«Зачем вы приехали сюда? Вам здесь нечего делать!» Сорокалетний мужчина на черной Audi поравнялся с нами и начал недоброжелательно рассматривать нас. Затем возле нас остановилась еще одна машина, а потом и проезжавший мимо мотоциклист. «Вам нельзя тут находиться, это опасно! Нам не нужны проблемы!» Все они ясно демонстрировали, что не желают нас видеть. Напряжение нарастало. «Уезжайте!» – повторил водитель Audi. Ему стало понятно, что мы собираемся тянуть время. Он видел, что мы хотим осмотреть находившийся рядом строительный лагерь.

«Здесь иногда работают какие-то люди, – прошептал нам Ван Цзин (Wang Jing), бывший шахтер, согласившийся стать нашим гидом. – Я был уверен, что эти карьеры давно закрыли!» Стройматериалы и новенькие отводящие трубы, лежащие вокруг, заставляли усомниться в этом. В двухстах метрах от нас расположился строительный лагерь, возвышающийся над резервуарами для сточных вод и грудами вывороченной горной породы. Здесь явно проводятся работы по очистке редких металлов. Откуда же их добывают? «Из шахт, которые здесь повсюду, а также из нелегально вырытых карьеров, продолжающихся до противоположного склона холма», – ответил Ван Цзин.

За два дня до этого, в июле 2016 года, мы приземлились в небольшом аэропорту Ганьчжоу в китайской провинции Цзянси, в 1700 километрах к югу от Пекина. Затем мы долго ехали на юг, чтобы добраться до шахт. Сперва наш путь лежал по заброшенному шоссе, окруженному рисовыми полями. Затем от него остались лишь отдельные заасфальтированные участки, а дорога пошла зигзагами. Нам навстречу попадались лишь велорикши торговцев, грузовики, груженные камнями, и женщины в традиционных конических шляпах. Так мы проехали еще несколько десятков километров. Затем перед нами показались отроги гор Нанканг, на которых росли пальмы и лотосы. Эти удивительные пейзажи поражали своей необычной красотой.

Именно это место считается основной зоной добычи редких металлов на Земле.

Когда речь идет о сырье, которое мы могли бы использовать для своих нужд, природа может проявить себя то удивительно щедрой, то, наоборот, слишком скупой. К примеру, наряду с такими распространенными видами деревьев, как тополь и сосна, существуют такие их редкие «собратья», как мадагаскарское розовое дерево или черное дерево, растущее в Мозамбике. Одни разновидности цветов, как, например тюльпаны, могут покрывать целые поля в Нидерландах, а другие, как трепетная орхидея-мотылек, можно встретить лишь в цветочных магазинах. Наконец, нас окружает великое разнообразие птиц, но одни из них, как утки-кряквы, водятся по всей Европе, а другие, например, нормандские лебеди-кликуны, встречаются весьма редко.

Точно так же распространенные металлы, такие как железо, медь, цинк, алюминий или свинец, соседствуют с редкими металлами, которых в природе насчитывается около тридцати[59]. Геологическая служба США (USGS) – правительственный орган, подчиняющийся министерству внутренних дел, а также Европейская комиссия предлагают нам несколько перечней редких металлов[60], которые сильно отличаются друг от друга: в них могут входить как тяжелые и легкие редкоземы, так и германий, вольфрам, сурьма, ниобий, бериллий, галлий, кобальт, ванадий, тантал…

Все их объединяет ряд общих свойств[61].

• Речь идет о металлах, которые встречаются в земной коре совместно с более распространенными металлами, но присутствуют в ней в гораздо меньшем количестве. Например, в недрах Земли содержится примерно в 1200 раз меньше неодима и в 2650 раз меньше галлия, чем железа.

• Спрос на эти металлы всегда чрезвычайно велик. Их годовое производство совсем небольшое, и мировые СМИ редко обращают на них внимание: около 160 000 тонн редкоземов по сравнению с 2 миллиардами тонн железа – то есть в 15 000 раз меньше. Так же дело обстоит, например, с галлием, которого производят в год около 600 тонн, в отличие от 15 миллионов тонн меди – в 25 000 раз меньше (см. перечень «важных» металлов Европейской комиссии, приложение 13).

• В связи с этим все эти редкие металлы недешевы: килограмм галлия стоит около 150 долларов, что примерно в 9000 раз дороже, чем стоимость железа, а цена килограмма германия выше еще в 10 раз!

• Наконец, данные металлы обладают исключительными свойствами, которые широко используются в новых «зеленых» технологиях, направленных на уменьшение выбросов углекислого газа в окружающую среду.

С древнейших времен человечество постоянно пыталось превратить природную энергию ветра, пара и солнца в энергию механическую.

Например, ветряная мельница была устроена таким образом, что ветер приводил в движение ее лопасти, которые в свою очередь крутили шестерни, вращающие механические жернова, измельчающие зерна. Что касается паровой машины, то в ней тепловая энергия пара с помощью поршней преобразовывалась в механическую, способную сдвинуть с места целый паровоз. В двигателе внутреннего сгорания автомобиля та же тепловая энергия, полученная с помощью горения топлива, воздействует на те же поршни, и колеса начинают крутиться. По сути, мы уже несколько веков создаем устройства, приводящие в движение различные механизмы[62]. Чем шире становятся возможности этого движения, тем быстрее и легче мы можем передвигаться и строить экономические отношения, поручать все новые задачи машинам и роботам, повышать нашу производительность и зарабатывать больше денег.

Чтобы добиться нормального функционирования машин, нужно обеспечить их достаточной и сравнительно недорогой энергией. Только при условии решения этой задачи мы сможем достичь экономического роста. Вот уже триста лет мы без остановки создаем новые двигатели, которые все совершенствуются с точки зрения отношения их размера к мощности и стоимости: они становятся все компактнее и дешевле и потребляют все меньше топлива, но при этом производят все больше механической энергии.

Немаловажную роль в этом сыграли редкие металлы. Их существование было известно ученым еще с XVIII века, но в то время большинство их них было бесполезно, так как люди не могли найти для них подходящее промышленное применение. И только в 1970-х годах человек обнаружил необыкновенные магнитные свойства некоторых из этих металлов[63] и начал использовать их для производства сверхмощных магнитов.

Когда в магнитное поле попадает электрический заряд, это создает силу, которая также способна генерировать энергию движения. Самые маленькие сверхмагниты не превосходят своим размером булавочную головку, а самый крупный из них, существующий на данный момент, имеет 4 метра в высоту, весит 132 тонны и находится в Центре атомной энергии в Сакле под Парижем[64]. Крохотные и гигантские, эти магниты заменили поршни паровых машин и двигателей внутреннего сгорания. Они позволили производить миллиарды больших и малых электромоторов, которые каждый день неустанно приводят в движение многочисленные устройства, облегчающие наше существование – будь то электровелосипед, поезд метро, электрическая зубная щетка, мобильный телефон, стеклоподъемник автомобиля или лифт высоченного небоскреба.

По сути, человечество постепенно стало использовать магниты во всех отраслях производства, и не будет преувеличением сказать, что наш мир станет гораздо медленнее, если мы уберем из него все магниты, содержащие редкие металлы[65]. Подумайте об этом, когда посмотрите следующий раз на разноцветные магнитики, висящие на вашем холодильнике!

Электродвигатели не только сослужили добрую службу человеку – они существенно приблизили переход на возобновляемые источники энергии. Благодаря им мы получили возможность производить множество устройств, для работы которых не нужны уголь или нефть. Нет никаких сомнений, что вскоре электромоторы полностью заменят обычные двигатели внутреннего сгорания. Их уже вовсю используют в судостроении, в самолете на солнечной энергии Solar Impulse, при запуске космических спутников и зондов и, наконец, в электромобилях, которые постепенно приходят на смену машинам с традиционным бензиновым или дизельным мотором[66]. Двигатель электромобиля работает от электрической батареи, которая дает необходимый заряд для работы электромагнитов. Кроме того, редкие металлы бывают нужны и просто для получения электричества: они используются в роторах ветрогенераторов[67], а также преображают энергию солнца в электрический ток с помощью фотогальванических панелей[68]. Поскольку такие солнечные батареи преобразуют энергию, практически не загрязняя окружающую среду ни во время их производства, ни в ходе их работы, они позволяют нам мечтать о мире будущего, в котором не будет вредных атомных электростанций.

И это только начало[69], так как редкие металлы обладают и другими полезными химическими, каталитическими и оптическими свойствами, которые делают их незаменимыми для использования в «зеленых» технологиях. Для их подробного описания нам понадобилась бы еще одна книга. Поэтому перечислим лишь основные достоинства редких металлов: их применяют в каталитических нейтрализаторах выхлопной системы автомобиля для снижения вредных выбросов, в энергосберегающих лампах[70], для производства более легких и прочных материалов, и, наконец, для повышения энергоэффективности транспортных средств. Две тысячи лет назад евреи смогли пересечь Синайскую пустыню благодаря чудесной манне, упавшей на них с неба. Теперь же у нас появился другой рог изобилия (причем спасение приходит, наоборот, из-под земли), который дает нам ключи для решения многих экологических проблем. Для каждой задачи, помогающей сохранять нашу планету, имеется свой редкий металл. Нам как будто покровительствует некая добрая фея.

Удивительнее всего то, что эти металлы также незаменимы в области электроники и телекоммуникаций, поскольку их полупроводниковые свойства позволяют регулировать силу тока в электронных устройствах. Таким образом «зеленые» и электронные технологии, которые до этого выполняли разные задачи, теперь начинают объединяться: постоянно совершенствующиеся алгоритмы и программы позволяют управлять потоками энергии, идущими от ее производителей к потребителям, в рамках интеллектуальных энергосетей. Например, такая технология используется в «умных» электросчетчиках Linky и Gazpar, которыми оснащают все больше домов и квартир. Можно надеяться, что через какое-то время наши города смогут экономить до 65 % электроэнергии, так как уличные фонари будут оборудованы датчиками, меняющими уровень освещения в зависимости от количества проезжающих машин и числа прохожих на тротуарах; таким же образом программы, рассчитывающие прогноз погоды, смогут улучшить на 30 % производительность солнечных панелей.

Другими словами, получается, что «зеленые» и электронные технологии стали дополнять друг от друга[71]. Это делает их еще более эффективными. Такое взаимодействие приближает золотую энергетическую эру, способствует появлению новых отраслей промышленности и помогает создавать дополнительные рабочие места по всему миру[72]. Это действительно новое слово в науке и технике, и наши политические лидеры это прекрасно поняли: чтобы ускорить развитие данных технологий, Евросоюз отныне обязывает входящие в него страны к 2030 году снизить вредные выбросы углекислого газа на 40 % по сравнению с показателями 1990 года и увеличить до 27 % долю механизмов и устройств, работающих на возобновляемых источниках энергии. И почему мы должны останавливаться на достигнутом? Как утверждает французская ассоциация по энергосбережению négaWatt, «к 2050 году все энергетические потребности Франции вполне можно будет обеспечить новыми возобновляемыми источниками энергии[73].

Появление новых технических изобретений постепенно приводило к расширению перечня металлов, используемых человеком. Если в первые 15 веков нашей эры нам вполне хватало лишь семи из них[74], то в начале XX века их стало уже 20, с 1970-х годов – 30, а в настоящее время человечество пользуется практически всеми 86 металлами, присутствующими в периодической таблице Менделеева (см. приложение 1).

В последние годы их производство переживает настоящий бум – и это только начало. С одной стороны, потребление трех основных источников энергии (угля, нефти и газа) удалось стабилизировать – или по крайнее мере приостановить его бурный рост[75]. С другой – перспективы увеличения спроса на редкие металлы выглядят угрожающе. В настоящий момент мы производим более двух миллиардов тонн различных металлов в год – этого хватило бы на постройку еще пятисот Эйфелевых башен[76] (см. таблицу увеличения мирового производства металлов, приложение 2). В частности, недавние исследования показывают, что к 2035 году спрос на германий вырастет в два раза, на диспрозий и тантал – в четыре, а на палладий – в пять раз. Производство скандия, по-видимому, увеличится в девять раз, а кобальта – аж в двадцать четыре раза[77]. Проще говоря, мы наблюдаем настоящую «металломанию». Так как дальнейшее развитие мировой экономики отныне зависит от «зеленых» и электронных технологий, она понемногу отказывается от традиционных видов топлива и переходит на новые, более экологичные источники энергии.

Геологическая служба США и департамент Еврокомиссии по вопросам сырья в настоящее время составляют карту зон производства редких металлов. Из нее можно узнать, что в ЮАР в больших количествах добывают платину и родий, в России – палладий, в США – бериллий, в Бразилии – ниобий, в Турции – соли борной кислоты, в Руанде – тантал, в Конго – кобальт… Как бы то ни было, бо́льшая часть редких металлов добывается именно в шахтах Китая. В частности, это сурьма, германий, индий, галлий, висмут и вольфрам, а также наиболее важные виды металлов, которые благодаря своим уникальным электромагнитным, оптическим, каталитическим и химическим свойствам превосходят все остальные по своей производительности и эффективности – редкоземельные металлы. Речь идет о большой группе из 17 элементов: скандий, иттрий, лантан, церий, празеодим, неодим, самарий, европий, гадолиний, тербий, диспрозий, гольмий, эрбий, тулий, иттербий, лютеций и прометий (см. карту стран-производителей редких минералов, приложение 3).

Именно там, куда мы приехали, в провинции Цзянси, в южных тропических районах Китая, добывается бо́льшая часть редкоземельных металлов на нашей планете.

Наш гид Ван Цзин знает это как никто другой. Ему 24, у него лицо юноши и веселые глаза, прячущиеся за густой челкой. Мы нашли его в деревушке Син Кван. Он отлично знает эти горные районы и поэтому с радостью согласился стать нашим проводником. Он несколько лет работал на одной секретной шахте, оборудованной посреди эвкалиптовой рощи, и рассказал нам, как обрабатывал в ней бурую скальную породу и измельчал огромные груды камней вместе с сотнями других шахтеров – как мужчин, так и женщин.

Двадцать четыре часа в сутки и семь дней в неделю шахта напоминала огромный людской муравейник. Рабочие, которым платили сущие гроши, спали прямо на земле, изрытой экскаваторами. В таких жутких условиях из горных недр были добыты сотни тысяч тонн руды. Но два года назад китайские власти запретили эти незаконные работы. Рабочих обязали выплатить крупные штрафы. Партию редких металлов, предназначенную для отправки в другие страны, задержали в порту Гуанчжоу, в нескольких сотнях километров к югу, а нескольких курьеров арестовали.

Несмотря на это, некоторые наиболее отчаянные шахтеры продолжили начатое дело. Поговаривали, что они тайно продавали добытую руду и давали взятки местной полиции, чтобы их не трогали. Так в Китае сформировался грандиозный черный рынок редких металлов, которые после обработки развозились по всему миру.

Обо всем этом нам уже успел рассказать Ван Цзин. Очевидно, что тем, кто не подпускает нас к шахте, это также хорошо известно. Мотоциклист вновь попытался угрожать нам. Сейчас нам лучше действительно уехать из этого места. Тем более что мы так и не увидели здесь того, чего ожидали – очевидных признаков масштабного загрязнения природы, вызванного добычей редкоземельных металлов.

«Но они есть, – утверждает Ван Цзин. – Когда происходит обработка горной породы, в почву неизбежно проникают различные вредные вещества. Серная и соляная кислота попадают в окружающие водоемы, а все растения погибают. Так как эта шахта достаточно удалена от жилых домов, местные жители скорее всего не очень пострадают. Но в других местах они находятся гораздо ближе».

Десять тысяч шахт[78], рассредоточенных по территории Китая, сильно загрязнили природу страны. Дело в том, что вредные выбросы попадают в атмосферу не только из-за добычи угля, которая широко освещается в прессе, но и из-за переработки редких металлов. До такой степени, что в Поднебесной уже перестали вести счет новым случаям загрязнения. В 2006 году шестьдесят предприятий по производству индия – редкого металла, используемого в солнечных панелях, – вылили тонны химикалий в реку Сянцзян в южной провинции Хунань[79], вследствие чего прибрежные районы остались без питьевой воды. В 2011 году журналисты сообщили об ущербе, нанесенном экосистеме реки Тинцзян в провинции Фуцзянь, из-за разработки шахты по производству галлия – металла, применяемого в энергосберегающих лампах[80]. Ну а здесь, в Ганьчжоу, где мы приземлились, местная пресса недавно обнаружила, что целые горы токсичных отходов, оставленные компанией по производству вольфрама – металла, используемого в лопастях ветрогенераторов, – выбросили в притоки реки Янцзы.

Не называя своего имени, одна китайская журналистка рассказала нам об условиях труда, достойных времен Средневековья, которые до сих пор существуют на шахтах по добыче графита – минерала, применяемого в электромобилях, – в провинции Шаньдун на востоке страны. На фабриках по его переработке, возвышающихся посреди массивных груд темной земли, «рабочие целый день вдыхают вредные частицы и кислотные испарения, а из средств защиты у них только обычные медицинские маски на лице. Это настоящий ад». К этому добавляются скважины, заполненные токсичными отходами, зараженные маисовые поля, кислотные дожди… «Местные власти честно пытались бороться с этими нарушениями, – добавляет журналистка, – но давление крупных автопроизводителей оказалось слишком сильным».

Утверждение, что производство металлов, необходимых для того, чтобы сделать наш мир чище, сильно загрязняет атмосферу, на первый взгляд противоречит здравому смыслу. И это вполне объяснимо: многие из нас уже забыли, чему их учили в школе на уроках химии и биологии. В связи с этим нам всем не мешало бы обновить свои знания.

Для этого вовсе не обязательно вновь садиться за парту. Достаточно лишь зайти в ближайший супермаркет и купить там обычный батон хлеба. Все мы прекрасно знаем, какие ингредиенты нужны для его приготовления: пшеничная мука, вода, столовая ложка дрожжей и щепотка соли. Так и кусок горной породы такого же размера содержит несколько видов металлической руды, смешанных между собой.

Продолжим наше сравнение. Мука соответствует горной породе, которая нам не понадобится. Вода интересует нас больше: по ее содержанию в хлебе ее вполне можно сравнить с железом, руда которого в изобилии встречается в земной коре. Затем идут дрожжи, которых нам нужно еще меньше: они соответствуют никелю – металлу, менее распространенному, чем железо. Остается щепотка соли – это и есть редкие металлы. Их концентрация в недрах Земли настолько ничтожна, что можно без преувеличения сказать – в небольшом куске скалы их присутствует максимум столько же, сколько соли содержится в батоне хлеба.

Так как горная порода состоит из различных видов руды, которые накапливались в ней миллиарды лет, редкие металлы за это время полностью смешались с ней, как кристаллы соли, растворившиеся в тесте во время выпекания хлеба. Извлечь их оттуда кажется практически невозможной задачей. Тем не менее долгие годы исследований позволили разработать различные химические процессы, благодаря которым она теперь стала реальной. Это именно то, что пытаются сделать хитрые рабочие в заброшенных шахтах провинции Цзянси и других районах Китая – они достают редкие металлы из горной породы.

Данная операция, называемая очисткой, является довольно долгой и утомительной. Сперва необходимо раздробить руду на мелкие камешки, затем обработать их различными химическими веществами, такими как серная и азотная кислота. «Это очень длительный и монотонный процесс», – объясняет один французский специалист. Чтобы получить чистые образцы редкоземельных металлов, эти операции необходимо повторить несколько десятков раз.

И это еще не все: для очистки одной тонны редкоземов требуется минимум 200 кубометров воды, в которую в итоге попадают кислоты и тяжелые металлы[81]… Пройдет ли она через систему фильтрации, прежде чем ее сольют в реку или почву? Весьма маловероятно. Начиная добывать редкие металлы, китайцы вполне могли бы озаботиться проблемами экологии, но оказалось, что никому до этого нет никакого дела. Все это привело к тому, что теперь ни на одном из этапов производства редких металлов в Китае не соблюдаются даже элементарные экологические и санитарные нормы. В то же самое время, когда эти металлы начали повсеместно использоваться в наиболее перспективных «зеленых» и электронных технологиях, они наводнили высокотоксичными отходами своего производства воздух, воду и почву – три важнейших источника жизни на земле. Из этого можно сделать вывод, что данная отрасль промышленности стала в Китае одной из наиболее вредных, и к тому же одной из самых засекреченных. Тем не менее мы все же попробуем разобраться в ней более подробно.

Вот мы уже находимся в Ханьцзяне, в нескольких десятках километров от тех мест, которые мы осматривали вместе с Ван Цзином. Эта деревушка расположена неподалеку от еще одной шахты. Здесь стоят уютные каменные дома с темными черепичными крышами, однако за последние годы 90 % ее населения предпочло уехать отсюда. Разумеется, это было вызвано незаконной добычей редких металлов. Местные жители говорят об этом так: «Ничего из того, что мы сажали, в итоге не прорастало. Наши рисовые плантации оказались погублены!» Последние жители, отказывающиеся уезжать, кажется, смирились с этой ужасной ситуацией. «Что мы можем сделать? – спрашивает пожилой мужчина, измученный здешним тяжелым воздухом. – Мы даже не можем никому пожаловаться». «А местные власти в курсе этой проблемы?» «Разумеется! Вы сами обо всем догадались!»

Все это совсем не похоже на то, что ожидало нас в двух тысячах километров к северу, в Баотоу – столице автономного региона Внутренняя Монголия. Этот город хорошо знаком всем охотникам за редкими металлами, так как является важнейшей зоной производства редкоземов на нашей планете, далеко обгоняя в этом провинцию Цзянси. По пыльным дорогам самого города и окружающих его деревень постоянно снует туда-сюда множество грузовиков, груженных камнями. 100 000 тонн редкоземельных металлов, которые производит каждый год горнопромышленный гигант Baogang (75 % от всей мировой продукции), способствуют процветанию этого города, где проживает более трех миллионов человек.

Следует признать, что со стороны Баотоу выглядит неплохо, со своими китайскими флагами на крышах и толпами велосипедистов, курсирующими между промзонами и спальными районами. По городу протекает Хуанхэ – одна из двух крупнейших рек Китая. Наконец, у входа в парки здесь развешано множество плакатов со счастливой семьей на фоне бескрайних полей и слоганом «Построим чистый город во благо нашей страны». Настоящая открытка времен строительства коммунизма.

Однако здесь очень сложно подобраться к местным шахтам, расположенным в сотне километров от центра города. Двое излишне ретивых полицейских уже пытались задержать нас, и мы вовсе не горели желанием попадаться на глаза их коллегам. Наш проводник сообщил, что знает одно место в десяти километрах к западу от города, где мы сможем взглянуть на обратную сторону индустрии по производству редких металлов.

Миновав пригороды Баотоу, мы свернули с шоссе на почти незаметную проселочную дорогу и подъехали к бетонной плотине, ощетинившейся множеством зубьев. На каждом из них висела камера, фиксирующая всех непрошеных гостей. Мы стояли перед гигантским искусственным резервуаром – плотиной Вэйкуан, через десятки пролетов которой лились потоки темной воды, использовавшейся для очистки редких металлов. На площади в тысячу гектаров здесь было разлито целое озеро токсичных отходов, излишки которых периодически сливали в Хуанхэ.

Вот такую цену пришлось заплатить за развитие «зеленых» и электронных технологий.

Изумленные, мы целый час стояли, наблюдая за этой нереальной и страшной картиной. Но нам уже следовало уезжать, так как мы наверняка попали в объективы камер наблюдения, и охрана могла вызвать полицию. Мы поехали дальше.

Через несколько минут мы оказались на другом берегу этого искусственного озера – в Далахае. В этой деревушке с домами из красного кирпича, где уровень радиоактивного тория в некоторых местах в тридцать шесть раз превышает допустимые нормы, местные жители, которых осталось около тысячи, ежедневно дышат ядовитым воздухом, пьют отравленную воду и едят продукты, загрязненные токсичными отходами из резервуара. Среди них и Ли Синься (Li Xinxia) – миловидная 54-летняя дама с уже потухшим взором, которая прекрасно знает, что эта проблема весьма серьезна. Она рассказала нам: «Из-за этого здесь заболело множество людей. Рак, гипертония, инсульты… Это коснулось практически каждого. То, что тут происходит – очень серьезно. Мы все прошли медицинское обследование, и теперь это место называют ”раковой деревней”. Мы знаем, что дышим отравленным воздухом и что долго мы так не продержимся».

Существует ли какой-то выход из этой ситуации? Местные власти предложили жителям по 60 000 юаней (8000 евро) за один му земли (666 м²), чтобы они смогли переехать в современный квартал, построенный в соседнем поселке. Но эта сумма – немалая для сельского района, где годовая зарплата составляет около 1500 евро, – не спасла местных фермеров. Хотя на их полях уже ничего не могло вырасти, стоимость квартир в поселке оказалась слишком высокой.

Обитатели здешних мест заплатили слишком высокую цену за редкоземельные металлы, добываемые в их районе. К тридцати годам у них начинают седеть волосы. У детей не вырастают зубы. В 2010 году китайские газеты сообщили о том, что шестьдесят шесть жителей Далахая уже скончались от рака. «Китайский народ пожертвовал своей природой и здоровьем ради того, чтобы обеспечить всю планету этим драгоценным сырьем, – вздыхает Вивьен Ву (Vivian Wu), известный китайский эксперт по редким металлам. – Плата за развитие нашей промышленности оказалась слишком высокой».

Как же Пекин смог допустить такую катастрофу?

Чтобы ответить на этот вопрос, нам понадобится совершить экскурс в историю. XIX и XX века были для Китая периодом потерь и унижений. На момент смерти императора Цяньлуна (Qianlong), которого называли «китайским Людовиком XIV», в 1799 году Поднебесная являлась ведущей мировой державой. Границы китайской империи простирались до Монголии, Тибета и Бирмы. Благодаря небольшому потеплению климата, обеспечившему хорошие урожаи, население быстро росло. Политическая ситуация в стране оставалась стабильной – это был золотой век династии Цин, а объем производства увеличивался такими темпами, что уже представлял собой треть мирового ВВП. В Европу пришла мода на все китайское: Вольтер расхваливал достоинства маньчжурской монархии, повсюду продавались сувениры из Китая, а англичане раз и навсегда полюбили чай.

Но через некоторое время эта величественная конструкция начала разрушаться, и начался затяжной период кризиса: опиумные войны[82], неравноправные договоры со странами Запада, нарушение Версальского соглашения в 1919 году[83] (несмотря на то, что Китай был одним из победителей в Первой мировой войне), ошибки партии Гоминьдан[84], ужасы маоизма. В 1976 году, когда умер Мао Цзэдун (Mao Zedong), доля Китая в мировой экономике являлась в десять раз меньшей, чем в конце XVIII века. Страна пережила несколько гражданских войн, и те китайцы, которые не пострадали в ходе кровавой Культурной революции[85] (во время которой было уничтожено несколько миллионов человек), подверглись мощной идеологической обработке. Тем не менее китайский народ оказался стойким, и страна захотела вернуть себе былой престиж. В конце концов, начиная с 960 года, Китай на протяжении почти девяти веков являлся ведущей мировой державой. Поднебесная возжелала вновь стать той могущественной силой, которой была раньше, и решила не жалеть для этого никаких средств.

Поставив себе цель как можно быстрее избавиться от пережитков XIX и XX веков, Китай начал быстрыми темпами наверстывать упущенное, добившись за тридцать лет такого экономического прогресса, для которого странам Запада понадобилось три столетия. Под руководством Дэн Сяопина (Deng Xiaoping) начиная с 1976 года коммунистическая партия взяла курс на развитие рыночных отношений и активную внешнюю торговлю. Благодаря экономической политике, объединяющей снижение цен и заниженные требования к условиям труда, чтобы составить конкуренцию западным странам, Китай превратился в промышленного гиганта и основного поставщика дешевых потребительских товаров в Европу и Америку. Кроме того, в стране обнаружились крупные запасы редких полезных ископаемых, необходимых для поддержания экономического роста всей планеты. Поднебесная является на сегодняшний день главным производителем 28 видов минеральных ресурсов, необходимых для развития мировой экономики, и часто ее доля в их общемировом производстве превышает 50 %[86]. На данный момент Китай производит по меньшей мере 15 % всего минерального сырья на земле, за исключением платины и никеля[87]. (См. приложение 4, демонстрирующее долю Китая в мировом производстве металлов в 2011 году).

Но этот невиданный успех имел и серьезные экологические последствия, на которые никто не обращал внимания. Предприятия бессовестно загрязняли воздух в крупных городах, отравляли почву тяжелыми металлами и сливали отходы производства в ближайшие реки. В Китае господствовал настоящий закон джунглей, негласно поощряемый властями, – каждый творил что хотел.

В итоге все это предсказуемо привело к страшной экологической катастрофе[88]. Выбрасывая в атмосферу чудовищное количество углекислого газа (28 % от общемировых выбросов в 2015 году), Китай продолжал наносить ущерб своей природе. Так, 10 % его плодородных земель оказались загрязнены тяжелыми металлами, а бо́льшая часть воды из артезианских скважин стала непригодной для питья. Кроме того, качество воздуха соответствовало международным нормам лишь в 5 из 500 крупных городов, из-за чего каждый год в стране умирало три миллиона человек[89]. «Это превратилось в настоящий кошмар», – признавался нам известный китайский экоактивист Ма Цзюнь (Ma Jun) в ходе нашей встречи в Пекине.

Ущерб, наносимый природе редкими металлами, не ограничивается одним Китаем. Он коснулся всех стран, где имеется их производство, например, Конго, где сосредоточено более половины мировых запасов кобальта. Добыча этого металла, необходимого для производства ионно-литиевых батарей, используемых в электромобилях, осуществляется в ужасных условиях. Сто тысяч шахтеров с лопатами и кайлами долбят грунт, чтобы добыть кобальтовую руду, которой изобилует в частности южный регион Луалаба. Из-за неспособности властей как-то регулировать эти вредные работы окружающие реки и другие экосистемы региона сильно загрязнились. Исследования, проведенные врачами Конго, показали, что содержание кобальта в моче жителей, проживающих недалеко от шахт возле города Лубумбаши в провинции Катанга, превышает его обычный уровень в 43 раза[90].

Точно так же дело обстоит и в Казахстане, среднеазиатской стране, где добывается 14 % мирового объема хрома[91] – металла, весьма востребованного в области авиастроения, так как он входит в состав сверхпрочных сплавов, которые позволяют повысить энергоэффективность конструкции самолетов и вертолетов. В 2015 году ученые из Южно-Казахстанского университета обнаружили, что добыча хрома стала причиной сильного загрязнения крупнейшей среднеазиатской реки Сырдарья. Эти исследования подтвердили, что вода в реке стала непригодной для употребления в пищу, ее также не рекомендовали использовать для полива растений[92].

Похожие проблемы существуют и в Южной Америке. В частности, они вызваны добычей лития – белого металла, встречающегося в недрах соляных пустынь Боливии, Чили и Аргентины. В США литий считается важным сырьем, и рост его производства по всему миру, вызванный развитием рынка электромобилей, в которых он активно используется, несомненно, будет продолжаться и дальше. В связи с этим Аргентина дала понять, что собирается стать мировым лидером по его добыче. Ее власти пообещали, что в ближайшие годы страна сможет производить по 165 000 тонн лития в год, что будет соответствовать 45 % общего спроса на этот металл – при условии привлечения иностранных инвесторов[93].

В мае 2017 года руководители всех крупных латиноамериканских горнодобывающих компаний, металлургических заводов и предприятий по очистке редких металлов съехались в Буэнос-Айрес для участия в специализированной выставке Arminera. Посреди тракторных лопат, специальных контейнеров, систем освещения и другой техники для добычи редких металлов, представленной на стендах, министр горнодобывающей промышленности Аргентины Даниэль Мейлан (Daniel Meilán) похвастался «десятью новыми проектами по добыче лития» в его стране и пообещал достаточно развить инфраструктуру данной отрасли, чтобы она смогла соответствовать международным экологическим стандартам. Сопровождаемые дружными аплодисментами и звоном бокалов, руководители предприятий были приглашены на подписание совместного экологического соглашения.

В это же время тридцать активистов «Гринпис» встали напротив здания, где проходила выставка, взяв в руки плакаты, разоблачающие лживые обещания чиновников горнодобывающей отрасли. «Все эти красивые слова являлись обычным ”зеленым пиаром”, – объясняет представитель «Гринпис» Гонсало Страно (Gonzalo Strano). – Мы твердо знаем, что безвредных шахт не бывает. Не только потому, что они в первую очередь предназначены для опустошения почвы, но и из-за того, что во время добычи редких металлов используются вредные химические вещества и загрязняется большое количество воды».

В Южной Америке горнодобывающий сектор экономики давно приобрел скандальную репутацию. От Мексики до Чили и от Колумбии до Перу местные жители в последние годы активно протестуют против добычи редких металлов. Символом этого противостояния стала шахта по добыче золота и серебра Паскуа-Лама на севере Сантьяго-де-Чили, принадлежащая канадской компании Barrick Gold. Добыча руды в этой области способствует разрушению ледника, покрывающего горные породы, что вызвало бурный протест местного населения, в результате которого в 2013 году компании пришлось приостановить работы в этом районе[94].

Пример «Гринписа» вдохновил экоактивистов из других латиноамериканских стран. С тех пор начало разработки других крупных месторождений по добыче лития постоянно сопровождалось протестами «зеленых». Как для любой деятельности по добыче полезных ископаемых, для этих работ требовалось значительное количество воды, что неизбежно сокращало ее запасы, используемые местным населением, а места разработок и так находились на территории соляных пустынь, где недостаток пресной воды ощущался и до этого. Местные жители, живущие неподалеку от пустыни Омбре Муэрто в Аргентине, утверждали, что добыча лития отравила воду в окрестных реках[95].

Добыча полезных ископаемых в любом случае наносит ущерб окружающей среде, и в тех странах, где эта отрасль промышленности является одной из приоритетных, она до сих пор велась таким безответственным и негуманным способом, что благородная цель перехода на более экологичные источники энергии уже выглядит сомнительно. По данным недавних исследований Блэксмитовского института[96], горнодобывающая индустрия является вторым по степени ущерба для природы видом деятельности человека[97]. Любопытно, что она выиграла одно место по сравнению с предыдущим списком, составленным в 2013 году, а переработка нефти, считающейся устаревшим видом сырья, теперь даже не присутствует в первой десятке. Учитывая важную роль, которую в мировом производстве редких металлов играет Китай, мы не можем оценить успехи в борьбе с глобальным потеплением, не учитывая экологическую ситуацию в этой стране. А как мы видим, она является по-настоящему катастрофической.

Новые технологии, которые мы с гордостью именуем «зелеными», на самом деле совсем не являются таковыми. Их влияние на окружающую среду весьма значительно. Приехав в 2016 году в Торонто, мы смогли убедиться в этом своими глазами.

В одном из фешенебельных отелей в самом сердце финансового квартала собрались руководители североамериканских горнодобывающих компаний, эксперты, чиновники, предприниматели и ученые, чтобы принять участие в конференции, посвященной редким металлам[98]. На ней много говорилось об инвестициях, финансах, валовой прибыли, поисках средств, структуре расходов, рыночной стоимости и годовом объеме продукции… Перспективы роста «зеленых» технологий поражали воображение. Международное энергетическое агентство обещало, что к 2040 году доля возобновляемых источников энергии в мировом потреблении электричества вырастет до 33 %, тогда как в 2012 году она составляла лишь 21 %[99].

Но среди участников этого мероприятия присутствовали два персонажа, которые добавили ложку дегтя в бочку меда.

Первый из них – канадец Бернар Турийон (Bernard Tourillon). Он возглавляет компанию Uragold, которая занимается производством приборов для солнечной энергетики. Он тщательно подсчитал, какой ущерб окружающей среде наносит производство солнечных батарей. Из-за большого количества содержащегося в них кремния при изготовлении всего одной из них в атмосферу выбрасывается более 70 кг углекислого газа. А если добавить к этому то, что в ближайшее время производство солнечных батарей будет расти на 23 % каждый год, то это означает, что объем вырабатываемого ими электричества будет ежегодно увеличиваться на 10 гигаватт. А это 2,7 миллиарда тонн углекислого газа, что соответствует годовому объему вредных выбросов 600 000 автомобилей[100].

Этот ущерб становится еще серьезнее, если мы добавим сюда также и батареи, использующие тепловую солнечную энергию[101]: некоторым из них нужно до 3500 литров воды, чтобы выработать один мегаватт-час энергии. Это в два раза больше, чем требуется для работы городской теплоэлектростанции[102]. Проблема усугубляется еще и тем, что солнечные станции как правило расположены в засушливых зонах, где запасы воды существенно ограничены.

Второй персонаж, мешавший общему веселью, – Джон Петерсен (John Petersen), адвокат из Техаса, до этого долгое время занимавшийся батареями для электромобилей. Проведя ряд расчетов, изучив многочисленные научные публикации на эту тему и дополнив их собственными исследованиями, он пришел к однозначному выводу. Вернемся в 2012 год: ученые из Калифорнийского университета в Лос-Анджелесе[103] решили сравнить ущерб, который наносят природе электромобиль и традиционная машина с бензиновым двигателем. Их первый вывод заключался в том, что производство электромобиля требовало больше энергии, чем создание обычной автомашины. При этом самым энергоемким процессом было изготовление громоздкой ионно-литиевой батареи… Например, аккумулятор, используемый в модели S американского электромобиля Tesla, весит 25 % от общей массы машины: 544 кг – половину веса бензиновой малолитражки Renault Clio[104] (см. перечень редких металлов, используемых в электромобиле, приложение 5).

Как правило, ионно-литиевые батареи на 80 % состоят из никеля, на 15 % – из кобальта, и на 5 % – из алюминия. Также в них присутствуют литий, медь, марганец, сталь и графит[105]. Мы с вами уже знаем, в каких ужасных условиях происходит добыча этих металлов в Китае, Казахстане и Конго, но к этому еще прибавляется их очистка и вся инфраструктура, требуемая для их транспортировки и изготовления батарей. На основании всех этих данных ученые Калифорнийского университета сделали вывод, что для производства электромобиля требуется в 3–4 раза больше энергии, чем для сборки машины с бензиновым двигателем.

Что же касается эксплуатации электромобиля, то здесь его преимущества наоборот выглядят неоспоримыми. Так как ему не нужен бензин, он выбрасывает в атмосферу гораздо меньше углекислого газа: с момента начала его производства и заканчивая окончанием срока службы батареи объем вредных выбросов равен 32 тоннам, тогда как у обычной машины этот показатель почти в два раза больше (при равном расстоянии, пройденном этими двумя автомобилями). Однако нужно иметь в виду, что в своих исследованиях ученые брали за основу батарею стандартного на тот момент электромобиля, который был способен проехать без подзарядки примерно 120 км. Но технологии в этой области развиваются такими семимильными шагами, что у современных машин этот показатель уже вырос до 300 км. Поэтому производство этой более мощной батареи, по мнению Джона Петерсена, загрязняет атмосферу в два раза больше. А если взять еще более современную батарею, которая позволяет проехать без подзарядки целых 500 км, то она будет наносить природе уже втрое больший ущерб!

Получается, что во время производства и эксплуатации электромобиля в атмосферу выбрасывается примерно 3/4 от объема углекислого газа, который производит обычный автомобиль с бензиновым двигателем. Но по мере улучшения характеристик электромобилей для их изготовления требуется все больше энергии, что приводит к соответствующему увеличению объема вредных выбросов. Например, компания Tesla недавно объявила, что модели S вскоре будут оборудованы батареями, позволяющими проехать без подзарядки более 600 км[106]. А ее глава Илон Маск (Elon Musk) обещает, что в ближайшем будущем этот показатель вырастет до 800 км[107].

Вывод Джона Петерсена: «Электромобили обладают рядом технических преимуществ, но на данный момент их производство наносит сильный ущерб окружающей среде[108]». Многочисленные исследования по той же теме, проведенные в последние годы, приходят практически к такому же заключению: так, в отчете Французского агентства по рациональному использованию окружающей среды и энергоресурсов, опубликованном в 2016 году, сообщается, что «для производства и эксплуатации электромобиля требуется примерно столько же энергоресурсов, сколько и для автомобиля с бензиновым двигателем[109]». Что же касается вредного влияния на окружающую среду, то в отчете утверждается, что «у электромобиля и автомобиля с бензиновым двигателем оно примерно одинаково». Электромобиль даже способен выбрасывать в атмосферу больше углекислого газа, чем традиционная машина, если он использует электричество угольных теплоэлектростанций, которых до сих пор много в таких странах, как Китай, Австралия, Индия, Тайвань и ЮАР. Наконец, множество вопросов так и остается без ответа, например: учитывался ли во всех этих исследованиях тот факт, что батарею электромобиля через некоторое время необходимо заменять на новую? Изучалось ли влияние на окружающую среду всевозможных электронных и телекоммуникационных систем, которыми напичканы эти машины? А как насчет вредных выбросов, которые рано или поздно повлечет за собой будущая переработка электромобилей? И какой объем энергии понадобится для работы этих новых производств?[110] В конечном итоге все сводится к тому, что, как заявил один американский эксперт по редким металлам в ходе интервью, взятого у него во время этой конференции, «ни один специалист по ”зеленым” технологиям не захочет обсуждать с вами их темную сторону… Все же продолжают думать, что мы хотим улучшить этот мир, а не наоборот, не так ли?»

Но и это еще не все: мы знаем, что «зеленые» технологии все теснее взаимодействуют с электронными, которые, как утверждают специалисты, еще больше усиливают их полезные функции. В связи с этим позволим себе задать провокационный вопрос: а что если электроника лишь усугубляет негативное влияние «зеленых» технологий на окружающую среду? К сожалению, сторонники перехода на возобновляемые источники энергии никогда не касаются этой темы, скорее наоборот. Они уверяют нас, что электронные технологии позволят нам прийти ни много ни мало к снижению энергопотребления. Это их излюбленное утверждение – которое нам следует внимательно разобрать.

• Прежде всего, электронные технологии позволяют создавать интеллектуальные электрические сети, помогающие оптимизировать потребление энергии. Кроме солнечных батарей, генерирующих энергию, и электромобилей, потребляющих ее, не загрязняя атмосферу, нам нужны системы, направляющие энергию в нужное русло. До недавнего времени электричество, вырабатываемое различными видами электростанций, поступало в электрические сети беспрерывно: мы точно знали, какое количество энергии и в какое время должно поступить на тот или иной участок той или иной сети, так как мы сами управляли работой электростанций. Теперь нам придется пересмотреть этот принцип, так как новые электросети будут основаны на непостоянных источниках энергии. Пока еще никто не научился управлять солнцем и ветром… Электричество, произведенное ветрогенераторами и солнечными батареями, будет поступать в электрические сети неравномерно. Поэтому задача специалистов состоит в том, чтобы научиться передавать нужный объем электричества в нужное время и нужное место. Если его будет недостаточно, это неизбежно приведет к неисправностям. Если его будет слишком много, излишки будут потрачены впустую. В связи с этим ученые-энергетики работают над проектом электрических сетей нового поколения, которые с помощью специальных алгоритмов будут выбирать оптимальную дозу энергии и постоянно адаптировать ее подачу к реальным нуждам потребителей, что позволит избежать перерасхода электричества.

• Кроме того, электронные технологии призваны уменьшить количество углекислого газа, выбрасываемого в атмосферу. Об этом говорят многочисленные научные труды сторонников «зеленых» технологий, полные бодрых и оптимистичных прогнозов. Например, таковыми являются работы американского экономиста Джереми Рифкина, который прославился в 2011 году, когда изложил свою теорию о «третьей промышленной революции[111]». Он в частности предсказывал, что прогресс в области электронных технологий и использования возобновляемых источников энергии приведет к тому, что каждый из нас сможет генерировать достаточное количество энергии самостоятельно. Через несколько лет этот мечтатель предложил еще одну гениальную идею о «новом обществе, которому не потребуются дополнительные издержки на производство[112]»: интернет-технологии создадут новое поколение «совместных предприятий», которые сами будут обмениваться информацией друг с другом, что позволит нам превратиться из «общества потребления» в «общество аренды». Нам больше не придется приобретать целиком те или иные блага цивилизации, так как мы сможем, зайдя в Интернет и заплатив требуемую сумму, временно воспользоваться всем тем, что потребуется нам в данный момент. Например, нам уже не обязательно покупать собственный автомобиль, ведь теперь у нас в распоряжении есть такие сервисы, как Blablacar и каршеринговые компании, которые оказывают сильное влияние на автомобильную индустрию. В частности, согласно исследованиям Рифкина, 80 % автовладельцев, регулярно пользующихся услугами каршеринга, вполне смогли бы продать свой автомобиль. Представьте себе, как сильно сократится количество автомобилей в этом «обществе аренды», что непременно повлечет за собой экономию дорогостоящего сырья и снижение вредных выбросов в атмосферу[113]!

• В 2013 году Эрик Шмидт (Eric Schmidt), на тот момент председатель совета директоров Google, и Джаред Коэн (Jared Cohen), бывший советник Хиллари Клинтон (Hillary Clinton) и самопровозглашенный отец «цифровой дипломатии», сделали большой шаг вперед, опубликовав книгу «Новый цифровой мир»[114]. Этот мировой бестселлер открыл нам глаза на возрастающую роль виртуального пространства в нашей жизни. Его авторы утверждали, что благодаря Интернету «большинство из нас вскоре сможет жить и работать одновременно в двух мирах»: реальном и виртуальном. Уже можно представить себе многочисленные кибергосударства, которые будут вести кибервойны против виртуальных преступных групп, совершающих все более мощные информационные атаки[115]. Однако это пророчество содержит в себе один не очень правдоподобный момент: что со временем мы полностью откажемся от материального. Хотя мы уже начали движение в сторону дематериализации – в нашем распоряжении уже есть дистанционная работа, электронная коммерция, электронные базы данных и даже онлайн-трансляции заседаний суда… Сокращая физическую транспортировку информации, заменяя бумагу экраном компьютера, мы теперь вполне можем отказаться от концепции слепого потребления природных ресурсов и в частности прекратить уничтожение лесов в Амазонии и бассейне реки Конго[116] – другими словами, полным ходом начать движение к новой цивилизации, более мудрой и умеренной в своих запросах.

Но проблема заключается в том, что для развития электронных технологий требуется большое количество металла: каждый год для производства различных устройств используется 320 тонн золота, 7500 тонн серебра, 22 % от мирового производства ртути (то есть 514 тонн) и до 2,5 % общего производства свинца. Сборка только одних компьютеров и мобильных телефонов требует 19 % от общего объема производства редких металлов, таких как палладий, и 23 % от мирового объема кобальта. И это не считая примерно сорока наименований остальных металлов, содержащихся в мобильных телефонах (см. приложение 6, показывающее, какие редкие металлы присутствуют в iPhone). Кроме того, «вес электронного устройства, которым пользуется потребитель, обычно соответствует всего 2 % от объема вредных выбросов, которыми сопровождается его производство и последующая утилизация», – объясняют авторы книги, посвященной темной стороне электронных технологий[117]. Они приводят конкретный пример: «для производства одной крошечной микросхемы весом в 2 грамма требуется примерно 2 килограмма сырья», то есть мы получаем соотношение готового продукта и отходов производства – 1 к 1000[118].

А ведь здесь мы говорим только о самих электронных приборах… Но ведь переход на новые интеллектуальные электрические сети закономерно повлечет за собой использование в них дополнительных электронных устройств – что приведет к новым вредным выбросам, которые нам совершенно не нужны. Недавно один документальный фильм, посвященный влиянию Интернета на окружающую среду, проследил весь физический путь обычного электронного письма: посланное с компьютера, оно попадает в папку «Отправленные», покидает здание, где находится отправитель, доходит до центра хранения и обработки данных, проходит по проводам через различные национальные и международные передатчики, а затем попадает на почтовый сервер (как правило, находящийся в США). Пройдя через электронные базы данных Google, Microsoft или Facebook, письмо обрабатывается, помещается в соответствующую ячейку, а затем отправляется адресату. В результате оно со скоростью света проходит примерно 15 000 километров[119].

Все это имеет и экологические последствия. «Французское агентство по рациональному использованию окружающей среды и энергоресурсов подсчитало объем электричества, необходимый для нашей работы с электронной почтой: чтобы отправить одно письмо с вложенным файлом, нужно столько же энергии, сколько потребляет энергосберегающая лампочка за один час», – уточняют авторы фильма. При этом каждый час пользователи по всему миру отправляют 10 миллиардов электронных писем, «что соответствует 50 гигаваттам-час – объему электричества, который вырабатывают в час пятнадцать атомных электростанций». А что касается центров хранения и обработки данных, то для переработки поступающей информации и работы их системы охлаждения им ежедневно требуется столько же энергии, сколько потребляет город с населением 30 000 человек[120]…

Еще одно исследование, проведенное американскими учеными, показало, что сектор информационно-коммуникационных технологий потребляет 10 % всего мирового объема электричества и ежегодно выбрасывает в атмосферу в два раза больше углекислого газа, чем весь воздушный транспорт[121]. «Если бы все облачные хранилища данных представляли собой отдельную страну, то она бы находилась на пятом месте в мире по объему потребления энергии[122]», – добавляет «Гринпис», который также провел расследование на эту тему. И это только начало: для перехода на возобновляемые источники энергии, который будет невозможен без подключения к Интернету всей нашей планеты (соответствующее заявление уже успели сделать крупнейшие телекоммуникационные компании), потребуется вывести на орбиту дополнительные группы спутников, построить ракеты для их запуска в космос, разработать уйму специальных программ для расчета их оптимального местоположения, настройки на верную частоту и надежного шифрования передаваемой информации, а также подключить множество мощных процессоров для анализа огромного объема данных. А для передачи информации в реальном времени – протянуть под водой целую паутину проводов, создать массу электрических сетей, миллионы информационных терминалов и центров обработки данных, собрать миллиарды планшетов, смартфонов и других электронных гаджетов, батареи которых нужно будет регулярно заряжать… Предполагаемый радостный переход к всеобщей дематериализации реально оказывается не чем иным, как грандиозным надувательством, так как его губительное воздействие на окружающую среду обещает быть весьма значительным[123]. Кроме того, для надежной работы всей этой гигантской системы нам понадобится множество электростанций, а также ветрогенераторов, солнечных батарей и интеллектуальных энергосетей, при производстве которых, как мы уже знаем, невозможно обойтись без редких металлов.

А может быть, экономия энергии возможна за счет широкомасштабной переработки редких металлов, которая способна уменьшить ущерб от их производства?

Эта идея кажется такой заманчивой, что в Японии уже начали воплощать ее. По району Адати, на севере Токио, беспрестанно снуют синие фургоны, нарушая спокойствие этого тихого осеннего дня 2011 года. «Санитар города» Масаки Накамура (Massaki Nakamura) собирает повсюду различные электронные отходы: старые игровые приставки, мобильные телефоны, телевизоры… Все это он складывает в пикап. Затем он привозит свой урожай на полигон расположенного неподалеку предприятия по сортировке и переработке отходов Kaname Kogyo. А вот и его президент Матсура Ешитака (Matsuura Yoshitaka) – одетый в темный костюм, он обегает многочисленные груды старой техники, которую тщательно сортируют рабочие. «В наше время люди просто выбрасывают всю эту ненужную электронику, даже не задумываясь, – объясняет он под громкий скрежет загребаемого ковшом металлического мусора. – А ведь в ней содержится большое количество редких металлов!»

Всеобщая глобализация привела к тому, что мы теперь живем в удивительную эпоху: западные страны стали настолько процветающими, что мы уже не знаем, что делать с нашими отходами, какими бы они ни были – пищевыми, промышленными, ядерными или электронными. Не так давно наши бабушки и дедушки ежедневно отказывали себе во всем, а теперь нам некуда девать излишки. Людям необходимо не только успешно продать товары, но и утилизировать их, когда они придут в негодность[124]. Это касается и редких металлов: каждый год среднестатистический житель Франции выбрасывает до 23 кг электронных отходов[125]. А во всем мире их количество увеличивается просто с гигантской скоростью: только за три последних года их стало на 20 % больше[126].

До сих пор промышленные предприятия более или менее успешно перерабатывали лишь распространенные металлы – на данный момент более половины золота, серебра, меди и алюминия в мире используется повторно[127]. При этом редкие металлы особенно никого не интересовали. Тем не менее Япония уже сделала первый шаг в этом направлении: японцы раньше всех поняли, что многочисленные «городские шахты» (свалки старой техники), разбросанные по всей стране, изобилуют драгоценными редкоземами[128]. Например, в каждом смартфоне, выбрасываемом в Японии, содержится несколько десятых грамма редких металлов, которые из него можно извлечь. Получается, что страна обладает запасом в сотни тысяч тонн редкоземельных металлов, которых ей вполне хватит на ближайшие тридцать лет.

Такая политика поспособствовала рождению экономики замкнутого цикла за счет повторного использования электронных отходов (см. приложение 10, демонстрирующее жизненный цикл разнообразных металлов). В Японии организуются масштабные кампании по их сбору, и в итоге 650 000 тонн электроники, выбрасываемой каждый год по всей стране, удается использовать повторно. Это движение стало настолько всеохватывающим, что к нему присоединились даже популярные в Японии виртуальные исполнители. Например, появился специальный видеоклип интернет-певицы Хацунэ Мику (Hatsune Miku), где она в традиционной короткой юбочке и на фоне плывущих вдали мобильных телефонов убеждала своих соотечественников в том, что они напали на золотую жилу.

Но одного сбора старой техники оказалось недостаточно, и японское правительство также инвестировало миллионы долларов в научные программы, направленные на замену некоторых редких металлов более дешевыми аналогами[129] и сокращение их объема при производстве электромагнитов[130].

Вслед за Японией этой проблемой озадачились и многие западные страны. Например, США, ведь редкие металлы присутствуют в различных видах американского оружия. Недалеко от города Тусон в штате Аризона находится военный склад, где стоит множество старых самолетов. В них тонны электромагнитов, содержащих редкие металлы, которые в данный момент невозможно ни извлечь, ни переработать[131]. Более того: когда американская армия отступала из Афганистана, она оставила там кучу военного оборудования, нашпигованного электромагнитами на общую сумму 6 миллиардов долларов, – позволяя противнику использовать все это по своему усмотрению[132]… В США многие оценили масштаб этого бедствия и предложили снабжать солдат инструкцией, объяснявшей, каким образом можно извлекать из брошенной техники детали, содержащие редкие металлы.

Для предпринимателей это стало более сложной задачей, так как новая циклическая экономика потребовала полного пересмотра методов поставки сырья. Теперь им необходимо искать не только поставщиков материалов для производства нового продукта, но и покупавших этот продукт потребителей, чтобы повторно воспользоваться содержащимися в нем редкими металлами. Получается, что теперь компании Apple и H&M, которые уже знают, где можно раздобыть руду редкоземов для производства гаджетов и хлопок для пошива одежды, должны собирать у своих клиентов устаревшие iPhone и поношенные джинсы, разбросанные по самым разным уголкам земного шара. Другими словами, отправитель и получатель товара поменялись ролями[133].

Прийти к тому же результату, делая все наоборот: для многих это стало серьезной проблемой… Однако, если следовать данной схеме, то различные отрасли промышленности могли бы все активнее использовать переработанные металлы для производства новой продукции. Кажется, на наших глазах наступает будущее редких металлов. В этом прекрасном мире владеть ими будут не те страны, где содержатся их самые богатые месторождения, а те, которые смогут более продуктивно переработать старую технику. На картах сокровищ вскоре будут изображены сплошные городские свалки, особо ценные из которых будут снабжены пометкой «имеют мировое значение» (как это делается сейчас с наиболее важными зонами добычи полезных ископаемых). Наши мусорные баки понемногу начнут превращаться в настоящую золотую жилу.

Японии уже практически не нужно добывать редкие металлы из своих недр. Пользуясь своим превосходством в области их повторного использования, она теперь вполне способна заняться и их экспортом в другие страны. Так может возникнуть целая геополитика переработки отходов – во всяком случае, в Японии в этом точно уверены. Кроме того, легко представить себе, насколько улучшится наша экология, если эта новая производственная политика приведет к сокращению горнодобывающих работ и закрытию свалок использованной техники в развивающихся странах.

Но если даже эта инициатива окажется жизнеспособной, ее тем не менее будет довольно сложно воплотить на практике. Дело в том, что, в отличие от своих более распространенных «собратьев» типа железа, серебра и алюминия, редкие металлы не присутствуют в электронных приборах в чистом виде. Производители современных устройств, собранных на основе «зеленых» технологий, отдают все большее предпочтение различным сплавам. Соединяя несколько металлов, они создают так называемые композитные материалы, обладающие улучшенными свойствами по сравнению с «цельными». Например, все прекрасно знают, что соединение железа и углерода дает сталь, из которой изготавливают каркасы всех современных небоскребов. Другой пример: часть фюзеляжа пассажирского самолета «Аэробус А380» сделана из легкого сверхпрочного материала на базе алюминия и стекловолокна, который носит название «слоистый алюмостеклопластик». Что же касается электромагнитов, являющихся частью конструкции двигателей ветрогенераторов и электромобилей, то они представляют собой сплав железа, бора и различных редких металлов – все это позволяет существенно улучшить их характеристики.

Прозрачный бетон, кирпичи из бумаги, силиконовые аэрогели, сверхпрочная древесина… Нас окружают новые материалы, преобразующие свойства материи. Все они настолько перспективны, что «зеленые» технологии вскоре не смогут без них обойтись. Но при этом для того, чтобы повторно использовать редкие металлы, необходимо «разделить» сплавы, в которых они содержатся.

Для этого уже существуют различные технологии. Например, та, которую предложил японский ученый Тору Окабэ (Toru Okabe). В своей лаборатории в Токийском университете он демонстрирует, как работает его изобретение: сплавы нагревают в высокотемпературной печи, предварительно добавив в них горную соль, собранную на высоких плоскогорьях Южной Америки. «Благодаря этой соли редкоземы легко отделяются от других металлов, и после этого их можно использовать повторно», – объясняет он, обложившись проводами, колбами и термометрами.

На первый взгляд, разделить сплав металлов не так-то просто. Вернемся к нашей старой метафоре с батоном хлеба. Если он зачерствел, а продавцу не хочется его выбрасывать, то ему придется постараться разделить его ингредиенты и испечь хлеб снова. Этот крайне сложный и длительный процесс потребует от него просто титанических усилий. Точно так же дело обстоит и с содержащими редкие металлы электромагнитами, которые являются частью конструкции ветрогенератора, электромобиля или смартфона: чтобы отделить редкоземы от других металлов и использовать их повторно, производителям приходится использовать дорогостоящие химические реагенты. К тому же такой метод отнимает много времени и энергии.

Переработка сырья чем-то похожа на бракоразводный процесс: никто не разведется бесплатно. «Технология, которую я предлагаю вашему вниманию, весьма перспективна, но пока совершенно нерентабельна», – признается Тору Окабэ. Получается, что редкие металлы, содержащиеся в старой японской технике, являются сокровищами, добыча которых на данный момент экономически нецелесообразна. Проблема производителей заключается в высокой стоимости повторного использования редких металлов, которая на сегодняшний день превышает их изначальную цену. Их переработка имела бы смысл только в том случае, если бы цены на сырье в свою очередь тоже повысились. Но увы – они относительно стабильны с конца 2014 года[134].

Таким образом, в настоящий момент ни один производитель не заинтересован в переработке редких металлов. Гораздо дешевле начать разработку новой шахты, чем извлекать редкоземы из использованных электронных устройств. В итоге на сегодняшний день ситуация с переработкой шестидесяти металлов, наиболее широко используемых в промышленности, выглядит следующим образом: восемнадцать из них перерабатываются более чем на 50 %[135], еще три – более чем на 25 %[136], а еще три – более чем на 10 %[137]. У оставшихся тридцати шести металлов доля переработки составляет менее 10 %[138]. Что же касается собственно редких металлов, таких как индий, германий, тантал и галлий, а также некоторых редкоземов, то у них этот показатель варьируется между 0 % и 3 %[139] (см. сводную таблицу объемов переработки редких металлов, приложение 7). Если в один прекрасный день доля их повторного использования достигнет 10 %, как надеется японский производитель электронной техники Hitachi[140], это станет просто невиданным достижением. Но даже если мы станем полностью перерабатывать все используемые нами металлы, этого все равно окажется недостаточно для удовлетворения всех наших нужд. Например, даже полная переработка свинца не позволит остановить его дальнейшую добычу, так как потребность в нем постоянно растет[141]. Воистину, дорога в ад вымощена благими намерениями…

Тем не менее производители пришли к выводу, что если собрать вместе всю ранее произведенную технику, содержащую редкие металлы, то их переработка окажется экономически рентабельной, ведь тогда ее стоимость окажется ниже за счет объема перерабатываемого сырья. Другими словами, все использованные гаджеты, которые когда-то были проданы в других странах, теперь должны вернуться на родину…

Небоскребы Манхэттена гордо возвышаются над заливом Ньюарк, который уже относится к штату Нью-Джерси: именно здесь сосредоточено множество американских компаний по переработке электронных отходов, которые занимаются в основном их экспортом… Их близость к крупным морским портам не ускользнула от внимательного взгляда Лорен Роман (Lauren Roman) – активистки экологической организации Basel Action Network. Вот уже много лет она ездит по Нью-Джерси и фотографирует трек-номера, указанные на контейнерах с электронными отходами, чтобы отследить их дальнейшее передвижение.

Подавляющее большинство компаний, занимающихся переработкой старой техники, обязано осуществлять ее в той стране, где эта техника была произведена. В этом и заключался смысл Базельской конвенции[142]. Принятая в 1989 году, она запретила перевозку электронных отходов, которые признали опасными, так как они часто содержат тяжелые и токсичные металлы, из развитых стран в страны, где действуют менее строгие экологические стандарты[143]. На данный момент она принята в 185 странах, но некоторые государства отказались подписывать ее – в частности, Соединенные Штаты. Получается, что американские предприятия по переработке электронных отходов имеют право вывозить их за пределы страны. После многих лет наблюдений Лорен Роман уже может заявить точно: 80 % использованной техники, произведенной в США, отправляется в Азию.

Но так происходит не только в Соединенных Штатах. Японские предприятия также вывозят электронные отходы в Китай, хотя Япония в свое время подписала Базельскую конвенцию. В Стране восходящего солнца у этого нелегального бизнеса даже есть свой лидер – компания Kaitori, которая успешно обходит международные соглашения, ставя на свои контейнеры со старой техникой ярлык «Гуманитарная помощь».

Не лучше дела обстоят и в Европе: многочисленные суда, нагруженные старыми устройствами, содержащими редкие металлы, покидают порт Амстердама, а на контейнерах с ними красуется надпись «Подержанные товары». Таким способом из Европы вывозится половина использованных каталитических нейтрализаторов, гигантское количество батарей ветрогенераторов, более половины старых электронных плат и тонны медных проводов. Несмотря на то, что в 2013 году полицейская служба Евросоюза назвала такую незаконную торговлю электронными отходами одной из крупнейших угроз для окружающей среды[144], это ничего не изменило: европейские власти прогнозируют, что в ближайшее время до 1,3 миллиона тонн старой техники будет ежегодно вывозиться с нашего континента в Азию и Африку[145].

Значительная часть этих грузов традиционно отправляется в Китай. Рабочая сила в этой стране настолько дешевая, что стоимость переработки металлов оказывается в десять раз меньше, чем в более развитых странах[146]. Что же касается магнитов, которые в настоящий момент невозможно переработать без значительных затрат, то китайцы пока предпочитают просто складировать их, надеясь, что когда-нибудь они смогут найти им какое-то полезное применение. Однако сейчас мы никак не можем проверить их слова…

Не сумев стать лидерами по добыче редких металлов, страны Запада предпочли перенести их производство – а вместе с ним и ущерб, который оно наносило окружающей среде, – в бедные страны, готовые пожертвовать своей природой ради денег.

Чтобы лучше разобраться во всей этой истории, одним летним утром 2011 года мы покинули шумный Лас-Вегас и направились на юго-запад по магистрали номер 15 – прямой дороге, соединяющей штаты Невада и Калифорния. Через два часа мы добрались до карьера, возле которого возвышались какие-то ржавые конструкции. Над ними реял выцветший американский флаг. Посреди этого царства камней и кустарников американская горнодобывающая компания Molycorp до 1990-х годов разрабатывала шахту Маунтин Пасс – самое крупное месторождение редкоземельных металлов на нашей планете.

Вопреки распространенному мнению, залежи редких металлов не сосредоточены лишь в основных горнодобывающих странах (Китай, Казахстан, Индонезия, ЮАР…)[151]. Они имеются повсюду, просто в некоторых зонах их концентрация более высока. Получается, что они одновременно редкие и совсем не редкие… Что же касается месторождений редкоземельных металлов – самых ценных из них, то они имеются в десятках стран[152]. Об этом нам напоминает отчет французского парламента: «до 1965 года добыча редкоземельных металлов велась в ЮАР, Бразилии и Индии, но их общемировое производство было небольшим: менее десяти тысяч тонн в год[153]». После этого, с 1965 по 1985 годы, начался следующий этап, во время которого мировым лидером по добыче редких металлов стали Соединенные Штаты. «США не были монополистами на этом рынке, – говорится далее в этом же отчете, – но объем их производства постоянно рос, достигая пятидесяти тысяч тонн в год[154]». А основная часть ресурсов была сосредоточена именно в шахте Маунтин Пасс.

Разработки, которые вела компания Molycorp, причиняли значительный ущерб окружающей среде. Это страшно злило ее руководство, которое не хотело тратиться на решение экологических проблем. Возможно, именно поэтому нам не разрешили посетить шахту. Отчаявшись, мы обратились в фирму по аренде двухмоторных самолетов и проинформировали Molycorp, что, не имея возможности осмотреть карьер, мы пролетим над ним завтра в два часа дня. Джон Хэддер (John Hadder), президент экологической организации Great Basin Resource Watch, весьма активной в этом регионе, согласился сопровождать нас.

Мы вылетели из небольшого аэропорта Лас-Вегас, окруженного цепью голубоватых гор. Взлетев, самолет стал быстро набирать высоту. Всего через несколько минут мы заметили уже знакомые груды камней и конструкции Molycorp. Вскоре мы приблизились к скалистому гребню, за которым виднелся какой-то водоем.

Самая интересная часть нашего полета начиналась через двадцать километров от карьера: круглый бассейн для сточных вод, простиравшийся среди пустыни на многие сотни метров. «Когда шахта еще работала, вся вода, использовавшаяся для очистки металлов, сливалась в этот бассейн, – пояснил Джон Хэддер. – Но и сейчас эти зараженные отходы продолжают просачиваться в грунтовые воды».

Вернувшись в аэропорт, в тени ангара для ремонта самолетов наш проводник показал нам любопытный документ: карту шахты Маунтин Пасс, составленную на основе данных, собранных с 1984 по 1998 годы Агентством по охране окружающей среды США. Чтобы составить данную карту, восстанавливающую хронологию ущерба, нанесенного работами в шахте Маунтин Пасс в пустыне Мохаве, организации Great Basin Resource Watch пришлось добиться у Агентства рассекречивания всей информации.

Больше всего на этой карте поражает инфографика, представленная для большей наглядности, которая позволяет увидеть весь объем проведенных работ – от начала раскопок и до бассейна для жидких отходов. «Вода, зараженная в процессе очистки металлов, откачивалась из карьера в этот большой резервуар, – объяснил Джон Хэддер. Таким образом, по трубам ежедневно поступали миллиарды литров сточных вод. – Кое-где по длине труб мы видим цифры, обозначающие места, в которых они прорвались и где произошли утечки». За пятнадцать лет было зафиксировано шестьдесят подобных случаев. «Самый страшный произошел в 1992-м. Из трубы вытекло полтора миллиона литров воды! Всего же за эти годы в пустыню вылилось около четырех миллионов литров жидких отходов».

Все эти проблемы в полной мере отразились на здоровье местного населения: почву вовсю отравляли сточные воды, содержащие такие вредные элементы, как уран, марганец, стронций, церий, барий, таллий, мышьяк и свинец[155]… Бури, переносящие ядовитый песок, и заражение грунтовых вод загрязнили пустыню Мохаве на многие километры вокруг. «Несколько судебных процессов заставили Molycorp отнестись ко всем этим экологическим проблемам более серьезно», – рассказал Джон Хэддер. Американский суд обязал компанию уплатить солидные штрафы.

Как-то раз в офис Molycorp даже явились вооруженные агенты ФБР, чтобы уведомить компанию о многочисленных нарушениях экологических норм штата Калифорния. Чтобы защитить местные популяции черепах, власти обязали сотрудников шахты прослушать курс лекций о поведении этих животных. Рабочим также запрещалось приближаться к черепахам более чем на тридцать метров. Опасаясь новых протечек труб и признавая, что ремонт оборудования обойдется им в круглую сумму, в конце 1990-х годов в Molycorp начали задумываться о целесообразности дальнейших работ в районе Маунтин Пасс.

В это же время встававший на ноги Китай собирался воспользоваться трудностями западных горнодобывающих компаний и постепенно превратиться в основного игрока на рынке редких металлов. Для этого у него были все условия, так как шахты Баотоу, о которых мы говорили в предыдущей главе, хранили в себе более 40 % мировых запасов редкоземов. Чтобы ускорить перенос их производства с Запада на Восток, Пекин применил хитрый экономический трюк, которым он продолжает пользоваться до сих пор. Данную стратегию можно охарактеризовать одним словом: демпинг, или искусственное занижение цен. К сожалению, от такой политики страдала и экология, поскольку, как справедливо отмечает китайский экоактивист Ма Цзюнь, «работы по восстановлению ущерба для окружающей среды не были включены в стоимость продукции» – если предположить, что Пекин вообще что-то предпринимал для ликвидации этого ущерба…

Такой двойной демпинг позволил Китаю быстро привлечь покупателей: в 2002 году килограмм китайских редкоземов стоил 2,8 доллара – в два раза ниже, чем их американские аналоги[156]. Компания Molycorp не могла снизить свои цены до такого уровня. Ей пришлось прекратить работы в шахте Маунтин Пасс и распродавать старые запасы сырья до ее закрытия в 2002 году.

Получается, что помешать начавшемуся глобальному загрязнению нашей планеты было практически нереально. Западные страны не собирались нести убытки, добывая редкие металлы самостоятельно. Тогда никто не думал о том, что в Китае не соблюдаются никакие экологические нормы. Ситуацию могла спасти Австралия: в 2001 году один местный предприниматель по имени Николас Кертис (Nicholas Curtis) приобрел месторождение редкоземельных металлов в районе горы Уэлд на западе страны – одно из крупнейших в мире. «Кертис был убежден, что эти материалы станут весьма востребованы благодаря их широкому использованию в автомобилях, люминесцентных лампах и телевизорах. Он также основал горнодобывающую компанию Lynas, чтобы добывать в районе горы Уэлд такие редкоземы, как церий, лантан и неодим», – рассказал нам один эксперт[157]. Но, как и американцам до него, Кертису также пришлось признать, что его компания не сможет продавать редкоземельные металлы по таким же низким ценам, как китайцы. Затем из-за финансового кризиса 2008 года работы на шахте так и не смогли начаться в срок[158]. Наступило время хитрых дельцов, которые начали продавать редкие металлы на черном рынке по заниженным ценам. «Европа и США прекрасно знали, что безопасная добыча редкоземов, которая не принесет ущерба природе и будущим поколениям, стоит очень дорого, – объяснил один французский эксперт. – Но мы предпочитали закрывать глаза на то, что происходило в Китае[159]».

Американцы были не единственными, кто решил прекратить добычу редких металлов в своей стране. Французы в свое время поступили точно так же.

Когда-то Франция являлась лидером по добыче ресурсов, необходимых для успешного свершения третьей промышленной революции. Чтобы рассказать об этом славном периоде ее истории, нам надо будет вспомнить программу передач французского телевидения 1980-х годов. Тогда в субботу вечером вся семья собиралась перед телеэкраном, чтобы посмотреть передачу «Ушуайя», ведущим которой был Николя Юло (Nicolas Hulot). В ней показывали всякие экзотические народы, диких животных, полеты на воздушных шарах над разными затерянными уголками нашей планеты… Телеканал TF1 дарил французам мечту – а точнее говоря, продавал. Так как во время трансляции передачи внизу экрана можно было увидеть логотип ее официального спонсора – французской химико-фармацевтической компании Rhône-Poulenc, сопровождаемый слоганом: «Добро пожаловать в мир приключений и достижений человека!»

До того как ее химический департамент в 1998 году был переименован в Rhodia, а в 2011-м объединился с бельгийской группой Solvay, компания Rhône-Poulenc являлась одним из двух крупнейших производителей редких металлов в мире[160]. В 1980-х годах ее завод в Ла-Рошели (департамент Приморская Шаранта) очищал 8–10 тонн редкоземельных металлов в год, что составляло половину от их мирового производства. Не будет преувеличением сказать, что Франция тем самым активно участвовала в развитии энергетической и электронной отраслей промышленности в преддверии перехода на новые возобновляемые источники энергии. Французы располагали передовыми химическими технологиями, и бизнес у компании шел неплохо. До такой степени, что французские спецслужбы следили за всеми посетителями завода в Ла-Рошели, видя в каждом прибывшем с визитом русском или китайском партнере потенциального шпиона.

Территория этого завода раскинулась на сорока гектарах в западной части города, на берегу океана. Там до сих пор велось производство, и у нас была возможность беспрепятственно посетить его. В огромных помещениях завода редкие металлы сперва отделялись друг от друга, затем прокаливались в высокотемпературных печах, образуя при этом порошкообразные оксиды, которые тут же упаковывали для дальнейшей продажи. Пакеты с драгоценным церием, диспрозием, неодимом или тербием складировались на гигантских стеллажах. Тут же находилась лаборатория, занимавшаяся научными исследованиями и разработками. Но золотые годы этого предприятия остались в 1980-х годах.

Мы с вами теперь прекрасно знаем, что добыча и очистка редких металлов причиняет значительный вред окружающей среде. Поскольку в природе они обычно встречаются совместно с радиоактивными элементами, такими как торий и уран. Вот и на заводе в Ла-Рошели при их отделении друг от друга выделялся радон. Он представляет собой газ, который сам по себе обладает невысоким уровнем радиоактивности, и бывшие сотрудники предприятия утверждали, что никто из них никогда не имел проблем со здоровьем из-за того, что вдыхал его частицы. При этом еще один бывший работник Rhône-Poulenc заявил нам, что «не существует руды редкоземельных металлов, которая не была бы радиоактивной[161]».

Десятки тонн урана, получаемого ежегодно в процессе очистки редких металлов, продавались энергетической компании Electricité de France, которая использовала его в качестве топлива для своих атомных электростанций. Торий же просто складировался на заводе, и к настоящему времени его накопилось уже несколько тысяч тонн. Возможно, когда-нибудь его можно будет использовать в качестве топлива для более современных атомных электростанций, которые будут меньше загрязнять атмосферу. Что же касается жидких отходов, полученных во время разделения металлов, то они проходили процесс очистки и сбрасывались в море через отводящий канал, расположенный на территории Нового порта, рядом с бухтой Ла-Рошель[162]. В этих сточных водах содержалось множество вредных веществ, таких как остатки железа, циркония, алюминия, магния и диоксида кремния, и в 1980-е годы часто случалось так, что эти жидкие отходы «случайно» выливались прямо в море, минуя очистную станцию.

Были ли они заражены радиоактивным торием? Один бывший сотрудник Rhône-Poulenc утверждает, что нет: торий отделялся еще до слива сточных вод, и он никак не мог попасть в них. Если эти жидкие отходы и были радиоактивными, то только из-за радия – продукта распада тория и урана. Мы должны признать, что компания прилагала значительные усилия, чтобы уменьшить ущерб, который наносила природе ее деятельность. Тем не менее различные экологические организации утверждали обратное, сообщая о десяти тысячах тонн радиоактивных отходов, сброшенных предприятием в океан начиная с 1947 года.

В 1985 году местные власти решили ужесточить экологические нормы и запретили Rhône-Poulenc сливать сточные воды в море, так как во время прилива отводящий канал на территории Нового порта не погружался в воду на достаточную глубину. В результате жидкие отходы не оседали на дне, а уносились течением на большие расстояния. Кроме того, власти установили предельно допустимый уровень загрязнения сточных вод. Но это не помешало Независимой информационно-исследовательской комиссии по радиоактивности (CRIIRAD) провести в 1987 году ряд проверок предприятия по просьбе Ассоциации «зеленых» региона Пуату-Шаранта. Несмотря на официальные отчеты, комиссия установила, что жидкие отходы сливались в море во время прилива и отлива. Пробы воды, взятые в непосредственной близости от отводящего канала, подтвердили «присутствие в ней посторонних веществ, а также повышенное содержание тория и продуктов его распада», как указала Ассоциация в своем письме, адресованном мэру Ла-Рошели Мишелю Крепо (Michel Crépeau). Радиоактивный фон рядом с отводящим каналом превышал норму в сто раз. «Это было действительно очень опасно[163]», – прокомментировал в разговоре с нами эту ситуацию один инженер CRIIRAD.

В общем, здесь было из-за чего беспокоить региональные власти. В Ла-Рошели «все знали об этом повышенном уровне радиации, начиная с мэра Мишеля Крепо. Местная пресса регулярно писала об этом, но ничего не происходило[164]», – отметила журналистка Элен Криэ (Hélène Crié), которая в 1980-е годы освещала эти события в газете Libération[165]. «Сообщения о высокой радиации в Ла-Рошели периодически появляются в прессе. Если так будет продолжаться и дальше, то вскоре этой проблемой займутся международные экологические организации[166]», – предупреждал профессор Пьер Пеллерен (Pierre Pellerin), директор Центральной службы защиты от радиоактивного излучения при министерстве здравоохранения Франции. Однако заявления профессора Пеллерена следует приводить с осторожностью, так как позднее этого ученого обвиняли в преуменьшении опасности для европейских стран радиоактивного облака, появившегося после чернобыльской катастрофы[167].

В 1980-е годы французы относились к экологическим проблемам совсем не так, как сейчас. Тем не менее жители Ла-Рошели начали выражать свою обеспокоенность этой ситуацией. Газета Libération писала: «Тренеры детской школы виндсерфинга, находившейся поблизости от этого отводящего канала, волновались: “А что будет, если дети случайно наглотаются этой воды или увязнут в зараженных водорослях?“ И насколько чиста вода в остальной части бухты? “Из-за морских течений каждой капле воды, попавшей в бухту Ла-Рошель, понадобится три недели, чтобы выйти из нее“[168]». Вскоре в городе сформировались комитеты по защите окружающей среды, и на их заседаниях можно было услышать такие высказывания: «Завод Rhône-Poulenc – это настоящая атомная электростанция!» или «А если у них там что-нибудь рванет?»[169].

Местный депутат Жан-Ив Ле Део (Jean-Yves Le Déaut) вспоминал, что он однажды специально приехал в Ла-Рошель, чтобы взглянуть на эту ситуацию своими глазами… и встретил там триста демонстрантов с мегафоном наперевес. «Я поговорил с ними, и один мужчина сказал мне: “Понимаете, господин депутат, мы спокойно жили здесь, а теперь мы подвергаемся радиоактивному воздействию“. Люди начинают бояться[170]». Было очевидно, что «давление прессы на репутацию компании становилось довольно сильным, – вспоминает Жан-Поль Тонье, бывший главный инженер Rhône-Poulenc и Rhodia Terres Rares. – Руководство всерьез думало о том, чтобы остановить производство… Завод в Ла-Рошели даже планировалось закрыть из-за этих проблем[171]».

С 1986 по 1998 годы Rhône-Poulenc возглавлял Жан-Рене Фурту (Jean-René Fourtou). В 1994 году он решил радикально изменить стратегию компании и объявил: «Я больше не хочу слышать о повышенной радиации в Ла-Рошели. Делайте что хотите, но производство должно стать безопасным[172]». Руководство Rhône-Poulenc наконец признало наличие проблемы и задалось вопросом, могут ли иностранные партнеры помочь ей с безвредной очисткой редких металлов. Поэтому в один прекрасный день компания обратилась к норвежцам, индийцам и китайцам.

Была ли компания Rhône-Poulenc действительно виновата в том, что повышенная радиация в Ла-Рошели обнаружилась только через какое-то время, или ее сотрудники были реально не в курсе? Или местные жители, не очень знакомые с проблемами радиоактивности, излишне драматизировали риски, которым они подвергались? Ну а власти – не покрывали ли они Rhône-Poulenc, пытаясь скрыть некоторую информацию? Безусловно, свою долю ответственности несли и те, и другие, и третьи. Но в конце концов другие страны согласились помочь Франции. «Норвежцы, к которым мы обратились в начале 1990-х годов, предложили нам свое сырье по достаточно высоким ценам, – вспоминает Жан-Поль Тонье. – Мы рассчитывали на них, но в итоге нам пришлось отказаться от их услуг, так как китайцы сделали нам более выгодное предложение, от которого мы не смогли отказаться».

Приобретая китайское сырье по заниженной стоимости, французская компания, разумеется, получала бо́льшую прибыль. Кроме того, таким образом она привлекала новых клиентов, которым тоже было выгодно покупать очищенные редкоземельные металлы по более низкой цене. Зачем придумывать что-то еще? Именно это нам пытался объяснить Жан-Ив Дюмуссо, который в то время являлся коммерческим директором американской химической компании Cytec: «Китайские редкоземы стоили на 25 % дешевле, чем у всех конкурентов! Это касалось всех товаров из Китая – от электроники до джинсов… Мне жаль вас расстраивать, но это закон бизнеса[173]».

В итоге получилось так, что Китай, производя в год более ста тысяч тонн редких металлов, стал монополистом на этом рынке. Ну а условия, в которых они добывались, никого особо не волновали: «При очистке редкоземов не соблюдались ни санитарные нормы, ни техника безопасности. На предприятиях по их производству рабочие осуществляли опаснейший процесс высокотемпературного электролиза без касок, в одних шортах и шлепанцах! Там творилось черт знает что![174]» – рассказывал Жан-Ив Дюмуссо. Проще говоря, по словам другого эксперта, «нам все это, конечно, не нравилось, но за такие низкие цены мы были готовы простить китайцам все».

Рассказывая об истории компании Rhône-Poulenc, нельзя не упомянуть о том, что, по мнению многих специалистов, законы ведения бизнеса в современном мире зачастую находятся за рамками нашего понимания. Тем не менее этот хаос все-таки возможно упорядочить, проследив за тем, какие государства выстраивают между собой торговые отношения. Например, существуют страны Севера и Юга, Западной и Восточной Европы (когда-то разделенные железным занавесом), цивилизованные и развивающиеся, страны Запада и Востока, демократическая «старая добрая Европа», противопоставляемая просыпающемуся «новому миру», и так далее. Но очевидно существует еще более явное и четкое разделение, появившееся тридцать лет назад и показывающее наш мир таким, какой он есть на сегодняшний день. Он больше не следует решениям Венского конгресса, Версальскому договору или Ялтинской конференции. Говоря упрощенным языком, современный рынок теперь живет по закону сотрудничества Китая и стран Запада.

Впервые эта мысль была официально озвучена в знаменитом «меморандуме Саммерса», написанном в 1991 году Ларри Саммерсом (Larry Summers) – главным экономистом Всемирного банка. В этом внутреннем документе Саммерс заявил, что развитые государства предпочитают переносить свое вредное производство в более отсталые, в особенности «в африканские страны с низкой плотностью населения, которым настолько нужны деньги, что они согласны смириться с загрязнением своей природы». «Это суровый закон экономики[175]», – отмечал он. Вынужденный объясняться после того, как текст этого меморандума просочился в прессу, Саммерс извинился за свои излишне резкие суждения. Тем не менее, он оказался абсолютно прав: западные страны решили минимизировать свои риски, понемногу сворачивая вредное производство у себя и перенося его в бедные страны[176].

Возьмем к примеру регламент Евросоюза, направленный на снижение вреда для здоровья человека от более чем тридцати тысяч химических веществ, содержащихся в потребительских товарах (REACH)[177]. Этот документ стал огромным шагом вперед, поспособствовав улучшению качества жизни 500 миллионов жителей Европы – в частности тех из них, кто работал на вредном производстве. Но этот свод экологических требований в то же время повлиял на деятельность европейских производителей, вынужденных прекратить выпуск многочисленных товаров, в которых содержались запрещенные теперь химические вещества[178]. Их предсказуемо стали производить в Китае и продавать в Европу.

То же самое произошло и с «зелеными» технологиями. За два последних десятилетия XX века Китай и страны Запада прекрасно распределили задачи по будущему переходу на возобновляемые источники энергии: первый согласился загрязнять свою природу в процессе производства компонентов «зеленых» технологий, а вторые, приобретая их, могли хвастаться тем, что они соблюдают международные экологические нормы. Другими словами, мир разделился именно так, как предсказывал Ларри Саммерс: на «грязных» и «притворяющихся чистыми».

История шахты Маунтин Пасс и завода в Ля-Рошели продемонстрировала нам, что, переводя производство в Китай, страны Запада просто перенесли загрязнение окружающей среды в другое место[179]. Мы сознательно создали систему, позволяющую нам переносить вредные отходы производства как можно дальше – и китайцы, будучи не такими брезгливыми, как мы, с радостью приняли эти правила игры. «Мы можем только поблагодарить их за то, что они согласились нанести своей природе такой колоссальный ущерб, и все это ради того, чтобы производить редкоземы за нас!» – великодушно признался один из канадских предпринимателей, работающий в сфере производства редкоземельных металлов[180].

Бессмысленно отрицать, что все это затевалось ради денег: западные страны целенаправленно создавали данную систему, затем подстроили под нее свою экономику и заработали на этом внушительные капиталы. Глобализация рынка редких металлов позволила обогатиться многим. Однако теперь китайцы начали пересматривать свою роль в этом процессе. Пожалуй, наиболее полно эту новую точку зрения выразил один китайский профессор: «Нас хвалят за то, что мы приняли новый мировой порядок и согласились играть по правилам Запада. Но при этом наша природа сильно пострадала. Если я попытаюсь оценить эту ситуацию с точки зрения соотношения затрат и выгод, то окажется, что мы выиграли не так уж и много[181]». Выполняя условия этого неписаного соглашения, китайцы буквально отчистили до блеска добытую руду редких металлов. Предоставив Китаю всю грязную работу, страны Запада смогли сделать вид, что новые «зеленые» и электронные технологии являются по-настоящему экологичными. Эта операция стала самым хитрым «зеленым пиаром» в истории.

Разумеется, западные производители закрывали глаза на то, что творилось в Китае. «Им было наплевать на то, в каких условиях осуществляется добыча и очистка руды, – объяснил нам один французский предприниматель. – Единственное, что их интересовало – как приобрести эти металлы по максимально низкой цене». Их совершенно не волновали настоящие человеческие драмы, разыгрывавшиеся за кулисами этой энергетической революции. Например, в недавнем годовом отчете американской компании Apple – основного потребителя редких металлов – вообще не содержатся слова «редкоземы», «руда» и «металлы»[182]. Что же касается Tesla – мирового лидера по производству электромобилей – то в отчетах этой компании слово «металл» присутствует всего пару раз, а редкоземы, которыми начинены ее машины, вообще нигде не упоминаются[183].

Изменить данную ситуацию вполне могут пользователи. Именно они, выбирая, приобретать ли им тот или иной продукт или отказаться от него, способны менять свои приоритеты и тем самым влиять на рынок. А между тем мы не испытываем недостатка в информации о том, что современные электронные приборы оказывают негативное влияние на окружающую среду: этой проблеме посвящено множество документальных фильмов, не говоря уже о различных общественных организациях, которые кричат об этом каждый день[184]. Так и пользователям следовало бы оказывать давление на производителей, чтобы их продукты стали более экологичными, как, например, перерабатываемые смартфоны марки Fairphone[185]. Наконец, будучи избирателями, они могли бы повлиять на свои органы власти, чтобы те запретили производителям регулярно выпускать новые модели гаджетов, заставляя пользователей выбрасывать старые. Но, к сожалению, всем все равно, так как обладание самым модным смартфоном для нас важнее, чем чистота планеты, на которой мы живем. Тем не менее у нас все-таки есть определенная надежда: начиная с 2015 года «закон Хамона» обязывает производителей информировать клиентов о наличии запчастей к приобретенным ими электронным приборам. Кроме того, в последние годы появилось множество гражданских инициатив, призывающих пользователей не выбрасывать устаревшие гаджеты, а обновлять их.

Сейчас европейцы и американцы активно соревнуются друг с другом в заботе об окружающей среде. Первые недавно приняли амбициозный климато-энергетический план до 2030 года[186], а вторые в 2017 году снизили до рекордных значений свои выбросы углекислого газа[187]. Посудите сами – смогли бы Европа и США выполнить этот план, если бы все вредные производства находились на их территории? Конечно, нет! Они решили перенести ответственность за уничтожение природы на развивающиеся страны, и кажется, так будет продолжаться еще долго[188]. В связи с этим позволим себе вопрос: имеют ли страны Запада законное право вести переговоры по предотвращению глобального потепления? Может быть, конференция COP 21 вместо Парижа должна была состояться в Пекине, Астане или столице Конго Киншасе? Достойны ли мы того, чтобы заявлять вслед за президентом Макроном: «Вернем величие нашей планете»?

На самом деле мы ведем себя как те компании, которые бодро рапортуют акционерам о головокружительном годовом обороте, при этом умалчивая об огромных долгах, записанных на тайный карибский филиал. Все эти «неучтенные» операции в конце концов могут привести к финансовым махинациям – и многие руководители предприятий уже были осуждены за это. Таким же образом мы гордимся нашими новыми законами, направленными на улучшение экологической ситуации, но при этом отвозим использованную технику в отсталые африканские страны, где токсичные свалки загрязняют окружающую среду, а также отправляем наши радиоактивные отходы в сибирскую тайгу и переводим производство редких металлов на Восток.

Другими словами, мы упорно стараемся выдать наши проблемы за успехи.

Возникновению такой ситуации во многом способствовали события 1990-х годов. В начале этого десятилетия Джордж Буш-старший (George Bush Sr) и Маргарет Тэтчер (Margaret Thatcher) ввели в обиход выражение «плоды мирной политики»: сокращение расходов на вооружение, вызванное окончанием холодной войны, должно было положить начало новой эре мира и экономического процветания. Все мы прекрасно помним атмосферу свободы и оптимизма, которая господствовала в те годы. После затяжной гонки вооружений настало время разоружаться[189]. Более того, те страны, которые предвидели будущие вооруженные конфликты и хранили у себя стратегические запасы редких металлов, необходимых для создания оружия, теперь не знали, что с ними делать.

Эти запасы обычно напоминают сберегательный счет в банке: когда наступают тяжелые времена, у нас есть «кубышка», чтобы справиться с новыми ударами судьбы. А когда ситуация вновь налаживается, мы можем спокойно тратить наши сбережения и наслаждаться жизнью. В нашем же случае мы могли наблюдать такой редкий феномен, как ликвидация стратегических запасов редких металлов[190]. Например, во Франции были реализованы крупные партии платины и палладия, хранящиеся в сейфах национального банка. В США распродали большое количество лития, бериллия и редкоземельных металлов, стоивших десятки миллиардов долларов[191].

Крупные запасы редких металлов также оставались в России и в бывших республиках Советского Союза. Например, большие партии палладия были тайно проданы в Швейцарию. «Здесь русским помогли банки UBS и Credit Suisse, которые нашли им конечных покупателей, например, представителей ювелирной отрасли. Палладий приобрели крупные сырьевые компании, такие как Glencore и Trafigura», – рассказывает один бывший экономист[192]. Интересный факт: Китай в это же время, наоборот, накапливал резервы редких металлов, приобретая их у стран, распродававших свои запасы…

Появившиеся излишки металлов спровоцировали сильное падение цен на них и сделали этот вид сырья менее дефицитным на международном рынке. Возникла иллюзия новой эры изобилия, так как все барьеры для беспрепятственной торговли редкими металлами постепенно исчезли. Клиенты горнодобывающей отрасли теперь желали лишь одного: иметь возможность приобретать их по минимальной цене.

Эта кажущаяся свобода быстро заставила производителей забыть об их основной задаче: следить за происхождением своего сырья и контролировать его поставки. Этот феномен можно было наблюдать также и в деревообрабатывающей промышленности. Французские компании по вторичной деревообработке больше не понимали, откуда берутся их материалы. Удлинение товарных цепочек и увеличение расстояний, проходимых сырьем для достижения конечного потребителя, привели к тому, что деревообрабатывающие компании перестали контролировать процесс закупки материалов. В результате в один прекрасный день Китай прибрал к рукам весь французский рынок дуба, забрав всех поставщиков, и никто не знал, каким образом можно решить эту проблему[193]…

Так же произошло и с парфюмерией: в 1950-х годах всеобщая глобализация и дешевая рабочая сила заставили французских производителей вместо цветочного сырья, изготавливаемого в городе Грасс в Провансе, использовать менее качественные материалы, привезенные из Египта, Индии или Болгарии. «Покупая духи, люди платят за бренд, а не за сырье, из которого они произведены[194]», – объяснил нам один эксперт. Кажется, эти слова постепенно стали девизом парфюмерной отрасли.

Ровно то же самое происходит сейчас и в сфере производства редких металлов. Здесь действует правило, по которому сырье должно быть доступно в любом количестве и в любой момент, а на его качество никто особо не обращает внимания. Все это поддерживается принципами «вовремя» и «отсутствие излишков». Этим двум методам управления производством учат сегодня во всех бизнес-школах, их применяют все крупные предприниматели. Впервые они были введены японским автопроизводителем Toyota в 1962 году, а придумал их инженер Тайити Оно (Taiichi Ōno) – поэтому эту концепцию часто называют «тойотизмом». Чтобы избежать накопления излишков продукции, правило «точно вовремя» предписывает, чтобы время между производством продукта и его продажей оказалось минимальным, что предполагает создание производственной цепочки с немедленной реализацией готовой продукции. Это неизбежно подводит нас к принципу «отсутствие излишков»: производством необходимых деталей и запчастей занимаются многочисленные субподрядчики.

В итоге получилось так, что именно на этих субподрядчиков фактически легли все риски, связанные с поставками сырья. Из-за удлинения логистической цепочки связь между ее участниками начала теряться, что привело к ослаблению контроля и падению качества материалов. Наверное поэтому французская промышленная группа Thales, выпускающая электронные системы для авиакосмического и военного применения, в которых содержится большое количество редких металлов, радостно указала в одном из своих недавних годовых отчетов, а именно в разделе «Риски, связанные с некачественным сырьем»: «Группа Thales в настоящее время почти не использует сырье других производителей. Поэтому вероятность того, что оно окажется некачественным, крайне мала[195]». Что это – лицемерие или легкомыслие? Развитие «тойотизма» привело к тому, что производители начали снимать с себя ответственность за качество редких металлов, содержащихся в их продукции.

Вполне логично, что правила, по которым работают промышленные предприятия, можно применить и к целым государствам. Поэтому нет ничего удивительного в том, что к 1990-м годам Франция практически перестала активно заниматься добычей полезных ископаемых и поиском их новых месторождений (как у себя, так и за рубежом) и вслед за остальными западными странами начала сотрудничать с Китаем. Но так было не всегда. Французское Бюро геологических и горнорудных исследований (BRGM) в свое время являлось могущественным государственным органом, занимающимся экспертизой в области полезных ископаемых. Оно успешно пережило два нефтяных кризиса в 1973 и 1979 годах, хотя благодаря им французское руководство воочию увидело, что такое нехватка ресурсов. По предложению Андре Жиро (André Giraud), тогдашнего министра промышленности, правительство Франции в 1978 году запустило обширную программу по поиску новых месторождений металлов, которая еще более стимулировала работу BRGM. Сейчас многие опытные эксперты с ностальгией вспоминают «старое доброе время расцвета BRGM», когда любая деятельность по добыче полезных ископаемых была четко расписана, а вся эта сфера активно поддерживалась государством, особенно что касалось заморских территорий и Французской Гвианы[196]. В ту пору только в одном исследовательском отделе BRGM работало 250 человек, а его офисы располагались во франкоязычных африканских странах, в Португалии и Канаде[197].

Но в 1990-е годы запасы французских полезных ископаемых подошли к концу, и бюро постепенно приостановило свою деятельность. К 2000 году разработки всех месторождений были прекращены[198]. Это было начало периода, который потом назовут «затишьем в добыче полезных ископаемых во Франции». «Все же у нас было золото, цинк, вольфрам, сурьма и серебро! – вспоминает один бывший чиновник, работавший в этой отрасли. – Но инвесторы больше не хотели вкладываться во все это[199]». Шахты стояли заброшенными, и никому больше не было до них никакого дела. «Горнодобывающая промышленность никогда не являлась важной частью французского ВВП, – продолжает все тот же бывший функционер. – Но если учесть, что на каждой шахте работало несколько сотен человек, то она все-таки давала некоторое количество рабочих мест. Получилось так, что мы потеряли целую отрасль. Не говоря уже об утрате суверенитета в области полезных ископаемых – мы больше не могли пользоваться нашими собственными запасами».

Три издания «Белой книги» Франции, включающие материалы по обороне и национальной безопасности, опубликованные в 1971, 1994 и 2008 годах, не содержали в себе ни одного упоминания о редких металлах, хотя без них нельзя было обойтись при производстве новых видов вооружения. Пришлось ждать 2013 года, когда в новом издании этот термин наконец появился[200]. Что же касается французских спецслужб, то эта сфера их вообще никогда не интересовала. «Правительство никогда не просило нашу организацию предпринимать какие-то шаги в этой области. Думаю, что эти вопросы совершенно не касаются Главного управления внешней безопасности», – признается Ален Жюйе (Alain Juillet), бывший глава этой службы. Однако, согласно некоторым источникам, в 1970-е годы куратор агентурной сети Ален де Мароль (Alain de Marolles) убедил тогдашнего руководителя внешней разведки Франции Александра де Маранша (Alexandre de Marenches) включить восемь металлов, имеющих стратегическое значение, в список сырья, с поставками которого могли возникнуть перебои. Но затем де Маранш ушел с этого поста, де Мароль тоже оставил свою агентурную работу, а их последователи не проявляли никакого интереса к этой теме[201].

Получается, что за три последних десятилетия страны Запада полностью изменили свою политику в отношении важнейших энергетических ресурсов. До этого все более или менее крупные западные державы активно эксплуатировали свои источники энергии, либо, за неимением таковых, импортировали их из других стран. Возьмем, к примеру, нефть: в начале XX века, когда командующий военно-морским флотом Великобритании Уинстон Черчилль (Winston Churchill) решил перевести все военные суда с угля на мазут, он тут же нашел, где именно можно доставать драгоценное «черное золото». Британское правительство стало мажоритарным акционером Англо-Персидской нефтяной компании и протянуло по всему Ирану огромные нефтепроводы, соединенные с основными морскими портами.

Еще один пример. В конце Второй мировой войны, когда Соединенные Штаты осознали, что их собственные запасы нефти не смогут удовлетворить их возрастающие энергетические запросы, они обратили взор на Саудовскую Аравию, где недавно были обнаружены крупные месторождения. Пакт Куинси, подписанный 14 февраля 1945 года президентом Франклином Рузвельтом (Franklin Roosevelt) и королем Ибн-Саудом (Ibn Saoud), позволил США получить неограниченный доступ к саудовской нефти в обмен на военную помощь. Точно таким же образом Франция скооперировалась с Алжиром и Габоном. С другой стороны, что касается рынка продовольственных товаров, то здесь благодаря переговорам со Всемирной торговой организацией Парижу всегда удавалось сохранять частичный суверенитет, обеспечивая себя самостоятельно. Не говоря уже о французской ядерной программе.

Эксплуатация собственных ресурсов или их постоянный импорт: долгие годы на основе двух этих правил формировалась энергетическая политика всех стран мира. Но прежде они никогда не применялись к редким металлам. Здесь можно возразить, что их количество совсем незначительно по сравнению с гигантскими объемами нефти, которые мы используем каждый день. Однако, как мы уже видели, эти металлы тоже стали нам по-настоящему необходимы. Каждому жителю нашей планеты в среднем нужно всего 17 граммов редкоземельных металлов в год, но наш мир просто остановился бы без этих ничтожных песчинок, добытых из земной коры. Тем не менее пока еще не все специалисты считают их настолько важными, будучи не в силах отойти от технологий, которыми мы пользовались последние пятьдесят лет. Новое правило французских властей теперь звучит так: полная зависимость от других стран в плане ценного сырья и энергетических ресурсов, и при этом отстаивание своего законного права на них. То, что недавно воспринималось как совершенно самоубийственная политика, превратилось в нормальную практику.

Этот переход произошел явно до начала стремительного развития мирового рынка редких металлов: по словам одного американского эксперта, «у западных стран больше нет долговременной экономической стратегии – и это касается и полезных ископаемых[202]». Сюда добавляются также типично французские особенности: имея множество шахт, а также сельскохозяйственных и рыболовных ресурсов, Франция всегда отказывалась зависеть от кого-то, в отличие, например, от Японии, которая была вынуждена выстраивать партнерские отношения со странами, богатыми полезными ископаемыми, и создавать надежные цепочки поставок, чтобы компенсировать их нехватку. Французы же никогда не являлись талантливыми бизнесменами и не умели вести переговоры со странами, богатыми редкими металлами. По словам одного специалиста, «французская ДНК исторически не приспособлена к сложным ситуациям[203]».

Все это очень похоже на культ поклонения грузу, который когда-то исповедовали аборигены некоторых тихоокеанских островов. В конце XIX века западные страны начали завоевывать Папуа – Новую Гвинею, Фиджи и Новую Каледонию, где проживало несколько народов, объединенных общим названием «меланезийцы». Сперва на эти острова пришли французские и британские колонизаторы, а затем их сменили американцы, втянутые в Тихоокеанскую войну. Им было удобно держать там запасы провианта и других средств, необходимых для ведения боевых действий. Поэтому армия США, чтобы ни в чем не нуждаться, решила оборудовать на этих островах военные склады.

Представьте себе изумление местных жителей при виде прибывающих пароходов и самолетов, груженных несметными богатствами… Кроме того, их восхищала та легкость, с которой они множились: радист просто включал рацию и озвучивал в нее пожелания начальства, и медикаменты, продукты и военное оборудование волшебным образом приплывали по морю или прилетали по воздуху… Меланезийцы, разумеется, не имели ни малейшего представления о том, какая сложная техника стоит за всеми этими процессами. Но так как они видели, что бледнолицым для исполнения своих желаний нужно было только озвучить их, аборигены начали копировать их поведение. Они стали строить ненастоящие радиоточки, отдавать приказы в игрушечные рации, оборудовать фиктивные взлетно-посадочные полосы – и долго-долго ждали появления богатств… Позднее западные исследователи назвали эти ритуалы «поклонением грузу[204]».

Хотя мы находимся в Европе и живем уже в XXI веке, наше общество, считающее себя разумным и современным, по большому счету ведет себя точно так же. Развитие мировой логистики привело к тому, что мы наконец избавились от страха, который преследовал наших предков в течение семидесяти тысяч лет: страха остаться без самого необходимого. Но все имеет свою цену. Нынешнее изобилие товаров привело к тому, что одной рукой нас кормят (обеспечивая нужными продуктами), а другой обворовывают (лишая информации об их происхождении). Мы научились покупать, но разучились понимать, что именно мы покупаем. Вот почему 16 миллионов взрослых американцев всерьез считают, что шоколадное молоко получают от коров бурой масти[205].

Эта иллюзия изобилия в конце концов закончилась для западных стран настоящей трагедией. Мы думали, что, перенеся производство редких металлов на Восток, мы снимем с себя всю грязную работу. На самом деле мы просто-напросто отдали нашим конкурентам монополию на это драгоценное сырье.

Страны Запада чувствовали себя победителями. Они развивали новые экологичные технологии и переходили на более современные источники энергии, тогда как китайцы старались изо всех сил, добывая редкие металлы в жутких условиях шахт провинции Цзянси. Поднебесной были поручены самые неблагодарные занятия, тогда как мы занимались более прибыльным бизнесом. Казалось, что мы выигрывали в этой игре, правила которой мы придумали сами.

Но в один прекрасный день к нам пришли геологи, которые уже превратились в исчезающий вид на территории западных стран, чтобы сообщить нам довольно неприятную новость. Они выложили перед нами конкретные данные и поставили перед пугающим фактом: став основным производителем большинства редких металлов, Китай теперь имел возможность отказаться от их экспорта в те западные страны, которые нуждались в них больше всего.

Каждый год Геологическая служба США (USGS), подчиняющаяся министерству внутренних дел и занимающаяся изучением минеральных ресурсов страны, публиковала отчет исключительной значимости: Перечень стратегически важных минералов. Опытными аналитиками ежегодно отбирались девяносто видов сырья, незаменимых для дальнейшего развития экономики. На двухстах страницах была представлена статистика по имеющимся ресурсам этих минералов, их мировым запасам и особенно по показателям их добычи в разных странах.

И вот эти последние данные оказались наиболее пугающими: Геологическая служба сообщила, что в Китае производится 44 % мирового объема индия, 55 % ванадия, около 65 % флюрита и природного графита, 71 % германия и 77 % сурьмы[206]. В то же самое время Европейская комиссия составила свой собственный перечень и дополнила эти данные: китайцы производили 61 % мирового объема кремния, 84 % вольфрама и 95 % редкоземельных металлов. Сдержанный вывод Еврокомиссии гласил: «Китай на данный момент является наиболее влиятельной страной с точки зрения запасов многих стратегически важных видов сырья[207]».

Вслед за Китаем многие другие страны, где находились крупные месторождения полезных ископаемых, тоже сделались мировыми монополистами. Например, Республика Конго производила 64 % мирового объема кобальта, ЮАР – 83 % платины, иридия и рутения, а Бразилия – 90 % ниобия. Также выяснилось, что Европа зависит от США, где производилось 90 % бериллия. Наконец, нашлись и другие страны, где были сосредоточены довольно значительные запасы важных минералов, которых было достаточно для того, чтобы вызвать их дефицит и сильное повышение цен. Таковыми были, например, Россия, владеющая 46 % мировых запасов палладия, и Турция, добывающая 38 % общемирового объема солей борной кислоты.

Для Пекина владение редкими металлами превратилось в вопрос выживания. Вместе с США Китай являлся страной, наиболее озабоченной сохранностью своих запасов полезных ископаемых[208]. На самом деле Поднебесная стала не только главным мировым производителем редких металлов, но и их основным потребителем[209]. И для удовлетворения своих нужд китайцам требовалось 45 % мировых запасов основных металлов[210]. Эта ненасытность распространялась также и на сельскохозяйственное сырье[211], нефть, сухое молоко и даже вина «Бордо» (см. приложение 9, показывающее долю Китая в мировом потреблении некоторых видов сырья).

Китайские лидеры прекрасно разбирались в металлах и полезных ископаемых и понимали, что они являются важнейшим сырьем: это началось с того, что во время своей учебы во Франции Дэн Сяопин некоторое время проработал на литейном заводе в Ле-Крезо[212]. Что же касается его преемников, подчеркивает один эксперт по природным ресурсам, то «все последние десять председателей и премьер-министров Китая, за исключением нынешнего премьера Ли Кэцяна (Li Keqiang) – юриста по образованию, являлись инженерами в области электрики, гидрологии, геологии или химии[213]». Премьер-министр Вэнь Цзябао (Wen Jiabao), возглавлявший правительство при Ху Цзиньтао (Hu Jintao) с 2003 по 2013 годы, был геологом. Поддерживаемые стабильной авторитарной политической системой, где ценились терпение и последовательность в принятии решений, Дэн Сяопин и его преемники смогли заложить основы смелой политики сохранения китайских запасов редких металлов, в ущерб другим странам, нуждающимся в них.

Их методы были довольно жесткими: в течение нескольких десятилетий Китай открыл множество новых шахт на своей территории, проложил наземный и морской маршрут для доставки нужных материалов из Африки («второй шелковый путь») и, наконец, активно вел операции по слиянию и поглощению предприятий по производству сырья. Постепенно Пекин расширял свою сферу влияния, что сильно отражалось на международном бизнесе и нарушало геополитическое равновесие. В конце концов Китай не просто стал основным игроком на рынке редких металлов – он начал диктовать свои правила остальным странам.

Его превосходство стало таким абсолютным, что теперь любое решение, принятое в Пекине, имело международные последствия. Стоило лишь какому-нибудь небольшому китайскому производителю редких металлов слегка изменить объем поставок, как это тут же отражалось на спросе и предложении в самых отдаленных уголках мира. Внезапное повышение внутреннего спроса сразу же вызывало перебои в снабжении других стран. Так уже происходило с титаном – металлом, половину общемировых объемов которого ежегодно производил Китай: в период между 2006 и 2008 годами из-за быстрого роста его внутреннего потребления цены на него выросли в десять раз[214], а французская компания Dassault Aviation испытала серьезные трудности с поставками этого металла[215].

Китай быстро понял мощность рычагов, которые даст ему захват редких металлов. Стоит только представить, что четырнадцать членов Организации стран – экспортеров нефти (ОПЕК), способных в течение десятилетий значительно влиять на курс барреля, имеют в сумме «только» 41 % мировой добычи черного золота… Китай присваивает себе до 95 % мирового производства особенно нужных ему редких металлов! «Именно ОПЕК находится под воздействием стероидов», – заметил один австралийский специалист[216]. Итак, что делает нация, когда осознает такое превосходство? Что ж, она начинает планировать более агрессивные действия…

Именно это делает Китай. Предписания враждебной торговой политики в сфере редких металлов были заявлены в 1992 году самим Дэн Сяопином. Решение, приписываемое ему, часто с удовлетворенной усмешкой цитируется китайцами на деловых встречах или саммитах, посвященных проблемам сырья. Весной 1992 года во время посещения шахты редкоземельных металлов в Баян-Обо китаец номер один бросил такую вещую фразу: «На Ближнем Востоке есть нефть, а в Китае – редкие земли».

На протяжении 2000-х годов внимательные обозреватели рынков редких металлов заметили, что не все идет гладко. Китайские квоты на экспорт редкоземов, зафиксированные в 2005 году на 65 000 тонн, стали снижаться и, начиная со следующего года, стали менее 62 000 тонн. В 2009 году Пекин экспортировал чуть более 50 000 тонн, а в 2010 официальные цифры показали только 30 000 тонн[217]. И Китай сделал то же самое со всеми редкими металлами, в производстве которых он удерживал несоразмерную часть. Например, в августе 2001 года он установил квоты продаж молибдена для Европейского союза. В 2007 и 2008 годах он настойчиво придерживался особенно значительных налогов на экспорт[218]. Анализ жалоб на китайскую торговую практику, поданных в ВТО, развеивает все сомнения: два последних десятилетия Поднебесную обвиняли в проведении систематической политики ограничения экспорта таких редких минералов, как плавиковый шпат, кокс, бокситы, магний, марганец, желтый фосфор, карбид кремния, а также цинк[219].

От Джакарты до Лос-Анджелеса, от Йоханнесбурга до Стокгольма – в начале 2000-х годов весь мир почувствовал возрастающее давление Китая. «Каждый месяц мы с беспокойством задаемся вопросом, какие новые квоты примет против нас Китай», – говорит Жан-Ив Дюмуссо, который в это время работал в Китае[220]. Крупные потребители редкоземов для высоких промышленных технологий, такие как Япония, прибегли даже к разведыванию обстановки в намного более откровенной и жесткой манере. «В 2004 году я участвовал в нескольких встречах между представителями министерства промышленности Японии и чиновниками из китайского правительства», – сообщает на условиях анонимности японский дипломат в Токио. «Мы особо затронули вопрос о редкоземах, и китайцы нам ясно дали понять, что они могут в любой момент закрыть краны [прервать поставку]».

«Было ясно, что рано или поздно нам грозит еще более серьезный кризис», – подтверждает французский эксперт. Но стоит вспомнить, а разве не было в XX веке случаев эмбарго, налагаемых государством на стратегические ресурсы, часть которых оно удерживало с целью извлечения коммерческой, дипломатической или военной выгоды?

Посмотрим, что было раньше.

В 1930-х годах США наложили эмбарго против Германии на поставку гелия (они были его единственным производителем) из опасения, что нацисты, уже использовавшие этот газ для запуска их дирижаблей, цеппелинов, начнут применять его в военных целях.

В 1973 году в ответ на войну Судного дня ОПЕК объявил нефтяное эмбарго против Израиля и его союзников, запустившее первый нефтяной кризис в истории.

В 1979 году американский президент Джимми Картер заморозил 17 миллионов тонн зерна, предназначенного для его советского соперника, после того как тот напал на Афганистан[221].

Совсем недавно международная пресса широко отзывалась на прекращение Россией поставок газа для Польши и Украины на фоне дипломатического напряжения[222].

После газового, нефтяного и зернового оружия наступило то, что должно было наступить: Поднебесная задействовала свое оружие – металлы. И в сентябре 2010 года Пекин объявил невероятное эмбарго редкоземельных металлов. Первое эмбарго энергетического и цифрового периода.

Гром грянул в связи со старым спором между Японией и Китаем вокруг архипелага Сенкаку (называемого также Диаойю (Diaoyu). Он состоит из пяти крохотных островков и трех скал в Восточно-Китайском море на северо-востоке от Тайваня. И это всё? Да, но там находятся гигантские запасы углеводородов, и по этой причине две мощные азиатские страны страстно желали обладать им с конца XIX века.

Острова Сенкаку были захвачены Японией у Китая в 1895 году во время первой китайско-японской войны. Затем, на следующий день после окончания Второй мировой войны, они были переданы под американский контроль до той поры, как в 1972 году они снова вернулись в лоно Японии. Однако Китай, к великому сожалению Страны восходящего солнца, все время отстаивал свой суверенитет на эти земли. Поэтому 7 сентября 2010 года, когда китайское рыболовное судно забросило сети на островах Сенкаку, японская береговая охрана посчитала это провокацией и захватила судно. Последующая сцена, которая была заснята на видео и выложена в интернет,[223] мягко говоря, удивительна: китайский капитан отказался подчиниться и отправил свое судно на столкновение с японским патрулем. Его арест, произведенный береговой охраной, вызвал в Китае большой скандал. И надо сказать, китайская пресса, быстро разжигающая малейшие националистические настроения, сумела поддержать всеобщее негодование.

Любопытно, что спустя две недели, 22 сентября, все поставки редкоземов в Японию были приостановлены – без официального объявления эмбарго. «Случай с траулером разжег наши националистические инстинкты, – заявил Чен Чжанхэн (Chen Zhanheng), вице-президент китайского общества редких металлов на встрече в Пекине. – Тогда многочисленные китайские предприятия самостоятельно решили прекратить их поставки японцам!» Чен Чжанхэн с ошеломляющей недобросовестностью передает риторику китайских властей, озабоченных тем, чтобы не раздражать Всемирную торговую организацию – ВТО: официально эмбарго никогда не было объявлено.

Через год после этих событий японские промышленники не верили уже ни одному слову китайцев. В двух тысячах километров от Запретного города Шинканзен (Shinkansen) японский высокоскоростной поезд, выехавший с токийского вокзала, долго огибал гору Фудзи, конический силуэт которой вырисовывался на осеннем небе. Через четыре часа Осака, третий по численности населенный пункт страны, раскинул свои щупальца по берегам Тихого океана. Именно там Кунихиро Фудзюдзита (Kunihiro Fujujita), импортер редких металлов, выдал свою версию событий, происшедших на пакгаузах его предприятия. «Китай всегда проводил стратегию, состоящую в использовании природных ресурсов как средства политического давления».

В темном костюме и строительной каске на голове он подошел к складу иттрия, редкоземельного металла, используемого в электронике точных приборов, заказы на который в сентябре 2010 года неожиданно не смогли быть выполненными. «Японская промышленность была в состоянии паники», – признал он. Редкоземельные металлы являются «витаминами» индустрии хай-тек, они настолько необходимы стране, что «даже домохозяйки знают, о чем идет речь»[224]. Обычный морской инцидент превратился в катастрофу для Токио.

А кризис скоро принял всемирный масштаб: в последующие дни многочисленные европейские и американские импортеры редких металлов были взволнованы очень сильным сокращением китайского экспорта. Западные СМИ, никогда не слышавшие об этих незначительных металлах, оказались захваченными этой темой. Комментаторы подчеркивали «международное давление», «железную руку» схватки между Китаем и Японией и «войну» вокруг приобретения этих металлов, «важнейших для новейших отраслей промышленности» и «более дорогих, чем золото[225]». Рупор Европейского комиссара по торговле подчеркнул, сколько редких земель составляли «главную заботу» Европейской комиссии, призывая Китай «позволить рынкам работать без препятствий[226]». Хиллари Клинтон, в то время госсекретарь, доложила об этом деле во время пресс-конференции, состоявшейся на Гавайях, и заявила о предстоящем визите для разрешения кризиса[227]. Через несколько недель Жан-Луи Борлу, министр окружающей среды правительства Франсуа Фийона, издал декрет о создании Комитета по стратегическим металлам (COMES), ответственного за оценку рисков прекращения поставок металлов, необходимых для французской промышленности. И наконец, на ступенях Белого дома президент Обама объявил о предстоящей подаче жалобы в ВТО против Пекина.

Началась война редкоземов.

В Осаке Кунихиро Фудзюдзита убеждал продолжать терпеть результаты неформального эмбарго в течение шести месяцев после ареста траулера… до тех пор, пока китайцы поймут, что в ответ они рискуют оказаться без товаров хай-тек «сделано в Японии», которые японцы больше не могут экспортировать из-за нехватки ресурсов[228]! Но тем временем рынки редких металлов охватила паника. Внезапное осознание недостатка предложения, беспокойство, вызванное Пекином, и спекулятивное поведение некоторых китайских трейдеров привело к сенсационному взрыву цен[229], и рикошетом это задело массу других металлов. Во всем мире брокеры, трейдеры и импортеры тратили большую часть своего времени, пытаясь вымогать у своих китайских поставщиков хрупкие обещания поставок или переложить последствия этих беспрецедентных сбоев на плечи своих ничего не понимающих клиентов[230]. «Это было просто безумие! – рассказывает Фудзюдзита. – Естественная игра предложения и спроса ничего больше не значит».

Этот новый «металлический риск» относится не только к политике китайского экспорта. В Азии, Африке, в Латинской Америке сильный национализм природных ресурсов все больше и больше ослабляет позиции западных стран.

Именно из наиболее отсталых стран Африки волна с явной очевидностью распространяется на всю планету. От Йоханнесбурга, экономической столицы Южной Африки, в трех часах дороги через саванну находится Пхокенг (Phokeng), северо-восточная провинция. В этом поселении с пятнадцатью тысячами жителей, находящемся посреди бушвельда, все кажется обычным, но тем не менее все отличается. В небо поднимаются огромные тотемы и разноцветные флаги с официальной эмблемой – крокодилом. Можно даже заметить группы мужчин в голубой униформе – членов Королевских полицейских сил Бафокенга, патрулирующих на улицах, содержащихся в безукоризненном порядке.

Нет ни таможни, ни пограничных постов. Ни одна вывеска не указывает на то, что несколькими километрами ранее мы пересекли невидимую границу королевства Бафокенг, площадью 2000 квадратных километров, такого же обширного, как французский департамент Эссон.

Составляя объединяющую часть «радужной нации», королевство представляет собой систему особого управления с собственным административным делением, с клановой организацией, автономным бюджетом и своим туземным правом. Причина, объясняющая наше путешествие к этому племени, лежит в нескольких сотнях метров под землей. Потому что в недрах королевства скрываются залежи необыкновенных металлов, принадлежащих к платиновой группе: рутений, родий, иридий, платина… Эти драгоценные и редкие металлы имеют разнообразный рынок сбыта как для ювелирной промышленности, так и для производства лабораторного оборудования или каталитических нейтрализаторов для автомобиля.

Как только мы покинули Пхокенг, нам надо было проехать деревню, чтобы попасть через несколько километров к северу в шахты Расимон. Территория там покрыта скальными породами, извлеченными из-под земли. Расположенные прямо посреди буша установки по очистке платины как колоссальные железные чудовища возвышаются посреди пересеченной местности. Эти установки обслуживаются на пересечении железнодорожных линий, по которым передвигаются локомотивы с контейнерами, груженными щебнем.

«Когда я приехал, мы были только на первом уровне. Сегодня мы уже на десятом», – с энтузиазмом восклицал руководитель шахтеров Дирк Сванепоек (Dirk Swanepoec), южноафриканский белый, работающий на горнодобывающем предприятии Anglo-Platinum. В нескольких шагах от его офиса десятки шахтеров в униформе и строительных касках хлопотали у транспортерной ленты, извлекающей из бездны скальные обломки. Они приехали сюда бурить шурфы скальными пневматическими бурами и взрывать скалы взрывчаткой. Подняв на поверхность, породу обрабатывают дроблением и доводят ее до скальных частиц, содержащих платиноиды, которые будут погружаться в воду со специальными реактивами, отстаиваться, сушиться, подвергаться плавлению и очищаться для получения платины. «Каждый месяц мы добываем 200 000 тонн скальной породы, – сообщил Сванепоек, – а каждая тонна содержит примерно от 4 до 7 граммов платины».

Бафокенги обладают самыми большими мировыми запасами платины. О сокровище «народа росы» раньше даже не подозревали, эта территория привлекала к себе плодородием земель, и люди поселились здесь примерно в XV веке. В 1870 году король Кгози Мокгартле приобрел первые 900 гектаров этой территории, благодаря огромному состоянию, полученному при разработке соседних алмазных месторождений Кимберли. А в 1924 году были открыты подземные залежи металлов.

После возникновения демократической Южно-Африканской республики бафокенги, которые прежде были поражены в правах законами сегрегации апартеида, запрещавшими туземному населению владеть своими землями, начали долгую юридическую битву против Impala Platinum (Implats), которая до того времени получала всю прибыль от разработок, и в конце концов одержали победу. Долгое время бафокенги получали 22 % отчислений и получили даже 13 % участия в капитале горного предприятия[231]. Впервые этническое южноафриканское сообщество выиграло суд у горнодобывающей компании.

С 2000 года молодой kgosi (король) Леруо Молотлеги, тридцать шестой монарх династии, был коронован королевой-матерью, исполнявшей символическую функцию. Семан Молотлеги была одной из последних правительниц черного континента. Она почти не появлялась в СМИ, и только один иностранный журналист смог встретиться с ней.

Мы оделись с иголочки. Перед нами была очень красивая женщина, лет пятидесяти, одетая в элегантное традиционное цветное платье, говорящее о хорошем вкусе. Уважительно называя ее Мнемоголо («бабушка» на языке setswana), мы вспоминали ее путешествия по всему миру, где она рассказывала о достижениях своего народа.

Бафокенги, на самом деле, опровергают идею о проклятии своих ископаемых, из-за которых западные компании приезжают, истощают ресурсы и уезжают. Наоборот, бафокенги стали самым богатым племенем континента и теперь даже планируют развитие экономики, связанной не только с добычей ископаемых[232]. Затем они приняли стратегию, которую будут изучать в школьных учебниках: в решающей борьбе, противостоя добывающим предприятиям, народ платины заставил ценить преимущества производителя над покупателем, собственником, государя над ресурсами и над клиентами, рассеянными по всему миру. Но недосказанным остается то, что все эти преимущества находятся не у государства, а у «простого» африканского племени, считающего себя многонациональным…

Если кто-то из бафокенгов не хочет говорить о национализме ресурсов, то это хрестоматийный случай изменения традиционного баланса сил. А там, где они привычно навязывали свои законы, горнодобывающие группы, часто действующие на стороне западных потребителей, поняли, что отныне они будут чаще оказываться сильнее их – и что им надо будет впоследствии приспособиться. Антецедент таков, что опыт бафокенгов стал объектом повышенного международного внимания. Международный банк, Мировой экономический форум, агентства ООН, а также преподаватели американских университетов совершили поездку в Пхокенг[233].

Вот распространенный пример, отражающий ситуацию, захлестнувшую всю планету. Сегодня некоторые государства ограничивают доступ иностранных предприятий к тем или иным горнодобывающим зонам. Так, в 2013 году монгольские власти заблокировали обществу Rio Tinto операции по разработкам медного месторождения Ойю Толгой (Oyu Tolgoi) в пустыне Гоби[234]. Мы также видим, что государство блокирует проникновение горнодобывающих компаний под иностранными флагами, как это произошло в канадской провинции Саскачеван, где в 2010 году была внезапно остановлена попытка поглощения канадского предприятия PotashCorp, ведущего производителя калийных удобрений в мире, англо-австралийским предприятием BHP Billiton. К этому добавляется внедрение государства в традиционно частный капитал горнодобывающих групп. Например, чего добивается Катар, увеличивая свою долю участия через государственную компанию Qatar Mining Company в таких добывающих корпорациях, как транснациональная швейцарская группа Xtrata[235], и получая разрешения на разведку многочисленных месторождений в Мали или в Буркина Фасо?[236] Однако активность этой маленькой страны Персидского залива не соответствует ее потребностям в металлах[237]…

И, наконец, особенно необходимо вспомнить об ограничении свободной торговли металлами. Кроме Китая есть сенсационный случай с Индонезией. В 2009 году эта страна с мощной горнодобывающей промышленностью объявила серию эмбарго на экспорт почти всех необработанных минералов, находящихся на архипелаге. Эмбарго было объявлено на никель, олово, бокситы, хром, золото и серебро. «Мы должны обеспечить суверенитет нашего сырья», – утверждает высокопоставленный индонезийский чиновник из Джакарты. – «Всякое политическое действие, касающееся наших рудных богатств, должно решаться и проводиться не иностранными государствами, а нашим правительством»[238]. По признанию Организации экономического сотрудничества и развития (ОЭСР), есть и другие многочисленные примеры. Недавно было проведено исследование торговли сырьем и наложений разными странами ограничений на экспорт. С 2009 по 2015 год было отмечено более девятисот запретов[239]. ОЭСР составила удивительный график, показывающий изменение количества реальных мер, начиная с 1961 года: это число оставалось на относительно низком уровне до 2005 года, кривая начала резко подниматься, начиная с 2006 года, и с тех пор не снижается.

Впрочем, такие ограничения соблюдаются почти для всех руд и металлов. Аргентина уже поставила барьеры для экспорта 37 минеральных ресурсов, а Южная Африка сделала то же самое для меди, молибдена, платиноидов и алмазов. Индия поставила ограничения для хрома, марганца, железа и стали. Казахстан – для алюминия, а Россия – для вольфрама, своих бокситов меди и олова. Как же объяснить размах такого явления?

Страны-производители в большинстве своем являются развивающимися. Усиление среднего класса, более процветающего и более остальных потребляющего ресурсы, является в этих странах новой данностью, которую правительства должны принимать во внимание. Объяснение содержится также в том, что ресурсы, используемые локально, должны скорее удовлетворять внутреннее потребление, чем потакать аппетитам иностранных клиентов. Плюс к этому постоянно развивающееся экологическое сознание и действия по противостоянию местным горнодобывающим предприятиям, которые прежде существовали только на Западе. Такие гражданские движения побуждают государства ужесточать социальные и экологические ограничения, и это удлиняет задержку ввода в действие новых шахт.

А теперь культура сопротивления развивается от Джакарты до Улан-Батора, от Буэнос-Айреса до Претории. Более образованные новые средние классы являются более чувствительными к тому, что они теперь считают распродажей своих природных ресурсов. По их мнению, ответственные политики следуют идее восстановления экономического равновесия между развивающимися странами, часто застрявшими в стагнации, и более развитыми, динамичными и жаждущими благополучия. Протекционистские меры должны быть направлены на самоутверждение стран, освобождающихся от западной зависимости.

Это не новость: начиная с 1960-х годов, волна независимости, прокатившаяся по странам третьего мира, сопровождалась требованиями суверенитета на природные ресурсы[240].

В Африке Гана национализировала в 1958 году золотые копи в Ашанти (Ashanti), прежде находившиеся в руках Британии. То же самое сделала Демократическая республика Конго (ДРК) в 1965 году, вслед за ней Танзания в 1967, Замбия в 1970 и Зимбабве в 1980-х годах. Затем повсюду прокатилась либеральная волна… И надо было дождаться китайской политики квот на экспорт редких металлов, чтобы это явление снова стало развиваться – и множиться – на всех пяти континентах. «Китай спровоцировал национализм природных ресурсов, – заметил американский эксперт, – не только на своей территории, но и во всем мире»[241].

В этом контексте никто больше не задается вопросом, не случится ли новый торговый кризис и когда это может произойти. Смакуя чай в баре роскошного отеля в квартале Сюйхуэй (Xuhui) Шанхая, китаянка Вивиан Ву (Vivian Wu), важное лицо в промышленности, занимающейся редкоземельными металлами, считает, что такой сценарий имеет большой шанс на реализацию: «Я больше предпочитаю говорить о рычагах воздействия на Японию и другие страны, чем об эмбарго. Эти действия относятся к стратегии, проводимой китайским государством по восстановлению нашего образа в мире. И возможно, что это произойдет в будущем с редкоземами так же, как и с другими металлами[242]».

И ситуация может стать еще более серьезной, учитывая особенность рынков редких металлов.

• Как мы видели, эти рынки с самого начала имеют в высшей степени ограниченные объемы: цифры производства незначительны по сравнению с «большими» металлами (железо, медь, алюминий, свинец…). Подумать только, что мировое производство редкоземельных металлов едва ли составляет 0,01 % производства стали[243]!

• Это еще и очень секретные рынки, где действует небольшое число покупателей и продавцов. Однако чем меньше действующих лиц, тем более восприимчивы они к нарушению правил игры предложения и спроса. Таким образом, ошибка одного поставщика может быстро вызвать сильную панику со стороны покупателей, так же как появление малейшей новой технологии у потребителей металлов может вызвать внезапное прекращение поставок.

• Речь идет также и о непрозрачных рынках. Правилом таких сообществ является сдержанность в делах и отсутствие формальностей. Внезапно исчезла официальная цена, за исключением нескольких металлов, котирующихся на London Metal Exchange (LME) – Лондонской бирже металлов. Все продается по договоренности. Покупатели часто вынуждены консультироваться по специализированным изданиям или коммуницировать с Weibo, сайтом китайских микроблогов, на котором брокеры и трейдеры связываются друг с другом в час по чайной ложке по поводу стоимости их недавних транзакций.

• Что еще хуже, это стратегические рынки горнодобывающих стран. Китай ведет себя очень сдержанно в отношении предоставления данных по производству, считая, что это государственная тайна[244]. Существуют скрытые запасы, геостратегические факторы, дипломатическая осмотрительность, которые делают понимание рынков особенно трудным даже для лучших специалистов.

• Наконец, свободной игре предложения и спроса кроме всего прочего препятствует вторжение частных инвесторов, преследующих свои собственные интересы. Эти сторонние игроки теперь распоряжаются всеми ресурсами вместе взятыми, «в шестьдесят раз больше «товарной стоимостью», чем десять лет назад[245]», как объяснил нам один специалист, и это способствует росту нестабильности цен. Традиционно спекулятивные действия затрагивают, в основном, цветные металлы[246], но и рынки редких металлов все менее и менее свободны. Речь идет «о хедж-фондах [таких как Американский фонд Тюдора], управляющих активами [таких как голландская PGGM Investments] и пенсионных фондах [Американская тихоокеанская компания по управлению инвестициями (PIMCO)]», а также о финансовых подразделениях американских университетов [таких как Гарвард и Принстон]», – перечисляет банковский аналитик. Учитывая небольшой размер этих рынков, сильная позиция по металлам приводит к очень крупной спекуляции. Вот один из примеров[247]: покупка в 2017 году сыгравшими на нехватке ресурсов инвесторами 17 % мирового производства кобальта (то есть нескольких тысяч тонн) вызвала сильный рост цен[248].

На этих сверхчувствительных рынках, следовательно, почти невозможно рисковать какой-либо игрой на опережение. «Рынок редкоземов не является ни стабильным, ни даже предсказуемым», – подчеркивает Вивиан Ву. Государства и промышленники за неимением регулярных поставок редких металлов могли бы, по крайней мере, рассчитывать на стабильные цены для того, чтобы создать зачаток стратегии за свой счет. Как резюмирует специалист из Бюро горно-геологических исследований (BRGM): «Редкие металлы – это кризисные металлы».

Для Пекина монополия шахт была первой победой, но быстро выяснилось, что Китай это не удовлетворит. Поднебесная на самом деле стремилась поглотить индустрию высоких технологий, нуждающуюся в редкоземах.

Начнем с сектора магнитов. Это та самая область, в которой работает Питер Дент, управляющий Electron Energie Corporation (производитель магнитов). В июле 2011 мы совершили поездку в Лэндсвиль, Пенсильвания, где расположена фирма.

Питер Дент сопроводил нас к складам, на место, освещенное неоновыми лампами, рассеивающими бледный свет. Включив таймер, он воскликнул: «А вот и редкоземы!» На покрытом воском бетоне были разбросаны зеленоватые бруски. Там находились тяжелые куски, серые и слегка коррозированные. Были там и образцы самария, шарики гадолиния и много других металлов с труднопроизносимыми названиями. Мы, проведшие годы в поисках веществ, никогда не замечали одного: мы были теперь как флибустьеры перед сокровищем Черной Бороды. Сейчас мы будем бродить среди сейфов с редкими металлами.

Еще более интересными были соседние помещения. «Вот машинный зал», – объявил нам Питер Дент. В очень шумном цехе десятки служащих целыми днями занимались изготовлением маленьких круглых деталек – знаменитых электромагнитов, содержащих редкие металлы. «Здесь мы придаем им форму и окончательный размер, – продолжал управляющий, – каждый год это предприятие выпускает десятки тысяч таких деталей». После процесса тщательной шлифовки[249] магниты выкладываются, как маленькие хлебцы на подносах, затем их осторожно переносят стопками на тележки.

До середины 1970-х годов редкоземельные и другие редкие металлы имели только одно промышленное применение. Люминофорные свойства редкоземов использовали в зажигалках[250] и в патрубках газовых горелок[251]. Потом сферу их применения расширило появление цветных телевизионных экранов[252].

Эти редкоземельные магниты могут многое изменить. В высшей степени чистые технологии, разработанные в 1983 году, стали действительно незаменимыми для всех изделий, снабженных электрическим мотором – а следовательно, экологически чистых[253].

Мы знаем, что, когда электрический заряд попадает в магнитное поле, возникает сила, приводящая его (заряд) в движение. Обычно магниты изготавливают из ферритов, сплавов железа. Однако для того, чтобы получить магнитное поле достаточной силы, их размер и вес должны быть весьма значительными. «Может быть, вы помните, что ваши первые мобильные телефоны были размером с кирпич? – шутит эксперт. – Этот недостаток был вызван в том числе и тем, что магнит был слишком большим…»

В производстве мобильных средств началось движение за уменьшение веса и энергетическую эффективность. Надо было разработать более легкие и более компактные «моторы». Было ясно, что если величина мотора станет меньше, уменьшатся и размер, и вес устройства, в котором он находится. Такой прогресс в технологии сразу позволил бы получить значительную экономию энергии[254].

Этого прогресса позволяют достигнуть магниты на редкоземах, двинувшие вперед развитие современной электроники. Вы, конечно, не подозревая этого, уже имели дело с такими супер-магнитами, особенно если на вашей кухне есть подставка для ножей, прикрепленная к стене. Не задавались ли вы вопросом, каким образом единственный магнит может удерживать вес двадцатисантиметрового стального лезвия? Конечно же, не благодаря ферриту, но благодаря редкоземам. «Магнит такой же мощности из редкоземов в сто раз меньше ферритового магнита, – с воодушевлением объяснял нам специалист. – Вот это и есть миниатюризация. Редкоземы обладают свойством сильно уменьшать все приборы[255]».

Они также позволяют удесятерить мощность электрических двигателей, ставших достаточно эффективными, чтобы поспорить с превосходством тепловых. Энергетический и цифровой переход, таким образом, способствуют ускорению прогресса.

И в этот самый момент возникают проблемы.

Вернемся в конец 1980-х годов. Редкоземельные магниты привели к ошеломительному успеху; они захватили все мировые производственные секторы и сделали Японию, чьей компании Hitachi принадлежит патент на эту технологию, неоспоримым промышленным лидером. В такой ситуации, вспоминает Чен Чжанхэн (Chen Zhanheng), «японцы запретили экспорт этой технологии в Китай»[256].

Это технологическое эмбарго не охладило пыл Пекина, который быстро убедился, что может наложить руку почти на все ископаемые редкоземы. Отныне ему надо было получить контроль и над чудесными технологиями, которые позволят обладать конечными продуктами. Следующей идеей, считает Чен Чжанхэн, было то, что Китай сможет «извлечь выгоду из добавленной стоимости руды редкоземов в пользу своей собственной промышленности». Каковы бы ни были средства достижения этой цели.

С самого начала, в 1980-х годах производители магнитов в основном располагались в Японии и удовлетворяли оптовый мировой спрос. Но они начали уступать пению сирен их китайских коллег, которые на самом деле предлагали им освободиться от неквалифицированного труда, состоящего в изготовлении устаревших магнитов. «Китайцы сказали им: “Езжайте в Кантон! Перевезите туда ваше низкотехнологичное производство редкоземов, мы берем на себя все, что относится к low tech, устаревшим технологиям”[257]», – объяснил нам австралийский эксперт.

Другими словами, японцы располагали технологиями, а китайцы обещали менее дорогое производство – то, что представляло интерес для увеличения торговой маржи японских производителей… которые долго не колебались. В то время на островах была полная занятость, йена представляла собой крепкую валюту – и японцы думали, что это очень разумно. Позже учебники истории напишут, что Япония, в то время вторая по мощности держава мира, сознательно передала своему конкуренту технологии, которых у него не было.

Привлеченная преимуществами редкоземов, обработанных по низкой стоимости, французская химическая фирма «Рон-Пуленк» (Rône-Poulenc) перенесла часть своих активов по очистке в Китай. Для этого, начиная с 1990 годов, она стала открывать совместные предприятия с китайскими партнерами. Это вызвало большое смятение в горнодобывающих синдикатах: надо было показать себя, драться всеми силами за поддержку занятости во Франции… Но у «Рон-Пуленк» были другие планы: его фармацевтическая ветвь приготовилась к приватизации, чтобы стать будущей группой Aventis. В результате «стратегический и геополитический аспект этой небольшой [химической] деятельности полностью ускользает от него[258]», вспоминает их бывший сотрудник.

В то же время Жан-Поль Тоне из «Рон-Пуленк», который несколько раз посещал Китай в конце 1970-х годов в поисках будущих партнеров, понял, что происходит: «Наши партнеры хотели западной технической помощи с единственной целью, в духе: «Вы нам отдаете все!» Они считали нормальным, чтобы мы им помогали… но без взаимности[259]». Он утверждает, что «Рон-Пуленк» не передал им никаких секретов. Но западные компании – в первую очередь французы, – уступив сегмент переработки китайцам и затем став их самыми верными клиентами, преподнесли им рынок на серебряном подносе.

Начиная с 1990-х годов, как грибы после дождя, начали возникать многочисленные предприятия по низкотехнологичной очистке сначала в регионе Баоту, в потом на всей территории Китая. «Редкоземы стали курицей, несущей золотые яйца во всем Китае. Деньги текли потоком, и хозяева очистных предприятий стали ездить на “Линкольнах”!» – рассказал Жан-Поль Тоне[260]. Другими словами, мы предоставили нашим соперникам экосистему, которая позволила им воспроизводить западные ноу-хау, зарабатывать много денег, инвестировать в собственные исследования и разработки – и, наконец, быстро прогрессировать по всей цепочке производства. Жан-Ив Дюмуссо, бывший французский химик, эмигрировавший в Китай, прямо сказал: «“Рон-Пуленк” поставил ногу в стремя китайцев»[261]

Какая разница! Но в «Рон-Пуленк» вообразили, что у них всегда впереди двадцать лет. Группа собиралась компенсировать свой отказ от простой переработки за счет последующего создания более совершенных промежуточных продуктов (в частности, люминофоров). Но в 1987 году французский инженер-химик констатировал впечатляющий прогресс, достигнутый китайскими специалистами по очистке, и, не стесняясь, сказал: «У нас есть от силы два или три года опережения». Это был скандал![262]. Он ошибся только в дате. «В 2001 году все китайские предприятия по очистке достигли того же технологического уровня развития, что и мы»[263], – рассказывает Жан-Ив Дюмуссо: «Мы, может быть, и недооценили этот долговременный конкурентный риск, – скромно говорит сегодня Жан-Поль Тоне. – Китайцы хотели развиваться дальше, и мы не смогли бы помешать им в этом! Что же касается нас, мы хотели воспользоваться очень низкими производственными затратами, чему способствовали наши клиенты, которые давили на нас. И, конечно же, это продолжается еще и сегодня[264]».

В 2017 году только несколько редкоземов перерабатывались в Ла-Рошели. Там закрыты цеха по разделению, активность почти прекратилась. Торговый оборот группы снизился, а из 630 занятых в 1985 году работников осталась только половина[265]. Мог ли «Рон-Пуленк» (сегодня Solvay) похвастаться хотя бы новыми перспективами, которые обеспечили бы постоянную занятость французам? «Такая же деятельность была перенесена на наше предприятие в Китай… Главное – вопрос цены!» – комментирует Жан-Поль Тоне. Можно утешиться, сказав, что Rhodia сохраняет доли в совместных предприятиях, которые связывают ее с ее китайскими партнерами… Может быть, но, как лукаво говорит Тоне, «Solvay сегодня также считает себя китайской фирмой![266]»

Пробуждение Китая вызвало экономические потрясения, которых было невозможно избежать. Но все это играло на руку Пекину… Неудачная оценка возможностей наших конкурентов и поиск рентабельности, конечно, ускорили перенос рабочей силы, производственного комплекса… и особенно технологий.

В основе нашей слепоты лежат несколько проявлений определенного «магического мышления». Так, на Западе долго царила иллюзия вечного научного прогресса. Такая философия существовала во многих секторах экономики с 1980-х годов: отказавшись от нашей тяжелой промышленности, мы могли бы сосредоточиться на производственных секторах с высокой добавленной стоимостью и сохранить высокую рентабельность. Некоторые поверили, что развивающиеся страны остаются всемирной фабрикой, на которой изготовляются джинсы и игрушки, в то время как мы будем безраздельно властвовать в самых хорошо оплачиваемых прибыльных отраслях. «Я думаю, что большинство людей по-прежнему считало, что потрясения [вызванные китайской конкуренцией] будут ограничиваться низкоквалифицированными работами, – говорит профсоюзный деятель американской металлургической промышленности. – Мы не осознавали, что не просто потеряем производство кофейных чашек, но окажемся в гораздо более серьезном экономически невыгодном положении на самых ответственных должностях»[267].

К этому добавляются и рассуждения о том, что промышленные отрасли отстают от экономики, в которой преобладают услуги. Акцент следует делать на знаниях, которые создают большую добавленную стоимость. Эта докса, которая перекликается с упомянутой выше утопией дематериализации, получила широкое признание в деловых кругах на рубеже 2000-х годов. К примеру, босс Alcatel Lucent Серж Чурук и другие многочисленные американские и европейские промышленники уступили «сиренам» «предприятий без заводов». Поскольку «серое вещество» мозга ценится больше, чем средства производства, надо было поддержать первое в ущерб второму. Такая логика влечет за собой явление дезинтеграции: промышленники отделяются от своих предприятий, чтобы прибегнуть к субподрядам. Стоит добавить, что такая тенденция, как неприязнь граждан к своей промышленности, широко распространена во Франции. «В начале моей карьеры, – рассказывает Режи Пуассон, бывший инженер «Рон-Пуленк», – рабочий на заводе мог прославиться, если что-то спроектировал. А затем был отказ предпринимателя, плохой имидж предприятия. Сегодня простые рабочие больше не любят свои предприятия, так как завод является синонимом увольнения[268]».

Таким образом, Запад и Китай шли рука об руку. Но, начиная с 2000 годов, китайцы стали использовать методы, выходящие за пределы договора: знаменитые квоты на редкие металлы быстро дестабилизировали положение производителей магнитов, сделавших выбор не переводить в Китай свои предприятия (и не передавать промышленные секреты). Эти предприниматели стали испытывать нехватку редкоземельных металлов и вынуждены были выбирать между вариантами один болезненней другого: поддержать промышленную деятельность дома, рискуя необходимыми поставками сырья, или перенести предприятие в Китай для того, чтобы получить беспрепятственный доступ к необходимым материалам[269]. Для японцев этой дилеммы долгое время не существовало, утверждает лондонский аналитик: «Испытывая голод от недостатка сырья, многие уехали в Китай со своими технологиями»[270]. А тем, кто упорно сопротивляется, Пекин приготовил жесткий вариант: разницу цен на руду, из-за которой они стали возмущаться. В 2011 году сенатор из Огайо Шеррод Браун (Sherrod Brown) сказал в своей зажигательной речи: «Китай искусственно организовал дефицит и установил квоты на экспорт, что увеличивает цены на международных рынках, в то же время удерживая низкие цены у себя! Как же мы можем быть конкурентоспособными, когда они так бесстыдно жульничают?[271]» Это несправедливо, ведь большинство изготовителей магнитов находятся не в Китае. В то время как в конце 1990-х годов Япония, США и Европа занимали 90 % рынка магнитов, в наши дни Китай контролирует три четверти всего их мирового производства! Короче говоря, благодаря монополии на разработки руд, он шантажирует всех методом «технологии против ресурсов» и быстро развивается. Китай захватил не один, а два этапа промышленной цепочки. Это как раз то, о чем говорит китаянка Вивиан Ву: «Я даже думаю, что в ближайшем будущем Китай будет иметь полностью интегрированную отрасль производства редкоземов от одного конца производственно-сбытовой цепочки до другого».

На самом деле это предсказание частично уже реализовано. А его основа заложена в городе Баоту, во Внутренней Монголии.

В Баоту, мировой столице редкоземов, мы уже описывали озера токсичных отходов и деревни больных раком, жители которых постепенно умирают. Пришло время открыть, что находится за сияющими витринами самого города.

Мы приехали в субботу. Днем элегантные башни из стекла ярко выделялись в рудной пустыне. А затем, когда темная ночь опустилась на равнину, «маленький Дубай степей» украсился световыми мультфильмами, скрывая холодный мрак окружающего ландшафта. Главная улица Жианше Роуд (Jianshe Road) постепенно заполнялась гуляющими, пришедшими полюбоваться витринами и пройтись среди запахов забегаловок по пешеходным улочкам. Повсюду царил аромат триумфа и победы. Мы понимали это по удовлетворенным улыбкам прохожих или видам зданий, еще обернутых пластиковым брезентом – символам победоносного города, убежденного в своей сказочной судьбе.

Идиллическая картинка визита в октябре 2011 делегации из одиннадцати бизнесменов всех национальностей. По приглашению китайских властей они участвовали в международной конференции по редкоземам. Очевидно, что китайцы хотели очаровать своих гостей: членов делегации поселили в шикарный отель в центре города посреди зеленого парка. Даже небо, казалось, по этому случаю освободилось от облаков…

В конференц-зале Сун Йонг Же (Sun Yong Ge), важный китайский чиновник, руководитель Зоны экономического развития Баоту, с энтузиазмом провозгласил: «Баоту – это столица редкоземов! Мы приветствуем представителей высокотехнологичных отраслей, так как мы можем предоставить им практически любые руды, в которых они нуждаются».

На самом деле город сделал технологии краеугольным камнем своего развития. Его центробежная сила – это близость месторождений редкоземельных металлов, которые Китай может поставлять сколько угодно. «Мы не хотим быть простыми поставщиками сырья, но хотим поставлять хорошо обработанную продукцию».

Впечатленные – или принужденные возможностью поставок руд, многочисленные иностранные промышленники уже собрались в свободной зоне площадью 120 квадратных километров, раскинувшейся на окраине города. Их присутствие подтверждается цифрами: по словам Сун Йонг Же, Баоту каждый год производит 30 000 тонн редкоземельных магнитов, или треть от того, что производится во всем мире. Делегацию пригласили посетить предприятия по изготовлению магнитов, но журналистов попросили остаться у дверей. Мы передали маленькую камеру Жан-Иву Дюмуссо, который скоро принес с собой изображения, подтверждающие демонстрацию силы. «Это был завод магнитов, тех самых, которые находятся в ваших айфонах и айпадах! – сообщил он, показывая видео. – Китайцы потратили огромные деньги, чтобы получить эти технологии, скопированные с секретных европейских ноу-хау[272]». Организуя перенос заводов по производству магнитов, китайцы естественно ускорили перенос в свободную зону Баоту всех этапов производства, то есть всю промышленность пользователей магнитов. «Теперь они перешли к созданию электромобилей, люминофоров и турбин для ветровых электростанций. Вся эта технологическая цепочка уже переместилась!» – утверждает наш свидетель. Сюда стоит добавить всякую всячину вроде «десяти тысяч тонн материалов для шлифовки, тысячи тонн сырья для катализаторов и трехсот тонн люминесцентных материалов» – о которых гордо рассказал Сун Йонг Же.

С этих пор Баоту больше не заурядная горнодобывающая зона; китайцы предпочитают называть его «Кремниевой долиной редкоземов». Город насчитывает более трех тысяч предприятий, пятьдесят из которых принадлежат иностранному капиталу[273] – заводов высокотехнологичного оборудования, где заняты сотни тысяч рабочих, имеющих около 4,5 миллиона евро ежегодного дохода. При таком темпе, как хвастливо сообщил Сун Йонг Же, «лет через двенадцать уровень жизни здесь будет такой же, как во Франции»[274].

Когда три десятилетия назад Китай решил взять на себя ответственность за «нефть XXI века», у него не было слабеющих предприятий, не желающих осваивать высокие технологии, скорее, наоборот. Он решил скрестить шпаги с Западом в области ресурсов, которые позволят ему через поколение стремиться к высокотехнологичным цифровым и «зеленым» (green tech) предприятиям. Следовательно, редкие металлы служат не только политике квот, сопровождающих несколько разрозненных эмбарго. Второй этап броска – намного более амбициозный. Китай наложил руку на полностью независимые и интегрированные этапы производства, которые включают в себя как отвратительные шахты с чумазыми рабочими, так и ультрасовременные предприятия со сверхдипломированными инженерами. Что может быть более законным? В конце концов, политика Китая по нисходящей цепочке переработки и сбыта во многом заимствует у виноделов Бордо и Бургундии винодельческую стратегию… Как сказал об этом австралийский эксперт: «Французы не продают виноград, только вино, не так ли? Ну что ж, а китайцы считают, что редкоземы – это почти как ваши виноградники»[275].

Эта стратегия масштабирования не ограничивается только редкоземами. Уже в 1990-е годы ветер беспокойства пронесся сквозь немецкие малые и средние предприятия (знаменитый Mittelstand), специализирующихся на производстве станков. Простые фрезерные станки или центры механической обработки со сверхсвязью, станки, позволяющие автоматизировать задачи на заводах. Постепенно заменяя человека роботами, они позволяют поддерживать конкурентоспособность германского промышленного сектора в такой степени, что сегодня он еще дает 30 % ВВП по ту сторону Рейна[276].

Однако промышленные роботы нуждаются в огромном количестве вольфрама. Это редкоземельный металл, который Китай производит в избытке, но шахты которого существуют также и в других странах мира, являясь гарантией диверсификации поставок для промышленников. На протяжении 1990-х годов китайцы производили свои собственные режущие инструменты: «Какие-то молоты, сверла… дерьмовые станки[277]», – вспоминает австралийский консультант. Но они и здесь стремились продвинуться вверх по цепочке создания стоимости. И между 1985 и 2004[278] годами они уронили цены на вольфрам. Сделав так, они надеялись, что Запад, озабоченный тем, чтобы обеспечить себя сырьем по лучшей цене, больше не будет пользоваться собственным сырьем и закроет конкурирующие шахты[279]. Можно догадаться, что могло бы быть впоследствии: Поднебесная, ставшая гегемоном в производстве вольфрама, могла бы возобновить свой шантаж относительно сырья и побудить немцев переместить свои предприятия поближе к ресурсам. Китайцы ликвидировали бы их опережение в производстве режущих станков, а затем присвоили бы себе станкостроительный сегмент, опору Mittelstand’a. Ограбление века! Но немцы, увидевшие надвигающийся удар, договорились со своими конкурентами, производителями вольфрама, в том числе из России, Австрии и Португалии. «Они предпочли платить за сырье дороже для того, чтобы сохранить альтернативные шахты и не зависеть от китайцев», – продолжал австралийский консультант[280]. Но это ничего не изменило. Поднебесная совершила маневр на рынке графита, где она заведомо преобладала. Называемый также «самым чистым из углей», графит – это также минерал, из которого производится графен. А графен – это нановещество, в миллион раз тоньше волоса, но в двести раз прочнее стали, которое открыли физики Андрэ Гейм и Константин Новоселов, удостоившиеся Нобелевской премии в 2010 году[281]. Однако Китай, поняв гигантские возможности рынка и то, что этот ресурс вот-вот будет востребован, «продолжил подобную же стратегию развития всей цепочки производства продукции», как объяснила Вивиан Ву. Китайская торговая политика уже включила в действие обложение налогом и квоты на экспорт, с привилегией на внутреннем рынке[282]. Американцы настолько осознали опасность, что в 2016 году представили в ВТО новую жалобу, обвиняя Пекин в «причинении ущерба американским производителям подъемом цены для промышленников, расположенных вне Китая, и понижением цены для китайских производителей на те же самые материалы[283]».

Мотив понятен. Отныне он воспевает молибден и германий, как объясняет один журналист, встреченный нами в Пекине[284] Другие ждут таких же действий касательно лития и кобальта[285]. «Посмотрите также на железо, алюминий, цемент и даже на продукты нефтехимии, – встревоженно объяснил нам немецкий промышленник. – По всем ресурсам вы увидите ту же самую политику[286]». В Китае говорят даже о проведении идентичной политики относительно композитных материалов – сплавов нескольких редких металлов. Что произошло бы, если бы Поднебесная разработала чудесный композитный материал, без которого вскоре остальной мир не смог бы обойтись? Она определенно не стала бы продавать его щедрее, чем остальные свои ресурсы… И в дополнение к черному списку критических материалов Европейский союз должен был бы выпустить указатель критических сплавов, поставка которых находится под угрозой[287].

Запад начинает высказываться насчет того, что произошло: тот, кто контролирует руду, контролирует отныне и промышленность[288]. Наша зависимость от Китая, изначально ограниченная ресурсами, распространилась на энергетику и технологии цифрового перехода. «Мы находится в невоенном конфликте? Ответ очевиден – да![289]» – утверждает американский эксперт по редким металлам. На вопрос, выиграем ли мы его или проиграем, французский горный инженер внезапно отвечает: «Мы сейчас даже не участвуем в нем[290]!»

Логично, что китайская стратегия направлена и на другие горнодобывающие государства мира. Особый случай представляет собой событие в центре острова Ява, в столице Индонезии Джакарте.

Если бы какой-нибудь город в мире должен был символизировать дьявольскую метрополию XXI века, это была бы столица огромного архипелага на юго-востоке Азии. Ее не зря называют «Великий Дуриан», проводя параллель с этим зловонным фруктом, употребляемым в пищу индонезийцами, – это не город, который вы открываете или посещаете, а то, с чем вы сталкиваетесь. И среди всех ощущений, которые несет в себе этот невыносимый мегаполис с тридцатью миллионами жителей, главным, несомненно, является прикосновение, чему виной влажная жара, насыщающая воздух, бесконечные ливни, обрушивающиеся на этот город из бетона и стекла, трения вашего мототакси в плотном потоке других автомобилей, которые мчатся по главным дорогам…

А поскольку невозможно отличить север от юга, определиться с какой бы то ни было точкой отсчета: башней, перекрестком, магистралью – мы пытаемся отметить в уголке мозга что-то отражающее этот хаос: пучок электрических кабелей, перепутанных с бамбуком, забегаловки, затерявшиеся посреди перекрестка, армада двухколесного транспорта, преодолевающего водные потоки из переполненных водостоков, запах чеснока, обволакивающий аллеи кокосовых пальм, стук поезда, проезжающего по железнодорожному подвесному пути, кусочек девственного леса, забытого между двух жилых зданий. И так далее.

Чем является объект нашего путешествия этой зимой 2014 года, мы осознали несколько дней спустя, когда приземлились в Бангке, в четырехстах километрах к северу. Еще в самолете перед нами открылось зрелище тысяч кратеров, что заставляло думать о дожде из метеоритов, обрушившемся на этот большой остров размером с парижский регион. На самом деле речь идет о шахтах олова, в глубине которых тысячи маленьких рук работают для процветания черного рынка. А также офшорных шахтах, поверх которых качаются на воде тысячи деревянных домиков. С этих ковчегов судьбы молодые люди погружаются на глубину двадцати метров с трубкой во рту, соединенной с воздушным компрессором. Они скоблят дно и с вытяжным аспиратором поднимают песок на поверхность. Сырье отделяется от руды с помощью небольшого сортировочного аппарата, установленного на баржах.

Бангка – это первый мировой центр по производству олова, металла серебристого цвета, необходимого в «зеленых» технологиях и современной электронике – солнечных и электрических батареях, мобильных телефонах, цифровых экранах[291]… Каждый год в мире добывается более 300 000 тонн олова. Индонезия с 34 % мирового производства поднимается на первое место среди стран-экспортеров этого высокотехнологичного материала, который, однако, не относится к редким металлам. В Индонезии хорошо поняли выгоду, которую можно извлечь из этого ценного ресурса, и, начиная с 2003 года, «олово стало первым минералом, составившим предмет эмбарго[292], – объясняют в PT Timah, одной из основных горнодобывающих индонезийских групп.

Первым из очень длинной серии… Начиная с 2014 года, все минеральные ресурсы Индонезии, от никелевого песка, алмазов и до золота, перестали экспортироваться в необработанном состоянии, так как «руды, которые мы теперь не продаем, – говорят нам индонезийские власти, – завтра появятся в виде готового продукта». Как и в Китае, такая политика – прекрасный рычаг для создания богатства. Если бы они таким образом сохраняли добавочную стоимость, доходы были бы, по некоторым расчетам, – для железа выше в четыре раза, для олова и меди – в семь раз, в восемнадцать раз выше для бокситов и в двадцать раз – для никеля.

Индонезийцы сделали намного больше, чем просто воспроизвели китайскую схему: развиваясь, они ввели как новшество зачаток финансового национализма. В 2013 году Джакарта открыла Indonesia Commodity and Derivatives Exchange (ICDX) – Индонезийскую товарную биржу, цель которой – фиксировать курс олова без «диктата» London Metals Exchange (LME) – огромной международной биржи металлов. «Наша цель – контролировать и стабилизировать курс», – объясняет Мегэн Виджаджа (Megain Wijaja), молодой директор ICDX, которая считает, что курсом олова кто-то постоянно манипулирует. Отныне все экспортируемое олово должно быть сначала обменено на бирже Джакарты.

Последствия такой политики Джакарты еще обсуждаются. По мнению Виджаджи, теперь волатильность курса олова всего 8 % в год против 20–30 % в прежние времена. Лондонский аналитик, напротив, считает, что цены, устанавливаемые LME, остаются ориентиром, и не приходится думать, что такой порядок вещей скоро изменится[293]. Тем не менее он признает: «То, что сделала Индонезия – действительно оригинально». Чтобы поддержать свою промышленную политику, архипелаг нуждается в развитии дорожных сетей, инфраструктуры энергораспределения, портов, вокзалов и аэропортов. А еще для того, чтобы погасить такие инвестиции и перевести их в долгосрочные вложения, необходимо, чтобы курс руды был достаточно высоким и стабильным.

Вместо того чтобы снова приложить к этому невидимую руку рынка, Индонезия задирает нос, составляя заговор и пытаясь воздействовать непосредственно на биржевые механизмы.

Другие азиатские страны тоже вдохновились такой политикой: так, в 2015 году Шанхайская биржа перспективных товаров (Shanghai Futures Exchange) включала олово в список металлов, которые могут быть проданными на рынке до определенного срока[294].

Малайзия сделала то же самое в 2016 году[295]. Другие биржевые площадки также внедряют платформы продажи (trading) меди, никеля и цинка[296]. Тем не менее, индонезийский национализм рудных ресурсов не добился такого успеха, как его китайский аналог. Причина состоит в том, что Джакарта не переносит эти действия в политику. Огромные инвестиции, необходимые для развития промышленности, запоздали, торговый баланс архипелага начал колебаться и стала увеличиваться неплатежеспособность. В 2017 году страну заставили смягчить свою стратегию и снова разрешить экспорт нескольких руд[297]. Одной из основных причин этой неудачи является стоимость сырья. На самом деле большинство политиков-националистов ориентировались на те времена, когда весь мир жил в «суперцикле сырья», пятнадцать лет «жирной» жизни, начавшейся в 2000-е годы, в течение которых стоимость достигала головокружительных вершин. Эти данные рынка оказали плохую услугу странам-покупателям, в то время как продающие страны находились в сильной позиции, подстегивая свои националистические инстинкты.

Но в 2004 году этот цикл был прерван. Отношения торговых сил между странами-потребителями и странами-производителями расстроились, и последние начали долго думать, прежде чем инвестировать в разработку новых производственных связей. Некоторые считают, что прежний порядок уходит в прошлое, но еще не сказал своего последнего слова. По крайней мере, желание развивающихся стран процветать так же сильно, как и страны ОБСЕ, не может быть преодолимо, как и три века назад, когда Запад расцвел благодаря появлению Нового Света[298]. Сегодня Запад хотел бы направить всю планету к бережливости и скромности потребления. Но как сделать, чтобы это услышали миллиарды людей, мечтающих весь день потреблять мясо, пить шампанское и путешествовать, чтобы сделать семейное фото на фоне Эйфелевой башни?

С точки зрения развивающихся стран, редкие металлы – это намного больше, чем рычаг получения наслаждения. И на самом деле это явление неизбежно распространяется: в 1998 году, после многолетней борьбы, канаки, сторонники независимости Новой Каледонии добились сохранения в своих руках большей части заводов массива Кониамбо, самого большого месторождения никеля на планете. Последствия таковы: местная обработка руды, синоним добавочной стоимости – это выгода для местного населения. Подобная тенденция распространилась на Камбоджу, Лаос, Филиппины и даже на африканские страны, тоже вошедшие во вкус. «Там создается промышленность по переработке фосфатов для изготовления удобрений, предназначенных для африканцев, – подчеркивает Мустафа Терраб (Mostafa Terrab), президент и генеральный директор (PDG) марокканской службы фосфатов. – Весьма вероятно, что это переместится и на другие сектора промышленности. У Африки нет другого выбора, кроме индустриализации[299]». Это мнение совпадает с докладом «African Mining Vision 2050[300]», озвученным на двенадцатом саммите Африканского союза в 2009 году. Речь идет о том, чтобы сделать из шахт фактор внутреннего роста совместно со смежным проектом перехвата наиболее значительной части добавочной стоимости. Однако они пока далеко от оптимальных результатов, поскольку только 15 % горнодобывающей продукции Африки остается сегодня на черном континенте. Но такое развитие неизбежно поддерживает возрастающий вес Африки в мировом ВВП. Впрочем, это больше не единственная промышленная или политическая цель, это стало теперь нравственной проблемой справедливого распределения всеобщего мирового блага, называемого природными ресурсами. А международные институты отныне направляют страны к согласию[301].

Надо было испытать необходимость в знаменитых редкоземельных металлах, чтобы начать опасаться новой битвы, в которую мы теперь втянуты: таково креативное сознание. Сегодня страны соперничают за привлечение наиболее ярких умов, за получение новых интернет-фирм, они присваивают себе авторство самых передовых патентов, которые станут символами их культуры и достижений. Новые технологии проводят в жизнь экономическую и социальную модель, они свидетельствуют о новом взгляде на мир. Китай это понимает: его промышленная стратегия с редкими металлами позволяет ему серьезно рассчитывать на развитие науки, пробуждение творческого духа своего народа – и стимулирование цивилизационных предложений, альтернативных критериям Запада.

Теоретические основы этого научного соперничества появились в 1976 году: Дэн Сяопин порвал с сельскохозяйственными устремлениями Мао и заявил, что отныне «производительная сила Китая заключается в научных исследованиях[303]». Все китайские лидеры навсегда усвоили и умножили эту убежденность, как и президент Ху Дзинь Тао, который в 2006 году провозгласил, что «науки и технологии представляют собой «позвоночный столб» стратегии китайского развития[304]». Такое мировоззрение окончательно оформилось с принятием в 2010 году 12-го пятилетнего плана. Эта дорожная карта, установившая великое экономическое направление на период 2011–2015 годов, определила семь приоритетных отраслей современной промышленности[305], а также новых горизонтов технологий. Пятью годами позже 13-й пятилетний план (2016–2020) был посвящен инновациям и технологическому прогрессу в сфере принципов управления[306]. Эти принципы, которые никогда не были главными в истории Китая, отныне провозглашались практически мантрой[307].

Чтобы укрепить эту стратегию, Пекин опирается на невероятные конкурентные преимущества китайской экономики: дешевая рабочая сила из внутренних регионов страны; низкая стоимость капитала, позволившая, в частности, понизить стоимость юаня; размер китайского рынка, гигантские просторы, позволяющие осуществлять постоянный рост экономики[308]. И чтобы ускорить перемещение средств производства предприятий-конкурентов в Китай, Пекин смог умело воспользоваться их же оружием – знаменитыми joint ventures («совместными предприятиями»): промышленники в обмен на три конкурентных преимущества, упомянутых выше, делились своими ноу-хау, то есть своими патентами. Пекин назвал это «местными инновациями», то есть поглощением, интериоризацией иностранных технологий[309].

Основы этой стратегии отражены в документе, касающемся промышленной политики, опубликованном китайским правительством в 2006 году[310], текст которого «наполнен […] прекрасными намерениями и цветистой риторикой, превозносящей международную кооперацию и дружбу» между народами, – иронизирует американский консультант, находящийся в Пекине[311]. На самом деле Китай определил «местные инновации» как деятельность, состоящую в отладке китайских технологий при переделке и доводке импортированных технологий. «Эта стратегия рассматривается многочисленными хай-тек-группами как воровство технологий, какого мир никогда не знал до настоящего времени, – с тревогой сообщалось в 2010 году в американском докладе. – При такой туземной промышленной политике становится ясно, что Китай уже перешел от положения защиты к состоянию нападения[312]».

Точно такую же тактику китайцы применили к редкоземельным магнитам. Сначала Пекин обещаниями или угрозами заманил на свою территорию иностранных промышленников, они объединились с ними в совместные предприятия, а потом он запустил процесс «совместных инноваций» (co-innovation), или «обновления инноваций» (reinnovation), которые позволили ему присвоить технологии японских и американских производителей супермагнитов.

После того как они извлекли выгоду из творческого потенциала других изобретателей, Пекин затем создал свою собственную творческую экосистему. Власти сосредоточились на цели «перейти с завода в лабораторию[313]». Это стало реальным с помощью разнообразных исследовательских, программ, запущенных с начала 1980-х годов. Одной из самых знаковых была «Программа 863[314]», предпринятая для того, чтобы присвоить Китаю роль лидера в семи передовых отраслях промышленности, многие из которых считаются «зелеными»[315]. Совсем недавно был принят план Made in China 2025 по созданию по всей стране сорока инновационных промышленных центров. В общей сложности расходы китайского государства на исследования составили в 2016 году примерно 400 миллиардов долларов – меньше, чем в Соединенных Штатах[316], но больше, чем в Европе.

Тем не менее слабые места Китая довольно многочисленны: число научных работников относительно всего населения намного меньше, чем во Франции или Великобритании, и разрыв в образовании остается колоссальным. Сельская часть Китая находится в стороне от этой динамики. И потом само государство, которое собирается соединить государственное регулирование экономики со свободой предпринимательства, не рискует ли затормозить эти инновации? Кроме того, успех инновационной экосистемы сильно зависит от действий местной администрации. Должна ли она втягиваться в проведение болезненных структурных реформ с неопределенным результатом? Инерция государственных предприятий, очень сильных в области энергетики, телекоммуникаций и финансов, теперь больше не жизнеспособна. Но их директора часто занимают высокие политические должности… Как правительству удастся реформировать эти конгломераты без давления и препятствий со стороны партии[317]? И наконец, Китай имеет еще несколько особенностей. Административная природа режима позволила государству развиваться, не подрывая существующих устоев… Но каким образом два миллиона агентов[318], нанятых государством цензурировать свободу выражения мыслей в интернете, могут в то же самое время побуждать к творческим порывам? С правительством, борющимся против свободы критиковать – а значит, с умением думать, – возможен только вариант развития, основанный на концепции копирования и отсутствии изобретательности[319]. «Китайцы располагают технологиями, но с 1929 года почти не продвигаются в сфере организационных и интеллектуальных логических методов[320]», – поясняет бывший французский дипломат, работавший в Пекине. Другой французский эксперт, пожелавший остаться неназванным, приводит слова одного китайского владельца группы электроники по поводу его служащих: «У них нет никаких идей, так как они только подчиненные. И если они не слушаются, я ругаю их».

Тем не менее китайские власти обречены на успех. Инновации и логика продвижения на элитный рынок ставят перед коммунистическим режимом две очень конкретные и краткосрочные задачи:

• Прежде всего, сильнейшее желание достижения технологической независимости, вызванное несколькими прошлыми унижениями. Первое восходит к разрыву китайско-советских отношений в конце 1950-х годов: на фоне дипломатической напряженности СССР летом 1960 года прекратил оказание технической помощи, необходимой для непрерывной работы многочисленных предприятий китайской тяжелой промышленности[321]. Затем в 1989 Америка в ответ на репрессии против студенческого восстания на площади Тяньаньмэнь ввела эмбарго на продажу оружия. Пекин извлек из этого болезненный урок: рассчитывать только на свои собственные силы. С тех пор в психике китайцев застряла навязчивая мысль о самодостаточности. И теперь самое сильное желание китайцев – сократить зависимость от иностранных технологий до 30 % к 2020 году по сравнению с 60 % в 2006 году[322].

• Затем живучесть коммунистической партии, заключившей негласный договор с одной пятой частью человечества, пакт «авторитарного режима роста», который в случае слишком серьезного экономического спада аннулировала бы. Чтобы удержать свою легитимность, власти должны каждый год предоставлять работу пятнадцати миллионам новых горожан. Это иллюзорная производительность, если с точки зрения минеральных ресурсов Поднебесная сосредоточит свои усилия лишь на горнодобывающей отрасли. Именно в развитии этой отрасли кроются огромные резервы занятости и открываются самые заманчивые перспективы и возможности развития. А значит, редкие металлы являются одним из ключей к устойчивости авторитарного режима, вынужденного неустанно вводить новшества, если он не хочет быть свергнутым, как многие имперские династии до него.

Эти факторы позволяют понять, почему так успешна до настоящего времени компартия Китая. «Я был в Китае десять лет назад: в то время все говорили о текстиле, игрушках, сборке электронных устройств. Но, честно говоря, никто не представлял себе, что произойдет потом»[323], – признает французский журналист, аккредитованный в Пекине. Поразительные успехи, достигнутые в области электроники, аэронавтики, транспорта, биологии, станкостроения или информационных технологий, застали врасплох даже верхушку Коммунистической партии Китая[324]. В сфере покорения космоса Китай уже послал робота на Луну и рассчитывает послать туда человека. Только в 2016 году Китай совершил двадцать космических миссий, оставив позади Россию и став основным соперником Соединенных Штатов в новом завоевании космоса. Следовательно, для Пекина становится необходимым не только занять место заказчика новых технологий, но и сменить свое положение потребителя знаний на поставщика знаний[325]. Эта политика читается через ошеломительные цифры: в 2015 году Китай стал страной, заявившей наибольшее число патентов в мире: более 1,1 миллиона[326]. И пока мы сокрушаемся о пролитом молоке, Поднебесная ускоряет темп: она хочет разрабатывать еще неизведанные территории редкоземельных металлов и развивать их применение в будущем. Некоторые из ее исследовательских университетских программ настолько прогрессивны, что один ученый из министерства обороны США колеблется между изумлением и растерянностью: «Потеряв нашу цепочку поставок, мы оказались в достаточно трагической ситуации. И теперь китайцы близки к тому, чтобы опередить нас лет на десять. Проще говоря, у нас может не быть интеллектуальной собственности для следующих важных приложений». Впрочем, Китай и не скрывает этого: «Благодаря этим металлам, мы хотим стать мировыми лидерами в области технологий», – говорит Вивиан Ли.

29 сентября 2010 года при полном китайском эмбарго на редкоземы Кетлин Далкемпер, член американского Конгресса, заявила с трибуны Палаты представителей: «Китайцы взяли контроль над рынком редкоземельных металлов, и нас, Соединенные Штаты, скоро обгонят». Это была важная речь. Госпожа Далкемпер не сказала, что американское технологическое превосходство рискует сократиться или снизиться. Она не сказала, что первую мировую державу можно догнать и что китайцы причиняют ей все больше неприятностей. Она сказала, что мы, западные страны, на грани того, что нас обгонят в этой сфере, как, впрочем, и во всевозрастающем числе других промышленных сегментов. На самом деле Пекин уже тайно разработал более совершенный боевой самолет, чем у его японских соперников[327], проводит отладку самого мощного в мире суперкомпьютера со скоростью 93 петафлопс (petaflops)[328], (что делает Китай «первой державой мира в области информатики[329]» и запустил на орбиту первый спутник с квантовой связью, с технологией шифрования, которая, как считается, не поддается взлому[330]. Важно, что Поднебесная захватила лидерство во многих сферах «зеленых технологий». Отстраняясь от образа загрязняющей и загрязненной страны, как его обычно видят, Китай отныне объявил себя первым производителем «зеленых» энергий в мире, первым создателем фотоэлектрического оборудования, первой страной в области гидроэнергетики, первым инвестором в ветровую энергетику и лидером мирового рынка автомобилей на новых видах энергии. Пекин также создает широкую сеть экологически ответственных «зеленых городов». Экогорода и экокварталы сотнями готовятся вырасти из-под земли. В 2015 году вложения, инвестированные в новые отрасли промышленности, превысили 100 миллиардов долларов – или одну треть финансирования, выделенного во всем мире[331]. Подавая жалобу в ВТО против китайской политики с редкоземами, президент Барак Обама, однако, предостерег: «Мы в состоянии производить электрические батареи и гибридные автомобили в Соединенных Штатах, важно понять, почему мы не делаем этого. Мы должны взять в свои руки будущее нашей энергетики, и мы не можем допустить, чтобы ее корни находились в другой стране». Надо понимать, что администрация Обамы потерпела поражение, потому что в 2020 году Китай будет производить 80–90 % аккумуляторов для электрических автомобилей[332]… Обладая монополией в производстве редкоземельных металлов и в развитии «зеленых» технологий, связанных с ними, Китай намеревается стать государством, работающим на самых современных green tech. Он хочет перехватить первое «зеленое» место, потеснив Европу, Японию и Соединенные Штаты.

В экономической сфере Китай хочет стать лидером в области энергетики и перехода к цифровым технологиям.

Этот амбициозный «зеленый» разворот также позволит снизить напряженность общественного мнения Китая в отношении проблем окружающей среды[333]. Вопросы экологии действительно стали в Китае источником социальной нестабильности. Количество ежегодных манифестаций против загрязнения оцениваются примерно в 30 000, и даже в 50 000. Люди протестуют и против проекта нефтехимического комплекса в городе Куньмин (провинция Юньнань), и против строительства мусоросжигательного завода в Ханьчжоу (провинция Чжецзян). Это движение простых людей, которое вписывается во всемирную тенденцию, называемую NIMBY (Not In My Backyard – «Только не в моем дворе») и взывает к отказу от нынешней модели китайского развития. Оно координирует и пытается объединить народные выступления примерно 8000 экологических ассоциаций.

«Прежняя модель развития не может больше продолжаться, – утверждает эколог Ма Jun (Ма Цзюн). – Мы не можем больше потреблять так, как мы это делаем. Должны произойти изменения». Такой экологический разворот ведет к модернизации курса развития страны в пользу «легких» служб и технологий (экологическое влияние которых меньше вредит природе, как, например, цифровые технологии). Это позволит, наконец, «озеленить» образ страны на международной арене и даже позволить Пекину занять место лидера в сфере энергетического перехода, свободное с 2017 года, после отказа США от парижского договора.

Стратегия Китая в отношении цепочки производств редкоземельных металлов сложилась за счет промышленного динамизма Европы и Соединенных Штатов. Она обнаруживает уязвимость западной экономической модели, сложившейся после Второй мировой войны. Немецкий университет попытался выразить это в цифрах[334]: сосредоточившись только на редкоземах, он определил, что захват рынка оксидов (порошки, очищенные на «Рон-Пуленк») повлек за собой с 1965 года до наших дней переход 4 миллиардов долларов к Поднебесной. Все больше увеличивая цепочку до рынков магнитов и батарей, Китай добился в десять раз большей стоимости, превысившей порог 40 миллиардов долларов. Это вполне логично, потому что, чем больше Китай присваивал себе, тем выше была добавленная стоимость…

Австралийский исследователь применил это рассуждение к еще более передовым производственным секторам[335]. Он заинтересовался производством комплектующих – изделий, которые будут встроены в печатные схемы, датчики, усилители, диоды, светодиоды, термостаты, прерыватели… Здесь по логике добавленной стоимости отраслей переработки и сбыта перевод богатств из остального мира Китаю увеличился бы десятикратно и достиг 400 миллиардов долларов. И наконец, автор этих работ заинтересовался производителями оборудования, то есть промышленниками, занимающимися отдельными деталями, еще более совершенными, чем комплектующие (в автомобильном секторе это могут быть приборные панно или встроенные камеры; в информатике – жесткие диски для компьютеров, в аэронавтике – двигатели или программное обеспечение пассажирских лайнеров…) Сумма может быть умножена на десять и достичь 4000 миллиардов долларов – то есть вдвое больше, чем ВВП Франции.

Сейчас ежегодный рынок редкоземельных металлов приближается к ничтожной сумме 6,5 миллиарда долларов, или в 276 раз меньше, чем рынок нефти[336].

Но, учитывая присутствие этих металлов практически во всех предметах потребления, последствия снижения уровня производства этой микроскопической продукции могут принимать гигантские размеры. Еще два исследования не затрагивают цифр постепенного исчезновения горнорудной промышленности, заводов по производству конечной продукции (ветровых электростанций, электромобилей, солнечных батарей и т. д.), потерь налоговых поступлений для государств, влияния на торговый баланс, а также последствий, вызванных продвижением Китая на рынок других редких металлов.

А что сказать миллионам рабочих, которые могут потерять работу? Когда мы покинули Чикаго и в течение часа ехали вдоль берега озера Мичиган до соседнего штата Индиана, мы поняли всю величину бедствия, вызванного сокрушительным китайским ударом по американской металлургической промышленности. Джим Робинсон, профсоюзный деятель United Steelworkers, принял нас в своем кабинете в городе Гэри. Его шахта уже давно не работает после разорения сталелитейного производства, процветавшего здесь до 1980-х годов. «Регион был настолько промышленно развитым, что его называли американским Руром! – вспоминает он. – Это было прекрасное время. Никто и представить не мог, что нас будут ждать такие потрясения». О Гэри его жители сегодня говорят, что он wreck – «развалина». В этом городе-призраке жителями покинуты целые кварталы, дома с распахнутыми дверями продаются за 50 долларов. Каждый день мужчины и женщины уезжают из этого бывшего промышленного города, опустошенного безработицей, отчаянием и страхом.

В США исчезли три четверти производителей магнитов. Технологическая цепочка, насчитывающая двадцать лет назад 6000 сотрудников, теперь состоит всего из 500 человек[337]. Японская автомобильная фирма «Тойота» и ее немецкий конкурент BMW перенесли часть своих активов в Китай[338]. Добавим к этому деятельность японского конгломерата Sumitomo, немецкого химического предприятия BASF и его товарища по несчастью американскую Grace. «Эти предприятия привлекла низкая стоимость работ в Китае, а доступ к редкоземам создавал дополнительную мотивацию для перемещения туда заводов», – объяснил нам австралийский профессор Дадли Кингзнорз. В общей сложности были одурачены миллионы служащих[339]. Решив заняться возобновляемыми источниками энергии, Пекин сумел отменить существовавший в промышленности порядок, основанный на ископаемых ресурсах, в котором Запад имел превосходство, в пользу новой энергетической системы, в которой тот уже начинает отставать. В этом смысле можно даже понять отказ Дональда Трампа от участия Соединенных Штатов в энергетическом переходе: он предпочитает скорее упрочивать нефтяную энергетическую модель[340], обеспечивавшую всемогущество США на протяжении всего XX века, чем вступить на путь, связанный с электричеством, который, как он считает, может быть очень болезненным для американской промышленности[341]. Францию тоже не пощадили. Об этом доложил Арно Монтебур, в то время министр восстановления производства, в выступлении, опубликованном в крупной вечерней газете: «В 2001 году, в деревушке Мариньяк, в Верхней Гаронне, мы с болью наблюдали, как исчезает под воздействием китайской конкуренции единственный во Франции завод по производству магния. Спустя несколько лет, удерживая монополию на рынке магния, Китай повысил цену на свою продукцию до уровня, который вернул бы рентабельность его производству на французской территории. А тем временем Франция потеряла сотни рабочих мест […] на налоговых льготах для автомобилей и самолетов[342]».

Падение интереса к индустрии очистки металлов также привело в 2013 году к ликвидации деятельности фирмы Comptoir Lyon-Alemand, Louyot et Cie, предприятия, специализирующегося на обработке драгоценных металлов. «Это была единственная французская компания в сфере редких металлов», – сетует один из ее бывших сотрудников. В 2002 году во Франции и во всем мире[343] было сокращено около четырех тысяч рабочих мест. Во всех этих высокотехнологичных секторах речь шла о профессиях с высокой добавленной стоимостью, требующих очень специфических навыков. В том числе «зеленая занятость», позволяющая создавать современную и развитую экономику[344]», – добавляет профсоюзный деятель. С этими профессионалами исчезли ценные ноу-хау с потенциалом применения в оружейной сфере, электронике, автомобилестроении и, конечно, в развивающейся энергетике будущего. Эти человеческие и социальные драмы делают еще мрачнее и без того мрачную картину, когда во Франции за последние пятнадцать лет потеряли работу 900 000 человек, занятых в промышленности, – это почти 25 %. За этот же период доля вторичного сектора в ВВП Франции опустилась на четыре пункта[345]. В Соединенных Штатах, в Европе и, в частности, во Франции, деиндустриализация нанесла ущерб послевоенному общественному договору, вызвала серьезные социальные волнения и создала избыток популистских партий. Если Дональду Трампу удалось добраться до Белого дома, так это потому, что он смог рассчитывать на избирателей из штатов с разрушенной промышленностью, так называемого Ржавого пояса. В этих нестабильных штатах, решение которых может заставить резко изменить результаты выборов на национальном уровне, республиканский кандидат Трамп не переставал изобличать китайскую деятельность против конкурентов и перемещения промышленности в Китай, подчеркивая необходимость защитить Соединенные Штаты от войны с заводами, которую ведет Пекин. Эта стратегия была вознаграждена: Трамп одержал победу в народном голосовании при почти полной поддержке этих штатов, устранив явное преимущество на общенациональном уровне, которым обладала Хиллари Клинтон.

Несмотря на наличие или отсутствие редкоземельных металлов, деиндустриализация западных штатов уже ощущается по ее пагубным результатам. Но китайская монополия на ресурсы, призванные заменить горючие ископаемые, вместе с опасной стратегией соединения с «зелеными» отраслями промышленности, зависящими от этих ресурсов, усилит этот экономический, социальный и политический кризис. В том же духе и европейская модель показала себя «беспомощной в попытках реализовать политику, направленную на сохранение своих экономических, технологических и социальных достижений», – считает французский эксперт и добавляет: «Выживание […] европейской демократии […] могло бы стать финальной ставкой в начавшемся развитии китайской промышленности[346]».

Успехи Китая позволяют ему продвигать модель правления, придающего значение долгосрочному терпению вопреки краткосрочному видению, которое на Западе уничтожило всю промышленную политику. Этот «авторитарный капитализм […] является примером для других автократических государств», – объясняет индийский университетский профессор[347]: он доказывает, что может одновременно обеспечивать большой рост и гарантировать политическую стабильность. И вот мы видим знаменитый «консенсус Пекина[348]», то есть идею, что модель китайского развития может служить примером для других развивающихся стран. Этот консенсус бросает вызов, например, Вашингтону, который был успешен с конца холодной войны, вследствие чего были скоррелированы экономический рост и демократический прогресс. Теперь нам кажется уместным утверждать, что война редкоземельных металлов и «зеленое применение» сегодня выявляют новый идеологический конфликт, противостояние Китая и Запада через их принципы политической организации.

«Столкновение цивилизаций – это очень западный способ взгляда на мир!» Чжао Тинян (Zhao Tingyang) – философ, ставший знаменитым в Китае популяризируя Тянься[349], систему, вдохновленную учением Конфуция, которая проповедует поиск гармонии в международных отношениях. Он согласился обсудить с нами будущие отношения между Западом и Поднебесной. Согласно Чжао Тинян, центробежная сила глобализации «побуждает нас становиться все более и более взаимозависимыми. И это вызовет конфликты, будь то военные или экономические, – неразумные для всех». В этом мире, как предсказывает философ, будет править Тянься: новое пространство власти, движимое глобализацией средств связи и транспорта, объединяющее космополитическую правящую элиту и разделяющее одновременно и западные, и китайские ценности. «Я думаю, что эта система создаст мирное взаимодействие и лучшее понимание между народами».

Связанный с редкими металлами влиятельный китайский господин, с которым мы беседовали за большим столом, уставленным изысканными блюдами, говорил нам: «Будущий мир станет более открытым и склонным к сотрудничеству[350]». В качестве демонстрации добрых чувств Китай не прекращает проводить свою безмятежную «дипломатию панды», состоящую в том, что он предлагает этих особей с гигантскими стопами странам, с которыми хочет установить дипломатические отношения. На самом деле нужно не иметь сердца, чтобы не влюбиться в эту млекопитающую эмблему Китая, которую мы видим в различных видео жующей ветки бамбука или выкидывающей забавные коленца. С помощью панды Китай изо всех сил продвигает идею мирного сотрудничества.

Мы бы попытались в это поверить и мечтать о спокойном и культурно объединенном мире. Если бы не одна деталь: приобретя под самым носом у США стратегически важную редкоземельную компанию, находящуюся в Индиане, Китай поднял завесу над своей впечатляющей военной программой.

Голливуд тоже втянулся в страсти по редкоземам. Ресурсы, ставшие такими же необходимыми, как и нефть, китайская угроза и сопротивление хай-тек-индустрии – все это похоже на сюжет захватывающего триллера. Это не ускользнуло от сценаристов знаменитой телевизионной серии Карточный домик, в которой действует американский политик Франк Андервуд (сыгранный актером Кевином Спейси), готовый на любые компромиссы, только бы взбираться по ступеням власти. Одна из интриг второго сезона развивается вокруг редкоземельных металлов – и сценарий имеет некоторое сходство с реальностью.

В одном из эпизодов Китай, который удерживает 95 % мирового производства очень редкого металла, самария-149, представленного в фильме как необходимый компонент для работы американских ядерных реакторов[351], пользуется этой монополией для того, чтобы очень дорого продать это ископаемое американцам, что предвещает резкое повышение цен на электричество для налогоплательщиков – и политический кризис в Вашингтоне. По предложению Фрэнка Андервуда Соединенные Штаты соглашаются обмануть китайскую монополию, чтобы купить самарий за треть цены. Таким образом, подтверждается догадка Андервуда: «Китайцы будут вынуждены […] снизить цены, чтобы продолжать непосредственно обсуждать это с нами. Мы создадим запасы самария для нужд нашей обороны […] и будем постепенно продавать избытки нашим союзникам».

Стратеги Пентагона действительно уже долго размышляют над идеей создать запасы редких металлов, чтобы удовлетворить военные нужды Соединенных Штатов. Эти минералы необходимы для американского военного арсенала: их можно обнаружить в танках, в тяжелых истребителях, радарах, в «умных бомбах», противопехотных минах, приборах ночного видения, сонарах и даже в новых лазерных пушках, которые ВМФ США уже испытывал в Персидском заливе[352].

Эти ресурсы становятся все более и более стратегическими, особенно в объявленных нематериальных конфликтах. В XXI веке множатся различные сражения: воюющие стороны противостоят друг другу не только на суше, но и в воздухе, в космосе, в киберпространстве и посредством медиаресурсов. Мы пытаемся уничтожить вражеские коммуникационные сети, контролировать его видеоизображения, переписывать историю, манипулировать мнениями… Короче, мы оставляем твердую землю ради высоких сфер электронной борьбы, виртуального противостояния и войн в СМИ[353]. Для этого нужны серверы, дроны, самолеты-радары, множество спутников, пусковые установки… и редкие металлы. Другими словами, чем больше мы поднимаемся над полем битвы, тем глубже мы закапываемся под землю.

Если говорить о физических объемах, потребность в них для армий небольшая. По мнению эксперта, американская оборонная промышленность могла бы в целом импортировать 200 тонн магнитов в год, или 0,25 % мирового производства[354]. Лондонский аналитик считает даже, что некоторые редкоземельные металлы, необходимые для американской оборонной промышленности в следующие три года, могли бы уместиться в обычном рюкзаке[355].

И тем не менее самая мощная военная держава в мире, которая по решению президента Дональда Трампа должна была получить в 2018 году 603 миллиарда долларов из бюджета Соединенных Штатов, перестала бы быть первой в мире, если бы несколько кучек редких металлов не дошли до оборонных заводов.

Чтобы добиться этих поставок, Пентагон на протяжении последних десятилетий опирался на некоторых производителей магнитов в Соединенных Штатах. Одним из самых стратегически важных из них была компания Магнекуэнч. Как говорят эксперты, Магнекуэнч производил лучшие магниты в мире: его предприятия имели производственную цепочку для создания танков Абрамс и «умных» бомб JDAM фирмы Boeing, используемых во время войн в Афганистане и Ираке.

Этот незаменимый армейский поставщик находился в Вальпараисо – небольшом, ничем не примечательном городке с 32 000 жителей, расположенном в штате Индиана, в двух часах езды от Чикаго. Терри Луна, бывшая служащая Магнекуэнча, согласилась сопровождать нас на производственную территорию. Здания, хоть и немного проржавевшие, все еще стоят, застывшие во влажной летней жаре. Зато изменилась деятельность за их стенами. «Когда я только устроилась в Магнекуэнч, я работала на стойке регистрации, – вспоминает эта полная дама с гнусавым голосом. – А теперь вы видите там плакат Coco Cabana Canin. Люди приносят сюда своих собак на передержку».

Арендатор этого помещения, молодая светловолосая женщина, одетая в футболку и заношенные джинсы, приняла нас очень сердечно. Мы прошли через холл, теперь предназначенный для организации дней рождения собачек, мимо киоска с шампунями и машинок для стрижки собак, как и полагается, – «сделанных в Китае». Экскурсия продолжалась до центрального склада. «Раньше мы хранили здесь магниты для бомб, ракеты с дистанционным управлением и еще кучу всякого оружия, – говорит Терри, едва сдерживая слезы. – А они всё продали! Все кончено, теперь здесь всё для собак!» Действительно, в 2006 году Магнекуэнч закрыл свое стратегически важное предприятие в Вальпараисо, чтобы снова открыть его в городе… Тяньцзин, в 130 км к юго-востоку от Пекина[356]. «Китайцы даже узнали наши секреты и уехали вместе с ними», – добавляет Терри. Были уволены двести двадцать пять наемных работников – это настоящая трагедия для Америки, когда самые квалифицированные сотрудники теряют свои рабочие места, а там, где они работали, теперь продают аксессуары для домашних животных.

Судьба Магнекуэнча демонстрирует новые военные амбиции Пекина, который в то же самое время подтверждает свой статус промышленной державы. Китайская армия поднялась на второе место в мире по годовому бюджету, после Соединенных Штатов: в 2020 году она должна была потратить 233 миллиарда долларов против 123 миллиардов в 2010. Цель – опередить США и выйти на первое место к 2049 году, когда Китайская Народная Республика будет отмечать столетие своего провозглашения.

Начиная с 1980-х годов, китайская армия прошла три этапа своего преобразования: теоретический, когда Дэн Сяопин отказался от принципа «народной войны», состоящей в том, чтобы вести сражения на китайской территории, предпочитая «народную войну в современных условиях». Вооруженные силы отныне в состоянии нарушать границы соседних и других стран. Далее следует организационный этап – сокращение численности армии в пользу более профессиональной и эффективной. И наконец, технологический этап, наступивший после того, как во время первой войны в Персидском заливе Пекин осознал свое принципиальное отставание от американцев[357]. Чтобы совершить третье преобразование, Пекин, конечно, задумался об истории сырьевых ресурсов: ведь металлы и мир редко находятся в согласии.

6000 лет назад люди поменяли заточенные камни на более острые и прочные инструменты, изготовленные из меди. Такое преимущество позволило, в лучшем случае, усовершенствовать технику охоты, которой и пользовались до тех пор, пока через две тысячи лет шумеры не открыли бронзу – прочный сплав меди и олова. После этого империи и цивилизации уже смогли изготовлять мечи, кинжалы, топоры, набирать армии и начать первую гонку вооружения в истории[358].

К 1200 году до н. э. на юге современной Турции хетты выплавили еще более легкий металл – железо, благодаря которому они создали еще более маневренное и мощное оружие, которое, по мнению некоторых историков, позволило европейцам завоевать Америку[359]. Сталь, в свою очередь, заставила Европу в 1914 году броситься в промышленную войну. Этот сплав железа и углерода позволил изготавливать гильзы для снарядов, первые гранаты с обновленными фрагментами, более прочные каски для солдат, а также бронированные танки, готовые к невиданным прежде битвам.

Каждый раз, когда народ, цивилизация, государство осваивали новый металл, его использование сопровождалось необыкновенным техническим и военным прогрессом – и все более губительными конфликтами. Теперь очередь изменить лицо современных конфликтов за редкими металлами, особенно за редкоземельными. Китай хорошо понял, что тот, кто будет их производить и применять, получит неоспоримое стратегическое и военное преимущество. А значит, было вполне разумно выбрать целью Магнекуэнч для приобретения патентов, а затем секретов.

К тому же случай с Магнекуэнч ставит серьезные вопросы перед национальной безопасностью, которые знаменитая передача 60 минут на канале Си-би-эс (CBS) представила широкой публике в 2015 году. Хватило того, что его завод покинул американскую территорию, чтобы самая сильная в военном плане держава оказалась зависимой от Пекина в поставках некоторых самых важных стратегических комплектующих. Что Америка будет делать в такой критической ситуации?

«Я двадцать один год проработал в Министерстве обороны над вопросами о передаче технологии. На протяжении всех этих лет дело Магнекуэнч фигурировало среди пяти наиболее важных известных мне дел», – рассказал нам Питер Лейтнер, крупный чиновник американского Министерства обороны во время тех событий. Его задача состояла в рассмотрении любого экспорта технологий, способного навредить американскому военному суверенитету, и он имел право при необходимости заблокировать сделку. Операция выкупа Магнекуэнч была совершена до реального перемещения завода в Китай: в 1990-е годы при президентстве Билла Клинтона. Американская группа «Дженерал Моторс», собственник Магнекуэнч, согласилась тогда продать Китаю изготовителя магнитов в обмен на разрешение разместить в Шанхае завод по производству автомобилей[360]. В то же время господин Лейтнер и его коллеги занимались уже другим делом: продажей своего бизнеса по производству редкоземельных магнитов американской группой, расположенной в Кентукки, – Сrucible Materials – компании YBM Magnex International, чьи акции котировались на бирже Альберты. На первый взгляд, YBM представляло собой совершенно законное предприятие, имевшее репутацию и склады в Филадельфии. Но более тщательные расследования скоро показали, что группа действовала как зонтик «красной мафии», русских криминальных сетей, расцветших после крушения советского государства. YBM была связана с цепочкой деловых людей с темным прошлым, среди которых был гражданин Украины Семен Могилевич, позже названный ФБР «безжалостным международным и преступным мошенником […], вовлеченным в продажу оружия, финансирование убийств, шантаж, торговлю наркотиками и проституцией в планетарном масштабе[361]». А под прикрытием продажи магнитов общество занималось отмыванием доходов от своей преступной деятельности, совершенной в России и в других государствах бывшего коммунистического блока.

Продажа активов производства магнитов Crucible Materials обществу YBM была, тем не менее, официально совершена 22 августа 1997 года. Можно утверждать, что, начиная с этой даты, часть американского производства магнитов, необходимых для оборонной промышленности страны, находилось в руках организованной преступности. Не служат ли руководители YBM, являющиеся владельцами такой стратегической отрасли промышленности, геополитическим интересам, диктуемым с самых вершин власти? Создается впечатление, что российское государство, находящееся в то время в полном упадке, вряд ли было способно провести такую операцию, а мотивация главных действующих лиц этого дела даже сегодня остается еще довольно неопределенной.

Стороны, принимающие участие в покупке Магнекуэнч, тоже вскоре показали себя достаточно сомнительными. Собственником Магнекуэнч называет себя Арчибальд Кокс, младший президент общества с венчурным капиталом Sextant Group. Он был не только сыном известного американского прокурора, расследовавшего в 1973 году Уотергейтское дело[362]; но и очень опытным коммерсантом, прельстившимся этой операцией, сулящей большие выгоды. «Это был скользкий и ловкий человек, – вспоминает господин Лейтнер. – Он не стеснялся очаровывать самых высоких чиновников Министерства обороны, встревоженных такой продажей, говоря им: «Не называйте меня господин Кокс, зовите просто Арчи!» И эти личности позволили заморочить себе голову до такой степени, что соглашались уступить неизвестно какой просьбе Кокса. Это невероятно».

Но Питер Лейтнер и его коллеги быстро установили, что Арчибальд Кокс и Sextant Group представляют собой прослойку между Вашингтоном и Пекином. Китайские бизнесмены с сомнительной репутацией были связаны с продажей через подставные фирмы, зарегистрированные в налоговом раю Карибских островов. «Один из них – так называемый «Красный принц» [имеется в виду родственник одного из самых высокопоставленных деятелей Коммунистической партии Китая]. Говоря точнее, он был зятем Дэн Сяопина».

Было известно, что Дэн Сяопин, озабоченный сохранением стратегического сектора не содержащих железо металлов, уступил управление China National Nonferrous Metals Industry Corporaton (CNNMIC), гигантского конгломерата, работающего в горнодобывающем секторе, своему зятю Ву Цзяньчану[363]. Однако это был тот самый Ву Цзяньчан, который, будучи непосредственно заинтересованным в этом деле, с помощью одной из ветвей CNNMIC устроил в Нью-Йорке продажу Магнекуэнч.

Затем Питер Лейтнер обнаружил, что в эту операцию был вовлечен не один зять Дэн Сяопина, а два. Чжан Хон (Zhang Hong), женатый на Дэн Нан, дочери бывшего китайского лидера, был президентом китайского предприятия Beijing San Huan New Materials High Tech Inc., конечного собственника Магнекуэнча. Таким образом, стало совершенно ясно, что продажа американского предприятия не была простой коммерческой транзакцией, как другие сделки. «Было очевидно, что в этой истории очень много подозрительного, – утверждает бывший чиновник, – и что эта проблема восходит к высшим эшелонам власти. – Мы несколько раз сигнализировали об этом, неустанно подчеркивали свою точку зрения. Но в результате наша администрация нас проигнорировала».

Пассивность администрации демократов тем более удивительна, что Китай осуществлял официально признанный с 1978 года план: «политика шестнадцати знаков[364]». Эта стратегия, разработанная Дэн Сяопином, состояла из программы по приобретению так называемых «двойных» технологий, чтобы в итоге усилить мощь китайской армии. Магнекуэнч представлял собой прекрасный пример предприятия, производящего такой тип технологий «двойного назначения», поскольку его магниты могли применяться как в автомобилях американской «Дженерал Моторс», так и в американской армии.

Политика шестнадцати знаков исходила из понятия здравого смысла: учитывая трудности Китая в приобретении военных технологий, связанные с наложенным Соединенными Штатами эмбарго на продажу оружия, ему было намного легче перекупить иностранные предприятия, гражданские ноу-хау которых могли бы впоследствии быть преобразованными для применения в военных целях. В последующие годы эта стратегия обязана была повлечь за собой широкое распространение китайского шпионажа против Америки, что и произошло. Бывший чиновник американской контрразведки считает, что «китайские службы находятся среди самых агрессивных [в мире], когда речь идет о шпионаже против США[365]». Однако, по мнению французского расследователя, Пекин особенно интересовали две технологии: те, которые способны развивать сетевую войну, то есть дающие возможность армиям использовать информационные системы, чтобы выиграть в эффективности, и «умные» бомбы, содержащие магниты, изготовленные на заводе Магнекуэнча[366].

Другими словами, каждый американский политик знал о намерениях и махинациях Пекина и о том, что Магнекуэнч находился под прицелом китайских военных. И конечно, об этом знал Джордж Буш мл., который мог бы заблокировать в 2006 году перемещение завода из Вальпараисо в Китай (он был тогда президентом страны). Но Соединенные Штаты в то время вели мировую войну против терроризма, и любая угроза, не связанная с исламским фундаментализмом, Белый дом не интересовала. Участвуя в митинге в Индиане во время праймериз демократов, Хиллари Клинтон, проигравшая Бараку Обаме в 2008 году, также утверждала, что Буш «ничего не сделал», чтобы не допустить печальной судьбы Магнекуэнча. Некоторые эксперты по редким металлам подчеркивали тогда ее лицемерие, потому что именно ее супруг позволил несколькими годами ранее начать переговоры, закончившиеся продажей этого предприятия, несмотря на предостережения чиновников из Министерства обороны.

Но откуда такая беззастенчивость со стороны администрации демократов? Именно там берет начало поистине мутное дело Магнекуэнч. В то время, когда оно стало раскручиваться, уже началась серия передач технологий, посеявшая тревогу в американской оборонной промышленности, особенно среди производителей магнитов. Один из них, Стив Констинтинидис, рассказал нам об изумлении его коллег, когда они узнали, что Белый дом на протяжении трех-четырех лет снабжал Пекин конфиденциальной информацией об американских баллистических технологиях. Так, он утверждает, что «Соединенные Штаты делились с Китаем промышленными секретами, касающимися ракетных технологий. И именно Билл Клинтон заставил администрацию сделать это[367]». Но почему? «У каждого своя мотивация», – уклонился от ответа Стив Константинидис[368], не желая слишком откровенничать. Другие, такие как Питер Лейтнер, рассказывали (не приводя ни малейших доказательств) то, что и сегодня остается только на уровне слухов: «Поговаривают, что это решение было принято в обмен на взятку, которую китайская армия заплатила республиканцам, демократам, Белому дому и даже чете Клинтон».

Несколько документальных фильмов, в которых Питер Лейтнер впоследствии выступил одним из режиссеров, расследовали тайные связи между администрацией демократов и Пекином в 1990-е годы. Общеизвестно, что Китай, встав на сторону Билла Клинтона и вице-президента Альберта Гора, нашел возможность финансово поддержать Демократическую партию во время президентских перевыборов в 1996 году. Несколько посредников приняли вклад Китая, чтобы организовать фонд, хотя электоральный закон США запрещал всем неамериканским гражданам финансово вмешиваться в процесс выборов.

Среди этих посредников был таинственный человек, Джонни Чан (Chung). Гражданин Китая и США, он был настолько близок к супругам Клинтон, а его деятельность настолько неопределенна, что вскоре он приобрел репутацию одного из главных сборщиков средств в Китае для Демократической партии. Теперь ясно, что этот бизнесмен принес в Белый дом денежные суммы, косвенно переданные высокопоставленными лицами китайской армии.

Эти факты были разглашены американской прессой и упомянуты в документальном фильме, который Питер Лейтнер представил в качестве свидетельства[369]. В частности с ним согласился побеседовать Джеймс Вулси, директор ЦРУ (1993–1995), и Лейтнер спросил его, почему Билл Клинтон встретился с ним только два раза за два года, в то время как Джонни Чан за тот же период появлялся в Белом доме пятьдесят восемь раз. «Господин Вулси не смог ответить, – вспоминает Питер Лейтнер. – Он лишь сказал: «Таков календарь президента». Господин Чан мог даже сделать так, чтобы источник финансирования, высокий чин народной армии Китая, встретился с президентом США лично во время вечера сбора средств фонда в Лос-Анджелесе[370]. Но вскоре делом заинтересовалось правосудие[371]. Вашингтон Пост предал огласке опрос федеральных властей, указав на центральную роль, которую играло посольство Китая в Вашингтоне при координации попыток китайского вмешательства[372], так что Демократическая партия была принуждена вернуть миллионы подаренных долларов их многочисленным отправителям.

В связи с этим огромным скандалом, который окрестили «Чайнагейтом», последовали приговоры нескольким десяткам участников дела, среди которых был и посредник Джонни Чан. Но высокие персоны из Демократической партии не были даже допрошены, а Джейнет Рено, в то время министр юстиции, отказался назначить особого прокурора, чтобы пролить свет на эти происки. Интересно заметить, что в то время, когда президент Дональд Трамп сделал предметом тщательного расследования предполагаемые связи с Россией во время избирательной кампании 2016 года, он никогда, казалось, и не вспоминал о другом, доказанном скандале, в котором была замешана страна, намного более вредящая интересам Вашингтона.

Не могли ли тайные дотации, полученные демократическим лагерем, подтолкнуть президента Клинтона передать Китаю американские технологические секреты? Обвинение кажется нам очень серьезным. Считал ли Белый дом, что передача технологий не была настолько стратегически важной, как об этом говорят военные, или что китайцы все равно получили бы технологии в ближайшем будущем, будь то с патентами Магнекуэнч или без них? В этой истории существуют многочисленные темные пятна, которые, может быть, никогда не удастся осветить. В любом случае Питер Лейтнер утверждает, что «администрация Клинтона сильно склонялась к тому, чтобы одобрить почти все просьбы китайцев». И он оставляет открытым вопрос, заслуживающий многомесячного расследования: были ли редкоземельные магниты центральной частью головоломки, в которой смешались коррупция, цинизм и жажда власти?

Питер Лейтнер подчеркнул – несомненным является то, что, «перекупая Магнекуэнч, китайцы получили технологии, которых им недоставало для усовершенствования ракет дальнего действия». Вопрос состоит в том, можно ли устаревшими американскими технологиями оснастить баллистические ракеты Dongfeng-26 («Дунфенг-26»), в принципе способные достичь американской базы, расположенной на острове Гуам, а также китайские реактивные противокорабельные снаряды Dongfeng-21D, которые Китай представил всему миру на эффектном военном параде в Пекине в 2015 году.

Ракета DF-21D (Dongfeng-21D), созданная в 2010 году и названная «убийцей авианосцев», является опорой политики «запрета доступа», которую Пекин проводил последние годы в Южно-Китайском море. Контроль над этим океанским побережьем, продолжающимся до южной оконечности Вьетнама, дал бы ему большое стратегическое преимущество, доступ к невероятному объему шельфовых углеводородов и контроль над половиной мировой торговли нефтью. Но эта перспектива неприемлема для Японии, Южной Кореи, Вьетнама, Филиппин и особенно Соединенных Штатов. Впрочем, к 2020 году 60 % военных кораблей США будут размещены в Тихом океане[373]. В 2017 году практически не было недели, чтобы там не происходил хотя бы один морской инцидент, и это позволяет считать этот район «морским пороховым погребом», откуда может произойти первый выстрел китайско-американского конфликта.

По мировым меркам, западное военное превосходство остается неоспоримым: на Соединенные Штаты приходится 40 % трат на вооружение, тогда как на Китай только 8 %[374]. Однако обладание Пекина передовыми баллистическими технологиями уже изменило соотношение сил в Южно-Китайском море. «В случае будущей войны наша армия встанет лицом к лицу с намного более сильным, лучше вооруженным современно и технологически, передовым врагом, – предсказывает Питер Лейтнер, – и это означает, что наши позиции в Тихом океане могут ослабнуть».

Китай – вторая в мире экономическая держава, а ее отношения с Соединенными Штатами сильно ухудшились. Президент Дональд Трамп вступил в суровую торговую схватку с Пекином и, как мы уже видели, его окружение предвидит через десять лет войну с Поднебесной в Южно-Китайском море. И не ослабило ли США то, что его противник поставляет ему некоторые из важнейших комплектующих для вооружения? Сумеет ли Китай использовать в подходящий момент эту зависимость Вашингтона – либо воздействуя в торговых переговорах через редкоземы, либо найдет возможность ущемить США военным путем? И это именно то, что он угрожал сделать весной 2019 года: когда Дональд Трамп попробовал запретить китайскому гиганту Huawei доступ на американский телекоммуникационный рынок, Си Цзинпин в сопровождении своего главного переговорщика Лю Хе посетил территорию JL Mag Rare-Earth, производство редкоземельных металлов, расположенное в провинции Цзяньси[375]. Китайский президент таким образом подчеркнул, что в случае эскалации торговой напряженности Пекин может нанести США удар в самое больное место. Информационное агентство Chine Nouvelle, подчиненное Коммунистической партии, через несколько дней обозначило цену вопроса: «Начиная торговую войну против Китая, Соединенные Штаты рискуют потерять поставки жизненно важного сырья для их технологического могущества»[376]. Допрошенный в Комиссии по расследованию Сената в 2017 году, директор ЦРУ Майкл Помпео подчеркнул, что вопрос зависимости США от поставок китайских редкоземов остается «очень серьезным поводом для беспокойства» для его службы[377]. Но он поостерегся уточнить, что именно было предпринято американскими спецслужбами для решения этой проблемы. Энтони Марчезе, президент общества горнорудных разработок Texas Mineral Resources, в 2014 году задал вопрос непосредственно Майклу Мореллу, заместителю директора ЦРУ с 2010 по 2013 годы: «Морелл мне сказал: “Хорошая новость в том, что эта тема находится в моем почтовом ящике. ЦРУ полностью в курсе проблемы. Но плохая новость, продолжил он, – состоит в том, что эта тема находится на самом дне моего почтового ящика, потому что Белый дом никогда не сообщал нам о том, что редкоземы являются приоритетом”».

Сигнал может прийти только из Белого дома.

Президент Трамп желает возродить американскую горнорудную промышленность, но будет ли он содействовать повторному открытию шахты Mountain Pass, чтобы обеспечить стратегическую независимость своей страны? Министр торговли Уилбур Росс также объявил о желании препятствовать импорту китайского алюминия, не только используемого для производства банок для содовой, но входящего также в состав многочисленного американского вооружения. «В тот самый момент, когда наша промышленность все больше нуждается в алюминии очень высокого качества, мы производим его все меньше и меньше, и у нас есть только один производитель алюминия, обеспечивающий качество, необходимое в авиационной промышленности»[378], – заявил он.

Надежда появилась после доклада, подписанного президентом Трампом 21 июля 2017 года. Его цель: оценить и усилить сопротивление логистических схем оборонной промышленности[379]. Доклад, который был снова опубликован президентом весной 2018 года, представил базу данных американских производств, гарантирующих военный суверенитет страны. Особенно он определил «отдельные точки уязвимости», то есть заводы и предприятия настолько важного значения, что их исчезновение парализовало бы американскую оборонную промышленность. Энтони Марчезе снова попытался узнать об этом побольше, и в сентябре 2017 года ему удалось побеседовать с одним из авторов этого доклада в кафе рядом с Белым домом. После разговора он сделал вывод, что «Белому дому не нравится, что США получают редкоземы из Китая. Теперь администрация думает о введении того, что они в военных контрактах называли Buy American Clause («Покупай американские товары»)». В соответствии с этой протекционистской статьей американские оборонные группы были бы обязаны снабжать самих себя военными комплектующими из редкоземельных элементов, добытых на территории США[380].

После эмбарго, введенного Китаем весной 2019 года, американское правительство опубликовало новый доклад, о том, что зависимости Соединенных Штатов от китайских поставок можно избежать только с помощью возрождения шахт редкоземельных металлов, повторной переработки и поисков материалов, которыми их можно заменить. Уилбур Росс, американский министр торговли, утверждает, что федеральное правительство «принимает беспрецедентные меры, чтобы убедиться, что Соединенные Штаты не будут отрезаны от этих жизненно необходимых материалов[381]». Но, по мнению американского эксперта, реальность такова, что, «несмотря на риторику господина Трампа, мало что изменилось[382]». Американская администрация разделилась по этому вопросу. Сторонники status quo считают, что суммы, которые должны быть выделены для восстановления независимости в отношении своих запасов редкоземов, не стоят свеч, что поставленные на карту объемы слишком низкие, что Пентагон всегда найдет возможность поставок (включая покупку металлов на черном рынке), что военному превосходству США ничего не угрожает, и что в любом случае китайцы никогда не осмелятся устроить крупномасштабный кризис в целях нанесения вреда стабильности поставок американской армии.

То есть Соединенные Штаты, продолжая зависеть в этом вопросе от Пекина, позволят ему незаметно окружить себя, как в игре в го. «Если мы позволим Китаю еще лет десять действовать подобным образом, Соединенные Штаты никогда больше не обретут тот военный статус, какой они имеют сегодня», – предупреждает Энтони Марчезе. Другие, наоборот, думают, что настал час перемен. Напряженность в отношениях с Пекином достигла такой степени, а американская уязвимость так велика, что политически ситуация накалилась до предела. Идея администрации Трампа вернуться к самообеспечению может привести к тому, говорят они, что китайцам придется понизить цену на продукцию с редкоземельными металлами.

В ожидании таких действий Вашингтон может оказаться перед корнелианской дилеммой (отсутствие у человека реального выбора, так как в каждом из двух возможных вариантов его ждут плачевные последствия. – Прим. пер.), подобной той, с которой несколько лет назад столкнулись демократическая администрация, республиканцы и производители боевого самолета Lockheed Martin Lightning II

Корни этой истории уходят в 1973 год, когда в Соединенных Штатах проголосовали за закон, запрещающий покупать у иностранных поставщиков металлы, предназначенные для оборонных технологий[383]. Законодатели рассудили, что, учитывая всевозрастающую важность в американском военном арсенале комплектующих на основе кобальта, циркония и титана, необходимо сделать список национальной промышленной продукции, позволяющий сохранить суверенитет поставок во время войны.

В начале 1990-х годов первая армия в мире приняла серьезный вызов: спроектировать и поставить на вооружение конкурента французского Rafale, боевой самолет пятого поколения F-35, разработанный американской военно-промышленной корпорацией Lockheed Martin. Этот самолет-невидимка, софинансируемый многими союзниками США, уже обошелся в 400 миллиардов долларов, став одной из самых дорогостоящих программ, когда-либо запущенных американской армией. А надежды, которые возлагают на этот самолет США, так же велики, как суммы потраченных денег налогоплательщиков: F-35 должен не только позволить им доминировать в воздухе, но также стимулировать развитие оборонной промышленности, создав десятки тысяч рабочих мест. Так, в ближайшие десятилетия 2500 экземпляров истребителей должны быть поставлены в Австралию, Великобританию, Нидерланды, Израиль, Италию, Турцию, а также в Японию и Южную Корею.

Однако в августе 2012 года Норзроп Грумман и Ханиуэлл, два самых серьезных субподрядчика фирмы Lockheed Martin, доложили американской администрации о своем беспокойстве, связанном с редкоземельными магнитами, используемыми в некоторых радарах, оборудовании для приземления и информационных системах, поставляемых ими для сборки самолета F-35. Норзроп Грумман обнаружил, что радары, установленные на борту 115 секретных реактивных самолетов, уже собранных на заводах, содержали магниты, произведенные не на одном из последних предприятий, еще остающихся в США, а на китайском заводе ChengDu Magnetic Material Science & Technology. Видимо, недобросовестный посредник играл с американскими регламентами… Другими словами, в рамках программы F-35 кто-то проводил незаконные махинации, а возможность покупки таких комплектующих была немыслимой.

Пентагон был в курсе происходящего, и именно Фрэнк Кендэлл, заместитель министра армии США по закупкам, логистике и технологиям получил это досье. Ситуация была сложной: ожидание, пока американский производитель магнитов сможет поставлять ценные комплектующие вместо китайских, было связано с риском задержки демонстрации F-35. А демонтаж всех секретных действующих джетов (реактивных самолетов) для того, чтобы заменить китайские магниты на американские детали, обошлась бы сногсшибательно дорого.

В Пентагоне стали рассматривать возможность заключить соглашение, содержащее отступление от закона 1973 года, защищающего принципы американской национальной безопасности. И все-таки некоторые лица во властных структурах осмотрительно говорили: можем ли мы быть уверены, что Китай не будет поставлять изготовителям F-35 магниты на редкоземельных металлах, содержащие шпионское программное обеспечение? И существует ли риск того, что программа стоимостью 400 миллиардов долларов будет «заражена» несколькими магнитами, которые стоят не больше двух долларов за деталь. Оставляя китайцам контроль над производственной цепочкой редких элементов, не подарили ли Соединенные Штаты своим конкурентам возможность выкрасть их военные секреты и наверстать свое отставание?

Эти вопросы приводят к следующему, который Соединенные Штаты несколько раз задавали самим себе, и это очень важный вопрос национальной безопасности: как застраховать себя от того, чтобы китайцы не ввели «троянских коней» в содержащие редкие металлы микропроцессоры и другие полуфабрикаты, которые они теперь отправляют по всему миру – в том числе и в армии западных государств? В 2005 году доклад Пентагона напомнил также о возможности того, что вредоносный вирус, внедренный в электронные системы американского арсенала, сможет нарушить во время военного конфликта нормальное функционирование боевого оборудования[384]. И эти опасения были усилены открытием Пентагона, что другие вооружения первостепенной важности тоже содержали сырье, привезенное из Поднебесной, – таковы бомбардировщик дальнего радиуса действия Rockwell B-1 Lancer, разработанный на фирме Boeing, несколько истребителей F-16 Lockheed Martin и все новые оборонительные ракеты SM-3 Block IIA производителя Raytheon.

Господин Кендэлл требовал, чтобы Lockheed Martin нашел решение. А пока не могло быть и речи о том, чтобы заменять магниты по одному. На карту было поставлено технологическое превосходство первой армии мира и многочисленных западных союзников, в то время как Китай и Россия разрабатывали собственные боевые самолеты-невидимки. Связанный временем, подчиняющийся сильному бюджетному ограничению, считая фиктивным риск того, что китайцы начиняют комплектующие вредоносными технологиями, господин Кендэлл высказался резко: блокада, введенная законом 1973 года, не будет относиться к некоторым редкоземельным магнитам, изготовленным китайской группой ChengDu Magnetic Material Science & Technology Co, которая теперь стала официальным поставщиком F-35[385]. Хотя Соединенные Штаты не в состоянии обойтись без китайских магнитов, Энтони Марчезе отмечает, что Пентагон сегодня все еще настаивает на повторном введении ограничений. И добавляет: «Производители F-35 продолжают покупать редкоземы в Китае. И точка».

Цифровые технологии, экономика знаний, разработки «зеленой» энергетики, сектор передачи и хранения электричества, индустрия космоса и обороны: наша потребность в редкоземельных металлах постоянно расширяется и растет в экспоненциальной зависимости. Не проходит и дня, чтобы не обнаружили их новые свойства и применения. Наши технологические планы, наше намерение жить в более «зеленом» мире имеют, кажется, только одно ограничение – сможет ли планета отвечать нашим желаниям? Нам приходится расширять область горнорудных шахт. Что бы мы ни предполагали, всегда существуют достаточно щедрые такими богатствами участки земли, склоны гор, части долин, из которых мы могли бы извлечь некоторое количество чудесных ископаемых, горсточку в 17 граммов, в которой нуждается каждая страна.

На первый взгляд, нет ничего невозможного: со времени Первой мировой войны до 2007 года ежегодное производство четырнадцати основных минералов в мировой экономике уже увеличилось в двадцать раз[386]. Взрыв потребления этих металлов совпадает с окончанием Второй мировой войны, и этот подъем вполне понятен: надежда на хорошую жизнь, привычка к потреблению, накопление богатства, обладание собственностью, рост обмена электронными данными, потепление планеты…

Что же обещает нам следующий век? Может ли еще ускоряться эта безумная гонка? Если мировой ВВП продолжит расти с ежегодным приростом в 3 %, как он это делал последние 20 лет, к 2041 году он должен удвоиться. Другими словами, следуя этой логике, все, что создается, потребляется, обменивается и выбрасывается в то самое мгновение, когда вы читаете эти строки, умножится на два, по крайней мере, за одно поколение. Будет в два раза больше жилых высоток, транспортных развязок, сетей ресторанов, молочных ферм, авиалайнеров Airbus, электронных квитанций, центров хранения данных… А еще в два раза больше автомобилей, устройств связи, холодильников, колючей проволоки, громоотводов… И значит, понадобится в два раза больше редких металлов.

Есть несколько вариантов расчета наших будущих потребностей. В 2015 году во время симпозиума в Бурже, вне рамок парижских переговоров по климату, несколько экспертов сообщили свои соображения[387]. Они прогнозируют, что к 2040 году мы должны будем добывать в три раза больше редкоземельных металлов, в пять раз больше теллура, в двенадцать раз больше кобальта и в 16 раз больше лития, чем сегодня. Оливье Видаль, ученый из CNRS, также провел исследование, связанное со всеми металлами, необходимыми в среднесрочный период, чтобы поддержать наш высокотехнологичный образ жизни[388]. Эти работы были опубликованы в 2015 году[389] и упоминались на Би-би-си. Кроме того, господин Видаль высказывал свое мнение на тридцати европейских конференциях перед публикой, состоящей в основном из студентов. И это всё.

Между тем, исследование господина Видаля должно было бы стать настольной книгой глав государств по всему миру. Учитывая общеизвестные перспективы роста, он в своем исследовании с самого начала подчеркивает огромное количество основных металлов, которые мы собираемся добыть из-под земли, чтобы продолжать борьбу против климатического перегрева планеты. Возьмем, например, ветровые станции: к 2050 году рост этого рынка должен потребовать «3200 миллионов тонн стали, 310 миллионов тонн алюминия и 40 миллионов тонн меди[390]», так как ветрякам нужно больше сырья, чем другим электростанциям. По словам Оливье Видаля, «для производства эквивалентного количества электричества ветряные инфраструктуры требуют почти в пятнадцать раз больше бетона, в девяносто раз больше алюминия и в пятьдесят раз больше железа, меди и стекла», чем установки, использующие традиционные виды топлива[391]. По мнению специалистов Мирового банка, которые в 2017 году провели собственное расследование, это касается и солнечных, и водородных электростанций, создание которых «требует значительно больше ресурсов, чем системы традиционного снабжения энергией[392]». Общий вывод был ошибочным: поскольку мировое потребление металлов увеличивается на 3–5% в год, «чтобы удовлетворить наши потребности, к 2050 году мы должны будем извлечь из-под земли металлов больше, чем всё человечество добывало за все века своего существования». Пусть читатель нас извинит, но мы продолжаем настаивать: на протяжении жизни будущего поколения мы собираемся потреблять больше руд, чем за 70 000 предыдущих лет, или две тысячи пятьсот поколений, предшествующих нам. Наши 7,5 миллиарда современников собираются поглотить больше минеральных ресурсов, чем 108 миллиардов человеческих существ, живших на Земле до сегодняшнего дня[393]. А еще Оливье Видаль признает, что исследование не является полным: чтобы оценить реальное экологическое влияние «зеленого» перехода, надо было бы применить намного более холистический, цельный, подход к «жизненному циклу» сырья, измеряя также огромное количество воды, потребляемой горнорудной промышленностью, выбросы углекислого газа, связанного с транспортом, хранение и использование энергии, а еще малоизученное влияние рециркуляции зеленых технологий и все другие формы загрязнения экосистем, вызванные комплексом действий с металлами, – не говоря уже о многочисленных последствиях воздействия на биоразнообразие.

«Это головокружительно», – признает исследователь. Однако ответственных политиков, которые действительно разбираются во всех этих аспектах, крайне мало. Оливье Видаль уверяет, что все последние годы пытался поднять тревогу по этому поводу в Министерстве научных исследований Франции. Увы! «Я не смог преодолеть даже первые преграды, внутренние инстанции административной иерархии», – признался он. Такая же неудача постигла Алена Лиже, который во время конференции по климату в Париже организовал симпозиум, посвященный редким металлам. «Я послал записку Сеголен Руаяль [в то время министру окружающей среды], Эммануэлю Макрону [в те годы министру экономики] и Лорану Фабиусу [министру иностранных дел]. Из кабинета Макрона мне позвонили и сказали, что было бы замечательно организовать круглый стол. Но ни от Фабиуса, ни от мадам Руаяль не пришло никакого ответа[394]». А это были министры, которые занимались переговорами по изменению климата…

Очевидно, что мы стоим перед проблемой острой нехватки сырья. С одной стороны, защитники энергетического перехода обещали, что мы сможем до бесконечности черпать из неиссякаемых источников энергии приливов, ветра и солнечных лучей, чтобы работали наши «зеленые» технологии. Но с другой стороны, специалисты по редким металлам предупреждают, что скоро нам не будет хватать значительного количества сырья. У нас уже есть списки животных и растений, находящиеся под угрозой, а скоро мы будем составлять Красную книгу исчезающих металлов. Действительно, при существующем темпе производства резервы почти пятнадцати базовых металлов будут исчерпаны меньше чем через пятьдесят лет; для пяти дополнительных (включая железо) это произойдет до конца этого века[395]. Таким образом, мы движемся, в долгосрочном или краткосрочном прогнозе, к утрате ванадия, диспрозия, тербия, европия и неодима[396]. С титаном и индием тоже возникнут затруднения, как и с кобальтом. «Будущая нехватка может коснуться и этого металла, – прогнозирует эксперт. – Никто не заметит надвигающейся угрозы, однако времени у нас мало[397]» (см. таблицу, обобщающую срок службы важных запасов основных металлов, необходимых для энергетического перехода, приложение 14).

Сможем ли мы через тридцать лет запустить в работу количество шахт, необходимое для снабжения нас металлами? Что произойдет, если под влиянием изменения климата радикально сократятся запасы воды, необходимые для добычи и очистки руд? А если мы сначала будем разрабатывать самые богатые шахты, появятся ли у нас новые технологии для разработки самых бедных, менее доступных и глубоко залегающих месторождений? Есть много специалистов, называющих нашу эпоху «новым Возрождением»: может быть, мы и правда находимся на пороге новой исторической эры, отмеченной техническими изобретениями и необыкновенными возможностями разработок. Но как нам добраться до новых горизонтов, если исчезнут ресурсы? А что произошло бы в 1492 году, если бы из-за отсутствия необходимого леса Христофор Колумб не получил бы в андалузском порту каравеллы Пинта и Нинья?

Дипломатические успехи, амбициозные планы энергетического перехода, ярые защитники экологии – что со всем этим будет, если мы останемся без необходимого количества нужных человечеству металлов? Если верить имеющимся данным, «зеленая» революция рискует стать намного более медленной, чем предполагалось. Прежде всего, ее возглавит Китай, одна из немногих стран, у которых есть адекватная стратегия обеспечения запасов. А Пекин не собирается увеличивать производство редких металлов настолько, чтобы утолить жажду остального мира. И не только потому, что его торговая политика позволяет ему душить западные государства, но и потому что он также боится, что его запасы будут быстро сокращаться. Черный рынок редкоземов, обеспечивающий одну треть официального спроса, ускоряет истощение шахт, и в этом темпе некоторые запасы могут быть исчерпаны уже к 2027 году[398].

Отныне совершенно необходимо сдерживать разработку некоторых редких металлов. Китай с этой целью просто готовится сохранить то, что он производит… для самого себя. Сейчас он потребляет около трех четвертей редкоземов, которые сам добывает – а, учитывая его аппетит, он мог бы поглотить всё имеющееся у него до 2025–2030 годов[399]. Когда в будущем Поднебесная начнет разрабатывать шахту редкоземов, внутри или вне своих границ, даже самая востребованная продукция будет при необходимости удалена с рынка в пользу только китайских клиентов. То есть ресурс будет удален с рынка, какова бы ни была его цена. «А что останется для остального мира?» – спрашивает американский специалист. Ответ: «Ничего, абсолютно ничего[400]». Пекин собирается покровительствовать интересам своих производителей зеленых технологий и поддерживать рост своего энергетического и цифрового перехода в ущерб другим.

И вот так одна из самых загрязненных стран планеты может, вопреки всем распространенным убеждениям, стать остриём более зеленого мира и орудием борьбы с глобальным потеплением.

Правдоподобность этого сценария подкрепляется тремя факторами:

• Сначала отрицание нехватки ресурсов. В мире все еще господствует уверенность, что у нас достаточно необходимых металлов. Еще в 1931 году Поль Валери предупредил, что «начинается время конца мира[401]». В 1972 году доклад Римского клуба указал, в свою очередь, на парадокс между экспоненциальным ростом населения и мировой экономики и ограниченностью ресурсов[402]. Прошло около века со времени появления первых тревожных сигналов, но наше поведение не изменилось, напротив: мы потребляем все больше. Немыслима грубость, с которой мы ринулись в незнакомый мир. Наш скороспелый технологический переход произошел быстрее, чем прогресс в области познаваемости.

• Затем отсутствие инфраструктуры в горнодобывающей отрасли. «Период существования шахты – пятнадцать или двадцать пять лет, с момента обнаружения залежей и до начала добычи руды[403], – объясняет нам Винсент Лафлеш, директор BRGM. – Однако, по некоторым прогнозам, необходимо открывать новую шахту редкоземельных элементов ежегодно до 2025 года, чтобы обеспечивать растущий спрос на эти металлы[404]». Любая задержка в этой динамике будет в два грядущих десятилетия очень дорого обходиться. «Мое мнение состоит в том, что сегодня мы не производим металлов в достаточном количестве, чтобы обеспечить наши будущие потребности», – считает американский специалист и делает вывод: – «The numbers don’t work» — цифры здесь не работают[405].

• И наконец, проблема коэффициента возврата энергии (TRE – taux de retour energetique) – соотношения между энергией, необходимой для производства металлов и энергией, которую будет генерировать их использование. Нужно раздробить тонну горной породы, чтобы получить от 1 до 5 граммов золота. Это означает, что придется дробить в десять тысяч раз больше камня, чем объем металла, который нужно из него извлечь[406]. Булочник должен будет, вероятно, измельчить целую вагонетку хлебных багетов, чтобы получить три злосчастных стакана соли. «Представьте себе, – объясняет итальянский ученый Уго Барди, – что от вас требуют, чтобы вы сами распорядились горнорудными отходами от меди, находящейся в вашем автомобиле. В среднем автомобиль содержит 50 кг меди, в основном в виде проводов. Когда вы вернетесь из автосалона, вас будет преследовать грузовик, разгружающий около тонны камней перед вашей дверью.[407]». Так сколько же надо энергии, чтобы произвести энергию? Для большинства из нас это очень странный вопрос, но это основной вопрос для энергетиков. Век назад требовалась одна бочка нефти, чтобы с ее помощью получить 100; а сегодня в некоторых зонах бурения та же бочка позволяет добыть только 35. Технологии бурения стали эффективнее, но наиболее доступные месторождения уже истощены. И надо будет пробурить новые скважины, которые будет еще труднее разрабатывать, так как это потребует еще больше энергии. Что касается неочищенного сырья (сланцевое масло, битумные пески), то из них можно получить не более пяти баррелей. Это будущие потери, абсурдность которых мы предчувствуем. Будет ли еще разумной наша модель производства в тот день, когда один баррель позволит добыть точно такой же другой баррель?

То же самое относится к редким металлам, потому что требуется все больше энергии, чтобы извлечь их из земли и очистить. Эксперты утверждают, что разведанных запасов редких руд меньше, чем их есть на самом деле, так как остаются еще неразведанные месторождения. А значит, не стоит волноваться о грозящей нехватке металлов[408]. Тем не менее производство этих металлов требует 7–8%[409] мировой энергии. Что произойдет, если это соотношение вырастет до 20–30 % или даже больше? По мнению Уго Барди, «между 2001 и 2010 годами количество энергии, необходимой для получения меди, увеличилось на 50 %, в то время как общее производство меди увеличилось только на 14 % […] В Соединенных Штатах та же ситуация – получение меди оказывается очень энергоемким[410]».

Сегодня, затрачивая то же самое количество энергии, горнодобывающие компании извлекают в десять раз меньше урана, чем тридцать лет назад – и это верно почти для всех других горнорудных ресурсов. Ситуация настолько критическая, что месторождение, содержащее те же минералы в рудах, что и 1980-х годах, теперь рассматривается горняками как «редкая жемчужина[411]». Таким образом, заключает Уго Барди, «ограничения горнорудной добычи являются не количественными, а энергетическими[412]». Ограничение производительности нашей системы представляется сегодня более определенным: это произойдет в тот день, когда нам надо будет затратить энергии больше, чем мы сможет произвести из добытого. И тем не менее захватнический инстинкт толкает нас еще и еще раз пытаться раздвинуть границы возможного, расширить господство человека в самых отдаленных уголках земли (и, как мы видим, даже в космосе).

И мы садимся в поезд, идущий в Лондон, чтобы раздобыть из старинных геологических карт некоторые сведения, полезные для удовлетворения нашего всевозрастающего интереса.

На берегах Темзы нас ждал тот самый пергамент, который называют «картой, изменившей мир[413]». Этот драгоценный документ уже почти два века хранится в архивах Лондонского геологического общества. Чтобы добраться до него, надо было пройти через величественный Берлингтон-Хаус – здание, нависающее над Пикадилли своим фасадом в стиле нео-Ренессанса. Лестница с вытертой ковровой дорожкой ведет на второй этаж, в комнату со старинными обоями, которая служит здесь читальным залом. Сидя под парой люстр, архивист Кэролайн Лэм аккуратно перебирает пятнадцать листов длиной сантиметров по шестьдесят, собирая из них некий пазл. Он представляет собой сокровище площадью три метра на четыре – это одна из самых первых подробных геологических карт в истории.

The Great Map (Великая карта) – произведение британца Уильяма Смита. В начале XIX века этот геолог на протяжении двенадцати лет пешком и верхом исколесил вдоль и поперек всю Великобританию. Его целью было составить описание минеральной структуры почв. Экземпляр, хранящийся в Лондонском геологическом обществе, является одной из первых копий, отпечатанных в 1815 году, когда карта была представлена публике. Надо вооружиться лупой, чтобы разобрать названия той или иной местности. Более четко оттенками цветов показано разнообразие описываемых горнорудных богатств: меловые и песчаные карьеры соприкасаются с месторождениями известняковых и мраморных скал, а черным карандашом нарисовано то, что сделало Великобританию в XIX веке невероятно богатой – месторождения угля.

В то время, когда Уильям Смит опубликовал свою большую карту, в Великобритании проходила действительно беспрецедентная промышленная революция. В ткацких мастерских и механизированных прядильнях использовали тепловую энергию пара, преобразованную в механическую, дававшую невероятный выигрыш в производительности. Те же самые паровые машины уже начинали двигать новые агрегаты, называемые локомотивами, которые помчались по все более разветвленным железнодорожным путям, позволившим с небывалой скоростью распространить торговлю и прогресс. Однако чтобы привести в действие поршни, заставлявшие крутиться колеса, надо было получить пар температурой около 350ºС. А значит, котлы должны быть расположены рядом с топкой, питаемой топливом – углем.

Ископаемый ресурс скоро должен был стать в высшей степени востребованным, и «надо было знать, где находятся его залежи», напоминает Кэролайн Лэм, осторожно раскладывая фрагменты большой карты. Основываясь на открытиях Уильяма Смита, горняки смогли устремиться на описанные им угольные жилы и удовлетворять новые энергетические потребности Великобритании в топливе. В этом отношении большая карта совершенно изменила мир: она ускорила первую промышленную революцию и дала британцам определенное преимущество перед остальной Европой. Сильная своими лидирующими позициями в добыче каменного угля, английская корона установила свое промышленное, технологическое и военное превосходство и заставила признавать себя первой мировой державой на протяжении всей викторианской эпохи.

Через два века мы хотим использовать британский пример для энергетической и цифровой революции. Чтобы обезопасить себя в области снабжения редкими металлами, надо обновить геологические карты. Эта идея возникла после китайского эмбарго, когда в гонку вступили государства, многонациональные корпорации и предприниматели. Не только, как во времена господина Смита, в масштабе одной страны, но на этот раз в масштабе целой планеты, поскольку ресурсы распространены по всему земному шару. Только по редкоземам уже описаны месторождения по крайней мере в тридцати пяти государствах на пяти континентах. Например, Северная Корея, возможно, обладает самыми большими в мире запасами редкоземов[414]. Горнодобывающие компании уже занимаются разработкой сотен месторождений редких металлов по всему миру.

В этом явлении почетное место занимает иррациональное: спекулятивные пузыри лопнули, когда горняки признали, что некоторые месторождения были гораздо менее богатыми, чем об этом заявляли. В этом большом горнорудном «казино» некоторые за рекордное время делали состояние, тогда как мелкие легковерные держатели акций на следующий же день теряли свои небольшие сбережения. Как бы то ни было, это возбуждение вызвало геополитическое волнение, разрушившее братские идеалы, заявленные в момент подписания Парижского соглашения.

Вокруг разработки редких металлов стали создаваться новые союзы. Токио и Дели договорились о контракте на экспорт добываемых в Индии редкоземов[415]. Япония предпринимает дипломатическое наступление по вопросам редкоземов в Австралии, Казахстане и Вьетнаме. Канцлер Ангела Меркель совершила несколько поездок в Монголию, завершившихся подписанием партнерских соглашений в области горнорудной промышленности[416]. Южнокорейские геологи официально признали свои переговоры с Пхеньяном по совместной разработке месторождения в Северной Корее[417]. Франция проводит разведку в Казахстане. Брюссель развивает экономическую дипломатию, направленную на привлечение инвестиций в горнодобывающую промышленность с государствами-партнерами[418]. Эта игра в дипломатическое микадо («Микадо» – японская настольная игра, по правилам которой нужно аккуратно вытягивать предметы из общей кучки, не рассыпав ее. – Прим. перев.) – так сказать, умножение двухсторонних соглашений для того чтобы обезопасить поставки редких металлов – подтверждает отход от биполярного мира, наследия холодной войны, и вторжение на дипломатическую арену растущего числа государственных и частных игроков горнодобывающей отрасли.

Эта стремительно развивающаяся тенденция расшатывает традиционное соотношение сил. До настоящего времени странам с богатыми недрами, в основном, расположенным в Южном полушарии, порой диктовали условия государства-клиенты с Севера. Однако распределение ролей меняется, поскольку резкое увеличение спроса является ответом на более осторожное предложение. «Учитывая усиливающуюся конкуренцию между странами-потребителями, будет так, что импортер захочет купить все меньше и меньше металлов, а производитель решит ему продать все больше и больше, – прогнозирует французский эксперт, – это новый принцип «соревновательного потребления», с которым придется иметь дело[419]».

Несколько волн горнорудного национализма уже поставили страны-импортеры в зависимость от стран-поставщиков, которые гораздо менее могущественны, чем они. Что касается шахт, потребитель больше не будет главным. Геополитика редких металлов могла бы способствовать появлению новых решающих участников, часто из развивающихся стран: Чили, Перу и Боливии, благодаря их сказочным запасам лития и меди. А еще есть Индия, богатая титаном, сталью и железом; Гвинея и Южная Африка, недра которых изобилуют бокситами, хромом, марганцем и платиной, Бразилия с ее огромными запасами бокситов и железа, и Новая Каледония с неизмеримыми залежами никеля[420]. Энергетический и цифровой переход, вовлекая человечество в гонку за редкими металлами, усилит междоусобицы и разногласия. Вместо того чтобы положить конец энергетической геополитике, этот переход только усугубит ее[421]. А Китай намеревается прибрать к рукам этот новый мир. С этим соглашается и Вивиан Ву: «Учитывая возрастание нашего внутреннего спроса, через пять лет мы уже не сможем удовлетворять свои собственные потребности». Чтобы ответить на этот вызов, Китай, в свою очередь, устремился на охоту за редкими металлами в Канаду, Австралию, Кыргызстан, Перу и Вьетнам[422].

Африка является объектом всеобщих притязаний, особенно Южная Африка (ЮАР), Бурунди, Мадагаскар и Ангола. Бывший президент Анголы Жозе Эдуарду душ Сантуш, проводивший прокитайскую политику, сделал редкоземы приоритетом горнодобывающего развития для того чтобы удовлетворить требования Пекина[423]. Китай также строит железную дорогу в Демократической Республике Конго (ДРК) для того чтобы соединить ее южный регион с провинцией Катанга[424].

Такое увеличение количества шахт по логике должно отменить монополию Китая на редкоземы. Готов ли Пекин к такой жертве? И да, и нет. Коммунистическая партия хочет все сразу. Она намеревается разделить бремя эксплуатации шахт, сохраняя господство на рынке стратегических руд. И для этого она разработала искусный план.

От Лондона до Торонто, от Сингапура до Йоханнесбурга ни один симпозиум не обходится без навязчивого вопроса: «Во что играет Китай?» После того как переговорщики пообщались на высшем уровне, на следующий день после эмбарго 2010 года курс редкоземов обвалился[425]. И это без явной причины, потому что разница между спросом и предложением остается достаточно высокой. По мнению многочисленных наблюдателей, Пекин манипулировал курсом на понижение. «Китайцы делают на рынке редкоземов абсолютно все, что хотят», – с сожалением объясняет Кристофер Экклстон. Они могут делать запасы или, наоборот, обвалить цены, снова открыв краны. Для некитайских горнодобывающих компаний разработка долгосрочных жизнеспособных бизнес-моделей при наличии такого нестабильного главного игрока – это просто головоломка. Как избежать банкротства, когда цена на руду в пять-десять раз ниже, чем должна быть по первоначальным прогнозам?

В итоге значительное большинство альтернативных проектов, появившихся сразу после эмбарго, представляются шаткими. Калифорнийская шахта Моликорп, которая могла бы возобновить свою деятельность, теперь разорена. Шахта Линас в Австралии давно работает в замедленном темпе. Она находится недалеко от Японии и решила больше не есть из рук своего заклятого врага. В Канаде множество горнодобывающих компаний прекратили свою деятельность. Лицензия на разработку, прежде ценившаяся на вес золота, теперь стоит не больше нескольких сотен долларов.

«Китайская стратегия состоит не в том, чтобы уничтожить все эти проекты, но в том, чтобы они не развивались, – уточняет Крис Экклстон. – Пекин подождет, а потом наложит руку на все эти месторождения просто за здорово живешь»[426]. В то время как Пекин строит долгосрочные планы, Запад снова попадает в ловушку своей краткосрочной логики. Надежда на выигрыш, катализатор возобновления работы рудников, может не выдержать противостояния с китайскими маневрами. Редкоземы могут быть одним из ключей к устойчивости капитализма, их эксплуатация потребует противоречия логике. Но в состоянии ли мы учиться на собственных ошибках?

Когда Китай не подрывает капиталистические основы альтернативных шахт, он предпринимает дипломатические шаги, чтобы помешать их работе. Так было в Кыргызстане: президент канадской горнодобывающей компании Stans Energy обвиняет китайцев в оказании давления на кыргызский парламент, чтобы он без законных оснований отобрал у нее лицензию на разработку[427]. Когда Китаю не удается помешать работе конкурентов, он разворачивает стратегию приобретения их горнорудных предприятий. Группа Chinalco уже проявила интерес к перекупке калифорнийской шахты Mountain Pass. В 2017 году его приобрел консорциум MP Mine Operation LLC. Однако этот консорциум имеет среди своих инвесторов китайскую горнорудную группу Shenghe Resources Shareholding Co Ltd[428]. Китай внедряется также в капитал других конкурирующих компаний: в Гренландии та же группа Shenghe Resources приняла заметное участие в разработке участка Kvanefjeld, богатого ураном и редкоземами. Это отличный способ провести бизнес-аналитику и при необходимости предотвратить появление серьезного конкурента.

Посредством такой стратегии горнодобывающей экспансии Поднебесная наметила дерзкую цель: отказаться от горнорудной монополии, созданной только на собственных домашних ресурсах, в пользу новой доминирующей позиции, основанной в этот раз на планетарном контроле производства целого ряда редких металлов. Это немного похоже на то, как Саудовская Аравия, обладающая на сегодня самыми большими разведанными мировыми запасами нефти, присвоила себе контроль над запасами черного золота четырнадцати стран – членов ОПЕК…

Китайское господство над редкими металлами может продолжать расширяться по мере того как увеличивается доля возобновляемых источников энергии в нашем энергетическом балансе.

Если только Франция не вступит в битву рудников.

Надо ли снова сделать Францию горнодобывающей державой? Вопрос – скандальный, оскорбительный, низкий для значительной части общественности. Президент республики Эммануэль Макрон голосует за, а экологи – против.

На протяжении нескольких лет этот спор вызывает дискуссии в Берси (так во Франции иногда называют Министерство экономики и финансов – по месту, где оно располагается. – Прим. пер.). В одном из этих стеклянных офисов, возвышающихся над Сеной, Арно Монтебур, министр восстановления производства правительства Франсуа Олланда, выразил пожелание снова открыть во Франции шахты. Посетив в 2014 году гипсовые карьеры в Монморанси, господин Монтебур заявил: «Скоро наступит возрождение горной промышленности. […] Мы хотим обеспечить нашу страну поставками сырья, которые смогут гарантировать ее независимость, контроль над ценами и количеством сырья, а также ее суверенитет[429]».

Это заявление совпадает с политикой возрождения индустриализации, обещанной Олландом во время президентской кампании 2012 года. Она была вполне реалистична, так как Франция – это спящий горнодобывающий гигант (см. приложение 8 о горнорудном потенциале Франции). Добывающая деятельность Франции оставалась очень важной до начала 1980-х годов. Первая промышленная революция XIX века дала толчок разработке различных руд, таких, например, как вольфрам, марганец, цинк и сурьма. Вступление в силу договора об учреждении Европейского объединения угля и стали (ЕОУС) в 1952 году открыло во Франции эру расцвета черной металлургии. От высокогорных долин Морьен до холмов Лотарингии, от складчатых гор Нуара в Тарне до горного массива Мутуме в Оде, Франция могла рассчитывать на динамичную горнодобывающую промышленность, которая создала сотни тысяч рабочих мест. Франция вошла даже в число ведущих мировых производителей сурьмы, вольфрама и германия.

Чтобы подтвердить свои слова делом, Арно Монтебур пообещал создать Национальную компанию шахт Франции (CMF). Получив из бюджета сумму порядка 400 миллионов евро, эта компания должна была инвестировать в горнодобывающие предприятия, найти партнеров в Африке, выдавать разрешения на разработку в метрополии. Таким образом мы смогли бы «снова ввести Францию в мировую битву за природные ресурсы», – добавил министр.

Целый ареопаг экспертов занялся проектом CMF, задавая кучу вопросов: каковы будут функции CMF? Где правительство найдет финансирование? Какие проекты будут запущены в первую очередь? И наконец, тогда надо было бы обновить предыдущую инвентаризацию горнопромышленных ископаемых страны… Многие геологи не скрывали своего скептицизма.

Французские горнодобывающие группы Eramet и Areva, столкнувшиеся с финансовыми проблемами, убедили Эммануэля Макрона, преемника Монтебура в Министерстве экономики, в необходимости похоронить проект. «Eramet и Areva испытывают трудности, связанные с падением курса на сырье. Было бы не очень разумно создавать третью группу, на 100 % публичную. Мы предпочитаем сосредоточиться на реструктуризации существующих[430]», – объяснили в Берси. Однако господин Макрон не потерял интереса к рудникам, поскольку он приступил к инициативе «ответственной добычи»[431], направленной на снижение воздействия на окружающую среду любого будущего горнодобывающего проекта,[432] и согласовал одиннадцать разрешений на исследования во Франции и в Гайяне. В 2017 году группа социалистов, экологов и республиканцев представила в парламент план реформы горнодобывающего кодекса, чтобы обеспечить совместимость добывающей деятельности и устойчивого развития во Франции[433].

В связи с появлением в Елисейском дворце самого «прогорнорудного» президента в стране уже давно встает вопрос о возобновлении добычи в материковой части Франции, что в корне меняет характер дискуссии. Прежде мы могли легко кивать на Пекин, обвиняя его в махинациях на рынках сырья и игнорировании международных торговых правил. Но запуск нашей собственной горнодобывающей деятельности отныне ставит нас лицом к лицу с нашей собственной ответственностью.

Полемика была жесткой. После того как правительство объявило о своих намерениях, образовалась очень сильная оппозиция. От Лимузена до Бретани, через Крёз, ассоциации граждан и группы жителей решительно протестовали с криками: «Ни здесь, ни в другом месте![434]». Перебранка привела к активизации деятельности экологических организаций и особенно «Друзей Земли» (Amis de la Terre). Очень активно интересующаяся горнорудными вопросами, эта экологическая ассоциация обеспокоена «молчаливым возвращением» шахт. Считая «иллюзорным» обещание французского правительства разрабатывать месторождения в долгосрочной перспективе, эта ассоциация осудила «ложные истины» нового подъема горнодобывающей промышленности[435].

Наученные многочисленными прежними бедствиями во Франции, связанными с горнодобывающей деятельностью[436], французы, не без причины, сильно ожесточены. Их оппозиционная логика прошла от аббревиатуры NIMBY («Not In My BackYard» – «Только не на моем заднем дворе». – Прим. пер.) до BANANA: «Build Absolutely Nothing Anywhere Near Anything» – «Не строить абсолютно ничего и нигде[437]». Максимум, что они готовы позволить, это копать летом ямки в песке на пляже. Однако экологи из неправительственных организаций (НПО) демонстрируют определенную непоследовательность, осуждая последствия нового, более устойчивого мира, к которому они сами призывали. Они не признают, что энергетический и цифровой переход – это также переход от нефтяных месторождений к месторождениям редких металлов, и что борьба с глобальным потеплением требует ответных мер в горнодобывающей промышленности, которые необходимо принять во внимание[438].

Более того, в официальных документах, исходящих из Берси, говорится: повторное открытие французских шахт «является частью национальной стратегии экологического перехода к устойчивому развитию»[439]. Дискуссия по поводу шахт призывает нас осознать то, что китайцы понимали на протяжении веков: наша модель развития скрывает в себе неразрешимые противоречия. Между мечтами о более зеленом мире и материальностью более технологичного выбирать нелегко.

Но все, кто против возрождения шахт, все же объединились и могут задержать возобновление французских разработок. В Министерстве экологии отныне полагают, что в течение десяти лет во Франции не удастся наладить значительного горнодобывающего производства. Тогда что же сказать о цепочке поставок редких металлов в целом! В Соединенных Штатах аналог Счетной палаты оценил, что понадобится по крайней мере пятнадцать лет, чтобы ее восстановить[440]. В ожидании, пока этот мирок придет к согласию, французская горнодобывающая культура умирает. Профессионального образования не хватает, а молодых людей больше не привлекают геологические специальности. Исчезновение последних талантливых специалистов может на долгие десятилетия помешать возрождению отрасли.

Позвольте нам здесь внести свой вклад в эти дебаты, высказавшись в пользу возрождения шахт во Франции. Не столько ради доходов, новых налоговых поступлений или создания тысяч рабочих мест, как можно подумать. Не только по причине стратегической безопасности, которую нам предоставит этот относительный суверенитет на наши поставки перед лицом государств-поставщиков, затягивающих на нашей шее удавку. Главный аргумент, по нашему мнению, – это окружающая среда. Повторное открытие французских шахт было бы лучшим экологическим решением. Перенос наших загрязняющих предприятий в другие страны имел двойной порочный эффект: это способствовало удерживанию западных потребителей в неведении относительно настоящих экологических издержек, связанных с нашим образом жизни, и оставило государствам, лишенным всякой экологической разборчивости, свободное поле деятельности для добычи и обработки руд в намного худших условиях, чем если бы производство осуществлялось на Западе.

И наоборот, размещение шахт во Франции и в других странах Запада могло бы привести к двум положительным результатам. Сначала мы бы растерялись, осознав, во что на самом деле обходится то, что нам провозглашают современным и экологическим. А соседство с карьерами, возможно, выведет нас из состояния равнодушия и бездействия и разбудит инициативу противодействовать случайным загрязнениям. Не согласившись жить как китайцы, мы бы удесятерили давление на наши правительства чтобы они запретили всем горнорудным предприятиям выбрасывать в природу хоть один грамм цианидов, мы бы бойкотировали промышленников, не уважающих длинный ряд зеленых меток, все вместе выступали бы против ужасного морального износа оборудования, которое ведет ко все более глубокому внедрению в землю, мы бы потребовали, чтобы миллиарды евро инвестировались в науку, чтобы полностью перерабатывались все редкие металлы. А может, мы бы даже расстались с нашей святейшей привычкой постоянно покупать что-то новое и не потратили бы несколько десятков евро на чуть более современный телефон… Другими словами, наша готовность уменьшить загрязнение ускорила бы прогресс в области защиты окружающей среды, а наши потребительские аппетиты сократились бы.

При таком сценарии Китай стал бы конкурировать с французскими и западными горнорудными предприятиями. Став менее активным, китайский добывающий сектор стал бы меньше загрязнять землю, реки и атмосферу. И единственной надеждой Пекина вернуть себе более информированных и более требовательных потребителей стало бы усовершенствование методов производства. Таким образом, китайская экология от такого соревнования только выиграла бы.

Но ничего радикально не изменится, пока мы полностью не осознаем цену нашего стандартного счастья. Ответственная шахта во Франции всегда обойдется дороже, чем шахта безответственная в другом месте. Такой выбор был бы глубоко экологичным, альтруистским, смелым – и соответствующим этике ответственности, провозглашаемой многочисленными экологическими организациями, которые возмущаются, например тем, что Франция экспортировала часть своих ядерных отходов в Россию[441]. Справедливо утверждая, что мы должны взять на себя переработку этих отходов и что аморально перекладывать это бремя на других, активисты привязали себя к железнодорожным путям и помешали поезду покинуть пакгаузы. Это мнение о последствиях потребления топлива применимо и к переносу в другие страны наших загрязняющих шахт. По идее активисты должны бы создать цепь из людей в порту Гавра для того, чтобы больше ни один груз с металлом из Китая не прошел французскую таможню, и пристегивать себя к решеткам Бурбонского дворца (место заседаний Национальной ассамблеи Франции. – Прим. пер.) до тех пор, пока не будет принят закон о вводе в эксплуатацию во Франции шахт редких металлов.

Те же самые экологические организации должны также потребовать, чтобы Французская республика взглянула на действия двух таинственных коронованных особ, Филипо Катоа и Эуфенио Такала, которые наложили руку на «золотое дно» редкоземов, и теперь, возможно, будущее нашего энергетического и цифрового перехода будет зависеть от их доброй воли.

12 июля 2016 года Филипо Катоа и Эуфенио Такал, монархи далеких королевств Ало и Сигав, поднялись по ступеням Елисейского дворца, одетые в ману (вид парео), костюмы и галстуки, чтобы попасть на прием, который давали в их честь. Путешествие двух суверенов в Париж подразумевало также встречу с председателями Национальной ассамблеи, Сената и представителями Министерства заморских территорий. Окруженные членами своей делегации, господа Катоа и Такал приехали обсуждать жизненно важные для них вопросы: потерю самостоятельности их королевств, экономическую динамику их региона, лучший доступ к благам цивилизации… Париж не сводил бдительных глаз с обоих коронованных особ и размышлял, как навсегда сохранить французское присутствие в Ало и Сигаве? Надо ли увеличить бюджет и посылать больше 15 миллионов евро, которые Франция ежегодно выделяет на эти столь особые отношения? Как мы можем предотвратить появление ирредентистских тенденций (ирредентизм – политика по объединению народа, нации, этноса в рамках единого государства. – Прим. пер.), которые могут нанести большой ущерб нашей стране?

Ало и Сигав – это заморские территории, которые процветают на островах Уоллис и Футуна (Wallis-et-Futuna), затерявшихся в далекой Океании, на полпути между Таити и Новой Каледонией. Шестнадцать тысяч километров отделяют Мата Уту, их главный город, от Парижа. Эти полинезийские королевства представляют собой самую удаленную французскую территорию с тех пор, как договор о протекторате 1887 года привязал их к Французской республике. Но теперь их значение таково, что в 2016 году во время официального визита оба короля были приглашены Франсуа Олландом посмотреть парад 14 июля с президентской трибуны вместе с премьер-министром Новой Зеландии Джоном Кеем и министром США по иностранным делам Джоном Керри.

На островах Уоллис и Футуна ничего не происходит, как это предусмотрено республиканскими нормами. Там не действуют законы о децентрализации, международные договоры, поземельное урегулирование, правила дорожного движения. Там господствуют местные обычаи, а «два последних короля Франции»[442], облеченные мистической властью, являются их гарантами. Господа Катоа и Такал пользуются таким уважением, что на Уоллисе ни один профсоюзный деятель не может ничего инициировать без согласия или, по крайней мере, нейтрального отношения «великого вождества».

Власть суверенов, тем не менее, не является абсолютной: они должны сотрудничать с племенными объединениями и «церемониальным вождем», хранителем допотопного протокола. И французская администрация платит королю Уоллиса 5500 евро в месяц за то, чтобы все так и оставалось[443]. Как говорит об этом Пьер Симунек, бывший супрефект в Мата Уту: «Уоллис и Футуна – это республиканские королевства[444]».

На островах Уоллис и Футуна существует и другое искажение республиканских принципов: закон 1905 года о разделении церкви и государства используется только частично. Государство передало Церкви, которая здесь традиционно очень сильна, миссию общественного управления начальным образованием. В территориальной ассамблее дебаты неизменно начинаются с молитвы, произносимой епископом, монсиньором Гисленом де Расийи. «Заседание проходит при благословении Святого Духа, под знаком креста, а заканчивается тем, что все переругиваются[445]», – рассказывает бывший государственный чиновник.

Можно вспомнить и еще одну показательную деталь: плакат над креслом президента Ассамблеи – это организационная схема, на которой портрет президента Франции находится под флагами трех королевств Уоллиса и Футуны, а сами они располагаются под национальным флагом, и над всем этим возвышается распятие… Это вынуждает Пьера Симунека признаться, что хоть ему это и неприятно, но префект и заместитель префекта Уоллиса и Футуны, так сказать, высшие представители государства, известного своей аллергией на всех, кто размахивает скипетром или кропилом, действуют здесь как «защитники трона и алтаря».

Сколько судорожных телодвижений было совершено, чтобы увековечить наш суверенитет над территорией едва ли большей, чем площадь города Парижа! Эту ситуацию объясняют несколько причин. Первое – острова Уоллис и Футуна позволили расширить присутствие Франции в регионе Тихого океана. Таким образом, Париж может отстаивать свое право на влияние в самом большом океане и первой зоне товарообмена в мире, воздействовать на торговые отношения, существующие в региональных организациях (таких как Форум островов Тихого океана) и развивать партнерство с соседними государствами, особенно с Австралией. Впрочем, последняя Белая книга по обороне напоминает, что «население французской Полинезии и островов Уоллис и Футуна делает Францию и политической, и морской державой в Тихом океане[446]».

Эти полинезийские королевства дают Франции особый доступ к тому, что называют «большим котлом». На протяжении нескольких лет BGRM (Бюро горно-геологических исследований), Французский научно-исследовательский институт использования моря (IFREMER) и горнодобывающая группа Eramet давно стремились к этому гигантскому подводному кратеру диаметром двадцать километров, образованному древним вулканом Кулоласи. Он таит в себе бесценное сокровище – невероятные запасы редкоземов.

На Уоллисе и Футуне сообщение об этом открытии вызвало сильную напряженность. Боясь, что Париж наложит руку на месторождение, вождество заявило о своем исконном праве на эти земли, как на суше, так и под водой. Многочисленные футунианцы, к которым присоединились избранные уоллисийцы, требуют немедленного прекращения деятельности разрабатывающих кампаний. «Один из министров Королевского совета даже пригрозил отделением из-за месторождений редкоземов[447]», – рассказывает Пьер Симунек.

Чистые воды лагуны Уоллиса и Футуны оказались более мутными, чем казались прежде… Но Франция держится: «Мы должны быть вместе. Все вместе», – настаивал президент Олланд в своей речи, произнесенной во время визита двух полинезийских королей. Вспоминая о цели разработки ископаемых и подводных ресурсов, он заключил свое выступление ободряющим призывом: «Да здравствует Франция, да здравствуют Уоллис и Футуна и да здравствует Республика!»

Уоллис и Футуна – не единственные подобные острова: особые экономические зоны Таити и остров Клиппертон на северо-востоке Тихого океана также изобилуют редкими металлами, скрывающимися в глубинах моря. Другие государства тоже объявили о подобных открытиях в Тихом и Атлантическом океанах[448]. Мы начинаем осознавать, что морские просторы, занимающие 71 % поверхности земли, не просто водные пустыни, в глубине которых проходят пути нескольких рыбных косяков, они гораздо интереснее, чем мы думали. «Голубая экономика» – деятельность, связанная с морем, – таит в себе огромный потенциал обогащения.

Битва редкоземов (а также энергетический и цифровой переходы) очень скоро дойдет и до морских глубин. Вырисовывается новый стремительный рывок горнорудной промышленности. Канадская группа Nautilus, лидер по разработке океанов, готова начать операции вдоль побережья Папуа – Новая Гвинея[449] и уже определила двадцать дополнительных участков для будущих работ. Никогда не оставаясь в долгу, Китай разработал подводную лодку, способную исследовать дно океана на рекордной глубине. «Пекин так позиционирует себя благодаря финансовым средствам, которыми Запад больше не располагает, – признает специалист по морской геологии, – а исследование океана только начинается[450]». Впрочем, все теперь атакуют Международный орган по морскому дну с требованиями разрешений на разработку.

У Франции хорошие позиции в этой новой гонке. Париж все последние годы успешно проводит политику расширения своей территории. Извлекая пользу из Конвенции об открытом море, принятой в Женеве в 1958 году, мы хорошо поживились международными морскими зонами, окружающими такие государства, как Гайана, Мартиника, Гваделупа, Новая Каледония и острова Кергелен. Совокупность французских морских владений сегодня насчитывает в общей сложности более 11 миллионов квадратных километров, что в двадцать раз больше континентальной территории Франции, и находится на втором месте в мире по площади после владений Соединенных Штатов. Так что тем, кто оплакивает исчезнувшую колониальную империю, можно возразить, что Республика никогда не была настолько обширной, как сегодня. Эта площадь может даже увеличиться: Комиссия по границам континентального шельфа, порождение ООН, созданная чтобы определять внешние границы прибрежных государств, на самом деле может расширить французскую собственность за счет подводных зон на расстояние до 350 морских миль (650 километров), если нам удастся доказать, что они представляют собой естественное продолжение французских островных территорий.

Франция – не единственная страна, играющая в эту большую морскую «Монополию». Канада, Дания, Россия, Япония, Кот д’Ивуар, Сомали – десятки стран требуют согласия на расширение своей свободной экономической зоны. Дания претендует на континентальный шельф на юге Гренландии, Россия – на некоторые зоны Северного Ледовитого океана, Норвегия – на земли острова Буве и острова Королевы Мод, остров Маврикий – на регион острова Родригес, Папуа – Новая Гвинея – на шельф Онтонг острова Ява, Сейшельские острова – на район шельфа Норд и т. д.[451] Некоторые государства прибегают даже к пиратским методам, как например, Китай, который построил искусственные острова в Южно-Китайском море, чтобы иметь возможность отстаивать право на исключительное пользование прилегающими участками морского дна!

Резюмируем: в то время как на протяжении тысяч лет 71 % поверхности земного шара никому не принадлежал, за последние шесть десятков лет 40 % поверхности океанов стали прикреплены к той или иной стране, а еще 10 % являются объектом запроса на расширение континентального шельфа. Предполагается, что прибрежные государства будут осуществлять юрисдикцию над 57 % морского дна[452]. Привлеченные редкими металлами, мы в рекордно короткий срок провели крупнейшие в истории манипуляции по завладению территориями.

В некотором смысле этот феномен довольно забавный: люди по всему земному шару тысячелетиями протыкали друг друга шпагами, закалывали кинжалами и потрошили, чтобы захватить земли на суше, то есть всего на одной трети планеты. Сейчас мы распределяем вторую треть – половину океанов – быстро и без единой смерти, вооруженные батальонами адвокатов и международным правом. Это настоящий прогресс и доказательство того, что человечество со временем становится лучше.

Менее симпатичным является факт, что экспоненциальный рост наших потребностей в редких металлах скоро приведет к коммерциализации огромного числа нетронутых мест, которые долгое время были укрыты от притязаний. Реальное освоение океанов, с учетом всех технических и экологических вызовов, начнется не ранее чем через несколько десятилетий. Но, не дожидаясь этого, государства уже начали делить на части моря, словно гигантскую пиццу.[453]

Космос больше никто не бережет. Первый международный договор о космосе 1967 года, тем не менее, категорически утверждал, что зоны, расположенные выше озонового слоя, составляют общую собственность человечества. Однако, как они уже это сделали с океанами, люди скоро будут ставить колышки, размечая свои владения в космическом пространстве.

Первыми начали Соединенные Штаты: в 2015 году президент Обама подписал Закон о конкурентоспособности запусков коммерческих космических объектов. Этот революционный текст признает за каждым человеком право «обладать, присваивать, перевозить, использовать и продавать» любой космический ресурс. Формулировка закона довольно хитроумная: американцы не отказываются напрямую от норм международного права, устанавливающего принцип невозможности присвоения небесных тел; вместо этого они отстаивают право приобретения богатств, которые они там найдут[454].

Почему эта деталь имеет такое значение? Потому что мы больше не исследуем небо так, как раньше. С тех пор как в это вмешался капитализм, появился новый вид «золотоискателей», которые видят, что вокруг Земли вращаются уже не астероиды, а чемоданы с деньгами. В конце концов, особенность капитализма состоит именно в том, что всему присваивается своя цена. Как килограмм абрикосов стоит на прилавке 4 евро, как участок земли на Эндре и Луаре стоит несколько тысяч, как «Лежащую обнаженную» Модильяни оценивают в 170 миллионов долларов, так и астероид, пролетающий мимо Земли, мог бы продаваться по цене несколько триллионов долларов.

В 2015 году американцы начали назначать цену за небесные камешки. Один из них, 2011UW-158, который в тот год чуть было не коснулся Земли, был оценен в 5000 миллиардов евро. И все потому что он изобиловал редкими металлами, «топливом» для энергетического и цифрового перехода – 90 миллионов тонн металлов, а если точнее, платины, которую на Земле люди никогда в таком количестве не добывали. Заложив основы прав собственности на космические ископаемые ресурсы, президент Обама гарантировал нескольким компаниям в Кремниевой долине, самопровозглашенным «космическим золотоискателям», юридическую определенность, необходимую для их горнопромышленных амбиций. Среди этих компаний есть группа Planetary Resources, финансируемая в частности Ларри Пейджем, сооснователем Google, и консультируемая американским режиссером Джеймсом Кэмероном, и группа Deep Space Industries, которая объявила первую миссию по поиску астероида на 2019 год[455].

Коммерческая разработка космоса пока остается в области утопии. Стоимость космических ракет-носителей чрезвычайно высока, а экосистема, позволяющая компаниям получать прибыль от внеземной деятельности, отсутствует. Но тогда почему международное сообщество не смеется над Законом о конкурентоспособности запусков 2015 года? Потому что все знают, что присвоение космоса – это только вопрос времени. Страны – члены Европейского космического агентства должны побыстрее объединиться, чтобы обсудить табу, наложенное Космическим актом, в то время как международные агентства собираются пойти на большую сделку.

Управление по вопросам космического пространства ООН кажется подходящей дипломатической площадкой для подписания соглашений, предусматривающих пересмотр договора 1967 года. Это неизбежно, так как хрупкая частная космическая экономика, «новое пространство», которое мы наблюдаем в последние годы, с появлением американских космических предпринимателей (таких как глава SpaceX Илон Маск, основатель Blue Origin Джефф Безос или руководитель One Web Грэг Уайлер) не сможет развиваться без гарантии доступа к собственности. Это, по мнению некоторых, дело всего пяти-десяти лет[456].

Люксембург уже занял нишу космической добычи[457]. Этьен Шнайдер, его министр экономики, объявил в 2016 году о первой европейской инициативе по продвижению правовой базы, направленной на разработку астероидов: Asteroid Mining Plan. Кредитная линия в размере 200 миллионов евро также была предоставлена для любой горнодобывающей космической компании, открывающей свой головной офис на территории Люксембурга. Великое герцогство, налоговый рай, ослабленный чередой скандалов, теперь думает о новых источниках роста. Оно видит себя мировым центром новой космической экономики, способным привлекать предпринимателей, создавать рабочие места и получать гигантские налоговые льготы[458].

Земли, океаны, астероиды… Нравственная сторона этой истории должна побудить нас к длительному самоанализу. Прославление лучшего распределения ресурсов, напротив, привело к крупнейшему присвоению земных элементов за всю историю. Проект по уменьшению влияния человека на экосистемы, хором воспеваемый всеми сторонниками энергетического и цифрового перехода, на самом деле ведет к увеличению нашего контроля над биоразнообразием. Что касается нашего нового притязания на космос – оно отметает последние запреты. Будем ли мы поднимать глаза к небу, чтобы воззвать к богам – или чтобы покорить их?

Bardi Ugo, Le Grand Pillage: comment nous épuisons les ressources de la planète, Les Petits Matins, 2015.

Barré Bertrand, Bailly Anne, Atlas des énergies mondiales: quels choix pour demain?, Autrement, 3e édition, 2015.

Beffa Jean-Louis, Les Clés de la puissance, Seuil, 2015.

Bergère Marie-Claire, Chine: le nouveau capitalisme d’État, Fayard, 2013.

Bihouix Philippe et Guillebon Benoît (de), Quel futur pour les métaux? Raréfaction des métaux: un nouveau défi pour la société, EDP Sciences, 2010.

Bihouix Philippe, L’Âge des low tech. Vers une civilisation techniquement soutenable, Seuil, 2014.

Bilimoff Michèle, Histoire des plantes qui ont changé le monde, Albin Michel, 2011.

Carton Malo et Jazaerli Samy, Et la Chine s’est éveillée. La montée en gamme de l’industrie chinoise, Presses de l’École des mines, 2015.

Chaline Éric, 50 minéraux qui ont changé le cours de l’histoire, Le Courrier du Livre, 2013.

Chalmin Philippe (dir.), Des ressources et des hommes,

Nouvelles Éditions François Bourin, 2016.

Chancel Claude et Liu Le Grix Libin, Le Grand Livre de la Chine, Eyrolles, 2013.

Cohen Élie, Le Colbertisme high-tech. Économie des télécoms et du grand projet, Hachette Livre, coll. «Pluriel», 1992.

Debeir Jean-Claude, Deléage Jean-Paul et Hémery Daniel, Une histoire de l’énergie, Flammarion, 2013.

Deneault Alain et Sacher William, Paradis sous terre: comment le Canada est devenu la plaque tournante de l’industrie minière mondiale, Rue de l’Échiquier, 2012.

Dufour Jean-François, Made by China. Les secrets d’une conquête industrielle, Dunod, 2012.

Flipo Fabrice, Dobré Michelle et Michot Marion, La Face cachée du numérique. L’impact environnemental des nouvelles technologies, L’Échappée, 2013.

Gaigneron de Marolles Alain (de), L’Ultimatum. Fin d’un monde ou fin du monde?, Plon, 1984.

Giraud Pierre-Noël et Ollivier Timothée, Économie des matières premières, La Découverte, coll. «Repères», 2015.

Guillebaud Jean-Claude, Le Commencement d’un monde. Vers une modernité métisse, Seuil, 2008.

Harari Yuval Noah, Sapiens – Une brève histoire de l’humanité, Albin Michel, 2015.

Izraelewicz Erik, L’Arrogance chinoise, Grasset, 2011.

Juvin Hervé, Le mur de l’Ouest n’est pas tombé, Pierre-Guillaume de Roux, 2015.

Kaku Michio, Une brève histoire du futur. Comment la science va changer le monde, Flammarion, 2011.

Kempf Hervé, Fin de l’Occident, naissance du monde, Seuil, 2013.

Laws Bill, 50 plantes qui ont changé le cours de l’histoire, Éditions Ouest-France, 2011.

Le Moigne Rémy, L’Économie circulaire: comment la mettre en oeuvre dans l’entreprise grâce à la reverse supply chain?, Dunod, 2014.

Lenglet François, La Fin de la mondialisation, Fayard, coll. «Pluriel», 2014.

Lenglet François, La Guerre des empires, Fayard, 2010.

Meadows Donella H., Meadows Dennis L., Randers Jorgen, Behrens III William W., The Limits to Growth: A Report for the Club of Rome’s Project on the Predicament of Mankind, Universe Books, 1972.

Mousseau Normand, Le Défi des ressources minières, Multi-Mondes Éditions, 2012.

Rabhi Pierre, Vers la sobriété heureuse, Actes Sud, 2010.

Rifkin Jeremy, The Third Industrial Revolution: How Lateral Power Is Transforming Energy, the Economy, and the World, Palgrave Macmillan, 2011. En français: La Troisième Révolution industrielle, Les Liens qui Libèrent, 2012.

Rifkin Jeremy, The Zero Marginal Cost Society: The Internet of Things, the Collaborative Commons, and the Eclipse of Capitalism, Palgrave Macmillan, 2014. En français: La Nouvelle Société du coût marginal zéro: l’Internet des objets, l’émergence des communaux collaboratifs et l’éclipse du capitalisme, Les Liens qui Libèrent, 2014.

Roger Alain et Guéry François (dir.), Maîtres et protecteurs de la nature, Champ Vallon, 1991.

Schmidt Eric et Cohen Jared, The New Digital Age: Reshaping the Future of People, Nations and Business, Knopf, Random House Inc., 2013. En français: À nous d’écrire l’avenir: comment les nouvelles technologies bouleversent le monde, Denoël, 2014.

Tingyang Zhao, The Tianxia System: An Introduction to the Philosophy of World Institution, Nanjing, Jiangsu Jiaoyu Chubanshe, 2005.

Valéry Paul, Regards sur le monde actuel, Librairie Stock, Delamain et Boutelleau, 1931.

Winchester Simon, The Map that Changed the World: William Smith and the Birth of Modern Geology, HarperCollins, 2001.

«Matières premières: un défi pour la croissance», Problèmes économiques, n° 3019, 11 mai 2011.

Mérenne-Schoumaker Bernadette, «Énergies et minerais – Des ressources sous tension», La Documentation française, Les Dossiers, n° 8098, mars-avril 2014.

«Ressources minérales et développement durable», Géosciences, n° 1, janvier 2005.

Communication de la Commission au Parlement européen, au Conseil, au Comité économique et social européen et au Comité des régions relative à la liste 2017 des matières premières critiques pour l’UE, 13 septembre 2017.

«Les dessous du recyclage: dix ans de suivi de la filière des déchets électriques et électroniques en France», rapport Les Amis de la Terre France, décembre 2016.

«Les enjeux stratégiques des terres rares et des matières premières stratégiques et critiques», rapport de Patrick Hetzel, député, et de Delphine Bataille, sénatrice, fait au nom de l’Office parlementaire d’évaluation des choix scientifiques et technologiques (OPECST), n° 617, t. II, 2015–2016, 19 mai 2016.

Grasso Valerie Bailey, «Rare Earth Elements in National Defense: Background, Oversight Issues, and Options for Congress», Congressional Research Service, 23 décembre 2013.

Korinek J. et Kim J., «Export Restrictions on Strategic Raw Materials and their Impact on Trade», OECD Trade Policy Papers, n° 95, OECD Publishing, 2010.

Marscheider-Weidemann Frank, Langkau Sabine, Hummen Torsten, Erdmann Lorenz, Espinoza Luis Tercero, «Raw Materials for Emerging Technologies 2016», German Mineral Resources Agency (DERA) at the Federal Institute for Geosciences and Natural Resources (BGR), mars 2016.

McGregor James, Senior Counselor APCO, «China’s Drive for “Indigenous Innovation”. A Web of Industrial Policies» (Chambre de commerce américaine), 2010.

«Recycling Rates of Metals: A Status Report», United Nations Environment Programme (UNEP), 2011.

«Ressources minérales et énergie: rapport du groupe Sol et sous-sol de l’Alliance Ancre», Alliance nationale de coordination de la recherche scientifique (ANCRE), juin 2015.

«UNESCO Science Report: towards 2030», 2015.

«La bataille des terres rares», Afrique Méditerranée Business, 18 février 2014.

«Le CAC 40 accro aux “terres rares”», L’Expansion, 12 novembre 2012.

Chellaney Brahma, «“La montée du capitalisme autoritaire”, principal défi pour les démocraties», Le Monde, 9 juillet 2016.

«L’Europe ne peut plus être à ce point désinvolte sur la mondialisation», Le Monde, 26 octobre 2016.

«Exclusive: U.S. waived laws to keep F-35 on track with China-made parts», Reuters, 3 janvier 2014.

«La guerre des terres rares», L’Actualité chimique, décembre 2012, n° 369.

«Matières premières: le grand retour des strategies publiques», Paris Tech Review, 4 mai 2012.

«Métaux: les besoins colossaux de la transition énergétique», Les Échos, 20 juillet 2017.

«Paris climat 2015: ma COP 21 à moi est métallique!», Le Cercle – Les Échos, 6 octobre 2015.

Petersen John, «How Large Lithium-ion Batteries Slash EV Benefits», 2016.

«Quand le monde manquera de métaux», Basta Mag, 26 septembre 2012.

Vidal Olivier, Goffé Bruno et Arndt Nicholas, «Metals for a low-carbon society», Nature Geoscience, vol. 6, novembre 2013.

C’est pas sorcier, «Magnétisme», 2013.

Mönch Max et Lahl Alexander, À qui appartiennent les océans?, Allemagne, 2015.

Pitron Guillaume et Serge Turquier, La Sale Guerre des terres rares, 2012.

Pitron Guillaume, Terres rares, le trésor caché du Japon, Mano a Mano, 2012.

Secrets of the Super Elements, présenté par Mark Miodownik, BBC, 2017.

Tison Coline et Lichtenstein Laurent, Internet: la pollution cachée, Camicas Productions, 2012.

Mineral Info, le portail français des ressources minérales non énergétiques: http://www.mineralinfo.fr

Bureau de recherches géologiques et minières (BRGM): http://www.brgm.fr

Office parlementaire d’évaluation des choix scientifiques et technologiques (OPECST): http://www2.assemblee-nationale.fr/15/les-delegationscomite-et-office-parlementaire/office-parlementaire-devaluation-des-choix-scientifiques-et-technologiques

OCDE, Guide sur le devoir de diligence pour des chaînes d’approvisionnement responsables en minerais provenant de zones de conflit ou à haut risque: http://www.oecd.org/corporate/mne/mining.htm

Agence de l’environnement et de la maîtrise de l’énergie (ADEME): www.ademe.fr

Alliance nationale de coordination de la recherche pour l’énergie (ANCRE): http://www.cnrs.fr/fr/partenariats/alliances/ancre.htm

Blog de Didier Julienne – Contributeur Le Cercle – Les Echos: https://www.lesechos.fr/idees-debats/cercle/auteurs/ index.php?id=50168

Les Amis de la Terre: http://www.amisdelaterre.org

Global Links, le laboratoire des industries d’avenir: www.globallinks.fr

Pôle interministériel de prospective et d’anticipation des mutations économiques (PIPAME): https://www.entreprises.gouv.fr/etudes-et-statistiques/qu-est-que-pipame-0

Commission de recherche et d’information indépendantes sur la radioactivité (CRIIRAD): http://www.criirad.org

Cyclope: http://www.cercle-cyclope.com

Laboratoire GéoRessources, Université de Lorraine: https://georessources.univ-lorraine.fr

Institut de recherche stratégique de l’École militaire (IRSEM): www.defense.gouv.fr/irsem

Solvay: www.solvay.fr

Commissariat à l´énergie atomique et aux énergies alternatives (CEA), Centre de Cadarache – Nouvelles Technologies de l’Énergie: http://cadarache.cea.fr/cad/Pages/Activites/techno-energie.aspx

Institut français de recherche pour l’exploitation de la mer (IFREMER): http://wwz.ifremer.fr

Agence internationale de l’énergie: https://www.iea.org

Commission européenne, Raw Material Unit (Belgique): https://ec.europa.eu/growth/sectors/raw-materials_fr

Institut Fraunhofer (Allemagne): https://www.fraunhofer.de/en.html

Metal Pages (Grande Bretagne): https://www.metal-pages.com

International Tin Research Institute (Grande Bretagne): https://www.itri.co.uk

Global Trade Alert (Suisse): www.globaltradealert.org

Organisation mondiale du commerce (Suisse): https://www.wto.org

Chatham House, The Royal Institute of International Affairs (Grande Bretagne): https://www.chathamhouse.org

Convention de Bâle (Suisse): www.basel.int

Global Reporting Initiative (Pays Bas): https://www.globalreporting.org

Forum économique mondial (Suisse): https://www.weforum.org

Commission des limites du plateau continental: http://www.un.org/depts/los/clcs_new/clcs_home.htm

Institut d’études géologiques des États-Unis (USGS): https://www.usgs.gov

Technology Metals Research: http://www.techmetalsresearch.com

InvestorIntel: https://investorintel.com/sectors/technology-metals

Ames Laboratory: https://www.ameslab.gov

Association américaine des matériaux magnétiques: www.usmagneticmaterials.com

Banque mondiale: www.banquemondiale.org

Cour des comptes américaine: https://www.gao.gov

Service de recherche du congrès: https://fas.org/sgp/crs

Programme des Nations unies pour l’environnement (Kenya): www.unep.org

Banque africaine de développement (Éthiopie): https://www.afdb.org

Royal Bafokeng Holdings (Afrique du Sud): www.bafokengholdings.com

Organisation pour le développement des énergies nouvelles et des technologies industrielles (Japon):

www.nedo.go.jp/english

Société chinoise des terres rares (Chine): https://fr.linkedin.com/company/the-chinese-society-ofrare-earths

PT Timah TBK (Indonésie): www.timah.com

Greenpeace Argentine: www.greenpeace.org/argentina/es

Autorité internationale des fonds marins (Jamaïque): https://www.isa.org.jm/fr

Agence internationale de l’énergie renouvelable Abou Dabi, Émirats arabes unis: http://www.irena.org