так Шан представлял самого разыскиваемого на Тэи человека: высокий, но щупловат — внушительный вид ему придавала только одежда. Лицо строгое, с щетиной, но глаза юные: живые и дерзкие.

— Не желательно, — отрезал Заб. Он тоже стал дрогнуть, потому что, как и Шан, промок. — Нам нужен Ангимар. И срочно!

— Можете говорить со мной, как с Ангимаром! — вызывающе заявил Ри. — Я его ученик.

Заб думал недолго: любое промедление могло обратиться фатальной ошибкой.

— Хорошо. Мне нужно доставить наследника, — Заб кивнул на Шана, — в Северные земли. Тэя на пороге войны! Скоро нам всем придется защищаться от внешнего врага, а внутренние распри пора пресечь. Они не виноваты в том, что хотят наживаться. — Он резко указал рукой в тоннель. Шан видел, что Забиан слегка взвинчен и теряет ход мысли: — Мы должны справиться. Они будут вылазить по одному, я — встречать их Саранчой. У них шансов нет… Единственный, кто может представлять угрозу — это Сокрушитель Виллар, я столько раз пытался переманить его в отряд, но он отказывался. У него самый закаленный аманкул из существующих, и он был в Фет, но… авось одумаются и уйдут… — Заб, казалось, и сам слабо верил в возможность такого исхода. — Нужно отпугнуть их! Забрать Ангимара и его меч и уходить. А завалив проход, мы отрежем и себе путь до весны, а с той стороны соберутся новые желающие… Скажите Ангимару, чтобы собирался. Владетель передает приказ, чтобы он проводил наследника через Топи!

Из тоннеля донесся дружный, повторяющийся гул — преследователи пробивали дорогу.

— Боюсь, влияние Владетеля не распространяется на загробный мир, — печально сообщил Ри. — Ангимар умер. Мы с Гаро поможем вам. Я знаю, кто еще может помнить о переходе через Топи.

И тут Шана охватило, сковало дрянное предчувствие с запахом гниения.

Гаро положила руку на плечо Ри и что-то ему сказала. Он обернулся назад.

Забиан выглядел растерянным, но очередной гулкий стук вернул ему решительности. Он отошел от обрушенного снежного выхода, показал рукой наследнику встать за ним и приготовился к атаке, подняв Саранчу.

К Шану подкрались слова Ри: «Он не слышит меня».

— Тогда беги! — Гаро поцеловала парнишку. — Забери Ребро и возвращайся! Мы их задержим.

— Будь осторожна.

— И ты.

Боль пронзала от пят до уха. Болело все.

Шаркающие звуки иногда утопали в бурлящем вареве простреливающего звона. Звуки доставляли боль.

Пятна света вспыхивали, но тьма, тягучая, крадущаяся тьма окутывала и тянула в бездну. И вспышки тоже приносили боль.

Но Цефлим различала голоса.

— Быстрее! — хрипел тяжелый, раскатистый бас. — Вливайте ей мою кровь!

— Но хозяин, — протестующе визжал голосок, — вы можете умереть…

— Может, и помру! — гневный треск в ответ, и еле заметный укол иглы в руку. — Может, я хочу смерти! Я уже устал!

— Устали? — обиженно.

Боль растекалась по телу.

— Да, устал! От этого болота! И от вас, гнид! Тысячу лет тут торчу! Быстрее! Если кровь попадет в нее после смерти, она просто сделается живым мертвецом, выполняющим мои прихоти, а мне и вас хватает за глаза!

Вспышки перестали быть резкими, они складывались в светлые образы — образы воспоминаний. Комната мамы… Яркое солнце… Ветер в траве… Боль притуплялась. Лицо брата — улыбающееся, он подмигивал.

— Этого недостаточно, Хозяин.

— Лейте всю!

— Но…

— Сентинель, друг мой, — голос изменился с гневного на бархатистый, обволакивающий прощальной песней, — я прожил достаточно. Она станет достойной заменой…

— Вы уверены?

— Да. Служите ей, как мне… В ней была частичка сущих и огромный ком стремлений. Теперь же она получит два огромных сердца, две жажды, два…

— Хозяин… а она нас защитит от мрази? Хозяин!

Боль ушла с последней древней каплей крови, впитанной Цефлим. Она открыла глаза и увидела корни. Повсюду — разной толщины и разного окраса корни, — они свисали сверху, плелись лианой по полу, образовывали уютные комнатки и ниши. Они источали тонкий, пряный аромат.

Флейя вспомнила жизнь в столице, отца, побег из дома. Хоть она и ощущала себя совершенно другой, новой, но одновременно оставалась прежней.

Рядом оказалось существо, напоминающее большую ящерицу. Но оно стояло на двух ногах и носило круглые дужки поверх глаз. Темно-зеленая кожа морщинилась, кое-где из складок торчали седые, толстые волоски. Ростом оно было примерно по пояс Цефлим.

Она разлепила губы и выговорила ослабшим голосом первое, что осознала в перерожденной жизни:

— Теперь я ваша хозяйка.

— Что прикажете? — молвила ящерица. Похоже, это и был помощник или советник бывшего Хозяина.

Цефлим знала, каким будет ее приказ. Она глубоко вдохнула. Воздух был спертым и влажным. Флейя прочувствовала каждую косточку своего нового, воскресшего тела. Силы приятно двигались в клетках обновленной ткани. Голос не дрогнул:

— Приведите ко мне моего брата!

Сентинель важно пшикнул, и две тени, ядовито пискнув, унеслись прочь.

Цефлим заметила лежащую рядом бесформенную кучу слякоти, кожи и выпирающих костей.

— Роден? — имя всплыло, будто было неотъемлемой частью знаний. — Я не успела сказать ему «спасибо»…

— Да, он передал вам свои силы, но вместе с тем и ответственность. Мы все — его дети.

— Я не брошу вас, — пообещала Цефлим.

— О, благодарю, хозяйка. Мы введем вас в курс дел… — Он принялся расхаживать и загибать перепончатые пальцы. — Угрозы от мрази. Договоры с людьми. Расширение территории на север. Дистроки с западной части болота просят аудиенции… В каржьей сокровищнице бунт. Красный утверждает, что на Тэю скоро прибудут пийраны, они требуют усилить защиту…

— У вас есть Йур-хаул?

— Вам нужно отдохнуть. Зря я вот так сразу с проблем… Вы все вспомните, обязательно вспомните. Кровь сущих сильна, особенно кровь Родена: он много экспериментировал над своим телом. А великий карг — да, есть, из эпохи сущих. Хозяин прихватил с собой. Кстати, по свежим слухам красный второй эпохи тоже где-то поблизости.

— Я знаю. — Цефлим удивилась, что последние воспоминания не отзывались сильной болью в сердце, а только ныли где-то глубоко, щекотя призывом к отмщению.

— Не хотите ли его в коллекцию? — Сентинель натянул кожу на морде — по-видимому, так он улыбался.

— Несомненно. Последи за ним. Позже я сама объявлю о смене власти в Топях и заберу камень.

— Негоже Думроку показываться на людях.

— Люди принимали Родена за Думрока?

— Люди вечно одних принимают за других. Им так удобнее.

Знания прожитых эпох наполняли Флейю столпившейся очередью. Она внезапно испытывала тягу к изучению своего тела, словно никогда раньше не видела и не трогала себя. Она была уверена, что поразится обнаруженным способностям. Цефлим напряглась, вытянула руку и изменила ее, превратив в убогую клешню, а потом в остро заточенное лезвие. Превращение далось легко и сопровождалось звуком трущейся кожи и неприятным запахом паленого, а вот обратно в человеческую руку — застопорилось, Флейя будто еле-еле вспомнила, как выглядит собственная рука. Пришлось даже посмотреть на вторую.

— Не советую увлекаться подобными делами. Роден…

— Я разберусь.

— Как скажете.

— Долго они будут искать моего брата?

— Я не знаю. Но вы можете поспать, чтобы ускорить времяощущение. А я вас разбужу, если что-то случится достойное вашего внимания.

— Я могу проспать сколь угодно долго?

— Да. Однажды Хозяин проспал двадцать пять лет.

— Лет?

Но Цефлим поняла, что означает озвученный временной промежуток раньше, чем услышала ответ.

— Да, от зимы к зиме — ровно год. Мы не считаем время гвальдами, считаем, как сущие, — годами.

Из раздвинувшихся корней вышли двое существ, похожих на Сентинеля, но пониже. Один из них нес стопку сложенных панцирей, другой, спросив разрешения, принялся снимать мерки с новой хозяйки. Вместо одной из конечностей у него была пила в форме диска. Каждый раз, когда он что-то отмечал в воздухе, диск начинал шумно вращаться, и ящер отпиливал часть панциря, снова примерял и, старательно вытягивая серые губы в трубочку, отрезал следующий кусок.

Наряды… Скучно.

Цефлим закрыла глаза и погрузилась в сон.

Сентинель разбудил, когда внесли черную простынь с останками Шана.

— Простите хозяйка, но вашего брата нашли уже в таком виде.

Сердце сестры было готово разорваться от горя, но многовековая огрубевшая мудрость увещевала не поддаваться чувствам. Она смотрела на накрытое тело, словно ничего общего с живым братом мертвая плоть не имела. Капельки скорби так и норовили впитаться, и Цефлим очень хотела впустить их, но что-то мешало — настолько проницательное и давнее, что его воды хватало напоить любую жажду.

«Братик…»

— Скажи, Сентинель: если я использую кровь Сущего, мой брат воскреснет?

— Он никогда не будет вашим прежним братом, но, так как погиб он недавно, кое какие зачатки разума и воспоминаний останутся, да. Но я бы не советовал увлекаться подобным.

Цефлим подумала о том, как отнесся бы Шан к ее новой выходке, ведь за старые, те, что она вытворяла во дворце, он сердился. А теперь она не просто непослушная оторва, сующая всюду свой нос, теперь она — королева Топей. Она — сущая. Она — Думрок.

— Я разберусь.

Хребты Макарири весной невероятно красивы: нежные, зеленые юбки, светло-коричневые борозды-складки, седые пики, похожие на белоснежные вуали, — дух захватывало каждый раз при виде величавых неприступных исполинов.

Небольшая тучка, как предвестница беды, висела, порванная в клочья, ее края паклями свисали, почти касаясь воздушных локонов ковыля.

Холмы обрывались утесами. Под одним из таких утесов замер отряд воинов. Они ждали экспедицию из Диких земель. На этот раз те должны были вернуться не только с солью, но и со всем, что может пригодиться для будущей войны с захватчиками из-за океана. В лагере их ждали свежие лошади, смена одежды и женщины.

Разведчики Диких земель вызывали трепет и уважение. Поэтому, как только их головы показались над холмом, ожидающие повскакивали с мест и суетливо забегали в приготовлениях.

Головы героев, добывающих за хребтами Макарири ценные ресурсы, были на пиках. А пики несли дикари. Бесчисленная толпа дикарей.