Начало демократической послевоенной трансформации Западной Германии было положено союзниками по антигитлеровской коалиции во Второй мировой войне. Именно они сформулировали в августе 1945 года в Потсдамском соглашении и реализовали впоследствии принципы, вошедшие в историю как политика четырех «Д»: демилитаризация, денацификация, демократизация и декартелизация[14].

Программа денацификации стала одной из ключевых целей оккупации капитулировавшего рейха. Хотя основным символом переходного правосудия, осуществленного в послевоенной Германии, стал Нюрнбергский процесс – Международный военный трибунал над главными военными преступниками Третьего рейха, – политика союзников по денацификации далеко не ограничивалась этим судебным разбирательством. Она предусматривала избавление немецкого общества от нацистской идеологии, институтов, законодательства и кадров.

В этой главе приводится обзор основных денацификационных мер, осуществленных в западных оккупационных зонах. Среди них можно выделить три приоритетных направления: очищение государственной службы и бизнеса от нацистских служащих, автоматические аресты и интернирование наиболее активных нацистов, а также привлечение к уголовной ответственности руководства Третьего рейха.

Оговоримся, что, хотя приблизительно те же механизмы были реализованы и в советской оккупационной зоне, анализ советской денацификационной программы останется за рамками нашего анализа (за исключением тех моментов, где принятые в советской зоне меры прямо пересекались с решениями западных союзников и где возможны сравнительные данные). Прежде всего это связано с тем, что цели, которые ставились советской администрацией на подконтрольной ей территории, в целом отличались от целей, ставившихся союзниками в западных зонах. Демонтаж прежней системы здесь должен был в первую очередь способствовать советизации восточной части Германии, максимально быстрой и всеобъемлющей перестройке всех сфер общественной жизни в ней по советскому образцу[15].

Поскольку главная инициатива в разработке денацификационных мер принадлежала американцам, мы подробнее остановимся на рассмотрении механизмов, выработанных именно американской стороной и применявшихся с некоторыми вариациями в британской и французской зонах[16].

Еще в 1942 году Управление стратегических служб США (УСС) привлекло к подготовке мер по денацификации немецких ученых, вынужденных эмигрировать из Третьего рейха после прихода нацистов к власти[17]. В Центрально-Европейской секции УСС, в частности, работали выходцы из знаменитой Франкфуртской школы[18]: политолог, социолог и юрист Франц Нойман, автор опубликованного в 1942 году фундаментального исследования о Третьем рейхе «Бегемот: структура и практика национал-социализма», политолог Отто Кирххаймер и философ Герберт Маркузе[19]. Именно эти немецкие интеллектуалы-эмигранты создали широкомасштабную программу демократизации Германии. В частности, группа Ноймана – Кирххаймера – Маркузе составила детальные «черные списки» активных нацистов, которых предстояло отстранить от руководящих постов после капитуляции нацистского рейха, а также «белые» списки возможных замен, которые включали лиц, чей «характер, профессиональная репутация, опыт и политическая надежность делали их особенно подходящими для замещения ответственных должностей»[20]. Кроме того, были подготовлены списки должностей, обладатели которых подлежали автоматическому аресту и последующему интернированию в целях обеспечения общественной безопасности (всего в них содержалось 220–250 тыс. позиций)[21].

Помимо очищения государственной администрации, политической сферы, судебной системы, системы образования, армии, полиции и других структур от активных сторонников нацизма, программа денацификации, по замыслу ее разработчиков, должна была подорвать экономическую базу нацистского режима: от руководства стратегическими предприятиями должны были быть отстранены те, кто содействовал его укреплению и поддержанию. Как объяснял Герберт Маркузе, «чтобы денацификация была эффективной, должно произойти нечто большее, чем чистка персонала и отмена нацистского законодательства ‹…› – должен был быть нанесен удар в корень немецкого фашизма через искоренение экономических основ антидемократической политики немецкой крупной промышленности»[22].

В результате сотрудниками Центрально-Европейской секции УСС были подготовлены списки из 1,8 тыс. руководителей бизнеса и промышленности, которых тоже предстояло арестовать и привлечь к уголовной ответственности за их соучастие в преступлениях Третьего рейха. Выработанные экспертами УСС меры легли в основу нормативных документов – законодательных актов, директив и инструкций, – изданных и реализованных впоследствии американским военным командованием[23].

Отстранение бывших членов Национал-социалистической немецкой рабочей партии (НСДАП; Nationalsozialistische Deutsche Arbeiterpartei, NSDAP) и ее аффилированных структур с официальных государственных постов и влиятельных должностей в коммерческих структурах было призвано способствовать изменению немецкого общества и препятствовать возрождению нацистской идеологии и институтов в будущем.

Американцы приступили к денацификации, как только их войска заняли первые населенные пункты на территории Германии осенью 1944 года. Специально созданные для этой цели подразделения начали проверки местных чиновников и госслужащих на предмет их причастности к нацистским структурам. Проверки проводились с помощью объемных анкет (Fragebogen), тоже разработанных Центрально-Европейской секцией УСС и состоявших из 131 вопроса. Они касались трудовой деятельности, партийной аффилиации, политической активности, членства в организациях и других биографических аспектов[24]. Представленная в анкетах информация впоследствии перепроверялась с помощью архивных, контрразведывательных и иных доступных данных. На основе этих сведений сотрудники спецподразделений принимали решения о санкциях в отношении должностных лиц, относя их к одной из пяти категорий: «1) обязательное удаление; 2) дискреционное удаление, неблагоприятные рекомендации; 3) дискреционное удаление, отсутствие неблагоприятных рекомендаций; 4) отсутствие доказательств нацистской деятельности; 5) наличие доказательств антинацистской деятельности»[25].

Секретная директива № 1067, изданная Объединенным комитетом начальников штабов вооруженных сил США (Joint Chiefs of Staff, JCS) в апреле 1945 года, уточняла правила санкций. Согласно директиве, удалению и исключению «с государственных должностей и с позиций особой значимости в полуобщественных и частных предприятиях, таких как: 1) гражданские, экономические и трудовые организации; 2) корпорации и другие организации, в которых правительство или его подразделения имеют большой финансовый интерес; 3) промышленность, торговля, сельское хозяйство и финансы; 4) образование; 5) пресса, издательства и другие агентства, распространяющие новости и пропаганду» подлежали «все члены нацистской партии, являвшиеся более чем номинальными участниками своей деятельности, все активные сторонники нацизма или милитаризма и все другие лица, враждебные союзным целям» (§ 6 (c))[26].

Критерии выявления активных партийцев и сторонников нацизма, подлежавших обязательному отстранению от работы, были определены в директиве № 1067 следующим образом: «Лица должны рассматриваться в качестве более чем номинальных участников в деятельности партии, а также в качестве активных сторонников нацизма или милитаризма в тех случаях, если они: 1) занимали должности или были иным образом активны в партии и в ее подчиненных организациях или же в организациях, поддерживающих принципы милитаризма, на любом уровне от местного до национального; 2) санкционировали или участвовали в любых нацистских преступлениях, расовых преследованиях или дискриминации; 3) были убежденными последователями нацизма или расового и милитаристского учения или 4) добровольно оказывали существенную моральную или материальную поддержку или политическую помощь любого рода нацистской партии или нацистским должностным лицам и лидерам»[27].

В дополнение к этому, более раннее, изданное в декабре 1944 года «Руководство для военной администрации в Германии» содержало списки нацистских политических организаций, подлежавших ликвидации (в них содержалось 27 наименований структурных подразделений партийного аппарата, 5 типов региональных и местных отделений партии, 26 наименований профессиональных, политических и других партийных организаций, а также 8 парамилитаристских и полицейских организаций)[28].

Кроме того, «Руководство» содержало списки чиновников и государственных служащих, подлежащих увольнению или временному отстранению от должности; списки позиций в нацистских партийных организациях и структурах, а также типов отношений к партии, которые должны были служить основанием для дисквалификации, а также квазиправительственных позиций, с которых должны были быть удалены ключевые должностные лица[29].

Упомянутая выше директива JCS № 1067 также ставила перед военным губернатором американской оккупационной зоны задачи уничтожения нацистских институтов и очищения общественных структур от нацистской идеологии. В первую очередь ликвидировалась «нацистская партия, ее формирования, аффилированные ассоциации и контролируемые организации, а также все нацистские общественные институты, которые были созданы в качестве инструментов господства партии», и запрещалось их возрождение в любой форме (§ 6 (а)). Также отменялись «законы, направленные на установление политической структуры национал-социализма и основы гитлеровского режима, и все законы, указы и постановления, вводившие дискриминацию по признаку расы, национальности, вероисповедания или политических убеждений» (§ 6 (b)).

Распускались все структуры вооруженной организации нацистской партии СС (Schutzstaffeln, SS) и тайной политической полиции гестапо (Gestapo, сокращение от Geheime Staatspolizei), вооруженные силы вермахт (Wehrmacht) и парамилитаристские формирования – СА (Sturmabteilung, SA) и пр. (§ 12). Уголовная полиция и полиция общественной безопасности переходили под контроль военного командования и могли возобновить работу лишь после того, как оттуда увольнялись все нацистские кадры. Закрывались все чрезвычайные суды, включая народные (Volksgerichtsshof) и специальные суды (Sondergerichte), действовавшие в Третьем рейхе. Временному закрытию подлежали уголовные, гражданские и административные суды: они могли возобновить работу под жестким контролем военной администрации только после проверки персонала и их «очищения от любых нацистских проявлений» (§ 11)[30]. На таких же условиях, то есть после тщательной денацификации преподавательского состава, могли возобновить работу учреждения начального, среднего и высшего образования. В них запрещалось использовать учебные пособия и программы, основанные на нацистских и милитаристских учениях. Американское оккупационное правительство объявляло о намерении создать скоординированную систему контроля над немецким образованием и разработать программу переориентации «для ликвидации нацистских и милитаристских доктрин и поощрения развития демократических идей» (§ 14).

В сентябре 1945 года в американской зоне был введен дополнительный законодательный запрет нанимать бывших членов нацистской партии и ее дочерних организаций, включая СС, СА, гитлерюгенд (Hitlerjugend) и др., на любые руководящие должности в коммерческих структурах[31].

Американцы не только опережали союзников по коалиции в реализации денацификационных мер, но и постоянно настаивали на унификации политики во всех четырех оккупационных зонах[32]. Со временем программа денацификации, разработанная американцами, стала общей политикой союзников. Практически дословно цитируя директиву JCS № 1067, решение Потсдамской конференции от 1 августа 1945 года провозглашало: «Все члены нацистской партии, которые были больше, чем номинальными участниками ее деятельности, и все другие лица, враждебные союзным целям, должны быть удалены с общественных или полуобщественных должностей и с ответственных постов в важных частных предприятиях. Такие лица должны быть заменены лицами, которые по своим политическим и моральным качествам считаются способными помочь в развитии подлинно демократических учреждений в Германии»[33].

5 июня 1945 года был создан Контрольный совет в Германии (также известный как Союзный контрольный совет, или СКС) – совместный орган четырех союзников в составе главнокомандующих оккупационными войсками СССР, США, Великобритании и Франции. Контрольным советом были изданы директивы и законы, призванные искоренить нацистские проявления в общественной жизни Германии, во многом аналогичные принятым ранее в американской зоне. Так, закон СКС № 1 от 20 сентября об отмене нацистского законодательства и закон № 2 СКС о роспуске и ликвидации НСДАП и ее дочерних организаций от 10 октября фактически воспроизводили ранее принятые военным командованием США законы № 1 и 5[34]. В основе принятого 30 октября закона СКС № 4 о реорганизации немецкой судебной системы лежал американский закон № 2[35]. А директива СКС № 24 «Об устранении нацистов и других лиц, враждебных союзным целям» повторяла апрельскую директиву JCS № 1067 и изданную в июле 1945 года американскую директиву «Устранение и исключение нацистов и милитаристов»[36]. Директива № 24 Союзного контрольного совета устанавливала единую политику денацификации во всех четырех оккупационных зонах[37].

По разным оценкам, специальным подразделениям американской военной администрации удалось рассмотреть в 1945–1946 годах чуть более 1,6 млн анкет и отстранить от должности или не допустить к ответственной работе около 375 тыс. человек, что означало удаление с государственной службы около 40 % персонала[38]. В британской зоне к лету 1946 года было рассмотрено 870 тыс. анкет и около 200 тыс. человек были не допущены к работе или столкнулись с различными ограничениями. Еще приблизительно 195 тыс. немцев подверглись различным штрафам и ограничениям во французской зоне. Больше всего уволенных или не допущенных к работе оказалось в советской зоне: в марте 1947 года таковых насчитывалось уже 390 тыс. человек[39].

С марта 1946 года в американской зоне начался второй этап денацификации. Поскольку американский политический курс предполагал постепенную передачу управления страной в руки самих немцев, полномочия по денацификационным проверкам передавались немецким земельным правительствам. 5 марта 1946 года был принят закон «Об освобождении от национал-социализма и милитаризма» (закон № 104), разработанный министерствами юстиции земель Бавария, Гессен и Баден-Вюртемберг, входивших в американскую зону. Его принципы в октябре того же года были распространены директивой СКС № 38 и на другие зоны оккупации[40].

На основании закона № 104 в каждой федеральной земле (Land) были созданы министерства политического освобождения (Ministerium für politische Befreiung), а в каждом городе и округе (Kreis) – судебные трибуналы (Spruchkammer) и апелляционные трибуналы для пересмотра решений. Судебные трибуналы состояли как минимум из трех членов – председателя и не менее двух консультантов не моложе 30 лет. При трибунале работал прокурор, который отвечал за прием и изучение регистрационных форм, заявлений, разоблачительных сведений и другой информации, касавшейся ответственных персон, проводил расследования и выступал в трибунале в качестве обвинителя (§ 33). Все члены трибунала назначались на должности министром политического освобождения, на которого была возложена основная ответственность за реализацию закона (§ 24, 25, 26). В законе уточнялось, что министры, как и все причастные к денацификации чиновники, должны «быть известны как оппоненты нацизма и милитаризма, отличаться безукоризненностью, честностью и справедливостью» (§ 28)[41].

По новым правилам каждый немец, достигший 18-летнего возраста, должен был зарегистрироваться, заполнить подробную биографическую анкету (Meldebogen) и пройти через процедуру проверки. Судебные трибуналы принимали решения о причислении зарегистрировавшихся к одной из пяти категорий, каждая из которых подробно описывалась в законе: 1) главные виновные (Hauptschuldige), 2) виновные (активисты, милитаристы, извлекатели пользы) (Belastete), 3) незначительно виновные (Minderbelastete), 4) попутчики (Mitläufer) и 5) невиновные (Entlastete), и о присуждении наказаний[42]. Всего было создано 545 судебных трибуналов по денацификации со штатом 22 тыс. человек. Приблизительно за два года, к концу мая 1948-го, в американской зоне, где проживало чуть более 17 млн человек, зарегистрировалось около 13,2–13,4 млн немцев[43]. Из них около 3,3–3,6 млн человек (или около 27 %) подпадали под действие закона: они состояли ранее членами НСДАП или ее аффилированных организаций и должны были предстать перед судебными трибуналами[44].

Однако вскоре обнаружилось, что подход немецких судебных трибуналов к денацификации существенно отличался от американского. Немецкие денацификационные органы выносили более мягкие приговоры, причисляли подозреваемых к более низким категориям виновности, нередко пересматривая уже вынесенные решения американских трибуналов, затягивая рассмотрение дел и пр. Как объяснял исследователь денацификации Уильям Гриффит, ответственные за денацификацию немецкие министры, будучи подотчетны земельным парламентам (Landtag), партиям и избирателям, зависели от общественного мнения, а немецкое общество оказывало все большее сопротивление денацификационным мерам[45].

Неэффективность работы трибуналов и частая несправедливость выносимых приговоров (слишком мягкие для главных нацистов и слишком суровые для номинальных) дискредитировали весь процесс в глазах тех немцев, кто изначально являлся сторонником денацификации. Как уточняет историк, автор книги «Денацификация Германии 1945–48» Перри Биддискомб, поддержка принимавшихся мер начала сокращаться, «как только стало ясно, что денацификация реализуется непоследовательно и что отдельные нацисты могут сохранять или заново получать свои посты»[46]. В результате доля жителей американской зоны, довольных процессом денацификации, сократилась с 57 % в начале 1946 года до 32 % в 1947‐м, а к 1949 году она упала до 17 %[47]. Даже те, кто изначально был уверен в необходимости очищения общества от нацистских кадров, со временем проникались все большим скептицизмом в отношении проводившейся политики.

И тому были реальные причины. Процесс денацификации в руках немецких исполнителей постепенно превращался в фарс. Дело было не только в колоссальной перегруженности трибуналов, буквально заваленных десятками тысяч анкет, но и в атмосфере неприятия, интриг и давления, которая формировалась вокруг денацификационных органов и персонала.

Больше других были заинтересованы в затягивании судебных разбирательств высокопоставленные нацисты, стремившиеся избежать наказания. Лица, причисленные к двум первым категориям виновности, могли быть отнесены к более низкой категории на основании представляемых ими доказательств (§ 34, 39 закона № 104). Поэтому «довольно скоро трибуналы наводнило огромное количество всевозможных сертификатов, оправдательных бумаг, рекомендательных писем о том, что обвиняемый вел образ жизни истинного христианина и не был активным нацистом»[48]. Эти «обеляющие» нацистов свидетельства стали широко известны как «персил-удостоверения» (Persilscheine) по названию популярного моющего средства. Возникала ситуация круговой поруки, когда местные жители оказывали друг другу услуги в денацификационных судах, выступая там в качестве свидетелей «добропорядочности» и «благонадежности» соседей, родственников и сослуживцев. Процветал черный рынок, где наиболее богатые и влиятельные могли приобрести справки, помогавшие «очиститься» и попасть в категорию номинальных нацистов. Критикуя реализацию программы, исследователь денацификации в Баварии Лутц Нитхаммер язвительно назвал ее «фабрикой по производству попутчиков» (Mitläuferfabrik)[49].

Мелкие же нацисты стремились как можно быстрее реабилитироваться и вернуться к работе (закон накладывал ограничения на трудоустройство до вынесения приговора). В результате трибуналы оказывались перегружены разбирательствами по делам рядовых членов партии, в то время как наиболее высокопоставленным партийцам и чиновникам нередко удавалось замести следы и избежать ответственности.

Другой проблемой, с которой сталкивались организаторы трибуналов, была нехватка кадров. В ранней статье о денацификации Элмер Плишке приводил высказывание министра политического освобождения одной из земель: тот сетовал, что должен назначить «десять тысяч политически надежных и опытных немецких судей», но «понятия не имеет, где найти даже малую долю от этого числа»[50]. В результате трибуналы нередко комплектовались бывшими членами нацистской партии: по данным одного из отчетов 1948 года, примерно 60 % судей и 76 % прокуроров в денацификационных судах Баварии в прошлом сами были членами НСДАП[51].

Для сокращения нагрузок и ускорения работы трибуналов американскому командованию пришлось пойти на смягчение условий денацификации. Уже в 1946 году были объявлены две амнистии: в августе от денацификации были освобождены молодые люди младше 28 лет, родившиеся после 1 января 1919 года, а 24 декабря были амнистированы бывшие нацисты с низким доходом и инвалидностью. В обоих случаях под амнистию попадали лишь те, кто не был отнесен к двум первым категориям виновности и не обвинялся в военных преступлениях. Так называемые «молодежная» и «рождественская» амнистии освободили от денацификации около 2 млн человек[52].

Всего к июню 1948 года было амнистировано около 2,4 млн немцев, а перед трибуналами предстали около 950 тыс.[53] Из них главными виновными были признаны лишь 1635 человек, виновными 21 965, незначительно виновными 106 200, попутчиками 483 598, остальные приблизительно 333 тыс. человек либо были признаны невиновными, либо производство по их делам по разным причинам было прекращено. К различным срокам заключения были приговорены лишь 9,6 тыс. человек, большинство отделались штрафами[54]. Еще более мягкими оказались результаты проверок во французской зоне: рассмотрев 670 тыс. дел, судебные трибуналы отнесли только 13 человек в первую категорию, 936 – во вторую, 16 826 (2,5 %) – в третью, 298 789 (15 %) – в четвертую, а 52 % дел были попросту прекращены[55].

Между тем усиливалось противостояние между западными странами и Советским Союзом. В ответ на решение включить Западный Берлин в сферу действия «плана Маршалла» СССР устроил транспортную блокаду, длившуюся с июня 1948 по май 1949 года. На этом фоне программа денацификации постепенно сворачивалась. В письме американского военного правительства земельным военным губернаторам от 27 марта 1948 года говорилось о необходимости ускорить завершение денацификационных судов в американской зоне, поскольку «с точки зрения целей военного правительства в Германии важно, чтобы эта программа была окончена быстро»[56]. Согласно прилагаемым к письму уже вторым за полгода поправкам к закону о денацификации (первые были приняты в октябре 1947 года), те лица, кто не классифицировались как главные виновные, но состояли ранее членами преступной организации, могли теперь быть отнесены к категории попутчиков, а затем амнистированы или оштрафованы. С попутчиков были сняты ограничения по трудоустройству в период ожидания решений трибуналов[57].

В конце мая 1948 года американская военная администрация почти полностью сняла свой контроль над денацификацией (англичане официально завершили программу в январе того же года), а немцы обрели практически полную независимость и постарались свернуть процесс как можно скорее. В преддверии первых выборов в бундестаг, прошедших в западных землях в августе 1949 года и ознаменовавших образование нового независимого государства Федеративная Республика Германия (ФРГ), денацификация была почти полностью завершена.

Параллельно с очищением от нацистских кадров проводились аресты десятков тысяч фактических или предполагаемых военных преступников, а также тех, кто представлял, по мнению военной администрации, возможные угрозы безопасности в период оккупации. Директива JCS № 1067 определяла, что обязательному «автоматическому аресту» (Automatischer Arrest) подлежали, в частности: «1) должностные лица нацистской партии НСДАП и ее формирований, аффилированных ассоциаций и контролируемых организаций, начиная с уровня лидеров местных групп (Ortsgruppenleiter) и должностных лиц эквивалентного ранга; 2) все сотрудники политической полиции, включая гестапо и Службу безопасности СС; 3) офицерский и младший офицерский состав Ваффен СС (Waffen-SS) и все члены подразделений СС; 4) все офицеры Генерального штаба; 5) офицеры полиции, имеющие звание выше лейтенанта; 6) кадровые офицеры СА; 7) ведущие должностные лица всех министерств и другие высокопоставленные чиновники начиная с уровня глав городских и сельских администраций (Bürgermeister), а также лица, которые занимали аналогичные должности, гражданские или военные, в администрации стран, оккупированных Германией; 8) нацисты и нацистские сторонники, занимающие важные и ключевые позиции в: а) национальных и региональных гражданских и экономических организациях; б) корпорациях и других организациях, в которых правительство имело крупные финансовые интересы; в) промышленности, торговле, сельском хозяйстве и финансах; г) образовании; д) судебной системе; е) прессе, издательствах и других агентствах, распространяющих новости и пропаганду[58]; 9) все судьи, прокуроры и должностные лица народного суда, специальных судов и других чрезвычайных судов, созданных нацистским режимом; 10) любой гражданин любой из стран Объединенных Наций или связанных государств, предположительно совершивший преступления против своего национального законодательства в поддержку немецких военных усилий; 11) любое другое лицо, чье имя или должность указаны в списках, представленных Объединенным комитетом начальников штабов, или о котором поступит отдельное уведомление»[59].

Это был неполный список: директивой JCS № 1067 военный губернатор наделялся правом «арестовывать и удерживать под стражей до судебного разбирательства со стороны соответствующего квазисудебного органа», который должен был быть создан им же, «всех лиц, которые могли поставить под угрозу выполнение целей военного командования» (§ 8).

В «Руководстве для военной администрации в Германии» 1944 года содержались списки должностных лиц нацистской партии, правительства, полиции и парамилитаристских структур, подлежавших интернированию с приблизительными оценками их численности. Наиболее массовыми категориями, согласно этому документу, были: весь персонал гестапо и СД (по 15 тыс. человек); все офицеры СС (8 тыс.); все офицеры Ваффен СС (60 тыс.); офицеры СА выше ранга штурмбаннфюрера (Sturmbannführer) (30 тыс.); офицеры гитлерюгенда выше ранга штаммфюрера (Stammführer) (20 тыс.); члены Национал-социалистического механизированного корпуса (НСМК; Nationalsozialistisches Kraftfahrkorps, NSKK) в ранге штаффельфюрера (Staffelführer) и выше (10 тыс.); офицеры Национал-социалистического авиакорпуса (НСФК; Nationalsozialistisches Fliegerkorps, NSFK) в ранге штурмбаннфюрера и выше (5 тыс.), все члены партии в ранге берайхсляйтера (Bereichsleiter) и выше (30 тыс.), руководители немецкой военной и гражданской администрации в оккупированных странах и территориях (3 тыс.) и др.[60] По разным оценкам, в западных зонах оккупации было таким образом арестовано от 200 до 250 тыс. человек. По имеющимся данным, 100 тыс. арестов были произведены в американской зоне, около 90 тыс. – в английской, остальные – во французской[61]. Примечательно, что эти числа фактически совпадали с предложениями группы Ноймана – Кирххаймера – Маркузе из Управления стратегических служб США.

Как и в случае с денацификацией нацистских кадров, политика в отношении нацистов, подвергшихся автоматическому аресту и интернированию с момента начала оккупации, постепенно смягчалась в ситуации назревающей холодной войны. В феврале 1946 года категории подлежавших обязательному аресту были существенно сокращены. Те, кто по новым правилам не подпадал под автоматический арест, должны были пройти проверку. Те, кто не подозревался в военных преступлениях и не привлекался судом в качестве свидетеля, были освобождены. В октябре 1946 года все лагеря для интернированных гражданских лиц были переданы в руки немецких властей, которые могли судить этих граждан на основании закона № 104.

На начальном этапе, как следует из отчетов военного губернатора, дело продвигалось очень медленно: до конца марта 1947 года немецкими трибуналами были вынесены приговоры лишь в отношении 262 интернированных из 50 747 остававшихся под стражей (включая 26 212 бывших офицеров СС, 17 471 члена нацистской верхушки, 1430 гестаповцев, 740 членов СД и 4894 представителей других категорий)[62]. В 1947–1948 годах, в контексте усиливавшегося противостояния с Советским Союзом и стремления западных союзников как можно быстрее завершить денацификацию в своих зонах, процесс освобождения интернированных был ускорен: чаще всего они освобождались с учетом отбытых сроков или приговаривались к штрафам. Так, в конце июля 1948 года в лагерях американской зоны оставалось лишь 3542 человека, из которых 1390 отбывали сроки, назначенные трибуналами[63]. А к концу года число интернированных исчислялось лишь несколькими сотнями[64].

Для сравнения: в советской зоне оккупации Германии интернированию были подвергнуты 150 тыс. человек, из которых 17 тыс. были осуждены советскими военными трибуналами. Находясь в заключении, 44 тыс. интернированных погибли от ужасных условий содержания и болезней, а около 25 тыс. были депортированы в СССР и Польшу на принудительные работы[65].

Помимо автоматического ареста и последующего интернирования в специально организованные лагеря по факту принадлежности к ключевым организационным структурам Третьего рейха, союзники занимались активным поиском отдельных подозреваемых в военных преступлениях, которые впоследствии должны были понести личную ответственность за свои деяния, представ перед судом.

Два различных типа помещения под стражу – задержание с последующим интернированием подлежавших «автоматическому аресту» и аресты подозреваемых в тяжких преступлениях – были определены директивой Контрольного совета № 38 «Арест и наказание военных преступников, нацистов и милитаристов; интернирование, контроль и надзор за потенциально опасными немцами» от 12 октября 1946 года. Среди целей этого документа, устанавливавшего общую линию поведения союзников в период оккупации Германии и согласовывавшего «некоторые детали в отношении определения категорий и характера наказаний и санкций», были указаны: «a) наказание военных преступников, нацистов, милитаристов и промышленников, которые вдохновляли и поддерживали нацистский режим; б) полное и окончательное уничтожение нацизма и милитаризма путем изоляции видных участников или сторонников этих идей и путем ограничения деятельности этих лиц; в) интернирование немцев, которые, не являясь виновными в определенных преступлениях, считаются опасными для союзных целей, а также контроль и надзор над другими, которые считаются потенциально опасными»[66].

Результатом совместных усилий союзников по привлечению к уголовной ответственности руководителей Третьего рейха стал Международный военный трибунал (МВТ) в баварском Нюрнберге. Трибунал, организованный после долгих согласований в ходе нескольких встреч «Большой тройки», был создан на основании Устава, выработанного и утвержденного правительствами государств-союзников в ходе Лондонской конференции 8 августа 1945 года[67].

Трибуналу предшествовал длительный подготовительный процесс. В октябре 1943 года на Московской конференции союзниками была принята Декларация об ответственности гитлеровцев за совершаемые зверства, в которой подчеркивалось, что главные нацистские преступники, «преступления которых не связаны с определенным географическим местом», «будут наказаны совместным решением правительств-союзников» (остальных виновных в преступлениях было решено отсылать в те страны, где преступления были совершены, «чтобы они могли быть судимы и наказаны в соответствии с законами этих освобожденных стран»)[68].

Ключевая роль в разработке проекта и подготовке международного трибунала принадлежала американским юристам. Первый проект соглашения о создании МВТ был представлен американцами 3 мая 1945 года на совещании руководителей внешнеполитических ведомств СССР, США и Великобритании в Сан-Франциско. С 26 июня по 8 августа того же года в ходе конференции представителей СССР, США, Великобритании и Франции в Лондоне проводились выработка соглашения и Устава МВТ, согласование позиций относительно предъявленных обвинений, выявление и систематизация доказательств, определение функций и обязанностей трибунала. К концу лета был согласован список главных военных преступников, опубликованный 29 августа[69].

Международный военный трибунал, созданный в Нюрнбергском дворце юстиции и заседавший с 20 ноября 1945 по 1 октября 1946 года, рассматривал дела 24 ключевых руководителей Третьего рейха. Точнее, тех из них, кто к тому моменту оставался в живых, кого удалось обнаружить и по поводу включения которых в список обвиняемых союзникам удалось достигнуть консенсуса. Эти высокопоставленные нацисты обвинялись в заговоре с целью захвата власти, в преступлениях против мира, военных преступлениях и преступлениях против человечности (преступления, подпадающие под юрисдикцию трибунала, определяла статья 6 Устава)[70].

«Тот факт, что четыре Великие Державы, упоенные победой и страдающие от нанесенного им ущерба, удержали руку возмездия и передали своих плененных врагов на Суд справедливости, является одним из самых выдающихся примеров той дани, которую власть платит разуму», – заявил главный обвинитель от США Роберт Джексон в своей ставшей знаменитой вступительной речи, произнесенной 21 ноября 1945 года[71].

В результате длившихся почти год судебных разбирательств обвиняемые были присуждены к различным наказаниям. Двенадцать человек были приговорены трибуналом к смертной казни: Герман Геринг (рейхсмаршал, главнокомандующий военно-воздушными силами Германии, 1935–1945), Йоахим фон Риббентроп (министр иностранных дел нацистской Германии, 1938–1945), Вильгельм Кейтель (начальник штаба Верховного главнокомандования вооруженными силами Третьего рейха, 1938–1945), Эрнст Кальтенбруннер (руководитель Главного управления имперской безопасности (РСХА), 1943–1945), Альфред Розенберг (один из главных идеологов НСДАП, рейхсминистр восточных оккупированных территорий, 1941–1945), Ганс Франк (генерал-губернатор оккупированной Польши, 1939–1945), Вильгельм Фрик (рейхсминистр внутренних дел, 1933–1943; рейхспротектор Богемии и Моравии, 1943–1945), Юлиус Штрайхер (гауляйтер Франконии, главный редактор антисемитской газеты «Штурмовик» (Der Stürmer), 1923–1945), Фриц Заукель (гауляйтер Тюрингии, 1927–1945; генеральный уполномоченный по использованию рабочей силы, 1942–1945), Альфред Йодль (начальник Штаба оперативного руководства Верховного главнокомандования вооруженными силами, 1939–1945), Артур Зейсс-Инкварт (канцлер Австрии, 1938; рейхскомиссар Нидерландов, 1940–1945), Мартин Борман (начальник Партийной канцелярии НСДАП, 1941–1945; личный секретарь фюрера, был приговорен заочно). Трое обвиняемых были приговорены к пожизненному лишению свободы: Рудольф Гесс (заместитель фюрера в НСДАП, 1933–1941), Эрих Редер (главнокомандующий военно-морским флотом Третьего рейха, 1935–1943) и Вальтер Функ (имперский министр экономики, 1938–1945)[72].

К двадцати годам лишения свободы были приговорены Бальдур фон Ширах (глава гитлерюгенда, 1933–1940; гауляйтер Вены, 1940–1945) и Альберт Шпеер (рейхсминистр вооружений и боеприпасов, 1942–1943; рейхсминистр вооружений и военного производства, 1943–1945). К пятнадцати годам был приговорен Константин фон Нейрат (министр иностранных дел Германии, 1932–1938; рейхспротектор Богемии и Моравии, 1939–1943), а Карл Дёниц (командующий подводным флотом, 1939–1943; главнокомандующий военно-морским флотом нацистской Германии, 1943–1945) – к десяти годам. Трое обвиняемых были оправданы: Ганс Фриче (руководитель отделов радиовещания и внутригосударственной прессы в Министерстве народного просвещения и пропаганды, 1933–1945), Ялмар Шахт (имперский министр экономики, 1934–1938) и Франц фон Папен (рейхсканцлер Германии, 1932; посол в Австрии, 1934–1938, и в Турции, 1939–1944). Глава Германского трудового фронта и заведующий Организационным отделом НСДАП Роберт Лей покончил с собой до начала процесса, а промышленник, глава концерна «Фридрих Крупп» Густав Крупп был признан неизлечимо больным, и дело в отношении его было прекращено до суда[73].

Обвинялись также группы и организации, к которым принадлежали подсудимые, но лишь четыре структуры из восьми были признаны преступными: руководящий состав НСДАП, охранные отряды партии СС, тайная политическая полиция гестапо и СД – Служба безопасности рейхсфюрера СС (Sicherheitsdienst des Reichsführers-SS, SD) (дела двух последних были отнесены в совместное производство)[74].

После основного процесса американские власти провели в своей зоне оккупации в 1946–1949 годах серию из двенадцати судебных процессов, вошедших в историю как «последующие» или «малые» Нюрнбергские процессы. Они проводились на основании предоставленного законом Контрольного совета № 10 права всем союзникам самостоятельно судить нацистов в пределах своей оккупационной зоны[75]. Поскольку город Нюрнберг находился в американской зоне оккупации, последующие судебные разбирательства были проведены военными судами США в стенах того же Нюрнбергского дворца юстиции, где ранее заседал МВТ.

В ходе этих процессов перед американскими военными судами предстали нацистские судьи; медики, обвинявшиеся в принудительной эвтаназии, стерилизации, принудительных медицинских экспериментах и убийстве заключенных; представители военного командования Третьего рейха; чиновники Главного административно-хозяйственного управления СС; генералы вермахта, воевавшие в юго-восточной Европе; ведущие промышленники нацистской Германии (процессы по делам собственников и сотрудников концернов Ф. Флика, А. Круппа и «ИГ-Фарбен»); крупные государственные чиновники; руководители различных министерств и ведомств (по названию улицы в Берлине, где располагалось большинство правительственных учреждений, этот процесс вошел в историю как «дело Вильгельмштрассе»); ответственные за реализацию нацистской расовой политики; бывшие офицеры айнзацгрупп (Einsatzgruppen) – специальных подразделений СС и СД, созданных для уничтожения «врагов» рейха, и некоторые другие категории обвиняемых. В общей сложности приговоры были вынесены в отношении 184 человек[76].

Всего за оккупационный период американские военные трибуналы возбудили уголовные дела в отношении 1941 и вынесли приговоры в отношении 1517 человек (324 из них были приговорены к смертной казни, 247 к пожизненному заключению и 946 к различным тюремным срокам)[77]. Американцы, в частности, провели процессы против 1021 бывшего сотрудника администрации и охраны концлагерей Дахау, Миттельбау-Дора и Флоссенбург. Еще 1085 человек были привлечены к уголовной ответственности в английской зоне (240 из них приговорены к смертной казни), в том числе персонал концлагерей Белзен, Нойенгамме и Равенсбрюк. В свою очередь, французские военные трибуналы вынесли приговоры в отношении 2107 человек (104 из них были приговорены к смертной казни). Во французской зоне, в частности, прошли процессы по делу сотрудников концлагерей Нацвейлер и Равенсбрюк и процесс по делу сталелитейного промышленного магната Германа Рехлинга, которого называли «фюрером военной экономики»[78].

В отношении некоторых подозреваемых, кого не удалось обнаружить и задержать, приговоры выносились in absentia, в отсутствие подсудимых. Всего в годы оккупации западные союзники привлекли к уголовной ответственности за преступления, совершенные в период Третьего рейха, более 5 тыс. немцев[79].

Уголовные дела по нацистским преступлениям могли также рассматриваться немецкими судами: тем же законом СКС № 10 от 20 декабря 1945 года им предоставлялось право возбуждать такие дела с разрешения оккупационных властей. Однако юрисдикция немецких судов была ограничена преступлениями, совершенными немцами против немцев или лиц без гражданства (то есть они не могли проводить разбирательства по наиболее тяжким преступлениям, совершенным немцами против других народов и представителей других национальностей). До конца 1949 года немецкие суды осудили 4667 нацистских преступников главным образом за «доносы, расстрелы политических заключенных и „пораженцев“ незадолго до окончания войны, преступления против немецких евреев (особенно во время „Хрустальной ночи“), преследования политических оппонентов»[80]. В рамках нескольких судебных процессов рассматривались «случаи „эвтаназии“, то есть убийств людей с психическими и физическими особенностями и пациентов психиатрических клиник»[81].

Отдельно стоит обратить внимание на юридическую проблему осуждения членов преступных организацией Третьего рейха, с которой столкнулись союзники. Закон № 10 прямо определял в качестве преступной деятельности «принадлежность к определенным категориям внутри группы или организации, объявленной МВТ преступной» (§ 1 (d)) и устанавливал возможность наказания за принадлежность к преступной организации (в § 3 перечислялись наказания от штрафа и конфискации имущества до смертной казни).

Устав МВТ также предусматривал, что лица, совершая международные преступления, могли действовать как «индивидуально», так и «в качестве членов организации» (§ 6). Кроме того, в Уставе оговаривалось, что «при рассмотрении дела о любом отдельном члене той или иной группы или организации Трибунал может ‹…› признать, что группа или организация, членом которой подсудимый являлся, была преступной» (§ 9)[82].

Однако вынесенный 1 октября 1946 года приговор МВТ в целом отклонил принцип коллективной ответственности, утверждая, что «преступная виновность является личной и следует избегать массовых наказаний»[83]. Относительно понятий «преступной организации» в приговоре содержалось уточнение: «Преступная организация аналогична преступному заговору в том, что по существу они предполагают сотрудничество ради преступных целей. Должна существовать группа, связанная и организованная для осуществления общей цели. Эта группа должна быть создана или использована в связи с совершением преступлений, предусмотренных Уставом»[84].

В приговоре Трибунала признавалось, что такие группы и организации, как руководящий состав нацистской партии, тайная политическая полиция (гестапо) и служба безопасности (СД), а также охранные отряды партии (СС) преследовали цели или использовались для целей, преступных с точки зрения Устава МВТ. В приговоре уточнялось, кто из членов организации может быть привлечен к ответственности в качестве членов группы, а кто нет. МВТ квалифицировал в качестве преступных лишь группы, состоявшие из тех членов политического руководства, СС, гестапо и СД, которые либо занимали высокие и ответственные посты в них (они перечисляются в тексте приговора), либо «вступили в организацию или оставались в ней, зная о том, что она использовалась для совершения действий, объявленных преступными в соответствии со статьей 6 Устава, либо тех, кто как члены организации лично принимали участие в совершении подобных преступлений»[85]. «Это решение, – указывалось в Нюрнбергском приговоре, – должно исключить тех лиц, которые не были осведомлены о преступных целях или действиях организации, и тех, кто был призван в эту организацию государственными органами, за исключением тех случаев, когда они были лично замешаны в совершении действий, объявленных преступными в соответствии со статьей 6 Устава, в качестве членов этой организации. Формальное членство не подпадает под действие этого решения»[86].

Что касается правоприменения в этой области, то союзники, за исключением англичан, в основном рассматривали членство в организациях в рамках общего производства по делам о денацификации (на основании уже упоминавшейся директивы № 38). Как уточняет исследователь денацификации Дэвид Коэн, только британская зона проводила систематическую политику уголовного судопроизводства по членству в преступных организациях, создав для этой цели специальные трибуналы (Spruchgerichte) в лагерях для интернированных. К октябрю 1949 года они привлекли к ответственности 24 154 члена руководящего корпуса нацистской партии, СС, гестапо и СД, из которых 15 724 человека были осуждены: 5614 получили наказание в виде лишения свободы, а остальные приговорены к различным штрафам[87].

Смысл программы денацификации в западной части Германии предельно точно обобщил социолог Лев Гудков. Она «предполагала несколько важнейших социально-политических шагов, осуществленных юридически-правовым путем и направленных на то, чтобы сделать невозможным процесс социокультурного воспроизводства прежних отношений: а) первоначально административное, затем юридически оформленное оттеснение прежних нацистских кадров от государственного управления, запрет на занятие соответствующих позиций в органах исполнительной власти и возможность выборов в структуры законодательной власти, а также суда, в меньшей степени – армии, полиции и еще некоторых ключевых институтов; б) недопущение их к репродуктивным системам общества – прежде всего к преподаванию в высшей и средней школе и механизмам формирования общественного мнения (в первую очередь – к СМИ), ограничение влияния на культуру, литературу, искусство (временный запрет на публикацию); в) практика осуждения и уголовного преследования нацистских преступников (прежде всего – идеологов нацизма и функционеров высшего и среднего ранга), цепь международных, а затем и собственно германских трибуналов и судебных процессов разного уровня, установивших – первоначально внешним и принудительным образом – морально-правовую ответственность за участие в преступлениях тоталитарных режимов, внутренне с трудом принимавшуюся и усваиваемую населением»[88].

Впервые в истории – в рамках Нюрнбергского процесса и последующих судебных разбирательств – в отношении политики геноцида и агрессивной войны была не только вынесена нравственно-этическая оценка, но и сформулирована юридическая позиция, ставшая основой международного права. Отныне массовые преступления против граждан больше не оставались исключительно внутренним делом государства, но могли преследоваться в международном правовом порядке. В 1950 году на основании решения МВТ Комиссией международного права по поручению Генеральной Ассамблеи ООН были сформулированы Нюрнбергские принципы, которые способствовали развитию международного уголовного права и легли в основу деятельности международных уголовных судов (в том числе созданного в 2002 году в Гааге постоянно действующего Международного уголовного суда)[89].

Примечательно, что привлечение к уголовной ответственности руководителей Третьего рейха нашло у большинства жителей Германии позитивный отклик несмотря на общее неприятие оккупации. Согласно данным опросов, проводившихся американской военной администрацией с октября 1945 по август 1946 года, абсолютное большинство жителей американской зоны (в среднем 80 %) считали Нюрнбергский процесс справедливым, и лишь 4–6 % – несправедливым. После того как приговор был оглашен, 55 % сочли вынесенные вердикты в целом справедливыми, 21 % – слишком мягкими и лишь 9 % – слишком жесткими. Более половины полагали, что обвинение в преступной деятельности следовало предъявить и нацистским организациям. Доля поддерживавших такое мнение составляла 56 % в октябре 1945 года, 60 % в декабре 1945‐го и 59 % в октябре 1946 года[90].

Если значимость «судебной» части программы денацификации была на том этапе почти единогласно признана юристами, историками и самими жителями Германии, то очищение государственных публичных институтов от нацистских кадров удостоилось более противоречивых оценок. Главным недостатком этой части программы с точки зрения замысла, по мнению большинства экспертов, было чрезмерное расширение ее объема. Как обобщил выводы большинства наблюдателей историк денацификации Перри Биддискомб, программа должна была не включать рядовых членов партии, а затрагивать только руководящее звено и активных сторонников режима, способствовавших его укреплению, независимо от их партийной принадлежности[91]. В том виде, в котором она была реализована, денацификация напоминала, словами Биддискомба, «ковровую бомбардировку», вызвав нехватку специалистов во многих областях и значительно ухудшив функционирование администрации и экономики[92]. Например, к 1946 году в американской зоне были уволены около 50 % учителей, а в некоторых регионах доля уволенных педагогов достигала невероятных 90 %[93].

Среди других слабых сторон денацификации, как правило, отмечаются затянутость процесса, перегруженность трибуналов незначительными делами и возможность избежать наказания для крупных нацистов. Все это приводило к долгосрочной дискредитации денацификации в глазах жителей страны, что нашло отражение и в данных социологических опросов. Так, Институт изучения общественного мнения в Алленсбахе дважды – в 1948 и 1953 годах – изучал восприятие денацификации жителями Западной Германии (табл. 1). В августе 1948 года, когда оккупация еще продолжалась, а программа денацификации была уже фактически свернута, положительно оценивали процесс очищения различных институтов от нацистских кадров лишь 14 % опрошенных, полагавших, что в целом денацификация достигла поставленной цели. Наибольшую популярность в 1948 году имела точка зрения, что «денацификация была необходима, но была плохо реализована» (39 %), 31 % респондентов считали, что «денацификация была ненужной и плохо реализованной» и еще 9 % – что она «была крючкотворством, обманом и придирками оккупационных властей» (суммарно доля негативных оценок достигала 40 %). Спустя пять лет, когда оккупация являлась уже делом прошлого, доля разделявших мнение о необходимости денацификации, но считавших, что она была плохо реализована, сократилась до 23 % (на 16 п. п.). Произошло это, по всей видимости, за счет затруднившихся с ответом, доля которых выросла с 7 до 20 %. Негативная оценка этого процесса сохранилась на уровне 41 %, а позитивная выросла всего на 3 п. п. – до 17 %[94].

Таблица 1. «Какие из следующих утверждений относительно процесса денацификации лучше всего выражают ваше собственное мнение?»

(В процентах от числа опрошенных)

Скепсис большинства историков в отношении политики денацификации под контролем союзников связан и с тем, что после ее завершения все быстро вернулось на круги своя. Так, по данным Уильяма Гриффита, уже к 1950 году от 40 до 80 % нацистов в различных сферах возвратились на свои посты[95]. А все приговоренные к разным срокам тюремного заключения высокопоставленные чиновники и военные были амнистированы или освобождены досрочно в 1949–1951 годах.

Важно зафиксировать проблематичность политики денацификации как в концептуальном плане (слишком расширительный подход, включение в программу рядовых членов партии), так и в плане реализации, особенно с момента передачи программы в руки немецких земельных правительств. Расчет американцев на эффективную реализацию денацификации немецкими властями не оправдался. Ретроспективно обращаясь к анализу этих мер, очевидно, что немецкие исполнители саботировали процесс, затягивая его и превращая в фактическую реабилитацию, «обеление» нацистских кадров. В то же время шансы на успех в контексте послевоенной оккупации могла иметь только быстрая, решительная и разумно ограниченная по объему программа очищения общества от действительных нацистских активистов и пособников[96]. В контексте набиравшей обороты холодной войны, руководствуясь новыми интересами в Европе и подталкиваемые необходимостью ускорения экономического развития ФРГ, западные союзники не были готовы настаивать на последовательном проведении денацификационных мер.

Тем не менее, несмотря на все проблемы и сложности в реализации денацификационных мер, важно, что, как справедливо отметила Барбара Маршалл, «союзниками была создана рамка, которая позволила немцам впоследствии самостоятельно осуществить процесс социальных и политических изменений»[97].

В 1998 году немецкий философ Юрген Хабермас заметил, что произошедшее в Германии к середине 1980‐х годов переосмысление национальной истории стало «результатом коллективного учебного процесса длиною в несколько десятилетий»[100]. Каковы были основные этапы и компоненты этого процесса? Как и почему на смену героической национальной истории в Германии постепенно пришла память о преступлениях нацистского режима? Какие факторы оказали влияние на изменение политических и гражданских институтов и общественно-политического климата в стране?

Эта глава обращается к анализу причин изменений общественных представлений о национальном прошлом в послевоенной ФРГ. В ней анализируется постепенное расширение публичной сферы и появление альтернативных версий памяти в постоккупационный период; возникновение новых символических структур общественного сознания, последующая структуризация и институционализация памяти о нацистском прошлом; и, наконец, закрепление новых ценностей в системе культурных и общественно-политических институтов.

В периоды политических кризисов, отмеченных, как правило, утратой стабильности и определенности, возрастает значимость прошлого, которое в такие моменты «возвращается с удвоенной силой»[101]. Многочисленные кризисы современных обществ, повлекшие масштабные общественно-политические трансформации второй половины XX века, послужили росту интереса к проблематике «коллективной памяти» и возникновению, по выражению историка Чарльза Мэйера, всеобщей «жажды памяти»[102].

Особую значимость тема памяти приобретает в обществах, переживших крах репрессивных – тоталитарных или авторитарных – режимов. В подобных социальных контекстах апелляция к прошлому связана в первую очередь с попытками поиска новых оснований коллективной идентификации. Запрос на память в посттоталитарных обществах – от послевоенной Германии до большинства восточноевропейских стран бывшего советского блока, включая страны бывшего СССР, – свидетельствует о тесной взаимосвязи понятий коллективной памяти и социальной идентичности, неоднократно отмечавшейся в ряде исследований[103]. Социальная идентичность, понимаемая как переживание индивидом собственной принадлежности к той или иной группе, некоему общему «мы», во многом определяется общностью памяти и забвения тех или иных событий прошлого. Политика памяти, определяющая те аспекты истории, которые представляются национально значимыми и которые, следовательно, предстоит сохранить в памяти или предать забвению, имеет прямое отношение к процессам коллективной идентификации, к созданию того или иного образа общего «мы»[104].

Однако острота проблематики памяти в посттоталитарных обществах обусловлена не только крахом прежней идентичности и необходимостью поиска новой. Важен еще сам факт обретения памяти обществом, выходящим из-под жесткого государственного контроля над публичной и частной сферами. Репрессивный характер тоталитарного режима проявляется не только в блокировке возможности воспроизводства индивидуальной памяти, пережитого опыта, но и в установке на уничтожение самой памяти. Не случайно Примо Леви, проведший несколько месяцев в нацистском Аушвице (Освенциме) и подробно описавший впоследствии этот опыт, называл всю историю Третьего рейха «войной против памяти»[105].

О лишении общества памяти неоднократно свидетельствовали и очевидцы сталинского террора. Так, по воспоминаниям Надежды Мандельштам, в сталинскую «программу уничтожения входило и искоренение свидетелей», а по убеждению другого значимого свидетеля тех лет, Анны Ахматовой, для осмысления, «подытоживания» этого опыта «убийства памяти» «потребуется еще столетие, не менее», поскольку «мертвые молчат, а живые молчат, как мертвые: иначе рискуют тоже превратиться в мертвых»[106].

Исследователь Сабина Арнольд использовала термин «оккупированная память» для описания репрессивного и манипулятивного контроля органов государственной власти над процессами формирования памяти. Арнольд обращала внимание на то, что в ситуации «оккупированной памяти» социальная память перестает выполнять обычные задачи по хранению и переработке информации, с одной стороны, и по формированию идентичностей и созданию смыслов – с другой[107]. Поскольку доступ к архивам в тоталитарных государствах ограничен или запрещен, независимая систематизация, экспонирование, обработка, интерпретация и представление памяти здесь блокируются, и производится мифологизация исторических конструктов, служащая цели репрезентации ценностей национальной консолидации[108].

Социальный философ Джеймс Бут, отмечавший склонность национальных государств «национализировать» коллективную память, подвергать изгнанию групповые воспоминания меньшинств, предупреждал об опасностях государственной монополии над коллективной памятью. Ибо восставшая в тот или иной момент память-идентичность меньшинств, стремящаяся либо к восстановлению подавленной при диктатуре коллективной памяти, либо к множественности сообществ памяти как оппозиции гомогенизации национального нарратива, может «нарушить унитарную, всепоглощающую официальную версию прошлого»[109].

Важным следствием распада тоталитарной системы является не только острый кризис идентичности, необходимость поиска новых оснований коллективной идентификации, но и высвобождение индивидуальной и коллективной памяти различных сообществ (этнических, религиозных и пр.), репрессированной в условиях диктатуры. Появление свободы высказывания как следствие краха прежнего режима способствует выходу на поверхность индивидуальных воспоминаний. Подобное освобождение памяти, однако, еще не является гарантией обретения обществом коллективной памяти о случившемся, поскольку, по справедливому замечанию социолога Льва Гудкова, «все пережитое частным человеком, прежде всего – нерефлексивное страдание, уходит в никуда, если только оно не подверглось институциональной или специализированной проработке, если оно не пущено на другие каналы культурного воспроизводства, если частные мнения не санкционированы какой-то инстанцией, имеющей ранг надындивидуального образования»[110]. Как отмечал исследователь исторической памяти Вульф Канштайнер, «все воспоминания, включая воспоминания свидетелей, очевидцев, приобретают коллективную значимость, только если они структурированы, представлены и использованы в социальной среде. В результате средства представления, обеспечивающие данный процесс, помогают наилучшим образом проследить эволюцию коллективных воспоминаний, особенно когда мы пытаемся восстановить, реконструировать их постфактум»[111].

В связи с этим особое значение приобретает проблема формирования механизмов удержания и воспроизводства коллективной памяти в новых общественно-политических условиях. Коллективную память можно рассматривать как «совокупность представлений о прошлом, структурированных той или иной социальной группой в процессе изобретения, присвоения, селекции событий прошлого, затрагивающих властные взаимоотношения внутри общества»[112].

В социальных исследованиях коллективная память все чаще становится атрибутом определенных групп – «сообществ памяти» (communities of memory), а не всего общества в целом. В современных условиях различные общественные группы – интеллектуальные и политические элиты, гражданские объединения (религиозные, этнические группы, ветеранские организации, организации жертв нарушений прав человека и др.), средства массовой информации, а также формальные институты (образовательные, судебные и пр.) – могут выступать посредниками между индивидуальными воспоминаниями и национальной (или официальной) памятью, закрепленной в официальных речах и торжественных мероприятиях, в официальных версиях национальной истории[113]. «Сообщества памяти» сегодня все чаще стремятся к признанию собственной версии коллективной памяти на общенациональном уровне и предъявляют государству соответствующие требования[114].

Появление «сообществ памяти», формирование коллективных памятей различных социальных групп, способных отстаивать свое право на память, бороться за презентацию собственной версии памяти в публичном пространстве предполагает наличие определенного типа общественных отношений. Реализация принципа плюрализма и конкуренции, определенной степени свободы в общественно-политической сфере – это предпосылка возникновения различных коллективных воспоминаний.

В обществах, где существует открытый и противоречивый исторический дискурс (или, по крайней мере, его возможность), где его принципы и нормы разделяются всеми участниками и где процесс формирования идентичности и самовосприятия происходит на основании обсуждения, переговоров в публичной сфере, есть вероятность предотвращения мифологизации прошлого[115]. Там, где содержание коллективной памяти представляет собой результат постоянных согласований (или борьбы) в публичной сфере, официальная память хотя и может быть доминирующей, но не является, как правило, единственной. А значит, ни идентичность, ни память в таких обществах не монолитны; они способны меняться в соответствии с реальной общественной динамикой, вырабатываться в результате постоянного процесса публичного согласования различных позиций и интересов, выкристаллизовываться в попытке достижения той модели общежития, которую Ханна Арендт определяла как «совместное бытие различий»[116].

Исследовательский интерес здесь представляет изучение и описание процессов столкновения, взаимодействия различных типов и уровней коллективной памяти (связанных с реализацией целей, интересов, представлений различных социальных групп), а также их влияния на официальный дискурс и в конечном итоге на то, что социолог Юрий Левада именовал «программой культуры»[117]. Поскольку особую роль в структурировании политического дискурса играют символы и символические структуры общественного мнения, задача состоит в анализе и понимании структуры и логики данного дискурса, изучении институтов, обеспечивающих его воспроизводство и связанных с ним символических практик[118].

Хотя забвение, вытеснение является частью меморизации в любом социальном контексте, особый интерес представляют процессы «обретения памяти» в результате выхода на авансцену публичной жизни различных сообществ памяти, презентация ими соответствующих версий прошлого, влияние этих дискурсов на официальный и, наконец, структуризация и институционализация коллективной памяти.

Помимо умножения «сообществ памяти», другой значимой тенденцией последних десятилетий стал обозначившийся сдвиг в логике формирования воспоминаний о прошлом. Теперь в памяти многих народов находится место не только для воспоминаний о героических моментах национальной истории, но и о страданиях и преступлениях – о том, на чем ранее было не принято акцентировать внимание, о том, что зачастую скрывалось. Последние десятилетия были отмечены появлением новой «культуры легитимации», которая выражается в отказе от традиционных положительных форм политической легитимации – как правило, отмеченной триумфальным утверждением национальной истории – и включением проблематики национального покаяния и воспоминаний о коллективной несправедливости, имевшей место в тот или иной период прошлого. Процесс покаяния и примирения, развернувшийся в мире на рубеже XX–XXI веков, дал основания некоторым экспертам определить его как «настоящую лавину извинений»[119].

В связи с этим возникают вопросы: как и почему меняются политические установки и мемориальные дискурсы? Каким образом на смену героической истории приходят воспоминания о неблаговидном, зачастую преступном прошлом? Какие факторы влияют на изменение общественно-политического климата в стране? В этой главе мы обратимся к анализу источников изменения официальной коллективной памяти на примере послевоенной Западной Германии, рассмотрим в самых общих чертах те факторы, которые оказали наибольшее влияние на формирование исторического дискурса о Холокосте и Второй мировой войне, на изменение общественно-политической обстановки в ФРГ и – шире – всей западногерманской «программы культуры».

В период после окончания Второй мировой войны и вплоть до середины 1960‐х годов вытеснение памяти о преступлениях и жертвах Третьего рейха, с одной стороны, и самосожаление, виктимизация, культивирование собственных страданий, с другой, стали для немцев массовыми защитными механизмами избегания моральной и исторической ответственности за роль в Холокосте в качестве исполнителей преступлений, коллаборационистов или безучастных наблюдателей.

Программа денацификации, несмотря на всю ее значимость, не оказала того воздействия на общественно-политическую сферу, которого ожидали союзники. С 1945 по 1948 год число немцев, считавших нацизм хорошей, но плохо реализованной идеей, выросло с 47 до 55 %, а число тех, кто считал нацизм исключительно плохой идеей, снизилось с 41 до 30 %. Тогда же 18 % жителей Германии были убеждены, что нация может стать сильной только в случае нахождения у власти диктатора; 29 % высказывались за цензуру публикаций, критикующих правительство; 33 % были уверены, что евреи не могут иметь те же права, что и остальные граждане. Имперские амбиции немцев тоже отнюдь не исчезли. Так, 52 % опрошенных в 1946 году считали, что территории Данцига (Гданьска), Судетской области и Австрии должны принадлежать Германии, 39 % придерживались откровенно антисемитских взглядов, 48 % были убеждены в том, что одни расы более склонны к господству, чем другие[120].

В апреле 1947 года публицист Ойген Когон в статье «О ситуации» так описывал доминирующее общественное состояние:

Подобные общественные настроения нашли отражение в соответствующем официальном политическом дискурсе, а также в политике памяти, нацеленной на примирение с нацистским прошлым и на его забвение. Акцент в публичных выступлениях западногерманских политиков в послевоенные годы неизменно делался на страданиях немцев, ставших жертвами Гитлера и его клики, страдавших от войны, бомбежек, вынужденного переселения и т. п. Среди распространенных риторических приемов, к которым прибегали первые лица созданной в 1949 году Федеративной Республики Германии, было активное употребление в официальных речах неагентивных конструкций – страдательного залога («преступления, которые были совершены»), безличных предложений и конструкций («несчастья, постигшие нас»), а также метафор, подчеркивающих внесубъектный, фаталистический характер прошлого как находящегося за пределами человеческого контроля («катастрофа», «разрушительные силы» и пр.)[122]. Как отмечал историк Норберт Фрай, автор книги «Политика прошлого. Истоки Федеративной республики и национал-социалистическое прошлое»: «То, что оставалось от Третьего рейха, – превратилось в инкарнацию абстрактного зла, в национал-социализм без национал-социалистов»[123].

На фоне нараставших защитных настроений более чем в два раза – с 78 % в 1946 году до 38 % в октябре 1950 года – сократилась доля признававших Нюрнбергский процесс справедливым[124]. На вопрос, заданный социологами из Института Алленсбаха в августе 1953 года, «Как вы думаете, можно ли упрекнуть немецких солдат за их поведение в оккупированных странах во время войны?», 55 % респондентов ответили «нет» (среди мужской части населения этот показатель достигал 60 %); 21 % опрошенных выбрали позицию «в некоторых случаях» и лишь 6 % респондентов ответили «да» (еще 18 % не определились с ответом)[125].

Одним из наиболее значимых индикаторов примирения с прошлым стала широкомасштабная амнистия нацистских преступников в 1950‐е годы, а также намерение правительства Конрада Аденауэра (1949–1963) применить в их отношении срок давности. Происходил постепенный возврат лиц, прошедших денацификацию, в различные сферы общественной жизни после выхода популярного закона 1949 года об амнистии военных преступников, в том числе командиров айнзацгрупп, или «эскадронов смерти» (Einsatzgruppen), и в особенности после принятия так называемого 131‐го закона 1951 года, позволявшего возвращать рабочие места бывшим государственным служащим Третьего рейха[126].

Трагическим примером нежелания актуализировать общественную память о преступлениях нацизма стал отказ берлинского сената поддержать в 1965 году проект по созданию музея Холокоста и документального центра в здании, где 20 января 1942 года был оглашен план «окончательного решения еврейского вопроса». В отчаянии от бесплодных усилий, направленных на реализацию собственного замысла и на изменение общественной атмосферы в послевоенной ФРГ, автор проекта, бывший узник Аушвица, историк Джозеф Вульф, написавший к тому моменту около двух десятков работ о Третьем рейхе, покончил жизнь самоубийством. Лишь спустя три десятилетия проект Вульфа был реализован, и в Берлине появился Дом-музей Ванзейской конференции[127].

Пример Вульфа тем не менее свидетельствует, что, хотя стратегия памяти, нацеленная на забвение, вытеснение из сознания «неудобного» прошлого, была преобладающей в послевоенный период, призывы к критическому переосмыслению национальной истории звучали с момента окончания войны. Если сторонники первого подхода – в основном находившиеся у власти в первые два послевоенных десятилетия немецкие консервативные элиты, политически представленные, в первую очередь, блоком Христианско-демократического союза (ХДС; Christlich Demokratische Union Deutschlands, CDU) и Христианско-социалистического союза (ХСС; Christlich-Soziale Union in Bayern, CSU), – стремились защитить и сохранить целостность национального идеала, настаивая на нормализации, дестигматизации немецкой идентичности, выступая с призывами стать наконец «нормальной нацией» и преодолеть «проклятое» прошлое, то носители альтернативных идей, – прежде всего, леволиберальные интеллектуалы и активисты, близкие Социал-демократической партии Германии (СДПГ; Sozial-demokratische Partei Deutschlands, SPD), а также Свободной демократической партии (СвДП; Freie Demokratische Partei, FDP) – считали немецкую национальную идентичность непоправимо испорченной, призывали к очищению от национальных идеалов и ценностей, предлагали взамен концепцию «постнациональной» идентичности, основанной на уважении универсальных ценностей и норм.

Если консерваторы считали ответственными за Третий рейх лишь фюрера и его приспешников, узурпировавших власть и прервавших тем самым «нормальный» ход немецкой истории, то их оппоненты видели национал-социализм плодом всей предшествующей политики немецкого государства. В отличие от консервативных сторонников нормализации, леволиберальные интеллектуалы и политики старались привлечь внимание не к страданиям немцев, а к непосредственным жертвам нацистского режима, осуждали массовое возвращение в публичную жизнь бывших нацистов, выступали с призывами не забывать о прошлом, дабы избежать его повторения.

Подобных взглядов, в частности, придерживались многие члены объединения немецкоязычных литераторов «Группа 47» (Gruppe 47), созданного в 1947 году писателем Гансом Вернером Рихтером и его коллегами с целью осмысления опыта нацизма, Холокоста и Второй мировой войны. Члены объединения выступали с жесткой критикой складывающегося в послевоенной ФРГ социального уклада, бескомпромиссно диагностируя общественное состояние[128]. Один из основателей «Группы 47», писатель и драматург Зигфрид Ленц с горечью отмечал в 1961 году, что западногерманская действительность того периода «как нельзя лучше отражена в судьях, нарушивших закон; врачах, когда-то работавших над программой эвтаназии, а ныне занимающихся частной практикой; в безнаказанных функционерах жестокого государства, снова находящихся на государственной службе»[129]. Ленцу вторил писатель Вольфдитрих Шнурре, с полемическим пылом заявлявший, что «нацисты, которые никогда, по сути, не были отстранены от власти и были объявлены законом невиновными, унаследовали демократию и, под маской дружелюбия и приветливости, проникли в государственные учреждения, экономику, политику, систему правосудия, журналистику, медицину, искусство и научные круги»[130]. Публичные высказывания и произведения Генриха Бёлля, Петера Вайса, Гюнтера Грасса, Уве Йонсона, Зигфрида Ленца, Альфреда Андерша, Вольфганга Кёппена, Эриха Марии Ремарка, Рольфа Хоххута, Ганса Фаллады и других авторов постоянно ставили перед немецким читателем вопросы ответственности за прошлое (в 1990‐е годы журналист, публицист и писатель Франк Ширрмахер назовет послевоенную немецкую литературу «производственным центром западногерманской совести»)[131].

«Нам пришлось начинать заново», – признавался основатель «Группы-47», писатель Ганс-Вернер Рихтер. «Нам приходилось вырубать просеки в джунглях, чтобы возродить немецкий язык. После 12 лет, в течение которых немецкий был сведен к бессмысленной пропаганде или символизму „внутренней эмиграции“, даже самые простые слова утратили свой истинный смысл. Мы не могли больше использовать такие слова, как „сердце“, „дух“, „кровь“, „земля“, „народ“, „отечество“, потому что во время Третьего рейха они приобрели смысл и значение, которые были отвергнуты теми из нас, кто вернулся с войны. Наш словарный запас изначально был сокращен до нескольких сотен слов, лишенных каких-либо намеков или двусмысленностей…»[132]

Важно, что помимо острой критики немецкие интеллектуалы выдвигали альтернативные идеи и программы, заложившие основание последующим социальным, культурным и политическим преобразованиям. Достаточно вспомнить лекционный курс и одноименную книгу Карла Ясперса «Вопрос о вине» (1946), его более поздние труды, включая трактат «Куда движется ФРГ?» (1966), «Немецкую катастрофу» Фридриха Майнеке (1946), статьи философа и социолога Франкфуртской школы Теодора Адорно, публикации Юргена Хабермаса, фундаментальную работу психоаналитиков Александра и Маргарете Митчерлих «Неспособность к скорби. Основы коллективного поведения» (1967)[133].

Немецкий философ, психолог и психиатр Карл Ясперс (1883–1969) прочел свой ставший впоследствии знаменитым курс в Гейдельбергском университете зимой 1945/46 года, когда в Нюрнбергском дворце юстиции шли разбирательства в отношении бывших руководителей Третьего рейха. Почти сразу, в 1946‐м, была издана его книга «Вопрос о вине» (Shuldfrage), ставшая настоящим моральным вызовом для немецкой нации. В ситуации полной дезориентации периода так называемого «нулевого часа» (Stunde Null) философ пытался убедить сограждан в «правомерности и правдивости» Нюрнбергского процесса: «Национальный позор состоит не в суде, а в том, что к нему привело, в самом факте этого режима и его действий. Сознание национального позора для немцев неизбежно. Оно направлено не в ту сторону, если обращено к этому процессу, а не к его истоку»[134].

Размышляя о вине немцев, Ясперс различал уголовную, политическую, моральную и метафизическую виновность. Если уголовная вина, согласно автору, связана с преступлениями, которые «состоят в объективно наказуемых действиях, нарушающих недвусмысленные законы», а инстанцией в данном случае «является суд, который с соблюдением формальностей точно устанавливает состав преступления и применяет политические законы», то виновность политическая «означает ответственность всех граждан данного государства за последствия его действий», ибо «каждый человек отвечает вместе с другими за то, как им правят»[135].

Моральная виновность, по Ясперсу, связана с представлением о том, что каждый человек несет ответственность за совершаемые им действия: «Нельзя просто сослаться на то, что „приказ есть приказ“. Поскольку преступления остаются преступлениями и тогда, когда они совершены по приказу (хотя в зависимости от степени опасности, принуждения и террора возможны смягчающие обстоятельства), каждое действие подлежит и моральной оценке. Инстанцией является собственная совесть, а также общение с другом и близким, любящим человеком, которому не безразлична моя душа»[136].

И наконец, метафизическая виновность, по Ясперсу, имеет своим источником солидарность «между людьми как таковыми, которая делает каждого ответственным за всякое зло, за всякую несправедливость в мире, особенно за преступления, совершаемые в его присутствии или с его ведома»[137]. «Если я не делаю, что могу, чтобы предотвратить их, – писал философ, – я тоже виновен. Если я не рискнул своей жизнью, чтобы предотвратить убийство других, но при этом присутствовал, я чувствую себя виноватым таким образом, что никакие юридические, политические и моральные объяснения тут не подходят. То, что я продолжаю жить, когда такое случилось, ложится на меня неизгладимой виной». Инстанция в данном случае – «один лишь Бог…»[138].

Призывая соотечественников к публичному разговору об их общей судьбе, к преодолению барьеров предвзятости и недоверия, к развитию умения «мысленно становиться на точку зрения другого», «пробиться друг к другу, говорить друг с другом, попытаться убедить друг друга», Ясперс не питал иллюзий о доминировавшем общественном состоянии. «Горизонт сузился, – писал он. – Люди не хотят слышать о виновности, о прошлом, их не заботит мировая история. Настроение скорее такое, словно после столь страшных страданий следовало бы ждать вознаграждения, на худой конец, утешения, но уж никак не взваливать на себя еще и вину»[139].

Многие исследователи послевоенной ФРГ сходятся во мнении, что определенный перелом в общественно-политической ситуации наметился лишь более десятилетия спустя после выхода в свет книги Ясперса о вине и ответственности. Одним из ключевых текстов, повлиявших на изменение отношения к национальному прошлому, стала опубликованная (а ранее озвученная в форме радиолекции) статья известного философа и социолога Франкфуртской школы Теодора Адорно (1903–1969) «Что значит проработка прошлого?» (Was bedeutet: Aufarbeitung der Vergangenheit)[140].

В своей лекции-статье 1959 года, ставшей, как и лекции Ясперса, определенным ориентиром и вызовом для интеллектуалов и молодого поколения, Адорно утверждал, что разговоры о «преодолении прошлого» (Vergangenheitsbewältigung) в послевоенной Германии на самом деле вуалировали желание людей «подвести черту под прошлым и по возможности стереть его из памяти». Он отмечал «тенденцию бессознательной, а также не такой уж бессознательной защиты от чувства вины», констатируя, что «под проработкой прошлого вовсе не имеется в виду, что прошедшее перерабатывается всерьез и его чары рассеиваются под воздействием ясного сознания». Адорно призывал соотечественников именно к такой осознанной «проработке» национального прошлого (Aufarbeitung der Vergangenheit) в процессе критического осмысления его причин и последствий. Этот процесс сродни процессу психоанализа, который «заключается как раз в критической рефлексии»[141].

Концепция «проработки прошлого», предложенная Адорно и впоследствии развитая Митчерлихами, действительно во многом опиралась на психоаналитическую теорию Зигмунда Фрейда, согласно которой молчание является формой сопротивления, противодействия превращению бессознательных процессов в сознательные, которое возникает во время психоаналитического лечения. В то же время важнейшее средство такого лечения – вербализация, проговаривание всех чувств (постулат Фрейда: «Опишите чувства в словах»), которое помогает сделать бессознательные содержания сознательными[142]. Адорно перенес эту схему на социетальный уровень, противопоставляя критическую рефлексию общераспространенной защите от чувства вины и общему желанию подвести черту под неудобным прошлым.

По мнению Адорно, нежелание немцев критически осмыслять собственное прошлое – как на личностном, так и на официальном уровне – свидетельствовало не о продолжении фашистских тенденций, направленных против демократии (возрождение неонацистского активизма), но о жизни нацизма внутри демократии, о просачивании национал-социализма в саму демократическую систему, в чем философ видел еще большую угрозу[143].

В более поздней публикации 1966 года Адорно развил концепцию «проработки прошлого», определив ее приоритеты в контексте образования и просвещения. В статье «Воспитание после Аушвица (Освенцима)», которая тоже впервые вышла в радиоформате, автор утверждал, что недопущение повторения Аушвица есть основная задача образования («Аушвиц: никогда снова!»). Адорно настаивал на необходимости проработки прошлого, имея в виду важность критического осмысления негативных событий прошлого и их последствий, выработки понимания того, что нельзя делать, чтобы общество не утратило духа человечности. «Надо работать против этого недостатка рефлексии, разубедить людей вести внешнюю борьбу без критического осмысления, – писал он. – Единственное образование, которое имеет какой-то смысл, – это образование, направленное на критическую рефлексию»[144].

Адорно делал акцент на создании определенной общественной атмосферы как основном средстве предотвращения повторения катастрофы: «Когда я говорю об образовании после Аушвица, я имею в виду две области: во-первых, детское образование, особенно в раннем возрасте, а во-вторых, общее просвещение, способное обеспечить интеллектуальный, культурный и социальный климат, в котором повторение преступлений прошлого окажется невозможным, обстановку, в которой мотивации, приведшие к ужасу прошлого, будут относительно осознаны»[145]

Важным фактором изменения общественной атмосферы Адорно считал преодоление равнодушия и холодности, неспособности отождествлять себя с другими: «Если бы холодность не была основной антропологической чертой, если бы люди не были глубоко безразличны к тому, что происходит со всеми остальными, за исключением наиболее близких, с кем они связаны тесными связями или ощутимыми интересами, тогда Аушвиц был бы невозможен, люди бы не приняли его. Общество в его нынешнем состоянии <…> основано прежде всего на преследовании собственных интересов в ущерб интересам других людей. <…> Стадное движение так называемой одинокой толпы (einsame Menge) — объединение совершенно холодных, равнодушных людей, которые не могут переносить свою холодность и одновременно не могут ничего изменить, — является реакцией на этот процесс»[146].

По мнению автора, неспособность идентифицироваться с другими стала наиболее важной психологической предпосылкой того, чтобы Аушвиц стал возможным в среде более или менее цивилизованных и невинных людей. Согласно Адорно, феномен «попутчика» (fellow-traveler) представлял собой в первую очередь «реализацию бизнес-интереса: стремиться прежде всего к собственной выгоде и не говорить слишком много, чтобы не подвергать себя опасности. Это главный закон статус-кво. Молчание в системе террора было лишь его последствием». В качестве примера подобного поведения в современных условиях автор приводил бесчисленное количество ситуаций на дорогах, «когда водители готовы переехать кого угодно, если только им самим светит зеленый свет»[147].

Адорно подчеркивал важность приверженности принципам смелости и открытости в обращении к наиболее важным общественным проблемам, без оглядки на власть, без страха поднимать острые вопросы: «Все политическое образование должно быть сосредоточено на том, чтобы Аушвиц никогда не повторился. Это будет возможно только тогда, когда оно посвятит себя открыто, не боясь задеть никакую власть, наиболее важным общественным проблемам». Для того чтобы указанная цель была достигнута, образование «должно превратиться в социологию, сфокусироваться на игре социальных сил, действующих под поверхностью политических форм»[148].

Наконец, Адорно делал акцент на изучении психологии людей, совершавших преступления, — психологии исполнителей преступлений: «Необходимо изучать механизмы, которые делают людей способными на такие поступки, ознакомить людей с этими механизмами и стремиться через достижение общего понимания не допустить развития подобных личностных качеств»[149]. Философ поднимал проблему «банальности зла» и сопряженные с ней проблемы преступного характера режима, в котором преступление, палачество превращается в норму; проблему исполнения преступных приказов и добровольного соучастия рядовых граждан в терроре и массовых нарушениях прав человека; проблему совести, морального выбора и личной ответственности каждого за то, чтобы остаться человеком в предлагаемых обстоятельствах.

Статьи Адорно представляют лишь один из многочисленных примеров того, как в интеллектуальной среде постепенно вырабатывались подходы, представляющие альтернативу официальному историческому дискурсу: немецкие интеллектуалы — писатели, философы, педагоги, журналисты, юристы, историки, социологи, теологи — бросали вызов официальной версии исторической памяти. Таким образом, одним из ключевых источников изменений общественно-политической ситуации и политической культуры в послевоенной Германии стало появление и последующее расширение критической публичной сферы (Öffentlichkeit), в которой представители политической, академической, артистической, образовательной элит, активисты гражданского общества постоянно анализировали национальное прошлое и настоящее, артикулировали и обсуждали различные позиции, программы, реагировали на происходящие события[150]. Постепенная смена значений в процессах общественной меморизации в послевоенной ФРГ стала прежде всего результатом активной борьбы и взаимодействия различных «сообществ памяти», плодом сложной и динамичной структуры социальной памяти, сформировавшейся в послевоенный период.

В середине 2000‐х годов историк памяти Вульф Канштайнер выделил три оси западногерманской коллективной памяти, вокруг которых концентрировалась вся мемориальная культура. Во-первых, согласно его концепции, память о периоде национал-социализма в ФРГ формировалась в контексте уже отмеченного противостояния двух основных, идеологически обусловленных версий памяти, которые в обобщенном виде могут быть обозначены как консервативная и леволиберальная[151]. За бинарным противостоянием основных идеологических позиций скрывалась сложная и многоплановая структура элитных групп — носителей указанных версий памяти. В первую очередь, это были политические элиты, выкристаллизовавшиеся вокруг основных западногерманских партий — блока ХДС/ХСС, СДПГ и СвДП. Во-вторых, это связанные с партиями органы печати и медиа, а также многочисленные интеллектуальные группы «левого» и «правоцентристского» толков: литераторы, социологи, философы, историки и другие представители культурной элиты.

Все интерпретации прошлого в послевоенной ФРГ, согласно Канштайнеру, были также продуктами конфликта поколений; столкновениями и взаимодействиями как минимум трех основных возрастных групп — военного поколения, «поколения гитлерюгенда» и послевоенного поколения. В результате этого кливажа в ФРГ были сформированы три различные, поколенчески обусловленные парадигмы коллективной памяти: «прагматичная и апологетическая память военного поколения; противоречивая, объективирующая и идеалистическая память „поколения гитлерюгенда“; инструментальная и критическая память первого послевоенного поколения»[152].

Если первоначальные шаги по строительству послевоенного западногерманского государства стали делом старшего поколения немцев, прошедших войну, то социоструктурные изменения второй половины 1960‐х годов были во многом связаны с взрослением нового поколения граждан, рожденных во время или уже после окончания войны. Именно эти молодые люди, прежде всего представители немецкого студенческого движения конца 1960‐х, выступали с требованиями радикальной демократизации и кардинальной образовательной реформы, основательной переоценки государственной идентичности, принятия ответственности за прошлое.

Наибольшее же влияние на развитие инфраструктуры культурной памяти в ФРГ оказало, по мнению ряда исследователей, так называемое «поколение гитлерюгенда» (в других дефинициях — «поколение 1945 года», «поколение 1948 года», «скептическое поколение», «преданное», «ищущее» поколение, «поколение восстановления»), не несшее непосредственной ответственности за практики нацистского режима, но прошедшее социализацию в молодежных структурах Третьего рейха[153]. Для представителей этого ключевого для послевоенной интеллектуальной истории поколения немцев, рожденных приблизительно в 1920‐х — начале 1930‐х годов, крах нацистского режима и начало либеральных свобод стали поворотным жизненным моментом, началом личной интеллектуальной и эмоциональной переориентации, важным стимулом для дальнейшего участия в строительстве нового немецкого государства. Несмотря на разнородность взглядов, представители этой возрастной когорты в большинстве своем были приверженцами демократической модели и были ориентированы на реформирование немецкой системы (даже если они расходились в своем видении реформ). Именно благодаря усилиям этих граждан, занявших ключевые посты в академической, образовательной, судебной, а позднее политической сферах, была проведена реструктуризация основных национальных институтов[154].

Даже поверхностный анализ дат рождения ведущих западногерманских интеллектуалов послевоенного периода — как леволиберального, так и консервативного толка — подтверждает тезис о доминировании среди них представителей «поколения 1945 года». Из 64 приведенных в таблице 2 имен более половины (34) принадлежат представителям «поколения гитлер­югенда» (выделены полужирным), 23 — представителям военного поколения и 7 — послевоенного.

Коллективные воспоминания о Третьем рейхе и его преступлениях были сконструированы в самых разных профессиональных и социальных средах, сильно варьирующихся по размеру и социальному статусу. Вульф Канштайнер наглядно представил западногерманскую социальную географию памяти середины

Таблица 2. Представители «поколения 1945 года» среди ведущих западногерманских интеллектуалов

Леволиберальные интеллектуалы

Публицисты:

Рудольф Аугштайн (Rudolf Augstein) (1923)

Эгон Бар (Egon Bahr) (1922)

Лотар Лёве (Lothar Löwe) (1929)

Гюнтер Гаус (Günter Gaus) (1929)

Ойген Когон (Eugen Kogon) (1903)

Вальтер Диркс (Walter Dirks) (1901)

Постепенно такие символы, как нацистский концлагерь и символическая фигура свидетеля, пережившего ужасы лагерной жизни, превращались в ключевые символические структуры западногерманской идентичности[163].

Концлагерь стал значимым культурным символом, квинтэссенцией тоталитарного режима. Варлам Шаламов писал, что «лагерная тема в широком ее толковании, в ее принципиальном понимании — это основной, главный вопрос наших дней». «Разве уничтожение человека с помощью государства — не главный вопрос нашего времени, нашей морали, вошедший в психологию каждой семьи?» — ставил вопрос один из ключевых свидетелей советского концлагеря[164]. По мнению Шаламова, лагерная тема в литературе способна вместить «сто таких писателей, как Солженицын, пять таких писателей, как Лев Толстой. И никому не будет тесно». Универсальную значимость лагерной темы Шаламов обосновывал тезисом о том, что «лагерь — мироподобен» и лагерная тема, как никакая другая, помогает «поставить и решить какие-то важные нравственные вопросы времени»: «вопрос встречи человека и мира, борьба человека с государственной машиной, правда этой борьбы, борьбы за себя, внутри себя — и вне себя. Возможно ли активное влияние на свою судьбу, перемалываемую зубьями государственной машины, зубьями зла»[165]. «Мои рассказы, — резюмировал свою писательскую задачу Шаламов, — в сущности, советы человеку, как держать себя в толпе»[166].

Послевоенная ФРГ, по сути, постепенно реализовывала шаламовскую «программу памяти»: лагерная тема, как и тема свидетеля, пережившего концлагерь, становилась доминирующей в литературе, медиа и научных исследованиях.

Довольно рано в печати стали появляться воспоминания бывших узников концентрационных лагерей. Так, уже в ходе Нюрнбергского процесса распространялся очерк Василия Гроссмана «Треблинский ад» (1944), созданный на основе свидетельств заключенных нацистского «трудового лагеря» Треблинка-1, а также свидетельств очевидцев (в основном обсуживающего персонала) лагеря смерти Треблинка-2[167]. В 1949 году в Германии вышел перевод автобиографического романа о концлагере «Род человеческий» (1947) французского писателя Робера Антельма, прошедшего через нацистские концентрационные лагеря Бухенвальд, Гандерсхайм и Дахау[168]. В 1950 году немецкая публика смогла прочесть «Дневник Анны Франк»[169]. Перевод автобиографических записок о концлагере бывшего заключенного Аушвица Примо Леви «Человек ли это?» (1947) и автобиографическая проза Эли Визеля, бывшего узника Аушвица и Бухенвальда, увидели свет в начале 1960‐х годов: роман «И мир молчал» (1956), и его более известная, сокращенная версия «Ночь» (1958)[170].

Особенности переживания личностью экстремальных ситуаций пребывания в концлагере были довольно рано описаны в работах прошедших через концлагеря немецкоязычных психологов: в статье австрийского психоаналитика, бывшего узника Дахау и Бухенвальда Бруно Беттельхайма «Индивидуальное и массовое поведение в экстремальных ситуациях» (1943) и в книге «Сказать жизни „Да“. Психолог в концлагере» (1946) австрийского психиатра, психолога и невролога Виктора Франкла, пережившего заключение в нескольких нацистских концлагерях[171].

В 1946 году появилось авторитетное исследование социального устройства нацистских концентрационных лагерей немецкого социолога и публициста, бывшего узника Бухенвальда Ойгена Когона «Эсэсовское государство: система немецких концлагерей»[172]. Тогда же вышла работа другого бывшего узника Бухенвальда, французского писателя Давида Руссе «Концентрационный мир» (правда, на немецкий она переведена не была)[173].

В 1955 году в Германии была опубликована книга Леона Полякова и Джозефа Вульфа «Третий рейх и евреи: документы и статьи»[174]. В том же году западногерманская общественность получила возможность познакомиться с немецким переводом первого систематического исследования тоталитарных режимов «Истоки тоталитаризма» (1951) Ханны Арендт — немецкого философа еврейского происхождения, которая была вынуждена покинуть Германию в начале 1940‐х годов[175]. Несколько лет спустя, после суда над бывшим офицером гестапо Адольфом Эйхманом, вышла другая книга Арендт, присутствовавшей на суде в качестве корреспондента журнала New Yorker, «Банальность зла: Эйхман в Иерусалиме» (1963)[176]. Немецкое издание исследования Холокоста «Окончательное решение» (1953) британского историка Джеральда Рейтлингера увидело свет в ФРГ в 1956 году[177].

С середины 1960‐х годов многие места бывших концентрационных лагерей под давлением общества постепенно превращались в места памяти и обучения, на их территориях создавались мемориальные комплексы (KZ-Gedenkstätte) и документальные центры (Dokumentenhaus). В 1965 году постоянная экспозиция была создана на месте концлагеря Дахау; тогда же был расширен мемориальный комплекс, открытый в 1953 году на территории бывшего концентрационного лагеря в Нойенгамме. В 1966 году документальный центр был открыт в мемориальном комплексе Берген-Белзен, частью которого стала выставка, напоминающая о прошлом этого лагеря смерти[178].

История повседневности (Alltagsgeschichte) открывала новые перспективы исследования немецкого социума в период Третьего рейха, включая разнообразные стратегии адаптации массового человека к насилию и соучастию в нем. Историк Альф Людтке так описывал изменение фокуса исторической науки в ходе изучения социальной базы национал-социализма: «Если вначале доминировало представление о „массах“ как о жертвах террора и манипуляций режима, то обращение к „насыщенному описанию“ в рамках локальных и региональных контекстов раскрыло гораздо более многогранную картину: на смену черно-белому контрасту пришло разнообразие серых тонов. Стал очевидным прежде всего масштаб принятия фашистского режима населением и, более того, даже готовности, если не радостного согласия сотрудничать с ним, интенсивность явно добровольных доносительства и слежки. Здесь проявились многогранные формы сопричастности к политике режима и разнообразие таких практик: смотреть, участвовать, „закрывать глаза“, держаться в отдалении или получать небольшую выгоду от дискриминации, а также от экспроприации собственности тех, кто заклеймен как „еврей“ или „чуждый обществу элемент“»[179].

В то же время возросший интерес к истории повседневности и понимание того, что, как отмечал историк Саул Фридлэндер, история повседневности немецкого общества имела свою необходимую тень — «историю повседневности своих жертв», приводило к более тщательному изучению судеб людей, подвергавшихся преследованиям в Третьем рейхе[180]. Повседневности национал-социализма были посвящены два больших региональных исследовательских проекта конца 1970‐х — начала 1980‐х годов — рурский и баварский[181]. Тогда же вышли в свет несколько сборников воспоминаний свидетелей, а также важные работы, анализирующие ранее увидевшие свет свидетельства: монография Моники Рихарц «Жизнь евреев в Германии» и опубликованные под редакцией Рауля Хильберга дневники Адама Чернякова, возглавлявшего в 1939–1942 годах юденрат Варшавского гетто[182].

Еще более важным для изменения общенационального культурного ландшафта стало то, что с конца 1970‐х годов на немецком телевидении стали регулярно появляться документальные фильмы, представлявшие интервью со свидетелями, пережившими Холокост, а также художественные фильмы и сериалы, отражавшие страдания жертв Третьего рейха. Однако, несмотря на значительное присутствие свидетельств потерпевших на телеэкранах в 1970–1980‐е годы, Холокост, по оценке Вульфа Канштайнера, оставался преступлением без преступников, соучастников и сторонних наблюдателей — по крайней мере, до начала 1990‐х годов. «Хотя в этот период немецкое телевидение приложило значительные усилия, чтобы предоставить эфирное время оставшимся в живых свидетелям, оно редко показывало лица людей, совершивших преступления или наблюдавших катастрофу со стороны», — уточняет исследователь[183].

Исключением стал, пожалуй, только показ по центральному телевидению в марте 1986 года (в прайм-тайм, за исключением Баварии) девятичасового фильма Клода Ланцмана «Шоа» (1985), содержащего интервью с выжившими в лагерях смерти свидетелями, с нацистами, приводившими в исполнение преступные приказы, и с теми, кто оказывал им поддержку[184].

Начиная с 1980‐х годов немецкие школы стали открывать свои двери для свидетелей нацистской эпохи, широко используя формат личных встреч переживших преследования в Третьем рейхе со школьниками. Устная история, или передача личных переживаний и воспоминаний современников о событиях прошлого, стала общепринятым методом изучения современной истории[185]. Постепенно фигура свидетеля, пережившего Холокост, становилась не только важным объектом исследований, но одной из ключевых символических фигур в публичной сфере.

Другая символическая фигура — фигура исполнителя преступлений, палача — также медленно, но верно обретала общественную значимость. Большое влияние на развитие этого дискурса оказали судебные разбирательства над нацистскими преступниками, особенно громкие процессы — иерусалимский суд 1961 года над оберштурмбаннфюрером СС Адольфом Эйхманом, руководившим организацией транспортировки евреев в концлагеря, и Франкфуртский процесс середины 1960‐х годов.

До конца 1950‐х — начала 1960‐х годов (то есть до начала процесса над Эйхманом в Иерусалиме) немецкое общество мало интересовалось проблемами нацистского прошлого и в большинстве своем не поддерживало продолжение судебных разбирательств. Чтобы выявить динамику общественных настроений, социологи из Института изучения общественного мнения в Алленсбахе трижды (в августе 1958, октябре 1963 и январе 1965 года) спрашивали респондентов о том, следует ли судить лиц, совершивших преступления до или во время войны. Абсолютное большинство опрошенных (по 54% в 1958 и 1963 годах, 52% в 1965 году) согласились со следующей точкой зрения: «Я чувствую, что мы должны прекратить судить людей за преступления, которые они совершили много лет назад. Было бы неплохо раз и навсегда подвести черту под прошлым». И лишь около трети респондентов (по 34% в 1958 и 1963 годах, 38% в 1965‐м) согласились с утверждением: «Если выяснится, что человек совершил преступление давно, полагаю, он все равно должен понести наказание за это сегодня. Я не понимаю, почему тот, кто пытал или убивал других, должен оставаться безнаказанным». Еще около 10% опрошенных не смогли определиться с ответом[186].

В книге «Банальность зла: Эйхман в Иерусалиме», опубликованной в 1963 году, Ханна Арендт (1906–1975) отмечала, что «прошлое не очень-то заботит народ, который не имеет ничего против присутствия в стране убийц, поскольку все эти убийцы совершали преступления не по своей собственной воле»[187]. Нацистские преступники действительно находили в Германии большое «понимание», не попадая в руки правосудия или получая в немецких судах ничтожно малые сроки. Однако в начале 1960‐х годов под влиянием мирового общественного мнения, активизировавшегося в ходе процесса над Эйхманом, немецким политикам пришлось продемонстрировать, словами Арендт, «беспрецедентное рвение в розыске и наказании живущих в стране нацистских преступников»[188]. Как уточняла Арендт, было подсчитано, например, что из 11,5 тыс. судей ФРГ 5 тыс. носили судейские мантии и при гитлеровском режиме. Администрация Аденауэра была вынуждена провести хотя бы частичную чистку юридического аппарата, уволив из судебной системы более 140 наиболее запятнанных судей, полицейских чинов и прокуроров (включая главного прокурора Верховного федерального суда Вольфганга Иммервара Франкеля)[189].

Присутствовавшая на суде над Эйхманом в качестве корреспондента журнала New Yorker Арендт так описывала активизацию западногерманской системы правосудия в отношении ряда нацистских преступников:

Спустя семь месяцев после доставки Эйхмана в Иерусалим — и за четыре месяца до начала процесса — наконец-то был арестован Рихард Баер, сменивший Рудольфа Гесса на посту коменданта Освенцима. Вскоре после этого были арестованы члены так называемой команды Эйхмана: Франц Новак, теперь он жил в Австрии и работал печатником; доктор Отто Хунше — практикующий адвокат, проживал в Западной Германии; Герман Крумей — ныне скромный аптекарь; Густав Рихтер — бывший «советник по делам евреев» в Румынии; доктор Гюнтер Цопф, занимавший аналогичный пост в Амстердаме. Несмотря на то что данные об их преступлениях и показания жертв задолго до этого были опубликованы в изданных в Германии книгах и журналах, они не побеспокоились даже о смене имени.

Впервые после окончания войны в немецких газетах публиковались отчеты о судах над нацистскими преступниками, обвиненными в массовых убийствах (после мая 1960 года, когда захватили Эйхмана, рассматривались только дела об убийствах первой степени, по всем остальным преступлениям срок давности истек, а срок давности по убийствам составляет двадцать лет). Однако нежелание местных судов заниматься этими вопросами выразилось в фантастически мягких приговорах.

Так, например, доктор Отто Брадфиш из айнзацгруппы — эсэсовского мобильного подразделения смерти, действовавшего на Востоке, — за убийство 15 тыс. евреев был приговорен к десяти годам исправительных работ; доктор Отто Хунте, юридический советник Эйхмана, лично ответственный за депортацию 1,2 тыс. венгерских евреев, из которых 600 человек были уничтожены, получил пять лет исправительных работ; Иозеф Лехталер, который ликвидировал евреев в Слуцке и Смолевичах в России, получил три с половиной года.

Были выданы ордера на арест крупных нацистских чинов, многих из которых немецкие суды уже денацифицировали. Одним из них стал генерал СС Карл Вольф, бывший шеф личного штаба Гиммлера, который, согласно представленным в 1946 году в Нюрнберге документам, «с особой радостью» встретил сообщение о том, «что вот уже в течение двух недель поезд каждый день доставляет по пять тысяч представителей народа-избранника» из Варшавы в Треблинку, лагерь смерти на Востоке. Арестовали Вильгельма Коппе, который первым применил в Хельмно газовые камеры, а потом сменил в Польше Фридриха Вильгельма Крюгера. Коппе, один из крупнейших чинов СС, в чью задачу входило сделать Польшу judenrein — свободной от евреев, — стал в послевоенной Германии директором шоколадной фабрики[190].

Другим значимым событием, получившим широкий общественный резонанс, стал уже упоминавшийся Франкфуртский процесс над 22 бывшими офицерами СС, сотрудниками администрации и охраны концлагеря Аушвиц (процесс шел с 20 декабря 1963 по 10 августа 1965 года). Он состоялся благодаря усилиям и настойчивости генпрокурора земли Гессен Фрица Бауэра (ранее содействовавшего израильским спецслужбам в установлении местонахождения Адольфа Эйхмана). Бауэр не только подготовил процесс, но и выступил на нем в качестве гособвинителя. К участию в процессе были привлечены около 360 свидетелей из 19 стран (из них 210 — бывшие узники Аушвица). В ходе процесса историки Гельмут Краусник, Ганс-Адольф Якобсен, Ганс Буххайм и Мартин Брошат, сотрудничавшие с основанным в 1949 году Мюнхенским институтом современной истории и Центром по расследованию нацистских преступлений в Людвигсбурге, готовили экспертные заключения для судов, выступая в качестве свидетелей-экспертов для стороны обвинения. На базе собранной в рамках этой работы информации в 1965 году было опубликовано одно из наиболее основательных исследований Третьего рейха «Анатомия государства СС»[191]. Открытые судебные разбирательства Франкфуртского процесса вдохновили немецкого драматурга Петера Вайса на создание пьесы «Дознание. Оратория в одиннадцати песнях» (1965), в основу которой легли свидетельские показания, представленные в ходе процесса[192].

Аналогичные судебные разбирательства прошли в отношении бывших сотрудников лагерной администрации и охраны находившихся на польской территории концлагерей Белжец (1963–1965), Треблинка (1964–1965), Собибор (1965–1966) и Майданек (Дюссельдорф, 1975–1981)[193].

Судебные процессы первой половины 1960‐х годов существенно изменили ситуацию в западногерманских судах. Авторы проекта «Уголовное преследование национал-социалистических убийств в судах Западной Германии и Федеративной Республики в 1945–1997 годах» юристы Кристиан Рютер и Дик де Мильдт пришли к заключению, что до конца 1950‐х годов многие антинацистские судебные процессы в ФРГ (43%) имели дело с преступлениями, совершенными в Германии против немецких граждан в последние месяцы войны (так называемые «преступления финального этапа», Endphaseverbrechen), а также с преступлениями, не касавшимися нацистской программы уничтожения (за исключением преступлений, совершенных в рамках программы эвтаназии)[194].

Однако со второй половины 1960‐х годов 60% всех уголовных преследований нацистов приходится на преступления, имевшие отношение к массовому уничтожению людей. Изменился этнический состав жертв преступлений, ставших поводами для судебных процессов. Если до 1966 года 62% пострадавших составляли немцы, то позднее число представителей других этнических групп возросло до 86% (количество судебных преследований по преступлениям, совершенным в отношении евреев, возросло с 29 до 76%). Аналогичный сдвиг произошел в территориальном фокусе судебных разбирательств: если до 1966 года 72% составляли преступления, совершенные в Германии, то после 1966 года география рассматриваемых в суде преступлений существенно расширилась. Теперь 83% преследований имели отношение к местам, находившимся за пределами страны (в Польше — 41% и в Советском Союзе — 31%). Претерпели изменения и категории обвиняемых преступников: с 2 до почти 11% возросло количество судебных разбирательств над членами айнзацгрупп, с 20 до 31% — над охранниками трудовых лагерей и лагерей смерти, с 27 до 44% — над членами нацистской полиции[195].

В контексте развития дискурса о преступлениях нацистов необходимо упомянуть о широких общественных дебатах, продолжавшихся в 1965–1979 годах вокруг проблемы истечения срока давности по тяжким убийствам (Verjährungsdebatten). Согласно немецким законам, срок исковой давности в отношении преступ­лений, наказуемых пожизненным заключением, истекал через 20 лет после окончания войны — 8 мая 1965 года[196]. В результате ожесточенных дискуссий в бундестаге применение срока давности к тяжким убийствам, обвинения в которых предъявлялись большинству причастных к нацистским преступлениям, было отложено на четыре года и восемь месяцев до конца 1969 года. Это вызвало бурное недовольство немецкой и зарубежной общественности (особенно сильную негативную реакцию это решение вызвало в СССР, Польше, Франции, Нидерландах и других странах, подвергшихся нацистской агрессии)[197]. Общественное мнение настаивало на полной отмене ограничений, и 4 августа 1969 года 9‐й Закон об изменении уголовного права ФРГ отменил срок давности для уголовных преследований за геноцид (§ 220а), а также продлил срок давности за тяжкие убийства с 20 до 30 лет — до 31 декабря 1979 года. Однако в июле 1979 года после 11-часовых дебатов бундестаг 255 голосами против 222 принял окончательное решение об отмене срока давности в отношении преднамеренных убийств[198].

Примечательно, что в данном вопросе гражданское общество и политические элиты опережали массового наблюдателя. Хотя 91% немцев признались социологам из Института Алленс­баха в 1979 году, что они слышали о вступлении в силу срока исковой давности в отношении преступлений, совершенных в период национал-социалистического правления, поддержка свершения правосудия среди немецкого большинства была не слишком высока. В январе 1969 года всего 23% опрошенных высказались за продолжение судебных разбирательств в отношении нацистских преступников. В 1978 году поддержка уголовных преследований оставалась приблизительно на том же уровне. Однако в начале 1979 года, в контексте возобновившихся дебатов о прошлом, она возросла до 36%, достигнув, что особенно важно, 40% среди немцев 16–44 лет (табл. 3)[199].

Западногерманская историческая наука не оставалась в стороне от осмысления массовых преступлений нацистов. Количество исторических исследований нацистской массовой системы уничтожения существенно возросло в 1970‐е годы, когда в период расцвета общего интереса к истории повседневности наряду с публикациями о судьбах жертв Третьего рейха стали появляться работы об эскадронах и лагерях смерти, о войне на уничтожение на Восточном фронте, значительно обогатившие историографию Третьего рейха. С конца 1970‐х годов в издательстве Fischer стала выходить так называемая «черная серия» — книги карманного формата в черно-белых обложках, посвященные теме нацистского прошлого. В серии, носившей с 1988 года официальное название «Время национал-социализма», было издано более 250 работ, разоблачавших преступления Третьего рейха[200].

Таблица 3. Вы лично за то, чтобы подвести черту под прошлым или продолжить преследование нацистских преступлений?

(В процентах от числа опрошенных)

В последующие десятилетия исследования нацистских преступлений получили значительное развитие. Новая волна публикаций включала биографические исследования (к примеру, в 1996 году вышли биографии обергруппенфюрера СС и рейхс­комиссара оккупированной территории Дании в 1942–1945 годах Рудольфа Вернера Беста и шефа гестапо Генриха Мюллера), исследования нацистской системы концентрационных лагерей Вольфганга Софски, Ульриха Герберта, Карин Орт, Кристофа Дикмана, а также исследования основных институтов (например, исследование Михаэля Вильдта Службы безопасности рейхсфюрера СС, опубликованное в 2003 году)[201]. Историки Вальтер Маношек, Дитер Поль, Томас Зандкюлер, Кристиан Герлах, Богдан Музиал, в свою очередь, стремились понять, какие конкретные местные факторы внесли свой вклад в развитие политики геноцида в оккупированной Восточной Европе и как эти факторы взаимодействовали с политическими директивами из Берлина[202].

В то же время авторы художественных и научных текстов все чаще обращались к психологическим аспектам преступлений. Немецкие и зарубежные исследователи — Гётц Али, Сюзанна Хайм, Кристофер Браунинг, Йона Гольдхаген, Пауль Герхард и другие — сходились в мнении, что участие в массовых убийствах было довольно широко распространенным, осознанным и добровольным и что сами палачи были по большей части «нормальными» людьми[203]. Скрытая угроза «банальности зла» постепенно сделала фигуру палача одной из ключевых в научных исследованиях и в общественном дискурсе.

С 1987 года в полуразрушенных подвалах здания на Нидеркирхенштрассе (бывшей — Принц-Альбрехт-штрассе) в Берлине, где когда-то располагались штаб-квартира гестапо, Главное управление СС и Служба безопасности (СД), а с 1939‐го также Главное управление имперской безопасности, была размещена экспозиция, положившая начало широкомасштабному проекту «Топография террора» (Topographie des Terrors)[204]. Спустя еще пять лет, в 1992‐м, в Берлине наконец был открыт Дом-музей Ванзейской конференции, проект которого был предложен Джозефом Вульфом в середине 1960‐х годов[205].

Постепенно разрабатывалась ранее табуированная в немецком обществе тема преступлений вермахта: так, с конца 1970‐х один за другим стали выходить тома в рамках серии «Германский рейх и Вторая мировая война»[206]. Позднее эта тема разрабатывалась в контексте резонансной выставки 1995 года «Война на уничтожение. Преступления вермахта в 1941–1944 годах», а также ее обновленной версии 2001–2004 годов — «Преступления вермахта. Масштабы войны на уничтожение»[207]. Материалы, представленные на выставке, убедительно доказывали, что массовое преступление было связующим элементом в Третьем рейхе, объединяющим политику, бюрократию, СС, армию, простых немецких солдат и резервистов[208]. Вместе с другими важными общественными усилиями выставка способствовала общественной дискуссии по данной проблематике, развитию исследований механизмов и психологии преступлений (Täterforschung) в Германии и за рубежом[209].

Постепенный рост влияния альтернативных ценностей привел к реформированию западногерманских культурных и общественно-политических институтов в соответствии с приоритетной задачей критического осмысления прошлого. Этот процесс, в свою очередь, послужил основой для поколенческой дифференциации.

Философ и социолог Карл Мангейм, занимавшийся разработкой поколенческой проблематики, подчеркивал, что формирование поколений связано с общей реакцией на некоторые исторические события, воспринимающиеся как вызов существующему социально-политическому порядку. Однако системные кризисы и другие потенциально значимые события могут и не сформировать поколения, если в новых условиях эти события не будут восприниматься как противоречащие структурным элементам политической культуры, ассоциирующейся с предшествующим порядком. Иными словами, если уроки, извлеченные из переживания общего исторического опыта, не будут отражены в новых политических практиках и если новые ценности и нормы не будут передаваться через культурные институты, наличие самого опыта может оказаться недостаточным для обеспечения смены поколений. Если не меняются способы социализации, новые когорты не могут интериоризировать новые ценности и нормы в рамках обновленных институтов, и смена политической культуры маловероятна. В то же время любой системный кризис, как и разрушение традиционных ценностей и норм, может открыть окно возможностей для формирования нового поколения[210].

Принято подчеркивать роль послевоенного поколения в обеспечении социально-культурных перемен в Западной Германии. Но важно помнить, что активизация молодежи в конце 1960‐х годов стала скорее следствием, чем причиной реформистской культурной парадигмы. Формирование послевоенного поколения в ФРГ стало возможным благодаря усилиям старших поколений немцев, занявших ключевые посты в науке, образовании, судебной системе и, наконец, в политике в 1960–1970‐е годы. Они видели свою миссию в обеспечении того, чтобы ФРГ состоялась как демократический проект. Именно благодаря целенаправленной реформистской деятельности представителей военного поколения и «поколения 1945 года» более молодые граждане, рожденные уже после войны, получили возможность проходить социализацию в обновленных и модернизированных образовательных, культурных, научных и политических институтах[211].

Получившие доступ к этим новым возможностям, воспитывавшиеся в атмосфере материальной и личной безопасности послевоенных лет, представители послевоенного поколения постепенно вырабатывали ценности и приоритеты, отличные от старших возрастных групп. В начале 1980‐х годов, когда члены первой возрастной когорты, прошедшей социализацию в политической системе ФРГ, достигли 45–54 лет, многие наблюдатели отмечали успех их социализации с точки зрения изменений политической культуры. По сравнению с 1950‐ми годами существенно снизился общий уровень скептицизма и невежества, заметно возросла готовность участвовать в общественных делах[212].

Именно на начало 1980‐х годов приходится действительный рост интереса к нацистскому прошлому. Некоторые эксперты вообще полагают, что тема Холокоста приобрела общественную значимость в Западной Германии лишь начиная с 1980‐х, поэтому любая ретроспективная оценка развития послевоенной ФРГ в терминах «шестидесяти лет проработки прошлого» ошибочна и неадекватна[213]. Практически все наблюдатели сходятся в мнении, что триггером для актуализации памяти о Холокосте в национальном масштабе стал показ по центральному телевидению в январе 1979 года мини-сериала «Холокост», снятого американским режиссером Марвином Чомски, и последовавшие за этим публичные дебаты[214]. До этого момента, несмотря на судебные разбирательства в отношении нацистских преступников и протесты студентов против «преступного поколения» в конце 1960‐х годов, тема нацизма оставалась уделом интеллектуалов и отдельных гражданских групп: она все еще не была социально значимой.

Итак, рост интереса к прошлому, достигший апогея в 1980‐е годы и уже не утихавший до наших дней, был постепенным. Изначально проработка прошлого была уделом преимущественно западногерманских интеллектуалов, ставших первооткрывателями самокритичной, рефлексирующей национальной идентичности. К концу 1960‐х эта траектория памяти существенно расширилась благодаря студенческому движению, а в 1970‐е база ее поддержки разрослась в связи с появлением массовых социальных движений. В 1970–1980‐х годах, отмеченных массовой популярностью истории повседневности, уже не только интеллектуалы и близкие к ним группы, но и более широкие слои населения стали вовлекаться в процесс осмысления и переосмысления национального прошлого.

Высокий интерес к повседневной истории как внутри, так и за пределами академических кругов произвел волну публикаций, открывающих правду о жизни в Третьем рейхе поколениям немцев, не имевших личных воспоминаний об этом историческом периоде. Таким образом, история повседневности значительно расширила социальную вовлеченность граждан и, прежде всего — молодых людей, в процесс критического осмысления нацистского прошлого. Благодаря этому немецкая молодежь активно участвовала в исследовательских проектах в рамках ежегодно проводимых с 1973 года исторических школьных конкурсов и в образовательных проектах, организованных мемориальными центрами на территориях бывших концлагерей[215].

Постепенный рост интереса к национальной истории отразился и на структуре западногерманского телевещания. По расчетам Вульфа Канштайнера, в 1963–1993 годах на втором канале немецкого телевидения ZDF вышло более 1,2 тыс. программ общей сложностью 87 тыс. минут, посвященных нацистскому прошлому и его послевоенному наследию. Решению образовательных задач, информированию телезрителей о проблемах национального прошлого на канале систематически уделялось 1–1,5% эфирного времени. Ежегодно ZDF производил 30–50 тематических программ (теоретически телезрители могли смотреть одну программу каждые девять дней), что свидетельствовало о постоянной приверженности редакции телеканала проекту проработки прошлого[216].

Большое влияние на структуру и содержание исторических телевизионных программ оказал также рост интереса к истории повседневности. Хотя немецкое общественное телевидение всегда обращалось к теме нацизма, она презентовалась, словами Канштайнера, «в отстраненной, „объективной“ и несколько тяжеловесной манере»[217]. Начиная же с конца 1970‐х годов новое поколение телевизионных продюсеров и менеджеров стало покупать и производить большое количество программ, представляющих историю Третьего рейха с точки зрения рядового гражданина. «Визуально привлекательные и облеченные в популярные медиаформаты (документальные драмы и телефильмы), эти программы пользовались значительным зрительским успехом», — констатировал Вульф Канштайнер[218].

Показ в 1979 году американского мини-сериала «Холокост» и последующие исторические общественные дебаты 1980–1990‐х годов существенно повлияли на формирование общественного консенсуса в отношении критического осмысления национального прошлого. Среди этих дебатов — дискуссии вокруг посещения в 1985 году канцлером Гельмутом Колем и президентом Рональдом Рейганом военного кладбища в Битбурге, где помимо солдат вермахта были похоронены офицеры Ваффен СС; так называемый «спор историков» середины 1980‐х; скандал вокруг отставки в 1988 году президента бундестага Филиппа Йеннингера из‐за некорректной и неоднозначной речи в 50-летнюю годовщину «Хрустальной ночи»; споры вокруг выставки о преступлениях вермахта середины 1990‐х и публичные обсуждения многочисленных мемориальных, выставочных, кино- и телепроектов о нацистском прошлом[219].

Сложившийся в результате этих общественных дискуссий консенсус относительно проработки прошлого нашел воплощение в многочисленных культурных институтах, мемориальных комплексах и памятниках, репрезентирующих память о преступлениях Третьего рейха. Только в Берлине и его окрестностях таких «мест памяти» десятки: Мемориал памяти убитых евреев Европы, информационно-выставочный документационный центр «Топография террора» на Нидеркирхнерштрассе, Еврейский музей на Линденштрассе, «Мемориал сожженным книгам» на Бебельплац, мемориалы цыганам и гомосексуалам — жертвам нацизма в Тиргартене, памятник жертвам эвтаназии (программы умерщвления «Т-4») перед зданием Берлинской филармонии на Тиргартенштрассе, Центр Анны Франк, Центр документации нацистского принудительного труда в районе Берлин-Шеневайде, музей Мастерская слепых Отто Вайдта, Мемориальный центр «Безмолвные герои», музей в бывшей тюрьме СА на Папенштрассе, Мемориальный центр немецкого сопротивления, музей тюрьмы Плётцензее, главный мемориал ФРГ памяти жертв войны и тирании Нойе-Вахе, Дом-музей Ванзейской конференции, таблички с гитлеровскими антиеврейскими законами и распоряжениями в Баварском квартале, рассеянные по городу «камни преткновения» (Stolpersteine), мемориальный комплекс Заксенхаузен в Ораниенбауме и др. Подобные музеи, центры, экспозиции, мемориалы существуют по всей стране.

Высокую степень рефлексии со временем стали отражать и национальные памятные даты: 27 января в день освобождения Аушвица в Германии с 1996 года отмечают День памяти жертв Холокоста. В марте проходит «Неделя братства» (Die Woche der Brüderlichkeit, WdB) немецкого и еврейского народов, а 8 мая — традиционный день осмысления причин и последствий Второй мировой войны. В ноябре поминают жертв «Хрустальной ночи» (Kristallnacht) — крупного еврейского погрома, происшедшего в ночь с 9 на 10 ноября 1938 года. Во второй половине ноября, в воскресенье за две недели до Рождественского поста, отмечается Всенародный день скорби (Volkstrauertag) — день траура в память о погибших во время мировых войн и от рук национал-социалистов.

В контексте немецкого опыта особенно важно то, что установка на проработку прошлого была постепенно интегрирована в систему школьного и университетского образования — в учебные планы и учебники, в основные институты культурной трансмиссии.

Программа «перевоспитания» (Umerziehung) в рамках общей программы демократизации побежденного рейха была одной из значимых военных целей союзников, заявленных в Потс­дамском соглашении в качестве общей задачи на перспективу. «Перевоспитание немецкого народа — неотъемлемая часть политики, направленной на содействие развитию демократической формы правления и восстановлению стабильной и мирной экономики», — говорилось в директиве № 1779, изданной Объединенным комитетом начальников штабов вооруженных сил США в июле 1947 года[220]. Программа «перевоспитания» включала в себя удаление активных нацистов с преподавательских должностей, изменения в системе школьного обучения, широкомасштабную общенациональную кампанию политического образования, разработанную для немцев разных возрастов и социально-экономического уровня. В теории это был, пожалуй, наиболее обширный и амбициозный план в истории, призванный осуществить относительно быструю культурную трансформацию бывшей диктатуры[221].

Одним из главных приоритетов в рамках реформы образования стало искоренение нацизма и милитаризма из всех аспектов немецкой образовательной системы и культурной жизни. В требованиях военной администрации к немецким школьным властям, выпущенных 14 марта 1947 года, содержалось распоряжение всем педагогам «исключить из своего обучения все, что прославляет милитаризм или национализм, разъясняет практику войны или мобилизации и подготовки к войне, будь то в научной, экономической или промышленной областях»[222]. Немецкие власти призывались «устранить все, что способствует изучению военной географии и геополитики; пропагандирует, возрождает или оправдывает доктрины нацизма, превозносит достижения нацистских лидеров; поддерживает политику дискриминации по признаку расы, национальности, вероисповедания или политических убеждений; является враждебным или стремится нарушить отношения между любой из Объединенных Наций»[223]. Немецкие чиновники в сфере образования оповещались, что любое нарушение этих положений повлечет за собой немедленное увольнение и наказание. Образовательным учреждениям запрещалось включать в свои учебные планы военную подготовку и курсы по военным предметам[224].

Как свидетельствуют различные отчеты того периода, западные и особенно американские официальные лица весьма опасались сохранения авторитарной фигуры учителя в школьных классах. Они разделяли мнение, что система образования в Германии никогда, в том числе до прихода нацистов к власти, не была демократической. И специалисты в области образования, и военные чиновники осознавали, что педагогическим колледжам придется бороться не только с наследием национал-социализма, но и с идеями кайзеровских педагогов, которые доминировали в немецких школах до 1918 года и которые реализовывались с тех пор многими учителями старшего поколения и в Веймарской республике, и в Третьем рейхе. Подобные подходы, по мнению экспертов, «подавляли рост независимого мышления, критического наблюдения и практик участия в немецких школьных классах»[225].

Чиновники военной администрации в западных зонах рассматривали активное участие в демократических практиках в качестве решающего фактора укрепления демократических идеалов и призывали к интеграции подобных практик в немецкие школы. Исследователь образовательной реформы в американской оккупационной зоне Брайан Пуака перечислил способы, с помощью которых учителям предлагалось интегрировать демократические принципы в классную работу: дебаты, парламентские практики, классные выборы, студенческие клубы, школьные газеты и ежедневные вопросы учителям. Подчеркивалась роль социальных наук в обучении и студентов, и преподавателей. Подобные нововведения должны были гарантировать, что националистически ориентированный авторитарный учитель прежних времен не вернется в школьные классы, а новая система отношений «учитель–ученик» станет неотъемлемым компонентом послевоенной немецкой демократии[226].

Как уточняет Пуака, контроль над системой преподавания в средней школе был обеспечен в результате введения двойного процесса удаления и обновления кадров, одновременной денацификации и подготовки учителей. Решающим фактором послевоенного обновления в среднем образовании стало удаление из школ особенно ревностных нацистов. Хотя многие немцы были недовольны процессом денацификации, в долгосрочной перспективе эти усилия, по мнению исследователя, оказали благотворное влияние на немецкое образование[227].

Власти в западных зонах мотивировали немецких педагогов перерабатывать существующие школьные учебники, разработав в начале оккупационного периода критерии их оценки. Американские чиновники в сфере образования оценивали новые учебники «на основании целей, точности, соответствия возрасту и интересам учащихся, легкости понимания, связи с усвоением опыта, учебной деятельности, наличием учебных пособий и иллюстраций», что способствовало обновлению учебной литературы[228].

В своем более позднем исследовании западногерманской послевоенной образовательной реформы Брайан Пуака убедительно доказал, что задолго до протестных движений конца 1960‐х годов система образования ФРГ претерпела значительные внутренние изменения. Хотя после 1945 года реформа образования не была приоритетом политических элит, директора школ, учителя и ученики инициировали существенные изменения в среднеобразовательных учреждениях на местном уровне. Усилия этих акторов привели к демократическим реформам, означавшим отход от авторитарного и националистического наследия прошлого[229].

Открытие программ обмена между Западной Германией и США, формирование структур самоуправления в школах, создание школьных газет, публикации переработанных учебников истории и обществоведения, расширение программ подготовки учителей, создание программ по социальным наукам способствовали появлению новой немецкой системы образования. Малозаметные поступательные изменения первых двух послевоенных десятилетий подготовили новое поколение молодых немцев к их гражданской роли в демократическом государстве. Как сформулировал Пуака, «движущая сила реформ, продолжавшихся в течение 1950–1960‐х годов, шла изнутри. Если американские должностные лица заложили фундамент, то немцы фактически построили и оснастили школы, в которых обучалось новое поколение молодых граждан»[230].

В 1950‐е годы немецким правительством была подготовлена система гражданского и политического образования (politische Bildung) — широкая программа общественного воспитания и социально ориентированных научных исследований. Она охватила школы и высшие учебные заведения, государственные и общественные организации, частные фонды и просветительские учреждения. Ее интегрирующим центром стало Федеральное ведомство политического образования (Bundeszentrale für Politische Bildung, BPB), созданное в 1952 году в структуре Министерства внутренних дел. Ведомство имело подразделения на местном уровне, выполнявшие широкую воспитательную работу, направленную на популяризацию демократических и либеральных ценностей как основы немецкого общества и государства. В 1960‐е годы в немецких школах была введена дисциплина «политическое образование»[231].

Эти изменения наряду с другими усилиями в образовательной сфере сыграли важную роль в развитии демократической политической культуры. В 1971 году сравнительные исследования десяти стран показали, что западногерманские школьники 10–14 лет чаще своих сверстников из «классических» демократий (США, Швеция, Нидерланды) сообщали, что их преподаватели поощряют независимое выражение мнений в классе. Авторы другого исследования обнаружили, что учителя-обществоведы в ФРГ проводили много времени в подготовке к урокам, делали акцент на политической истории и охотно обсуждали в классе различные вопросы. Школьники признавались, что в классе поощрялось выражение мнений. То же исследование выявило, что поддержка демократических норм у немецких респондентов была выше, чем у их сверстников в США, Нидерландах, Финляндии и Италии. Так что традиционный тезис об «авторитарном» стиле немецкого воспитания постепенно переставал соответствовать действительности[232].

Среди сформулированных западными союзниками принципов исторического образования в школе содержалось заключение, что «историю следует преподавать не только для объяснения событий прошлого, но и для того, чтобы способствовать пониманию настоящего, а также для подготовки к будущему»[233]. Постепенно эти принципы закрепились в образовательных практиках ФРГ.

Так, в рекомендациях, выпущенных в 1978 году Постоянной конференцией министров по делам образования и культуры федеральных земель (KMK) «Об обращении с темой национал-социализма в классе», говорилось, что одна из важных задач школы — «привести учащихся к политическим суждениям и подкрепить их глубокими знаниями, особенно историей нашего недавнего прошлого. Это необходимая основа для защиты молодежи от опасности ослепляющих идей националистической тирании»[234].

В качестве иллюстрации критического подхода к национальному прошлому в школьном образовании стоит привести выдержку из пособия по учебной программе «История/Политика», изданного для преподавателей земли Северная Рейн-Вестфалия в середине 1990‐х годов. В пояснениях к тематическому блоку, посвященному периоду национал-социализма (он называется «„Всего“ двенадцать лет»), авторы пособия — сотрудники Земельного института повышения квалификации учителей и развития школы (Landesinstitut für Schule und Weiterbildung NRW) — делают основной упор на четырех ключевых подходах к преподаванию данного блока:

Во-первых, обучение должно стремиться предотвратить забвение прошлого и критически оценивать тенденции к «нормализации» немецкого исторического сознания. Поэтому изучение причин успеха национал-социализма в Германии должно оставаться в центре внимания в процессе обучения. В связи с этим следует учитывать определенные традиции в немецком обществе: «антииудаизм и антисемитизм, пруссизм и милитаризм, авторитаризм и послушание власти, национализм».

Во-вторых, обучение должно быть спланировано так, чтобы школьники осознавали важность памяти о прошлом в настоящем и будущем. Поэтому преподавание этих тем должно затрагивать вопросы, связанные с ответственностью будущих поколений, а также современные проявления неофашистских и неоантисемитских настроений.

В-третьих, обучение должно отражать точку зрения жертв нацизма и предоставлять ученикам возможность узнавать о повседневной жизни при национал-социализме живым и осязаемым образом[235].

В-четвертых, преподавание истории и политики призвано извлечь пользу из изучения данных тем на других уроках (этики, основ религии и пр.)[236].

Сегодня обсуждение проблем Холокоста и его последствий вплетено в школьное расписание, является важным содержательным аспектом не только уроков истории, но и уроков литературы, граждановедения, этики и других предметов. Немецкие учебники подробно описывают преступления Третьего рейха, представляя нацистскую историю как период систематического насилия и разрушения. Школьники и учителя составляют самую многочисленную группу посетителей бывших концентрационных лагерей[237].

В 2005 году социологический институт Infratest dimap опросил жителей ФРГ, считают ли они день окончания Второй мировой войны днем освобождения или днем поражения своей страны. Через 15 лет, в 2020 году, тот же вопрос был задан респондентам снова. Распределение позиций за эти годы почти не изменилось: 76% опрошенных в 2005‐м и 77% в 2020 году ответили, что считают 8 мая днем освобождения Германии от нацизма. Доля тех, кто связывает окончание войны с поражением страны, снизилось с 8% в 2005‐м до 5% в 2020 году (12% опрошенных не определились с ответом)[238].

Другой опрос, проведенный тем же институтом Infratest dimap по заказу медиакомпании Deutsche Welle в январе 2020 года, был приурочен к 75-летней годовщине освобождения концлагеря Аушвиц[239]. Он показал, что большинство немцев по-прежнему готовы сохранять память о преступлениях национал-социализма. На вопрос, стоит ли жителям Германии спустя 75 лет после окончания Второй мировой войны перестать уделять так много внимания нацистской эпохе и подвести под ней окончательную черту (Schlussstrich), ответили положительно лишь 37% опрошенных, тогда как 60% выступили против этого[240].

Абсолютное большинство немцев (72%), согласно данному опросу, придерживались мнения, что память о преступлениях нацистской Германии должна оставаться живой и активной. При этом 55% респондентов высказали мнение, что об этих преступлениях в Германии говорится «достаточно», а еще 17% хотели бы, чтобы речь о них звучала чаще. Мнение, что преступлениям нацистов уделяется слишком много внимания, разделяла только четверть опрошенных[241].

Отвечая на вопросы о конкретных практиках коммеморации, 75% респондентов заявили, что посещение мемориалов на месте бывших концлагерей должно входить в обязательную школьную программу (четверть опрошенных высказалась против). Более 60% респондентов уверены, что «каждый должен задаться вопросом, какую позицию в то время занимала его семья» (против высказались 36%). 42% опрошенных поддержали идею, что просителей убежища в ФРГ нужно в обязательном порядке информировать о преступлениях нацистов (55% с этим не согласились)[242].

В послевоенной Западной Германии в течение нескольких десятилетий имел место сложный, многоплановый процесс формирования общественного консенсуса относительно основных институтов и стратегий общественно-политического развития в результате длительных и зачастую ожесточенных публичных дискуссий о значении немецкого прошлого для настоящего и будущего страны. В результате этой работы память о нацистском тоталитарном режиме, о Холокосте оказалась не просто включенной, она постепенно переместилась в центр западногерманской идентификации, став в конечном итоге доминирующим звеном всей конструкции коллективной исторической памяти[243]. Как сформулировал один из наблюдателей, «парадокс в том, что нацистские преступления, редко присутствовавшие в широком публичном дискурсе в ранний послевоенный период, с течением времени становились все более значимыми, видимыми и настолько актуальными, что не будет преувеличением сказать, что осмысление нацистского прошлого составило основной интеллектуальный и духовный вклад ФРГ в мировую культуру, стало источником ее идентичности»[244].

Основными факторами произошедших изменений общественно-политической обстановки в ФРГ стало постепенное расширение публичной сферы и появление альтернативных версий памяти, интеллектуальный вызов официальной версии памяти, выдвижение новых ценностей силами интеллектуалов и гражданского общества. В результате этих процессов изменилась вся западногерманская «программа культуры» (в терминологии Юрия Левады), на первый план вышли новые общественно значимые символы и ценности, которые впоследствии были интегрированы и отражены в культурных институтах: памятниках, музеях, памятных датах, литературе и театре, структуре и содержании теле- и радиовещания, а главное — в образовательных институтах.

Как показывает западногерманский послевоенный опыт, наличие действенной, функциональной публичной сферы поз­воляет официальной памяти — при всей присущей ей устойчивости — реагировать на меняющиеся общественные оценки и запросы. В подобных условиях коллективная память оказывается способной к изменениям и трансформации. Источниками изменений служат альтернативные версии памяти о прошлом, бросающие вызов официальным трактовкам в публичной сфере.

Хотя послевоенный западногерманский исторический дискурс был (и во многом до сих пор остается) крайне поляризованным, именно эта поляризация и вызванная ею борьба за память стала продуктивной основой для изменения политической культуры в послевоенной ФРГ. Борьба представителей различных поколений и групп интеллектуальных элит за обновление национальной культуры, с одной стороны, и борьба за ее сохранение, защиту, нормализацию и дестигматизацию, с другой, оказались весьма продуктивной базой для трансформации национальной политической культуры и формирования стабильной политической системы демократии. Этот процесс стал, по точному определению интеллектуального историка Дирка Моузеса, «дискурсивным достижением»[245]. В то же время в ситуации отсутствия пространств публичности, позволяющих вырабатывать и транслировать общественные смыслы, и при отсутствии групп, способных эти смыслы создавать и поддерживать, блокируется возможность закрепления индивидуальной и коллективной памяти, отличной от официальной.

Постоянное присутствие нацистского прошлого в общественной сфере современной ФРГ свидетельствует о превращении проработки прошлого в непреходящую общественную норму. А регулярное публичное признание национальной вины руководством страны говорит о силе антитоталитарного консенсуса[246]. Периодически звучащая в современной Германии общественная критика в отношении того, что теме нацистского прошлого уделяется чрезмерное внимание, означает, что эта травматическая страница немецкой истории отнюдь не закрыта. И хотя вопрос о будущем исторического дискурса о периоде национал-социализма остается открытым, нет сомнений, что немецкое общество и впредь останется активно вовлеченным в критическую работу по осмыслению национального прошлого и в выработку социальной идентичности на перспективу.

В центре предлагаемого в данной главе анализа — проблема взаимосвязи между общественным отношением к нацистскому прошлому и демократизацией западногерманской политической культуры. На протяжении многих лет обществу послевоенной ФРГ проходилось пересматривать основы национальной идентичности в свете последствий цивилизационного разрыва, вызванного нацистской диктатурой. В результате суть и содержание полемики вокруг проблемы национального самоопределения в западногерманском контексте оказались неотделимыми от осмысления национальной истории и, главным образом, истории Третьего рейха и Холокоста. В этой главе пойдет речь о том, какие процессы, связанные с трансформацией общественного отношения к национал-социалистическому прошлому, оказали влияние на становление демократии и демократизацию западногерманской политической культуры.

В середине 1980‐х годов, спустя сорок лет после окончания Второй мировой войны, в ФРГ развернулась общенациональная дискуссия о природе демократии и основах западногерманской идентичности. Своеобразным импульсом к дебатам, в которых приняли участие ведущие политики, интеллектуалы и гражданские активисты, послужила программа «нормализации», провозглашенная за несколько лет до этого лидером Христианско-демократического союза, канцлером Гельмутом Колем (1982–1998). Оказавшись во главе коалиционного правительства в 1982 году и затем вновь заняв пост канцлера в качестве лидера победившего на парламентских выборах блока ХДС/ХСС в 1983‐м, Коль заявил о намерении осуществить в немецком обществе «морально-нравственный поворот» (geistig-moralische Wende/Emeuerung)[248].

По мнению Коля и его сторонников, западногерманскому обществу следовало обрести «здоровую» национальную идентичность и одновременно освободиться от «бремени» неудобного прошлого, долгие годы стигматизировавшего самовосприятие западных немцев. Разве немецкая история лишена героических страниц и достижений, которыми бы немецкие граждане могли гордиться, как гордятся своими победами и достижениями другие народы? Разве страна, ставшая родиной «экономического чуда» и выступившая локомотивом европейской интеграции, не заслужила права быть «нормальной»? Почему новые поколения, не несущие прямой ответственности за преступления нацистского режима, должны носить на себе клеймо Аушвица? Такова была логика нового канцлера и части неоконсерваторов, вступивших в борьбу за нормализацию западногерманского исторического сознания в начале 1980‐х годов.

В инаугурационной речи по случаю повторного вступления в должность канцлера после победы «Союза» на парламентских выборах в марте 1983 года Коль призвал соотечественников «защитить нашу историю с ее величием и страданиями, ничего не отнимая и не прибавляя»[249]. Подчеркнув богатое культурное наследие Германии, ее исторический вклад в развитие философии, поэзии, литературы, музыки, изобретательства, предпринимательства, социального реформаторства и науки, глава правительства заявил, что немецкая история должна стать «духовным домом» для подрастающего поколения. Коль напомнил слушателям о грядущем в 1987 году 750-летии Берлина. К этому юбилею, призванному сыграть важную символическую роль в формировании нового национального самоопределения, было приурочено открытие в городе Немецкого исторического музея — одного из важнейших проектов правительства в рамках программы нормализации[250].

Наряду с попытками формирования позитивных основ коллективной идентификации усилия идеологов новой исторической политики были направлены на историзацию периода национал-социализма, включение истории Третьего рейха в череду прочих исторических эпох. Историзация могла способствовать освобождению современных немцев от давления прошлого, от восприятия национальной истории исключительно через призму Холокоста и преступлений нацистского режима.

Такая политика памяти неоконсерваторов вполне отвечала запросам массового избирателя. Так, в феврале 1985 года социологи института infas выяснили, что 54% западных немцев стремились «оставить прошлое в покое» и больше не желали ничего узнавать из СМИ об эпохе Гитлера и о Второй мировой войне (только 34% придерживались противоположного мнения). Правда, для многих стало сюрпризом, что в ходе опроса молодежь ответила на вопрос социологов иначе, чем остальная часть населения: 61% молодых людей в возрасте 18–25 лет высказали пожелание, чтобы в медиа появлялось больше сообщений о трудном прошлом, только 25% их сверстников не были с этим согласны[251].

В задачи новой администрации входила также «нормализация» образа ФРГ на международной арене. Стремясь укрепить имидж Германии как надежного партнера и давнего союзника США, в преддверии 40‐й годовщины окончания Второй мировой войны Коль пригласил своего американского коллегу президента Рональда Рейгана принять участие в совместной торжественной церемонии на Битбургском военном кладбище. Поминовение павших немецких воинов, намеченное на 5 мая 1985 года, должно было свидетельствовать о примирении бывших противников в войне и ознаменовать благополучное окончание послевоенного периода.

Визит лидеров двух стран на военное кладбище в Битбурге, где помимо солдат вермахта были захоронены и офицеры Ваффен СС, вызвал, однако, волну критики и произвел общественный раскол не только в США, но и в самой Германии[252]. Как вскоре предстояло выяснить Колю, противники подобных жестов, как и политики нормализации в целом, имелись и в рядах Христианско-демократического союза.

8 мая 1985 года, через несколько дней после скандального визита Коля и Рейгана в Битбург, с речью, посвященной 40-летию окончания войны, выступил президент ФРГ, член ХДС/ХСС Рихард фон Вайцзеккер. В наиболее известном политическом обращении за всю западногерманскую историю фон Вайцзеккер недвусмысленно заявил о важности критического отношения к прошлому для сохранения демократической политической культуры, развития толерантности, уважения к универсальным правам человека. Как бы отвечая на ставшую крылатой фразу Коля о «благодати позднего рождения» (Gnade der späten Geburt), якобы дарованной немцам, появившимся на свет во время или уже после окончания войны и поэтому непричастным к преступлениям национал-социализма, президент подчеркнул универсальную ответственность всех граждан за общее наследие истории: «Все мы, виновные или нет, старые или молодые, обязаны принять прошлое. Его последствия касаются всех нас, и мы отвечаем за него. Младшие и старшие могут и должны помочь друг другу понять, почему жизненно важно сохранять память. Речь не идет о преодолении прошлого. Это невозможно. Нельзя задним числом изменить прошлое, нельзя его отменить. Но всякий, кто закрывает глаза на прошлое, становится слепым и к настоящему. Кто не желает помнить о бесчеловечности, тот становится восприимчив к новому заражению»[253].

Выступление Вайцзеккера, ставшее значительным событием, вызвало предсказуемую реакцию сторонников политики нормализации. В первой половине 1986 года в западногерманской печати появилось несколько публикаций консервативных историков — Михаэля Штюрмера, Андреаса Хильгрубера, Эрнста Нольте и других, — продолжавших настаивать на идентификации с национальной историей и на историзации периода Третьего рейха[254]. В статье «Прошлое, которое не хочет проходить» Эрнст Нольте, в частности, сетовал на то, что национал-социалистическое прошлое вместо того, чтобы быть «переданным историкам», становится «все более живым и сильным, но не в качестве примера, а в качестве источника устрашения, как прошлое, которое прямо-таки утвердилось как настоящее, или как подвешенный над настоящим меч правосудия»[255].

В ответ на эту публикацию социальный философ, продолжатель традиций Франкфуртской школы и один из идеологов «новых левых» Юрген Хабермас в июльском номере еженедельника Die Zeit раскритиковал предлагаемую консерваторами историческую парадигму, обвинив их в стремлении «использовать ревизионистскую историю для национально-исторического обновления традиционной идентичности»[256]. Так начался знаменитый «спор историков» (Historikerstreit), продолжавшийся несколько лет и втянувший в свою орбиту многих представителей западногерманской элиты разных политических ориентаций[257].

Главным аргументом противников консервативной политики нормализации стал тезис о недопустимости релятивизации Холокоста как центрального события немецкой истории. Хабермас и его сторонники — историки Мартин Брошат, Ганс-Ульрих Велер, Генрих Август Винклер, Эберхард Йекель, Юрген Кокка, Ганс Моммзен и другие — настаивали на том, что именно перемещение Катастрофы в центр коллективной идентификации послужило демократизации западногерманской политической культуры и способствовало превращению Федеративной Республики в политически цивилизованное и открытое современное государство. Шок, который немцам пришлось пережить в процессе «осмысления немыслимого», «на долгий срок способствовал прорыву рефлексии в публичное историческое сознание и поколебал то, что считалось непреложным в сформированной национализмом коллективной идентичности»[258]. Поскольку «укорененная в убеждениях людей приверженность универсальным конституционным принципам смогла впервые сформироваться в немецкой Kulturnation лишь после — и из‐за — Аушвица», эта важнейшая цивилизационная основа западногерманской политической культуры, по мнению леволиберальных интеллектуалов, должна была сохраняться и впредь[259].

После Второй мировой войны и Холокоста немцы не могли более полагаться на историческую преемственность в своей национальной ориентации, они «лишились права строить свою политическую идентичность на иных основаниях, чем универсалистские принципы гражданства, в свете которых национальные традиции уже не остаются без критического рассмотрения, но принимаются исключительно в результате критического осмысления и самокритики»[260]. Только критическое восприятие национального прошлого с отказом от идеи «особого пути» (Sonderweg) позволило обеспечить восстановление связи Германии с западным сообществом ценностей. Именно поэтому Хабермас и его сторонники категорически противостояли всяким попыткам историзации нацистских преступлений и снятия ответственности за них с немецкого общества. «Кто хочет изгнать стыд <…> с помощью пустых фраз типа „одержимость виной“ (Штюрмер и Оппенгеймер), кто хочет вернуть немцев к традиционной форме их национальной идентичности, разрушает единственное надежное основание нашей связи с Западом» — эти слова завершали ответ Хабермаса на публикацию Нольте о «непроходящем прошлом»[261].

По мнению леволиберальных противников идеи возрождения национального немецкого самосознания, единственной приемлемой формой национальной идентичности мог стать «конституционный патриотизм» (Verfassungspatriotismus), связанный с готовностью граждан идентифицировать себя с демократическими институтами и принципами Основного закона[262]. Ибо лишь в случае наличия эмоциональной привязанности к конституционным принципам и институтам «отрезвленная политическая идентичность отделяется от фона прошлого, центрированного на национальной истории», а «универсалистское содержание формы патриотизма, выкристаллизовавшейся вокруг государства с демократической конституцией, уже не присягает на верность триумфальным непрерывностям»[263]. Таким образом, для укрепления своих цивилизационных основ западногерманскому обществу следовало сохранять приверженность демократическим институтам, универсалистским ценностным ориентациям правового государства и демократии, а не возвращаться к тому партикуляристскому состоянию, выход из которого потребовал столько лет усилий[264].

Общества, осуществляющие переход от диктатуры к демократии, как правило, сталкиваются с проблемой несоответствия между новой структурой политических институтов и политической культурой. В этом смысле послевоенная Федеративная Республика не составляла исключения. Хотя успехи западногерманской демократии принято связывать с участием в процессе демократизации ФРГ западных союзников, факт внешнего вмешательства таил в себе и немало проблем. Установление демократии не стало следствием общественной борьбы, а произошло в результате военного поражения, и созданная в 1949 году Боннская республика сразу столкнулась с дефицитом легитимности: она не воспринималась как «общее дело» и не пользовалась широкой общественной поддержкой.

В то время как разработчики Конституции стремились учесть институциональные изъяны Веймарской республики, открывшие возможность прихода нацистов к власти в 1933 году, население страны, озабоченное прежде всего восстановлением разрушенного войной благосостояния, мало интересовалось конституционными основами нового государства. Общественная реакция на принятие Основного закона в мае 1949 года была весьма апатичной: как отметил один из наблюдателей, «заявление о ратификации не вызвало никакого торжества»[265]. В ходе национального опроса, проведенного во время принятия Основного закона в мае 1949 года, 40% респондентов признались, что равнодушны к Конституции, 33% в некоторой степени интересовались ею и только 21% проявляли большую заинтересованность. Согласно другому опросу 1949 года, только 51% респондентов поддерживали создание ФРГ, остальные же были против (23%), безразличны (13%) или затруднялись с ответом (13%)[266].

Данные опросов, предшествовавших принятию Основного закона, демонстрировали крайне низкую приверженность немцев принципам и ценностям демократии. Когда на протяжении двух лет, в феврале 1947 — январе 1949 года, социологи спрашивали жителей американской зоны, какую форму правления они предпочитают: ту, что обеспечивает экономическую безопасность и возможность хорошего дохода, или систему, которая гарантирует свободные выборы, свободу слова, религиозную свободу и пр., около 60% последовательно выбирали первый вариант, и только 25% — второй[267]. Более половины опрошенных были уверены в неспособности Германии к формированию демократического государства, называя среди главных причин коррупцию и отсутствие единства[268].

Проводимая союзниками политика денацификации воспринималась большинством населения не как восстановление справедливости, а как месть победителей, что способствовало, словами историка Гельмута Кёнига, «трансформации соучастия в нацистских преступлениях в сообщничество во взаимном обелении»[269]. Несмотря на важность данных механизмов правосудия, меры денацификации мало послужили демократизации немецкой политической культуры. Из результатов соцопросов явствовало, что ни поражение в войне, ни последующие публичные судебные разбирательства не избавили жителей разрушенного рейха от прежних имперских амбиций и авторитарных комплексов[270].

Массовым настроениям вполне соответствовала и политика первого послевоенного правительства. Сначала в 1949‐м, а затем в 1951 году при поддержке всех политических партий правительство канцлера Конрада Аденауэра (1949–1963) приняло законы об амнистии, отменившие многие решения денацификационных судов и приведшие к реинтеграции бывших нацистов в государственные органы и другие сферы общественной жизни[271]. Согласно принятому в мае 1951 года «закону 131», все государственные служащие, которые в процессе денацификации не были отнесены в категории «главных виновных» (военных преступников) или «виновных» (активистов, милитаристов и бенефициаров), имели право на восстановление на службе, возврат пенсий и привилегий. Закон даже вводил обязательную квоту, согласно которой все администрации были обязаны заполнить как минимум 20% должностей ранее «вытесненными членами государственной службы и расформированных ведомств»[272].

Абсолютное большинство граждан ФРГ оставалось равнодушным к общественно-политическим делам. В сентябре 1946 года (незадолго до выборов в местные парламенты и референдума по местным конституциям) опросы показали, что только один из пяти потенциальных избирателей был заинтересован хотя бы в минимальной информации об актуальных проблемах. Явное меньшинство респондентов выражали заинтересованность в политике или признавались, что сами проявляют какую-то политическую активность. Хотя девять из десяти опрошенных заявляли в мае 1946 года, что они лично делают все возможное, чтобы помочь восстановлению Германии, только 7% согласились добровольно участвовать в переписи населения в октябре 1946 года, всего 6% занимались волонтерской деятельностью в местных сообществах и не более 4% были членами политических партий (при этом 40% заявляли, что не поддерживают ни одну партию)[273]. Ответственность за плохое управление большинство респондентов возлагало на чиновников: 38% обвиняли в этом должностных лиц, 26% — избирателей, 12% — и тех и других[274].

На протяжении 1950‐х годов доля западных немцев, выражавших хотя бы общий интерес к политике, не превышала 30% (в 1952 году в наличии подобного интереса признавались только 27% опрошенных), а около двух третей были убеждены, что они не способны оказывать влияние на политическую жизнь, и не ощущали необходимости в ней участвовать[275]. В ситуации общего экономического, политического и морального упадка бытовало представление о том, что «политика — это грязное дело». В апреле 1946 года три четверти респондентов признались, что, будь у них сын — старшеклассник, они были бы категорически против того, чтобы он избрал политическую карьеру[276].

Картина усугублялась тем, что в конце 1950‐х годов в ФРГ участились случаи проявления националистической агрессии. Осквернение вновь открытой Кельнской синагоги в 1959 году вызвало волну неонацистского вандализма. Активизация сторонников праворадикальных групп сопровождалась их самоорганизацией. Хотя ультраправая Национал-демократическая партия Германии (НДПГ; Nationaldemokratische Partei Deutschlands, NPD), созданная в 1964 году на основе Партии германского рейха, не смогла попасть в бундестаг, получив 2% голосов избирателей на выборах 1965 года, ей удалось добиться представительства в нескольких земельных парламентах: Гессена (7,9%) и Баварии (7,4%) в 1965 году, Бремена (8,8%), Рейнланд-Пфальца (6,9%) и Нижней Саксонии (7%) в 1967 году, Баден-Вюртенберга (9,8%) в 1968 году[277].

Первые попытки выявления источников проблем немецкой политической культуры были предприняты еще в середине 1930‐х годов, когда социологи Франкфуртской школы сосредоточились на изучении «потенциально фашистского индивида» — структуры личности, формирующейся в условиях авторитарных и тоталитарных режимов. В 1950 году вышла в свет коллективная монография «Авторитарная личность», в которой Теодор Адорно и его соавторы указывали на особую восприимчивость индивидов, подвергшихся воздействию авторитарных институтов, к этноцентричной идеологии (в условиях Германии — идеологии расового превосходства и антисемитизма) и антидемократической системе взглядов. Они выделяли такие черты «авторитарной личности», как социальный консерватизм, потребность в иерархии и уважение силы, ригидность установок, стереотипный стиль мышления, склонность к иррациональным предрассудкам и суевериям, враждебность и агрессивность, подозрительность к другим и невозможность устанавливать с ними доверительные отношения, цинизм и склонность к деструктивности[278].

Анализируя изъяны западногерманской политической культуры в уже упоминавшемся радиообращении и одноименной статье «Что значит проработка прошлого?» (1959), Адорно подчеркивал, что демократия в ФРГ «не укоренилась настолько, чтобы люди по-настоящему переживали бы ее как свое собственное дело, осознавая себя субъектами политических процессов. Ее воспринимают как одну систему из многих, словно бы на выбор предлагались коммунизм, демократия, фашизм, монархия. Но ее не воспринимают как идентичную самому народу форму управления, как выражение его зрелости»[279].

Адорно связывал проблему неукорененности демократии в ФРГ с отсутствием в обществе критической культуры памяти и рефлексивного отношения к национальному прошлому. Он указывал на сохранение в послевоенной ФРГ прежних основ коллективной идентификации. Хотя крах гитлеровского режима нанес серьезный удар по национальному немецкому тщеславию или коллективному нарциссизму, непомерному росту которого способствовал национал-социализм, этот удар остался неосо­знанным, не вызвав даже той паники, которая, согласно Фрейду, «возникает там, где разламываются коллективные идентификации». Это, по мнению Адорно, свидетельствовало о том, что прежние «идентификации и коллективный нарциссизм вовсе не были разрушены, а продолжают существовать подспудно и неосознанно и потому приобретают особую мощь»[280].

Авторы проекта «Гражданская культура», политологи Габриэль Алмонд и Сидней Верба отмечали в опубликованной в 1963 году одноименной книге (их исследование проводилось в 1959 году) несоответствие между внешними практиками, выполнением политических ритуалов (таких, как участие в выборах) и внутренним неприятием демократических идеалов в ФРГ. Исследователи признавали сохранение в немецком обществе пассивных «подданнических» ориентаций, которые «не были сбалансированы ориентациями участия»[281].

Анализируя западногерманскую политическую культуру в середине 1960‐х, Сидней Верба отмечал, что общественные установки в области политики в ФРГ определяются исходя из конкретных результатов функционирования политической системы и человек воспринимает себя как пассивного потребителя этих результатов: как гражданин, он исполняет определенные обязательства, а не участвует в процессе принятия решений правительства[282].

Социолог Ральф Дарендорф, обращаясь в 1965 году к проблеме структурных препятствий демократии в Германии, задавался вопросами, «почему так мало немцев разделяют принцип либеральной демократии» и «чем можно объяснить постоянную неспособность немецкого общества создать в своей стране демократию в ее либеральном смысле»[283]. Дарендорф пытался выявить характеристики немецкого общества, служившие препятствием созданию демократического порядка, и найти инструменты, которые могли бы способствовать изменениям. Он связывал проблемы демократизации с отсутствием определенных социальных структур, на которых могла бы быть основана «конституция свободы». Среди причин «структурной неспособности» Германии к демократии Дарендорф особо выделял модернизационный дефицит, выражавшийся в неспособности разрешать конфликты ненасильственным путем, проблему монополии и несменяемости элит, культуру неучастия, отсутствие гражданской составляющей, чрезмерную поглощенность общества частной жизнью. Эти дефекты, по его мнению, препятствовали созданию демократических институтов, поскольку «там, где отсутствует действительное равенство автономных граждан; там, где конфликты не регулируются рационально, где они якобы „решаются“, а на деле подавляются; там, где элиты не могут или не хотят конкурировать друг с другом в системе объединяющего разнообразия; там, где люди ориентированы на частные, а не общественные добродетели, — там конституция свободы процветать не может»[284].

В новаторской книге 1967 года «Неспособность скорбеть. Основы коллективного поведения» психоаналитики Александр и Маргарет Митчерлих связывали политико-культурные проблемы ФРГ с неспособностью немцев критически воспринимать свое недавнее прошлое[285]. По их убеждению, «вслед за унизительным поражением в войне немецкое общество должно было пережить своего рода меланхолический кризис, коллективно окунуться в депрессию в ответ на насильственное отделение частного „я“ от фюрера, воплощавшего коллективные чаяния и мечты „эго-идеала“. Немцам же удалось избежать подобного самообесценивания путем разрыва всяческих связей с недавним прошлым, его дереализации. Если бы связь с Гитлером и бремя собственной вины были осознаны, меланхолическая реакция оказалась бы неизбежной. Такая реакция была условием подлинной скорби — процесса расторжения связи с утраченным объектом, отделения от него. Только через этот процесс немецкий народ мог преодолеть нарциссическую идентификацию, обеспечивавшую психосоциальную поддержку нацизму, и начать противостоять ужасам, соучастником которых он, явно или неявно, являлся»[286].

«Работа скорби (Trauerarbeit), — писали Митчерлихи, — может быть достигнута только тогда, когда мы осознаем, от чего должны отделиться. И только через медленный отрыв от потерянных объектных отношений, будь то с людьми или с идеалами, — может сохраниться полноценное отношение к реальности и к прошлому. Без болезненной работы восстановления памяти (вспоминания) это не может быть достигнуто. И без этого прежние идеалы, которые при национал-социализме привели к роковому повороту немецкой истории, продолжат действовать в бессознательном»[287]. Свойственная немцам «неспособность скорбеть» имела, по мнению психоаналитиков, серьезные последствия в виде массовой инертности и апатии, а также подспудного сохранения в общественном сознании приверженности нацистской идеологии.

Тенденция к вытеснению прошлого, которую описывали Адорно, Митчерлихи, Ясперс, Арендт и другие авторы, была, как подтверждали соцопросы, преобладающей в послевоенный период. Однако сам факт появления целого ряда текстов и публичных выступлений, диагностирующих общественное состояние, нацеленных на выявление причин сохранения прежних авторитарных установок, свидетельствовал о росте самосознания в определенной части интеллектуальной элиты. Речь в основном о леволиберальных интеллектуалах, выдвигавших альтернативу официальной консервативной политике памяти, стремившейся защитить и сохранить целостность национального идеала путем подведения черты под неудобным прошлым. Сторонники же альтернативного подхода призывали к освобождению от традиционных национальных ценностей и норм, к созданию новых универсалистских основ коллективной идентификации. Этот процесс формирования неэтноцентричной идентичности и демократической политической культуры был возможен лишь через критическое восприятие национального прошлого, его непрерывное осмысление, проработку в публичной сфере.

Несмотря на почти единодушный скептицизм в оценках западногерманской политической культуры, сохранявшийся в течение первых послевоенных десятилетий, опросы общественного мнения все же отражали постепенный отход от авторитарных ценностных и поведенческих моделей. Наиболее резкое изменение установок произошло в конце 1960‐х и в первой половине 1970‐х годов. Проникнув главным образом в студенческую среду, идеи леволиберальных мыслителей оказали значительное влияние на цели и содержание зарождавшегося в 1960‐е годы гражданского протестного движения.

В 1961 году, в ответ на захлестнувшую западногерманские города волну антисемитизма, в Свободном университете Берлина был открыт семинар под названием «Антисемитизм и общество». Его руководителями стали молодые сотрудники университета, философы Петер Фурт (ранее работал с Адорно во Франкфуртском институте социальных исследований) и Маргарита фон Брентано, бывший редактор немецко-французского журнала La rencontre — das Treffen и молодежного радио SWR. Еще в январе 1960 года фон Брентано приняла активное участие в организации симпозиума «Преодоление антисемитизма» и одноименной протестной акции в Берлине[288].

Демонстрация возле созданного в 1953 году из камней разрушенной синагоги мемориала жертвам национал-социализма на берлинской площади Штайнплатц, собрала тогда около 3 тыс. студентов. Среди них были и члены Социалистического союза немецких студентов (ССНС; Sozialistischer Deutscher Studentenbund, SDS), сыгравшего впоследствии ключевую роль в протестном движении внепарламентской оппозиции. Во время акции некоторые ее участники развернули плакаты с именами западногерманских политиков, занимавших высокие посты в период нацистской диктатуры, — Ганса Глобке, Теодора Оберлендера, Хайнца Райнефарта и Герхарда Шредера[289]. Задержанные в тот день полицией, но вскоре выпущенные на свободу, студенческие активисты оказались одними из первых, кто в послевоенной ФРГ открыто заявил о сохранении преемственности между Боннской республикой и Третьим рейхом, указав на взаимосвязь между современными общественными проблемами и наследием нацистской диктатуры.

Открытый годом позднее семинар по проблеме антисемитизма в Германии, пользовавшийся большой популярностью среди студенческих лидеров и ставший важной интеллектуальной площадкой для выработки протестной повестки, тоже сфокусировался на преемственности между двумя режимами. Дискуссии, в том числе обстоятельные обсуждения теорий фашизма, разворачивались как в университетских аудиториях, так и на страницах независимого журнала «Аргумент» (Das Argument), созданного в 1959 году студентом Свободного университета Вольфгангом Фрицем Хаугом по образцу «Журнала социальных исследований» Франкфуртской школы. Со временем «Аргумент» превратился в полуофициальный печатный орган студенческого движения[290].

Университетские дискуссии велись на фоне набиравших силу общественных инициатив по привлечению к ответственности виновных в массовых убийствах и нарушениях прав человека в период национал-социализма — главным образом судебных процессов над бывшими сотрудниками лагерной администрации и охраны концлагерей Аушвиц (1965–1967), Белжец (1963–1965), Треблинка (1964–1965) и Собибор (1965–1966).

О том, насколько сложным оказался процесс свершения правосудия в первой половине 1960‐х годов, свидетельствовало сопротивление, с которым пришлось столкнуться одному из первопроходцев проработки прошлого в юридической сфере, прокурору и судье Фрицу Бауэру. Давление исходило как от коллег Бауэра, юристов («В системе юстиции я живу, как на чужбине», — признавался он), так и от общества и власти («Когда я выхожу из своего кабинета, я попадаю в чужую и враждебную страну»)[291]. В одном из телевизионных ток-шоу 1964 года Бауэр отметил, что, хотя при создании ФРГ были достигнуты определенные успехи, в Основном законе закреплены демократические основы республики и учреждены демократические органы власти, «но нужны еще люди, которые вдохнут жизнь в конституционные формулировки»[292].

Хотя до достижения этой цели было еще далеко, осознание необходимости оживления буквы Основного закона постепенно расширялось: все большее число граждан проявляло готовность отстаивать заложенные в нем принципы. В 1960‐е годы западногерманское общество все чаще обращало внимание на реакционные тенденции в политике, реагировало на попытки властей реанимировать авторитарные методы, все решительнее выступало против лицемерия истеблишмента и выдвижения бывших нацистов на руководящие посты.

С одним из главных испытаний гражданское общество ФРГ столкнулось в ходе так называемого «дела Шпигеля». За критическую публикацию о состоянии западногерманских вооруженных сил редакция гамбургского журнала Der Spiegel была подвергнута в октябре 1962 года беспрецедентному давлению: в офисе журнала были проведены обыски, а его руководство, включая главного редактора Рудольфа Аугштайна, оказалось за решеткой по обвинению в государственной измене. В ответ на действия властей на улицы вышли студенты и профессора ряда университетов, чтобы защитить свободу прессы и потребовать отставки министра обороны Йозефа Штрауса. «Тогда, в 1962‐м, — писал позднее участник этих событий журналист Ганс Хальтер, — никому в ФРГ не приходило в голову устраивать демонстрации, не подав заявки и не получив в полиции разрешения. <…> Действия государства не были ни поводом, ни целью общественных манифестаций. И вот поздней осенью 1962 года все изменилось. Во всех частях Германии, и прежде всего в университетских городах, молодежь принялась упражняться в общественном неповиновении. Для большинства все это было в первый раз»[293]. Западногерманской общественности удалось тогда отстоять журнал и отразить атаку на свободу прессы: министр обороны был вынужден подать в отставку, а канцлеру Аденауэру пришлось заново формировать правительство после выхода из него свободных демократов (СвДП).

Однако ощущение надвигавшейся угрозы и опасения за судьбу демократии продолжали усиливаться. В 1966 году вышла книга Карла Ясперса «Куда движется ФРГ?», представлявшая острую социальную критику западногерманской общественно-политической реальности и предупреждавшая об опасностях приближения диктатуры[294]. Ханна Арендт позднее назовет манифест Ясперса политически наиболее важной книгой в истории послевоенной ФРГ.

«В 1945 году мы хотели развить идею свободы, чтобы организовать себя в условиях демократии при республиканской форме правления. Мы потерпели неудачу. Мы регрессируем все дальше и дальше. Последние двадцать лет показали, что немцы не изменились», — с горечью писал Ясперс[295]. По его оценке, причина провала во многом заключалась в том, что в стране «еще очень незначительна тенденция к активному участию в политической жизни, нет желания приносить жертвы ради политики в виде участия, денег и риска, зачастую отсутствует сознание того, что судьба всех зависит от политики»[296].

Общественные опасения достигли предельной точки после избрания на пост федерального канцлера 1 декабря 1966 года бывшего члена НСДАП и заместителя завотделом по радиопропаганде в риббентроповском МИДе Курта Георга Кизингера (1966–1969), создания «большой коалиции» Христианско-демократического союза и Социал-демократической партии Германии и, главное, выдвижения новым правительством проекта «чрезвычайного законодательства» (Notstandgesetze). Хотя принятие подобных нормативных правовых актов являлось одним из условий западных союзников для полной передачи суверенитета ФРГ, угроза существенного ограничения гражданских прав в условиях чрезвычайного положения, включая свободу передвижения, тайну переписки, конфиденциальность телефонных разговоров и т. п., вызывала негативные ассоциации с законом «О предоставлении чрезвычайных полномочий правительству» (Ermächtigungsgesetz) 1933 года. Чрезвычайные законы сразу же окрестили «нацистскими», и внепарламентская оппозиция включилась в активную борьбу против их принятия.

Карл Ясперс предупреждал об опасности: «То, что происходит на нашем пути к диктатуре, но что еще можно предотвратить, однажды, с введением чрезвычайных законов, станет свершившимся фактом. Как Гитлер в свое время понял, что он может прийти к власти в Германии только законным путем, а получив эту власть, — ликвидировать всякую законность, точно так же с помощью чрезвычайных законов поступит и диктатура»[297]. Сам философ в знак протеста против сохранения консервативных тенденций на собственной родине отказался в 1969 году от немецкого гражданства, приняв подданство Швейцарии[298].

В этом противостоянии несогласным не удалось одержать победу: «чрезвычайные законы» были приняты 30 мая и вступили в силу 24 июня 1968 года[299]. Однако протесты конца 1960‐х годов не только ознаменовали расцвет студенческого движения, но и изменили природу западногерманской демократии.

Прежде всего, студенческое движение, вошедшее в историю как «движение 1968 года» (68er-Bewegung), обозначило качественно новый этап развития западногерманского гражданского общества. По словам политолога и журналиста Пола Хокеноса, хотя из‐за внутренних противоречий ССНС практически перестал существовать уже в 1970 году, его активисты рассеялись по левой части политического спектра. Подавляющее большинство из них придерживались реформистского пути: радикальному направлению, связанному с деятельностью насильственных левых групп (наиболее известными из них стали Фракция Красной армии и группа Баадер-Майнхоф), последовало явное меньшинство[300].

Многие из активистов студенческого движения приняли участие в создании низовых гражданских инициатив, на базе которых впоследствии были сформированы так называемые новые социальные движения — экологическое (Ökologiebewegung), женское (Frauenbewegung), движение против атомной энергии (Anti-Atomkraft-Bewegung), движение за мир (Friedensbewegung). Эти массовые движения мобилизовали миллионы граждан, значительно расширив социальную базу движения 1968 года, состоявшего в основном из представителей среднего класса и околоуниверситетской среды[301].

Наиболее влиятельным из новых социальных движений стало экологическое движение 1970‐х годов, объединившее внепарламентскую студенческую оппозицию и движение против атомной энергии. В 1972 году 16 гражданских групп основали Федеративный союз гражданских инициатив по охране окружающей среды (Bundesverband Bürgerinitiativen Umweltschutz, BBU), который включал более тысячи аффилированных групп действия и более 300 тыс. индивидуальных членов. В 1975 году неправительственная Лига по охране окружающей среды и охране природы (Bund für Umwelt und Naturschutz Deutschland, BUND) была основана как федерация, объединившая региональные группы и включавшая 40 тыс. членов[302].

Экологическое движение имело множество сходств с внепарламентской оппозицией 1960‐х годов. Среди них журналист Die Zeit Рольф Цундель выделял глубокое разочарование в истеблишменте, бескомпромиссность, восприятие самих себя в качестве элиты. Представление об исключительных правах участников движения было основано на чрезвычайно высоких нравственных целях (девиз в проекте каталога BBU гласил: «Когда правосудие становится несправедливым, сопротивление становится долгом»). Широко распространенной была уверенность, что движение представляло собой наиболее важный инструмент низовой демократии и канал народного волеизъявления. Хотя на тот момент фактически оно было меньшинством (против атомной энергии тогда выступали 20–40% граждан)[303].

Впоследствии, в 1979 году, на базе экологического движения была создана партия «зеленых» (Die Grünen), которая в 1983 году впервые преодолела 5-процентный барьер, получив представительство в бундестаге[304].

Среди качественно новых для Германии форм гражданского участия особое значение приобрели «гражданские инициативные группы» (Bürgerinitiativen), которые начали появляться в немецких городах в конце 1960‐х годов. К концу 1970‐х их количество достигало 15 тыс. с общим числом участников до 2 млн человек (по численности членство в таких группах превышало членство в политических партиях)[305]. Цели подобных инициатив варьировались от протестов против повышения тарифов на проезд в общественном транспорте до борьбы за запрет атомных электростанций. Они пытались влиять на политические решения по вопросам окружающей среды, атомной энергетики, вопросы потребления и инфраструктуры. Рольф Цундель указывал на появление «тысяч инициатив, зачастую известных только на местном уровне; они лоббируют лучшие — или, по крайней мере, иные — формы городского планирования, организуют помощь иностранцам, выступают за детские площадки, защиту от шума, помощь пожилым, ресоциализацию заключенных и многое другое. Некоторые инициативы представляют собой спонтанные краткосрочные движения, другие превращаются в традиционные ассоциации»[306].

В начале 1970‐х годов немецкий Институт городских исследований проанализировал 1,4 тыс. гражданских инициатив. 17% из них касались проблем охраны окружающей среды, 16% — детских учреждений и игровых площадок. Проблемы транспорта были в центре внимания 12% инициативных групп; за ними следовали проблемы школ (8%), городского развития (8%) и маргинальных групп (7%). Одну треть гражданских инициатив составляли социальные организации взаимопомощи[307].

По оценкам Пола Хокеноса, многие гражданские инициативные группы привлекали львиную долю своих активистов из молодых, хорошо образованных представителей среднего класса; часто они фокусировались на одном конкретном вопросе и действовали на местном уровне. Гражданские инициативные группы в определенном смысле выросли из студенческого движения, активисты которого привнесли этику личной инициативы и самоорганизации в местные общины[308]. Согласно опросам общественного мнения, возможность членства в одной из подобных гражданских инициатив рассматривала более трети взрослого населения ФРГ[309].

Трансформация западногерманской политической культуры, ее демократизация была напрямую связана с протестным движением 1968 года. В конце 1960‐х — начале 1970‐х годов наблюдался значительный сдвиг в характере массовых политических установок. Впервые за послевоенную историю число граждан, интересующихся политикой, пересекло 40-процентный барьер и к 1977 году достигло половины взрослого населения[310].

Вместе с ростом гражданской активности и заинтересованности в политической жизни росла и уверенность граждан в способности влиять на общественно-политическую ситуацию (political efficacy): с 1959 по 1972 год доля опрошенных, считавших, что такие люди, как они, могут оказывать влияние на действия правительства, возросла с 25 до 40%[311]. А доля респондентов, считающих себя достаточно компетентными, чтобы влиять на национальные законы, которые они считали несправедливыми, возросла в 1959–1974 годах почти на 20 процентных пунктов: с 38 до 59%[312]. Примерно 40% респондентов в 1972 году заявили, что политика доступна для понимания и средний человек может иметь мнение по политическим вопросам[313].

Еще в 1953 году более 60% избирателей или редко, или никогда не обсуждали политику со своими друзьями, соседями и членами семьи. К 1959 году склонность к политическим дискуссиям повысилась, а количество невовлеченных сократилось менее чем до 40%. Новый этап роста политических дискуссий пришелся на избирательную кампанию 1965 года и особенно на вторую половину 1960‐х годов. В 1965–1976 годах более чем на 7 процентных пунктов выросло число людей, обсуждающих политические вопросы со своим окружением (наиболее резкий рост наблюдался в 1965–1969 годах)[314].

Рост интереса к политике, частоты политических дискуссий и уверенности в собственных силах сопровождался ростом готовности принимать участие в политике и в общественных делах. В 1952–1979 годах с 7 до 14% выросла готовность граждан вступать в политические партии[315]. К середине 1970‐х годов жители Западной Германии уже принимали не меньшее участие в политической жизни, чем граждане старых демократий (США и Нидерланды), а в некоторых областях (членство в партиях, участие в политических митингах) демонстрировали даже более высокий уровень политической вовлеченности[316].

Если в 1959 году 44% опрошенных в рамках проекта «Гражданская культура» сообщили о членстве в той или иной добровольной организации, то к 1967 году эта доля возросла до 50%, а в 1975 году уже 59% западных немцев заявили, что состоят как минимум в одной организации[317].

По мере расширения общественный протест обретал новые формы. Дэвид Конрад приводит данные опроса 1976 года, выявившего существенную поддержку населением (в особенности более молодыми группами) новых способов протестных действий: петиции, сидячие забастовки, бойкоты, демонстрации, гражданские инициативные группы и т. д. Более крайним, радикальным формам политической активности оказывалось, напротив, мало поддержки[318]. Авторы сравнительного исследования развития «нетрадиционных» форм политического действия в пяти западных индустриальных обществах пришли к выводу, что репертуар политического участия особенно расширился в Западной Германии в 1959–1974 годах[319].

Согласно подсчетам Министерства внутренних дел ФРГ, в 1970–1982 годах количество демонстраций выросло в четыре раза — примерно с 1,3 до 5 тыс. в год. Наибольший скачок пришелся на 1980 год, когда число протестных акций достигло 4 тыс. В то же время, по данным МВД, число насильственных форм политической активности, напротив, сокращалось[320].

Авторы исследования западногерманской политической культуры Кендал Бейкер и его коллеги указывали на значительный рост участия в политической жизни в ходе избирательных кампаний 1969 и особенно 1972 года. «Выборы [1969 года], которые характеризовались высоким уровнем участия граждан, — писали они, — были отмечены появлением инициативных групп избирателей (Wählerinitiativen). Более трети избирателей ежедневно обсуждали политику в ходе избирательной кампании. Во время выборов 1972 года участие граждан поднялось на еще более высокий уровень. Явка в 1972‐м достигла исторического максимума, широкое распространение получили американские способы проведения предвыборных кампаний. Благодаря этому тренду к усилению политизации в 1973 году Германия была признана страной с самым высоким уровнем политической дискуссии в Европейском сообществе»[321].

Тогда же в ФРГ сформировался прочный консенсус относительно либеральных республиканских политических институтов. Если в 1953 году чуть более половины избирателей высказывались за демократическую систему, то к 1967 году количество граждан, полагающих, что демократия является «лучшей формой правления», достигло 74%. С 1972 года по уровню удовлетворенности демократической политической системой (90%) Западная Германия занимала первое место в Европе[322].

По мере укрепления доверия к демократическим институтам росли и осознание значимости основных гражданских прав, и готовность защищать их от посягательств со стороны государства. В мае 1969 года исследователи из Института Алленсбаха спросили западных немцев, какими основными политическими правами они были бы готовы пожертвовать в качестве платы за одобрение Советским Союзом воссоединения Восточной Германии с ФРГ. Около 12% опрошенных отметили тайну переписки, 10% — свободу собраний, но подавляющее большинство (56%) заявили, что не готовы отказаться от каких-либо прав и свобод ни при каких обстоятельствах. В другом тогдашнем опросе, ссылаясь на происходившие в тот период довольно ожесточенные студенческие демонстрации, социологи предположили, что «Конституция допускает слишком большую свободу и что право на демонстрации должно быть ограничено». Хотя с данным утверждением согласились около 39% респондентов, большинство (53%) заявили, что свобода демонстраций не должна ограничиваться, даже если некоторые ею злоупотребляют[323].

В 1961 году Джон Дорнберг, в детстве вынужденный бежать из нацистской Германии в Америку вместе с родителями и вернувшийся туда после войны корреспондентом американских СМИ, выпустил книгу «Шизофреническая Германия». В ней он крайне скептически оценил послевоенное западногерманское общество и подверг сомнению будущее немецкой демократии[324]. Однако в своей следующей книге, опубликованной пятнадцать лет спустя, Дорнберг писал: «К тому времени, когда я [в качестве журналиста] вернулся в 1971 году <…> [я] открыл для себя совершенно другую Германию — нацию, изменившуюся и внезапно повзрослевшую, людей, осознающих свои потребности и права <…>»[325]. «Не только демократия кажется безопасной, но и практикующая ее Германия наконец достигла зрелости», — подытожил автор[326].

Студенческое движение и выдвинутая им повестка также обусловили трансформацию общественного сознания и смену приоритетов в политике. Проблемы образования, качества жизни и охраны окружающей среды, участия в принятии решений (Mitbestimmung), гендерного равноправия стали важной частью западногерманского политического дискурса.

В 1969 году к власти в ФРГ впервые пришли социал-демократы во главе с известным антифашистом, проведшим годы войны в эмиграции, канцлером Вилли Брандтом (1969–1974). Коалиционное правительство, сформированное совместно со свободными демократами, вскоре приступило к реформированию тех областей, на преобразовании которых настаивали студенты. В 1969–1972 годах около 300 тыс. молодых людей 18–25 лет, вдохновленные реформами правительства Брандта, присоединились к социал-демократической партии[327].

Не осталась в стороне и тема нацистского прошлого, которая, благодаря студенческому движению, оказалась прочно связанной с борьбой за демократию, конституционные права и обновленную политическую культуру. В декабре 1970 года на первых полосах немецких и мировых газет появилась фотография Вилли Брандта, склонившего колени перед памятником героям Варшавского гетто. Этот публичный жест федерального канцлера стал символом признания ответственности Германии за преступления нацистского режима, а также новой политики примирения, основанной на уважении фундаментальных прав и свобод личности. «Этот акт обеспечил неистребимый противовес многовековому немецкому высокомерию во взаимодействии с соседним народом», — констатировали Александр и Маргарет Митчерлих[328].

Рост значимости таких ценностей, как уважение прав человека, солидарность и гражданское участие в общественной жизни, совпал с ростом памяти о нацистском прошлом в общественном сознании. Борьба различных организаций гражданского общества за свои права и за постиндустриальные ценности: качество жизни, экологические права, гендерное равноправие и т. п. — шла одновременно с борьбой за восстановление исторической справедливости, включение памяти о трагических, позорных моментах истории, национальных преступлениях в общенациональную память о прошлом. За это боролись прежде всего различные гражданские организации — сообщества жертв Холокоста, религиозные лидеры и группы, активисты гражданского общества, педагоги, писатели, юристы, историки, журналисты, художники и другие представители творческих профессий. Появление этих индивидов и групп свидетельствовало о постепенной модернизации социальных отношений, изживании тоталитарного наследия.

Если в первые послевоенные годы осознание важности критического осмысления истории было уделом преимущественно леволиберальных интеллектуалов, ставших первооткрывателями критической, рефлексирующей культуры памяти и идентичности, то к концу 1960‐х годов, благодаря распространению антинацистской повестки студенческого движения, эти идеи стали постепенно проникать в общественное сознание, а в 1970‐е база их поддержки расширилась в связи с появлением массовых социальных движений и, в первую очередь, движения «зеленых» (нередко определявших себя как политическую реакцию на нацистское прошлое)[329].

В 1973 году при содействии федерального президента Густава Хайнемана (1969–1974) был учрежден школьный конкурс работ по немецкой истории, предоставивший молодым немцам по всей стране возможность исследовать историю Третьего рейха на примере своих родных мест[330]. В 1970–1980‐е годы, отмеченные ростом интереса к истории повседневности, уже не только интеллектуалы и близкие к ним группы, но и более широкие слои населения начали вовлекаться в процесс осмысления национальной истории. В конце 1970‐х годов впервые вошел в массовое сознание термин «Холокост» после показа по западногерманскому телевидению одноименного телевизионного мини-сериала. Четырехсерийный фильм, снятый американским режиссером Марвином Чомски и вышедший в западногерманский телеэфир в январе 1979 года, стал триггером, актуализировавшим память о главном преступлении нацистского режима в общенациональном масштабе[331].

Эти изменения нашли отражение и в структурах общественного сознания. Если в мае 1964 года 54% опрошенных согласились с тем, что «правительство национал-социалистов было несправедливым правительством и преступным режимом», то в ноябре 1978 года доля согласных с этим утверждением выросла до 71% (не согласились 28% в 1964 и 21% в 1978 году)[332].

Ярким свидетельством того, насколько сложным и медленным был процесс переосмысления национального прошлого в послевоенной ФРГ, может послужить таблица, демонстрирующая динамику общественного восприятия роли Гитлера (табл. 4). В мае 1955 года 48% опрошенных согласились, что «если бы не война, Гитлер был бы одним из величайших государственных деятелей Германии» (лишь 36% опрошенных не согласились с этим высказыванием). Эта оценка роли диктатора менялась чрезвычайно медленно, но устойчиво. Так что в опросе, проведенном Институтом Алленсбаха в мае 1967 года, картина фактически «перевернулась»: доля согласных с утверждением сократилась до 32%, а доля несогласных преодолела 50-процентный рубеж (и в ноябре 1978 года достигла 55%)[333].

Таблица 4. Отношение к Гитлеру. «Все, что было построено между 1933 и 1939 годами, было разрушено. Могли бы вы сказать, что, если бы не война, Гитлер был бы одним из величайших государственных деятелей Германии?»

(В процентах от числа опрошенных)

Попытавшись в начале 1980‐х годов освободить западногерманское общество от «бремени» нацистского прошлого, инициаторы программы «нормализации» невольно вызвали серию публичных дебатов, резко изменивших представления элит и общества о периоде национал-социализма и оказавших долгосрочное влияние на политическую культуру ФРГ. Вопреки намерению консерваторов релятивизировать преступления нацизма и позволить нацистскому прошлому исчезнуть из публичного пространства, левым интеллектуалам удалось настоять на необходимости сохранения критической памяти о Холокосте и других преступлениях нацистского режима. Позицию Юргена Хабермаса и его сторонников поддержали тогда не только большинство средств массовой информации и исторических институтов, но и многие представители различных политических партий. В результате к концу 1980‐х годов в ФРГ сформировался общественный консенсус относительно критической проработки прошлого: память о нацистских преступлениях с тех пор воспринимается как постоянная политическая обязанность немцев почти всеми элитными группами.

Сформировавшаяся под влиянием этого консенсуса культура памяти со временем буквально преобразила облик немецких городов. Десятки инициатив по созданию мемориалов, связанных с нацистским террором, возникли во второй половине 1980‐х и были реализованы уже после объединения Германии в 1990–2000‐е годы. Так возникли, к примеру, главные берлинские места памяти: Мемориал памяти убитых евреев Европы (инициатива создания — 1988, открытие — 2005 год), документационный центр «Топография террора» (открытие первой выставки — 1987, постоянной экспозиции — 2010 год), Еврейский музей (проект создания — 1988, открытие — 2001 год), Дом-музей Ванзейской конференции (начало реконструкции — 1988, открытие — 1992, новая постоянная экспозиция — 2006 год) и др.

Объединение Германии в октябре 1990 года и связанная с ним необходимость проработки второй немецкой диктатуры, коммунистического режима ГДР, не снизили значимость общественного осмысления нацистского прошлого[334]. Импульсом к новым историческим дебатам в середине 1990‐х годов послужила выставка о роли немецкой армии в системе нацистского террора. Впервые представленная в 1995 году и показанная во многих городах Германии и Австрии, выставка «Преступления вермахта в 1941–1944 годах» убедительно разоблачала широко распространенный и глубоко укорененный в общественном сознании миф о «чистом вермахте». Она доказывала, что массовое преступление было в Третьем рейхе источником своего рода круговой поруки[335]. В 1996 году новую волну дебатов о вовлеченности обычных немецких граждан в массовые преступления национал-социализма вызвала книга американского политолога Даниеля Йоны Гольдхагена «Послушные исполнители приказов Гитлера: совершенно обычные немцы и Холокост»[336].

В результате сформировавшегося в 1980‐е годы консенсуса элит оптика критического осмысления прошлого стала центральной для интерпретации вопросов, связанных с национальной идентичностью, включая проблемы интеграции иностранцев. Данный консенсус включал особую восприимчивость западногерманских элит к проявлениям праворадикального экстремизма. Политолог Дэвид Арт, исследовавший воздействие исторических нарративов о нацистском прошлом на политическую культуру послевоенных обществ ФРГ и Австрии, пришел к выводу, что влияние праворадикальных партий в современной политике двух стран определяется их отношением к истории. В относительной слабости праворадикальных политических сил в Германии, где средний уровень их поддержки на выборах в 1986–2002 годах составлял 1,4%, и их силе в Австрии, где поддержка аналогичных партий в этот период достигала 18%, Арт обнаружил влияние консенсуса элит вокруг проработки нацистского прошлого. Он сформировался в послевоенном западногерманском обществе, но не возник в австрийском[337].

По мнению Арта, который провел в начале 2000‐х годов серию глубинных интервью с десятками немецких и австрийских политиков, общественные нормы против исторического ревизио­низма и праворадикального популизма, утвердившиеся среди западногерманских элит в ходе публичных дебатов 1980‐х годов, вынуждали политические партии, массмедиа и гражданское общество Германии вырабатывать эффективные меры противодействия радикальным националистическим силам на самых ранних этапах их возникновения, успешно применяя в отношении их стратегию маргинализации[338].

Тезис о взаимосвязи между восприятием прошлого и масштабами проявления праворадикального экстремизма нашел подтверждение и в примере послевоенной Восточной Германии, где, в отличие от ФРГ, нацистское прошлое не было подвергнуто критическому анализу. Официальный антифашистский дискурс ГДР сформировал представления о национальной идентичности, существенно отличающиеся от западногерманских[339]. Вероятно, поэтому после объединения Германии проявления неонацистского насилия на востоке страны были заметнее, а националистически-консервативные партии — Национал-демократическая партия Германии и «Республиканцы» (Die Republikaner, REP) — пользовались здесь существенно большей поддержкой, чем на западе[340].

Правда, с тех пор ситуация и в Австрии, и в Германии претерпела существенные изменения. Поддержка правоконсервативной Австрийской народной партии (АНП; Österreichische Volkspartei, ÖVP) на парламентских выборах 2002–2019 годов составляла в среднем 32%, значительно превысив показатель периода 1986–2002 годов. В Германии с 2010‐х годов тоже наблюдался существенный рост правого популизма, хотя здесь поддержка правых и оставалась на более низком уровне, чем в Австрии. Основанная в 2013 году партия «Альтернатива для Германии» (АдГ; Alternative für Deutschland, AfD) стала по итогам парламентских выборов 2017 года третьей по численности партией в бундестаге после блока ХДС/ХСС и СДПГ, набрав 12,6% голосов и став первой ультраправой партией в немецком федеральном парламенте за послевоенный период[341].

На фоне роста антиэмигрантских настроений усиление «Альтернативы» наблюдалось во всех федеральных землях (в октябре 2018 года она прошла в земельные парламенты Баварии и Гессена с результатами 10,2 и 13,1% соответственно), но особую поддержку ей оказывают жители восточных земель[342]. На прошедших осенью 2019 года выборах в ландтаги Бранденбурга, Саксонии и Тюрингии АдГ заняла второе место во всех трех землях, набрав в Бранденбурге 23,5% голосов избирателей (против 12,2% на предыдущих выборах), в Саксонии 27,5% голосов (против 9,7%) и в Тюрингии 23,4% голосов (против 10,6%)[343].

Сторонники «Альтернативы для Германии» — главные противники проекта проработки прошлого. Половина из них, по данным проведенного в январе 2020 года опроса, уверены, что воспоминания о Холокосте в немецком обществе избыточны. Среди сторонников партии «зеленых» такого мнения придерживаются лишь 7%[344].

Конечно, последствия подобных изменений политического ландшафта еще только предстоит оценить. Важно, однако, подчеркнуть, что немецкие интеллектуалы и политики остаются вовлеченными в обсуждение наследия национального про­шлого и роста популярности радикальных сил в настоящем. Это касается и непрекращающихся общественных дискуссий вокруг роста праворадикального популизма и электоральных успехов партии «Левых» (Die Linke) — наследницы коммунистического режима ГДР[345].

Хотя политическая сила исторических нарративов остается малоизученной областью, даже поверхностный анализ послевоенного западногерманского общества свидетельствует о тесной взаимосвязи между формами памяти и политической культурой. Относительная стабильность современной немецкой демократии есть во многом результат общественного осознания, что осмысление прошлого, в особенности прошлого, отмеченного государственной системой террора и массовыми нарушениями прав человека, влияет на политическую культуру и долгосрочное политическое развитие посттоталитарных и поставторитарных обществ.

Данная глава представляет попытку обзорного анализа комплекса юридическо-правовых мер, принятых объединенной Германией в отношении преступлений коммунистического режима ГДР, и реакции общества на них. Эти меры, для обозначения которых принято использовать термин «правосудие переходного периода» (Transitional Justice), стали для бывшей Восточной Германии важной частью перехода к политической системе демократии.

Объединенная Германия более других стран преуспела в выработке и применении разнообразных механизмов переходного правосудия: было бы трудно найти государство, которое задействовало больше разнообразных шагов для проработки наследия диктатуры, чем ФРГ после 1990 года[347]. В комплекс специальных правовых мер вошли судебные преследования лиц, ответственных за преступления восточногерманского режима, люстрация — ограничение на занятие определенных должностей в публичной сфере и на госслужбе для бывших сотрудников и осведомителей секретных служб. Стремясь к установлению исторической правды и примирению, объединенная Германия активно использовала для достижения этих целей открытие архивов органов госбезопасности, программы реабилитации жертв и реституции собственности, институт специальной парламентской комиссии по изучению истории и последствий коммунистической диктатуры (Enquete-Kommissionen) и другие механизмы.

Исключительность восточногерманского перехода от коммунистического режима к демократии заключалась прежде всего в том, что он происходил путем объединения двух германских государств. Однако, несмотря на то что успех восточногерманского демократического транзита был во многом обусловлен включением бывшей Восточной Германии в систему функционирующих западногерманских институтов, механизмы правосудия переходного периода были выработаны внутри самой ГДР еще до начала процесса объединения двух государств. Они стали ответом на общественный запрос, артикулированный восточногерманским протестным движением приблизительно с осени 1989 года. Требования участников мирной революции (Friedliche Revolution) 1989–1990 годов, одним из лидеров который являлся будущий президент ФРГ Йоахим Гаук (2012–2017), касались главным образом открытия архивов госбезопасности, люстрации государственного сектора, а также свершения правосудия в отношении лиц, причастных к преступлениям восточногерманского режима.

Опыт Германии интересен еще и тем, что немецкое общество, пережившее в XX веке две диктатуры — нацистскую и коммунистическую, — было вынуждено дважды осуществлять демократический транзит, сталкиваясь при этом с необходимостью поиска путей осмысления наследия репрессивных режимов. Поэтому имеет смысл проследить, как опыт проработки нацистского прошлого в юридическо-правовой сфере повлиял на выбор и реализацию механизмов правосудия переходного периода уже в объединенной Германии.

В данной главе будут рассмотрены вышеупомянутые механизмы, основания для их принятия и проблемы, с которыми сталкивалось немецкое общество в ходе проработки прошлого ГДР в юридическо-правовой сфере (juristische Aufarbeitung von DDR-Unrecht). В первой части мы обратимся к истории создания правовых основ практики обеспечения общественного доступа к архивам госбезопасности, люстрации и проверки госслужащих на предмет сотрудничества со спецслужбами ГДР. Это закон «О защите и использовании персональных данных Министерства госбезопасности», принятый Народной палатой ГДР 24 августа 1990 года, Договор об объединении Германии от 31 августа 1990 года и закон «О документации Министерства государственной безопасности бывшей ГДР» от 20 декабря 1991 года.

Вторая часть будет посвящена опыту привлечения к ответственности должностных лиц, виновных в преступлениях и нарушениях прав граждан Восточной Германии. Будут рассмотрены наиболее яркие примеры судебных разбирательств и проанализированы некоторые судебные решения по делам о гибели людей на германо-германской границе (процессы над пограничниками и представителями высшего руководства и командования ГДР, ответственными за пограничный режим), а также по делам об извращении права, по которым обвинялись члены судейского корпуса и прокуратуры. В заключении будут кратко перечислены другие средства общественно-политического осмысления восточногерманского прошлого, принятые после объединения двух немецких государств.

«Мирная революция» и повестка восточногерманского протеста. Вопрос о мерах правосудия переходного периода и ответственности за преступления режима ГДР оказался в центре восточногерманской повестки довольно рано — еще до объединения двух государств. Одной из первых и главных проблем, обозначившихся в самом начале процесса общественно-политических изменений (Die Wende), была проблема расчета с наследием коммунистического режима. На данном этапе особенно остро ощущался урон, нанесенный общественной сфере и свободе граждан Министерством государственной безопасности (МГБ) ГДР, известным во всем мире как Штази (Stasi, сокращение от немецкого названия ведомства Ministerium für Staatssicherheit, MfS). Стремление изменить сложившееся положение вещей и активные поиски путей преодоления последствий диктатуры превращали органы госбезопасности в главный объект общественной озабоченности и публичной критики. Существовала потребность изменения социальной атмосферы, пропитанной страхом и недоверием вследствие многолетнего разрушения основ общественной солидарности репрессивными государственными органами.

Созданное в 1950 году по образцу советского Министерства государственной безопасности (с 1954 года — Комитет государственной безопасности), МГБ ГДР превратилось за годы существования в мощнейший инструмент подавления и контроля. Оно стало одним из ключевых факторов поддержания режима и сохранения монопольной власти правящей Социалистической единой партии Германии (СЕПГ; Sozialistische Einheitspartei Deutschlands, SED). Спецслужба стала наиболее репрессивным и закрытым восточногерманским институтом. Она воспринималась как всесильная тайная полиция, способная проникать всюду и контролировать все сферы общественной и частной жизни через сеть осведомителей, которая охватывала и пронизывала всю страну.

Успешно институционализированная органами госбезопасности система массового доносительства лежала в основе репрессивной политики режима. Обладавшее многотысячным аппаратом, постоянно разраставшееся и усиливавшееся на протяжении существования ГДР ведомство опиралось в своей деятельности на огромную армию осведомителей или «неофициальных сотрудников» (inoffizielle Mitarbeiter, IM). Ими были обычные граждане, письменно согласившиеся информировать органы госбезопасности о деятельности, разговорах, настроениях своего окружения — родственников, коллег, друзей и знакомых. Ориентируясь на принципы работы советских спецслужб, тайная полиция ГДР считала институт агентуры ключевым инструментом осуществления общественного контроля и борьбы с инакомыслием. Инструкция МГБ ГДР от 1958 года содержала утверждение, что «неофициальные сотрудники — наиболее важный фактор в борьбе против секретной активности классового врага»[348]. Инструкция 1979 года гласила: «Желательное политическое и социальное воздействие нашей политической оперативной работы должно достигаться путем улучшения качества и эффективности работы неофициальных сотрудников — главного оружия в борьбе с врагом»[349].

С помощью осведомителей органам госбезопасности удавалось проникать в различные сферы общественной и частной жизни, контролируя жизнь граждан на работе и дома, на отдыхе и во время путешествий. Агенты Штази внедрялись на предприятия, в школы и университеты, в церкви и общественные объединения.

Сеть неофициальных сотрудников Штази отнюдь не включала в себя всех жителей Восточной Германии, как ощущали многие. Но их общее число на протяжении существования МГБ более чем вдвое превышало численность штатных сотрудников (hauptamtlicher Mitarbeiter, HM). Так, в октябре 1989 года в штате МГБ числилось 91 тыс. человек, всего в Штази в 1950–1989 годах трудилось 274 тыс. официальных сотрудников. Это означало, что на каждые 180 граждан Восточной Германии приходился один сотрудник Штази, что являлось одним из самых высоких показателей в странах Восточного блока[350].

Суммарно за те же годы в Штази было зарегистрировано около 624 тыс. осведомителей (IM), а в последний год существования ГДР на госбезопасность продолжали тайно и неофициально работать 189 тыс. человек (около 2,5% населения Восточной Германии в возрасте 18–60 лет; 10 тыс. осведомителей были моложе 18 лет)[351]. С их помощью Министерством госбезопасности были заведены досье на более чем 6 млн граждан[352]. Это означало, что больше трети (37,5%) населения ГДР, в которой на момент объединения проживало 16,4 млн человек, довелось попасть под наблюдение тайной полиции.

Наиболее распространенными методами работы Штази были слежка, установка прослушивающих устройств, видеонаблюдение в квартирах и на рабочих местах, прослушка телефонных разговоров, перлюстрация почты и т. п. Если несогласные не могли рассчитывать на поддержку Запада или защиту церкви, спецслужбы не гнушались арестами и длительными сроками лишения свободы. Были нередки случаи похищения людей, преследования инакомыслящих вплоть до физического уничтожения. Со временем помимо открытых репрессий органы госбезопасности ГДР все чаще прибегали к тайным методам «нейтрализации» гражданских активистов и граждан, желавших покинуть страну.

Чтобы не слишком привлекать внимание западной общественности громкими арестами, в 1960–1980‐е годы сотрудники МГБ усовершенствовали методы «оперативной психологии» — так называемые меры деморализации или разложения (Zersetzung) «врагов» режима[353]. С их помощью органы госбезопасности вызывали или провоцировали конфликты между членами различных объединений, пытались ослабить или нарушить взаимодействие между церковными организациями, ограничить или уничтожить потенциальную активность оппозиционных групп, вмешиваясь в личную и профессиональную жизнь их членов[354].

Согласно специальной директиве МГБ ГДР № 1/76 от 1 января 1976 года, наиболее эффективными формами деморализации являлись:

— систематическая дискредитация общественной репутации, достоинства и престижа путем сочетания правдивой, поддающейся проверке и способной создать дурную репутацию информации с ложными, но правдоподобными, неопровержимыми дискредитирующими сведениями;

— систематическая организация профессиональных и социальных провалов с целью подорвать уверенность людей в себе;

— целенаправленное разрушение убеждений, связанных с определенными идеалами, примерами для подражания и т. п., порождение сомнений в персональной точке зрения;

— порождение недоверия и взаимной подозрительности внутри групп, объединений и организаций;

— создание или использование и укрепление соперничества внутри групп, объединений и организаций через целенаправленную эксплуатацию личных слабостей их отдельных членов;

— содействие сосредоточению групп, объединений и организаций на своих внутренних проблемах с целью ограничения их враждебно-негативных действий;

— пространственное и временное пресечение или ограничение взаимодействий членов групп, объединений или организаций посредством существующих правовых положений, например путем привязки к рабочим местам, назначений на работу в отдаленные места и т. п.[355]

В ходе применения подобных мер активно задействовались осведомители. Среди эффективных средств и методов деморализации инструкцией выделялись:

— введение или использование неофициальных сотрудников, снабженных легендами о том, что они являются доверенными лицами лидеров групп, курьерами центральной администрации, вышестоящими лицами, представителями официальных инстанций из района операций, другого рода связными и т. п.;

— использование анонимных или под псевдонимами писем, телеграмм, телефонных звонков и т. п.; компрометирующих фотографий с реальных или инсценированных встреч;

— целенаправленное распространение слухов о конкретных личностях из данной группы, объединения или организации;

— целенаправленное разглашение тайны или симуляция разоблачения защитных мер МГБ;

— вызов лиц в государственные ведомства или общественные организации с использованием правдоподобных или неправдоподобных обоснований[356].

Активное применение подобных методов, которые, согласно директиве, должны были «использоваться, совершенствоваться и развиваться творчески и дифференцированно в зависимости от конкретных условий оперативного дела», способствовало формированию в обществе атмосферы всеобщей подозрительности, лжи, страха и недоверия[357].

Осведомители спецслужб не были физически вездесущи, концентрируясь в своей деятельности главным образом на подавлении реального инакомыслия. Но они способствовали усилению осторожности граждан, опасавшихся выражать свои взгляды и критические настроения из‐за страха стать объектами доносов. Эта преобладающая атмосфера секретности способствовала еще и тому, что протестная активность в ГДР долгое время практически не могла развиваться публично и оставалась в андеграунде. Именно из‐за крайней репрессивности восточногерманского режима протест, накапливающийся в недрах несвободного общества, мог выйти на поверхность лишь в последние месяцы существования ГДР[358].

Когда это наконец произошло, в ходе мирной революции 1989–1990 годов восточногерманское протестное движение стало выступать с требованиями ликвидации секретных служб и установления гражданского контроля над архивами Министерства государственной безопасности ГДР. Массовые требования упразднения Штази, сохранения и открытия архивов, разоблачения осведомителей и восстановления доверия в публичной сфере нашли отражение в основных лозунгах сотен тысяч протестующих граждан, выходивших на площади восточногерманских городов начиная с осени 1989 года: «Преступники из Штази, вон из политики», «Бодрствующий народ — лучшая госбезопасность», «Мы требуем немедленного лишения власти и роспуска Министерства госбезопасности», «Штази — в народное хозяйство», «Ни одной немецкой марки Штази», «Свободу моему досье» и др.

В ситуации массового бегства граждан из ГДР после открытия границы между Венгрией и Австрией летом 1989 года, а также роста протестных настроений и консолидации оппозиции осенью того же года режим СЕПГ оказался в глубоком кризисе. Под давлением общества в октябре–декабре 1989 года в стране произошли значительные институциональные изменения. 17 октября Политбюро ЦК СЕПГ решило освободить Эриха Хонеккера от обязанностей генсекретаря, 18 октября пленум ЦК утвердил это решение. Новым генсекретарем ЦК СЕПГ был избран бывший главный редактор центрального органа печати СЕПГ газеты Neues Deutschland Эгон Кренц. 7 ноября в полном составе было отправлено в отставку правительство Вилли Штофа. Прежде чем Народная палата ГДР (Volkskammer) избрала новым премьер-министром первого секретаря Дрезденского окружного комитета СЕПГ Ганса Модрова, Политбюро приняло новое положение о выезде за границу. Когда член Политбюро и секретарь ЦК СЕПГ Гюнтер Шабовски сделал сообщение об этом вечером 9 ноября на пресс-конференции, многотысячные толпы устремились к контрольно-пропускным пунктам на границе с Западным Берлином. В тот день пала Берлинская стена, многие десятилетия разделявшая Европу[359].

17 ноября решением Народной палаты ГДР официально прекратило свое существование Министерство государственной безопасности. Вместо него было создано Ведомство национальной безопасности (ВНБ; Amt für Nationale Sicherheit, AfNS) под руководством бывшего заместителя министра государственной безопасности ГДР Эриха Мильке (1957–1989) Вольфганга Шваница. Этой заменой премьер-министр Модров надеялся сохранить старые структуры и кадры, но общественное давление и требование ликвидировать спецслужбы продолжали усиливаться. 1 декабря Народная палата вынесла решение об отмене первой статьи Конституции ГДР, в которой говорилось о руководящей роли СЕПГ, а 3 декабря Центральный комитет СЕПГ исключил из партии Эриха Хонеккера, Эриха Мильке, бывшего председателя Совета министров Вилли Штофа и ряд других членов ЦК[360].

Когда вскоре после падения Берлинской стены стало ясно, что сотрудники госбезопасности спешно уничтожают архивные документы (над зданиями МГБ повсеместно висели облака дыма, а наполненные бумагами грузовики непрерывно двигались в направлении бумажных фабрик), по всей стране стали создаваться гражданские комитеты (Bürgerkommitteen), призванные обеспечить сохранность архивов. С начала декабря 1989 года тысячи жителей восточногерманских городов штурмовали окружные управления и районные отделения МГБ, пытаясь воспрепятствовать уничтожению архивов сотрудниками Штази. Первый «захват» подразделения МГБ произошел 4 декабря в Эрфурте, вечером того же дня активисты заняли ведомственные здания спецслужб в Лейпциге и Дрездене. Стихийно образованные гражданские комитеты и в других местах брали под свой контроль отделения госбезопасности, прокуратуры и полиции[361].

Правительство Модрова было вынуждено пойти на переговоры с оппозицией в рамках круглого стола, первое заседание которого прошло 7 декабря 1989 года (всего до выборов в Народную палату ГДР, назначенных на март 1990 года, состоялось 16 заседаний). От оппозиции в переговорах принимали участие представители церкви, руководство старых и новых партий, члены демократического движения, объединенного с начала осени в рамках оппозиционной платформы «Новый форум» (Neues Forum). Основанный несколькими десятками ведущих оппозиционных общественных активистов, «Новый форум» был задуман как «политическая платформа для всей ГДР, которая сделает возможным участие людей всех профессий, слоев, партий и групп в дискуссиях и воздействие на решение жизненно важных общественных проблем»[362]. Одним из ключевых вопросов, находившихся в центре внимания активистов, был роспуск и установление гражданского контроля над органами госбезопасности.

Под давлением «Нового форума» и гражданских комитетов Совет министров под руководством Ганса Модрова был вынужден издать 14 декабря 1989 года постановление о роспуске созданного менее месяца назад Ведомства национальной безопасности. В постановлении говорилось об организации вместо ВНБ двух новых структур гораздо меньшего размера: службы разведки ГДР (со штатом приблизительно 4 тыс. сотрудников) и службы конституционной защиты ГДР (со штатом около 10 тыс. человек)[363].

Но и это решение не остановило волну общественного протеста. В результате 13 января 1990 года Совет министров объявил, что ВНБ будет распущена и что решение о создании службы конституционной защиты будет отложено до выборов в Народную палату[364]. А уже через день, 15 января, гражданские активисты штурмовали и в конечном итоге взяли под свой контроль штаб-квартиру МГБ на Норманненштрассе в районе Лихтенберг в Восточном Берлине. Берлинский корреспондент Associated Press Джон Келер так описывал эти события: «Холодным вечером 15 января сотни тысяч берлинцев — главным образом молодых людей — собрались возле огромного, похожего на крепость комплекса зданий, где размещалась главная спецслужба ГДР. Камни и кирпичи загремели по железным воротам. Призывы представителей национальных комитетов сохранять порядок и спокойствие тонули в реве толпы, скандировавшей: „Мы — народ!“ Небольшое подразделение полицейских, находившихся внутри здания, капитулировало, и около пяти часов вечера ворота были открыты. Толпа ворвалась внутрь и устремилась к различным зданиям, выбивая двери и окна и систематично освобождая служебные кабинеты от бывших мучителей народа»[365].

Как выяснилось в тот день, сотрудникам МГБ все же удалось уничтожить или изъять часть архива. Особенно пострадали данные, связанные с разведкой и принадлежавшие Главному разведывательному управлению МГБ (Hauptverwaltung Aufklärung, HVA). Часть бумаг была найдена в мешках в разорванном или мелко разрезанном виде[366]. Однако благодаря активности граждан, их стремлению своевременно установить контроль над архивами большую часть документов удалось спасти. Дальнейшая их судьба стала в ту зиму одной из главных тем, обсуждавшихся в преддверии мартовских парламентских выборов.

Решения Народной палаты ГДР и Договор об объединении 1990 года. Одним из первых решений избранной 18 марта 1990 года Народной палаты ГДР стало создание временного комитета для проверки депутатов на предмет их сотрудничества с МГБ/ВНБ. В комитет, председателем которого был избран Данквард Брикс­майер от Социал-демократической партии Германии (в конце августа его сменил Петер Хильдебрандт из партии Союз 90 / Зеленые), входило по одному представителю от каждой парламентской фракции. В резолюции о создании комитета отмечалось, что членам вновь избранного парламента «помимо легитимации путем свободных выборов необходимо прежде всего доверие населения»[367]. «Граждане нашей страны должны знать, что их представители не могут оказаться парализованными тенями прошлого или подвергнуться шантажу из‐за вновь и вновь всплывающих обвинений. Уверенность в моральной целостности и политической способности нашей молодой демократии должна расти. Народная палата ГДР хочет внести в это свой вклад», — говорилось в решении о создании комитета, принятом 12 апреля 1990 года[368]. Примечательно, что в тот же день первый свободно избранный парламент ГДР в отдельной резолюции признал ответственность за преступления нацистского режима, за причиненные «безмерные страдания» народам мира, попросив прощения у жертв нацизма[369].

Вновь созданному комитету было поручено проверить данные о народных избранниках, подозревавшихся в сотрудничестве с госбезопасностью. В случае обнаружения фактов сотрудничества депутату было рекомендовано добровольно отказаться от мандата. Та же процедура применялась и к министрам, не являвшимся избранными представителями. В ходе проведения проверок комитет имел право обращаться к архивам спецслужб и опрашивать экспертов[370].

Как выяснилось из обнародованного в сентябре 1990 года отчета о работе комитета, в центральной базе данных Штази были обнаружены сведения о 56 парламентариях (всего в Народную палату было избрано 400 депутатов). По результатам более подробной проверки 15 членам Народной палаты, включая трех министров, было рекомендовано немедленно уйти в отставку. При этом, несмотря на требование Союза 90 / Зеленых, восточногерманский парламент принял решение официально не раскрывать имена представителей, связанных со спецслужбами[371].

Что касается судьбы архивов госбезопасности, то новое правительство во главе с председателем Христианско-демократического союза ГДР Лотаром де Мезьером (который, как выяснилось позднее, сам был неофициальным сотрудником Штази) формально взяло на себя обязательства по их сохранению, разделив эти полномочия с гражданскими комитетами. Но вопрос о дальнейшей судьбе сохраненных документов оставался открытым. Мнения разделились: были сторонники идеи полного уничтожения досье госбезопасности и те, кто настаивал на их передаче гражданам, пострадавшим от режима СЕПГ.

Сторонников ликвидации архивов Штази было немало и в Восточной, и в Западной Германии. Причем за уничтожение архивных данных выступали не только те, кто боялся разоблачения фактов собственного сотрудничества со спецслужбами или опасался предания гласности иной компрометирующей информации. Архивы, по мнению некоторых, были в принципе потенциально «взрывоопасны»: раскрытие информации о многочисленных доносах и предательствах в среде близких людей и единомышленников могло грозить массовым сведением счетов, самосудом, «охотой на ведьм». Существовали опасения, что огласка подобных сведений сможет существенно отравить, а не восстановить общественную жизнь. К тому же информация, содержавшаяся в архивах, собиралась нелегальным путем и могла содержать ложные, недостоверные и не заслуживающие доверия сведения. Сторонники данной позиции утверждали, что документам спецслужб, составленным на основании доносов осведомителей, в принципе нельзя доверять и тем более принимать на их основе какие-либо решения[372].

В Западной Германии идея уничтожения архивов Штази находила поддержку на самом высоком уровне. Федеральный канцлер ФРГ Гельмут Коль (1982–1998) указывал на раздражающее воздействие досье и подчеркивал, что эти документы являлись «потенциальными источниками злых слухов»[373]. Министр внутренних дел в правительстве Коля и одна из ключевых фигур в процессе объединения Германии Вольфганг Шойбле также разделял мнение о том, что архивы должны быть полностью уничтожены. В интервью 2009 года Шойбле объяснял: «Я рекомендовал этот вариант, как и Гельмут Коль, чтобы разногласия, связанные с прошлым, не слишком обременяли восстановление и будущее новых федеральных земель»[374].

Складывалась ситуация, в которой за сохранение архивов выступали главным образом основные жертвы коммунистической диктатуры — восточногерманские диссиденты. С самого начала общественных дискуссий они настаивали на открытом расчете с прошлым путем сохранения и открытия архивов спецслужб, призывали к очищению государственного сектора посредством отстранения от гражданской службы бывших сотрудников и агентов Штази. Как уточняла бывшая участница протестного движения в ГДР, а в 2000–2011 годах Федеральная уполномоченная по управлению архивами Штази Марианне Биртлер, было три основных аргумента в пользу открытия архивов.

Во-первых, для восточногерманских гражданских активистов речь шла о необходимости восстановления правды о собственной судьбе и о собственном прошлом. Они имели право наконец узнать о тех, кто долгие годы занимался доносительством и преследованием мирных граждан («Иметь возможность восстановить свою судьбу, когда их преследовали и за ними следили»)[375]. Во-вторых, с помощью архивных документов можно было определить степень виновности сотрудников Штази, понять, какие преступления совершались, и по возможности привлечь виновных к ответственности («Зло должно быть названо и наказано»). В-третьих, через исследование репрессивного аппарата МГБ с помощью архивных документов можно было понять систему работы Министерства госбезопасности и ее роль в структуре восточногерманских органов власти[376].

Постепенно позиция, согласно которой для осмысления истории и для осуществления реабилитации жертв коммунистической диктатуры нужно каталогизировать и использовать архивы бывших органов госбезопасности, приобретала все большую популярность. В ситуации, когда часть архива была уничтожена или попросту исчезла, а часть оказалась на черном рынке, росло осознание важности обеспечения контролируемого доступа к сохранившимся документам. В таких условиях грамотное управление архивами могло стать надежным средством борьбы со спекуляцией, мифотворчеством, утечками и клеветой[377].

В мае 1990 года Народная палата ГДР, куда в ходе свободных выборов 18 марта были избраны отдельные представители гражданских и правозащитных групп, учредила специальный комитет, призванный контролировать полный роспуск восточногерманских спецслужб. Главой комитета, в который входили представители всех парламентских фракций, стал Йоахим Гаук, депутат из рядов гражданского движения, бывший диссидент и лютеранский пастор из города Росток на Балтийском побережье. Позднее Гаук так описывал стоявшие перед ним и его соратниками проблемы: «Вопрос заключался в том, как быть с этим ужасным наследием. С одной стороны, нужно было предотвратить дальнейшую катастрофу, которую мог спровоцировать этот взрывоопасный материал. С другой стороны, было желание разоблачить преступления и функционирование репрессивного аппарата. Но главным было то, что многие пострадавшие требовали объяснения махинаций, жертвами которых они стали, и разоблачения преступников»[378].

В задачи Специального комитета по контролю за роспуском МГБ/ВНБ, кроме разработки закона о сохранении и использовании персональных данных восточногерманских спецслужб, входило увольнение с руководящих должностей в администрации, правительстве и экономических структурах так называ­емых «офицеров специального назначения» (Offiziere im besonderen Einsatz, OibE) — аналога советских офицеров действующего резерва, работавших под прикрытием в министерствах, ведомствах и государственных учреждениях[379].

Дополнительно комитету было поручено изучить некоторые аспекты деятельности восточногерманских органов госбезопасности, имеющих особо важное общественное значение. Во-первых, речь шла об исследовании возможных злоупотреблений психиатрией в психиатрической клинике в г. Вальдхайме (в начале июля парламент учредил отдельный комитет, посвященный этой проблематике). Во-вторых, комитет Гаука должен был предварительно изучить историю лагерей МГБ ГДР и НКВД СССР, созданных в советской зоне оккупации Германии после окончания Второй мировой войны для интернирования военнослужащих. И наконец, комитет должен был изучить вопрос о связях МГБ с международными террористическими организациями и отдельными террористами[380].

Практически все лето 1989 года члены комитета были заняты разработкой и обсуждением законопроекта о документации Штази, а также объединением вокруг него представителей разных фракций и групп. «Нам нужна была коалиция здравого смысла для переоценки длительного периода организованного государством насилия против нашего народа», — писал позднее Гаук[381].

Такую коалицию авторам закона создать удалось. Разработанный комитетом законопроект «О защите и использовании персональных данных МГБ/ВНБ» был принят Народной палатой ГДР 24 августа 1990 года практически единогласно[382]. Новый закон предусматривал создание институтов для осуществления надзора над использованием документов: специального уполномоченного по архивам Штази в центральном офисе и уполномоченных в региональных отделениях госбезопасности. Ожидалось, что закон, регулирующий доступ к архивам тайной полиции, вступит в силу сразу после объединения Германии[383].

Однако в ходе переговоров об основах объединения двух государств летом 1990 года (переговоры велись до 31 августа) положения закона Народной палаты ГДР относительно использования и доступа к архивам МГБ не были включены в проект Договора об объединении. Как объяснял историк Йоханнес Легнер, руководство ФРГ «намеревалось отправить эти документы в Федеральный архив, тем самым полностью прекратив всякое их использование частными лицами и прессой»[384]. В этом случае на архивы Штази, как на часть Федерального архива, распространялось бы действие правил, регулирующих доступ к другим архивным документам. Для большинства бумаг это означало бы как минимум 30-летний ограничительный срок до момента, когда с них мог быть снят гриф секретности. Кроме того, Федеральное правительство под руководством канцлера Гельмута Коля выступило за полную ликвидацию значительной части архива. Коль успел «отдать приказ уничтожить некоторые документы, особенно телефонные перехваты разговоров ведущих политиков, которые оказались в распоряжении контрразведки Западной Германии»[385].

Восточногерманское правительство не стало настаивать на включении в Договор закона, принятого Народной палатой ГДР. В ответ на это 30 августа 1990 года восточногерманский парламент почти единогласно принял декларацию, протестуя против того, что в соглашение об объединении под давлением западногерманской стороны не были включены положения принятого 24 августа закона о защите данных. Депутаты требовали, чтобы этот закон стал «неотъемлемой частью действующего в дальнейшем законодательства»[386].

В результате, несмотря на сопротивление западногерманской стороны, в последний момент накануне подписания Договора об объединении 31 августа 1990 года в него все же были добавлены некоторые предварительные соглашения, касавшиеся архивов МГБ ГДР. В договоренностях, оформленных в качестве приложения к Договору, законодательному органу объединенного государства рекомендовалось учитывать принципы, изложенные в законе, принятом Народной палатой ГДР 24 августа 1990 года. Была предусмотрена процедура хранения и обеспечения сохранности документов независимым специальным представителем Федерального правительства, а также централизованное хранение архивов в новых федеральных землях. Однако документы должны были в основной своей массе оставаться закрытыми, их использование предусматривалось только в ограниченном объеме, лишь в случаях крайней необходимости и безотлагательности: при решении вопросов о возмещении ущерба и реабилитации пострадавших; при расследовании в судебном порядке преступлений или преследований, связанных с деятельностью бывшего МГБ ГДР; для установления официального или неофициального сотрудничества со Штази в случае проверки депутатов и кандидатов в депутаты, при принятии решений о сохранении или о найме лиц на госслужбу[387].

Эти уступки, однако, не удовлетворили восточногерманское гражданское общество и привели к его новой мобилизации. В начале сентября 1990 года гражданские активисты, включая хорошо известных общественных деятелей — художницу Бэрбел Болей, писателя Юргена Фукса и барда Вольфа Бирмана, — вновь заняли несколько комнат в бывшем центральном аппарате МГБ на Норманненштрассе, начав голодовку с требованием обеспечения неограниченного доступа к архивам для всех жертв госбезопасности[388]. Широкое освещение этой протестной акции в СМИ усиливало давление на правительства обеих стран. В итоге, по словам Йоханнеса Легнера, руководству ГДР и ФРГ удалось «договориться с протестующими о включении в Договор об объединении параграфа, который, хотя и не переносил непосредственно законодательство ГДР в немецкое право, тем не менее оговаривал начало разработки нового закона единым немецким парламентом с учетом принципов, изложенных в законе ГДР о защите данных»[389].

Соглашение о применении и толковании Договора об объединении, принятое 18 сентября 1990 года под давлением гражданских активистов, включало статью № 1. В ней уточнялось, что правительства двух сторон ожидают от общегерманского законодателя создания условий «для политической, исторической и правовой проработки (Aufarbeitung) деятельности бывшего МГБ/ВНБ» (§ 1.2)[390]. Ожидалось также, что «право пострадавших на получение информации — при необходимом сохранении интересов третьих лиц — будет максимально быстро реализовано» (§ 1.6). Законодательная работа по окончательному урегулированию вопроса должна была, по соглашению, начаться сразу после объединения Германии 3 октября 1990 года, основой для этого должны были стать закон Народной палаты и Договор об объединении.

В Договор об объединении были также включены специальные условия, касавшиеся государственных служащих. Поскольку госслужащие ГДР являлись частью системы, не соответствовавшей требованиям правового государства, руководствующегося принципом верховенства права, была создана возможность не допускать к приему на гражданскую службу либо увольнять с нее тех, кто злоупотреблял своими полномочиями в рамках восточногерманского режима. Согласно порядку, закрепленному в Приложении I к Договору об объединении, с госслужбы в течение двух лет (до 3 октября 1992 года) могли быть уволены те, кто оказался непригодным к ней «ввиду недостатка профессиональной квалификации или персональной способности»[391]. Также существовали достаточные основания для внеочередного увольнения, если госслужащий «нарушил принципы гуманности и верховенства права, особенно права человека, гарантированные Международным пактом о гражданских и политических правах, и/или нарушил принципы, содержащиеся в Международной декларации прав человека» и «если он сотрудничал с МГБ ГДР (с 1989 года — ВНБ ГДР)»[392]. Согласно Договору, после объединения Германии все гражданские служащие должны были повторно обращаться с заявлениями о приеме на работу[393].

В день объединения Германии, 3 октября 1990 года, было учреждено Ведомство специального уполномоченного Федерального правительства по управлению документацией бывшего МГБ ГДР (Sonderbeauftragten der Bundesregierung für die personenbezogenen Unterlagen des ehemaligen Staatssicherheitsdienstes). На должность главы Ведомства и на пост Специального уполномоченного (Sonderbeauftragte) был назначен Йоахим Гаук, на которого была возложена миссия по созданию функционирующей системы управления архивами[394].

Еще одним важным направлением работы Ведомства по управлению архивами Штази стала проверка госслужащих на предмет сотрудничества с органами госбезопасности ГДР. По закону проверять сотрудников были обязаны все государственные и муниципальные учреждения, а также некоторые частные институты. Закон о документации Штази предусматривал также обязательную проверку всех желающих занять какой-то видный пост в ФРГ. В пункте 6 статьи 20 закона перечислены лица, подлежащие обязательной проверке на предмет официального или неофициального сотрудничества с МГБ ГДР. Среди них:

— члены Федерального правительства или правительств земель, а также лица, занимающие должности в соответствии с публичным правом (in einem öffentlich-rechtlichen Amtsverhältnis stehende Personen);

— члены парламента, местных представительных органов, местные выборные должностные лица, почетные бургомистры и представители отдельных сообществ;

— профессиональные и почетные судьи;

— военные, занимающие руководящие должности, штабные офицеры, занимающие позиции, имеющие большое влияние в комплексных областях (внутри страны и за рубежом), служащие в аппарате военных атташе и в иных учреждениях за рубежом;

— члены президиума и исполнительного комитета, а также руководители Немецкой олимпийской федерации, ее центральных объединений и олимпийских объектов, представители немецкого спорта в международных органах, тренеры и ответственные организаторы членов немецкой национальной сборной (StUG § 20.6).

Процедура проверки следовала, как правило, следующей схеме. После объединения Германии все госслужащие должны были подать повторное прошение о приеме на работу[402]. Вместе с заявлением претенденты на должность должны были заполнить анкету, содержавшую вопросы об их политической роли в ГДР и о наличии контактов с МГБ. Сформированные во многих учреждениях специальные люстрационные комиссии были призваны выработать рекомендации относительно сохранения на службе или увольнения сотрудников. На первом этапе члены комиссий сравнивали анкетные данные с личными делами и другими доступными источниками и, если свидетельств неправомерного поведения не обнаруживалось, рекомендовали сохранить трудовые отношения с кандидатом, делая оговорку, что факт несотрудничества с МГБ должен быть подтвержден Ведомством по управлению архивами Штази. Сотрудники, в адрес которых звучали обвинения или в отношении которых имелись определенные доказательства, приглашались на индивидуальные собеседования, чтобы иметь возможность прокомментировать предъявленные им улики и ответить на обвинения[403].

Получив заявку от кандидата, работодатель отправлял запрос в Ведомство по управлению архивами Штази с целью проверки, был ли госслужащий или претендент на должность штатным или неофициальным сотрудником Министерства госбезопасности ГДР. Ведомство рассматривало запрос и оповещало работодателя о том, содержатся ли в архивах свидетельства о сотрудничестве кандидата со спецслужбами. Если взаимодействие со Штази имело место, отчеты, составленные по стандартной форме, содержали информацию о типе сотрудничества, его наиболее вероятных мотивах и продолжительности. По возможности к отчету прилагалась информация о вознаграждениях, причинах прекращения связи, а также копии избранных документов, уточняющих характер отношений с МГБ. В случае неофициального сотрудничества Ведомство прилагало к уведомлениям копии отчетов, составленных осведомителями для Штази[404].

Чаще всего работодатель впервые узнавал о связи того или иного сотрудника с МГБ именно из отчетов Ведомства. Как показал опыт, до 90% бывших осведомителей не признавались в сотрудничестве со Штази при заполнении анкет[405]. При этом, конечно, далеко не все бывшие штатные работники и негласные осведомители тайной полиции принимали решение поступать на государственную службу: одни добровольно ушли в отставку или на пенсию, другие трудоустроились в частном секторе.

На основании уведомления, полученного от Ведомства, работодатель мог самостоятельно решать, какие последствия будет иметь ответ на его запрос. В случае неблагоприятного решения претендент на должность мог оспорить решение работодателя в суде. Суды были уполномочены определять, являлось ли увольнение оправданным. В Договоре об объединении и в законе о документации Штази не оговаривалось, в каких конкретно случаях увольнение с госслужбы могло считаться обоснованным, там не содержалось уточнений относительно продолжительности и интенсивности взаимодействия с органами госбезопасности, не делалось различий в зависимости от рода деятельности, которую осуществлял тот или иной сотрудник или осведомитель. Ответы на эти вопросы приходилось вырабатывать судам. Благодаря рассмотрению дел в Земельных судах по трудовым спорам (Landesarbeitsgericht) и их пересмотрам в Федеральном суде по трудовым спорам (Bundesarbeitsgericht) люстрационные решения постепенно становились все более стандартизированными[406].

Федеральный суд по трудовым спорам уже в одном из первых решений от 11 июня 1992 года призывал проверяющие органы рассматривать дело каждого кандидата на должность в индивидуальном порядке (Einzelfallprüfung)[407]. В результате многочисленных судебных разбирательств был выработан определенный юридический критерий: представляется ли сохранение того или иного сотрудника необоснованным (unzumutbar erscheint)? Имело значение то, как будет восприниматься обществом, если госорган сохранит на службе человека с запятнанным прошлым. Первичное руководство для принятия решений, представленное Федеральным судом по трудовым спорам в июне 1992 года, было таково: чем выше должность в МГБ или чем больше степень вовлеченности (Verstrickung) в деятельность органов госбезопасности, тем выше вероятность, что человек не подходит для государственной службы. Также рекомендовалось увольнять людей, в ходе работы на МГБ ГДР нарушивших принципы гуманности[408].

Как уточняет историк Джеймс Макадамс, в своих решениях после 1992 года суды утвердили принцип, согласно которому значимое сотрудничество, которое могло влечь за собой санкции, должно было выражаться в «преднамеренной и идентифицируемой деятельности»[409]. Исследовательница восточногерманских люстрационных практик Кристиане Вильке отмечала, что между 1992 и 1996 годами «юриспруденция медленно перешла к принципам, которые старались ограничивать увольнения лицами, совершившими исключительные и причинившие действительный вред проступки, и учитывать то, насколько хорошо тот или иной сотрудник адаптировался к новым демократическим условиям»[410].

В декабре 1996 года были приняты поправки к закону о документации Штази, позволившие продолжать работу кандидатам, чье сотрудничество с госбезопасностью завершилось до 1975 года, если только они «не совершили преступлений против принципов прав человека или правового государства» (§ 19.1)[411]. Проверки также не проводились в отношении тех, чье сотрудничество с МГБ завершилось до того, как кандидату исполнилось 18 лет (§ 13.6), или если их связь со Штази произошла во время принудительной военной службы, в ходе которой «не было предоставлено никакой личной информации, и связь не была продолжена после ее завершения» (§ 19.8.1)[412].

Хотя процессы люстрации регулировались общей нормой, оговоренной в Договоре об объединении и в законе о документации Штази, практика была неоднородной в различных секторах, федеральных и административных ведомствах, в разных федеральных землях. Общая тенденция была такова: чем больше учреждение нуждалось в публичной легитимации и зависело от общественного доверия, тем основательнее были в нем процедуры проверки персонала. А в более закрытых и бюрократизированных структурах, испытывавших меньшую потребность в легитимации, проверкам придавалось меньшее значение и проводились они по упрощенным схемам[413].

К первой категории относились главным образом университеты и судебные институты. Требующие высокого уровня общественного доверия к их моральному авторитету и стремившиеся восстановить утраченную легитимность, эти учреждения испытывали большую потребность в обновлении и прибегали к более сложным процедурам кадровых проверок. Они использовали процесс люстрации, чтобы максимально дистанцироваться от институционального сотрудничества с прежним режимом[414].

Люстрационные комиссии в университетах и судебных органах формировались не только из сотрудников данных институтов, но и из представителей гражданского общества и сторонних юристов, способных обеспечить беспристрастность и честность проверочных процедур. Рамки расследований в них были шире и стандарты строже, чем в других госучреждениях. Кристиане Вильке так объясняет сложившийся тренд: «Причина приверженности университетов к проверке сотрудников лежала в их самовосприятии. Как центры интеллектуальной дискуссии, принявшие на себя ответственность по формированию будущей элиты, университеты нуждались в повышении своего морального авторитета, который мог быть достигнут лишь путем тщательного отбора кадров (аналогичные заботы были у судебных органов, также проводивших тщательные проверки судей и прокуроров)»[415].

Однако и в этих секторах практика была довольно разнородной. Так, Эрхард Бланкенбург приводит данные о существенных различиях в практике проверок и увольнений в системе юстиции федеральных земель: «В одном только Берлине, где в памяти еще живы воспоминания о холодной войне, лишь 10% судей и обвинителей получили повторно свои назначения. (По данным пресс-секретаря министра юстиции, заявления подали 370 человек, из них 37 судей и 9 прокуроров были назначены повторно, некоторые получили возможность повторно обратиться с заявлением в соседнюю землю Бранденбург.) В других восточногерманских землях 35% бывших судей и 45% прокуроров вновь заняли свои должности»[416].

В начале 1992 года министр культуры и образования Саксонии Штефани Рем в интервью журналу Der Spiegel выразила обеспокоенность тем, что процесс люстрации школьных учителей намеренно блокировался в сельской местности, поскольку именно там директора школ были особенно склонны покрывать своих друзей и коллег[417]. Всего проверке в Саксонии подлежали 54 тыс. учителей[418]. По словам замминистра саксонского Министерства культуры и образования (Kultusministerium) Вольфганга Новака, в 1991–1993 годах в этой земле было уволено около 13,5 тыс. школьных учителей и администраторов[419].

«Поскольку мы начали создавать новую демократическую школьную систему в бывшей Восточной Германии, — объяснял Новак позицию земельного правительства, — мы согласились, что в новую администрацию должны входить только немцы, не сотрудничавшие с диктатурой. Цель состояла не в том, чтобы наказать бывших сотрудников Штази, а в том, чтобы изолировать общество от дальнейшего влияния людей, которые поддерживали бывшую восточногерманскую диктатуру, лишить их возможности обучать наших учеников в школах и университетах и занимать какие-либо другие позиции общественного влияния в нашей новой стране»[420].

Что касается восточногерманских университетов, то большинство факультетов общественных наук в них были расформированы, а затем воссозданы уже на новых основаниях и с почти полностью обновленными кадрами[421].

В других учреждениях государственного сектора (например, в городских администрациях или в полиции) процессы проверки различались в зависимости от уровня ответственности сотрудников, от степени публичности, от нахождения того или иного института в поле общественного внимания. Как поясняла Кристиане Вильке, в более закрытых бюрократических структурах «комиссии формировались внутри учреждений без выборных процедур и рассматривали свою работу как чисто административную»[422].

Из всех подразделений госсектора лучшие шансы сохранить свою работу для тех, кто сотрудничал со Штази, были в полиции. В Саксонии из полиции были уволены менее половины сотрудников с подтвержденными связями со Штази[423]. В 2000 году в прессе появилась информация, что 7,3 тыс. из 62 680 (12%) офицеров полиции, принятых на госслужбу правительствами новых федеральных земель после 1990 года, были бывшими сотрудниками или осведомителями МГБ[424].

Согласно более поздним данным, обнародование которых в июле 2009 года привлекло большое общественное внимание, всего в администрациях новых федеральных земель продолжали работать около 17 тыс. бывших официальных или неофициальных сотрудников МГБ ГДР. Из них 2733 человека были трудоустроены в Берлине, 2942 — в Бранденбурге, 2247 — в Мекленбурге — Передней Померании, 4101 — в Саксонии, 4400 — в Саксонии-Анхальт и 800 — в Тюрингии[425].

Хотя из‐за децентрализации процессов люстрации подсчитать точное число уволенных за связи со Штази работников довольно сложно, общая цифра может составлять около 55 тыс. человек. По состоянию на 1997 год (данные Ведомства по управлению архивами МГБ) своих должностей на гражданской службе лишились 42 046 человек. Эта цифра основывалась на том, что 6,3% из тех 1,42 млн человек, по которым была проведена проверка, оказались бывшими сотрудниками или осведомителями Штази и 47% из них были уволены. К этому числу могут быть добавлены проверки вне сферы гражданской службы (в частном секторе). Здесь, по данным исследователя Джеймса Макадамса, было 12 880 уволенных из 435 тыс. прошедших проверку[426]. Кроме того, в марте 1991 года правительство сообщило о 1883 уволенных на основе положений Договора об объединении Германии: 65 человек — за нарушения принципов гуманности, 1818 — за сотрудничество с МГБ (233 человека опротестовали эти решения в судах)[427].

Первоначально по закону о документации Штази проверки госслужащих должны были завершиться 29 декабря 2006 года. Однако за месяц до этой даты в закон была внесена поправка, продлевающая возможность проверок в отношении высокопоставленных политиков, чиновников, представителей спорта и бизнеса еще на пять лет, до 2011 года[428]. По истечении этого срока он снова был продлен до конца 2019 года. В этот раз возможность осуществления проверок была вновь расширена на госслужащих среднего звена[429].

В мае 2019 года Федеральное правительство подготовило законопроект о новом продлении сроков проверки госслужащих и избранных представителей еще на десять лет — до 2030 года (эти поправки бундестаг принял в ноябре 2019 года)[430]. В пояснительной записке авторы закона подчеркивали, что подобные проверки — «важное средство для обеспечения прозрачности в отношении постоянной или неофициальной деятельности лиц, занимающих видное положение в политической или социальной сфере, и тем самым для укрепления доверия граждан публичным институтам»[431].

Как подчеркивалось в заявлении федерального министра культуры Моники Грюттерс, «многие люди, находившиеся под наблюдением тайной полиции ГДР, преследовавшиеся и зачастую подвергавшиеся тяжелым репрессиям, до сегодняшнего дня страдают от последствий. Не в последнюю очередь из уважения к этим жертвам диктатуры СЕПГ проверка на предмет выявления возможных неофициальных сотрудников Штази все еще остается необходимой и важной»[432]. Грюттерс также сообщила, что в Ведомство по управлению архивами МГБ продолжают поступать многочисленные запросы на проведение проверок. По ее словам, «это убедительное доказательство того, что общественное стремление к прозрачности в отношении деятельности МГБ сохраняется почти 30 лет спустя краха режима ГДР. Законопроект укрепляет доверие граждан к госучреждениям и людям, занимающим высокие политические или общественные позиции»[433].

В то же время, как показывают опросы общественного мнения, продление проверок представителей элит, чиновников и госслужащих на предмет их сотрудничества со Штази способствовало некоторому росту популярности подобных мер. Так, в 2006 году, который по первоначальному плану должен был стать последним годом проведения проверок, Институт социальных наук Ассоциации Лейбница GESIS попросил респондентов высказаться о том, не пора ли перестать задавать немецким гражданам вопрос, работали ли они во времена ГДР на Штази. Из опрошенных в марте–июле 2006 года 65% полностью или частично поддержали идею прекратить проверки и только 35% высказались против («скорее не согласен» и «полностью не согласен»)[434].

Однако спустя два года (апрель 2008), когда в закон были внесены поправки о продолжении проверок чиновников, опрос, проведенный Институтом TNS Forschung по заказу журнала Der Spiegel, показал гораздо более высокий уровень поддержки продолжения проверок. На вопрос «Считаете ли Вы справедливым дальнейшее разоблачение бывших неофициальных сотрудников Штази или под этим процессом должна быть подведена черта?» 49% опрошенных высказались за продолжение разоблачений, 46% — за их прекращение (5% затруднились с ответом)[435].

Всего в 1991–2020 годах в Ведомство поступило 1 756 592 запроса на проверку госслужащих. Наибольшее их число пришлось на первые три года работы, имевшие решающее значение для обновления публичных институтов: к маю 1993 года число запросов уже превысило миллион. Также к концу 2020 года Ведомство получило 237 414 запросов на проверку других выборных и должностных лиц[436].

Общественная дискуссия о доступе представителей средств массовой информации к архивам МГБ вспыхнула на самом раннем этапе обсуждения, предшествовавшего принятию закона о документации Штази. Изначально возможность для представителей массмедиа свободно пользоваться архивами не была предусмотрена, но это решение встретило мощное сопротивление журналистского сообщества. В частности, ему активно противостоял издатель авторитетного еженедельника Der Spiegel Рудольф Аугштайн. В результате депутаты в самый последний момент согласились открыть доступ исследователям и журналистам ко всем документам архива, касавшимся работы бывших сотрудников и осведомителей Штази (при этом должны были строго сохраняться персональные данные, затрагивающие интересы прежде всего пострадавших граждан и третьих лиц)[437].

Как уточняет историк Йоханнес Легнер, благодаря этому решению сразу же после объединения Германии было предано огласке множество сведений об агентурной сети и организационной структуре МГБ. Поскольку с начала работы Ведомства исследователям и журналистам предоставлялся также беспрепятственный доступ к досье, имевшим отношение к так называемым «персонам современной истории» (Personen der Zeitgeschichte), волна разоблачений нередко затрагивала известных и влиятельных граждан — деятелей искусства, спортсменов, общественных деятелей и политиков. Многие кандидаты крупных партий, участвовавшие в первых свободных выборах в ГДР в марте 1990 года, были позднее обвинены в сотрудничестве со Штази[438]. А председателю партии «Демократический прорыв» (Demokratischer Aufbruch, DA) адвокату Вольфгангу Шнуру, чье агентурное дело было опубликовано непосредственно перед выборами в Народную палату ГДР в марте 1990 года, пришлось подать в отставку с поста председателя партии и быть исключенным из нее еще до выборов[439].

Бывали случаи, когда проверки высокопоставленных политиков приводили к серьезным скандалам и общественным разбирательствам. Йоханнес Легнер обращает внимание на два случая, привлекшие особое внимание: истории с разоблачениями премьер-министра (Ministerpräsident) земли Бранденбург, члена СДПГ, а в прошлом одного из лидеров Евангелической церкви ГДР Манфреда Штольпе и наиболее известного представителя партии-преемницы восточногерманской СЕПГ — Партии демократического социализма (ПДС; Partei des Demokratischen Sozialismus, PDS) — Грегора Гизи. В обоих случаях по просьбе парламентских комитетов Федеральный уполномоченный подготовил доклады, в которых содержались доказательства того, что Штольпе и Гизи были осведомителями МГБ. При этом в обоих случаях выяснилось, что от Гизи и Штольпе не было получено письменного соглашения о сотрудничестве (Штази иногда прибегало к такой практике, когда речь шла о влиятельных или высокопоставленных лицах)[440].

В случае со Штольпе земельный парламент Бранденбурга созвал комитет по расследованию, которому так и не удалось прийти к окончательному решению. Несмотря на громкий скандал, Штольпе продолжал оставаться премьер-министром Бранденбурга до 2002 года, а позже вошел в состав кабинета канцлера Герхарда Шредера, заняв пост федерального министра транспорта, строительства и жилищного хозяйства (2002–2005)[441].

Другая противоречивая фигура — адвокат из Восточной Германии и член СЕПГ с 1967 года Грегор Гизи — когда-то защищал в судах ГДР восточногерманских диссидентов. Среди его подзащитных были, например, известные правозащитники Роберт Хавеман и Рудольф Баро. В конце 1980‐х годов Гизи присоединился к протестному движению в ГДР. В 1990 году он был избран председателем реформированной СЕПГ — ПДС, а в марте того же года стал депутатом Народной палаты ГДР. Когда после объединения страны стало известно о сотрудничестве Гизи со Штази, комитет по иммунитету бундестага потребовал его исключения из парламента. Гизи был вынужден покинуть пост председателя партии, однако вскоре после отставки, когда по результатам муниципальных выборов в Берлине к власти пришла коалиция ПДС и СДПГ, он занял пост вице-бургомистра и члена муниципального правительства по вопросам экономики, труда и делам женщин в правительстве Клауса Воверайта. Гизи занимал эту должность до лета 2002 года, а в мае 2005‐го стал одним из лидеров предвыборной кампании ПДС и участником объединения части левого политического спектра в единую партию «Левая партия. ПДС» (Die Linkspartei. PDS). Партия достигла немалого успеха на федеральном уровне и в ходе земельных выборов. Когда 16 июля 2007 года состоялось еще одно объединение левых сил Германии в партию «Левые» (Die Linke), Гизи вновь стал одним из ее основных лидеров и оказался сопредседателем парламентской фракции[442].

В приведенных примерах факт разоблачения не слишком серьезно отразился на политической карьере Штольпе и Гизи. Но важно, что их ситуации стали предметом публичных разбирательств вследствие сформировавшегося в немецком обществе консенсуса. Так, на вопрос «Должны ли, по Вашему мнению, политики (такие, как Грегор Гизи) уходить со своих постов, если выяснится, что они сотрудничали со Штази?», заданный Обществом социальных исследований и статистического анализа Forsa по заказу журнала Stern в июне 2008 года, 56% респондентов ответили утвердительно, 35% дали отрицательный ответ и 8% затруднились с ответом[443].

После объединения Германии были случаи, когда политики или знаменитости высказывались против обнародования собственных досье (с такими протестами выступали тот же Грегор Гизи и фигуристка Катарина Витт), но до конца 1990‐х годов предоставление подобной информации оставалось обычной практикой. Однако в начале 1999 года разразился скандал, вызванный расследованием незаконного финансирования ХДС/ХСС и наличия у партии «черных касс» в период пребывания Гельмута Коля на посту федерального канцлера. В связи с этим Ведомство по управлению архивами Штази открыло доступ к некоторым документам, в том числе к расшифровкам перехваченных спецслужбами ГДР телефонных разговоров ведущих политиков партии, собираясь обнародовать аналогичные данные, касавшиеся самого Коля[444].

Оказавшись в центре скандала, бывший канцлер обратился в суд, чтобы воспрепятствовать публикации записей своих телефонных разговоров. Защита Коля заявила, что информация о нем «была собрана в результате серьезных нарушений человеческого достоинства посредством преступной деятельности», поэтому публикация досье противозаконна[445]. 4 июля 2001 года Административный суд (Verwaltungsgericht, VG) Берлина поддержал позицию Коля, постановив, что публикация досье секретных служб против его воли незаконна и наносит ему моральный ущерб[446].

Федеральная уполномоченная по управлению документацией Штази Марианне Биртлер, сменившая на этом посту Йоахима Гаука в 2000 году, опротестовала это судебное решение. Биртлер напоминала обществу и суду, что «практика предоставления архивных документов никогда не вызывала возражений ни бундестага, получающего годовые отчеты Ведомства, ни Федерального правительства, юридически ответственного за Ведомство»[447]. Тем не менее в марте 2002 года Федеральный административный суд Германии (Bundesverwaltungsgericht, BVerwG) оставил в силе постановление суда первой инстанции, подтвердив, что все собранные на Коля досье госбезопасности не подлежат обнародованию. В результате доступ журналистов и историков к архивам оказался практически полностью закрытым[448].

«После того как судом было вынесено такое решение, — уточняет Йоханнес Легнер, — стало ясно, что либо Ведомству придется пересмотреть свое сотрудничество с академическими исследователями и журналистами, либо в закон должны быть внесены поправки. Правящая коалиция СДПГ и „Зеленых“ решила изменить закон. Его новая редакция вернула ученым и журналистам право работать с документами, однако доступ к досье „персон современной истории“ стал теперь возможен лишь на основе личного решения Федерального уполномоченного»[449].

Поправки к закону были приняты голосами правящей «красно-зеленой» коалиции и СвДП (ХДС/ХСС выступила против, ПДС воздержалась). С принятием этих поправок сотрудники архива должны были проверять, как собраны те или иные сведения: если при сборе информации нарушены права человека (например, если информация получена из подслушанных телефонных разговоров, в результате перлюстрации почты или тайных обысков), публикация документов могла быть запрещена. Сотрудники Ведомства должны были также учитывать интересы соблюдения личных тайн упомянутых в документах лиц (STUG § 32)[450].

В сентябре 2003 года Административный суд Берлина постановил, что запрет на публикацию материалов, собранных восточногерманской разведкой Штази на бывшего канцлера ФРГ Гельмута Коля, должен быть отменен[451]. Однако Коль подал апелляцию, и в июне 2004 года Федеральный административный суд вынес компромиссное решение по поводу публикации материалов, имеющих отношение к «персонам современной истории». По мнению юридического органа, новая редакция закона, разрешающая исследователям доступ к досье, собранным сотрудниками Штази на всех известных немецких политиков, отменяет запрет на доступ к архивам[452].

Историк Мартин Сабров так пояснил принятое судебное решение: «Суд постановил, что информация о частной жизни публичных фигур не может быть обнародована. Суд ввел это ограничение для всех аудиозаписей и стенографических протоколов незаконной прослушки в частных или официальных помещениях и — это было нововведением — для всех внутренних отчетов Штази, аналитических записок и интерпретаций, основанных на подобных протоколах; был ограничен также доступ к информации, собранной посредством шпионажа. Кроме того, суд ужесточил ограничения для лиц, имеющих право на доступ к подобной информации: ее могли запрашивать только исследователи, занимающиеся историей Штази. При этом они должны были гарантировать, что полученная информация не будет опубликована или передана третьим лицам. Личная информация больше не могла публиковаться в образовательных целях или передаваться в медиа без письменного согласия самого пострадавшего лица»[453].

Несмотря на некоторое ужесточение правил, представители СМИ и исследователи активно пользуются правом доступа к архивам. Всего в 1991–2020 годах в Ведомство поступило 38,4 тыс. запросов от исследователей и журналистов (табл. 5). В последние десятилетия было опубликовано множество научных работ, которые не могли бы быть написаны без использования архивов госбезопасности ГДР. Архивные документы широко используются для написания биографий (так, почти все биографии канцлера Ангелы Меркель (2005–2021) содержат ссылки на сведения из архивов Штази)[454].

Таблица 5. Запросы в Ведомство по управлению архивами Штази, 1991–2020

* Депутатов парламента, муниципальных выборных чиновников, высокопоставленных спортивных функционеров, профессиональных и почетных судей.

** Промышленных предприятий, религиозных организаций и т. д.

Источник: Данные Ведомства по управлению архивами Штази по состоянию на 31 декабря 2020 года. https://www.bstu.de/ueber-uns/bstu-in-zahlen/.

Выводы. Еще до объединения Германии, начиная с осени 1989 года активисты восточногерманского гражданского оппозиционного движения требовали ликвидации Министерства госбезопасности ГДР, идентификации агентов тайной полиции, открытия архивов госбезопасности и проведения люстрации с целью возврата доверия в публичную сферу. Принципиально важно, что основная цель протестующих была не в возмездии, а в восстановлении доверия граждан к их избранным представителям. Лидеры протеста исходили из того, что в демократической системе доверие — основополагающий принцип. Как это выразил Йоахим Гаук, ставший первым главой Ведомства по управлению архивами Штази (1990–2000), а в марте 2012 года избранный президентом Германии, «задача состояла не в том, чтобы лишить бывших коммунистов их должностей. Существовала необходимость ответить на минимальное требование восточных немцев, чтобы люди, бывшие частью прежнего режима, были признаны негодными для публичных позиций, требующих доверия»[455].

Борьба оппозиции за ликвидацию Штази и за сохранение и открытие архивов не ограничивалась лозунгами и требованиями в ходе митингов и демонстраций. Она стала основополагающим мотивом гражданского действия. В результате этой борьбы архивы госбезопасности были большей частью сохранены, а те, кто долгие годы находился под наблюдением секретных служб, обрели возможность доступа к своим личным досье. На волне этого движения был сформирован важнейший публичный институт — Ведомство Федерального уполномоченного по управлению документацией МГБ ГДР, — три десятилетия сохранявший свое влияние в общественно-политической жизни Германии[456]. Благодаря этим действиям и принятым мерам объединенная Германия получила хорошо защищенные от вмешательства заинтересованных сторон, почти полностью сохраненные архивы госбезопасности.

В опубликованной в 2009 году книге мемуаров Йоахим Гаук писал: «Впервые в политической истории произошла переориентация (Umwidmung) всего архива секретной полиции, предоставившая отдельному человеку и широкой общественности право регулируемого доступа. Мы сочли принятие этого закона звездным часом нашего молодого парламента. <…> Если бы вопрос был отдан на усмотрение тогдашнего бундесканцлера Коля, материалы Штази просто исчезли бы, как в большой дыре»[457].

Спасение архивов символизировало самоосвобождение восточногерманского общества от атмосферы страха и недоверия, которая была прямым следствием всеобъемлющего контроля, непрерывной слежки за гражданами со стороны тайной полиции. Оценивая ретроспективно принятое в объединенной Германии решение об открытии данных спецслужб, можно констатировать, что главные страхи и опасения скептиков оказались напрасными. Хотя доступ граждан к досье госбезопасности вскрыл множество фактов предательств, доносов среди членов семей, друзей, соратников и сослуживцев, официально в Германии не было зарегистрировано ни одного случая преступления на почве мести. Ключевую роль в том, что открытие архивов прошло в целом мирно, не оправдав худших опасений скептиков, мог сыграть сам факт упразднения органов госбезопасности и отсутствие у Штази фактического правопреемника.

Историки и журналисты получили доступ к досье общественно значимых лиц, «персон современной истории». Поскольку доступ к архивам не был ограничен сроком давности, исследователи и журналисты могли проводить независимые расследования политических преследований и их последствий в ГДР, сыгравших важную роль в переходе к демократии.

С помощью Ведомства по управлению архивами Штази в объединенной Германии была проведена люстрация — ограничение на занятие определенных должностей в политической сфере, на госслужбе и в частном секторе для бывших штатных сотрудников и агентов МГБ ГДР на основании специально принятого закона. Как отмечал потом Йоахим Гаук, «мы крайне нуждались в этом законе. Логически немыслимо, чтобы те, кто служил этому аппарату угнетения, по-прежнему продолжали бы занимать руководящие посты. Нам было нужно убедить наш народ в том, что он теперь свободен, и сделать так, чтобы люди прониклись доверием к органам власти на всех уровнях»[458]. Решение скрыть правду о прошлом, содержавшуюся в досье, привело бы, по убеждению Гаука, к «огромной фрустрации и неудовлетворенности»[459]. Сохранение же архивов и возможность ознакомиться с их содержанием стали противоядием против ностальгии: без них «ложь тех, кто находился у власти, была бы значительно больше, как и степень ретроспективного восхваления режима [ГДР] большинством населения»[460].

Правовые коллизии. Общественный запрос на привлечение к ответственности лиц, виновных в массовых нарушениях прав человека в ГДР, был в Германии изначально чрезвычайно высок. По данным опроса, проведенного в мае 1991 года институтом IPOS, 94% немцев считали «очень важным» или «важным» юридическо-правовое преследование виновных в преступлениях восточногерманского режима[461]. Однако, когда нарушители прав граждан могли наконец быть привлечены к ответственности, немецкое правосудие столкнулось с немалыми сложностями. Прежде всего возможность уголовного преследования виновных в преступлениях коммунистического режима была серьезно ограничена запретом обратной силы законов (Ruckwirkungsgebot).

Согласно данному принципу, известному также в латинском варианте nulla poena sine lege (нет наказания без закона), человек не может быть наказан за деяние, которое не было запрещено действующим законодательством в момент его совершения. Этот общепризнанный по крайней мере с XVII века принцип, принятый во всех либеральных правовых системах мира, был призван воспрепятствовать произвольному наказанию правительством своих политических оппонентов путем создания новых правил, применяемых к событиям в прошлом[462].

Тем не менее в XX веке, после опыта двух мировых войн и геноцида целых этнических групп, обнаружились серьезные изъяны недифференцированного применения запрета обратного действия законов. Оказалось, что этот важный правовой принцип препятствовал возможности совершать правосудие в отношении виновных в массовых нарушениях прав человека, если эти нарушения не противоречили действовавшим на тот момент уголовно-правовым нормам. Так, массовые преследования евреев и других этнических групп в Третьем рейхе зачастую следовали принятым в период нацистской диктатуры законодательным нормам и распоряжениям фюрера. А в ГДР действовали законы о пограничной и полицейской службе и распоряжения, согласно которым «нарушители границы, в любом случае рассматриваемые в качестве противника, при необходимости должны уничтожаться» (из решения Национального совета обороны ГДР от 14 сентября 1962 года)[463].

Мировая общественность впервые столкнулась с проблемой привлечения к ответственности лиц, виновных в массовых нарушениях прав человека, но не нарушивших при этом национальных законов, после окончания Второй мировой войны. Тогда при подготовке Нюрнбергского процесса союзники обратились к поиску путей преодоления дилеммы, связанной с принципом nulla poena sine lege. Выработанные в результате механизмы международного права во многом реализовали идеи немецкого юриста и философа права Густава Радбруха (1878–1949).

Бывший министр юстиции Веймарской республики и университетский профессор, уволенный с госслужбы в 1933 году, в первые месяцы нахождения национал-социалистов у власти, Густав Радбрух одним из первых в мировой юриспруденции поднял проблему неправовых законов или узаконенной несправедливости (gesetzliches Unrecht), выступив после войны с жесткой философско-правовой критикой юридического позитивизма[464]. В работах «Пять минут философии права» (1945) и «Законное неправо и надзаконное право» (1946) Радбрух, обращаясь к проблеме несправедливого закона, сформулировал позицию, получившую впоследствии широкую известность как «формула Радбруха» (Radbruchsche Formel). Суть данной концепции, легшей впоследствии в основу международного права, заключалась в том, что очевидно противоречащий естественному праву (lex naturalis) закон не является справедливым и обязательным к исполнению.

Сравнивая неправовой закон с несправедливыми приказами, Радбрух писал в 1945 году: «„Приказ есть приказ“, — говорят солдату. „Закон есть закон“, — утверждает юрист. Тем не менее ни долг, ни закон не требуют от солдата подчиняться приказу, цель которого — преступление или правонарушение. Тем временем юрист — а последний из правоведов в области естественного права умер сто лет назад — не признает никаких исключений из действия закона и подчинения ему законопослушных граждан. Закон действует, потому что это — закон и потому что его сила признается в большинстве случаев. Такой взгляд на право и правомерность законов (мы называем это позитивистской теорией) сделал всех людей, включая юристов, беззащитными перед произвольными, жестокими или преступными законами, вплоть до ужасных крайностей. В конечном итоге в позитивистской теории закон приравнивается к власти и силе; закон пребывает лишь там, где есть сила»[465].

Радбрух не призывал к отмене запрета обратной силы законов. Он лишь говорил о важности исключения из данного принципа, если налицо ситуация очевидной несправедливости и если, как в случае с нацистской диктатурой, правосудие имеет дело с неправовыми законами: «Конфликт между справедливостью и правовой стабильностью мог бы быть разрешен в том смысле, что позитивное и облеченное властной санкцией право имеет приоритет даже тогда, когда оно по содержанию несправедливо и нецелесообразно. Исключение составляют лишь ситуации, когда противоречие позитивного закона справедливости достигает такой невыносимой степени, что закон как „несправедливое право“ (unrichtiges Recht) должен уступить место справедливости. Невозможно разграничить случаи „законодательного неправа“ и закона, действующего вопреки своему несправедливому содержанию. Зато можно четко определить: когда к справедливости даже не стремятся, когда равенство, составляющее основу справедливости, сознательно отрицается в правотворческом процессе, тогда закон не является лишь „несправедливым правом“. В этом случае он является неправовым по своей природе, ибо право, включая и позитивное, нельзя определить иначе, чем порядок и совокупность законов (Satzung), призванных по сути своей служить справедливости. Этому критерию право нацистов не отвечает ни в целости, ни в отдельных его частях»[466].

Принципы, близкие «формуле Радбруха», были впервые реализованы в ходе Нюрнбергского процесса над нацистскими преступниками: устав Международного военного трибунала от 8 августа 1945 года и закон № 10 Контрольного совета в Германии «О наказании лиц, виновных в военных преступлениях, преступлениях против мира и против человечности» от 20 декабря 1945 года вводили принципы международного права, по которым действия, направленные против мира и человечности, подлежали наказанию, даже если они не нарушали законов страны, в которой совершались. В ходе заседания Нюрнбергского процесса над нацистскими судьями трибунал, в частности, постановил: «Обвиняемый знал или должен был знать, что виновен в делах, с международно-правовой точки зрения означающих участие в организованной государством системе несправедливости и преследований, оскорбляющей нравственное чувство человечности, <…> знал или должен был знать, что в случае ареста будет наказан»[467].

Под влиянием Нюрнбергского процесса Организация Объ­единенных Наций (ООН), сама возникшая в качестве правового ответа на Вторую мировую войну, приняла ряд международно-правовых документов, в которых недифференцированные идеи естественного права, лежащие в основе «формулы Радбруха», были реализованы в более конкретных инструментах защиты прав человека. Со времени принятия важнейших международно-правовых актов ООН, установивших общечеловеческие стандарты в сфере международного права, — Всеобщей декларации прав человека (ВДПЧ, 1948) и Международного пакта о гражданских и политических правах (МПГПП, 1966) — права и свободы человека обрели надгосударственное, международное значение, перестав быть объектом лишь внутригосударственной юрисдикции. Указанные документы ввели ответственность за деяния, являющиеся в момент их совершения уголовным преступлением по международному праву, даже если они не составляли тогда преступления по национальному законодательству (статья 11 ВДПЧ и статья 15 МПГПП)[468].

Этот подход был учтен Советом Европы при принятии в 1950 году Европейской конвенции о защите прав человека (ЕКПЧ). Согласно пункту 1 статьи 7 ЕКПЧ, «никто не может быть признан виновным в совершении какого-либо уголовного преступления вследствие какого-либо действия или упущения, которое согласно действовавшему в момент его совершения внутреннему или международному праву не являлось уголовным преступлением»[469]. При этом в пункте 2 той же статьи специально оговаривалось, что запрет обратной силы «не препятствует осуждению и наказанию любого лица за совершение какого-либо деяния или за бездействие, которое в момент его совершения являлось уголовным преступлением в соответствии с общими принципами права, признанными цивилизованными странами»[470].

Что касается послевоенной Германии, то, хотя к моменту принятия в 1949 году Основного закона страны главные принципы международного права были уже сформулированы, ФРГ предпочла не допускать исключений из запрета обратного действия в своем законодательстве. Пункт 2 статьи 103 Основного закона Германии безоговорочно гласил: «Любое действие подлежит наказанию лишь в том случае, если наказуемость этого деяния была установлена до его совершения». Более того, ратифицируя в 1952 году ЕКПЧ, ФРГ отвергла тот самый пункт 2 статьи 7, который объявлял запрет ретроактивного действия не имеющим силы при определенных условиях. К этому положению западногерманской стороной было сделано примечание, что пункт 2 статьи 7 ЕКПЧ «будет применяться только в пределах пункта 2 статьи 103 Основного закона ФРГ» (то есть не применяться вообще)[471]. Таким образом, ФРГ однозначно высказалась против любых исключений из запрета обратной силы законов.

Последствиями подобного решения стало то, что осуждение нацистских преступников в рамках Нюрнбергского процесса могло трактоваться в ФРГ как нарушение принципа правового государства — запрета обратного действия законов. В 1950‐е годы многие из осужденных были амнистированы и освобождены досрочно, и отсутствие юридической базы существенно затруднило преследование нацистских преступников внутри страны[472]. А когда они все-таки представали перед судами ФРГ, судьи при принятии решений были вынуждены апеллировать непосредственно к «формуле Радбруха»[473].

Например, в решении от 12 августа 1947 года Апелляционный суд (Oberlandesgericht) Франкфурта должен был высказаться по поводу утверждения нескольких врачей, участвовавших в «экспериментальных убийствах», что они не осознавали нарушения закона (Rechtswidrigkeit), поскольку их действия были санкционированы законами Третьего рейха. Суд в данном случае постановил: «Такой образ мышления не полностью отражал бы истинный характер национал-социалистического „закона“. Право должно быть определено как постановление или предписание, разработанное для служения справедливости (цитируя Радбруха). Всякий раз, когда конфликт между принятым законом и истинной справедливостью достигает невыносимых масштабов, принятый закон должен уступить место правосудию и считаться „несправедливым правом“. Обвиняемый не может оправдать свое поведение апелляцией к существующему закону, если этот закон оскорбляет определенные очевидные принципы естественного права. Такая ситуация имеет место в данном случае»[474].

В статье, посвященной судебным преследованиям восточногерманских должностных лиц в объединенной Германии, профессор конституционного права Питер Квинт приводит еще несколько важных примеров обращения к «формуле Радбруха», естественному праву и принципу справедливости в судах послевоенной ФРГ[475]. Так, в решении от 12 июля 1951 года Федеральный верховный суд (Bundesgerichtshof, BGH) объявил незаконным убийство дезертира командующим батальоном Фольксштурма (Volkssturm)[476]. В свое оправдание обвиняемый ссылался на приказ, отданный Гиммлером в марте 1945 года, согласно которому дезертиры должны были немедленно уничтожаться. Суд, отметив сначала недостаточное законодательное качество самого приказа, в своем решении прямо сослался на «формулу Радбруха»: «Даже если этот приказ был бы обнародован как закон или постановление, он не имел бы обязательной юридической силы. Закон достигает здесь предела, в котором входит в противоречие с общепризнанными нормами международного права, или естественного права, или конфликт позитивного права с правосудием достигает такой недопустимой степени, что закон как „неправовой“ должен уступить дорогу правосудию. Если принцип равенства в условиях позитивного права вообще отрицается, то закон лишен правового характера и является полностью неправовым (Радбрух). Одним из неотъемлемых прав человека является то, что он не должен быть лишен жизни без суда. На этом принципе права основано действующее до сих пор положение о создании военно-полевых судов от 15 февраля 1945 года. В связи с этим так называемый „приказ о бедствии“ (Katastrophenbefehl) не имеет законной силы. Он не является правовой нормой, и его соблюдение было бы объективно противоправным»[477].

В двух процессах 1952 года, в которых к ответственности за содействие транспортировке евреев в концлагеря были привлечены сотрудники гестапо и полиции, Федеральный верховный суд аналогичным образом постановил, что нацистские законы, допускающие ограничения личных свобод, не были обязательными к исполнению и потому не могли быть использованы в качестве оправдательной основы даже по вопросу об отсутствии у подсудимых преступных намерений. В решении суда говорилось, что «свобода государства определять, что должно являться правовым, а что неправовым в пределах его территории, не является неограниченной»[478]. «Несмотря на все различия в национальных правовых системах, — говорил далее суд, — в сознании всех цивилизованных народов существует основная область справедливости, которая в соответствии с общей правовой убежденностью не может быть нарушена ни законом, ни какими-либо иными административными мерами»[479].

В своей статье Питер Квинт также приводит решение Федерального конституционного суда ФРГ (Bundesverfassungsgericht, BVerfG) 1968 года по гражданскому делу о наследовании. В нем суд поддержал данный подход, постановив, что нацистские «правовые» нормы и распоряжения (в частности, распоряжение о потере германского подданства и имущества «с перемещением своего обычного местопребывания за границу») «настолько очевидно противоречили основным принципам справедливости, что если бы судья пожелал применить [эти меры] или признать их правовые последствия, он стал бы вершить несправедливость вместо правосудия»[480]. Согласно решению суда, «11‐е распоряжение к закону „О гражданине Рейха“ от 25 ноября 1941 года достигло такого невыносимого уровня противоречия со справедливостью, что должно было с самого начала считаться недействительным»[481].

Несмотря на эти решения, высокий барьер запрета обратной силы законов, криминализации определенных действий задним числом (ex post facto) продолжал сохраняться в ФРГ и был перенесен в Договор об объединении двух германских государств от 31 августа 1990 года. В приложении к Договору отдельно оговаривалось, что при уголовном преследовании правонарушителей периода ГДР органы юстиции должны опираться на законодательство, действовавшее в момент их совершения на территории Восточной Германии, а не на законодательство Федеративной Республики, за исключением случаев, когда последнее мягче[482].

Из-за отказа снятия высокого барьера запрета ретроактивности применительно к уголовно-правовым нормам, принятым при коммунистической диктатуре ГДР, судебная система в 1990‐е годы столкнулась с теми же трудностями и препятствиями, которые осложняли юридическую проработку нацистской диктатуры после войны. В ситуации отсутствия четких положений в Договоре об объединении и в национальном законодательстве судьям приходилось вырабатывать решения на основе прежнего международного и внутригерманского опыта по привлечению к ответственности виновных в массовых нарушениях прав человека[483].

Подобные разбирательства в объединенной Германии касались ряда правонарушений, среди которых выделялись случаи извращения права (Rechtsbeugung), когда неправосудные решения судей и прокуроров ГДР становились причиной длительных сроков заключения или смерти невинных людей (37% дел)[484], и дела об убийстве перебежчиков на германо-германской границе (24% дел)[485]. Еще 14% судебных разбирательств проводились в отношении преступлений, совершенных сотрудниками МГБ ГДР (похищения людей, убийства или покушения на убийства, нелегальные прослушки и видеонаблюдение, перлюстрация почты и пр.)[486]. Преследовались также фальсификация результатов выборов; жестокое обращение с заключенными; нарушение служебных полномочий и коррупция (например, вымогательство имущества лиц, получивших разрешение покинуть ГДР); ложные доносы, повлекшие политически мотивированные преследования и другие виды наказаний; распространение и использование допинговых препаратов; экономические преступления; шпионаж и пр.[487]

Как и борьба за сохранение архивов, уголовные преследования ответственных за государственные преступления были начаты еще до объединения Германии, в последний год существования ГДР. Так, 18 ноября 1989 года еще подконтрольный СЕПГ парламент учредил специальный комитет, которому было поручено расследовать случаи злоупотреблений должностными полномочиями, коррупции и фальсификаций результатов выборов. Тогда же сотрудник полиции был приговорен к году и двум месяцам тюремного заключения за жестокое избиение гражданина ГДР, а в декабре несколько членов Политбюро ЦК СЕПГ и партийных чиновников региональных отделений были взяты под стражу[488].

Как уточняет историк Бернд Шефер, первые процессы касались главным образом коррупции партийных лидеров, фальсификации результатов выборов и фактов растраты имущества. Было предъявлено 180 обвинений, расследовались дела в отношении 124 человек, из которых по крайней мере 42 были временно взяты под стражу. 41 случай дошел до суда, и до октября 1990 года суды ГДР успели вынести приговоры 26 обвиняемым[489].

Свидетели событий историки Клаус Оффе и Ульрике Поппе так описали ситуацию весной 1990 года: «После мартовских парламентских выборов, в ходе второго пленарного заседания Народной палаты ГДР 12 апреля 1990 года обсуждалась необходимость уголовного преследования государственных преступлений. Важность этих мер была признана всеми парламентскими группами. Эта решимость привлечь виновных к ответственности была подчеркнута восточногерманской делегацией в ходе переговоров об условиях объединения двух стран летом 1990 года. Как следствие, мандат на уголовные преследования был закреплен в Договоре об объединении, вступившем в силу 3 октября 1990 года»[490].

Хотя запрет обратной силы законов в Договоре сохранялся, в нем специально оговаривалось продление срока давности в отношении преступлений, которые были наказуемы по восточногерманскому Уголовному кодексу, но в силу позиции официальных властей не были расследованы до краха коммунистического режима. В сентябре 1993 года бундестаг принял закон, по которому срок давности для правонарушений, влекущих наказание в виде лишения свободы сроком до года, был продлен до 31 декабря 1995 года, а для правонарушений, влекущих наказание до пяти лет лишения свободы, — до 31 декабря 1997 года[491]. 22 декабря 1997 года срок давности по подобным преступлениям был вновь продлен до 2 октября 2000 года[492]. Срока исковой давности по убийствам с отягчающими обстоятельствами в ФРГ нет (он был отменен в 1979 году).

В 1994 году в целях расследования преступлений было создано специальное ведомство, а для обозначения типов расследуемых преступлений вводились два новых понятия: государственная преступность (Regierungskriminalität) и преступность, связанная с объединением Германии (Vereinigungskriminalität). В итоге новая служба получила название, которое можно перевести как Центральное следственное управление полиции по расследованию государственных преступлений и преступлений, связанных с объединением Германии (Zentrale polizeiliche Ermittlungsstelle für Regierungs- und Vereinigungskriminalität, ZERV). Первый тип расследований касался преступлений, совершенных в бывшей ГДР ее гражданами, а второй относился к уголовному преследованию и восточных, и западных немцев в основном за экономические преступления (мошенничество, незаконное присвоение активов в ГДР и т. п.)[493].

Триста следователей управления под руководством бывшего начальника полиции Западного Берлина Манфреда Киттлауса должны были проводить следственные действия до 1999 года. По результатам расследований уголовные дела возбуждались второй Прокуратурой (Staatsanwaltschaft II, StA II) — также специально созданным органом, к работе в котором с 1 октября 1994 года были привлечены 65 прокуроров (под руководством главного прокурора Берлина Кристофа Шефгена). К марту 1999 года было начато 22 765 расследований, в результате которых состоялось 565 судебных разбирательств. Было вынесено 211 приговоров, из них 20 завершились тюремными сроками[494].

Дела об убийствах на германо-германской границе. Для большинства немцев государственные преступления режима ГДР ассоциировались в первую очередь с убийствами мирных граждан на границе при попытке бегства на Запад. Убийства перебежчиков воспринимались как основное воплощение несправедливости восточногерманской репрессивной системы.

Выезд из страны был закрыт для абсолютного большинства граждан. Попытки покинуть ГДР жестко пресекались, а инциденты на границе тщательно скрывались. Точное число погибших на границе перебежчиков до сих пор окончательно неизвестно. По данным исследовательского проекта, проводимого с 2005 года потсдамским Центром современной истории совместно с Мемориалом Берлинской стены, с 13 августа 1961 по 9 ноября 1989 года по вине восточногерманского режима на германо-германской границе погибло не меньше 140 человек[495]. Достоверных сведений об общем количестве жертв не существует. Разные источники называют цифры от нескольких десятков до тысячи погибших[496].

В ФРГ еще в 1961 году, после возведения Берлинской стены, был создан Центр земельных управлений юстиции по сбору и хранению доказательств и информации (Zentrale Beweismittel- und Dokumentationsstelle der Landesjustizverwaltungen, ZESt). Организованный по аналогии с Центром земельных управлений юстиции по расследованию преступлений национал-социализма (Zentrale Stelle der Landesjustizverwaltungen zur Aufklärung nationalsozialistischer Verbrechen), действовавшим с 1958 года в Людвигсбурге, Центр в городе Зальцгиттер должно было регистрировать случаи, когда пограничники ГДР открывали стрельбу по безоружным беглецам, и другие серьезные нарушения прав восточногерманских граждан. Так инициатор создания ведомства Вилли Брандт, занимавший тогда пост бургомистра Западного Берлина, планировал заложить «организационную основу для всеобъемлющего и единого федерального уголовного преследования руководства СЕПГ за его преступления»[497].

После объединения Германии судебные процессы по делам об убийствах на германо-германской границе велись как в отношении непосредственных исполнителей преступлений — пограничников, стрелявших в беглецов, — так и высокопоставленных руководителей СЕПГ и генералов Народной армии, ответственных за создание и функционирование пограничного режима. Всего состоялось 112 судебных разбирательств, последнее из которых завершилось в 2004 году; приговоры были вынесены 246 обвиняемым[498].

Суды над пограничниками ГДР. Чтобы остановить бесконечный поток перебежчиков, 13 августа 1961 года граница между Восточной и Западной Германией была фактически закрыта в одностороннем порядке: была возведена Берлинская стена, и вдоль всей германо-германской границы были усилены меры безопасности, установлены противопехотные мины и системы автоматической стрельбы. Как правило, беглецы из ГДР пытались перебраться через пограничные установки или переплыть границу в местах, где она проходила через воды, разделявшие восточный и западный Берлин.

Случаи, когда люди гибли в результате применения пограничниками огнестрельного оружия, имели типологические черты. Поздней ночью пограничники замечали, как человек или группа лиц пытались пересечь границу — по суше или вплавь по реке. После предупредительных сигналов и выстрелов солдаты открывали по перебежчикам огонь на поражение из автоматического оружия. «Пограничники ежедневно получали указания, что ни при каких обстоятельствах беглецы не должны успеть пересечь границу, — подчеркивает историк Рудольф Гайгер, — в крайнем случае они должны быть „уничтожены“. Инциденты следовало хранить в строгой тайне, даже ценой жизни перебежчиков. Пограничники, успешно предотвратившие побеги, удостаивались впоследствии официальных похвал, отмечались премиями и наградами»[499].

Стреляя по безоружным людям, солдаты погранвойск выполняли приказы или следовали инструкциям. Но после объединения страны именно непосредственные исполнители преступлений первыми предстали перед немецкими судами. Первый такой процесс был начат 2 сентября 1991 года в отношении военнослужащих, обвинявшихся в убийстве 20-летнего Криса Гефроя, ставшего последней жертвой жесткого пограничного режима ГДР и погибшего всего за несколько месяцев до падения Берлинской стены — 5 февраля 1989 года[500].

Вынося приговор по данному делу 20 января 1992 года, судья Берлинского земельного суда (Landgericht, LG) Теодор Зай­дель, цитируя «формулу Радбруха», подчеркнул, что нельзя уважать законы режима, лидеры которого «не пользовались никакой легитимацией» (durch nichts legitimiert waren)[501]. По мнению суда, правовые стандарты ГДР «грубо противоречили общепризнанным основам верховенства права», поэтому оправдательные аргументы обвиняемых, что они «просто выполняли приказ», стреляя по безоружным людям, были неубедительны. «Даже в бывшей ГДР, — заключил судья, — справедливость и гуманность понимались и рассматривались в качестве идеалов»[502]. Солдаты должны были признать аморальность своих действий: «Стрельба на поражение в тех, кто просто хотел покинуть территорию бывшей ГДР, — преступление против основных норм этики и принципов человеческого общества»[503]. Судья отметил, что, цитируя Радбруха, он проводит непрямую параллель с нацистским режимом, при этом признавая, что преступления национал-социалистов были серьезнее, чем преступления режима ГДР. «Тем не менее, — добавил Зайдель, — суд не сомневается в правильности следования в данном случае подобному правовому подходу: защита человеческой жизни имеет общее значение и не может зависеть от определенного количества убийств»[504].

Суд приговорил первого пограничника, стрелявшего в Гефроя, к трем с половиной годам лишения свободы без права на условно-досрочное освобождение, второй обвиняемый был осужден на два года условно как соучастник, еще двое были оправданы. Однако 25 марта 1993 года 5‐й сенат по уголовным делам Федерального верховного суда Германии в Лейпциге изменил приговор обвиняемым, полностью отменив решение в отношении одного из них и вынеся условный приговор в отношении второго. Суд основал свое решение на действовавшем в ГДР законодательстве[505].

Второй судебный процесс начался 18 декабря 1991 года и стал прецедентным для всех последующих разбирательств. Ответчиками по данному делу выступили два пограничника, застрелившие в ночь на 1 декабря 1984 года 20-летнего Михаэля Шмидта, пытавшегося бежать через стену в Западный Берлин. Эта попытка почти увенчалась успехом: беглец успел подняться по стене с помощью привезенной лестницы, но был замечен двумя пограничниками, которые после окрика и нескольких предупредительных выстрелов в воздух открыли стрельбу из автоматов. Раненный в спину и колено, Шмидт упал с лестницы, после чего двое других солдат перетащили его к сторожевой башне. Несмотря на неоднократные просьбы о медицинской помощи, раненый молодой человек был оставлен без внимания. Поскольку инцидент должен был держаться в строгом секрете, никто из гражданских лиц или сотрудников чрезвычайных служб не был поставлен в известность. Только через два часа Шмидт был доставлен в полицейскую больницу, где вскоре скончался от полученных ран[506].

В свою защиту на суде подсудимые утверждали, что их действия были оправданы по законам ГДР, остававшимся в силе в момент инцидента. Они ссылались на пункт 2 раздела 27 закона «О государственных границах ГДР», согласно которому пограничники имели право применять огнестрельное оружие, «когда нужно [было] предотвратить неминуемое совершение или продолжение совершения правонарушения»[507]. Пересечение стены с помощью специального инструмента (в данном случае лестницы) считалось уголовным правонарушением по действовавшему в ГДР законодательству. Как объясняет Джеймс Мак­адамс, председательствовавшая на процессе судья Берлинского земельного суда Ингеборг Теппервайн и ее коллеги избрали подход и аргументацию отличные от тех, к которым прибегали участники первого судебного процесса. В своем решении от 5 февраля 1992 года суд обратился к закону «О государственных границах ГДР» 1982 года, чтобы доказать, что каждый из подсудимых превысил свои полномочия в применении огня на поражение в рамках внутреннего восточногерманского законодательства[508].

Суд признал, что Уголовный кодекс ГДР давал солдатам право использовать некоторые решительные меры для предотвращения незаконного пересечения границы. Тем не менее восточногерманский кодекс, как и кодекс ФРГ, требовал, чтобы средства, используемые для предотвращения преступления, были соразмерны совершаемому преступлению. В этом отношении, по мнению суда, «бегство одного безоружного человека, не представлявшего никакой очевидной опасности для других лиц или объектов», не могло рассматриваться как достаточно серьезное нарушение, чтобы оправдать применение силы со смертельным исходом. Кроме того, в законе «О государственных границах ГДР» было указано, что пограничники должны были стремиться «сохранить человеческую жизнь, если это возможно» (§ 27.5). Таким образом, было бы разумно ожидать, что для выполнения своих должностных обязанностей солдаты изберут «наиболее мягкое средство» из имевшихся в наличии — например, «один целенаправленный выстрел в ноги»[509].

5 февраля 1992 года обвиняемые были признаны судом виновными в превышении служебных полномочий, но получили лишь условные сроки: первый — один год и девять месяцев, второй — год и шесть месяцев. Хотя судья признал, что выполнение приказов начальства не могло являться оправданием преступного деяния, она подчеркнула, что двое солдат действовали в условиях, препятствовавших полностью независимому действию с их стороны: «Не эгоизм или преступная энергия лежали в основе преступления, а обстоятельства, на которые они не имели никакого влияния: политическое и военное противостояние в разделенной Германии [и] особые условия в бывшей ГДР»[510].

3 ноября 1992 года Федеральный верховный суд согласился с судом первой инстанции в части обвинения в убийстве и отклонил довод защиты, что статья 27 закона «О государственных границах ГДР» могла стать достаточной основой для оправдания. В своем решении Верховный суд сослался на международно-правовые акты при оценке законодательства ГДР[511].

Приведем решение суда в изложении немецкого юриста Рудольфа Гайгера: «По мнению суда, раздел 27.2 закона „О государственных границах ГДР“ в интерпретации властей ГДР был несовместим со статьями 6 и 12 МПГПП. Статья 12.2 Пакта предусматривает, что „каждый человек имеет право покидать любую страну, включая свою собственную“ и допускает ограничения на осуществление этого права лишь в исключительных обстоятельствах. Суд постановил, что пограничный режим ГДР в том виде, в котором он существовал, был несовместим с этим правом, поскольку по восточногерманскому законодательству возможность покидать страну являлась не правилом, а исключением. <…> Кроме того, суд утверждал, что пограничный режим нарушал статью 6.1 МПГПП, которая предусматривает, в частности, что „никто не может быть произвольно лишен жизни“. В соответствии с законодательством ГДР, как оно интерпретировалось в то время, побег гражданина через границу должен был быть предотвращен любой ценой, даже ценой жизни беглеца. В связи с этим суд отметил тенденцию во многих странах мира к ограничению полномочий органов государственной власти в применении огнестрельного оружия. Суд также процитировал замечание общего порядка 6 (16) Комитета по правам человека ООН, в соответствии с которым „обстоятельства, при которых государственные органы могут лишить кого-то жизни, должны быть строго определены и ограничены законом“ (§ II (3)). Суд пришел к выводу, что лишение человека жизни было произвольным и преднамеренным в тех случаях, когда беглецы не имели при себе оружия и не создавали ни для кого опасности (в том числе не причиняли „ущерба для общепризнанных правовых интересов (Rechtsgüter)“), поскольку предотвращение побега в подобных случаях было необходимо лишь для воспрепятствования новым попыткам покинуть страну» (§ II.2 (b))[512].

Суды над руководством ГДР. Система правосудия объединенной Германии не ограничилась разбирательствами в отношении непосредственных исполнителей преступлений. Перед судом также предстали люди, отдававшие приказы и ответственные за создание пограничного режима. Наибольшее общественное внимание привлекли процессы против бывших членов Национального совета обороны, бывших членов Политбюро ЦК СЕПГ и бывших генералов погранвойск ГДР.

Процесс по делу Национального совета обороны ГДР. В рамках первого разбирательства в отношении членов восточногерманского Национального совета обороны, на которых возлагалась политическая ответственность за пограничный режим и, в частности, за убийства перебежчиков на границе, изначально перед судом должны были предстать шестеро обвиняемых. Среди них многолетний Генеральный секретарь СЕПГ Эрих Хонеккер (1971–1989), бывший председатель Совета министров ГДР Вилли Штоф и министр госбезопасности ГДР Эрих Мильке. Другими обвиняемыми по данному делу стали последний министр обороны ГДР Хайнц Кесслер, бывший начальник Главного штаба Национальной народной армии Фриц Штрелец и бывший председатель Зульского окружного комитета СЕПГ Ганс Альбрехт[513].

В 1991 году судебные власти Германии выдали ордер на арест Эриха Хонеккера в связи с расследованием преступной практики стрельбы без предупреждения по гражданам ГДР, пытавшимся пересечь границу. Кроме того, Хонеккер обвинялся в злоупотреблении властью и хищении государственной собственности. Однако на тот момент бывшему генсеку удалось скрыться от правосудия в Советском Союзе при поддержке Михаила Горбачева. После смены власти в России, 30 июля 1992 года Хонеккер был вынужден вернуться в Германию и предстать перед судом. В ноябре 1992 года в Берлинском земельном суде состоялись первые слушания по делу Хонеккера, Штофа и Мильке. Однако вскоре судебные разбирательства в отношении всех трех ответчиков были прекращены из‐за их слабого здоровья и/или преклонного возраста. Хонеккер эмигрировал в Чили, где скончался от рака 29 мая 1994 года. Многолетний глава МГБ Эрих Мильке был осужден только по другому делу (об убийстве в 1931 году двух офицеров полиции) и приговорен к шести годам лишения свободы[514].

Остальные члены Национального совета обороны ГДР, обвиняемые по данному делу, — Кесслер, Штрелец и Альбрехт — 16 сентября 1993 года были признаны Берлинским земельным судом виновными в гибели нескольких человек в возрасте от 18 до 28 лет, пытавшихся покинуть территорию ГДР в 1971–1989 годах путем пересечения границы между двумя германскими государствами. Суд пришел к заключению, что погибшие стали жертвами противопехотных мин, установленных вдоль германо-германской границы, или огня, открытого по ним восточногерманскими пограничниками. Все приказы министра обороны, включая и те, которые касались использования огнестрельного оружия на границе, основывались на решениях Национального совета обороны[515].

Пограничникам был отдан приказ защищать границу ГДР любой ценой, даже если это могло привести к гибели «нарушителей границы» (Grenzverletzer). Суд отметил, что восточногерманские власти в своей практической деятельности «намеренно выходили за рамки формулировок статутного права, письменных приказов и должностных инструкций. При этом игнорировались положения, касающиеся использования огнестрельного оружия на границе. Для пограничников имело значение не писаное право, а то, что им внушали в процессе их обучения, политической подготовки и повседневной службы. Приказ, который в действительности получали пограничники, гласил: „Подразделение <…> обеспечивает безопасность Государственной границы ГДР <…> его обязанность заключается в том, чтобы не допускать нарушения границы, подвергать аресту нарушителей границы или уничтожать их и защищать государственную границу любой ценой <…>. В случае успешного пересечения границы в отношении находившихся в наряде пограничников военный прокурор проводил расследование“»[516].

В соответствии с нормами уголовного права, применявшегося в ГДР во время совершения процессуальных действий, Берлинский земельный суд признал Кесслера, Штрелеца и Альбрехта виновными в подстрекательстве к убийству (Anstiftung zum Totschlag), постановив, что они «не могут оправдать свои действия ссылкой на раздел 27.2 закона „О государственных границах ГДР“, который на практике использовался для оправдания уничтожения перебежчиков с помощью огнестрельного оружия, систем автоматической стрельбы и противопехотных мин». Согласно постановлению суда, государственная практика, санкционированная сверху, являлась «вопиющим и недопустимым нарушением норм правосудия и прав человека, защища­емых международным правом»[517].

Суд приговорил Хайнца Кесслера к семи с половиной годам, Фрица Штрелеца к пяти с половиной годам и Ганса Альбрехта к четырем с половиной годам тюремного заключения. В своем решении суд применил принцип, сформулированный в Договоре об объединении, согласно которому в отношении действий, совершенных восточногерманскими гражданами на территории Восточной Германии, применимо право ГДР, а право ФРГ применяется только в тех случаях, когда оно является более мягким[518].

Федеральный верховный суд согласился с приговором и его обоснованием, а в случае Альбрехта повысил меру наказания до пяти лет лишения свободы. 24 октября 1996 года Федеральный конституционный суд отклонил жалобы осужденных, постановив, что приговоры не противоречат Основному закону ФРГ[519].

Данное решение суда содержало важные выводы, касающиеся запрета обратной силы и проблемы несправедливого закона. Суд, в частности, отметил, что «строгий запрет обратного действия закона, закрепленный в пункте 2 статьи 103 Основного закона, находит свое конституционное основание (rechtsstaatliche Rechtfertigung) в особом фундаменте доверия, который поддерживают уголовные законы, если они были введены в действие демократической законодательной властью, обязанной уважать основные права граждан». Однако, по мнению суда, «этот особый фундамент доверия не срабатывает в тех случаях, когда <…> государство законом определяет некоторые действия как серьезные уголовные преступления и в то же время исключает возможность применения наказания, давая основания для оправдания некоторых из этих действий и даже требуя и поощряя их, несмотря на положения писаного права, и таким образом грубо нарушая права человека, признанные международным сообществом. Таким образом, носители государственной власти создали на государственном уровне антиправовую систему, которая могла существовать только до тех пор, пока фактически существовала государственная власть, которая ее породила»[520].

Федеральный конституционный суд сослался на труды Густава Радбруха и на международные соглашения в области прав человека, фактически дополнившие «формулу Радбруха» «более конкретными оценочными критериями» и создавшие основу «для определения того, когда государство нарушает права человека в соответствии с нормами мирового правового сообщества»[521]. Таким образом, суд признал возможность исключения из закона обратного действия «в тех случаях, когда позитивное право в недопустимой степени не согласуется со справедливостью». Сославшись на Постановление Федерального конституционного суда от 14 февраля 1968 года, суд привел в пример период национал-социалистического правления, который «показал, что законодательная власть способна навязывать с помощью закона явное „зло“ <…> так что в тех случаях, когда норма закона в недопустимой степени не согласуется со справедливостью, она с самого начала не должна применяться». Аналогичным образом, по мнению суда, «оправдание, которое ставит запрет на пересечение границы выше права на жизнь, не должно иметь юридической силы по причине того, что оно явно и в недопустимой мере нарушает нормы справедливости и прав человека, защищаемые международным правом». «Рассматриваемое нарушение настолько серьезно, что является посягательством на правовые концепции, касающиеся ценности и достоинства человеческой личности, которые являются общими у всех народов. В таких случаях позитивное право должно уступить место справедливости», — заключил Федеральный конституционный суд[522].

Процесс Политбюро. Второй громкий процесс начался в 1995 году в отношении бывших членов Политбюро ЦК СЕПГ. По мнению прокуратуры, руководители бывшей ГДР занимали достаточно высокие посты и могли содействовать либерализации пограничного режима ГДР, но не делали этого. Обвиняемыми по данному делу были последний генеральный секретарь СЕПГ и председатель Государственного совета ГДР Эгон Кренц, бывший главный редактор газеты Neues Deutschland Гюнтер Шабовски и бывший министр машиностроения ГДР Гюнтер Кляйбер. Как бывшие члены Политбюро ЦК СЕПГ (а Кренц еще и член Национального совета обороны, и ответственный секретарь ЦК по вопросам безопасности) обвиняемые должны были предстать перед судом в качестве лиц, несших ответственность за восточногерманский пограничный режим. Обвинения по данному делу были также предъявлены бывшим членам Политбюро Эриху Мюккенбергеру, Курту Хагеру, Хорсту Долусу и Гарри Тишу, однако из‐за преклонного возраста или слабого здоровья подозреваемых разбирательства в их отношении были прекращены[523].

Решением от 25 августа 1997 года Берлинский земельный суд признал Кренца, Шабовски и Кляйбера виновными в гибели четверых молодых людей, пытавшихся покинуть территорию ГДР в 1984–1989 годах. Суд приговорил Эгона Кренца к шести с половиной годам тюремного заключения, а Гюнтера Шабовски и Гюнтера Кляйбера — к трем годам за преднамеренное убийство в качестве основного косвенного исполнителя (Totschlag in mittelbarer Taterschaft)[524].

Согласно опросу, проведенному институтом Emnid по заказу журнала Der Spiegel сразу после вынесения приговора, половина немцев посчитали такой вердикт справедливым, а 26% — слишком мягким (даже 20% сторонников Партии демократического социализма предпочли бы более жесткие наказания для обвиняемых). В том же опросе 69% западных и 75% восточных немцев отвергли идею о возможной амнистии бывших лидеров ГДР[525].

В ноябре 1999 года Федеральный верховный суд поддержал по всем пунктам решение Берлинского земельного суда, не приняв доводы защиты, ссылавшейся, в частности, на статьи Основного закона и на принцип неприменения обратного действия законов, касающихся уголовных преступлений. 12 января 2000 года коллегия из трех судей Федерального конституционного суда отказалась принять к рассмотрению жалобу Кренца[526].

Все обвиняемые, приговоренные к лишению свободы, отбыли лишь часть срока и были досрочно освобождены из-под стражи. Кренц, который начал отбывать наказание 13 января 2000 года, провел в заключении в условиях полутюремного режима (offener Strafvollzug) четыре года вместо шести с половиной лет. 18 декабря 2003 года он был досрочно освобожден из берлинской тюрьмы «ввиду малой вероятности повторения преступления»[527]. И Шабовски (с декабря 1999 года), и Кляйбер (с января 2000 года) провели в заключении только год: вскоре после взятия под стражу они подали прошения о помиловании, в которых полностью признали свою вину и осудили режим ГДР. В сентябре 2000 года правящий бургомистр Берлина Эберхард Дипген принял решение об их помиловании, и оба тогда же вышли на свободу[528].

Процесс над генералами. В рамках другого резонансного процесса 27 октября 1995 года перед Берлинским земельным судом предстали шесть бывших генералов пограничных войск ГДР: бывший командующий погранвойсками ГДР, генерал-полковник Национальной народной армии в отставке Клаус-Дитер Баумгартен и его заместители Гюнтер Габриель, Карл Леонхарт, Герхард Лоренц, Дитер Тайхман и Хайнц-Оттомар Тиме[529].

10 сентября 1996 года суд признал Баумгартена виновным в убийстве и покушении на убийство в ряде случаев, имевших место в 1980–1989 годах, приговорив его к лишению свободы на срок шесть с половиной лет. Суд пришел к выводу, что Баумгартен был ответственен за убийство или попытку убийства нескольких человек, которые были застрелены пограничниками или подорвались на минных заграждениях, пытаясь пересечь границу между бывшей ГДР и ФРГ. 30 апреля 1997 года Федеральный верховный суд отклонил апелляцию Баумгартена, а Федеральный конституционный суд отклонил его конституционную жалобу 21 июля 1997 года, постановив, что предыдущие решения суда не нарушили конституционных прав истца. Остальные обвиняемые были приговорены к лишению свободы от трех лет и трех месяцев до трех лет и девяти месяцев[530].

18 августа 1995 года в уголовной палате Берлинского земельного суда начался еще один процесс против девяти генералов бывшей Народной армии ГДР и одного адмирала морского флота. Шесть обвиняемых смогли добиться прекращения в отношении их производства по данному делу по состоянию здоровья, и приговор суда 30 мая 1997 был вынесен оставшимся четырем подсудимым — бывшему замминистра обороны и начальнику по вооружениям и технологиям полковнику в отставке Йоахиму Гольдбаху, бывшему главе кадровой администрации Министерства национальной обороны ГДР генерал-лейтенанту в отставке Харальду Людвигу, бывшему главному инспектору Народной армии ГДР генерал-лейтенанту в отставке Хайнцу Хандке и начальнику гражданской обороны генерал-полковнику в отставке Эриху Петеру. Все они были признаны виновными в убийствах, но были приговорены к довольно умеренным срокам тюремного заключения: Гольдбах и Людвиг к трем годам и трем месяцам, Хандке к двум годам и десяти месяцам. Петер был приговорен к году и десяти месяцам условно[531].

Всего, по данным Берлинской прокуратуры на 2004 год, из представших перед Берлинским земельным судом 246 человек (в рамках уголовных разбирательств, касавшихся пограничного режима ГДР), примерно половина обвиняемых была оправдана, а 132 были приговорены к условным или реальным срокам лишения свободы. Среди них 10 руководящих членов СЕПГ, 42 представителя военного командования и 80 пограничников. Перед судом в г. Нойруппин предстал 31 обвиняемый в 19 процессах, из них 19 человек были приговорены к условным срокам заключения[532].

Жалоба в Европейский суд по правам человека. Некоторые из осужденных бывших членов Национального совета обороны и Политбюро ЦК СЕПГ — Кесслер, Штрелец и Кренц — обратились с жалобой в Европейский суд по правам человека (ЕСПЧ) в Страсбурге. Осужденные утверждали, что действия, за которые они были привлечены к ответственности, не были правонарушениями в соответствии с внутренним и международным законодательством тогда, когда они были совершены. По этой причине, считали они, их осуждение немецкими судами стало нарушением пункта 1 статьи 7 ЕКПЧ (нарушало запрет обратного действия)[533].

Рассмотрев данную жалобу, суд пришел к заключению, что государственная практика ГДР была поставлена выше полномочий юстиции режимом СЕПГ, грубо нарушавшим права своих граждан на жизнь и свободу перемещения. Суд установил личную ответственность заявителей за «широкое несоответствие законодательства ГДР практике государства»: «Занимая очень высокие посты в государственном аппарате, они явно не могли не иметь представления о Конституции и законодательстве ГДР или о международных обязательствах страны и критике ее режима охраны границы, которая звучала в международных кругах. Более того, они сами осуществляли или поддерживали этот режим, дополняя законы, публиковавшиеся в Official Gazette ГДР, секретными приказами и служебными инструкциями об укреплении и совершенствовании установок по защите границы и о применении огнестрельного оружия. В приказе о его использовании, который был дан пограничникам, они настаивали на необходимости защищать границы ГДР „любой ценой“ и арестовывать „нарушителей границы“ или „уничтожать“ их» (§ 78)[534]. «Действия заявителей как отдельных лиц —постановил суд, — были определены как уголовно наказуемые статьей 95 Уголовного кодекса ГДР, которым в его редакциях 1968 и 1977 годов было предусмотрено следующее: „Всякий, кто своим поведением нарушает основные права человека <…> не может ссылаться на закон, приказ или письменную инструкцию; он несет за это уголовную ответственность“». Суд пришел к выводу, что «заявители несут личную ответственность за рассматриваемые действия» и «прямую ответственность за положение, которое сложилось на границе между двумя германскими государствами с начала 1960‐х годов до разрушения Берлинской стены в 1989 году» (§ 75)[535].

Также суд высказал мнение, что «для государства, руководствующегося верховенством права, возбуждение уголовных дел против лиц, которые совершили преступления при прежнем режиме, является законным. Суды такого государства, заняв место тех, которые существовали прежде, не могут подвергаться критике за применение и толкование правовых положений, действовавших во время совершения каких-либо действий, в свете принципов, которыми руководствуется каждое правовое государство» (§ 81). На основании этих выводов 22 марта 2001 года ЕСПЧ четырнадцатью голосами против трех признал приговоры немецких судов законными[536].

Процессы по делам об извращении права. По обвинениям в извращении или искажении права (Rechtsbeugung) в объединенной Германии был вынесен 181 обвинительный приговор[537]. Среди разбирательств в отношении бывших представителей восточногерманской судебной системы наибольшее общественное внимание привлекло дело судьи Верховного суда ГДР Ганса Райнварта, обвинявшегося в неправосудном вынесении смертных приговоров четырем обвиняемым. В 1994 году Берлинский земельный суд признал Райнварта виновным в нарушении закона, убийстве и покушении на убийство, и приговорил его к трем годам и девяти месяцам лишения свободы[538]. 16 ноября 1995 года Федеральный верховный суд поддержал приговор суда первой инстанции. В своем решении суд подробно изложил принципы, которыми руководствовался в деле о смертной казни, и представил обоснование наказуемости назначения высшей меры восточногерманскими судьями[539].

Постановив, что смертная казнь в принципе является неприемлемой мерой в современном обществе, поскольку она непоправимо и фундаментально нарушает право на жизнь, суд отметил, что в случае применения данной крайней меры вынесение и исполнение смертного приговора может быть допущено только в четко определенных исключительных случаях, когда речь идет о «наказании за тяжкое правонарушение и тяжкую вину» (например, в случае умышленных убийств). Все остальные случаи, в которых мерой наказания была избрана смертная казнь, должны «регулярно подвергаться тщательной критической проверке». Прежде всего это касается «области политического уголовного правосудия, где риск злоупотреблений особенно высок» (§ B.II.2).

Решение Федерального верховного суда далее гласило: «Произвольные, грубые нарушения прав человека имеют место, если действие, наказуемое смертной казнью, не было совершено или если подобное наказание несоразмерно тяжести совершенного деяния. Суды ГДР были поэтому обязаны ограничивать применение смертной казни в области политического и уголовного права и ограничивать ее исполнение только случаями серьезных правонарушений. Применение этой крайней санкции не допускалось, если наказуемое деяние не наносило серьезного урона и не причиняло больших страданий» (§ B.II.2 (cc)). И далее: «Если судья слепо следовал распоряжениям руководства страны, находя лазейки в законе и тем самым нарушая права человека, будучи при этом убежден, что он действует в соответствии с законами государства, впоследствии он не имел права ссылаться на ошибочное намерение» (§ B.III.2 (cc))[540].

В своем решении суд впервые указал на три типа ситуаций, в которых можно констатировать извращение права и очевидное грубое нарушение прав человека, отмеченное произволом. Речь шла о случаях, когда 1) состав преступления был произвольно расширен, 2) когда наказание было явно непропорционально деянию, по которому вынесен приговор; 3) когда имели место серьезные процессуальные нарушения прав человека (§ B.I.3)[541].

В более позднем решении от 22 октября 1996 года (по делу о взятии под стражу семейной пары за намерение принять в 1988 году участие в оппозиционной демонстрации) Федеральный верховный суд подробнее раскрыл возможные ситуации, связанные с извращением права. К первой категории были отнесены «дела, в которых правоприменитель, выходя за пределы буквы закона или пользуясь его неопределенностью, до такой степени расширил состав преступления, что наказание, особенно в виде лишения свободы, должно рассматриваться как очевидная несправедливость»[542]. Извращение права налицо и тогда, когда назначенное судом наказание явно несоразмерно тяжести преступления и должно поэтому рассматриваться как вопиющая несправедливость и грубое нарушение прав и свобод человека. К серьезным нарушениям прав человека относится и такая организация процесса, в том числе и уголовного, при которой «уголовное преследование и наказание служили не цели осуществления правосудия, а использовались для устранения политических оппонентов или определенных социальных групп» (§ II)[543].

Другой общественно значимый процесс над представителями юстиции бывшей ГДР имел отношение к преследованиям известного диссидента и критика восточногерманского режима Роберта Хавемана (1910–1982). Политические преследования Хавемана начались после того, как в 1963/64 учебном году в качестве профессора Института физической химии в Университете имени Гумбольдта в Восточном Берлине он прочел курс лекций по научным аспектам философских проблем. Позднее курс был опубликован в сборнике «Диалектика без догм?»[544]. 12 марта 1964 года Хавеман был исключен из СЕПГ за то, что «под флагом борьбы против догматизма он отошел от линии марксизма-ленинизма и изменил делу рабочих и крестьян»[545]. В 1965 году ученому запретили работать по профессии, а 1 апреля 1966 года он был исключен из Академии наук ГДР.

После того как в 1976 году в открытом письме Хонеккеру Хавеман выразил протест против изгнания из ГДР своего друга, известного композитора и исполнителя Вольфа Бирмана и это обращение было опубликовано в западногерманском еженедельнике Der Spiegel, 26 ноября 1976 года районный суд Фюрстенвальде вынес постановление о заключении Хавемана под домашний арест. В постановлении суда говорилось, что Роберт Хавеман «разработал мероприятия, которые угрожают общественной безопасности и порядку», написав газетную статью, «в которой он подстрекает к действиям против общественной безопасности и спокойствия в ГДР»[546].

Три года спустя, в 1979 году, против Роберта Хавемана было возбуждено уголовное дело в связи с «незаконными валютными операциями» (его «вина» заключалась в том, что он опубликовал в ФРГ свои произведения и, как утверждали власти ГДР, получил гонорар без их разрешения). Реальной целью преследования было давление на диссидента и его дискредитация за публикации на Западе[547].

В середине 1990‐х годов к суду по делу Хавемана были привлечены пять судей и два прокурора, обвинявшиеся в извращении права в ходе процессов 1976 и 1979 годов. После того как в своем решении 1997 года Земельный суд во Франкфурте-на-Одере оправдал обвиняемых, не усмотрев в их действиях преступного умысла, 10 декабря 1998 года Федеральный верховный суд отменил приговор суда первой инстанции в четырех случаях и направил дело на пересмотр в Земельный суд в Нойруппине. Решение Верховного суда содержало явное указание на то, что процессы 1976 и 1979 годов являлись «частью длившегося десятилетиями преследования политического оппонента», были организованы государством и не имели реальной связи с обычным отправлением правосудия» (§ 3.aa, § 3.bb)[548]. Суд также подчеркнул, что органы юстиции координировали свою деятельность с Министерством госбезопасности ГДР (§ 3.aa, § 6.b). 14 августа 2000 года Земельный суд в Нойруппине признал двух бывших прокуроров ГДР, заключивших Хавемана под домашний арест, виновными в извращении права и приговорил каждого к году лишения свободы условно[549].

Оценки уголовных преследований лиц, ответственных за преступления восточногерманского режима, в Германии противоречивы. С одной стороны, поводом для общественной критики и недоумения не раз служило относительно небольшое количество дел, дошедших до суда. Изначально было открыто расследование 75 тыс. дел в отношении приблизительно 100 тыс. подозреваемых, но в итоге лишь 1737 лицам в 1021 случае были предъявлены обвинения[550]. При этом 14% этих дел (143) не дошли до суда из‐за отказа прокуратуры в предъявлении обвинений или из‐за отказа судов в открытии дел. В некоторых случаях, как в ситуации с Хонеккером, Мильке и Штофом, судебные разбирательства были прекращены из‐за преклонного возраста и слабого здоровья обвиняемых. В результате перед судом предстали всего 1,4 тыс. человек (или 1,4% от 100 тыс. лиц, в отношении которых изначально проводились следственные действия). Только в 54% из этих дел (756) в конечном счете был вынесен приговор, а в 24% дел (336) приговоры были оправдательными. И даже признавая обвиняемых виновными, суд чаще всего избирал для них довольно легкие формы наказания — штрафы или условные сроки заключения (в 92% случаев)[551].

Исследовательский проект «Уголовная юстиция и нарушение права в ГДР» насчитал лишь 46 случаев взятия под стражу, когда осужденные не были привлечены к ответственности условно. Большинство из них касалось высокопоставленных руководителей партии, правительства и военного командования. Только в 7% дел обвиняемые были приговорены к лишению свободы на срок более двух лет (53% приговоров — от года до двух тюрьмы, 47% — менее года). Когда обвиняемые были приговорены к непродолжительным реальным срокам, они нередко содержались в условиях полутюремного режима, амнистировались или освобождались досрочно[552].

Для некоторых наблюдателей подобные цифры свидетельствовали о неспособности судебной системы обеспечить справедливое правосудие. Их разочарование нашло воплощение в известной фразе восточногерманской правозащитницы, одной из основательниц «Нового форума» художницы Бэрбел Болей: «Мы ожидали справедливости, а получили верховенство права»[553].

Хотя критика со стороны бывших восточногерманских диссидентов и гражданских активистов не лишена оснований, по мнению историка Берндта Шефера, сами факты «обращения в суд и достижения беспристрастных приговоров с различными результатами» внесли существенный вклад в процессы восстановления справедливости и исторической правды в отношении политической и правовой системы ГДР[554]. Судебные разбирательства в объединенной Германии, продолжившие процесс уголовного преследования, инициированный в ГДР с ноября 1989 года, характеризовались, словами Шефера, «всесторонностью и профессионализмом»[555]. По оценкам историка, немецким судам удалось продвинуться на пути юридической проработки прошлого, выработав решения на основе принципов международного права и доказав, что они преследовали цель отправления правосудия, а не стремились вершить «правосудие победителей» (в чем их нередко обвиняли представители бывшей восточногерманской номенклатуры)[556].

Постановление Федерального конституционного суда от 24 октября 1996 года о том, что приговоры, вынесенные судами нижестоящих инстанций высшим должностным лицам ГДР — членам Политбюро ЦК СЕПГ, членам Национального совета обороны и представителям военного командования погранвойск, — не противоречат Основному закону страны, укрепило актуальность универсально применимых норм международного права и их приоритет перед национальными, внутригосударственными правовыми нормами, грубо нарушающими права человека[557].

Таким образом, система правосудия подала явный сигнал: действия подобного рода не должны оставаться безнаказанными, они преступны, даже если согласуются с национальными законами, приказами и распоряжениями. А законы, противоречащие общепризнанным нормам международного (или естественного) права, являются неправовыми и не имеющими юридической силы.

Многократные апелляции к «формуле Радбруха» и естественному праву, ссылки на международно-правовые акты в решениях Федерального верховного и конституционного судов по делам об убийствах на германо-германской границе и об извращении права в ГДР способствовали укреплению уважения к основным правам человека и принципам справедливости в объединенной Германии и в единой Европе[558].

Важно, что механизмы правосудия переходного периода и направления дальнейшей работы по осмыслению коммунистического режима СЕПГ были выработаны внутри самой ГДР, еще до объединения двух немецких государств. Это помогло юридическо-правовой проработке восточногерманской диктатуры. Консолидация восточногерманского общества в борьбе за сохранение архивов органов госбезопасности и открытие доступа к ним, за недопущение к руководящим позициям и на госслужбу бывших сотрудников и агентов спецслужб, за проведение первых судебных разбирательств в отношении виновных в государственных преступлениях определила вектор юридическо-правовой проработки прошлого уже в объединенной Германии.

Активность и бескомпромиссность гражданских активистов в последний год существования ГДР существенно расширили базу поддержки предлагаемых ими путей расчета с коммунистическим прошлым в немецком обществе — как на востоке, так и на западе страны. Национальный опрос, проведенный институтом IPOS в мае 1991 года, через полгода после объединения Германии, показал, что жители ФРГ полностью разделяли позицию восточногерманских диссидентов в отношении приоритетных направлений проработки диктатуры СЕПГ. Абсолютное большинство опрошенных (94%) считали важной задачей сохранение архивов Штази («очень важной» — 60%, «важной» — 34%); те же 94% опрошенных считали «очень важным» (71%) или «важным» (23%) юридическо-правовое преследование основных виновных в преступлениях режима ГДР[559].

Значимость восточногерманских протестов и их роль в национальной истории сохранилась в общественном сознании спустя годы после объединения Германии. По данным национального опроса, проведенного социологическим институтом TNS Emnid в 2009 году, 82% респондентов (85% на востоке и 81% на западе страны) выразили мнение, что восточные немцы могут гордиться мирной ликвидацией власти СЕПГ[560]. Еще 82% опрошенных согласились, что протесты и демонстрации в ГДР осенью 1989 года стали важным событием в общегерманской истории (противоположного мнения придерживались 12%)[561]. И это несмотря на то, что в том же опросе протесты в ГДР заняли лишь третью позицию среди главных причин краха режима СЕПГ. По мнению респондентов, основную роль в прекращении существования восточногерманского режима сыграли экономические факторы, горбачевская политика перестройки и политические трансформации в Польше и Венгрии (каждую из этих причин выбрали 34% опрошенных). Только 18% назвали протесты в ГДР осенью 1989 года основной причиной падения коммунистического режима[562].

Поэтому признание значимости восточногерманских протестов в контексте общей истории — это прежде всего оценка нравственных заслуг восточногерманских граждан в отстаивании своих прав и достоинства, их способности сформулировать и отстоять позицию, ставшую впоследствии основой национального консенсуса. Несмотря на сложность процесса объединения двух государств, доля жителей Германии, признающих, что в ГДР массово нарушались права человека, очень высока. Опрос, проведенный институтом Infratest dimap в ноябре 2009 года, хотя и выявил существенные расхождения в оценках режима ГДР на востоке и западе Германии, но показал, что большинство граждан признают неправовой характер восточногерманского государства. Этот тезис поддержали 72% опрошенных (78% на западе и 51% на востоке страны), не согласились с ним 14% западных и 40% восточных немцев (19% затруднились с ответом)[563].

Значимость прошлого ГДР не оставалась неизменной для немецкого общества в разные периоды. В 1991 году на вопрос «Стоит ли как можно скорее провести черту и оставить прошлое ГДР в покое или нужно открыть всю правду о прошлом, даже если в ходе этого процесса выявится множество неприятных фактов?» 70% западных и 63% восточных немцев высказались за второй вариант и лишь 20 и 36% соответственно — за первый[564]. Однако вскоре на первый план стали выходить практические жизненные проблемы, вызванные объединением страны, и интерес к преодолению последствий прежнего режима стал угасать[565]. К маю 1995 года уже 57% опрошенных на востоке и 53% на западе страны высказались за подведение черты под восточногерманским прошлым[566].

Однако к моменту, когда актуальность прошлого в общественном сознании начала снижаться, ключевые шаги, способствовавшие долгосрочной проработке диктатуры ГДР, в Германии уже были предприняты. К концу 1991 года объединенный парламент выработал и принял закон «О документации Министерства государственной безопасности бывшей ГДР» и создал на его основе важнейший общественный институт — Ведомство Федерального уполномоченного по управлению документацией Штази. Большую роль в принятии этих решений сыграли и восточные, и западногерманские элиты, сумевшие проявить политическую волю и своевременно ответить на общественный запрос, связанный с необходимостью восстановления исторической правды и общественной справедливости. Хотя не все лидеры объединенной Германии разделяли подобный подход, важно, что призывы к открытому расчету с прошлым звучали от представителей самых разных политических сил.

К примеру, член Свободной демократической партии Клаус Кинкель, занимавший во время объединения Германии пост министра юстиции ФРГ (а в 1992–1998 годах — пост министра иностранных дел), так высказался в ходе парламентской сессии в сентябре 1991 года в поддержку идеи привлечения виновных к ответственности: «Мы должны наказать преступников. И дело вовсе не в том, что победитель творит свой суд. Мы находимся в долгу перед идеалом юстиции и перед жертвами. Должны быть наказаны все, кто отдавал преступные приказы и кто выполнял их, высшие руководители СЕПГ и те, кто убивал людей у стены»[567]. Напомнив, что в прошлом революции всегда сопровож­дались ликвидацией представителей старой системы, Кинкель отметил, что «такие методы чужды правовому государству. Насилие и месть несовместимы с законом. Однако мы не можем допустить, чтобы эти проблемы были положены под сукно. Так нельзя покончить с ужасным прошлым, потому что последствия могут быть катастрофическими. Мы, немцы, по своему собственному опыту знаем, куда это может завести»[568].

Опыт осмысления нацистской диктатуры в послевоенной ФРГ, многолетняя борьба за восстановление правды и привлечение к ответственности виновных в массовых преступлениях Третьего рейха, несомненно, повлияли на то, что Германия на столь раннем этапе занялась выработкой комплекса мер по преодолению наследия коммунистической диктатуры. По примеру денацификации, начатой в западных зонах оккупации Германии и продолженной в послевоенной ФРГ, меры правосудия переходного периода, принятые объединенной Германией, включали, во-первых, практику осуждения и уголовного преследования виновных в государственных преступлениях коммунистического режима. Во-вторых, они предполагали отстранение прежних сотрудников и осведомителей органов госбезопасности от руководящих позиций в структурах исполнительной и судебной власти, от любых ответственных постов на государственной службе, в армии и полиции, спорте и бизнесе, образовании и медиа, препятствование их избранию в органы представительной власти.

В ходе воссоединения Германии правительства двух государств также пришли к принципиальному соглашению о проведении реституции собственности, конфискованной в Восточной Германии: 15 июня 1990 года была принята «Совместная декларация правительств ФРГ и ГДР о регулировании открытых имущественных вопросов», позднее включенная в Договор об объединении Германии[569]. Накануне объединения Народная палата ГДР приняла закон «О регулировании открытых имущественных вопросов», положения которого тоже были включены в Договор и впоследствии стали частью общегерманского законодательства. Закон, по которому в течение следующих двух лет было подано более миллиона исков о реституции в отношении 2,5 млн различных объектов собственности, предусматривал возврат имущества или денежную компенсацию за собственность, изъятую у жителей ГДР или советской оккупационной зоны[570].

Помимо описанных в данной главе юридическо-правовых мер, в объединенной Германии были предприняты немалые усилия по общественной, культурной, исторической проработке прошлого. Исследованием репрессивной системы ГДР и осмыслением наследия коммунистического режима занимались, в частности, специальные экспертные парламентские комиссии (Enquete-Komission), функционировавшие на протяжении двух легислатур[571]. Первая Комиссия бундестага по проработке истории и последствий диктатуры СЕПГ действовала в 1992–1995 годах, вторая — в 1995–1998. Одним из главных результатов работы комиссий, активное участие в которых наряду с парламентариями принимали профессиональные историки, стала публикация 32 томов материалов, заложивших важную основу для дальнейших научных исследований[572]. По итогам работы второй комиссии бундестага «Преодоление последствий диктатуры СЕПГ в процессе германского единства» в 1998 году был создан Федеральный фонд проработки диктатуры СЕПГ (Bundesstiftung zur Aufarbeitung der SED-Diktatur), призванный способствовать всеобъемлющему изучению причин, истории и последствий периода советской оккупации Восточной Германии и режима ГДР[573].

За последние четверть века в Германии были созданы десятки мест памяти, связанных с историей советской оккупации и восточногерманской диктатуры: музеи, мемориальные и документационные центры появились в бывших советских специальных лагерях для интернированных; в тюрьмах, находившихся в ведении советских войск в Восточной Германии; в местах содержания под стражей в ГДР, включая тюрьмы и следственные изоляторы Штази; в бывших административных зданиях МГБ ГДР; в местах бывших пограничных пунктов на германо-германской границе. Раскрытию данной тематики только в Берлине посвящена работа Германо-российского музея в Берлин-Карлсхорсте, «Дворца слез» у вокзала на Фридрихштрассе, Мемориала и документационного центра Берлинской стены, Мемориала Хоэншенхаузен в здании бывшей советской, а с 1951 года — следственной тюрьмы МГБ; Музея Берлинской стены «Дом у Чекпойнт Чарли», музея «Советский специальный лагерь НКВД № 7 / № 1» в Мемориальном комплексе и музее Заксенхаузен, музея «Памятные места приемного лагеря Мариенфельде», Музея ГДР, Музея союзников, Немецкого исторического музея, Научно-мемориального центра Норманненштрассе, включающего музей и архивы Штази, постоянной экспозиции Ведомства по управлению архивами МГБ «Штази. Выставка о госбезопасности» и др.

Деятельность этих и многих других подобных мемориальных комплексов и музеев по всей стране нацелена на поддержание памяти о восточногерманском прошлом, на постоянную актуа­лизацию исторических событий и общественную рефлексию. Многие из этих институтов преследуют образовательные цели, занимаются разработкой концепций преподавания истории ГДР, подготовкой пособий для школ и проектов внеклассного образования, организуют сети для работы со свидетелями коммунистической эпохи и т. д.

Особенные усилия по актуализации значимых событий прошлого, анализу и интерпретации их роли в судьбе страны предпринимаются в Германии к историческим годовщинам. Подобные общественные кампании находят отражение в массовом сознании, влияют на динамику общественных настроений. В 2009 году, когда в Германии отмечался 20-летний юбилей падения Берлинской стены, Институт Алленсбаха представил результаты опроса, впервые проведенного в 1992 году и повторенного в 2009‐м в начале и в конце года (до и после годовщины начала демонтажа Берлинской стены 9 ноября). Респондентов просили выразить согласие или несогласие с некоторыми высказываниями о режиме ГДР. С тезисом, что «человек в ГДР чувствовал себя несвободным, порабощенным», согласились 54% опрошенных в 1992‐м, 37% в начале 2009‐го и 57% в ноябре 2009 года. Мнение о том, что «человек в ГДР чувствовал, что за ним следили, и не мог почти никому доверять», поддержали 43% в 1992‐м, 30% в начале 2009‐го и 39% в ноябре 2009 года. С тем, что «во времена ГДР было ужасно видеть столько требующего вмешательства беззакония и не иметь возможности ничего с этим поделать», были согласны 34% опрошенных в 1992‐м, 23% в начале 2009‐го и 32% в ноябре 2009 года[574]. Как видно из этих результатов, ответы респондентов в начале и конце 2009 года значительно разнятся, тогда как мнения, высказанные после празднования 20-летнего юбилея падения Берлинской стены, ближе к оценкам начала 1990‐х годов, когда восприятие событий и память о них были более живыми и яркими, чем в начале 2009 года.

Другой пример такой актуализации прошлого — отношение к 50-летней годовщине июньского народного восстания в ГДР 1953 года[575]. В начале 2000‐х годов соцопросы показывали довольно низкую осведомленность немецких граждан об этой дате. В ходе опроса, проведенного институтом Emnid в июне 2001 года, выяснилось, что лишь 43% опрошенных знали, что произошло 16–17 июня 1953 года в Восточной Германии (среди опрошенных моложе 29 лет 82% не могли правильно ответить на этот вопрос)[576]. Три года спустя, сразу после того как в июне 2003 года в Германии отмечалось 50-летие народного восстания, опрос Общества социальных исследований и статистического анализа Forsa показал, что число компетентных граждан возросло до 68%. Наиболее сильный рост осведомленности наблюдался в самой молодой аудитории. До юбилейной даты, в начале июня 72% опрошенных моложе 30 лет затруднились сказать, что случилось 17 июня 1953 года, а в конце месяца — лишь 37%[577]. Динамика общественных настроений в связи с годовщинами падения Берлинской стены и народного восстания 1953 года свидетельствует о важности проработки событий прошлого, их критического осмысления в публичной сфере.

Наряду с реализованными объединенной Германией стратегиями правосудия переходного периода, включавшими уголовные преследования, люстрацию и открытие архивов Штази, историческое осмысление наследия коммунистической диктатуры в публичной сфере способствовало открытию правды о прошлом, частичному примирению жертв коммунистического режима и выработке нормативной перспективы, обосновыва­ющей необходимость отказа от репрессивной системы.

Немецкий опыт осмысления двух диктатур свидетельствует, что проработка тоталитарного и авторитарного прошлого не только несет в себе значительный морально-нравственный смысл, но и имеет непосредственное отношение к стратегиям общественно-политического развития. Четкая оценка прошлого, в котором имела место организованная государством система террора, выработка мер по свершению правосудия, наказанию ответственных за преступления, восстановлению верховенства права и созданию новых оснований общественного договора — не только важные инструменты перехода к правовому государству, но и эффективные средства демократической консолидации и формирования демократической политической культуры. Отказ от подобной работы, тенденция к замалчиванию, табуизация и одновременная мифологизация прошлого грозят возвратом недемократических практик, возрождением властного произвола и системы безнаказанности. Отказ от выработки политико-правового ответа на систематические нарушения прав человека при прежнем репрессивном режиме грозит воспроизводством этих практик и новыми массовыми нарушениями прав и свобод граждан. Россиянам, отказавшимся в постсоветский период от реализации описанных в данной главе мер правосудия переходного периода, это известно слишком хорошо.

После окончания Второй мировой войны часть европейских государств, включая Албанию, Болгарию, Венгрию, Восточную Германию, Польшу, Румынию, Чехословакию, оказались в зоне советского влияния и вошли в состав так называемого соцлагеря, в то время как балтийские страны — Латвия, Литва и Эстония — в 1940 году были насильственно присоединены к Советскому Союзу и ре-оккупированы впоследствии. Все эти государства подверглись принудительной советизации: в них была проведена радикальная перестройка экономической, политической и социальной сфер по советскому образцу. В политической сфере это означало установление монополии коммунистической партии, реализовывавшей принуждение с помощью своего репрессивного аппарата — тайной политической полиции. Последняя создавалась по образу советских органов госбезопасности ВЧК — ГПУ — ОГПУ — НКВД — НКГБ — МГБ[579]. В экономической сфере происходило огосударствление частного сектора и строительство плановой экономики, национализация собственности и коллективизация сельского хозяйства. Хотя уровни государственного подавления и контроля в странах соцлагеря различались, тоталитарные институты по советскому образцу насаждались и функционировали в каждой из них[580].

Падение коммунистических режимов в странах Центральной и Восточной Европы (ЦВЕ) почти совпало по времени. Основная волна смены власти пришлась на 1989 год, когда за считаные месяцы в регионе было смещено несколько просоветских коммунистических правительств. Начало этому процессу положила Польша, где весной 1989 года коммунистические власти вступили в переговоры с представителями оппозиционного профсоюза «Солидарность», а летом 1989 года были проведены полусвободные парламентские выборы. В июне 1989‐го руководство Венгрии инициировало реформы, пригласив оппозицию за стол переговоров. Осенью мирные массовые протесты привели к смене режимов в ГДР, Чехословакии и Болгарии. Румыния стала единственной страной, где революционные изменения приобрели насильственный характер. В декабре 1989 года коммунистические власти применили оружие против мирных демонстрантов, что стало причиной гибели 1104 и ранения 3552 человек, а 25 декабря руководители страны — генеральный секретарь Румынской коммунистической партии и президент Румынии Николае Чаушеску и его жена Елена — были казнены по решению созванного в тот же день военного трибунала[581].

Формально государства Балтии восстановили независимость в августе 1991 года, после провала путча ГКЧП, фактически же отделение прибалтийских республик от Советского Союза произошло раньше. Примерно с 1988 года в Прибалтике началась открытая гражданская борьба за независимость, а после победы эстонского и латвийского Народных фронтов и литовского общественно-политического движения «Саюдис» на выборах в республиканские Верховные Советы весной 1990 года были приняты декларации, провозглашающие независимость Эстонии, Латвии и Литвы и признающие незаконным их присоединение к СССР[582].

После падения коммунистических режимов ориентиром для вступивших на путь реформ европейских государств стала система западной демократии и правового государства, выступающего гарантом защиты прав и свобод человека. Все страны бывшего соцлагеря преследовали цели национальной независимости и самоопределения, и чаще всего они не являлись конечными: большинство обретших независимость государств в середине 1990‐х годов подали заявки на вступление в Европейский союз (ЕС).

Стремление стран ЦВЕ к наднациональной интеграции стало предельным выражением их воли к демократизации, универсализации, вхождению в единое ценностное сообщество Запада. Переход от коммунистической диктатуры, в которой права и свободы личности систематически подавлялись государством, к демократии, призванной гарантировать эти права и свободы, требовал от этих стран новой институциональной структуры и связанной с ней системы ценностей правового государства. Было необходимо создать механизмы контроля и ограничения государственной власти, принципиально изменить характер взаимоотношений между государством и обществом.

Хотя институциональный дизайн каждой из новых европейских демократий имел свои особенности, в ходе так называ­емой третьей волны демократизации выработался достаточно стандартный набор демократических институтов[583]. Большинство стран ЦВЕ приняли демократические конституции или внесли существенные изменения в действовавшие конституции. Новый конституционный порядок гарантировал права и свободы человека, закреплял принцип сменяемости власти путем честных и свободных выборов, фиксировал функциональное разделение исполнительной, законодательной и судебной ветвей власти, взаимно контролирующих и ограничивающих друг друга. Вместо системы монопольного правления компартии и плановой экономики создавались институты свободного рынка и либеральной демократии: свободные выборы, избранные парламенты, независимые суды, подконтрольные гражданским институтам силовые ведомства. Общества бывших «народных демократий» обретали гражданские и политические права и свободы.

Основной отличительной чертой демократических трансформаций в центрально-восточноевропейском пространстве стало то, что они происходили в условиях одновременной смены политического строя, экономического устройства и государственных границ (немецкий социолог Клаус Оффе назвал эту особенность трансформаций «дилеммой одновременности»)[584]. Важной особенностью преобразований в регионе стала и необходимость выработки посткоммунистическими элитами специальных мер, связанных с преодолением репрессивного наследия коммунистических режимов, или мер правосудия переходного периода (Transitional Justice). С помощью различных юридическо-правовых и административных средств посткоммунистические общества пытались решить, пользуясь терминологией Сэмюэля Хантингтона, «проблему палачей»: выработать ответ на систематические нарушения прав человека при прежнем режиме[585].

Одной из главных мер преодоления наследия прошлого в центрально-восточноевропейском контексте стало признание несправедливости, совершенной в отношении жертв коммунистического режима. Это реабилитация тех, кто был несправедливо осужден и подвергся репрессиям со стороны государства, путем их публичного оправдания и выплаты финансовой компенсации, реституция или возврат прежним владельцам их собственности, конфискованной в период диктатуры[586]. Реституция была проведена в Венгрии, Германии, Польше, Румынии, Чехии и странах Балтии[587].

Другой важной мерой переходного правосудия в странах ЦВЕ стало привлечение к уголовной ответственности лиц, виновных в нарушениях прав человека и злоупотреблении властью во время коммунистического правления. Однако страны, пытавшиеся прибегнуть к судебным мерам в отношении бывших партийных функционеров, агентов тайной полиции и военных, сталкивались с немалыми трудностями. Как отмечалось в предыдущей главе, процесс свершения правосудия ограничивался требованиями, которые налагает на государство принцип верховенства права. Так, запрет обратной силы законов (Ruckwirkungsgebot) ограничивает привлечение к ответственности нормами уголовного законодательства, действовавшими в момент совершения преступления. В то же время известно, что при коммунистическом (как и нацистском) режиме многие нарушения прав человека совершались в соответствии с действовавшими законодательными нормами и указами.

Другой проблемой, с которой сталкивалось посткоммунистическое правосудие, было истечение сроков давности уголовного преследования, не позволявшее привлечь значительную часть виновных к ответственности. По прошествии многих лет с момента преступлений существовали трудности в сборе необходимых доказательств. В некоторых случаях, как в ситуации с бывшими первыми лицами ГДР — главой правящей Социалистической единой партии Германии Эрихом Хонеккером и главой Министерства госбезопасности Эрихом Мильке, — судебные разбирательства не могли быть начаты или были прекращены из‐за преклонного возраста и слабого здоровья обвиняемых[588].

Частично преодолеть сложности в сфере уголовного судопроизводства удавалось с помощью вынесения правовой оценки коммунистического режима, законодательного признания его преступного характера и отмены сроков давности в отношении особо тяжких преступлений. Например, 25 марта 1992 года Верховный Совет Латвии принял постановление, согласно которому «политические репрессии против латвийских граждан, организованные Коммунистической партией Советского Союза и Коммунистической партией Латвии, а также разрушение и искажение латвийского государства и его ценностей против волеизъявления народа» должны были рассматриваться в качестве преступлений против человечности, а срок давности по этим преступлениям не ограничивался[589].

В Чехии в июле 1993 года был принят закон «О противозаконности коммунистического режима и о сопротивлении ему». Он признавал, что «Коммунистическая партия Чехословакии, ее руководство и члены несут ответственность за систему правления в стране в 1948–1989 годах, и в особенности за систематическое уничтожение традиционных ценностей европейской цивилизации, сознательное нарушение прав и свобод человека, за нравственный и экономический крах в сочетании с судебными преступлениями и террором против сторонников различных взглядов, за замену рыночной экономики командным руководством, за разрушение принципов частной собственности, злоупотребления в сфере обучения, образования, науки и культуры в политических и идеологических целях, за безответственное разрушение природы»[590]. Данный закон отменял срок давности в отношении преступлений, совершенных в 1948–1989 годах, если виновные не были осуждены по политическим мотивам[591]. Схожий закон «Об аморальности и противозаконности коммунистического режима» был принят в 1996 году в Словакии[592].

В Венгрии после трех неудачных попыток отказаться от применения срока давности к наказуемости определенных деяний в период коммунистического правления (принятые парламентом законодательные акты были трижды признаны Конституционным судом Венгрии не соответствующими основному закону страны) венгерское Национальное собрание приняло 3 октября 1993 года закон «О производстве по делам о некоторых преступлениях, совершенных во время восстания и революции 1956 года»[593]. В соответствии с ним убийства демонстрантов, пытки и убийства политических заключенных в ходе народного восстания 1956 года рассматривались в качестве преступлений против человечности по статьям 3 и 147 Женевской конвенции 1949 года о защите прав гражданского населения во время войны и по статье 6 (с) Устава Нюрнбергского международного военного трибунала 1945 года. Согласно Конвенции ООН 1968 года военные преступления и преступления против человечности не имеют срока давности, поэтому венгерские суды могли преследовать лиц, совершивших такие преступления в 1956 году. Однако и этот закон был отменен Конституционным судом в сентябре 1996 года как не соответствующий венгерской Конституции[594].

В связи с отмеченными трудностями уголовного преследования лиц, виновных в злоупотреблениях полномочиями и нарушениях прав человека, основным способом расчета с коммунистическим прошлым в странах ЦВЕ стал такой механизм переходного правосудия, как люстрация[595].

Под люстрациями (термин происходит от латинского lustratio, означающего ритуальное очищение посредством жертвоприношения), как правило, понимаются меры, обеспечивающие регулирование доступа к структурам власти и государственной службы, органам судебной власти, образовательным институтам, средствам массовой информации и к другим публичным институтам для официальных лиц, сотрудников и агентов репрессивных органов тоталитарных и авторитарных режимов. Эти меры имеют административный характер и могут варьироваться от простого предания гласности сведений о людях, связанных с репрессивными институтами, — тайной политической полицией и/или правящей партией, — до запрета некоторым функционерам прежнего режима занимать должности в государственном, общественном, а иногда и частном секторе.

Идентифицировать людей, связанных с репрессивными структурами бывших диктатур, можно было прежде всего с помощью архивных данных. Поэтому процесс люстрации, как правило, сопровождался открытием архивов правящей коммунистической партии и тайной политической полиции. Для управления архивными материалами и их изучения нередко создавались специальные институты: в Германии — Ведомство Федерального уполномоченного по управлению документацией Министерства государственной безопасности бывшей ГДР (1991); в Латвии — Центр документирования последствий тоталитаризма (1992); в Литве — Центр исследования геноцида и сопротивления жителей Литвы (1993) и Особый архив Литвы (1995); в Польше — Институт национальной памяти — Комиссия по расследованию преступлений против польского народа (1998); в Венгрии — Исторический архив служб государственной безопасности (2003); в Словакии — Институт национальной памяти (2003); в Болгарии — Комиссия по раскрытию документов и объявлению принадлежности болгарских граждан к Комитету государственной безопасности и разведывательным службам Болгарской народной армии (2006); в Чехии — Институт изучения тоталитарных режимов и Архив служб безопасности (2007) и др. В декабре 2008 года государственными учреждениями по управлению архивами из семи европейских стран — Болгарии, Венгрии, Германии, Польши, Румынии, Словакии и Чехии — была образована «Европейская сеть ведомств по управлению архивами тайной полиции»[596].

Хотя с начала мирных революций 1989 года минуло более трех десятилетий, актуальность проблематики подобного расчета с прошлым в Европе не ослабевает. Вопреки широко распространенным представлениям о необходимости принятия люстрационных мер непосредственно после краха тоталитарной системы, на практике этот процесс в ЦВЕ вышел далеко за рамки «переходного» периода. С 2000‐х годов отмечался феномен «поздней» люстрации — тенденция к расширению объема люстрационных программ и доступа к архивам компартий и спецслужб[597]. Приблизительно с начала нулевых годов страны, принявшие люстрационные законы на раннем этапе (Германия и Чехия), продлевали их действие. Другие государства впервые реализовывали или существенно расширяли принятые ранее программы люстрации и открытия архивов. Среди последних оказались Литва, Польша, Румыния, Венгрия, Словакия, а также бывшие ранее частью Югославии Македония, Словения и Сербия.

Из стран, входивших до 1991 года в состав Советского Союза, изначально люстрационное законодательство было принято лишь в странах Балтии. Однако в 2011 году парламент Грузии принял «Хартию свободы», которая ввела ограничения для бывших сотрудников советских органов госбезопасности и высших должностных лиц компартии и комсомола на занятие определенных постов в структурах государственной власти, правоохранительных органов, системы высшего образования, судебной системы и руководстве общественного телевидения. Закон предусматривал публикацию сведений о сотрудничестве с советскими спецслужбами кандидатов на выборные должности[598].

Следующей бывшей союзной республикой, принявшей люстрационное законодательство, стала Украина. В октябре 2014 года соответствующий закон был принят Верховной радой, избранной после смены власти в стране и отстранения от должности бывшего президента Виктора Януковича в результате массовых акций протеста осенью 2013 — зимой 2014 года. Закон «Об очищении власти», поддержанный большинством в парламенте, рассматривался как средство «консолидации общества и преодоления негативных последствий авторитарного режима предыдущего правительства»[599]. Он был направлен на восстановление доверия к правительству и создание условий для строительства новой системы госорганов в соответствии с европейскими стандартами[600].

Далее мы обратимся к анализу основных целей люстрационных мер в странах ЦВЕ, а также обзору принятых в посткоммунистический период механизмов люстрации и открытия архивов. Каковы были основные аргументы, повлиявшие на принятие решений в пользу подобных мер? Какие конкретно люстрационные законы были приняты и реализованы в странах ЦВЕ? Чем объясняется разница подходов к проработке про­шлого в разных государствах региона? Как на этом фоне обстояли дела с расчетом с советским прошлым в России? В данной главе будут рассмотрены эти и некоторые другие вопросы, связанные с проблематикой декоммунизации и десоветизации.

Часть аргументов в поддержку люстрационных мер носила ретроспективный характер, риторически фокусируясь на пре­одолении наследия диктатуры, на символическом, моральном очищении общества, восстановлении справедливости в отношении жертв коммунизма. Одной из наиболее значимых целей люстрации стало предание гласности сведений о репрессивном характере коммунистического режима, о лицах и институтах, ответственных за его функционирование.

Раскрытие правды о прошлом и восстановление справедливости. Процесс люстрации и связанное с ним открытие архивов преследовали главным образом цель раскрытия правды о нарушениях прав человека и системе государственного террора. В ряде стран ЦВЕ запрос на предание гласности масштабов преступлений и сведений о людях, к этим преступлениям причастных, представлял базовое требование восстановления справедливости. Логика этого требования заключалась в том, что «принцип ответственности лежит в основе демократии», а ответственность требует «раскрывать истину» и настаивать, «чтобы людей не приносили в жертву соображениям высшего блага, чтобы об их страданиях и о виновности в этих страданиях государства и его агентов становилось известно»[601].

В Германии и Чехословакии, где основной движущей силой процесса расчета с наследием коммунистической диктатуры стали участники протестного движения, диссиденты, их требование заключалось в полном раскрытии правды о прошлом, и прежде всего о собственном прошлом. Для людей, в наибольшей мере пострадавших от коммунистического режима, было важно понять, какое влияние тайная политическая полиция оказывала на их жизнь. Именно поэтому призыв «Свобода моему досье!» стал одним из главных лозунгов протестного движения в ГДР осенью 1989 года[602]. Информация, полученная незаконным путем, должна была быть передана людям, против которых она была направлена, — так, по мнению инициаторов процесса, могла быть восстановлена хотя бы минимальная справедливость[603].

При коммунистическом режиме должности заполнялись на основе номенклатурных принципов и идеологических критериев: «политическая зрелость, творческий марксистско-ленинский подход к решению проблем, решимость неизменно претворять политику партии в жизнь»[604]. Эти номенклатурные принципы рекрутирования кадров рассматривались новыми элитами как противоречащие кадровой политике демократического государства. Профессиональная квалификация чиновников связывалась с «навыками решения вопросов партийной политики и идеологии в возложенных на них сферах ответственности» и с такими «моральными» качествами, как «высокое чувство ответственности перед партией и обществом»[605]. Поэтому, уточняет исследователь люстраций Роман Дэвид, одной из целей законодателей в посткоммунистический период было «возмещение ущерба и устранение последствий подобной системы, предоставление возможностей тем, кто ранее был исключен из общественной жизни по политическим мотивам»[606]. Такой подход позволял установить новые принципы демократической легитимации и одновременно «прервать воспроизводство и легитимацию прежней системы через осуждение прежних критериев отбора персонала»[607].

По мнению сторонников люстрации в Чехословакии, от политической дискриминации больше всего страдали обычные граждане. Поэтому, чтобы обеспечить равные возможности в новых условиях, нужно было временно снять с руководящих постов партийных функционеров, бывших сотрудников и агентов госбезопасности, чтобы «постепенно ликвидировать давние дискриминационные меры в отношении беспартийных масс»[608].

В Восточной Германии, по признанию одного из инициаторов процесса открытия архивов Йоахима Гаука, авторы люстрационных мер тоже среди прочего намеревались устранить нелегитимные преимущества, которые сотрудники спецслужб и агентура обрели в рамках своей деятельности по сравнению с остальным населением ГДР[609].

Большинство аргументов в поддержку принятия люстрационных мер имело отношение к перспективам функционирования нового демократического режима. В этом смысле сторонники люстрации были ориентированы не столько на расчет с несправедливостью, имевшей место в прошлом, сколько на беспрепятственное функционирование демократической системы в будущем[610]. Часть аргументов касалась и проблематики безопасности, она была связана с выработкой ответов на различные угрозы новому порядку.

Угроза реванша антидемократических сил и возврата к диктатуре. В ряде стран, особенно на раннем этапе, существовали серьезные опасения, что представители прежней номенклатуры и спецслужб способны к реваншу, готовы осуществить контр­революцию и восстановить прежние порядки. Так, в Чехо­словакии после ноябрьской «бархатной» революции 1989 года были широко распространены слухи об активизации Службы государственной безопасности во время массовых протестов и о подготовке ею различного рода провокаций и диверсий. Опасения в странах бывшего соцлагеря особенно усилились после попытки государственного переворота ГКЧП в Советском Союзе в августе 1991 года. Среди нового посткоммунистического руководства было сильно стремление минимизировать риски возврата к прошлому и реставрации прежних отношений.

Угроза шантажа и «дикой» люстрации. По мнению сторонников люстрации, одна из главных угроз новому правопорядку заключалась в том, что люди, имевшие в прошлом связи с органами госбезопасности и оказавшиеся на важных государственных постах в новой системе, были крайне уязвимы. Они в любой момент могли оказаться скомпрометированы сведениями, содержавшимися в их секретных досье, и в отношении их могли быть использованы различные способы давления, включая шантаж. Существовала вероятность, что под давлением или угрозами разоблачения бывшие сотрудники и осведомители тайной политической полиции станут действовать против государственных интересов, подрывая тем самым основы демократического строя[611].

Эти опасения усугублялись тем, что во многих странах региона набирал обороты процесс, получивший название «дикой» или неконтролируемой люстрации: происходили утечки сведений из архивов спецслужб, информация беспорядочно проникала в СМИ в виде компромата, часть документов была уничтожена, часть украдена, часть продана на черном рынке и т. п. Поэтому принятие систематизированных люстрационных мер, их законодательное оформление, помещение архивов под контроль специализированных институтов во многом были вызваны желанием упорядочить хаотичный процесс расползания архивов. К примеру, чехословацкая парламентская комиссия по расследованию участия силовых структур в ноябрьских событиях 1989 года в представленном в марте 1991 года отчете пришла к заключению, что «единственный способ предотвратить шантаж, продолжение деятельности сотрудников Службы государственной безопасности и серию политических скандалов, которые могли всплыть на поверхность в решающие моменты, — это очистить правительство и законодательные органы от этих сотрудников»[612].

Схожие опасения сохранялись и спустя годы в странах, где люстрационные меры не были приняты сразу после падения коммунистического режима. Так, в Румынии в ходе парламентского обсуждения законопроекта о люстрации в апреле 2006 года звучали аргументы о необходимости отстранить от позиций влияния прежних сотрудников тайной полиции Секуритате и партийных функционеров, преследовавших корпоративные и личные, а не общественные интересы. Например, депутат от Национальной либеральной партии Румынии — основной сторонницы идеи люстрации в румынской политике — Мирча Пушка призывал «положить конец политической игре тех, кто, шантажируя других или из страха подвергнуться шантажу, контролировал нашу судьбу» после 1989 года[613]. Депутат и его коллеги по партии настаивали, что люстрация необходима, «если мы действительно хотим демонтировать коррумпированные структуры и отстранить от руководящих должностей тех, кто может быть подвергнут шантажу через досье, собранные на них Секуритате или компартией»[614].

Угроза национальной безопасности. Расползание архивных документов могло также привести к попаданию досье госбезопасности в спецслужбы иностранных государств, так что отстранение людей, причастных к репрессивным институтам прежнего режима, порой рассматривалось в терминах предотвращения угрозы национальной безопасности. Особенно сильны опасения такого рода были в странах Балтии. Поскольку Латвия, Литва и Эстония входили в состав СССР в качестве союзных республик и попадали под юрисдикцию советского Комитета государственной безопасности (КГБ), архивы спецслужб этих стран были в большом объеме вывезены в РСФСР еще до распада Советского Союза. Поэтому после обретения независимости балтийские страны стремились как можно более эффективно обезопасить свои государственные системы от внешних влияний и воздействий с помощью специальных кадровых мер.

В Польше, где законодательная возможность принятия люстрационных механизмов активно обсуждалась в первые годы нового режима, но так и не была в полной мере реализована, тема люстрации обрела новую актуальность после того, как в декабре 1995 года один из лидеров Союза демократических левых сил, премьер-министр страны Юзеф Олексы был обвинен в сотрудничестве с советской и российской разведками. Скандал, приведший к отставке премьер-министра 7 февраля 1996 года, усилил общественные подозрения в наличии тесных контактов между польскими коммунистами и российскими спецслужбами и послужил росту поддержки идеи люстрации различными политическими группами[615].

Угроза восстановления старых номенклатурных сетей и укрепления их экономического и политического влияния. Вскоре после начала трансформаций в странах ЦВЕ многим стало понятно, что, несмотря на крах коммунизма и изменение государственных систем, прежние члены коммунистической номенклатуры и бывшие сотрудники спецслужб сохраняют свое влияние и извлекают колоссальную прибыль из своего привилегированного положения и в новых условиях, продолжая работать на важных государственных постах, приобретая стратегические промышленные предприятия и проникая в финансово-экономические структуры крупных корпораций.

Выступая в годовщину оккупации Чехословакии 21 августа 1990 года, президент страны Вацлав Гавел так выразил распространенное в тот момент общее ощущение неудовлетворенности качеством и глубиной происходивших преобразований: «21 августа 1968 года отмечается сегодня в особой атмосфере: в атмосфере беспокойства, общей нервозности, общего недовольства тем, что процесс разрушения старых тоталитарных структур <…> прогрессирует медленно. Хотя у нас были свободные выборы, в которых принял участие необычайно высокий процент нашего населения, мы выбрали парламент, у нас есть свободная пресса, у нас есть демократическое правительство. Но с тяжелым наследием тоталитарной системы мы так и не смогли справиться. Еще продолжают действовать мощные структуры бывшего режима, сформировавшиеся в течение долгих десятилетий, и особенно в последние 22 года. Во многих муниципалитетах у власти находятся те же люди, что и прежде. Они связаны с руководителями коммерческих предприятий. Есть еще огромная бюрократия, которая препятствует рациональному экономическому поведению отдельных компаний и учреждений. Прежняя бюрократия сохраняется на всех уровнях центральных, республиканских и федеральных министерств»[616].

Схожее восприятие было сильно и в Польше, где бывшая коммунистическая номенклатура тоже сохранила формальный и неформальный контроль, заняв в середине 1990‐х годов примерно четверть руководящих государственных постов. Пользуясь своими многочисленными связями и ресурсами, бывшие партийные функционеры и сотрудники спецслужб получали значительную выгоду в процессе приватизации[617]. Поэтому люстрация рассматривалась многими гражданами и представителями новых элит как способ разрушения прежних номенклатурных сетей и предотвращения возрождения их политического и экономического влияния.

Стремление поляков пресечь возрастающее могущество прежних партийных функционеров и агентов Службы безопасности послужило существенному росту уровня общественной поддержки идеи люстрации в середине 1990‐х годов. Если в феврале 1993 года лишь 27% респондентов согласились, что «люстрация сегодня — одна из наиболее важных проблем, требующих безотлагательного решения», то в феврале 1996 года с этим были согласны уже 44% опрошенных[618]. В то же время 79% высказались за то, что люди, ранее сотрудничавшие с коммунистической Службой безопасности, не должны занимать высокие государственные посты[619]. В течение следующего года число тех, кто считал, что в Польше должна быть проведена люстрация, выросло почти на 20 процентных пунктов — с 57% в декабре 1996‐го до 76% в декабре 1997 года[620].

Защита демократии. В странах, где люстрационные меры были приняты вскоре после падения коммунистического режима (Чехословакия, Германия), люстрация рассматривалась как средство защиты только что установленной и потому довольно хрупкой и неустойчивой демократической системы. Бывший чешский диссидент, депутат парламента Вацлав Бенда, выступая в 1991 году в Федеральном собрании Чехословакии, так обосновывал необходимость принятия закона о люстрации: «Я хотел бы подчеркнуть, что то, что мы делаем, не является ни местью, ни свершением правосудия, ни наказанием. Это исключительно вопрос будущего. Сейчас мы находимся на очень сложном пути от тоталитарного режима к демократическому, свободному и правовому государству. Это путешествие не является необратимым, и оно далеко от завершения. И именно в этой ситуации мы не можем позволить тем, кто, несомненно, принимал участие в преступлениях коммунистической партии, как и высокопоставленным должностным лицам и их боевому оружию в лице госбезопасности и Народной милиции, продолжать заговор против демократического развития»[621].

Один из авторов чешской Конституции и судья Конституционного суда Чехии в 1993–2003 годах юрист Войтех Сепл схожим образом пояснял, что люстрация «исключает из государственной власти тех, чьи действия проявляли враждебность к демократическим принципам. Она дает демократии передышку, своего рода льготный период, в течение которого та может пустить корни без опасения, что ее враги в высших эшелонах власти будут пытаться подорвать ее. Коренное изменение в обществе требует замены его элиты»[622].

Обоснование идеи люстрации в качестве средства защиты демократической системы нашло отражение и в ряде правовых актов. Так, Конституционный суд Чехословакии, принимая в 1992 году решение о соответствии закона о люстрации Конституции страны и нормам международного законодательства, пришел к выводу, что «демократическое государство имеет не только право, но и обязанность отстаивать и защищать принципы, на которых оно основано»[623]. Согласно постановлению суда, демократическое государство «не может бездействовать в ситуации, когда высшие должности на всех уровнях государственного управления, экономики и т. д. были заняты в соответствии с неприемлемыми в новых условиях критериями тоталитарной системы». Оно «вправе прилагать все усилия для устранения неоправданных предпочтений, которыми в прошлом пользовалась привилегированная группа по сравнению с подавляющим большинством остальных граждан, причем такое предпочтение давалось исключительно на основе членства в тоталитарной политической партии и <…> представляло собой форму угнетения и дискриминации по отношению к большинству граждан. В демократическом обществе необходимо, чтобы сотрудники государственных и общественных органов (а также организаций, имеющих отношение к безопасности государства) соответствовали определенным критериям гражданского характера, которые можно охарактеризовать как верность демократическим принципам, на которых основывается государство. <…> Каждое государство, и тем более то, что было вынуждено в течение более сорока лет страдать от нарушений тоталитарной властью основных прав и свобод, имеет право создать демократическое руководство и применять правовые меры для предотвращения риска подрывной деятельности или возможного рецидива тоталитаризма»[624].

Конституционный суд Латвии тоже не раз выносил решения о том, что право на несение государственной службы может быть ограничено, «чтобы защитить демократическое устройство государства и благосостояние общества»[625].

Особое значение приобрел аргумент о необходимости защиты демократии в объединенной Германии. Еще при выработке Основного закона ФРГ (Grundgesetz, GG) после Второй мировой войны его авторы стремились учесть негативный опыт Веймарской республики, в которой путем демократических выборов к власти пришла Национал-социалистическая рабочая партия Германии, разрушившая демократию и установившая нацистскую диктатуру. Чтобы избежать повторения подобной ситуации в будущем, предотвратить очередной возможный крах демократической системы, в Основной закон 1949 года был заложен принцип «демократии, способной себя защитить» (streitbare, wehrhafte Demokratie)[626]. Ряд его статей содержит положения, направленные на защиту «основ свободного демократического строя» (die freiheitliche demokratische Grundordnung), к ключевым принципам которого относятся: «уважение к конкретизированным в Основном законе правам человека, прежде всего к праву на жизнь и свободное развитие, народный суверенитет, разделение полномочий, ответственность правительства, подчинение органов управления закону, независимость судов, принцип многопартийности, равенство возможностей для всех политических партий с правом на образование и конституционное осуществление оппозиции»[627]. Основным законом «запрещаются объединения, цели либо деятельность которых противоречат уголовным законам или направлены против конституционного строя либо против идеи взаимопонимания народов» (§ 9.2)[628]. Другое конституционное положение гласит: «Партии, которые стремятся, судя по их целям или действиям их сторонников, причинить ущерб основам свободного демократического строя или устранить его, либо угрожают существованию ФРГ, являются антиконституционными. Вопрос об антиконституционности партий решает Федеральный конституционный суд» (§ 21.2)[629].

Принцип защиты демократии налагает определенные обязательства и на государственных служащих Германии. По Основному закону ФРГ, лояльность Конституции — одно из ключевых требований к госслужащим (§ 33.2), а по закону «О федеральной гражданской службе» «государственные служащие обязаны всем своим поведением открыто и активно поддерживать свободную демократическую систему в смысле Основного закона страны и защищать ее» (§ 60.1)[630]. Нормы федерального и земельного законодательства требуют от гражданских служащих политической лояльности и верности Конституции, что означает обязанность отмежевываться от любого объединения, выступающего против государства и существующей конституционной системы. В частности, работа госслужащего несовместима с членством в партии или организации, которые отвергают или борются против свободного демократического строя в смысле Основного закона, или с поддержкой другой антиконституционной деятельности[631].

По аналогии с немецким Основным законом принятая в 1997 году Конституция Польши также вводила запрет на антидемократические формы правления в целях защиты демократии. Согласно статье 13 польской Конституции, «запрещается существование политических партий и иных организаций, обращающихся в своих программах к тоталитарным методам и практике деятельности нацизма, фашизма и коммунизма, а также тех, программа или деятельность которых предполагает или допускает расовую и национальную ненависть, применение насилия с целью захвата власти или влияния на политику государства, или предусматривает сокрытие в тайне структур или членства»[632].

Идея защиты демократии была неоднократно поддержана представителями общеевропейской системы правосудия. ЕСПЧ в своих решениях не раз подтверждал, что «демократическое государство вправе требовать от госслужащих лояльности в отношении конституционных принципов, на которых оно основывается»[633]. Венецианская комиссия, консультативный орган Совета Европы в области конституционного права, многократно подчеркивала, что государства могут защищать недавно возникшую демократию и требовать от гражданских служащих соблюдения принципов, на которых основана национальная Конституция[634]. В 1996 году Парламентская ассамблея Совета Европы приняла резолюцию № 1096 и документ «Меры по устранению наследия бывших коммунистических тоталитарных систем», где устанавливалась связь между защитой демократического развития и люстрацией, описывались критерии соответствия этих мер принципам верховенства права и правового государства[635].

Восстановление доверия в публичной сфере, расширение прав и общественных возможностей. Помимо отмеченных целей, люстрация в странах ЦВЕ рассматривалась ее сторонниками как способ достижения открытости и прозрачности публичных институтов и восстановления общественного доверия к ним. Максимальное раскрытие информации о коммунистических властных структурах способствовало, согласно данной логике, расширению прав граждан, предоставляло им возможность действовать более ответственно и осмысленно. Открытость органов власти означала признание субъектности индивида, его «достоинства как ответственного деятеля»[636].

Один из наиболее активных чешских диссидентов и один из авторов закона о люстрации Павел Братинка подчеркивал накануне принятия чехословацкого закона, что люстрационные меры затронут только лиц, «представляющих общественный интерес», то есть людей, о которых граждане имеют право знать «все факты, необходимые им для того, чтобы судить, достойны ли они их доверия», и чтобы прийти к заключению, «являются или не являются достойными их доверия учреждения, в которых [эти люди] работают»[637]. Демократия, по мнению Братинки, требует такой информации. Право знать как можно больше о людях, представляющих общественный интерес, — это «основной столп любого демократического государства»[638]. При этом Павел Братинка, как и многие другие сторонники люстрации, тщательно отделял принятие люстрационного законодательства от морального расчета с прошлым: «Дело не в морали. Никто, кроме Бога, не может быть судьей другого человека в нравственном смысле этого слова. Мы, однако, хотим принять те меры, которые считаем необходимыми, чтобы свободная и демократическая система этого государства, то есть совокупность политических и других прав граждан, никогда не подвергалась угрозе»[639].

В начале 1990-х годов замминистра внутренних дел Чехословакии сравнил сеть сотрудников тайной полиции с раковой опухолью внутри чехословацкого общества. По его мнению, идентификация бывших агентов и осведомителей — «это вопрос не мести, не осуждения», а «простой вопрос доверия нашим согражданам, которые пишут в газеты, принимают законы и управляют нашей страной»[640].

Инициаторы люстрации в Восточной Германии также неоднократно подчеркивали, что стремились не к возмездию, а к восстановлению доверия граждан к их избранным представителям. Гражданские активисты исходили из того, что в демократической системе доверие — основополагающий принцип, поэтому избранные власти и государственные чиновники должны пользоваться доверием граждан. Доверять же тем, кто являлся частью прежнего репрессивного режима, кто работал на тайную политическую полицию, был причастен к нарушениям прав человека, было довольно сложно. Как и поверить в то, что, оказавшись у власти, эти люди будут придерживаться демократических принципов. Поэтому существовал общественный запрос на то, чтобы лица, причастные к деятельности репрессивных институтов коммунистического режима, были признаны негодными для публичных позиций в новой демократической системе[641].

Сторонники проверок должностных лиц в Польше тоже не раз предупреждали, что отсутствие люстрации может привести к росту недоверия граждан публичным институтам, к отсутствию широкого политического участия, неразвитому гражданскому сознанию и росту чувства социальной отчужденности[642].

Проблема прозрачности институтов публичной власти оказалась в центре внимания и венгерских парламентариев, принявших в 1994 закон о люстрации. В решении Конституционного суда Венгрии, выпущенном тогда же и разбиравшемся, соответствует ли принятый закон венгерской Конституции, говорилось: «В государстве в соответствии с принципом верховенства права основное право на свободу информации предполагает, что функционирование государства прозрачно для его граждан. По этой причине сфера частной жизни лиц, занимающих государственные должности или участвующих в политической жизни, ограничена — в отношении аспектов, связанных с этой публичной деятельностью»[643]. Поэтому «публичная информация о лицах, занимающих определенные должности в органах государственной власти, обязательно включает в себя информацию, раскрыва­ющую предыдущую деятельность, прямо противоречащую принципам верховенства права или членству отдельных лиц в организации, занимавшейся подобной деятельностью»[644]. «Если человек не желает принять публичность, которая сопровождает соответствующую позицию, он может избежать ее, покинув должность», — заключал венгерский Конституционный суд[645].

Механизмы люстрации и открытия архивов в некоторых странах ЦВЕ. Программы люстрации в посткоммунистических странах Европы обретали разные формы и довольно сильно различались по объему. Например, отличия состояли в том, ограничивались ли законодатели проведением проверок, предполагались ли административные санкции за причастность к репрессивным институтам прежнего режима. Люстрационные меры могли разниться в зависимости от того, затрагивал ли процесс выборные должности, касался ли он руководства компартии или только сотрудников и осведомителей секретных служб. Различия касались также механизмов, созданных для реализации люстрационных мер (состав и работа проверочных комиссий), возможности пересмотра или обжалования результатов люстрационных проверок.

Как правило, люстрационные законы включали списки должностей, занятие которых требовало особой проверки. Чаще всего они относились к сфере госуправления и были связаны с широкими полномочиями, ответственностью и властью. В некоторых странах проверки затрагивали и тех, кто руководил крупными коммерческими предприятиями или занимал важное общественное положение в сфере образования, культуры и медиа. Законы о люстрации прописывали подробную процедуру сбора и анализа сведений о лицах, подлежащих проверке, и устанавливали ограничения, применяемые в отношении этих лиц. Информация проверялась и заключения выносились либо судебным органом, либо специально созданной независимой комиссией. Как правило, люди, проходившие проверку, могли ознакомиться с окончательными заключениями и архивными документами, на которых они основывались. В люстрационном законодательстве большинства государств было предусмотрено право судебной апелляции. Ниже приводится краткий обзор законодательных мер, принятых в некоторых посткоммунистических странах ЦВЕ.

Первыми государствами, принявшими законодательные решения о люстрации и открытии архивов в ЦВЕ, стали Германия и Чехословакия. При этом программы декоммунизации в этих странах оказались наиболее жесткими и последовательными.

Восточная Германия[646]. В ГДР, которая стала первопроходцем в выработке различных мер, связанных с преодолением наследия коммунистического режима, борьба за их принятие началась задолго до объединения двух германских государств. Как отмечалось ранее, движущей силой процесса расчета с прошлым в Восточной Германии были участники гражданского движения. Уже осенью 1989 года в ходе массовых акций протеста активисты требовали ликвидации Министерства государственной безопасности (Ministerium für Staatssicherheit, сокр. MfS, в дальнейшем — МГБ или Штази). Когда выяснилось, что сотрудники Штази в массовом порядке уничтожают архивы, протестующие с начала декабря 1989 года стали занимать местные отделения госбезопасности в восточногерманских городах и создавать гражданские комитеты для обеспечения сохранности документов. 15 января 1990 года активисты взяли под свой контроль штаб-квартиру МГБ в Восточном Берлине.

Фактически люстрация началась сразу после объединения Германии: по Договору об объединении 1990 года можно было увольнять госслужащих, если существовали сведения об их сотрудничестве со Штази или причастности к нарушениям прав человека. В декабре 1991 года бундестаг принял закон «О документации МГБ бывшей ГДР», который регулировал доступ жертв госбезопасности, журналистов и исследователей к архивам спецслужб, регламентировал порядок проведения проверок государственных служащих[647]. С начала 1992 года, после вступления закона в силу люстрация проводилась уже на его основании. Законом создавалось Ведомство Федерального уполномоченного по управлению архивами Штази (его возглавил один из главных инициаторов закона, депутат Йоахим Гаук). Помимо обеспечения доступа к архивам, Ведомство Гаука отвечало за проверку госслужащих на предмет сотрудничества со Штази.

По закону проверять сотрудников были обязаны все государственные и муниципальные учреждения, а также ограниченное количество частных институтов. Закон предусматривал обязательную проверку всех желающих занять важные государственные посты в ФРГ — «стать членом земельного или федерального правительства, депутатом парламента, высокопоставленным чиновником, служащим министерства, судьей, штабным офицером, военным атташе в немецком посольстве за рубежом, редактором в общественном телерадиовещании, функционером Национального олимпийского комитета, представителем немецкого спорта в международной организации или тренером национальной сборной»[648].

Все госслужащие, к которым в Германии относятся в том числе работники системы образования, судьи и прокуроры, заново подавали заявления о приеме на работу и заполняли анкеты с вопросами о сотрудничестве со Штази. Люстрационные комиссии на местах рассматривали эти заявления и направляли запросы в Ведомство Гаука, чтобы проверить, сотрудничал ли тот или иной кандидат с МГБ. Ведомство производило проверку и информировало потенциального работодателя о том, содержится ли в архивных документах информация о сотрудничестве того или иного претендента со спецслужбами. Получив уведомление от Ведомства, работодатель сам принимал решение о приеме кандидата на работу. В случае отказа в работе претендент на должность мог оспорить решение работодателя в суде[649].

Первоначально по закону о документации Штази проверки госслужащих должны были завершиться 29 декабря 2006 года. За месяц до этой даты в закон была внесена поправка, про­длевающая проверки высокопоставленных чиновников, политиков, представителей спорта и бизнеса до 2011 года[650]. По истечении этого срока он снова был продлен до конца 2019 года, и на этот раз проверки были вновь расширены на госслужащих среднего звена[651]. В ноябре 2019 года бундестаг вновь продлил проверки гражданских служащих и избранных представителей до 2030 года[652].

К концу 2020 года в Ведомство по управлению архивами Штази поступило 1 756 592 запроса на проверку государственных служащих и 237 414 запросов на проверку других выборных и должностных лиц[653]. Из-за большой децентрализации процессов люстрации подсчитать точное количество уволенных за взаимодействие со Штази сотрудников сложно. По приблизительным оценкам экспертов, всего было уволено порядка 55 тыс. человек[654]. За тот же период в Ведомство было направлено 3 349 609 заявок от граждан на ознакомление с персональными секретными досье госбезопасности и еще 38 430 — от заинтересованных исследователей и представителей медиа[655].

Чехословакия и Чехия. Как и в Восточной Германии, расформирование тайной политической полиции и исключение с руководящих постов лиц, причастных к нарушениям прав человека при коммунистическом режиме, были главными требованиями протестного движения и одними из ключевых целей демократических реформаторов в Чехословакии. При этом уровень проникновения тайной полиции в чехословацкое общество был существенно ниже, чем в бывшей ГДР. Так, в конце 1980‐х годов в Службе государственной безопасности (СТБ; Státní bezpečnost, StB) 15,5‐миллионной Чехословакии работало около 12,5 тыс. официальных сотрудников и было задействовано 29 тыс. агентов[656].

Накануне первых свободных парламентских выборов, проводившихся в июне 1990 года, все политические партии, за исключением коммунистов, обратились в Министерство внутренних дел с просьбой проверить своих членов на предмет их возможной связи с СТБ. В ходе осенних региональных выборов аналогичная проверка кандидатов проводилась партиями по рекомендации избирательной комиссии[657]. Поскольку процесс проверок оказался неоднородным и необязательным, существовали опасения, что в ходе свободных выборов в федеральные и региональные законодательные органы могли проникнуть агенты тайной полиции. Поэтому в феврале 1991 года Федеральное собрание поручило уже существовавшему парламентскому комитету, известному как Комиссия по расследованию событий 17 ноября 1989 года, проверить всех депутатов Федерального собрания, министров, сотрудников аппарата премьер-министра и Федерального собрания на предмет сотрудничества со Службой государственной безопасности[658].

На основании архивных материалов комиссии удалось выяснить, что с СТБ сотрудничали 17 депутатов. Чтобы избежать огласки, им было рекомендовано отказаться от своих мандатов в течение 15 дней. Пятеро ушли в отставку немедленно, имена остальных 12 парламентариев были обнародованы[659]. К весне 1991 года комиссия выявила факты сотрудничества с секретными службами 14 членов федерального правительства (министров или замминистров) и около 60 других должностных лиц из аппарата премьер-министра и Федерального собрания[660].

К этому моменту общественный запрос на проведение проверок и отстранение бывших сотрудников и осведомителей СТБ от позиций влияния чрезвычайно возрос. Причем многие желали не только устранения скомпрометированных высокопоставленных госчиновников, но и «директоров заводов, офисных руководителей и муниципальных лидеров»[661]. В ходе проведенного в июле 1991 года национального опроса 80% респондентов высказались за избавление государственного сектора от сотрудников СТБ посредством люстрации, а 54% выразили мнение, что люстрация необходима для развития демократии[662]. Как пояснял в одном из тогдашних интервью президент Чехо­словакии Вацлав Гавел (1989–1992), «в обществе существовала немалая потребность рассчитаться с прошлым, избавиться от функционеров, терроризировавших народ и беззастенчиво нарушавших права человека, убрать их с должностей, которые они продолжают занимать»[663].

В июле 1991 года был принят закон «О судьях и судах», который установил процедуру переназначения судей, назначенных до 1 января 1990 года[664]. Специальный суд мог отозвать судью, если в ходе проверки в его практике выявлялись факты серьезных злоупотреблений полномочиями или нарушений прав человека. Те, кто не был переназначен, лишались статуса судьи через 12 месяцев — 31 августа 1992 года[665].

4 октября 1991 года Федеральным собранием был принят ожидаемый многими закон о люстрации (№ 451/1991)[666]. Он был призван очистить элиты всех уровней от бывших партийных функционеров, сотрудников и осведомителей спецслужб: законодательную, исполнительную и судебную ветви власти, военные ведомства, полицейские и специальные службы, средства массовой информации, государственную промышленность и банки, академию наук и университеты. Люстрация коснулась руководства компартии начиная с секретарей районного уровня и выше, штатных сотрудников и всех категорий агентов и доверенных лиц СТБ Чехословакии, членов Народной милиции — военизированного крыла компартии, студентов и преподавателей высших школ КГБ и МВД СССР, политработников Корпуса национальной безопасности, служивших в Ведомстве Госбезопасности, членов фильтрационных комиссий 1948 и 1968 годов (§ 2)[667].

Согласно закону, тот, кто был официальным сотрудником или зарегистрированным агентом тайной полиции, не мог занимать некоторые посты в демократической Чехословакии, а впоследствии — в Чешской Республике. К ним относятся избираемые и назначаемые должности на федеральном и республиканском уровне (за исключением депутатов парламента); военные звания начиная с полковника и выше; руководящие должности в госпредприятиях и акционерных обществах; руководящие посты в Чехословацком, Чешском и Словацком радио и телевидении, в официальном пресс-агентстве; высшие академические, судейские и прокурорские должности (§ 1).

Претенденты на эти позиции были обязаны запрашивать в Министерстве внутренних дел «люстрационные удостоверения» (в них говорилось, сотрудничал ли тот или иной человек с органами госбезопасности коммунистической Чехословакии) и подавать письменные заявления о своей непричастности к деятельности других репрессивных институтов, перечисленных в законе. Контроль за исполнением закона был возложен на независимую комиссию при МВД, утвержденную Федеральным собранием. Два члена комиссии назначались министром внутренних дел из числа его сотрудников, по одному — директором Федеральной службы информационной безопасности и министром обороны, остальные шесть — чешским и словацким Национальными собраниями. Существовала возможность судебной апелляции[668]. Председателем созданной в феврале 1992 года независимой комиссии был назначен бывший политзаключенный, правозащитник, один из подписантов гражданской декларации «Хартии 77» Ярослав Башта[669].

Комиссия занималась главным образом разбором случаев, связанных с доказательствами осознанного сотрудничества с СТБ (§ 11, 12, 13). По закону санкция за негласное сотрудничество распространялась на резидентов, агентов, содержателей конспиративных (явочных) квартир, информаторов и идеологических сотрудников госбезопасности (§ 2 (b)). Отдельную категорию составляли так называемые «сознательные сотрудники» (§ 2 (с)). К ним были отнесены граждане, которые в документах секретных служб были зарегистрированы в качестве «доверенных лиц, кандидатов на секретное сотрудничество или секретных сотрудников по конфиденциальным контактам и знаниям». Эти люди знали, что они были «в контакте с членом Корпуса национальной безопасности и передавали ему информацию посредством тайных контактов или выполняли поставленные им задачи» (§ 2.2). Факты осознанного сотрудничества должны были быть доказаны документальными свидетельствами о том, что люди, отнесенные к данной категории, действительно знали: они состояли на связи с оперативным работником, предоставляли ему информацию или выполняли другие задания[670].

По данным Ярослава Башты, в качестве кандидатов на сотрудничество в СТБ было зарегистрировано около 70 тыс. человек (всего в реестре агентуры содержалось около 140 тыс. имен), из которых 4 тыс. обратились за люстрационными удостоверениями, и около 2,7 тыс. успели оспорить принятые в отношении их решения в комиссии. К осени 1992 года комиссия успела пересмотреть 300 случаев и лишь в 13 из них смогла доказать факт сознательного сотрудничества. Поэтому в ходе рассмотрения закона о люстрации в Конституционном суде Чехословакии в ноябре 1992 года суд отменил положение о «сознательных сотрудниках», оставив при этом в силе большую часть закона № 451/1991[671].

Другой люстрационный закон (№ 279/1992), известный как «малый», был принят в апреле 1992 года для регулирования кадровой политики в силовых структурах — Министерстве внутренних дел, полиции и пенитенциарной службе. По аналогии с основным законом, руководителями и сотрудниками этих структур не могли становиться бывшие секретари компартии, сотрудники или осведомители органов госбезопасности[672].

Изначально было предусмотрено, что лица, подпадающие под действие люстрационного законодательства, не смогут занимать руководящие должности в течение пяти лет. Однако в сентябре 1995 года парламент Чешской Республики продлил действие «большого» и «малого» люстрационных законов еще на пять лет (№ 254/1995, № 256/1995), а по окончании этого периода их действие вновь было продлено на неограниченный срок (законы № 422/2000, № 424/2000)[673].

Согласно данным чешского МВД, в 1991–2020 годах кадровой проверке на основании обоих люстрационных законов подверглись 503 939 человек (табл. 6), из которых более 10 тыс. (2%) были идентифицированы в реестрах СТБ как осведомители или информаторы секретных служб и на этом основании лишились своих должностей[674].

Таблица 6. Общая статистика по люстрации в Чехии, 1991–2020

Источник: МВД Чешской Республики. http://www.mvcr.cz/mvcren/article/lustrace-659009.aspx.

В 1996 году граждане Чехии обрели право знакомиться с секретными досье, заведенными на них СТБ Чехословакии (законы № 140/1996, № 107/2002), а в марте 2002 года доступ к архивным документам коммунистической политической полиции, включая часть архивов разведки и военной контрразведки, был открыт для всех чешских граждан и иностранцев (закон № 499/2004)[675].

В 2003 году правительство опубликовало на сайте МВД список из 75 тыс. имен людей, сотрудничавших с чехословацкими органами госбезопасности. Хотя в нем оказалось множество известных персон — артистов, писателей, политиков и бизнесменов, — сенсацией эта информация не стала. Многие из фигурировавших в списке имен осведомителей были преданы гласности еще много лет назад: в июне 1992 года бывший диссидент и редактор Петр Цибулка опубликовал их в своей «Газете без цензуры» (Necenzurované Noviny), вызвав тогда большой общественный резонанс и спровоцировав дискуссию о допустимых методах расчета с прошлым[676]. Расхождения в цифрах — список Цибулки содержал около 200 тыс. имен — МВД объяснило тем, что в выпущенном в 2003 году перечне были перечислены только те, кто сотрудничал с СТБ сознательно, а не люди, кого тайная полиция считала потенциальными информаторами[677].

В 2007 году в Чехии было создано специальное учреждение для управления архивными документами чехословацких органов госбезопасности, которые ранее хранились в МВД, Министерстве юстиции, Министерстве обороны, Службе безопасности и информации. На основании специального закона были созданы Институт изучения тоталитарных режимов (Ústav pro studium totalitních režimů, ÚSTR) и входящий в его состав Архив служб безопасности (закон № 181/2007). Они призваны заниматься изучением коммунистического периода, хранением, оцифровкой, публикацией архивных сведений и обеспечением доступа к ним заинтересованных граждан и исследователей[678].

Переход к демократии в Польше и Венгрии — странах, обладавших в коммунистический период наиболее развитым гражданским обществом и массовым протестным движением, — был осуществлен в результате компромиссов, достигнутых в ходе переговоров между коммунистическими властями и оппозицией. В отличие от Германии и Чехословакии Польша и Венгрия проводили менее решительную и последовательную политику декоммунизации.

Особенность ситуации в странах Балтии состояла в том, что значительная часть архивов республиканских КГБ — документы, касающиеся кадров органов госбезопасности и агентурных сетей, а также оперативные материалы — была вывезена из союзных республик в Россию или уничтожена. Поэтому для недопущения к власти бывших сотрудников и осведомителей органов госбезопасности балтийским государствам пришлось вырабатывать особые кадровые механизмы. В Латвии и Эстонии советская правящая элита была частично отстранена от позиций влияния с помощью законов о гражданстве.

Политические силы, оказавшиеся у власти в Румынии после падения режима Чаушеску и в Словакии после разделения бывшей Чехословакии, были последовательными противниками политики декоммунизации. Поэтому меры переходного правосудия в этих двух странах были предприняты лишь после прихода к власти оппозиции в конце 1990‐х — начале 2000‐х годов.

В отличие от большинства стран ЦВЕ проблематика переходного правосудия в России на протяжении всего постсоветского периода оставалась маловостребованной. При этом нельзя сказать, что в обществе не существовало запроса на обновление элит. В массовых акциях протеста против ГКЧП в августе 1991 года принимали участие сотни тысяч человек под лозунгами «Долой КПСС!», а в 1992 году 58% россиян согласились с тем, что бывших членов компартии нужно было годом ранее отстранить от важных постов в государстве[815].

Однако у новых российских властей не было политической воли и интереса к выработке специальных кадровых мер. Хотя президент Ельцин после августовского путча издал ряд указов о приостановке деятельности компартии и передаче ее имущества государству, он сразу же пообещал, что никакого преследования коммунистов и «запретов на профессию» в России не будет. Президент не раз положительно высказывался о том, что управление в стране сохранилось в руках «профессионалов»[816]. Отвергнув идею люстрации, Ельцин, по сути, обезопасил себя и ближайшее окружение: в случае принятия любых ограничительных мер в отношении бывшего партийного руководства президент, более десяти лет являвшийся первым секретарем Свердловского обкома партии, наверняка стал бы одним из кандидатов на исключение[817].

Что касается парламента, то шансов, что Съезд народных депутатов поддержит законодательные инициативы по ограничению доступа к власти бывших коммунистов и сотрудников органов госбезопасности, практически не существовало. Ни после августовского путча, ни после окончательного de jure распада СССР в декабре 1991 года в России так и не были проведены «учредительные», или первые свободные парламентские выборы, необходимые как центральное звено демократического транзита. Вместо этого были сохранены Съезд народных депутатов и Верховный Совет, избранные на пятилетний срок еще при советской власти — 4 марта 1990 года. Это решение имело крайне негативные последствия для российской общественно-политической жизни. Непроведение выборов стало основной причиной кризиса двоевластия — противоборства Ельцина и Верховного Совета, — который завершился расстрелом Белого дома осенью 1993 года и, по существу, положил конец российскому проекту реформ.

Проблема заключалась в том, что по действующей на момент распада СССР Конституции 1978 года фактическим центром власти в стране являлся Съезд народных депутатов[818]. Поэтому в случае непроведения политической реформы руководство Съезда в любой момент могло использовать это правовое преимущество в политической борьбе. Что вскоре и случилось. В течение 1992 года происходило все большее размежевание политических элит по отношению к проводимым командой Ельцина экономическим реформам, и конфликт между законодательной и исполнительной ветвями власти становился неизбежным. С лета 1992 года российская общественно-политическая жизнь была отмечена непрерывным противоборством между президентом и Съездом, каждый из которых в ситуации неопределенности полномочий и высокой степени легитимности стремился к абсолютной монополии на власть.

Кризис власти в постсоветской России был вызван прежде всего тем, что сразу после августа 1991 года не было предпринято ничего для установления новых, демократических «правил игры», которые бы позволили беспрепятственно осуществить необходимую либерализацию экономики и демократизацию политической системы. Как справедливо отмечали исследователи демократических транзитов Хуан Линц и Альфред Степан, если бы осенью 1991 года были проведены выборы органов власти всех уровней, демократические силы, объединенные тогда главным образом вокруг движения «Демократическая Россия», скорее всего, одержали бы на них внушительную победу. Это создало бы прочную базу для радикальной рыночной реформы, а президент, как можно предположить, получил бы достаточную поддержку со стороны законодательной власти для формирования демократических институтов. Популярность Ельцина осенью 1991 года была высока, что могло обеспечить и ему, и его сторонникам необходимую поддержку на выборах[819].

Однако вместо проведения политической реформы все, что предпринял в тот ключевой момент Борис Ельцин, — это убедил Съезд предоставить ему дополнительные полномочия для реализации экономических реформ[820]. Этим решением президент не только поставил под угрозу посткоммунистический экономический проект, начав либерализацию экономики без формирования необходимой институциональной среды. По сути, он пресек дальнейшее развитие парламентаризма и вместе с ним — демократического законодательства. Ведь парламент, в котором преобладали реакционные коммунистические и националистические силы, не мог выработать и поддержать многие необходимые для молодой демократии законы, включая правовые акты о декоммунизации.

Одержав в 1993 году победу над Верховным Советом, президент предложил на декабрьский референдум проект новой Конституции, текст которой был поспешно подготовлен его окружением без консультаций с другими политическими силами. Разрабатываемый до этого Конституционной комиссией парламентский проект Конституции, авторы которого выступали за премьер-президентскую республику, был при этом забыт[821]. Фактически являвшийся «конституцией победителя», опубликованный лишь за месяц до голосования президентский конституционный проект не был, да и не мог быть ни отражением, ни основой политического и общественного консенсуса.

Другим вероятным препятствием на пути выработки мер переходного правосудия в России стало отсутствие общественных сил, способных артикулировать и поддержать подобную повестку. Превалирующим среди представителей либеральной общественности, включая бывших диссидентов, было мнение о неуместности и опасности люстрации. Всерьез высказывались опасения о неизбежной в случае правового расчета с прошлым «охоте на ведьм». Среди активистов гражданского общества, включая руководство общества «Мемориал», доминировало представление о люстрации как о недемократическом акте мести, сравнимом с большевистскими чистками периодов красного и Большого террора. Так, председатель российского отделения «Мемориала» Сергей Ковалев неоднократно называл люстрацию неприемлемой и потенциально опасной, поскольку, по его словам, процесс проверки мог разделить общество на «чистых и нечистых». Ковалев не видел в этом механизме переходного правосудия отличий от большевистских чисток, проводившихся после 1917 года[822].

Примечательно, что такая аргументация либеральных активистов и журналистов местами почти дословно совпадала с доводами, звучавшими из уст чекистов и консервативных политиков[823]. Писатель Владимир Войнович, безуспешно пытавшийся добиться от преемников советского КГБ доступа к собиравшейся на него долгие годы оперативной информации, в своей автобиографической повести «Дело № 34840» рассказал об обсуждении проекта о люстрации на проходившей в 1993 году конференции под многообещающим названием «КГБ: вчера, сегодня, завтра». «Разумеется, самыми строгими критиками идеи люстрации стали как раз бывшие партийные воротилы и кагебисты, — писал Войнович. — Они поголовно считают, что люстрация антидемократична, негуманна и аморальна. Слушая приводимые доводы (и со многими соглашаясь), я подумал, что, наверное, наиболее решительными противниками смертной казни являются убийцы, ожидающие исполнения приговора. Противники люстрации говорили об опасности того, что люстрация очень легко может превратиться в охоту за ведьмами <…>. На конференции много раз звучало слово „милосердие“, употребляемое чаще всего всуе и не к месту и при полном непонимании его значения»[824].

Известный диссидент и правозащитник Владимир Буковский, хотя и был сторонником символического «суда над КПСС», тоже выступал против публичного разоблачения и любых других ограничительных мер в отношении бывших осведомителей КГБ[825]. Однако более важным, чем мнения отдельно взятых правозащитников, является то, что общество «Мемориал» как наиболее авторитетное общественное движение ни в момент своего организационного оформления в 1988–1989 годах, ни после распада СССР не высказало никакой консолидированной позиции по поводу сохранения в структурах власти бывших представителей советской номенклатуры, кадровых чекистов и осведомителей госбезопасности. К тому же «Мемориал» официально отказался от судебных преследований виновных в массовых преступлениях советской эпохи: одна из принятых в ходе его учредительной конференции резолюций, хотя и призывала «провести общественный суд над Сталиным и всеми виновными в репрессиях», заявляла полный отказ от уголовного преследования фактических виновных в репрессиях советского периода, — как это было сформулировано, «в интересах гуманности и милосердия»[826].

Отказ от поднятия вопроса об ответственности нередко обосновывался якобы невозможностью отделить жертв от палачей в советском обществе[827]. Другим аргументом в этой связи был широко распространенный тезис о всеобщей виновности[828]. Убедительный ответ на эти доводы дал в одном из выступлений 1993 года руководитель питерской организации «Гражданский контроль», бывший политзаключенный Борис Пустынцев. Приводя аргументы в пользу мер переходного правосудия, Пустынцев говорил о принципиальном различии между палачами и жертвами советского режима, о разной степени ответственности власти и общества: «Первое типичное возражение — в том, что с нами произошло, виноваты все. Опыт показывает, что сентенции типа „виноваты все“ действуют на общество крайне деморализующе. И сегодня мы пожинаем их плоды <…>. Дело было совсем иначе. Существовала организация, которая в течение многих десятилетий занималась нравственным растлением народа, то есть культивировала доносительство, предательство, руками которой создавалась атмосфера повального страха, а конформизм являлся гражданской доблестью. И были растлеваемые, то есть жертвы. Да, совращенные становились соучастниками преступления, но это не лишает их изначального статуса жертв. А в палачи шли в основном добровольно. И это становилось профессией. И говорить о равной ответственности палачей и жертв — значит наводить тень на плетень. Несоизмерима вина профессионального „ловца душ“, опиравшегося на всю мощь огромного, тоталитарного государства, и абсолютно беззащитного человека, которого он сломал, заставил предать жену, брата, друга. Да, все мы виноваты в том, что не протестовали каждый день, каждый час, даже участники сопротивления. Но это уже совершенно другой уровень вины. И подобные требования можно предъявлять только к самому себе. Говорить людям, что они разделяют ответственность с палачами, так как не выступали против режима, — значит упрекать их за то, что они не шли на Голгофу. Это аморально»[829].

По мнению Пустынцева, необходимость принятия закона о люстрации в России была даже выше, чем в других странах, поскольку «страны Восточной Европы просто не успели подвергнуться столь глубокой моральной деградации, как Россия, где нужно восстанавливать азы нравственности, систему самых примитивных поведенческих табу, простейшие ориентиры для вступающих в жизнь»[830]. «Нам крайне необходимо начать называть вещи своими именами на самом высоком уровне, на уровне закона. И закон о люстрации, может быть, первый шаг на этом пути», — полагал Пустынцев[831].

Сторонники идеи люстрации, подобные Борису Пустынцеву, в постсоветской России были в абсолютном меньшинстве[832]. В начале 1993 года народный депутат и сопредседатель движения «Демократическая Россия» Галина Старовойтова внесла в Верховный Совет проект федерального закона «О люстрации (о временном запрете на профессии для лиц, осуществлявших политику тоталитарного режима)»[833]. Он предусматривал временный, на 5–10 лет, запрет на замещение руководящих должностей в исполнительной власти для бывших секретарей райкомов, горкомов, обкомов и крайкомов КПСС, бывших работников республиканских и союзного ЦК, для «действовавших штатных сотрудников, включая резерв, и давших подписку о сотрудничестве с органами НКВД — МГБ — КГБ»[834]. Действие закона не должно было распространяться на выборные должности (по мнению Старовойтовой, «народу надо оставить право еще раз выбрать тоталитарное правление»)[835]. Проект закона обсуждался, в том числе на упомянутой выше конференции, впечатлениями о которой делился Владимир Войнович. Тогда законопроект не был поддержан ни большинством коллег Старовойтовой по демократическому движению, ни журналистами, ни парламентариями[836]. То же самое касается доработанного варианта, повторно внесенного на рассмотрение Госдумы в 1997 году[837]. Через год, 20 ноября 1998 года, Галина Старовойтова была убита, и ее законопроект о люстрации так и остался единственным за всю историю существования российского парламента.

Один из соратников Старовойтовой по движению «Демократическая Россия», бывший диссидент и правозащитник, народный депутат в 1993–2003 годах Юлий Рыбаков спустя годы признавал, что «не поддержав Старовойтову, не заставив Президента сделать этот необходимый шаг, мы допустили тогда роковую ошибку. Ее результат сегодня — засилье чекистов и бывших партократов на всех ключевых позициях, подавление гражданской активности, отсутствие политической конкуренции, стагнация существующего авторитарного режима»[838]. «Нам остается лишь надеяться, — признался Рыбаков в одном из интервью 2016 года, — что ошибки прекраснодушных либералов будут наукой для того поколения, которое вернет нашу страну на столбовую дорогу демократии. Жаль только, что среди них не будет Галины Васильевны Старовойтовой»[839].

Здесь стоит отметить, что к моменту обсуждения законопроекта Старовойтовой в мае 1993 года российская Госдума уже предприняла несколько шагов в противоположном направлении. Так, она приняла несколько законодательных актов, фактически криминализовавших раскрытие данных об агентурном аппарате КГБ и его российских преемников. В марте 1992 года был принят закон об оперативно-розыскной деятельности, 16-я статья которого содержала положение о том, что «сведения о лицах, сотрудничающих или сотрудничавших [sic] с органами, осуществляющими оперативно-розыскную деятельность на конфиденциальной основе, являются государственной тайной и могут быть преданы гласности только с письменного согласия этих лиц или в других случаях, прямо предусмотренных законом»[840].

Другим гарантом конфиденциальности сотрудничества с органами госбезопасности стала статья 17 принятого в июле 1992 года закона «О федеральных органах государственной безопасности»[841]. А статья 19 принятого в тот же день закона «О внешней разведке» гласила, что «сведения о лицах, оказывающих (оказывавших) конфиденциальное содействие органам внешней разведки, составляют государственную тайну. Доступ к этим сведениям имеют только уполномоченные на то сотрудники соответствующего органа внешней разведки»[842]. Таким образом, раскрытие информации об агентуре КГБ уже в 1992 году приравнивалось российским законодательством к разглашению государственной тайны, которое, согласно статье 283 УК РФ, наказывается «лишением свободы на срок до четырех лет с лишением права занимать определенные должности или заниматься определенной деятельностью на срок до трех лет или без такового»[843].

Так что обсуждение возможных люстрационных мер без связи с разрабатывавшимися и принимавшимися в тот же период нормативными актами было, как минимум, запоздалым. Общество изначально не предложило комплексного проекта декоммунизации, который бы позволил юридически зафиксировать преступный характер коммунистического режима и его тайной полиции и на основании которого можно было бы ввести санкции против его основных агентов — партийных лидеров, а также сотрудников и осведомителей органов госбезопасности.

Правда, сразу после неудавшегося переворота ГКЧП в августе 1991 года президент Ельцин сам предпринял несколько первоначальных шагов в направлении декоммунизации. Был издан ряд указов, запрещавших коммунистическую партию и предписывавших передачу ее активов и имущества государству. Указ «О приостановлении деятельности Коммунистической Партии РСФСР» поручал МВД и Прокуратуре «провести расследование фактов антиконституционной деятельности органов Коммунистической партии РСФСР» и направить «соответствующие материалы на рассмотрение судебных органов»[844]. А указ «Об имуществе КПСС и коммунистической партии РСФСР» объявлял госсобственностью имущество и денежные средства, принадлежащие КПСС и российской компартии[845].

В другом указе 1991 года «О деятельности КПСС и КП РСФСР» президент возлагал на КПСС ответственность за «исторический тупик, в который загнаны народы Советского Союза, и тот развал, к которому мы пришли»[846]. Деятельность руководящих структур КПСС, согласно указу, «носила явный антинародный, антиконституционный характер, была прямо связана с разжиганием среди народов страны религиозной, социальной и национальной розни, посягательством на основополагающие, признанные всем международным сообществом права и свободы человека и гражданина»[847]. Указом предписывалось «прекратить на территории РСФСР деятельность КПСС, КП РСФСР, их организационные структуры распустить», а имущество компартии передать в собственность государства. В то же время указ настаивал на недопустимости попыток «шельмовать миллионы рядовых членов партии, не имевших отношения к произволу и насилиям, творившимся от их имени, вводить запреты на профессии <…>». Исполнительной власти и органам прокуратуры было дано указание «исключить преследование граждан РСФСР за факт принадлежности к КПСС и КП РСФСР»[848].

Вскоре указы Ельцина о запрете компартии были оспорены партией-преемницей КПСС — Коммунистической партией Российской Федерации (КПРФ) — в новом российском Конституционном суде (КС). Чтобы избежать ситуации, в которой Кремль оказался бы в роли оправдывающегося ответчика, ряд депутатов (О. Румянцев, А. Котенков, И. Безруков) подали встречное ходатайство о проверке конституционности самой КПСС. Суд объединил оба иска в одно дело[849]. В Постановлении № 9-П от 30 ноября 1992 года КС признал, что «руководящие структуры КПСС были инициаторами, а структуры на местах — зачастую проводниками политики репрессий в отношении миллионов советских людей, в том числе в отношении депортированных народов»[850]. Но хотя суд признал законность запрета компартии на федеральном уровне, ее местные отделения могли быть восстановлены.

Это компромиссное решение способствовало общественной стабилизации, полагал председатель КС РФ Валерий Зорькин. «Если бы мы поступили по примеру некоторых стран Восточной Европы, где были приняты так называемые законы о люстрации, запрещающие коммунистам занимать определенные должности, то такое решение открыло бы путь к гражданской войне», — заявил Зорькин в интервью «Российской газете» в октябре 2006 года[851].

В свою очередь, исследователь «дела КПСС» Сергей Тойменцев писал, что, «хотя российское общество, казалось, ожидало от Конституционного суда российского Нюрнбергского процесса с последующей декоммунизацией (аналогично немецкой денацификации), процесс по делу КПСС 1992 года оказался всем, чем Нюрнбергский процесс не был, поскольку после запрета КПСС президентом Коммунистическая партия Российской Федерации была создана в качестве ее главного преемника именно благодаря постановлению суда»[852]. Разбирательства в Конституционном суде довольно быстро превратились в фарс в немалой степени потому, что подавляющее большинство тех, кто присутствовал на судебных заседаниях с обеих сторон, включая 12 из 13 судей Конституционного суда, ранее сами состояли в КПСС.

«Нюрнбергский процесс изначально был судом над физическими лицами, чьи четко определенные преступные действия стали юридическим основанием для объявления их партии „преступной организацией“, — уточнял Тойменцев. — В процессе же по делу КПСС без „живых“ обвиняемых в уголовных преступлениях судебное разбирательство довольно быстро увязло в несколько истерических дебатах о том, почему одни коммунисты имеют право преследовать других коммунистов, а не наоборот. <…> [С]удебный процесс стал бесконечным спором между двумя антагонистическими лагерями, которые имели, по сути, один и тот же политический бэкграунд»[853].

Вместо борьбы за полноценную декоммунизацию, открытие архивов и официальное осуждение коммунистического режима как преступного большинство российских правозащитников и активистов с энтузиазмом включились в этот судебный процесс сомнительного юридического и нравственного свойства в качестве экспертов или свидетелей со стороны ельцинской команды. Часть из них получила на время судебных заседаний особый доступ к архивам[854], в результате чего была рассекречена крайне ограниченная, выборочная коллекция документов, ставшая, словами историка Патриции Гримстед, основой для «запоздалых, разрозненных, строго цензурированных разоблачений»[855]. При этом архивы — главным образом архивы госбезопасности — так и остались закрытыми.

Еще в августе 1991 года президент издал указы, призванные обеспечить передачу архивов партии и КГБ государству («О партийных архивах» и «Об архивах Комитета государственной безопасности СССР»)[856]. Была создана специальная комиссия, которая должна была заниматься передачей документов КГБ СССР на государственное хранение. Председателем комиссии был назначен генерал-полковник, многие годы проработавший в Главном политическом управлении Советской армии и Военно-морского флота, историк Дмитрий Волкогонов — автор вышедшего в 1983 году пропагандистского издания «Психологическая война: Подрывные действия империализма в области общественного сознания». В нем Андрей Сахаров, Александр Солженицын, Петр Григоренко, Юрий Орлов, Владимир Буковский и другие известные диссиденты клеймились позором как «злобные антисоветчики», «отщепенцы» и «предатели Родины»[857].

Комиссия Волкогонова проработала два года, но практически безрезультатно. Даже те документы, которые были подготовлены к передаче в Госархив, остались на хранении в КГБ[858].

Исследователь советских спецслужб Эми Найт осенью 1993 года констатировала, что, «хотя КГБ перестал существовать в конце 1991 года, возникший на его месте новый аппарат госбезопасности был сильно заинтересован в удержании своих архивов и сделал все возможное, чтобы предотвратить их передачу для последующего рассекречивания. Со своей стороны, Ельцин не предпринял никаких усилий, чтобы его указ был реализован»[859]. По мнению Найт, российский президент полностью устранился от решения этого вопроса, «несмотря на его ключевое значение как для исторических исследований, так и для будущего демократических реформ в России»[860].

Вот какую оценку работе комиссии и ситуации с рассекречиванием архивов советских органов госбезопасности в начале 1990‐х годов дал эксперт Комиссии Верховного Совета РСФСР по приему-передаче архивов КПСС и КГБ на государственное хранение историк Никита Петров: «Разработка и тем более принятие решения о предании в той или иной форме гласности материалов „досье на граждан“ и, как следствие этого, открытие имен агентов госбезопасности были вне компетенции Комиссии по архивам КПСС и КГБ. Здесь могло быть принято только политическое решение на самом высшем уровне (Президентом или Верховным Советом). Однако, кроме жарких дискуссий в определенных политических кругах, никакой реальной законотворческой работы в этом направлении не велось. Тогда как близкие к спецслужбам консервативно настроенные депутаты спешно разрабатывали другой закон, который позволил бы по-прежнему держать подобные дела в секрете. И такой акт, получивший статус закона „Об оперативно-розыскной деятельности“, был принят уже в апреле 1992 года. Новая, значительно более жесткая редакция этого закона была принята Государственной думой 5 июля 1995 года. Согласно этому закону, все сведения об агентурно-оперативной деятельности и имена лиц, сотрудничающих на тайной основе с органами, осуществляющими эту деятельность, были объявлены „государственной тайной“. Этот закон стал серьезным тормозом в дальнейшей работе Комиссии по архивам КПСС и КГБ по изучению возможности приема-передачи всего комплекса оперативно-учетных документов КГБ на государственное хранение и их научному изучению»[861]. Итак, документы органов госбезопасности остались в ведомственных архивах и по сей день остаются практически полностью закрытыми для исследователей[862].

В октябре 1991 года президент Ельцин подписал принятый Верховным Советом РСФСР закон «О реабилитации жертв политических репрессий», который признавал «многолетний террор и массовые преследования народа, осуществленные коммунистической властью»[863]. Согласно закону, «работники органов госбезопасности ВЧК, ГПУ — ОГПУ, УНКВД — НКВД, МГБ, прокуратуры, судьи, члены комиссий, „особых совещаний“, „двоек“, „троек“, работники других органов, осуществлявших судебные полномочия, судьи, участвовавшие в расследовании и рассмотрении дел о политических репрессиях, несут уголовную ответственность на основании действующего уголовного законодательства. Сведения о лицах, признанных в установленном порядке виновными в фальсификации дел, применении незаконных методов расследования, преступлениях против правосудия, периодически публикуются органами печати»[864].

Несмотря на наличие в законе приведенного положения, в действительности оно никогда не применялось. Никаких реальных правовых основ для преследования виновных в преступлениях советского режима в постсоветской России создано не было. Никаких судебных разбирательств в отношении бывших советских функционеров и чекистов не проводилось, и сведения о них не обнародовались. Да никто на таких разбирательствах особенно и не настаивал.

Почему судебных разбирательств не было, можно понять на примере поэта Ростислава Евдокимова. В июне 1982 года он был арестован в Ленинграде, а в апреле 1983 года приговорен Ленгорсудом к пяти годам исправительно-трудовых лагерей и двум годам ссылки по статье 70 УК РСФСР «Антисоветская агитация и пропаганда». В 1987 году Евдокимова освободили по амнистии. Следователем по делу Евдокимова, как и по многим другим делам ленинградских диссидентов, выступал Виктор Черкесов. С 1988 года он был главой следственного отдела Ленинградского управления КГБ. А уже в новой России в 1992–1998 годах Черкесов служил начальником Управления Министерства безопасности РФ (МБ, позже — ФСК, ФСБ) по Санкт-Петербургу и Ленинградской области.

В 1998 году Черкесов был назначен первым заместителем директора ФСБ РФ Владимира Путина (тоже бывшего сотрудника Ленинградского УКГБ). В мае 2000 года Черкесов стал полномочным представителем президента в Северо-Западном федеральном округе. В 2003–2008 годах он руководил Федеральной службой РФ по контролю за оборотом наркотиков, а в 2008–2010 годах — Федеральным агентством по поставкам вооружения, военной, специальной техники и материальных средств[865]. «Вы что, предлагаете всерьез, чтобы мы подали в суд на Черкесова?» — задавал в одном из интервью риторический вопрос Ростислав Евдокимов[866].

Подобные государственные карьеры бывших чекистов и членов советской номенклатуры в новой России не были исключением. Судья на процессе Евдокимова Нелла Волженкина в течение 22 лет (до выхода на пенсию в 2004 году) была заместителем председателя Санкт-Петербургского городского суда по гражданским делам[867]. А прокурор на процессе Евдокимова Валерий Большаков в постсоветский период был первым зампрокурора Санкт-Петербурга, затем работал в аппарате питерского Законодательного собрания, а в 2000–2011 годах являлся заместителем полпреда президента в Северо-Западном федеральном округе Виктора Черкесова[868].

Итак, вскоре после распада СССР прежние члены коммунистической номенклатуры начали восстанавливать свое влияние и, располагая обширными связями и доступом к ресурсам, стали пользоваться привилегиями и извлекать максимальную выгоду уже в новых рыночных условиях. О «номенклатурном реванше» в начале 1993 года, в частности, много говорила и писала Галина Старовойтова[869].

Хотя изначально шла речь о реформировании органов госбезопасности, очень скоро стало понятно, что преемники КГБ — Министерство безопасности (МБ, 1992–1993), Федеральная служба контрразведки (ФСК, 1993–1995) и Федеральная служба безопасности (ФСБ, с 1995 года) все больше воспроизводят черты прежней структуры. Как констатировал уже в 1993 году Борис Пустынцев, «пережив после августа 1991 года период некоторой растерянности, ряд переименований и формальных преобразований, связанных в основном с распадом империи, а не с логическими последствиями своей неудавшейся роли в путче, политическая полиция сегодня воспрянула духом, рассчитывая снова стать одной из влиятельных сил в государстве»[870].

Приход к власти президента Владимира Путина в мае 2000 года сопровождался массовым притоком силовиков и военных на ключевые государственные посты[871]. С начала нулевых годов практически все главные должности в Администрации президента, правительстве, экономической сфере находятся под контролем выходцев из силовых структур[872].

Люстрационные законы во всех странах ЦВЕ были направлены на минимизацию общественного влияния бывших должностных лиц и сотрудников спецслужб коммунистических режимов. Но, как показал приведенный выше обзор принятых в регионе мер, программы люстрации могли обретать разные формы и довольно сильно различаться по объему. Люстрационные механизмы варьировались от выявления и публичного разоблачения бывших сотрудников и осведомителей секретных служб до запрета им работать на госдолжностях и занимать другие позиции общественного доверия. Если в Чехии бывшие руководители компартии и сотрудники органов госбезопасности по закону автоматически не допускались на определенные должности, то в Германии решение о профессиональном будущем выявленных сотрудников и осведомителей тайной полиции оставалось за государственными, общественными и частными институтами, а в Словакии — за избирателями или высшими должностными лицами[873].

Найти объяснение различиям в подходах к расчету с репрессивным прошлым в странах ЦВЕ пытались многие исследователи посткоммунистических обществ. Одним из первых это сделал политолог Сэмюэль Хантингтон. В книге 1991 года «Третья волна. Демократизация в конце ХХ века» он писал, что решение «проблемы палачей» связано с типом перехода общества к демократии и той ролью, которую в этом процессе сыграли прежние элиты и оппозиция. В зависимости от роли правящих и оппозиционных групп в процессе демократизации Хантингтон выделял три типа стран. К первому относятся государства, в которых, как в Венгрии и Болгарии, правящие элиты взяли на себя инициативу по установлению демократии и сами осуществили «трансформацию» режима (transformation). Ко второй группе принадлежат страны, в которых «бразды правления взяли в свои руки оппозиционные группировки, а авторитарный режим развалился или был свергнут», в результате чего была осуществлена его «замена» (replacement). Примерами здесь могли служить, согласно Хантингтону, Восточная Германия и Румыния. И наконец, в третьей группе стран, включавшей Польшу и Чехословакию, имело место «замещение» (transplacement), поскольку демократизация стала «результатом совместных действий правительственных и оппозиционных группировок»[874].

По мнению Хантингтона, вероятность принятия мер переходного правосудия была высока лишь в государствах, осуществивших «замену», то есть там, где прежние элиты были отстранены от власти против собственной воли. В остальных случаях, когда прежнее коммунистическое руководство само инициировало процесс реформ или село за стол переговоров с оппозицией, должна была, по прогнозам Хантингтона, возобладать тенденция «простить и забыть». Стоит отметить, что прогнозы эти оказались ошибочными: в итоге меры переходного правосудия были реализованы в государствах всех трех типов. Поскольку нередко механизмы декоммунизации принимались спустя годы после краха коммунистической системы, ошибочным оказалось и утверждение Хантингтона, что «при новых демократических режимах правосудие вершится быстро, либо не вершится вообще»[875].

Другая интерпретация была предложена в 1994 году Джоном Мораном, полагавшим, что в вопросе принятия мер переходного правосудия решающее значение имеет характер и степень репрессивности предыдущего режима. Заимствуя терминологию экономиста Альберта Хиршмана, Моран подчеркивал важность факторов «голоса» (протеста) и «выхода» (эмиграции) при выработке мер расчета с прошлым в посткоммунистический период[876]. Согласно этой логике, там, где коммунистический режим был относительно либеральным, допуская некоторый протест и возможность выезда из страны, была высока вероятность принятия довольно мягких мер переходного правосудия (Польша и Венгрия). Там же, где ни «выход», ни «голос» не допускались, где коммунистический режим не позволял гражданам выражать недовольство и не давал им возможности покинуть страну (Чехословакия, Восточная Германия и Болгария), доминирующими должны были стать требования принять более жесткие меры расчета с прошлым[877].

Действительно, Чехословакия и Восточная Германия, где коммунистический режим отличался наиболее жестким контролем над обществом, быстро и решительно приняли довольно ограничительные люстрационные программы[878]. В то же время посткоммунистические элиты Венгрии и Польши, где прежние режимы имели менее репрессивный характер, не были столь решительны в принятии кадровых мер, исключающих из общественной жизни коммунистических чиновников, сотрудников и осведомителей органов госбезопасности. Характер коммунистического режима имел значение и в Румынии, где призывы избавиться от бывших коммунистических активистов настойчиво звучали в ходе декабрьской революции 1989 года и составили ядро Тимишоарской декларации 12 марта 1990 года[879]. Однако из‐за сохранения прежних элит у власти в первые десять лет после падения режима Чаушеску люстрационные меры в Румынии приняты не были.

Согласно другой интерпретации, одним из авторов которой была Хельга Уэлш, решающее значение для законодательно оформленного расчета с прошлым имеют не столько характер прежнего режима и тип перехода, сколько политические обстоятельства того момента, в который проводится (или не проводится) декоммунизация. Успех или неуспех мер переходного правосудия зависел от «политики настоящего» — расклада политических сил в посткоммунистический период, подчеркивала Уэлш в статье 1996 года, признавая значимость и рассмотренных выше факторов. Главное же значение имело то, удалось ли бывшим коммунистическим элитам и политическим преемникам компартии остаться у власти: «Чем слабее электоральная сила бывших коммунистов, тем проще было осуществлять усилия по декоммунизации»[880].

В тех странах ЦВЕ, где реформированные преемники бывшей правящей компартии оказывались у власти (Венгрия в 1994–1998 и 2002–2010 годах, Литва в 1992–1996 годах, Польша в 1993–1997 и Румыния в 1990–1996 и 2000–2004 годах), они действительно довольно успешно противостояли процессам декоммунизации[881]. И все же, хотя преемники компартии чаще противились мерам переходного правосудия, чем поддерживали их, разделение на сторонников и противников люстрации не всегда четко следовало логике партийной аффилиации. Так, закон о люстрации в Польше был принят в период нахождения у власти левых. В год принятия закона пост президента занимал глава Союза демократических левых сил Александр Квасьневский, представители Союза доминировали и в парламенте[882]. С другой стороны, лидеры польской оппозиции, включая представителей либерального крыла «Солидарности», далеко не всегда поддерживали принятие люстрационного законодательства[883].

Исследователь Надя Недельски, проводившая в 2004 году сравнительный анализ мер переходного правосудия в Чехии и Словакии — странах с общим коммунистическим прошлым, продемонстрировавших совершенно разный подход к политике декоммунизации после распада Чехословакии, — попыталась установить связь между тоталитарным прошлым и демократическим настоящим двух стран. Она обнаружила, что важны не столько объективный характер прежнего режима и степень его репрессивности, сколько восприятие этого режима обществом. Есть корреляция между уровнем легитимности коммунистической системы для общества и вероятностью принятия мер переходного правосудия, показывает Недельски: «Чем выше в глазах общества легитимность прежнего режима, тем ниже его мотивация добиваться правосудия в отношении властей и тем выше вероятность, что в условиях демократии общество позволит элитам, связанным с прежней системой, вернуться на политическую сцену. Эти элиты, в свою очередь, не будут особенно склонны поддерживать активную политику правосудия переходного периода. Таким образом, чем быстрее они вернут себе власть, тем менее вероятно, что будет создана нормативно-правовая база для исключения подобных элит из политической сферы в долгосрочной перспективе. И наоборот, чем ниже легитимность предыдущего режима в глазах общества, тем выше вероятность того, что в нем возникнут антикоммунистические контрэлиты, предлагающие альтернативу коммунистической партии-преемнице, и что эти контрэлиты получат поддержку избирателей. В свою очередь, эти элиты будут с гораздо большей вероятностью, чем преемники компартии, проводить политику декоммунизации»[884].

По оценкам Недельски, наибольшее влияние на вероятность декоммунизации оказывает уровень легитимности предшествующего режима. Оценить этот фактор можно «по степени кооптации, оппозиции или внутренней эмиграции в коммунистический период и по уровню релегитимизации элит и общественного интереса к декоммунизации в посткоммунистический период»[885]. Применяя эту схему к анализируемым странам, Недельски подчеркивает, что легитимность коммунистического режима в Словакии была значительно выше, чем в Чехии, этим и объяснялось различие в подходах двух стран к расчету с коммунистическим прошлым[886].

Обобщила различные исследовательские подходы к проблеме декоммунизации редактор вышедшего в 2009 году сборника «Переходное правосудие в Восточной Европе и бывшем Советском Союзе» Лавиния Стан. «Национальная специфика коммунистического прошлого, — писала она, — привела к определенному типу перехода, который, в свою очередь, обусловил определенную посткоммунистическую политическую конфигурацию, содействовавшую или препятствовавшую правосудию переходного периода»[887]. Стан подчеркивала, что «правосудие переходного периода было гораздо более радикальным там, где коммунистическое господство осуществлялось путем репрессий и идеологической жесткости (как это было в Чешской Республике и Восточной Германии, в Эстонии, Латвии и Литве), чем в странах, где режим больше полагался на кооптацию и допускал некоторый уровень реформ (Польша и особенно Венгрия).

С другой стороны, там, где организованная оппозиция коммунистическому режиму была очень слаба из‐за сочетания ничтожного докоммунистического опыта политического плюрализма (Болгария, Румыния, Кавказ и Центральная Азия) и жесткой репрессивной политики коммунистического режима против зарождающейся контрэлиты (Румыния) и/или успешной кооптации большинства элит (Словакия, Россия, Украина, Беларусь и отчасти Румыния), в посткоммунистический период мы находим гораздо более слабый импульс к реализации мер переходного правосудия. В этих случаях характер бывшего режима был важен в формировании посткоммунистического отношения к нему оппозиции: меры правосудия переходного периода реализовывались более активно и успешно там, где репрессии, а не кооптация были основным методом обеспечения общественного согласия»[888].

Принятие и реализация мер переходного правосудия, как показал анализ посткоммунистических трансформаций в странах ЦВЕ, требовали как минимум двух факторов. Это функционирующие демократические институты, гарантирующие смену власти в результате честных и свободных выборов, и наличие влиятельных политических сил (контрэлит), выступающих в поддержку политики декоммунизации и способных консолидировать достаточно сторонников для принятия соответствующего законодательства. Сочетание этих двух обстоятельств — институционального фактора в виде периодической смены власти и наличия политических групп, активно выступающих за меры переходного правосудия, — как правило, приводило к реализации люстрационных мер на том или ином этапе. В Германии, Чехии и Эстонии, где сразу после падения коммунистического режима к власти пришли оппозиционные силы, активно поддерживавшие качественную смену элит, соответствующие кадровые меры были приняты уже в течение первого электорального цикла. В Польше, Румынии, Словакии, Литве и других странах это происходило лишь спустя несколько электоральных циклов, когда к власти приходила нацеленная на декоммунизацию оппозиция[889].

Не последнюю роль в проведении подобной политики сыграл личностный фактор. Такие авторитетные лидеры, как Йоахим Гаук в Германии; Вацлав Гавел, Войтех Сепл, Ярослав Башта и Павел Братинка в Чехии; Ян Чарногурский и Ян Лангос в Словакии; Константин Тику Думитреску в Румынии; Балис Гаяускас в Литве; Энн Тарто в Эстонии, сыграли важную роль в расширении поддержки мер декоммунизации и консолидации политических сил вокруг соответствующих проектов реформ.

Даже в странах, где бывшим коммунистам удавалось сохранить позиции влияния и временно противодействовать декоммунизации, ротация элитных групп способствовала началу или возобновлению этого процесса. Что касается России, то здесь в постсоветский период не только не произошло смены власти выборным путем, но и не возникло политических сил, всерьез заинтересованных в реализации мер переходного правосудия.

Во всех странах региона основным институтом, против которого были направлены люстрационные меры, стала тайная политическая полиция. На сотрудничестве с ней (официальном и неофициальном) и на открытии принадлежавших ей архивов делался акцент во всех люстрационных законах в государствах ЦВЕ. Восприятие органов госбезопасности как наиболее репрессивного и закрытого института сосуществовало в этих странах с представлениями о всесильности тайной полиции, о ее способности проникать всюду и контролировать все сферы общественной и частной жизни через массовую сеть осведомителей.

Именно восприятие тайной политической полиции как наиболее репрессивного коммунистического института определило логику разработчиков люстрационных законов в большинстве стран региона. Она состояла в том, что секретные отношения и операции, проводимые спецслужбами, были даже более разрушительны, чем открытый авторитаризм правящей компартии. Поэтому, например, немецкий закон о документации Штази не предусматривал кадровых ограничений для бывших функционеров правящей Социалистической единой партии Германии. Деятельность партийных органов, в отличие от органов госбезопасности, была сравнительно открытой, и расчет с партийным аппаратом, по данной логике, не нуждался в специальных мерах: граждане могли принять к сведению деятельность этих структур и на основе открытой информации не поддерживать бывших коммунистов на выборах[890].

Отношение к секретным службам в большинстве стран ЦВЕ было крайне негативным. Многие граждане разделяли мнение, что бывшим сотрудникам и осведомителям органов госбезопасности должен быть закрыт доступ на руководящие государственные посты. По данным опроса, проведенного в июле 1991 года в Чехословакии, 80% респондентов приветствовали очищение государственного сектора от сотрудников Службы государственной безопасности посредством люстрации[891]. В Польше 74% опрошенных в 1994 году и 79% в 1996 году считали, что людям, сотрудничавшим с польской Службой безопасности, не место на высоких государственных постах[892]. Национальный опрос, проведенный в мае 1991 года в объединенной Германии, показал, что 94% респондентов считали важной задачей сохранение архивов Штази и юридическо-правовое преследование основных виновных в преступлениях режима ГДР[893].

На этом фоне особенно выделяется восприятие советской госбезопасности российским населением. Так, на вопрос «Левада-центра», беспокоит ли респондентов, что пришедший к власти в 2000 году президент Владимир Путин долгое время работал в КГБ — ФСБ, 78% опрошенных признались, что это не вызывает у них беспокойства, и лишь 5% ответили, что обеспокоены «очень сильно»[894].

Отношение граждан к тайной полиции, возможно, было обусловлено уровнем инфильтрации обществ стран «социалистического блока» агентами госбезопасности (табл. 7). В разных государствах ЦВЕ этот уровень во второй половине 1980‐х годов оказался довольно неоднородным, хотя данные не всегда точны.

Как видно из приведенных в таблице цифр, лидерами по отношению числа агентов к числу жителей страны были Румыния и ГДР, Советский Союз же находился на последнем месте. Более низкий уровень агентурного проникновения в СССР по сравнению со странами ЦВЕ, скорее всего, объясняется гораздо большей закрытостью советского режима, его почти полной изоляцией и большей продолжительностью в нем фазы прямого насилия и террора, фактически уничтоживших потенциальные ростки инакомыслия.

Таблица 7. Где было больше агентов во второй половине 1980‐х годов[895]

В большинстве стран ЦВЕ люстрационные меры состояли в простом признании факта сотрудничества или в раскрытии информации о связях граждан с тайной полицией. В Румынии и Словакии публиковались списки сотрудников и осведомителей, но никаких ограничительных мер против них закон не предусматривал. В данном случае имел значение институт репутации: предполагалось, что предание этой информации гласности могло стать достаточным основанием для увольнения чиновников с высоких должностей или неизбрания кандидатов на представительские должности. В Венгрии, Польше, Литве и Эстонии информация предавалась огласке лишь в случае предоставления недостоверных сведений или сокрытия фактов сотрудничества со спецслужбами в люстрационной декларации. Здесь имела значение готовность бывших сотрудников и агентов госбезопасности символически отречься от прежних путей, правдиво и полно раскрыв сведения о собственной вовлеченности в репрессивные институты прежнего режима.

Конечно, своей главной цели — не допустить к позициям влияния бывших сотрудников и осведомителей тайной политической полиции — люстрационные законы добивались не только посредством санкций. Скрытая функция сдерживания, заложенная в люстрационном законодательстве, могла оказывать даже большее воздействие, чем прямые административные ограничения. Не существует точных данных о числе людей, которые еще до начала проверок покинули свои рабочие места из‐за опасений быть разоблаченными или отказались от идеи трудоустройства на должности, подпадавшие под действие люстрационного законодательства. Но можно сказать наверняка, что таких людей было много. На польском примере выше мы видели, что спецпроверку в 1990 году решились пройти лишь 14,5 тыс. из 24 тыс., или около 60%, бывших сотрудников коммунистической Службы безопасности[896].

Анализируя сегодня факторы, послужившие реализации мер правосудия переходного периода, стоит учитывать и временной аспект: на каком этапе подобные меры были приняты и реализованы. Ранняя люстрация была во многом реакцией на прежний репрессивный режим и была нацелена на предотвращение угроз новому демократическому порядку, тогда как поздняя — скорее на консолидацию демократии и улучшение ее качества.

Основной целью поздней волны декоммунизации, отмеченной приблизительно с начала 2000‐х годов, стало повышение доверия граждан к общественным институтам. Ее отличало, во-первых, значительное расширение объема проверок: помимо представителей властных структур и политиков, проверки расширялись на должности, связанные с общественным доверием, — на работников сферы образования и культуры, представителей средств массовой информации. Во-вторых, происходило расширение доступа к архивной информации, рассекречивание ранее закрытых архивных документов коммунистических спецслужб, обеспечение максимально широкого и прозрачного доступа к архивным данным[897].

Поздние люстрационные программы оказались включены в более широкий контекст реформ, направленных на улучшение качества государственного управления, борьбу с коррупцией и социальным неравенством. Например, в Румынии, где отмечался крайне низкий уровень доверия к правительству и высокий уровень коррупции, законопроект о люстрации в середине 2000‐х годов обсуждался одновременно с антикоррупционным законом. Словакия тоже приняла в 2002 году закон «О раскрытии документов, касающихся деятельности органов государственной безопасности в период 1939–1989 годов и об учреждении Института национальной памяти» в качестве ответа на высокий уровень коррупции и политических интриг, подрывающих эффективное управление[898].

Принятие польским сеймом второго закона о люстрации в середине нулевых годов тоже совпало с правительственной борьбой с коррупцией и реформированием спецслужб. В июне 2006 года по инициативе правящей партии «Право и справедливость» был принят закон, учредивший службу по борьбе с коррупцией в государственном и частном секторе, — Центральное антикоррупционное бюро (Centralne Biuro Antykorupcyjne, CBA). Тогда же была расформирована польская Военная информационная служба (Wojskowe Slużby Informacyjne, WSI) — прямая преемница коммунистических органов военной разведки и контрразведки, не попавшая под действие первого люстрационного закона и воспринимавшаяся обществом как один из наиболее нереформированных и непрозрачных институтов[899]. Эффективным средством борьбы с коррупцией считало люстрацию и украинское общество[900]. Поэтому, как подчеркнул политолог Алекс Щербяк, вторую волну люстрации стоит оценивать в контексте демократической консолидации как «проект, направленный на реализацию демократического обновления и повышения качества демократии»[901].

Еще одним фактором, оказавшим влияние на позднюю люстрацию, стал опыт государств, реализовавших аналогичные меры ранее. К примеру, в Польше, где на начальном этапе политические элиты ориентировались на испанский опыт перехода к демократии, к середине 1990‐х годов все большее внимание стало уделяться успешному опыту декоммунизации в Германии и Чехии[902]. Постановление Конституционного суда Венгрии 1994 года о соответствии закона о люстрации национальной Конституции упоминало люстрационное законодательство, принятое в Чехословакии, Германии, Болгарии и Албании[903]. А в соответствующем постановлении Конституционного суда Литвы 1998 года, помимо апелляции к опыту Германии, Чехословакии и Польши, содержались ссылки на венгерский, болгарский и эстонский опыт расчета с прошлым[904]. В ходе парламентских дебатов о люстрации в Румынии в середине 2000‐х годов звучали мнения, что именно благодаря люстрационным законам Чехия, Венгрия и Польша раньше Румынии вступили в Европейский союз[905]. Так что европейские соседи во многом ориентировались друг на друга, испытывая определенное групповое давление (peer pressure) со стороны коллег (или будущих коллег) по ЕС[906].

Хотя взаимосвязь между люстрационными мерами и качеством демократии остается до сих пор малоизученной, в последние годы исследователи мер переходного правосудия были склонны положительно оценивать влияние люстрации на демократическую консолидацию и на доверие к институтам власти. Следуя этой логике, чем обширнее люстрация и чем жестче предусмотренные ею санкции, тем благоприятнее она влияет на качество демократии[907]. В любом случае принятие подобных правовых мер означает довольно четкий сигнал, посылаемый обществу государством, — сигнал о том, что государственные институты базируются на общественном доверии и что работа в них требует приверженности демократическим принципам и уважению прав и свобод человека.

***

Программы люстраций и открытия архивов в странах ЦВЕ стоит рассматривать как одно из направлений посткоммунистической демократической трансформации, нацеленной на формирование институтов подотчетности власти и изменение характера взаимоотношений между государством и обществом. Переход от неправового государства, основанного на властном произволе, на систематическом подавлении инакомыслия, выборочном применении правовых норм, на нарушении гражданских и политических прав, — к демократическому правовому государству требовал от новых лидеров одновременного проектирования принципиально иной институциональной среды и создания механизмов защиты от воспроизводства прежних тоталитарных институтов и практик в будущем.

Люстрация в этом контексте воспринималась частью посткоммунистических элит как способ защиты молодой демократии от реванша представителей прежней системы в лице функционеров правящей коммунистической партии, сотрудников и осведомителей тайной политической полиции. Ограничение доступа этих лиц к государственным и некоторым частным институтам в новой системе символизировало неприемлемость для демократии тех ценностей и личностных качеств, которые на протяжении десятилетий были востребованы наиболее репрессивными структурами тоталитарного государства. Речь идет прежде всего о политических критериях отбора руководящих кадров, неизбежно служивших развитию таких свойств, как лояльность высшему руководству, приспособленчество, цинизм, оппортунизм, неэффективность, неумение решать управленческие и иные задачи в условиях прозрачности и конкуренции современного общества.

Вся работа сотрудников тайной политической полиции, направлявшаяся партийным руководством стран «народной демократии», была нацелена на защиту государственного социалистического строя и неизменно сопровождалась тотальным контролем и принуждением, нарушениями прав и свобод личности, подавлением инакомыслия, ограничениями свободы передвижения и выезда за рубеж, выбора профессии и религии, препятствовала выражению независимых мнений и проявлению религиозных чувств, возникновению зачатков солидарности, развитию социального знания и формированию навыков гражданственности. Основным содержанием этой работы (и единственными профессиональными навыками, которыми обладали эти «государственные служащие») была организация системы массового доносительства, слежка и надзор, прослушка телефонных разговоров и перлюстрация почты, фабрикация уголовных дел, выработка и реализация неправовых методов преследования, включая разнообразные меры морального разложения, дискредитацию, шантаж, подкуп, методы пропаганды, дезинформации и идеологической индоктринации. Система государственного насилия, создаваемая с помощью подобных действий, способствовала формированию атмосферы страха и всеобщей подозрительности, разрушению социального доверия и основ солидарности, служила развитию в обществе равнодушия, пассивности, цинизма, приспособляемости к насилию и несправедливости.

Отстранение от власти людей, обладавших всеми этими «компетенциями», было связано с попыткой выработки иной системы ценностей, с качественным изменением человеческого измерения власти, формированием ее морального и социального капитала, с попыткой повысить доверие граждан к государственным институтам в посткоммунистический период.

Хотя важность подобных механизмов не всегда осознавалась элитами и обществами стран ЦВЕ на раннем этапе посткоммунистического транзита, рано или поздно практически все государства региона, заинтересованные в создании демократических институтов или в улучшении качества демократии, принимали и реализовывали проекты декоммунизации. В странах, позднее других принявших подобные меры, они стали значимым символом отказа от постсоветской модели и выбора демократического пути развития: Грузия сделала это в 2011‐м, а Украина — в 2014–2015 годах.

Россия и сейчас, спустя тридцать лет после распада советской системы, представляет собой воплощение тех опасений и угроз, о которых предупреждали сторонники люстрации в странах ЦВЕ, настаивавшие, что отказ от подобных мер может привести к реваншу, восстановлению влияния прежних репрессивных структур, к новым ущемлениям прав и свобод человека. Сохранение преемственности репрессивных институтов тоталитарного режима и отсутствие каких бы то ни было кадровых ограничений для лиц, причастных к преступлениям и нарушениям гражданских прав, послужили постепенному восстановлению советских репрессивных практик в новых условиях. Следствием отказа от люстрации и других мер переходного правосудия стало сохранение значительной части власти и собственности в постсоветской России в руках бывшей номенклатуры, ее постепенная консолидация в руках выходцев из силовых структур, прежде всего тайной политической полиции.

Российский негативный опыт на фоне относительно успешного опыта демократизации европейских государств свидетельствует о том, что переход от диктатуры к демократии вряд ли осуществим без серьезных институциональных реформ, без реализации специальных кадровых мер в отношении функцио­неров прежнего режима, без полноценного открытия архивов репрессивных органов и других мер переходного правосудия.

Вскоре после Октябрьского переворота, совершенного большевиками 7 ноября (25 октября по старому стилю) 1917 года, в Советской России были заложены основы однопартийной коммунистической диктатуры, просуществовавшей три четверти века. Центральную роль в ней играла жесткая идеологическая доктрина, базировавшаяся на классовом подходе, непримиримости к небольшевистским воззрениям, отрицании принципов плюрализма, представительства, правового государства. Промежуточной целью большевиков была «диктатура пролетариата» во главе с его авангардом — единолично правящей пролетарской партией. Достижение последующего идеала «бесклассового общества» предполагало уничтожение всех «непролетарских», «буржуазных» общественных сил и социальных институтов. Концепция «диктатуры пролетариата» идеологически обуславливала ничем не ограниченную власть, опирающуюся на насилие.

Оказавшись у руля государства в России в разгар затянувшейся и кровопролитной Первой мировой войны, большевики немедленно прибегли к практикам неограниченного террора. «Революционная диктатура пролетариата есть власть, завоеванная и поддерживаемая насилием пролетариата над буржуазией, — власть, не связанная никакими законами», — объяснял вождь большевиков Ленин спустя год после Октябрьского переворота[909].

В этой главе пойдет речь о дискриминационных и репрессивных практиках, составивших систему государственного террора в СССР, о роли, отведенной в вышеуказанной системе тайной политической полиции и ее внесудебным органам, и об основных социальных последствиях массовых репрессий в Советском Союзе.

Советский режим и его тайная полиция возникли практически одновременно. Всероссийская чрезвычайная комиссия по борьбе с контрреволюцией и саботажем (ВЧК) при Совете Народных Комиссаров (СНК) РСФСР была создана 20 (7) декабря 1917 года вместо упраздненного незадолго до этого Военно-революционного комитета (ВРК), сыгравшего ключевую роль в успехе Октябрьского вооруженного восстания. Председателем ВЧК был утвержден Ф. Дзержинский, по инициативе которого ранее в составе ВРК была организована комиссия по борьбе с контрреволюцией.

В задачи Комиссии входили «пресечение и ликвидация контр­революционных и саботажнических действий по всей России», «предание суду Революционного трибунала саботажников и контрреволюционеров и выработка мер по борьбе с ними»[910]. В 1918 году председатель ВЧК уточнял задачи своего ведомства: «Мы представляем собой организованный террор <…> — террор, совершенно необходимый в условиях переживаемого революционного времени. <…> Мы терроризируем врагов советской власти, дабы задушить преступления в корне»[911]. Очевидец событий, историк и общественный деятель С. Мельгунов, ставший в эмиграции летописцем ранних лет большевистского правления, писал о «цинических формах самого безудержного произвола и насилия, в которые вылилась повсеместно на практике деятельность Чрезвычайных Комиссий»[912].

Созданная как временная структура, ВЧК скоро обрела институциональные черты, впоследствии отличавшие советские органы госбезопасности во всех их реинкарнациях: ГПУ — ОГПУ — НКВД — НКГБ — МГБ — МВД — КГБ. С ранних лет большевистскую тайную полицию отличали внеправовой статус, жесткая централизация и фактическая неподконтрольность никаким структурам, кроме узкого круга партийных руководителей, а также всеобъемлющий охват населения полицейским контролем.

По мере усиления противостояния большевикам и их политике увеличивались и внесудебные, особые полномочия чрезвычайных комиссий. Изначально заявленная как следственный орган, ВЧК уже в феврале 1918 года получила право проведения внесудебных казней (на основе принятого 21 февраля декрета СНК РСФСР «Социалистическое Отечество в опасности!»)[913]. Как сообщалось в опубликованном пару дней спустя заявлении ВЧК в газете «Известия», «до сих пор Комиссия была великодушна в борьбе с врагами народа», но теперь, «когда гидра контрреволюции наглеет с каждым днем», она «не видит других мер борьбы с контрреволюционерами, шпионами, спекулянтами, громилами, хулиганами, саботажниками и прочими паразитами, кроме беспощадного уничтожения на месте преступления»[914].

Казни без суда и следствия не заставили себя долго ждать. Одной из таких бессудных расправ стало тайное убийство царской семьи (по постановлению исполкома Уральского областного Совета рабочих, крестьянских и солдатских депутатов) в ночь с 16 на 17 июля 1918 года. В подвале дома Ипатьева в Екатеринбурге местными чекистами тогда были расстреляны бывший император Николай II, его жена Александра Федоровна, дочери Ольга (22 года), Татьяна (21 год), Мария (19 лет), Анастасия (17 лет), сын Алексей (13 лет), а также лейб-медик Е. Боткин, повар И. Харитонов, камердинер А. Трупп и горничная А. Демидова. Еще несколько человек из окружения или из числа слуг царской семьи были арестованы ЧК ранее и приговорены к смертной казни. Гофмаршал князь В. Долгоруков, адъютант царя князь И. Татищев, детский лакей И. Сиднев и слуга наследника К. Нагорный были расстреляны летом 1918 года в Екатеринбурге. Камердинер императрицы А. Волков, ее камер-фрейлина княгиня А. Гендрикова и гофлектрисса Е. Шнейдер были переведены в Пермь и там приговорены органами Пермской ЧК к казни как заложники в числе 42 человек (в ночь с 3 на 4 сентября 1918 года Гендрикова и Шнейдер были расстреляны в окрестностях Перми, Волкову удалось бежать с места казни)[915].

Особенный размах полномочия ВЧК обрели с принятием 5 сентября 1918 года Постановления СНК «О красном терроре» в контексте уже разворачивающейся Гражданской войны, разделившей общество на красных (большевиков) и белых (их противников). Перед ВЧК теперь ставилась задача «обеспечить Советскую Республику от классовых врагов путем изолирования их в концентрационных лагерях», расстреливать «всех лиц, прикосновенных к белогвардейским организациям, заговорам и мятежам»[916].

C лета 1918 года официальной политикой большевиков, реализуемой через ВЧК, стало взятие заложников. В приказе ВЧК, изданном за три дня до объявления красного террора, было предписано «арестовать как заложников крупных представителей буржуазии, помещиков, фабрикантов, торговцев, контрреволюционных попов, всех враждебных советской власти офицеров и заключить всю эту публику в концентрационные лагеря, установив самый надежный караул, заставляя этих господ под конвоем работать. При всякой попытке сорганизоваться, поднять восстание, напасть на караул — немедленно расстреливать»[917]. В телеграммах, разосланных в местные партийные комитеты еще в августе, Дзержинский настаивал, что «все заложники и подозрительные» должны арестовываться и заключаться в концлагеря[918].

После покушения на Ленина 30 августа и убийства в тот же день известного особой беспощадностью председателя Петроградской ЧК М. Урицкого в Петрограде без суда и следствия в качестве заложников были расстреляны 512 человек из числа бывших царских чиновников, профессоров, военных и др. Всего за полтора месяца в городе были казнены, по официальным данным, 800, по другим сведениям, — не менее 1,3 тыс. человек[919].

С самого момента основания ВЧК обладала не только чрезвычайной широтой полномочий, но и огромной свободой действий. Все попытки поставить ее деятельность под контроль — главным образом Наркомата юстиции — терпели фиаско. В сентябре 1918 года в губернские ЧК была направлена директива заместителя председателя Комиссии Я. Петерса, подчеркивавшая, что «[в] своей деятельности ВЧК совершенно самостоятельна, производя обыски, аресты, расстрелы, давая после отчет Совнаркому и ВЦИК»[920].

Председатель ВЧК Дзержинский постоянно обращался с записками и телефонограммами во ВЦИК и Политбюро ЦК РКП(б), требуя расширения особых полномочий своего ведомства и жестко выступая против любых попыток их урезать или передать отдельные функции ВЧК другим структурам[921].

Ленин неизменно выступал на стороне ВЧК. К примеру, спустя два месяца после начала красного террора в обращении к чекистам на их служебном митинге-концерте 7 ноября 1918 года вождь революции заявил: «Для нас важно, что ЧК осуществляют непосредственно диктатуру пролетариата, и в этом отношении их роль неоценима. Иного пути к освобождению масс, кроме подавления путем насилия эксплуататоров, — нет. Этим и занимаются ЧК, в этом их заслуга перед пролетариатом»[922].

Начиная с марта 1918 года Комиссия приступила к созданию чекистской «вертикали» — сети местных чрезвычайных комиссий, жестко управляемых из центра. К маю в стране функционировали уже около 400 уездных и губернских ЧК[923]. Это территориальное расширение сопровождалось формированием специализированных подразделений ЧК на транспортных объектах (на узловых железнодорожных станциях, в крупных портах), в пограничной полосе и вооруженных силах (здесь с 1918 года создавалась сеть Особых отделов, надзирающих за армией)[924]. Всеобъемлющий характер контроля над населением, отличавший в дальнейшем советские органы госбезопасности, определился уже на раннем этапе их существования: в 1918–1921 годах сеть оперативных структур, агентов и осведомителей ВЧК постепенно охватывала всю страну.

Организованная ad hoc в качестве «карающего меча революции», ВЧК не была упразднена после победы большевиков в Гражданской войне, что свидетельствовало о системообразующей роли данного института. В феврале 1922 года произошло первое, но далеко не последнее институциональное переформатирование органов госбезопасности. Отныне задачи ВЧК стало выполнять Государственное политическое управление (ГПУ) при Народном комиссариате внутренних дел (НКВД) РСФСР, возглавляемом с марта 1919 года председателем ВЧК Дзержинским[925]. Еще через полтора года тайная полиция вновь стала отдельным органом в связи с созданием Объединенного государственного политического управления (ОГПУ) при СНК СССР[926]. В течение всех последующих лет советской власти органы государственной безопасности служили главными проводниками карательной политики компартии, основанной на систематической дискриминации[927]. Она охватывала целые социальные и этнические группы и создавала идеологическую базу для массовых репрессий.

С первых дней Октябрьского переворота термины «враг народа» и «классовый враг» стали одними из главных инструментов, используемых большевиками в качестве орудия массовых репрессий и преследования оппонентов[928]. Победа РСДРП трактовалась ее вождями как торжество народной революции, «народного дела», тогда как выступления генералов русской армии и казачества против большевистского захвата власти объявлялись СНК выступлениями «врагов народа» против народа. Применительно к политическим противникам первой «партией врагов народа» была объявлена партия кадетов именно за поддержку «антинародных» генералов. Помимо политических оппонентов и тех, кто открыто выступал против политики большевиков, — офицеров, представителей других политических партий (эсеров, меньшевиков, анархистов), близких к ним органов печати, членов оппозиционного рабочего движения, независимых профсоюзов, повстанческого крестьянского движения и пр., — врагами нового режима объявлялся неопределенно широкий круг граждан.

Основанием для дискриминации могла служить не только политическая и идеологическая позиция, но и социальная и даже этническая принадлежность. В категорию «неблагонадежных» социальных и этнических групп, представляющих, по мнению большевистских лидеров, потенциальную угрозу для «диктатуры пролетариата», попадали казаки, зажиточные крестьяне («кулаки»), духовенство («попы», «муллы»), интеллигенция, частные предприниматели («спекулянты»), представители «бывших привилегированных» сословий — дворяне, купцы, промышленники, чиновники, банковские служащие, офицеры царской армии и др. Впоследствии каждый новый этап развития общества (НЭП, коллективизация, индустриализация и т. д.) дополнял список «врагов народа» («вредители», «саботажники», «коллаборационисты», «троцкисты», «правые», «оппортунисты», «уклонисты», «националисты» и пр.).

Для дискредитации и дегуманизации неугодных советскому режиму социальных групп использовались различные пропагандистские приемы. В речах большевистских вождей и в агитационных материалах раннего советского периода медико-гигиенические метафоры «гниения» и «нечисти» нередко адресовались тем, кто был провозглашен «классовым врагом» советской власти. К примеру, на известном пропагандистском плакате времен Гражданской войны «Товарищ Ленин очищает землю от нечисти» вождь революции сметает с земного шара «классово чуждые элементы» — монарха, священника и банкира.

Поднимая вопрос о необходимости применения суровых мер к «классово чуждым пролетариату элементам» в статье 1918 года «Как организовать соревнование?», Ленин называл их «отбросами человечества, этими безнадежно прогнившими, некрозными членами, этой эпидемией, чумой, язвой, оставленной капитализмом в наследство социализму»[929]. Глава правительства настаивал на необходимости выработки форм перевоспитания «классовых врагов»: «Тысячи форм и способов практического учета и контроля за богатыми, жуликами и тунеядцами должны быть выработаны и испытаны на практике самими коммунами, мелкими ячейками в деревне и в городе. Разнообразие здесь есть ручательство жизненности, порука успеха в достижении общей единой цели: очистки земли российской от всяких вредных насекомых, от блох — жуликов, от клопов — богатых и прочее и прочее»[930].

В сентябре 1918 года Постановление СНК «О красном терроре» официально ввело в обиход термин «классовый враг». Основы большевистского подхода к следствию в рамках борьбы с «классовыми врагами» озвучил в ноябре 1918 года член Коллегии ВЧК и начальник отдела ВЧК по борьбе с контрреволюцией М. Лацис, откровенно написавший в первом номере еженедельника «Красный террор»: «Мы уже не боремся против отдельных личностей, мы уничтожаем буржуазию как класс. <…> Не ищите в деле обвинительных улик о том, восстал ли он против Совета оружием или словом. Первым долгом вы должны спросить его, — к какому классу он принадлежит, какого он происхождения, какое у него образование и какова его профессия. Вот эти вопросы должны разрешить судьбу обвиняемого. В этом смысл и сущность Красного Террора»[931].

С ранних лет большевистского правления и особенно в период красного террора основными методами нейтрализации «классовых врагов» советской власти стали физическое уничтожение и изоляция. Людей десятками тысяч арестовывали, брали в заложники, помещали в концентрационные лагеря, отправляли в ссылки, принудительно высылали за границу, принуждали заниматься тяжелым физическим трудом, конфисковывали их собственность и имущество, лишали их гражданских и избирательных прав. Политических оппонентов еще до их окончательного истребления большевики лишали права занимать выборные и другие «должности, связанные с общением с широкими массами»[932]. Против «врагов» советской власти велись активные агитационные кампании с целью их дискредитации, организовывались провокации с целью раскола, уничтожения солидарности внутри независимых институтов (церкви, партий, профсоюзов и др.), подрыва их авторитета[933]. Точное число жертв красного террора не поддается исчислению. Только в 1917–1921 годах ВЧК казнила, по разным оценкам, от 100 до 300 тыс. человек[934].

Систематическим преследованиям и травле со стороны большевиков подвергались верующие и представители духовенства. Борьба с религией затронула все конфессии, но наиболее сильным гонениям на первом этапе подверглась самая большая и влиятельная из них — Русская православная церковь. Антирелигиозная кампания сопровождалась арестами священников и прихожан, казнями священнослужителей, осквернением церковных святынь, закрытием и разрушением храмов и монастырей. В феврале 1919 года в ВЧК был организован специальный Секретный отдел (СО), основной задачей которого наряду с «антисоветской деятельностью буржуазных и мелкобуржуазных партий и групп» стала борьба с «враждебной деятельностью церковников и сектантов»[935].

Некоторые категории граждан Советской России были лишены избирательных прав на основании Конституции РСФСР 1918 года, а затем Конституции 1925 года. К тем, кто, согласно статье 65 первой советской Конституции, был лишен активного и пассивного избирательного права, относились: «1) лица, прибегающие к наемному труду с целью извлечения прибыли; 2) лица, живущие на нетрудовой доход, как-то: проценты с капитала, доходы с предприятий, поступления с имущества и т. п.; 3) частные торговцы, торговые и коммерческие посредники; 4) монахи и духовные служители церквей и религиозных культов; 5) служащие и агенты бывшей полиции, особого корпуса жандармов и охранных отделений, а также члены царствовавшего в России дома; 6) лица, признанные в установленном порядке душевнобольными или умалишенными; 7) лица, осужденные за корыстные и порочащие преступления на установленный законом или судебным приговором срок»[936].

Лишение политических прав фактически влекло за собой и существенные ограничения в социальных правах. В частности, «лишенцы» и их семьи не получали продуктовых карточек, увольнялись с работы, сталкивались с серьезными препятствиями при трудоустройстве, в выборе места жительства, в определении детей в школы, при поступлении в техникумы и высшие учебные заведения[937].

С 1925 года ограничения в правах и дискриминация официально распространились и на членов семей лишенных избирательных прав, что привело к резкому увеличению общего количества «лишенцев». Если в 1926 году лишены права голоса были 1 040 894 человека (1,63% от общего количества избирателей), то к 1927 году их число возросло до 3 038 739 человек (4,27%), а в 1929‐м — до 3 716 855 (4,89%). В 1926 году члены семьи составляли 6,5% от общего числа «лишенцев», в 1927‐м — уже 38,5%, а в 1929‐м — 43,9%[938]. Поскольку ограничения, в том числе на получение образования, касались представителей наиболее активных и образованных слоев (духовенства, предпринимателей и др.), обладавших наибольшим социальным и культурным капиталом, эта политика означала прекращение воспроизводства этого капитала, грозившее кризисом развития.

Апофеозом борьбы с наиболее образованными представителями российской элиты стала принудительная высылка из страны осенью 1922 года более 200 неугодных власти интеллектуалов: в их число вошли ведущие инженеры, экономисты, врачи, журналисты, литераторы, юристы, философы.

Столкнувшись зимой 1922 года с забастовками профессорско-преподавательского состава в университетах и с некоторым оживлением интеллектуальной жизни после Гражданской войны, 12 марта Ленин обрушился на интеллигенцию в статье «О значении воинствующего материализма». В частности, он выступил с жесткой критикой журнала «Экономист», издававшегося Русским техническим обществом, назвав его «органом современных крепостников, прикрывающихся, конечно, мантией научности, демократизма и т. п.»[939]. «Некий г. П[итирим] Сорокин, — сетовал вождь, — помещает в этом журнале обширные якобы „социологические“ исследования „О влиянии войны“. Ученая статья пестрит учеными ссылками на „социологические“ труды автора и его многочисленных заграничных учителей и сотоварищей»[940]. Статья заканчивалась зловеще: «Рабочий класс в России сумел завоевать власть, но пользоваться ею еще не научился, ибо, в противном случае, он бы подобных преподавателей и членов ученых обществ давно бы вежливенько препроводил в страны буржуазной „демократии“. Там подобным крепостникам самое настоящее место»[941].

За словом последовало дело. Уже 19 мая Ленин направил секретное письмо председателю ВЧК Дзержинскому с инструкцией по подготовке к высылке «писателей и профессоров, помога­ющих контрреволюции». «Питерский журнал „Экономист“, — писал Ленин, — явный центр белогвардейцев <…>. Все это явные контрреволюционеры, пособники Антанты, организация ее слуг и шпионов и растлителей учащейся молодежи. Надо поставить дело так, чтобы этих „военных шпионов“ изловить и излавливать постоянно и систематически и высылать за границу»[942].

Рекомендации вождя были немедленно учтены и узаконены. Спустя менее полумесяца статья «Изгнание из пределов РСФСР на срок или бессрочно» открывала раздел о видах наказаний и других мер социальной защиты во вступившем в силу 1 июня 1922 года Уголовном кодексе РСФСР[943].

Для проведения операции по принудительной высылке интеллектуалов из России в Секретно-оперативном управлении ГПУ было создано Особое бюро по делам об административной высылке антисоветских элементов интеллигенции[944]. Административной высылке предшествовали арест без предъявления обвинения, заключение в тюрьмах ГПУ или домашний арест («Арестовывать <…> без объявления мотивов», — поучал Ленин Сталина в письме, отправленном 16 июля 1922 года из подмосковных Горок)[945].

29 сентября из Петрограда в немецкий Штеттин (с 1945 года — польский Щецин) отбыл первый пароход с более 30 интеллектуалами из Москвы, Казани и других городов с семьями, всего около 70 человек. Пассажирами парохода «Обербургомейстер Хакен» были, в частности, Н. Бердяев, С. Франк, И. Ильин, М. Ильин (Осоргин), С. Трубецкой, Б. Вышеславцев и другие знаменитые ученые и философы. Вслед за ними, 16 ноября, из Петрограда отплыл пароход «Пруссия», на котором в изгнание отправились Н. Лосский, Л. Карсавин, И. Лапшин и другие (вместе с членами семей — 44 человека). Еще несколько групп интеллектуалов той осенью были высланы из страны поездами[946].

В конце 1920‐х И. Сталин, возглавивший партию после смерти Ленина, выдвинул идею об усилении классовой борьбы по мере укрепления социалистической власти. Выступая на пленуме ЦК ВКП(б) 9 июля 1928 года, Сталин заявил, что «отживающие классы» не станут «добровольно» сдавать свои позиции, «не пытаясь сорганизовать сопротивление». Более того, подчеркивал вождь, «продвижение к социализму не может не вести к сопротивлению эксплуататорских элементов этому продвижению, а сопротивление эксплуататоров не может не вести к неизбежному обострению классовой борьбы»[947]. Этот сталинский тезис стал обоснованием ряда массовых репрессивных кампаний против целых категорий граждан.

К концу 1920‐х советская экономика в значительной степени зависела от экспертной прослойки — технических специалистов, инженеров, управленцев и ученых, которых большевики после окончания Гражданской войны стали активно привлекать на предприятия и в государственные учреждения «для поднятия производительных сил». Однако руководители страны никогда не питали доверия к «попутчикам», ко всем этим профессионалам (как не питали они его к бывшим специалистам и офицерам царской армии, на которых были вынуждены опираться в годы Гражданской войны). Еще в марте 1919 года на VIII съезде РКП(б) Ленин заявил, что «буржуазные специалисты» «насквозь проникнуты буржуазной психологией», а потому они «предавали и будут предавать еще годы» советскую власть[948]. Против них и была развязана широкая репрессивная кампания, совпавшая с началом форсированной индустриализации.

На многочисленных показательных процессах квалифицированным специалистам вменялось ведение в СССР шпионской деятельности, саботаж и вредительство с целью подрыва советской экономики. По одному только Шахтинскому делу (официально «Дело об экономической контрреволюции в Донбассе») были осуждены 53 руководителя и специалиста угольной промышленности (11 из них приговорены к расстрелу, еще 82 человека осуждены во внесудебном порядке Коллегией ОГПУ). В приговоре по этому резонансному делу говорилось: «Следствием установлено, что работа этой контрреволюционной организации, действовавшей в течение ряда лет, выразилась в злостном саботаже и скрытой дезорганизаторской деятельности, в подрыве каменноугольного хозяйства методами нерационального строительства, ненужных затрат капитала, понижения качества продукции, повышения себестоимости, а также в прямом разрушении шахт, рудных заводов и т. д.»[949] Аналогичные стереотипные обвинения повторялись и на других сфабрикованных процессах: «Промпартии», «Трудовой крестьянской партии», «Союзного бюро ЦК меньшевиков» и др. По данным, приводимым историком Н. Вертом, за четыре года (1928–1931) 138 тыс. служащих были отстранены от работы и лишены гражданских прав, 1256 тыс. человек — взяты под контроль, а в ходе новой чистки 1932–1933 годов было уволено еще около 153 тыс. человек[950].

На фоне общего числа жертв советского террора количество подвергнутых репрессиям «спецов» может показаться не очень значительным. Но, учитывая, что общая доля людей с высшим образованием в числе занятых в СССР составляла в 1928 году всего 0,2%, масштаб репрессивной политики против высококвалифицированных кадров представляется огромным[951]. Как и в случае с «лишенцами» и высланными интеллектуалами, кампания по борьбе с «вредительством» имела долгосрочные социальные последствия. Она грозила (и в итоге обернулась) уничтожением интеллектуального потенциала, социального и культурного капитала, снижением качества управления, экспертного знания и в конечном счете — параличом развития, застоем, деградацией.

Уничтожив или отстранив от работы квалифицированных специалистов внутри страны, большевики были вынуждены привлекать иностранных экспертов и закупать иностранные технологии для успешного проведения форсированной индустриализации[952]. Одновременно они приступили к подготовке новых кадров, создавая каналы мобильности для низовых, лишенных социального капитала, но потенциально более лояльных групп. Формирующаяся социальная структура имела дискриминационный характер, направленный на исключение социальных групп, обладавших культурным и социальным капиталом. Параллельно она была нацелена на массовизацию, примитивизацию, уплощение общества. Подобное «выравнивание», сопровождавшееся требованием беспрекословного подчинения большевистской политике, влекло за собой примитивизацию социальной структуры и подавление возможностей эволюции общества.

Рост численности промышленных предприятий (за две первые пятилетки, в 1929–1937 годах, было построено около 6 тыс. крупных предприятий промышленности) и университетов (их число в 1928–1941 годах выросло в 5,5 раза, с 148 до 817) сопровождался созданием структур низового, проницающего, капиллярного контроля в этих массовых советских институтах[953]. С 1920‐х годов органы госбезопасности присутствовали в них через сети секретных (позднее — первых) отделов, формально отвечавших за сохранение государственных секретов, а на деле осуществлявших политический контроль, надзор за кадрами (прежде всего через систему «допуска» к секретным работам и документам)[954].

Аресты высококвалифицированных специалистов в конце 1920‐х — начале 1930‐х годов заложили основу такой специфически советской формы организации научной и проектной деятельности, как «шарашки». Практика использования труда заключенных — ученых, инженеров, конструкторов и техников — в системе научно-технических тюрем или лабораторий, особых технических бюро (ОТБ), особых конструкторских бюро (ОКБ) и научно-исследовательских институтов (НИИ) в ведении органов госбезопасности стала отличительным феноменом закрытого тоталитарного государства. Оно остро нуждалось в технологическом развитии, но в то же время не могло полагаться на механизмы, которые формируют прослойку высококвалифицированных и независимых кадров в свободных конкурентных обществах.

С этой коллизией была связана потребность в организации жестких регламентирующих механизмов контроля над научно-исследовательской и проектно-конструкторской работой в рамках закрытых (секретных) иерархических структур. Основным направлением их деятельности была разработка военной и специальной техники. «Шарашка» — это тот «минимум функциональной дифференциации, который допустим в иерархическом обществе тоталитарного толка и без которого не могло бы существовать все целое», обобщили значение таких зон функционального развития Ю. Левада и его коллеги по проекту «Советский простой человек», изучавшие социальные последствия советского тоталитарного проекта с конца 1980‐х годов[955].

Другой социальной группой, причисленной большевиками к «классовым врагам», стал слой зажиточных крестьян. Для дискредитации самых успешных и работоспособных представителей деревни использовался термин, приобретший негативно-оценочную окраску еще в дореволюционный период: «кулаками» было принято называть крестьян, пользовавшихся наемным трудом и занимавшихся продажей готовой сельхозпродукции в товарных количествах[956]. После Октябрьского переворота идеологическое наполнение понятия «кулачество», превращенного большевиками в инструмент борьбы за удержание власти, менялось в зависимости от направления курса ВКП(б). В ранний послереволюционный период «кулаки-мироеды» объявлялись причинами всех обрушившихся на страну бед — продовольственного кризиса в городах, голода в деревне, нехватки хлеба на продажу. Причем первоначальный ленинский курс продразверстки, то есть принудительного изъятия зерна для государственных нужд, затрагивал не только крестьян, использовавших наемный труд, но и всех жителей деревни, в чьих хозяйствах имелся минимальный запас продовольствия[957].

Поскольку политика «военного коммунизма» и продразверстки вызвала мощное сопротивление в крестьянской среде (волна крестьянских восстаний распространилась по всей стране) и стала одной из главных причин массового голода 1921–1922 годов (этот первый советский голод унес жизни около 5 млн человек), курс на раскулачивание был временно приостановлен в период НЭПа[958]. Однако он был с новой силой возобновлен в конце 1920‐х в связи с началом форсированной индустриализации. Главной целью политики сталинской коллективизации, первым этапом которой стал жесткий курс на полную «ликвидацию кулачества как класса», было выкачивание средств и ресурсов из преобладающего сельского населения (оно составляло на тот момент около 80%). Репрессиям вновь предшествовала кампания по публичной дискредитации: в 1928 году, накануне начала антикрестьянской операции, Сталин назвал индивидуальное крестьянство «классом, который выделяет из своей среды, порождает и питает капиталистов, кулаков и вообще разного рода эксплуататоров»[959].

В результате раскрестьянивания и принудительной коллективизации был сформирован системообразующий советский тип социальной организации — колхоз. Эта «своеобразная форма уравнительной жизни» основывалась на «принудительном, экономически невознаграждаемом труде» и на «устранении любой функциональной дифференциации и соответствующей социальной мотивации»[960]. Колхоз как специфически советское социальное образование стал выражением стремления большевиков к массовизации, социальному упрощению, уравниловке. Возник же он в результате предельного насилия и угнетения, которому подверглось российское крестьянство.

Хотя к середине 1930‐х большевиками было проведено несколько массовых репрессивных кампаний, апофеозом поисков «врагов народа» стал период, получивший известность как Большой террор 1937–1938 годов[961]. Это время вошло в национальную память как годы массовых репрессий: именно тогда охота на «шпионов», «вредителей», «троцкистов», «правых», «уклонистов» и пр. приобрела поистине эпические масштабы, а образы «врагов» советской власти воплотились в реальных персонажей повседневной жизни.

Значение идеологемы «враг народа» сохранялось на протяжении всего сталинского периода. Если в Конституции РСФСР 1925 года присутствовал термин «враг трудящихся», в сталинскую Конституцию 1936 года вошло понятие «враг народа» (согласно статье 131, врагами являлись «лица, покушающиеся на общественную, социалистическую собственность»)[962].

В конце 1940‐х годов с выходом нормативных актов об организации особых лагерей и тюрем МВД был официально закреплен перечень «особо опасных государственных преступников», в который вошли двенадцать типов осужденных: «агенты иностранных разведок, диверсанты, террористы, троцкисты, правые, меньшевики, эсеры, анархисты, националисты, белоэмигранты и другие участники антисоветских организаций и групп, а также лица, представляющие опасность по своей вражеской деятельности»[963]. Хотя перечисленные группы уже давно не существовали в реальной советской жизни, «традиции идеологической и классовой борьбы не позволяли партийному руководству отказаться от ставших уже каноническими образов „врагов народа“»[964].

В конце 1940‐х — начале 1950‐х годов на фоне общего ожидания реформ в послевоенные годы в Советском Союзе была развернута идеологическая кампания по борьбе с «безродными космополитами», в ходе которой деятели культуры и науки, преимущественно еврейского происхождения, — театральные критики, писатели, журналисты, композиторы, художники, ученые и др. — обвинялись в прозападных идеях, антипатриотизме, «антинародничестве», «низкопоклонничестве перед Западом», формализме. «Буржуазный ура-космополитизм связан с безразличным, равнодушным отношением к народу, к его творчеству, с равнодушным, оскопленным, холодным эстетством и формализмом», — говорилось в передовице «Правды» от 29 января 1949 года, в подготовке которой, по некоторым свидетельствам, принимал участие лично Сталин[965].

За два месяца до начала публичной расправы над так называемыми «еврейскими буржуазными националистами», 20 ноября 1948 года, был распущен Еврейский антифашистский комитет (ЕАК): на основании якобы имевшихся фактов о том, что он «является центром антисоветской пропаганды и регулярно поставляет антисоветскую информацию органам иностранной разведки»[966]. За этим последовало закрытие еврейских издательств и газет, аресты членов ЕАК. 8 февраля 1949 года Сталин подписал постановление Политбюро о роспуске объединений еврейских советских писателей в Москве, Киеве и Минске, подготовленное генеральным секретарем Союза советских писателей А. Фадеевым, после чего многие писатели подверглись арестам[967]. Историк Г. Костырченко так объяснил взаимосвязь между кампанией по публичной дискредитации и репрессивными мерами: «То были две стороны одной медали. Шумная пропагандистская кампания, бичующая оторвавшихся от родной почвы антипатриотов, находилась в центре всеобщего внимания и прикрывала, прежде всего от мировой общественности, негласную репрессивную акцию против еврейской интеллигенции. Скоординированные пропагандистская и полицейская атаки оказывали на тогдашнее советское общество ни с чем не сравнимый психологический эффект»[968]. Кульминацией данной кампании стало дело так называемых еврейских «врачей-вредителей», прекращенное лишь после смерти Сталина в марте 1953 года.

Послесталинская эпоха была отмечена некоторой сменой парадигмы. На фоне усиливающегося противостояния с Западом в атмосфере холодной войны основной враг советской власти оказывался за пределами СССР. Внутренний враг в качестве остаточного явления в бесклассовом обществе продолжал нести в себе угрозу «идеологической диверсии» или подрывной деятельности против Советского государства якобы под влиянием западного империализма и капиталистических идей. Как предупреждал в начале 1960‐х годов Ф. Бобков, тогдашний заместитель начальника 2‐го Главного управления КГБ (контрразведка), а с 1969 года — многолетний начальник 5‐го Управления по борьбе с «идеологической диверсией», «не имея социальной базы для развертывания широкой подрывной работы против нашей страны, империалисты стремятся активизировать подрывную деятельность отдельных антисоветских элементов»[969]. Так фигура «врага», центральная для советского тоталитарного сознания, сохранилась и после смерти Сталина, лишь поменяв обличье. Став менее открытым и более уклончивым, этот новый «враг» требовал более сложных методов подавления и нейтрализации.

Преследования по признаку принадлежности к той или иной группе (социальной, этнической, профессиональной); широкое использование внесудебных органов в ведении тайной полиции; принятие противоправных нормативных актов и постановлений, нарушающих принципы международного права и противоречащих юридическим нормам даже советской правовой системы; избирательное правоприменение; придание обратной силы законам; произвольное использование права в качестве инструмента власти; постоянное расширение диапазона применения уголовного права и ужесточение наказания; нарушение принципа справедливости при вынесении уголовных приговоров — эти и другие правоприменительные практики составляли основу политических репрессий с момента основания советского режима[970].

Как отмечал юрист В. Нерсесянц, в советской юриспруденции имела место почти тотальная «политизация правопонимания» в сочетании с признанием «особого качества» советского права, на деле оборачивавшегося отрицанием права как такового. «Сведение советского права к форме политики пролетариата по существу означало отрицание права как самостоятельного и специфического феномена, отличного и независимого от политики пролетарской диктатуры, — отмечал Нерсесянц. — В этом подходе не право определяло форму политики, а политика определяла право, правовую форму регламентации. Право, таким образом, полностью подменялось политикой, политической целесообразностью, текучкой и конъюнктурой политики переходного периода»[971].

Яркой иллюстрацией подобной «политизации правопонимания» может послужить письмо, направленное Лениным наркому юстиции Д. Курскому в мае 1922 года. В нем идет речь о необходимости законодательного урегулирования террора: «Суд должен не устранить террор; обещать это было бы самообманом или обманом, а обосновать и узаконить его принципиально, ясно, без фальши и без прикрас. Формулировать надо как можно шире, ибо только революционное правосознание и революционная совесть поставят условия применения на деле, более или менее широкого»[972].

Как следствие подобных установок, в стране повсеместно практиковалась фабрикация уголовных дел на основе расширительных формулировок статей республиканских Уголовных кодексов (УК) и сфальсифицированных доказательств. Неопределенность таких понятий, как «контрреволюционные преступления», «общественно опасные действия» и т. п., неясность юридического содержания целого ряда включенных в УК составов преступлений открывали неограниченные возможности их расширительного толкования и свободы усмотрения правоприменительных органов. Особая роль при этом отводилась статье 58 УК РСФСР 1926 года (и ее аналогам в УК других союзных республик), превращенной в один из главных инструментов политических репрессий и в СССР, и в странах, оказавшихся в зоне советского влияния во время и после окончания Второй мировой войны.

В Советской России уголовное преследование за «контрреволюцию» практиковалось с первых дней советской власти. Особенную часть вступившего в силу 1 июня 1922 года УК РСФСР открывала глава I «Государственные преступления», содержавшая два раздела: «О контрреволюционных преступлениях» (статьи 57–73) и «О преступлениях против порядка управления» (статьи 74–104)[973]. 25 февраля 1927 года в новой редакции УК РСФСР вступила в силу статья 58 «Контрреволюционные преступления», включавшая 14 пунктов[974]. Она оставалась в силе до 1960 года, став символом советского политического «правосудия». «Нет такого проступка, помысла, действия или бездействия под небесами, которые не могли бы быть покараны дланью 58‐й статьи, — писал А. Солженицын в «Архипелаге ГУЛАГ». — Сформулировать ее так широко было невозможно, но оказалось возможно так широко ее истолковать. 58-я статья не составила в кодексе главы о политических преступлениях, и нигде не написано, что она „политическая“. Нет, вместе с преступлениями против порядка управления и бандитизмом она сведена в главу „преступлений государственных“. Так Уголовный кодекс открывается с того, что отказывается признать кого-либо на своей территории преступником политическим — а только уголовным»[975].

Полные данные об осужденных за контрреволюционные и другие особо опасные государственные преступления до сих пор не рассекречены. По имеющейся официальной статистике МВД СССР, за 1921–1953 годы различными внесудебными органами (Коллегией ОГПУ, «тройками» НКВД, Особым совещанием, Военной коллегией) было осуждено 4 060 306 человек[976]. Если прибавить к этой цифре осужденных за контрреволюционные преступления обычными судами и военными трибуналами (порядка 1,1–1,2 млн), то общее число достигнет приблизительно 5,1–5,3 млн человек[977]. По подсчетам общества «Мемориал», осужденных по политическим мотивам в СССР было 5,5 млн человек, из которых примерно 1,1 млн были расстреляны[978].

Важным средством постоянного ужесточения репрессивной политики в СССР были секретные указы и постановления высших органов власти — ЦК ВКП(б), Совнаркома и ЦИКа, — санкционировавшие различные операции по массовым арестам и депортациям, а также приказы и ведомственные инструкции органов госбезопасности. Эти негласные распоряжения «директивных органов», игравшие роль «надстроек» над Уголовным и Уголовно-процессуальным кодексами, были грубым нарушением общепринятых процессуальных норм, юридических гарантий и норм судопроизводства.

Например, Постановление Президиума ЦИК СССР от 21 ноября 1929 года, объявлявшее вне закона советских граждан, оставшихся за границей, открыто придавало только что введенным нормам обратную силу. Отныне любой отказ вернуться в СССР расценивался «как перебежка в лагерь врагов рабочего класса и крестьянства» и квалифицировался как измена. В случае обнаружения «невозвращенец» подлежал по приговору Верховного суда СССР расстрелу «через 24 часа после удостоверения его личности», а его имущество конфисковывалось[979].

Еще одним инструментом репрессивной политики режима служил «упрощенный» порядок судопроизводства. Значимую роль в упрощении процедуры сыграло Постановление ЦИК и СНК СССР от 1 декабря 1934 года, принятое в день убийства первого секретаря Ленинградского обкома ВКП(б) С. Кирова[980]. Оно ввело порядок внесудебного вынесения приговоров, установило, что следствие по делам о террористических организациях и терактах должно вестись в ускоренном режиме (до 10 дней); рассмотрение этих дел в суде должно проходить в упрощенном порядке: заочно, без участия сторон и без вызова свидетелей. Не допускались ни кассационное обжалование, ни подача ходатайств о помиловании. Смертные приговоры должны были приводиться в исполнение немедленно. Хотя первоначально постановление применялось эпизодически, расширение масштаба упрощенного порядка вынесения приговоров совпало с назначением на пост наркома СССР Н. Ежова осенью 1936 года и стало проводиться на регулярной основе с февраля 1937 года[981].

Тысячи людей подвергались преследованиям на основании «объективного вменения» — привлекались к уголовной ответственности без установления их вины. Согласно статье 7 УК РСФСР 1926 года, меры социальной защиты (наказание) применялись не только «в отношении лиц, совершивших общественно опасные действия», но и в отношении лиц, «представляющих опасность по своей связи с преступной средой или по своей прошлой деятельности»[982]. Наиболее широкое распространение объективное вменение получило при репрессировании супругов и прочих родственников тех, кто обвинялся в измене родине и других контрреволюционных преступлениях (они осуждались исключительно как «члены семей изменников родины», ЧСИР). Начало этой практике положило Постановление ЦИК от 8 июня 1934 года[983]. С тех пор репрессии в отношении членов семей «врагов народа» осуществлялись на основании статей 58‐1в и 58-12 УК РСФСР, секретных партийных постановлений, приказов НКВД и других ведомственных инструкций[984]. Точные статистические сведения о жертвах по принципу коллективной ответственности до сих пор неизвестны. В доступной записке наркома внутренних дел Н. Ежова и его заместителя Л. Берии Сталину от 5 октября 1938 года говорится, что «по неполным данным, [было] репрессировано свыше 18 тыс. жен арестованных предателей»[985].

Неотъемлемой частью механизма массовых репрессий были также различные внесудебные органы в ведении органов госбезопасности — чрезвычайные комиссии, «тройки», «двойки» и пр., наделенные правом выносить приговоры в упрощенном порядке, без соблюдения процессуальных норм. Так, в 1924–1934 годах в ОГПУ существовали два органа внесудебной расправы: Коллегия ОГПУ, выносившая во внесудебном порядке решения о применении смертной казни, и Особое совещание (ОСО) Коллегии ОГПУ, уполномоченное отправлять в ссылку и заключать в концлагеря сроком до трех лет[986]. Особое совещание продолжило функционировать и после вхождения ОГПУ в состав НКВД в 1934 году. Оно просуществовало до сентября 1953 года, получив осенью 1941 года право приговаривать к расстрелу. За весь период своего существования ОСО было осуждено более 650 тыс. человек[987].

Функцию внесудебного органа также выполняла Военная коллегия Верховного суда (ВК ВС) СССР, которая в 1937–1938 годах выносила приговоры (в подавляющем большинстве — смертные) на основании списков, составленных органами НКВД и санкционированных лично Сталиным и другими членами Политбюро ЦК ВКП(б)[988]. По отчетам ВК ВС, за 1934–1955 годы ею было осуждено 47 549 человек, из них с 1 октября 1936 по 30 сентября 1938 года к расстрелу были приговорены 31 456 человек, к лишению свободы — 6857 человек[989].

Механизм проведения арестных кампаний, основанных на разнарядках или «лимитах» с привлечением внесудебных органов, был разработан в рамках антикрестьянской кампании 1930–1931 годов, получившей название «операции по раскулачиванию». На основании Постановления Политбюро ЦК ВКП(б) «О мероприятиях по ликвидации кулацких хозяйств в районах сплошной коллективизации» от 30 января 1930 года и Приказа ОГПУ № 44/21 «О мероприятиях по ликвидации кулачества как класса» от 2 февраля 1930 года выделялись три категории подлежавших репрессированию «кулаков». Под это определение подпадали не только зажиточные крестьяне, но и середняки и даже бедняки, недовольные политикой властей или заподозренные в нелояльности. Крестьяне, отнесенные к первой категории («контрреволюционный кулацкий актив»), подлежали «ликвидации» путем заключения в концлагерь или расстрела. Попавшие во вторую категорию («остальные элементы кулацкого актива») высылались в отдаленные местности, в третью — расселялись на неудобных землях вне пределов колхозов[990].

Для рассмотрения дел «кулаков первой категории» в Полномочных представительствах ОГПУ на местах создавались «тройки» в составе членов ОГПУ, соответствующих комитетов ВКП(б) и прокуратуры, а для руководства операцией по выселению — «оперативные тройки». Состав «троек» утверждался председателем ОГПУ. В исключительном ведении Управления находились списки, составлявшиеся на основе оперативных сведений об «антисоветских элементах», которые в течение многих лет собирались органами госбезопасности[991].

Первоначальные лимиты на аресты 60 тыс. человек и на высылку 150 тыс. были многократно превышены уже на первом этапе операции. С 1 января по 1 октября 1930 года ОГПУ арестовало более 283 тыс. «кулаков первой категории»[992]. Всего за 1930–1931 годы тройки осудили более 330 тыс. человек, из которых 30 тыс. были приговорены к смертной казни[993]. Число высланных в рамках операции по раскулачиванию крестьян только в 1930–1931 годах составило 1 803 392 человека[994]. Всего же, по разным данным, через «кулацкую ссылку» прошли около 2,05–2,5 млн человек[995]. В местах ссылки в 1930‐е годы от голода, болезней и невыносимых условий погибли около 600 тыс. переселенцев[996].

Насильственная политика раскулачивания, принудительной коллективизации и повсеместного изъятия зерна на государственные заготовки привела к жесточайшему голоду в основных зерновых районах страны. По официальным российским данным, в 1932–1933 годах от голода умерли 7 млн человек[997]. Число жертв, судя по всему, еще выше. Наибольшие потери понесла Украина, где количество умерших достигло 4–4,5 млн[998]. Колоссальный уровень смертности был на Северном Кавказе и в Нижнем Поволжье (по 1 млн жителей) и в Казахстане, где, по последним данным, жертвами голода стала четверть населения — 1,5 млн человек[999].

В разгар голода были приняты репрессивные меры, жестоко каравшие за хищение колхозной и иной государственной собственности. Под это понятие подпадали и собранные голода­ющими крестьянами колосья и картофелины, оставшиеся после сбора урожая на колхозном поле. Отсюда название, которое Постановление ЦИК и СНК СССР от 7 августа 1932 года получило в народе: «закон о трех колосках», или «семь восьмых», по дате издания указа[1000]. Наказанием за хищение госсобственности стал расстрел с конфискацией имущества, который при смягчающих обстоятельствах мог быть заменен лишением свободы не менее чем на десять лет с конфискацией. Всего по «закону семь восьмых» в 1932–1939 годах были осуждены 200 тыс. человек, 11 тыс. из них приговорены к смертной казни[1001].

Раскручивание маховика массовых репрессий привело к расширению советской лагерной системы принудительного труда и ее переходу под контроль органов госбезопасности. 11 июля 1929 года СНК СССР принял Постановление «Об использовании труда уголовно-заключенных», по которому все осужденные сроком от трех лет лишения свободы передавались в ведение ОГПУ[1002]. 25 апреля 1930 года Приказом ОГПУ № 130/63 (во исполнение Постановления СНК СССР «Положение об исправительно-трудовых лагерях» от 7 апреля 1930 года) было организовано Управление исправительно-трудовых лагерей, преобразованное 1 октября того же года в Главное управление исправительно-трудовых лагерей (ГУЛАГ) в структуре ОГПУ, а с 1934 года — НКВД[1003]. Через ГУЛАГ, ставший символом бесправия, рабского труда и произвола в советском обществе, прошли по меньшей мере 20 млн человек, из них 1 606 748, по официальным данным, умерли в заключении в 1930–1956 годах[1004].

Ключевыми социокультурными составляющими советского тоталитаризма стали, таким образом, два существовавших взаимосвязанно репрессивных режима — режим террора и лагерная система. По мнению социолога Л. Гудкова, режим террора, реализуемый институтами тайной полиции, составлял «негласную, необсуждаемую область социальных значений, определяющих массовое поведение, подобно традиционным регуляторам и механизмам (устным образом, некодифицированно, воспроизводясь исключительно в ходе межличностного взаимодействия)»[1005]. В свою очередь, угроза лагеря (превращение в «лагерную пыль») представляла собой «не просто постоянный горизонт происходящего в стране и минусовую точку отсчета шкалы социальных позиций», но образовывала «ценностный негатив по отношению ко всем декларативным официальным ценностям и принципам», служа объяснительным смыслом ее «конституции, ее чрезвычайности и жесткости»[1006].

По мере расширения репрессивной политики в 1936–1938 годах по указанию Сталина органами НКВД в Москве были организованы три больших показательных судебных процесса над бывшими высшими функционерами партии, в 1920‐е годы принадлежавшими к внутрипартийной оппозиции. На первом процессе по делу «Антисоветского объединенного троцкистско-зиновьевского центра», который состоялся в августе 1936 года, все 16 подсудимых, включая бывших лидеров партии Г. Зиновьева и Л. Каменева, были приговорены ВК ВС СССР к расстрелу. Этот процесс дал сигнал к началу очередной массовой партийной чистки, за которой последовала волна репрессий в армии и оборонной промышленности (в июне 1937 года состоялся суд по делу «антисоветской троцкистской военной организации» — «дело Тухачевского» и др.)[1007].

Большой террор представлял собой, словами историка О. Хлевнюка, «серию централизованных карательных операций против различных категорий населения, рассматривавшихся руководством СССР в качестве потенциальных или реальных „врагов“ режима»[1008]. На основании Постановления Политбюро ЦК ВКП(б) «Об антисоветских элементах» от 2 июля 1937 года и оперативного Приказа НКВД СССР № 00447 «Об операции по репрессированию бывших кулаков, уголовников и других антисоветских элементов» от 30 июля 1937 года в каждый регион спускались лимиты по числу лиц, подлежащих аресту. Создаваемым на местах «спецтройкам» (в составе руководителей местных органов НКВД, первых секретарей соответствующих комитетов ВКП(б) и местных прокуроров или руководителей местных исполкомов) предоставлялось право выносить приговоры по «первой категории» (приговаривать к расстрелу) и «второй категории» (заключать в лагеря на 8–10 лет)[1009].

В рамках этих операций территории республик, краев и областей делились на оперативные секторы, в каждом из которых формировались оперативные группы, возглавляемые ответственным работником республиканского, краевого или областного Управления НКВД. Оперативным группам отводилась центральная роль в организации и проведении операции. Начальники групп осуществляли «руководство учетом и выявлением подлежащих репрессированию, руководство следствием, утверждение обвинительных заключений и приведение приговоров троек в исполнение»[1010]. Списки кандидатов на арест, составленные оперативной группой (на основании «установочных данных и компрометирующих материалов»), утверждались начальниками соответствующих управлений НКВД республик, краев и областей. Санкции прокурора при этом не требовалось[1011]. Всего «тройками» с августа 1937 по ноябрь 1938 года было осуждено 767 397 человек, из них — 386 798 по «первой категории» — приговорены к расстрелу[1012].

Наряду с «тройками» в 1937–1938 годах действовали «двойки» в составе наркомов внутренних дел республик или начальников краевых и областных управлений НКВД и республиканских, краевых и областных прокуроров (на общесоюзном уровне работала главная «двойка», официально именуемая Комиссией НКВД и Прокурора СССР). Создание этих внесудебных структур предусматривалось Приказом НКВД от 11 августа 1937 года «Об операции по репрессированию членов польской военной организации в СССР»[1013]. В ходе операции рассмотрение дел производилось заочно, по подшитым в специальные «альбомы» спискам. Такой механизм «альбомного» порядка оформления дел применялся впоследствии при проведении по крайней мере десяти аналогичных «национальных операций» 1937–1938 годов (румынской, латышской, эстонской, финской и др., а также харбинской). С августа 1937 по август 1938 года Комиссия НКВД и Прокурора СССР, одобрявшая направлявшиеся местными «двойками» списки, утвердила 235 122 приговора, из них 172 830 смертных[1014].

Ужесточение репрессивной политики в годы Большого террора было связано и с увеличением сроков лишения свободы: в 1937 году предельный срок заключения вырос с 10 до 25 лет[1015].

Не прекратились карательные операции органов госбезопасности и в годы Второй мировой войны. В этот период органами военной контрразведки, проводившими фильтрационную проверку военнослужащих, а также советских и иностранных граждан на территориях, освобожденных Красной армией (с целью выявления среди них «изменников», «шпионов» и «дезертиров»), были арестованы 700 тыс. человек, из которых 70 тыс. расстреляны[1016].

В годы войны органы НКВД в административном порядке вновь провели массовые депортации: на этот раз принудительному переселению с мест исторического проживания подверглись целые народы (по данным экспертов, были репрессированы представители 61 этнической группы, включая калмыков, ингушей, чеченцев, карачаевцев, балкарцев, крымских татар, турок-месхетинцев, греков, болгар, крымских цыган, курдов, а также немцев, поляков, жителей аннексированных Советским Союзом Латвии, Эстонии и Литвы). По подсчетам В. Земскова, общее число депортированных в рамках национальных операций составило примерно 3,5 млн человек[1017]. Всего за период 1930–1953 годов, включая «кулацкую ссылку» и депортации по национальному признаку, по оценкам демографа А. Вишневского, было выслано не менее 6,4 млн человек[1018].

Накануне и в годы войны был принят целый ряд крайне репрессивных «трудовых указов», жестко карающих за самовольный уход с предприятий и учреждений, прогулы и опоздания (особенную известность в этой связи получил указ, изданный Президиумом Верховного Совета СССР 26 июня 1940 года)[1019]. Как уточнялось в ранее опубликованном совместном разъяснении СНК СССР, ЦК ВКП(б) и ВЦСПС, прогулом считалось в том числе и опоздание на работу более чем на 20 минут[1020]. С 1940 года до отмены указа в 1956 году за самовольный уход с предприятий и учреждений были осуждены 3,3 млн человек, за прогулы и опоздания — 11,3 млн[1021]. Всего по трудовым указам были осуждены 17,9 млн человек, 4,1 млн из них приговорены к лишению свободы, остальные — к штрафам или/и исправительно-трудовым работам (ИТР)[1022].

После войны и очередного страшного голода 1946–1947 годов, унесшего от 1 до 1,5 млн жизней[1023], для принуждения крестьян к ударному и фактически бесплатному труду в колхозах в июне 1948 года был принят указ «О выселении в отдаленные районы лиц, злостно уклоняющихся от трудовой деятельности в сельском хозяйстве и ведущих антиобщественный, паразитический образ жизни»[1024]. Согласно этому указу, невыработка обязательного минимума трудодней каралась ссылкой в отдаленные местности без решения суда, лишь по приговору общих собраний колхозников. По такому принципу были сосланы более 33 тыс. человек, за которыми последовали в ссылку более 13 тыс. членов их семей[1025].

Принятие различных неправовых «трудовых» указов, законов военного времени, указа «семь восьмых» и пр. происходило в контексте тотальной политизации права, явной зависимости принимаемых норм от ужесточения репрессивной политики компартии и было связано с тоталитарной природой государства. Однако советская власть трактовала нарушения перечисленных «законов» как сугубо уголовные деяния. Эта трактовка, навязанная государством, разделялась и обществом, проникнув даже в российский закон о реабилитации 1991 года: по этому закону осужденные по трудовым указам, указу «семь восьмых», лишенные прав на основании советской Конституции («лишенцы»), осужденные за однополые отношения[1026] и другие категории жертв советской репрессивной политики реабилитации не подлежали[1027].

После смерти Сталина партийное руководство провозгласило возврат к социалистической законности, отказавшись от внесудебных, квазисудебных и административных мер и отменив наиболее одиозные репрессивные указы и постановления сталинского периода. Деятельность Особого совещания при МГБ СССР была прекращена в сентябре 1953 года и с тех пор не возобновлялась[1028]. Выступая с докладом на XX съезде КПСС в феврале 1956 года, Н. Хрущев многократно делал акцент на необходимости укрепления принципа социалистической законности, а также «ленинского принципа коллективности руководства в партии», «восстановления выработанных Лениным норм партийной жизни, которые прежде часто нарушались»[1029].

В новой программе партии, объявленной на XXII съезде КПСС в октябре 1961 года, был провозглашен переход от «диктатуры пролетариата» к «общенародному государству». Согласно новому официальному толкованию, «диктатура пролетариата», обеспечившая «полную и окончательную победу социализма — первой фазы коммунизма — и переход общества к развернутому строительству коммунизма», на новом, современном этапе превращалась в «орган выражения интересов и воли всего народа»[1030]. Однако, как справедливо отмечает В. Нерсесянц, подобные заявления имели декларативный и пропагандистский характер: изменения «не затронули социальные и экономические характеристики общества, фундаментальные принципы, функции и структуры диктатуры пролетариата и его репрессивно-приказной регулятивной системы»[1031]. По мнению эксперта, «в советской юридической науке, за очень редким исключением, продолжали господствовать слегка словесно модернизированные, но по существу прежние представления о праве вообще и советском социалистическом праве как совокупности (или системе) правил поведения (норм), установленных государством и обеспеченных его принуждением»[1032].

Несмотря на частичные изменения в законодательстве, призывы к укреплению социалистической законности, мероприятия «по преодолению последствий культа личности Сталина» и половинчатую реабилитацию репрессированных, основные институты советской тоталитарной системы были сохранены в период правления Н. Хрущева (1953–1964). Роли бессменной, единолично правящей партии и тайной полиции не изменились, а правовое государство так и не было создано. Жизнь советских граждан продолжала регламентироваться секретными постановлениями «директивных органов» и различными ведомственными приказами.

Прекращение массовых репрессий и решение поставить органы госбезопасности под коллективный контроль Политбюро (а не одного генерального секретаря, как при Сталине) было продиктовано стремлением номенклатуры к самосохранению, страхом перед повторением Большого террора, когда под каток репрессий попали многие партийные функционеры и члены номенклатуры[1033].

Созданный в марте 1954 года Комитет государственной безопасности (КГБ) при Совете Министров СССР продолжил борьбу с «врагами» партии в новых условиях. Отказавшись от массовых арестов и расстрелов, тайная полиция прибегла к новым методам подавления потенциально нелояльных граждан и инакомыслящих. Эти методы были усовершенствованы в брежневский период, когда во главе Комитета стоял Ю. Андропов (1967–1982). Акцент теперь делался на профилактических мерах воздействия (социальной профилактике), более тщательном социальном контроле с помощью сетей осведомителей и доверенных лиц. Широкое применение получили также методы «оперативной психологии», психологического подавления и «разложения» инакомыслящих[1034].

Уже отмеченная статья 58 УК РСФСР 1926 года и аналогичные статьи уголовных кодексов других союзных республик продолжали использоваться для преследования инакомыслящих до 1960 года, когда вступил в силу новый УК. Хотя в кодексе больше не упоминались «контрреволюционные преступления», в нем содержалась статья 70 «Антисоветская агитация и пропаганда», предусматривавшая лишение свободы до 7 лет, а для ранее судимых за подобные преступления — до 10 лет. По сути, статья 70, которой нередко сопутствовала статья 72 («Организационная деятельность, направленная к совершению особо опасных государственных преступлений, а равно участие в антисоветской организации»), противоречила статье 125 советской Конституции, гарантировавшей гражданам свободу слова, печати, митингов и собраний[1035]. В 1966 году в УК РСФСР появилась статья 190.1 «Распространение заведомо ложных измышлений, порочащих советский государственный и общественный строй», также криминализующая инакомыслие и предусматривающая наказание в виде лишения свободы до трех лет[1036]. По данным КГБ СССР, в 1956–1987 годах по статьям 70 и 190-1 УК РСФСР были осуждены 8152 человека[1037]. Большая часть приговоров (41,5%) пришлась на два года хрущевского правления (1957–1958), что подтверждает факт адаптации (а не прекращения) репрессивных практик в новых условиях[1038].

По советскому Уголовно-процессуальному кодексу КГБ обладал правом производства предварительного следствия и дознания по целому ряду дел, отнесенных законом к его ведению. Это касалось почти всех государственных преступлений (включая госизмену, шпионаж, диверсию, разглашение государственной тайны, антисоветскую агитацию и пропаганду и пр.), дел о контрабанде и незаконных валютных операциях[1039].

Криминализация «антисоветской агитации и пропаганды» и «распространения заведомо ложных измышлений, порочащих советский государственный и общественный строй» с 1960‐х годов стала реакцией на начавшиеся процессы усложнения и развития общества, связанные с появлением различных неконтролируемых каналов информации (самиздат, иностранные «голоса»), на повышение образовательного уровня в связи с инвестициями в ВПК и попытками создания в СССР интеллектуальной, хотя и преимущественно технократической, элиты. В этом смысле террор в новых условиях стал реакцией на изменения социальной структуры. Ее усложнение, расширение системы информации требовали других «технологий» подавления и их обоснования. Борьба с антисоветскими высказываниями стала попыткой нейтрализации процесса постепенного усложнения общества. Это в очередной раз свидетельствовало о связи репрессивной политики с неправовой природой государства: внеправовой институт тайной полиции был, как и прежде, функционально необходим для сохранения всей целостности тоталитарной системы.

Если основной задачей террора в ленинско-сталинский период являлось «уничтожение эксплуататорских классов», то есть изменение социальной структуры, превращение общества в управляемую, легко поддающуюся воздействию массу, то после смерти Сталина нужды в таком «перемалывании» социума уже не было. К тому моменту все прежние, доставшиеся СССР «в наследство» группы, потенциально способные к некой эмансипации, были уничтожены — от политической оппозиции до частных предпринимателей и крестьян-собственников. Поэтому в 1960‐е годы изменилась и технология репрессивной стерилизации элит: обеспечивая общий контроль над населением, инструменты террора были теперь более адресно направлены на уже советские группы — главным образом, на возникающую и пытающуюся эмансипироваться «советскую интеллигенцию». Хотя объемы и масштабы репрессий могли варьироваться в зависимости от политических целей и менявшейся политической конъюнктуры, сами репрессии не прекращались до конца существования советской власти[1040].

Постепенно происходил и возврат к административным репрессивным практикам. Так, с 1961 года в СССР преследовались те, кто уклонялся от общественно полезного труда и имел нетрудовые доходы более четырех месяцев подряд. На основании Указа Президиума Верховного Совета РСФСР «Об усилении борьбы с лицами (бездельниками, тунеядцами, паразитами), уклоняющимися от общественно-полезного труда и ведущими антиобщественный паразитический образ жизни», принятого 4 мая 1961 года, такие граждане подвергались «по постановлению районного (городского) народного суда выселению в специально отведенные местности на срок от двух до пяти лет с конфискацией имущества, нажитого нетрудовым путем, и обязательным привлечением к труду по месту поселения»[1041]. К середине 1964 года по этому указу было выслано 37 тыс. человек[1042]. Наиболее известным случаем использования «закона о тунеядстве» для преследования по политическим мотивам стало дело будущего нобелевского лауреата по литературе, поэта И. Бродского, арестованного в январе и высланного в марте 1964 года из Ленинграда по приговору районного суда. Бродский отбывал ссылку в деревне Норенская Архангельской области, работая разнорабочим в совхозе, до октября 1965 года[1043].

В ссылку в отделенные районы по указу 1961 года были также отправлены несколько сотен верующих протестантов[1044].

Административные меры особенно широко использовались властями в борьбе за «укрепление трудовой дисциплины» в годы нахождения Ю. Андропова на посту генерального секретаря КПСС (1982–1984). Тогда были ужесточены санкции за прогулы и опоздания, стали привычными проверки граждан сотрудниками милиции с целью выяснить, почему в дневное время те находятся не на работе (дело доходило до проверок и задержаний в кинотеатрах, общественных банях, ресторанах, магазинах и парикмахерских)[1045].

Другой репрессивной практикой, особенно после вторжения в 1968 году советских войск в Чехословакию для подавления «Пражской весны», стало помещение инакомыслящих на принудительное лечение в психиатрические лечебные учреждения. Это производилось как по решениям судов, так и во внесудебном порядке, на основании одной лишь судебно-психиатрической экспертизы. Как правило, принудительной госпитализации подвергались обвиняемые по тем же «политическим» статьям 70 и 190-1. Советские психиатры активно сотрудничали с органами госбезопасности, с готовностью ставя соответству­ющие диагнозы и отправляя здоровых людей на принудительное психиатрическое лечение (в 1983 году за эту практику представители советской психиатрии были исключены из Всемирной психиатрической ассоциации)[1046].

Как описывал экспертную процедуру А. Подрабинек, по инициативе которого в 1977 году была создана Рабочая комиссия по расследованию использования психиатрии в политических целях: «Совесть врача сменилась цинизмом чекиста. Экспертизы как таковой нет. Несколько формальных бесед с обвиняемым достаточно для представления экспертного дела на комиссию»[1047]. Хотя точные данные (как и многие другие сведения, касающиеся деятельности КГБ и его предшественников) до сих пор недоступны для анализа, на основании имеющейся информации можно говорить о не менее чем 10–20 тыс. жертв советской карательной психиатрии[1048].

Известны случаи применения органами КГБ специальных препаратов, причинявших вред здоровью неугодных властям граждан. Писатель Владимир Войнович, который сам пережил воздействие неустановленного вещества во время встречи с сотрудниками КГБ в гостинице «Метрополь» в мае 1975 года, в автобиографической повести «Дело № 34840» напоминал о серии «непонятных ожогов, от которых пострадали Александр Солженицын, французский профессор Жорж Нива, в Москве еврейский отказник Борис Рубинштейн, в Ленинграде — Илья Левин»[1049]. Впоследствии факты применения химических препаратов нашли документальное подтверждение. Так, 3 октября 1980 года сотрудники КГБ Литовской ССР распылили неизвестное вещество на сиденье в машине священника, одного из основателей «Хроники Литовской католической церкви» и Католического комитета защиты прав верующих Юозаса Здебскиса. В результате он получил серьезные химические ожоги. Разрешение на применение этой специальной меры было запрошено у начальника 5‐го Управления КГБ СССР Ф. Бобкова, а в самой операции принимали участие сотрудники Оперативно-технического управления центрального аппарата КГБ СССР[1050].

Есть свидетельства и о применении КГБ специальных (вероятно, психотропных) препаратов в ходе проведения допросов подозреваемых. К примеру, в 1983 году сотрудниками КГБ Литвы было использовано специальное вещество «СП» («СП-26», «СП-36» и «СП-108») в отношении некоторых работников Вильнюсского машиностроительного завода «Жальгирис», подозревавшихся в совершении диверсии. В этом случае разрешение «на проведение оперативного мероприятия с применением спецпрепарата» было получено у первого заместителя председателя КГБ СССР Г. Цинева[1051].

Существуют также серьезные подозрения в причастности органов КГБ к избиениям, организациям несчастных случаев, покушениям и убийствам инакомыслящих. Как правило, перед нападениями гражданские активисты, священнослужители или нелояльные деятели культуры сталкивались с преследованиями и угрозами, а примененное к ним насилие не расследовалось и совершенные в отношении их преступления не раскрывались[1052].

Есть также сведения о том, что советские органы госбезопасности принимали участие в подавлении массовых протестов и расстреле людей (например, в Новочеркасске в июне 1962 года и в Вильнюсе в декабре 1991-го)[1053].

Неугодных властям общественных активистов и деятелей культуры лишали советского гражданства и фактически высылали из страны, по сути вернув забытый со времен «философского парохода» способ изгнания неудобных интеллектуалов. Как правило, до принудительной высылки они сталкивались с травлей, арестами или существенными ограничениями своей деятельности в Советском Союзе. В 1966–1988 годах за действия, «порочащие высокое звание гражданина СССР и наносящие ущерб престижу или государственной безопасности СССР» (статья 18 Закона о гражданстве СССР), были лишены советского гражданства более 170 человек[1054]. В их числе — писатели и поэты И. Бродский (1972), А. Галич (1974), А. Солженицын (1974), В. Максимов (1975), Т. Венцлова (1977), А. Зиновьев (1978), В. Некрасов (1979), В. Аксенов (1980), В. Войнович (1981), Л. Копелев и Р. Орлова (1981), И. Ратушинская (1987), правозащитники В. Чалидзе (1973), П. Григоренко (1978), Н. Щаранский (1986), Ю. Орлов (1986), музыканты Г. Вишневская и М. Ростропович (1978), шахматист В. Корчной (1978), художник О. Рабин (1978), баптистский пресвитер Г. Винс (1979), режиссер Ю. Любимов (1984), танцовщики Р. Нуреев (1962), М. Барышников (1974) и А. Годунов (1979) и многие другие.

За критику советского вторжения в Афганистан в январе 1980 года по секретному указу Президиума Верховного Совета СССР в административном порядке были высланы из Москвы в закрытый для посещения иностранцами город Горький академик А. Сахаров с женой Е. Боннэр[1055].

В то же время советским гражданам, стремившимся к воссоединению с жившими за границей родственниками (прежде всего это касалось советских евреев, чьи семьи проживали в Израиле), власти, напротив, систематически отказывали в выезде из СССР[1056]. Особенно ужесточилась выездная политика после вторжения советских войск в Афганистан: с тех пор число выехавших в Израиль сократилось в разы. Если в 1979 году успели покинуть страну 51 тыс. человек, то в 1982–1986 годах выехало менее 7 тыс. евреев и членов их семей[1057]. Не выпускали из СССР и представителей других национальностей (например, советских немцев) и членов религиозных групп (пятидесятников, баптистов, адвентистов, католиков и др.). «Отказники» часто подвергались давлению, в том числе увольнениям с работы, а также уголовному преследованию по статье о «тунеядстве».

На фоне ужесточения репрессивной политики КГБ предпринимал значительные пропагандистские усилия для улучшения собственного имиджа. Стремясь дистанцироваться от зловещих «органов» сталинской эпохи, Комитет позиционировал себя в качестве духовного наследника ЧК революционного периода, одновременно формируя образ высокоэффективной современной службы безопасности, заботящейся о гражданах и защищающей страну от внешних и внутренних угроз. Трансформация значения понятия «чекизм» в послесталинский период была связана с возрождением культа Дзержинского (в 1958 году в его честь был возведен памятник на Лубянской площади в Москве) и других «рыцарей революции». Культивировалось представление о «нравственной чистоте», «моральном таланте» и бескорыстии чекистов в их борьбе с «врагами» советской власти. Этот миф подкреплялся в том числе усилиями советских писателей, журналистов, кинематографистов и других деятелей культуры, что в конечном итоге послужило романтизации образа КГБ в глазах большинства населения[1058].

Конечно, в целом некритическое восприятие советских органов госбезопасности позднесоветским и постсоветским обществом было связано не только с целенаправленными пропагандистскими усилиями, предпринимаемыми для улучшения имиджа чекистов. Многолетнее существование в режиме закрытого общества и безальтернативной однопартийной диктатуры привело к отождествлению большинства населения с советским режимом и его институтами, в том числе и с тайной полицией как одной из базовых структур, обеспечивающих функционирование государства и коллективную идентичность его подданных.

Несмотря на обнародование в период гласности многочисленных фактов о массовых репрессиях, критика того периода ограничилась фигурой Сталина как единственного инициатора террора, фактически не затронув Ленина и репрессии периода красного террора и практически обойдя стороной послесталинский период. Острая, хотя и поверхностная критика Сталина велась в годы перестройки даже самыми образованными группами главным образом с позиций «социализма с человеческим лицом»: сталинизм рассматривался преимущественно как извращение «ленинских норм социализма»[1059]. Фактически тоталитарная идеология, тесно связанная с институциональной структурой государства и укорененная в коллективной идентичности, сохранялась и воспроизводилась.

Позднесоветское общество даже в ситуации гораздо большей открытости продолжало признавать значимость и легитимность института тайной полиции в качестве необходимого оплота государственной власти. При этом в российском обществе (за редчайшим исключением) так и не возникло альтернативных групп, готовых не только хранить память о жертвах советского террора, но и заниматься анализом репрессивной машины, рационализацией смысла имевших место социальных процессов, демонстрацией взаимодействия различных социальных институтов и выработкой проектов институциональных и кадровых реформ для преодоления последствий тоталитарной системы террора.

Опросы общественного мнения, проводившиеся ВЦИОМом (позднее — «Левада-центр»), с конца 1980‐х — начала 1990‐х годов фиксировали весьма позитивную оценку и относительно высокий уровень доверия граждан к КГБ и его предшественникам, в особенности к раннесоветской ВЧК. Так, в октябре 1990 года 54% респондентов в РСФСР заявили, что в создании ВЧК и предоставлении ей самых широких полномочий была необходимость; лишь 19% опрошенных с этим не согласились (27% затруднились с ответом)[1060].

Когда в январе 1991 года респондентов попросили дать оценку тому, что КГБ занялся борьбой с экономическим саботажем и взял под свой контроль распределение продовольственной помощи, большинство (54%) высказало мнение, что «это поможет навести порядок в стране». Лишь 8% выразили опасение, что «это приведет к неоправданному расширению влияния КГБ», и 20% констатировали, что «КГБ занимается не своим делом».

Отвечая уже после распада Союза, в декабре 1997 года, на открытый вопрос о том, чем занималась ВЧК, лишь 12% ответили, что это была «политическая полиция, тайная полиция советских времен», и 23% — что она осуществляла «политический террор, репрессии инакомыслящих». Большинство россиян предпочли традиционно-пропагандистскую версию властей, согласно которой ВЧК занималась «борьбой с противниками советской власти, контрреволюцией и саботажем» (42%), «борьбой с преступностью (воровством, бандитизмом, спекуляцией)» (40%) и «решением проблемы беспризорников» (13%) (табл. 8).

Таблица 8. Знаете ли вы, чем занималась созданная 20 декабря 1917 года Всероссийская чрезвычайная комиссия (ВЧК)?

(В процентах от числа опрошенных)

N =1600.

Хотя большинство опрошенных (58%) в 1990 году в целом положительно отнеслись к растущей критике в адрес КГБ в эпоху гласности и перестройки (лишь 14% восприняли такую критику отрицательно, еще 29% не смогли дать определенного ответа) и примерно столько же поддержали идею деполитизации правоохранительных органов, доверие к КГБ до последнего сохранялось на относительно высоком уровне[1061]. Отвечая в мае 1990 года на вопрос: «Насколько вы доверяете КГБ?» — 39% жителей РСФСР заявили о своем доверии («безоговорочно доверяю» — 12%, «вполне доверяю» — 27%), 35% — о недоверии («не вполне доверяю» — 23%, «совсем не доверяю» — 12%), 27% затруднились c ответом. В этих данных отразились неопределенность, непроработанность общественного мнения, расколотого в эпоху перемен. Неопределенность восприятия, трудность вынесения однозначных оценок накануне распада СССР еще более усилилась спустя год, когда на вопрос «В какой мере вы доверяете КГБ?», заданный в мае 1991 года, о доверии КГБ заявили 33%, о недоверии 29% и затруднились с ответом 38%.

С более серьезным кризисом доверия КГБ столкнулся лишь после провала путча ГКЧП, когда на заданный социологами в сентябре 1991 года вопрос: «В какой мере, на ваш взгляд, заслуживает доверия КГБ СССР?» — лишь 9% ответили, что «вполне заслуживает», 30% — «не вполне заслуживает» и 32% — «совсем не заслуживает» (уровень недоверия или неполного доверия достиг 62%), 30% затруднились с ответом. Есть основания предполагать, что данное изменение в общественных оценках было связано с тем, что после неудавшегося госпереворота на фоне распада СССР люди впервые ощутили возможность свободно высказывать свое мнение о тайной полиции. Но более вероятно, что утрата доверия в действительности была связана не столько с жесткой оценкой самих органов госбезопасности (что не подтверждается другими, в том числе уже приведенными данными), сколько с плохой организацией путча и дискредитацией его инициаторов из КГБ на фоне очевидного провала.

Посттоталитарное общественное сознание, привыкшее существовать в постоянном режиме адаптации и двоемыслия, довольно точно фиксировало любые изменения в позициях во властных верхах, легко склоняясь на сторону «победителя» в том или ином политическом противостоянии. Во всяком случае, российское общество весьма чутко отреагировало на сохранение влияния секретных служб уже на раннем постсоветском этапе.

После неудачи августовского путча 1991 года одержавший победу в этом противостоянии российский президент Б. Ельцин скоро дал понять, что не планирует существенных реформ органов госбезопасности. Ельцин отверг идею люстрации по образцу Чехословакии или Восточной Германии, высказывая удовлетворение тем, что управление в стране сохранилось в руках «профессионалов». Вместо проведения необходимых структурных и кадровых реформ президент разделил бывший КГБ на несколько отдельных институтов, сохранив за ними большую часть их функций и персонала[1062]. Более того, Ельцин все больше искал опору в силовиках — спецслужбах, армии и пр., — особенно в борьбе с парламентом, завершившейся штурмом Белого дома в октябре 1993 года, и с начала 1‐й Чеченской войны в декабре 1994-го. Как констатировал в то время руководитель питерской общественной организации «Гражданский контроль» Б. Пустынцев, «пережив после августа 1991 года период некоторой растерянности, ряд переименований и формальных преобразований <…> политическая полиция сегодня воспрянула духом и снова рассчитывает стать одной из влиятельных сил в государстве»[1063].

Большинство россиян — по крайней мере, те из них, кто следил за развитием событий, — довольно точно отреагировали на эти изменения: 42% опрошенных в апреле 1993 года согласились с тем, что преемник КГБ, Министерство безопасности, продолжает быть «тайной властью» в России (28% не согласились, 29% не имели мнения по этому поводу).

Осведомленность российских граждан о репрессиях советского периода, проводившихся органами госбезопасности, оставалась весьма ограниченной. Хотя около 80% россиян что-то слышали о сталинских репрессиях, адекватную оценку их масштабу («несколько миллионов» или «десятки миллионов») в марте 1991 года смогли дать всего 38% (19% назвали десятки или сотни тысяч жертв, а 34% затруднились с ответом). Примерно те же 38%, что были знакомы с реальным масштабом террора, признались в 1994 году в страхе перед возможностью возврата массовых репрессий (из них 23% заявили, что испытывают такой страх постоянно).

Этот показатель оказался самым высоким за все последу­ющие годы замеров: по мере снижения значимости темы массовых репрессий страх перед ними за десять лет сократился почти вдвое (в замерах 2015 и 2017 годов он составлял около 20%)[1064]. Одновременно размывалось и так довольно смутное представление о количестве жертв террора: лишь около трети опрошенных (26–32%) на протяжении десятилетия (2007–2017) называли цифры в несколько или десятки миллионов репрессированных (табл. 9 и 10).

По мере роста общественного запроса на стабильность и порядок на фоне болезненных экономических реформ и нарастающих авторитарных тенденций в российской внутренней политике к концу 1990‐х годов противоречивые и отчасти критические оценки начала десятилетия сменялись гораздо более позитивным образом силовых структур в целом и советских органов госбезопасности в частности. На вопрос, заданный респондентам в феврале 2000 года: «Поддержали бы вы идею объединить все спецслужбы России и воссоздать единый Комитет государственной безопасности по образцу КГБ СССР?» — большинство опрошенных (58%) ответили утвердительно, лишь 22% высказались против (21% затруднились с ответом).

Таблица 9. Как вы думаете, сколько людей в СССР попало под репрессии в 1937–1938 годах?

(В процентах от числа опрошенных)

Таблица 10. Боитесь ли вы возврата к массовым репрессиям?

(В процентах от числа опрошенных)

Таблица 11. Беспокоит ли вас, и если да, то в какой мере то, что Владимир Путин долго работал в КГБ — ФСБ?

(В процентах от числа опрошенных)

N=1600.

Когда после прихода к власти В. Путина несколько месяцев подряд, в 2000–2002 годах, россиян спрашивали, беспокоит ли их, что новый президент долгое время работал в органах КГБ и ФСБ, в среднем 75–80% респондентов признавались, что данное обстоятельство не вызывает у них беспокойства, и лишь 3–8% — что этот факт беспокоит их «очень сильно»[1065]. В январе 2018 года уже 88% опрошенных признались, что карьера Путина в КГБ — ФСБ не вызывает у них беспокойства (табл. 11). По справедливому замечанию Л. Гудкова, «связь Путина с госбезопасностью и армией выглядит в глазах значительной части российского общества скорее достоинством, нежели позорящим пятном на репутации»[1066].

На фоне массового притока на ключевые государственные посты в эпоху Путина выходцев из органов госбезопасности андроповского периода улучшался и образ советского КГБ, в том числе под воздействием целенаправленных пропагандистских усилий. Если в июле 2000 года в ответе на открытый вопрос: «Какие мысли возникают у вас, когда вы слышите о КГБ?» — суммарная доля положительных суждений хотя и была очень высока (65%), все же не превышала соответствующих отрицательных оценок (71%), то к декабрю 2007 года ситуация перевернулась: уровень положительных высказываний о КГБ достиг 78%, а доля отрицательных снизилась до 62%. Снизилась и ассоциация органов госбезопасности с массовыми репрессиями, с 1937 годом. В ходе январского опроса 2018 года доля положительных высказываний о КГБ достигла уже 93% (табл. 12).

Изменения общественных настроений в постсоветский период особенно хорошо прослеживаются в вопросах, связанных с ключевой проблемой ответственности за совершенные преступления. Так, в марте 1993 года в совокупности 71% россиян высказали мнение, что организаторы и исполнители репрессий 1920–1950‐х годов должны понести наказание: по мнению 36% опрошенных, они должны были предстать перед судом, по представлениям 21% — освобождены от занимаемых постов, лишены персональных пенсий, и, по мнению еще 11%, достаточно было назвать их имена. При этом меньшинство, хотя и довольно значительное (27%), высказалось против любых форм ответственности (главным аргументом для 15% респондентов было то, что организаторы и исполнители сталинских репрессий «действовали по законам того времени») (табл. 13).

Таблица 12. Какие мысли возникают у вас, когда вы слышите о КГБ?

(В процентах от числа опрошенных; респондент мог выбрать более одного ответа)

N = 1600.

Как известно, никакой ответственности никто из организаторов и исполнителей репрессий советского периода в постсоветской России не понес. По сути, единственным принятым законодательным актом, имеющим отношение к проблеме пре­одоления последствий репрессивной политики, стал закон «О реабилитации жертв политических репрессий», подписанный президентом Ельциным 18 октября 1991 года. Хотя статья 18 этого закона предписывала публиковать в прессе списки причастных к различным преступлениям, совершенным представителями власти в советский период, ничего подобного сделано не было[1067].

Когда вопрос об организаторах и исполнителях репрессий, схожий с задававшимся в 1991 году, был повторен уже на другом историческом этапе — в 2007, 2011 и 2017 годах, — освободить от ответственности причастных к террору было готово соответственно 58, 54 и 59% (совокупность ответов «оставить в покое за давностью лет», «простить» и «защитить от нападок»), а осудить — лишь 26, 35 и 21% соответственно (табл. 14).

Основной массив вопросов, касающихся массовых репрессий и оценки роли в них Сталина, задавался «Левада-центром» в 2007–2017 годах. В это десятилетие наблюдался значительный откат в готовности выносить ценностные суждения по вопросам ответственности и вины. Так, готовность признать Сталина государственным преступником в связи с его ключевой ролью в организации массового террора в 1920–1950‐е годы слабела с каждым замером. В августе 2009 года признать политику Сталина преступной были готовы 38%, в феврале 2010 — 32%, в марте 2015 — уже только 25%. Отказывались от такого «приговора» генералиссимусу 44% опрошенных в 2009 году, 50% — в 2010 и 57% — в 2015; пятая часть респондентов (18–25%) затруднились высказать мнение по этому поводу (табл. 15)[1068].

Таблица 13. Должны ли организаторы и исполнители репрессий 1920–1950‐х годов понести наказание?

(В процентах от числа опрошенных)

N = 2100.

Таблица 14. Как вы считаете, организаторов и исполнителей репрессий сейчас следует…

(В процентах от числа опрошенных)

N = 1600.

Таблица 15. Учитывая масштаб репрессий в сталинскую эпоху, насильственное переселение (высылку) нескольких народов, согласны ли вы, что руководителя страны И. Сталина следует считать государственным преступником?

(В процентах от числа опрошенных)

N = 1600, * — в формулировке «скорее не согласен».

За десять лет доля россиян, расценивающих сталинские репрессии как «преступление, которому нет оправдания», сократилась почти в два раза — с 72 до 39%, а число тех, кто готов оправдывать подобную политику соображениями «политической целесообразности», напротив, выросло с 9 до 25% (табл. 16).

Давление государственной пропаганды и официальной исторической политики оказало особенно сильное влияние на общественные установки после аннексии Россией Крымского полуострова и военных действий в Донбассе весной 2014 года[1069]. На фоне развернутой в СМИ агрессивной патриотической пропагандистской кампании значительно увеличилось число тех, кто считал, что жертвы, которые понес советский народ в сталинскую эпоху, оправданы великими целями и достижениями: с 2012 по 2015 год их доля выросла почти вдвое — с 25 до 45%. Доля неготовых оправдывать преступления ни при каких обстоятельствах сократилась с 60 до 41% (табл. 17)[1070]. Последние годы были отмечены значительным ростом привлекательности и значимости Сталина, «выступающего в качестве одного из персоналистских символов Великой державы, победы советского народа в Отечественной войне»[1071].

В то же время сократилось число россиян, готовых считать различные категории пострадавших жертвами репрессий. Хотя в 2017 году значительная доля респондентов по-прежнему указывала в качестве жертв террора тех, кто был репрессирован за попадание в плен в годы войны, спецпереселенцев, раскулаченных, членов семей репрессированных, осужденных за опоздания на работу и т. п., с годами наблюдалось снижение (в среднем на 7–8 процентных пунктов) готовности считать их жертвами преступлений (табл. 18).

Россияне также не готовы признавать ответственность за преступления, совершенные Советским Союзом в отношении других народов. Только 20% опрошенных в 2007 и 2014 годах согласились с тезисом, что в 1940 году СССР оккупировал страны Балтии (в 2011 году этот показатель достигал 28%), но абсолютное большинство (в среднем 57% в 2007–2014 годах) не были согласны с этим утверждением (табл. 19). В опросе, проведенном «Левада-центром» в декабре 2018 года, снова лишь 20% респондентов признали, что Эстония, Латвия и Литва в июне 1940 года были оккупированы Советским Союзом. По мнению 58% опрошенных, эти страны вошли в состав СССР «добровольно» (табл. 20).

Таблица 16. С каким из следующих мнений по поводу этих репрессий вы бы скорее согласились?

(В процентах от числа опрошенных)

Таблица 17. Как вы думаете, оправданны ли жертвы, которые понес советский народ в сталинскую эпоху, великими целями и результатами, которые были достигнуты в кратчайший срок?

(В процентах от числа опрошенных)

В 2007–2019 годах вопросы об ответственности Советского Союза и России перед странами Восточной Европы и Прибалтики задавались в разных формулировках. Так, доля опрошенных в 2010–2012 годах россиян, готовых принести извинения перед странами Балтии, составляла в среднем 14%. Доля же не готовых извиняться достигала в среднем 67% (табл. 21). При этом доля россиян, теоретически готовых «признать вину за оккупацию балтийских стран и последовавшие за ней массовые репрессии и депортацию в Сибирь», в 2011 году была чуть выше, 24%. Однако после аннексии Россией Крымского полуострова в 2014 году число готовых признать ответственность за оккупации и репрессии в соседних странах снизилось до 15% (при этом почти в два раза — до 41% — возросло число затруднившихся с ответом) (табл. 22).

Таблица 18. Кого, как вы считаете, следует относить к жертвам сталинских репрессий?

(В процентах от числа опрошенных; респондент мог выбрать более одного ответа)

N = 1600.

Таблица 19. Можно ли говорить, что в 1940 году, накануне Великой Отечественной войны Советский Союз оккупировал прибалтийские государства?

(В процентах от числа опрошенных)

Таблица 20. Считаете ли вы, что Эстония, Латвия и Литва в июне 1940 года были оккупированы или они добровольно вступили в Советский Союз?

(В процентах от числа опрошенных)

N = 1600.

Таблица 21. В какой мере вы согласны или не согласны с высказыванием: «Россия должна извиниться за советскую „оккупацию“ стран Балтии с 1940 по 1991 год»?

(В процентах от числа опрошенных)

Таблица 22. Следует ли России признать свою вину за оккупацию, а также последовавшие после нее массовые репрессии и депортацию в Сибирь более 100 тыс. жителей прибалтийских стран и покаяться за это перед народами Прибалтики?

(В процентах от числа опрошенных)

N = 810.

В июле 2015 года респондентам было предложено выбрать наиболее близкое им мнение по поводу взаимоотношений бывших союзных республик и стран Восточной Европы с СССР и Россией. Тогда лишь 4% опрошенных согласились, что «СССР оккупировал эти страны и проводил репрессивную политику, обида и негативное отношение населения этих стран оправданно». По мнению же 52% респондентов, «СССР спас эти страны от фашизма, население этих стран, негативно относящееся к нынешней России, неблагодарно и несправедливо». Еще 34% россиян выбрали позицию, согласно которой «[в] таких делах, как история отношений между странами и народами, всегда есть „темные пятна“, нужно быть более терпимыми и стараться понимать друг друга, чтобы вражды было поменьше» (табл. 23). Таким образом, готовность признать ответственность своей страны за преступления прошлого и назвать вещи своими именами фактически балансирует на уровне статистической погрешности.

Таблица 23. С каким из следующих мнений по поводу взаимоотношений Советских республик и стран Восточной Европы с СССР и Россией вы бы согласились?

(В процентах от числа опрошенных)

N = 1600.

Таблица 24. С каким из следующих утверждений вы согласны?

(В процентах от числа опрошенных)

N = 1600.

В опросе 2019 года, приуроченном к 80-летию подписания пакта Молотова–Риббентропа 23 августа 1939 года, только 16% россиян согласились с тем, что «[в] сентябре 1939 года Красная армия оккупировала часть Восточной Польши с целью раздела Польши между гитлеровской Германией и СССР». По мнению большинства (53%), Красная армия заняла тогда часть Восточной Польши «с целью оказания помощи проживающим там украинцам и белорусам». При этом треть опрошенных (31%) затруднилась с вынесением оценки тем событиям (табл. 24).

Даже неполный обзор дискриминационных и репрессивных практик советского режима может дать представление о том, насколько важную роль играло институционализированное насилие в Советском государстве и насколько системным был его характер.

В течение 74 лет советской власти органы госбезопасности осуществляли репрессивную политику компартии: создавали внесудебные органы и проводили с их помощью массовые казни и депортации, использовали институт заложников, управляли системой принудительных трудовых лагерей ГУЛАГа, проводили жесточайшую политику раскрестьянивания и коллективизации, систематически подавляли инакомыслие и любые формы оппозиции, злоупотребляли карательной психиатрией, прибегали ко многим другим репрессивным мерам. Всего жертвами советского террора только внутри страны стали, по разным оценкам, 40–55 млн человек.

Несмотря на многолетний террор, не прекращавшийся всю первую половину правления большевиков, и на столь же продолжительную, хотя и значительно менее кровавую репрессивную политику второй половины их правления (принудительная регламентация жизни граждан, изоляция, ограничение гражданских свобод, преследование инакомыслящих и пр.), советская тайная полиция, в отличие от своих аналогов в большинстве стран Центральной и Восточной Европы, не оказалась достаточно дискредитирована в глазах позднесоветского общества, чтобы понести хотя бы минимальную юридическую ответственность и разорвать функциональную, кадровую и символическую преемственность с репрессивным советским аппаратом. Российские спецслужбы любят и не стесняются подчеркивать свою историческую роль наследников традиций советских чекистов. 20 декабря, в годовщину основания ВЧК, они ежегодно торжественно отмечают День работника органов безопасности (неформально — День чекиста).

В 2017 году официально праздновалось 100‐летие советских и российских органов госбезопасности. В интервью, данном по этому случаю, многолетний директор ФСБ А. Бортников, когда-то работавший в Управлении КГБ СССР по Ленинградской области, в ответ на вопрос об оценке деятельности своих предшественников сделал заявление абсолютно в духе сталинских времен: «Наше Отечество неоднократно становилось объектом враждебных посягательств иностранных держав. Противник пытался победить нас либо в открытом бою, либо с опорой на предателей внутри страны, с их помощью посеять смуту, разобщить народ, парализовать способность государства своевременно и эффективно реагировать на возникающие угрозы. Разрушение России для некоторых до сих пор остается навязчивой идеей. Мы, как органы безопасности, обязаны своевременно выявлять замыслы противника, упреждать его действия и адекватно реагировать на любые выпады. В этом смысле важнейшим критерием оценки нашей деятельности является ее эффективность»[1072].

Лишь вскользь упомянув о некоторых «перегибах» в годы сталинского террора, Бортников сообщил о «наличии объективной стороны в значительной части уголовных дел, в том числе легших в основу известных открытых процессов»[1073]. Как справедливо заметили академики и члены-корреспонденты РАН, опубликовавшие в СМИ открытое письмо в связи с интервью директора ФСБ, «впервые после XX съезда КПСС 1956 года одно из высших должностных лиц нашего государства оправдывает массовые репрессии 1930–1940‐х годов, сопровождавшиеся неправосудными приговорами, пытками и казнями сотен тысяч ни в чем не повинных наших сограждан»[1074].

Такое выступление руководителя ФСБ демонстрирует, что российскому обществу еще только предстоит оценить, описать и проработать социальные последствия советского террора и лежавших в его основе дискриминационных практик. Самые очевидные следствия многолетних систематических ограничений базовых прав и свобод личности — от права на жизнь до права покидать страну, избирать и быть избранным, свободы выражения мнений, совести, религии и пр. — это сохранение государственного патернализма и безответственности государства перед обществом, политическая апатия и абсентеизм, деформация правосознания и общественной морали. И то, как отмечался в 2017 году 100-летний юбилей революции и ВЧК, показывает, что с этим наследием предстоит жить еще не одному поколению россиян.

Тема советской политической тайной полиции и ее постсоветских правопреемников относится к числу наиболее закрытых и малоизученных сюжетов в истории Советского и Российского государства. Архивы советских секретных служб в России остаются практически полностью закрытыми для исследователей. Не были рассекречены даже данные о штатной численности советских органов госбезопасности. Закрыто большинство сведений, касающихся и постсоветского периода. Многие решения, имеющие отношение к спецслужбам, по-прежнему регулируются закрытыми ведомственными актами, указами и постановлениями. Тем не менее мы все-таки можем говорить о некоторых тенденциях и результатах трансформации советского аппарата госбезопасности в поздние годы советской власти и в постсоветской России. Об этом — речь в данной главе.

Российские спецслужбы ведут свое происхождение от советского Комитета государственной безопасности (КГБ) при Совете Министров СССР, созданного 13 марта 1954 года и ставшего правопреемником основанных в 1917 году и переживших многочисленные трансформации и переименования органов ВЧК — ГПУ — ОГПУ — НКВД — НКГБ — МГБ — МВД[1076].

«Комитет государственной безопасности при Совете Министров СССР и его органы на местах являются политическими органами, осуществляющими мероприятия Центрального Комитета партии и Правительства по защите Социалистического государства от посягательств со стороны внешних и внутренних врагов, а также по охране государственной границы СССР. Они призваны бдительно следить за тайными происками врагов советской страны, разоблачать их замыслы, пресекать преступную деятельность империалистических разведок против Советского государства», — говорилось в «строго секретном» Положении о КГБ при Совете Министров СССР от 9 января 1959 года[1077].

Хотя формально советские органы госбезопасности находились в ведении Совета Министров СССР, фактически они подчинялись непосредственно Центральному Комитету КПСС и его Политбюро. Это обусловило сращивание компартии и тайной полиции, превращение Комитета в «вооруженную силу партии, физически и политически охранявшую власть КПСС, позволявшую партии осуществлять эффективный и жесткий контроль над обществом»[1078].

Структура, функции и принципы работы позднесоветского аппарата госбезопасности в основном сформировались в период, когда Комитетом руководил Юрий Андропов (1967–1982). К концу перестройки в центральном аппарате КГБ насчитывалось около 30 структурных подразделений — главных управлений, управлений и самостоятельных отделов[1079]. В их функции входила внешняя разведка (1‐е Главное управление, ПГУ), контр­разведка (2‐е Главное управление), военная контрразведка (3‐е Главное управление), контрразведывательное обеспечение объектов транспорта и связи (4‐е Управление), контр­разведывательное обеспечение экономики (6‐е Управление), наружное наблюдение (7‐е Управление), шифровальная работа (8‐е Главное управление), прослушивание телефонов и помещений (12‐й отдел), электронная разведка (16‐е Управление), изготовление спецтехники и спецсредств, почтовый контроль (Оперативно-техническое управление), борьба с организованной преступностью (Управление «ОП»), охрана государственной границы СССР (Главное управление пограничных войск), охрана руководителей КПСС и Правительства СССР (9‐е Управление, с 29 февраля 1990 года — Служба охраны), организация и обеспечение правительственной связи (Управление правительственной связи), руководство спецчастями войск КГБ (Управление «СЧ»), следственная работа (Следственный отдел), управление архивами (10‐й отдел) и др.[1080] В сентябре 1989 года в структуре Комитета была создана Служба оперативного анализа и информации (СОАИ), которая 30 октября 1990 года была преобразована в Аналитическое управление[1081].

Традиционно важнейшим направлением деятельности КГБ была борьба с «вражеской деятельностью антисоветских и националистических элементов внутри СССР», или подавление инакомыслия. Отвечало за это печально известное 5‐е Управление, созданное в 1967 году по личной инициативе Андропова. Как отмечалось в его записке в ЦК КПСС от 17 апреля 1968 года, «вновь созданные пятые подразделения призваны вести борьбу с идеологическими диверсиями, инспирируемыми нашими противниками из‐за рубежа»[1082].

К середине 1980‐х годов в 5‐м Управлении функционировало 15 отделов. Первый отдел отвечал за работу «по линии творческих союзов, научно-исследовательских институтов, учреждений культуры и медицинских учреждений»[1083]. Второй отдел планировал и осуществлял совместно с ПГУ операции против зарубежных национальных центров. Третий отдел курировал работу в вузах, пресекая «враждебную деятельность студенческой молодежи и профессорско-преподавательского состава». Четвертый отдел занимался религиозными организациями. Пятый отдел оказывал помощь местным органам КГБ по предотвращению «массовых антиобщественных проявлений». Шестой отдел отвечал за аналитическую работу. Седьмой отдел — за «выявление и проверку лиц, вынашивающих намерения применить взрывчатые вещества и взрывные устройства в антисоветских целях», за розыск авторов антисоветских документов и борьбу с террором (под которым в том числе понимались любые устные и письменные угрозы в адрес руководителей страны). Восьмой отдел отвечал за «выявление и пресечение акций идеологической диверсии подрывных сионистских центров» (боролся со стремившимися к репатриации в Израиль евреями). Девятый отдел — за разработку «лиц, подозреваемых в организованной антисоветской деятельности (кроме националистов, церковников, сектантов), выявление и пресечение враждебной деятельности лиц, изготавливающих и распространяющих антисоветские материалы; проведение агентурно-оперативных мероприятий по вскрытию на территории СССР антисоветской деятельности зарубежных ревизионистских центров». Десятый отдел совместно с ПГУ проводил контрразведывательные мероприятия «против центров идеологической диверсии империалистических государств и зарубежных антисоветских организаций (кроме враждебных организаций украинских и прибалтийских националистов)». Одиннадцатый отдел сначала занимался обес­печением безопасности Олимпийских игр, а после 1980 года переключился на наблюдение за спортивными, медицинскими и научными организациями. Двенадцатая группа (на правах отдела) отвечала за связь с органами безопасности соцстран. Тринадцатый отдел боролся с неформальными молодежными движениями, четырнадцатый курировал средства массовой информации и Союз журналистов СССР, а в ведении пятнадцатого отдела находилось спортивное общество «Динамо»[1084].

Территориальные подразделения КГБ включали 14 комитетов в республиках СССР (за исключением РСФСР до 6 мая 1991 года), а также подразделения госбезопасности в автономных республиках, округах, областях, городах и районах[1085]. В состав Комитета входили органы военной контрразведки (особые отделы) в соединениях и частях Советской армии и Военно-морского флота, в подразделениях Гражданского воздушного флота в войсках КГБ и МВД[1086]. Частью Комитета были также органы безопасности на транспорте, пограничные войска, войска правительственной связи и войска специального назначения[1087]. А еще в его ведении находился ряд учебных заведений, включая Высшую Краснознаменную школу КГБ имени Ф. Дзержинского и Краснознаменный институт имени Ю. Андропова КГБ СССР в Москве, Высшие курсы КГБ в Киеве, Минске, Тбилиси (подготовка оперативного состава по специальности «контрразведка»), в Ленинграде (подготовка кадров службы наружного наблюдения), в Алма-Ате (подготовка специалистов радиотехнического профиля), в Свердловске (подготовка радиоспециалистов до 1988 года), в Горьком (подготовка оперативного состава для территориальных органов и радиоспециалистов с 1988 года), в Ташкенте (подготовка офицеров для работы в разведывательных подразделениях пограничных войск), Высшие курсы военной контрразведки в Новосибирске (подготовка оперативных работников для особых отделов), а также военно-учебные заведения КГБ СССР[1088].

В состав КГБ входило и несколько научно-исследовательских институтов, включая Центральный научно-исследовательский институт специальной техники (ЦНИИСТ), занимавшийся разработкой спецтехники и спецсредств (в составе ОТУ с 1969 года); Научно-исследовательский информационно-аналитический институт (НИИАИ) (создан в 1969 году в составе ОТУ с целью внедрения ЭВМ и создания автоматизированной системы информационного обеспечения); Центральный НИИ специальных исследований (ЦНИИСИ) (создан в 1977 году); НИИ «Прогноз» 2‐го Главного управления (создан в 1977 году для разработки проблем информации и охраны государственной тайны, в 1985 году переименован в Институт прикладных исследований 6‐го Управления КГБ СССР) и др.[1089]

Под контролем органов госбезопасности находились отделы режима и первые отделы, отвечавшие за обеспечение режима секретности в советских учреждениях, организациях и на предприятиях[1090].

Точные сведения о штатной численности Комитета госбезопасности никогда не раскрывались. К началу 1990‐х годов западные источники оценивали ее в 490–700 тыс. сотрудников[1091]. По словам Вадима Бакатина, последнего главы ведомства, к августу 1991 года штат КГБ достигал 480 тыс. человек, включая 220 тыс. пограничных войск[1092]. Однако существует мнение, согласно которому пограничные войска не входили в число 480 тыс.[1093] Также в состав КГБ были включены войска правительственной связи в составе 60 тыс. человек[1094]. По данным Бакатина, 90 тыс. сотрудников госбезопасности работали в республиканских органах Комитета[1095].

Основной задачей оперативного состава органов госбезопасности являлась вербовка агентов (осведомителей или секретных сотрудников) и их использование. Данные о численности агентуры тоже никогда не раскрывались. В начале 1990‐х годов журналист Евгения Альбац предположила, что, по аналогии с появившимися к тому моменту сведениями об инфильтрации стран Центральной и Восточной Европы, агентурный аппарат в СССР мог составлять не менее 2,9 млн человек (или 1% населения)[1096]. Однако эти цифры не нашли подтверждения в ставших доступными архивных данных по некоторым бывшим союзным республикам.

К примеру, благодаря открытию украинских архивов госбезопасности стало известно, что в КГБ Украинской ССР на конец 1980‐х — начало 1990‐х годов состояло на учете около 70 тыс. агентов и резидентов[1097]. Учитывая, что Украина с ее 50‐миллионным населением составляла    приблизительно ⅙ почти 300‐миллионного СССР и ⅓  почти 150‐миллионной РСФСР, грубый подсчет дает цифру примерно 420 тыс. агентов в масштабах всего СССР и приблизительно 210 тыс. агентов — в пределах России.

Приблизительно такой же уровень инфильтрации демонстрируют данные по бывшим прибалтийским республикам. В частности, известно, что в конце 1980‐х годов в агентурном аппарате КГБ Эстонской ССР (где проживало 1,5 млн человек) было 2,5–3 тыс. агентов, а в Латвийской ССР (почти 2,7 млн жителей) — 4,5 тыс. агентов[1098]. Таким образом, уровень инфильтрации достигал приблизительно 0,16% в Латвии и Эстонии и 0,14% в Украине. Более низкий уровень агентурного проникновения в Советском Союзе по сравнению с европейскими странами, скорее всего, можно объяснить гораздо большей закрытостью советского режима, его практически полной изоляцией и большей продолжительностью в СССР фазы прямого насилия и террора, фактически уничтожившей любые потенциальные основы инакомыслия[1099].

Реформистские тенденции, связанные с избранием в марте 1985 года на пост Генерального секретаря ЦК КПСС Михаила Горбачева (1985–1991), провозгласившего курс «нового мышления», политику гласности и перестройки, содержали в себе существенную угрозу для органов госбезопасности, привыкших опираться на жесткий контроль и цензуру, на замкнутую однопартийную политическую систему, на закрытость и изоляцию страны, на антизападную внешнюю политику, на обширную сеть агентов в СССР и социалистических странах Центральной и Восточной Европы[1100]. Однако Горбачев не был готов и не желал рисковать противостоянием с КГБ, поэтому он компенсировал те преобразования, которые происходили в СМИ, избирательном процессе, во внутренней и внешней политике, мерами, укреплявшими позиции тайной полиции. Обширные кадровые чистки в партийном аппарате и других государственных органах, проведенные после прихода Горбачева к власти, практически не затронули КГБ. В период перестройки аппарат госбезопасности сохранял свои полномочия и аппаратный вес, не подвергаясь существенным структурным или кадровым изменениям[1101].

В 1985 году на апрельском пленуме ЦК КПСС председатель КГБ Виктор Чебриков (1982–1988), ранее поддержавший кандидатуру Горбачева на пост Генерального секретаря, был избран в члены Политбюро ЦК КПСС. Как отмечал историк советских спецслужб Никита Петров, обретение такого высокого статуса, которым ранее обладал лишь многолетний шеф Комитета Андропов, «породило и у самого Чебрикова, и у его ближайшего окружения из КГБ ощущение значимости и особой политической роли в составе обновляемого партийного руководства»[1102].

Судя по всему, Горбачев рассматривал КГБ не как угрозу своим преобразованиям, а скорее как опору для них. В докладе, произнесенном на XXVII съезде КПСС в феврале 1986 года, посвященном главным образом перестройке социалистической экономики, генсек особо подчеркнул сохранявшуюся роль и значение политической тайной полиции. «В условиях наращивания подрывной деятельности спецслужб империализма против Советского Союза и других социалистических стран значительно возрастает ответственность, лежащая на органах государственной безопасности», — произнес Горбачев в своем докладе, добавив, что «[п]од руководством партии, строго соблюдая советские законы, [органы] ведут большую работу по разоблачению враждебных происков, пресечению всякого рода подрывных действий, охране священных рубежей нашей Родины»[1103].

Риторика самих чекистов в перестроечный период тоже оставалась по существу неизменной. С одной стороны, в своих выступлениях руководители КГБ дежурно заверяли, что их ведомство стремится «максимально способствовать успешному развитию процесса перестройки» и «перестраивает свою деятельность, совершенствует формы и методы работы»[1104]. Однако в этих же речах все жестче звучали привычные с андроповских времен обвинения: в нарастающем внутреннем кризисе чекисты все чаще винили иностранные спецслужбы и их «агентов» внутри СССР[1105].

Выступая в сентябре 1987 года с публичным докладом на торжественном собрании, посвященном 110-летию со дня рождения основателя ВЧК Дзержинского, Виктор Чебриков заявил: «Под прицелом империалистических спецслужб находятся все слои населения нашей страны <…> Наши противники пытаются столк­нуть отдельных представителей художественной интеллигенции на позиции критиканства, демагогии и нигилизма, очернения некоторых этапов исторического развития нашего общества»[1106].

Незадолго до этого, на прошедшем в июле закрытом совещании в КГБ Чебриков произнес другой доклад, в котором призвал подчиненных эффективнее бороться с угрозами госбезопасности в лице общественных объединений. В докладе «О задачах органов и войск КГБ СССР по углублению перестройки в оперативно-служебной деятельности» шеф тайной полиции указал на необходимость с помощью агентуры «постоянно держать в поле зрения враждебные группировки, которые используют в своих целях создание неформальных общественных объединений»[1107]. Как пояснял Чебриков, «организуя чекистскую работу по подоб­ным группированиям, на данном конкретном этапе нужно сделать упор на такой практикой проверенный и оправдавший себя метод работы, как их разложение путем: внесения идейных и организационных разногласий в руководящие звенья; компрометации экстремистски настроенных лидеров; создания обстановки недоверия, вражды и взаимной подозрительности; продвижения в руководство группирований наших опытных, проверенных агентов, способных оказывать реальное влияние на движение в них, направлять деятельность их группирований в выгодное нам русло»[1108].

В сентябре 1988 года в газете «Правда» появилось большое интервью Чебрикова под заголовком «Перестройка и работа чекистов». Отвечая на вопрос о современных особенностях такой «формы подрывной деятельности против нашей страны, как идеологическая диверсия», глава Комитета разразился гневной отповедью в адрес зарубежных спецслужб и подрывных идеологических центров, которые, якобы «стремясь осложнить перестройку, пытаются стимулировать организацию в нашей стране нелегальных, полулегальных и даже легальных формирований, которые действовали бы по их указке»[1109]. Как уточнил Чебриков, «[д]ля достижения этих целей они выискивают в нашем обществе враждебно настроенных лиц, принимают меры по их организационному сплочению, оказывают им моральную и материальную поддержку, толкают их на путь прямой борьбы с советским государственным и общественным строем»[1110].

«В современных условиях, — продолжил излагать свое видение перестроечного этапа глава КГБ, — спецслужбы Запада прибегают к самым ухищренным способам, чтобы обострить внутриполитическую обстановку в СССР, пытаются дискредитировать руководящую роль Коммунистической партии, инспирировать возникновение политической оппозиции на базе некоторых по существу враждебных перестройке самодеятельных группирований. Зарубежные подрывные центры настойчиво пытаются внедрить в сознание советских людей мысль о том, что негативные явления в экономической и социальной жизни нашей страны вытекают якобы из самой сущности социалистического строя и что единственной возможностью добиться реального улучшения дел является отказ от сделанного нами исторического выбора, от социализма. Усиленно рекламируются ценности буржуазной демократии. К сожалению, находятся люди, которые, если можно так выразиться, „клюют“ на эту наживку. Именно на таких лиц, в частности, и делают ставку спецслужбы, привлекая их к противоправной деятельности»[1111].

Отвечая на вопрос, «каким образом процессы дальнейшего расширения демократии, идущие в обществе, отражаются на работе» руководимого им ведомства, Чебриков подчеркнул, что в деятельности органов госбезопасности большое значение «имеет сегодня профилактическая работа, главное назначение которой — своевременное предотвращение государственных преступлений и иных затрагивающих интересы государственной безопасности антиобщественных действий». По мнению Чебрикова, профилактика, «как ни одна другая форма чекистской деятельности, наиболее полно отвечает духу происходящей в стране демократизации»[1112].

В октябре 1988 года Чебрикова на посту председателя Комитета сменил Владимир Крючков, многолетний начальник ПГУ (внешняя разведка), а бывший председатель был назначен на пост секретаря ЦК КПСС курировать административные и правоохранительные органы, включая органы госбезопасности. До 20 сентября 1989 года Чебриков также был председателем Комиссии ЦК КПСС по вопросам правовой политики[1113]. В этом качестве он стал инициатором нескольких репрессивных указов, подписанных Горбачевым, в частности указа от 8 апреля 1989 года, ужесточавшего наказание за «антигосударственные преступления»[1114].

Новый председатель КГБ Владимир Крючков (1988–1991), избранный в октябре 1989 года членом Политбюро, тоже сохранял верность чекистским принципам и риторике. В августе 1989 года одиозное 5‐е Управление КГБ было переименовано в Управление по защите конституционного строя (Управление «З»), что сопровождалось пропагандистской кампанией, знаменующей разрыв с прошлыми целями и методами работы. Однако в записке с обоснованием необходимости пере­именования Крючков докладывал в ЦК КПСС, что «спецслужбы и подрывные центры противника» пытаются «инспирировать очаги общественной напряженности, антисоциалистические проявления и массовые беспорядки, подстрекать враждебные элементы к действиям, направленным на насильственное свержение советской власти»[1115]. Таким образом, несмотря на пере­именование, основные задачи управления фактически остались прежними, а штатная численность сотрудников в ходе реорганизации практически не изменилась. Да и руководить Управлением «З» оставили прежнего начальника «пятерки» генерал-лейтенанта госбезопасности Евгения Иванова[1116].

В период председательства Крючкова Комитет участвовал в силовом подавлении массовых акций протеста в апреле 1989 года в Грузии и в январе 1991 года в Литве, приведшем к гибели нескольких десятков человек[1117].

По инициативе Крючкова в мае 1991 года был принят закон «Об органах государственной безопасности в СССР», в разработке которого руководство КГБ приняло непосредственное участие[1118]. Закон гарантировал Комитету практически полную независимость от советского политического руководства, сохранял его структуру и полномочия, предоставлял ему полный контроль над любыми документами, касающимися государственной безопасности. Закон был поддержан Комитетом Верховного Совета по вопросам безопасности и обороны, находившимся под контролем КГБ и состоявшим главным образом из чекистов[1119].

Таким образом, тайная политическая полиция успешно адаптировалась к меняющимся условиям, не изменяя при этом основных целей своей деятельности и не снижая своей активности[1120]. При этом Комитет принялся улучшать свой имидж, ради чего 22 апреля 1990 года был создан Центр общественных связей КГБ СССР (на основе бывшего Пресс-бюро с существенным расширением его штата и структуры)[1121]. Одним из новых пропагандистских приемов стал усилившийся акцент на борьбе с преступностью и «экономическим саботажем»: в декабре 1990 года для решения этих задач в КГБ было образовано отдельное Управление по борьбе с организованной преступностью (Управление «ОП»)[1122].

По словам бывшего генерал-майора госбезопасности Олега Калугина, отправленного в 1990 году в отставку за критику спецслужб, Комитет остался неприкасаемым в сравнении с другими силовыми ведомствами: «И через пять лет перестройки КГБ — государство в государстве, орган, наделенный колоссальной властью, теоретически способный подмять под себя любое правительство. В его руках правительственная связь, погранвойска, разведка, контрразведка и военная контрразведка, следственные подразделения, масса технических служб. Комитет практически имеет собственную, хоть и специализированную армию: военно-строительные войска, пограничные войска плюс войска правительственной связи. Председатель КГБ остается членом Политбюро, а это значит, что и после отмены 6‐й статьи Конституции верхушка компартии была и остается главным и эксклюзивным потребителем информации, которой располагают органы»[1123].

Поводом для существенных преобразований структур госбезопасности стала попытка государственного переворота, предпринятая высокопоставленными должностными лицами, создавшими 19 августа 1991 года Государственный комитет по чрезвычайному положению (ГКЧП) с целью не допустить намеченное на 20 августа подписание договора о Союзе Суверенных Государств[1124]. Председатель КГБ Крючков был одним из главных организаторов путча, в подготовке к которому принимало участие немало сотрудников Комитета[1125].

После провала путча, ареста Крючкова и других бывших членов ГКЧП (все они обвинялись в «измене родине» по статье 64 УК РСФСР, но были амнистированы в феврале 1994 года)[1126] 23 августа главой КГБ был назначен Вадим Бакатин — бывший первый секретарь Кировского (1985–1987) и Кемеровского обкомов КПСС (1987–1988), а позднее — министр внутренних дел СССР (1988–1990). Бакатину было поручено начать реорганизацию и расформирование системы госбезопасности[1127].

Хотя новый руководитель Комитета вполне осознавал угрозы, которые подчиненное ему ведомство представляло для общества, он отказался и от существенной структурной трансформации, и от кадровой чистки или люстрации в его рядах. «Я не считал и не считаю сейчас возможным для нас реформирование КГБ по радикальному — германскому или чехословацкому пути, то есть полное упразднение, а потом новое создание. Не разгонять, а реформировать. Вот, если можно так выразиться, то гуманное направление, которое я избрал», — писал Бакатин в 1992 году в своей книге с многообещающим названием «Избавление от КГБ»[1128].

Основными принципами бакатинских реформ стали дезинтеграция, децентрализация и деидеологизация. Дезинтеграция предполагала «раздробление КГБ на ряд самостоятельных ведомств и лишение его монополии на все виды деятельности, связанные с обеспечением безопасности: разорвать Комитет на части, которые, находясь в прямом подчинении главе государства, уравновешивали бы друг друга, конкурировали друг с другом»[1129]. Децентрализация, согласно замыслу Бакатина, заключалась в «предоставлении полной самостоятельности республиканским органам безопасности в сочетании с главным образом координирующей и в относительно небольшой степени оперативной работой межреспубликанских структур»[1130]. При этом Бакатин отдавал себе отчет, что достижение этой цели определялось не столько его волей, сколько начавшимися процессами дезинтеграции Союза. Третье направление реорганизации по Бакатину — деидеологизация КГБ. «Традиции чекизма надо искоренить, чекизм как идеология должен перестать существовать. Мы должны руководствоваться законом, а не идеологией», — провозглашал новый глава Комитета[1131]. Однако оставалось неясным, как он рассчитывал добиться этой цели без кардинальной реформы самого репрессивного советского института. В начале 1992 года, подводя итоги своей деятельности уже после ухода из органов госбезопасности, Бакатин писал: «Успехов не было достигнуто. Я не считаю, что спецслужбы уже стали безопасными для граждан. Нет законов, нет контроля и нет профессиональных внутренних служб безопасности»[1132].

Сразу после августовского путча начались реорганизации и выделение ряда подразделений Комитета в самостоятельные структуры. Так, 29 августа на базе 8‐го Главного управления (шифровально-дешифровальное), 16‐го Управления (электронная разведка) и Управления правительственной связи КГБ был создан Комитет правительственной связи при Президенте СССР[1133]. Приблизительно тогда же Служба охраны была преобразована в Управление охраны при Аппарате Президента СССР[1134]. А в сентябре было расформировано Управление по защите конституционного строя «З», бывшее 5‐е Управление, боровшееся с «идеологическими диверсиями противника»[1135].

В октябре Государственный совет СССР выпустил постановление с предложением упразднить союзный КГБ и создать на его основе: Центральную службу разведки СССР (на базе ПГУ), Межреспубликанскую службу безопасности (ее руководителем оставался Вадим Бакатин) и Комитет по охране государственной границы СССР с объединенным командованием пограничных войск на базе Главного управления Пограничных войск[1136]. De jure эти структуры были созданы после того, как 3 декабря 1991 года президент СССР Михаил Горбачев подписал закон «О реорганизации органов государственной безопасности». Именно в этот день КГБ СССР официально перестал существовать, а органы безопасности оказались «в исключительной юрисдикции суверенных республик (государств)»[1137]. Пошел отсчет истории национальных спецслужб.

Россия единственная из всех союзных республик не имела своего Комитета госбезопасности (органы государственной безопасности большинства субъектов РСФСР находились в прямом подчинении центральному аппарату союзного Комитета) до мая 1991 года, когда по инициативе Председателя Верховного Совета РСФСР Бориса Ельцина в рамках взятого им курса на независимость России от союзного центра было принято решение о создании республиканского КГБ путем разделения Государственного комитета РСФСР по обороне и безопасности[1138]. Руководителем российского Комитета был назначен Виктор Иваненко — генерал-майор госбезопасности, начавший службу в 1970‐е годы в Управлении КГБ по Тюменской области и дослужившийся в конце 1980‐х до заместителя начальника Инспекторского управления КГБ СССР[1139].

Сначала штат КГБ РСФСР составлял пару десятков человек, однако по мере ликвидации союзного Комитета его полномочия и численность стремительно росли. После августовского путча в ведение российского Комитета были переданы отдельные подразделения союзного КГБ: 21 августа — Управление КГБ СССР по Москве и Московской области, 5 сентября — органы государственной безопасности большинства субъектов РСФСР, 1 ноября — 7‐е Управление (наружное наблюдение), Оперативно-техническое управление, 12‐й отдел (прослушивание телефонов и помещений) и Следственный изолятор[1140].

26 ноября 1991 года КГБ РСФСР был преобразован Указом Президента в Агентство федеральной безопасности (АФБ) РСФСР[1141]. К тому моменту в центральном аппарате российской службы безопасности работало уже около 20 тыс. сотрудников и еще около 22 тыс. — на местах[1142].

После того как 3 декабря в истории союзного КГБ была поставлена точка, Российская Федерация, которой досталась львиная доля ресурсов и персонала советского аппарата госбезопасности, смогла самостоятельно распоряжаться унаследованными ею структурами.

Стратегия президента Ельцина заключалась в том, чтобы сохранить чекистские структуры, но минимизировать их способность бросать вызов его президентской власти в будущем. В результате из бывшего КГБ было выделено пять отдельных служб безопасности. При этом практически никаких кадровых чисток в них не проводилось, напротив, сохранялась и кадровая, и во многом функциональная преемственность с советским Комитетом госбезопасности[1143].

18 декабря 1991 года Центральная служба разведки СССР была преобразована в Службу внешней разведки (СВР)[1144]. Она унаследовала структуры и штат 1‐го Главного управления КГБ, в котором, по разным оценкам, в позднесоветский период работали 12–16 тыс. человек[1145]. Пост главы СВР сохранил Евгений Примаков, назначенный 30 сентября 1991 года главой ПГУ и много лет до этого бывший агентом внешней разведки КГБ[1146].

19 декабря президент Борис Ельцин подписал Указ о создании Министерства безопасности и внутренних дел (МБВД), призванного стать одновременно главной российской спецслужбой и правоохранительной структурой, объединив советскую Межреспубликанскую службу безопасности, российское Агентство федеральной безопасности, а также МВД СССР и МВД РСФСР[1147]. Министром нового суперведомства назначался близкий соратник Ельцина, последний министр внутренних дел СССР Виктор Баранников, сделавший карьеру в советском МВД[1148].

24 декабря на базе Комитета правительственной связи при Президенте СССР и некоторых других структур КГБ, отвечавших за радиоэлектронную разведку и криптографию, было создано Федеральное агентство правительственной связи и информации (ФАПСИ)[1149]. Его главой был назначен кадровый чекист, председатель КПС при Президенте СССР Александр Старовой­тов, который с мая 1986 по август 1991 года был заместителем начальника Управления правительственной связи КГБ СССР по науке и технике[1150].

В конце 1991 года было ликвидировано Управление охраны при Аппарате Президента СССР. На его основе создано Главное управление охраны (ГУО), однако в официальной печати об этом сообщено не было[1151]. До июня 1992 года ГУО возглавлял бывший офицер «девятки» Владимир Редкобородый, на смену которому пришел Михаил Барсуков, с 1964 года служивший в «кремлевском полку» КГБ[1152]. В состав ГУО тогда вошла и Служба безопасности президента (СБП). Последняя была создана еще в июле 1991 года, когда недавно избранный президентом РСФСР Борис Ельцин издал неопубликованный указ, учреждавший СБП в структуре Администрации президента[1153]. Начальником СБП (1991–1996) и одновременно первым заместителем начальника ГУО стал Александр Коржаков, с 1970 по 1989 год тоже работавший в 9‐м Управлении, где в последние годы он был одним из трех телохранителей тогда еще первого секретаря Московского городского комитета КПСС Б. Ельцина[1154].

ГУО и СБП «наследовали» 9‐му Управлению КГБ СССР, отвечавшему за охрану высших партийных и государственных деятелей и насчитывавшему, по некоторым оценкам, около 15 тыс. сотрудников[1155]. Осенью 1992 года ГУО было наделено дополнительными функциями по организации защищенной связи для российского лидера. Для этого в его ведение передавалось Управление президентской связи Главного управления правительственной связи ФАПСИ[1156].

Решение президента объединить спецслужбы в Министерство безопасности и внутренних дел вызвало бурную общественную критику, поскольку предложенная структура слишком напоминала зловещий сталинский Наркомат внутренних дел (НКВД), объединявший в себе органы госбезопасности и внутренних дел под руководством Лаврентия Берии[1157]. Этим решением были недовольны и сами чекисты, усмотревшие в нем ущемление своих ведомственных интересов и прав[1158]. В результате указ Ельцина от 19 декабря 1991 года был оспорен в Конституционном суде России и 14 января 1992 года и был признан противоречащим Конституции. Постановление Конституционного суда послужило созданию двух отдельных ведомств — Министерства внутренних дел РФ под руководством Виктора Ерина и Министерства безопасности во главе с Виктором Баранниковым (1991–1993)[1159].

Итак, образованное 24 января 1992 года Министерство безопасности (МБ) стало главным и самым крупным преемником КГБ[1160]. Всего, по подсчетам историка спецслужб Майкла Уоллера, в МБ вошло не менее 17 крупных подразделений Комитета, в том числе «ответственных за контрразведку, охрану границ, военную контрразведку и контрразведку МВД, хранение ядерного оружия, безопасность метрополитена, железных дорог, судоходства, государственной авиакомпании „Аэрофлот“, экономическую и промышленную безопасность, противодействие организованной преступности, борьбу с наркотиками, наружное наблюдение, охрану бункеров и большинства правительственных зданий, анализ, военное строительство, технические лаборатории, перехват почты, архивы, прослушивание телефонных разговоров, расследования и обучение»[1161]. Также Министерство безопасности «отвечало за мониторинг государственного, ко­оперативного и частного бизнеса в транспортном, промышленном и коммуникационном секторах <…> мониторинг средств массовой информации, анализ социальных и политических вопросов и защиту патентов»[1162]. Как уточнял Уоллер, «единственными важными обязанностями бывшего КГБ, которых не хватало МБ, были иностранная разведка, шифры, связь и президентская охрана»[1163]. Численность министерства достигала 135 тыс. сотрудников, из которых около 50 тыс. были заняты непосредственно в контрразведке[1164].

Кадровая преемственность Министерства безопасности с советским КГБ была практически абсолютной. Хотя приближенный к Ельцину министр безопасности Баранников был выходцем из МВД, все его заместители и начальники отделов МБ являлись кадровыми чекистами[1165].

Как и руководители позднесоветского КГБ, Баранников сделал акцент на борьбе с преступностью, ставшей, по словам Уоллера, «частью имиджевых усилий по обеспечению органов госбезопасности понятным смыслом существования, а также политическим инструментом, с помощью которого можно было уничтожать противников внутри и вне правительства»[1166].

В 1992–1993 годах с подачи Баранникова и при одобрении Ельцина был принят пакет законов, регулирующих деятельность спецслужб. Действуя в том же стиле, что и председатель КГБ Крючков в 1991 году, министр безопасности требовал от Верховного Совета скорейшего принятия подготовленных им законопроектов. Как и в 1991 году, инициатива была фактически «проштампована» Комитетом по вопросам обороны и безопасности Верховного Совета, во главе которого тогда находился Сергей Степашин, одновременно занимавший в 1991–1993 годах посты заместителя (позднее — первого заместителя) министра безопасности РФ, а вскоре назначенный руководить всей госбезопасностью[1167].

В пакет Ельцина–Баранникова входили закон «Об оперативно-розыскной деятельности», «О безопасности», «О федеральных органах государственной безопасности», «О внешней разведке», «О государственной тайне» и «О государственной границе РФ». Их отличительными чертами стала широта полномочий, предоставляемых спецслужбам, и жесткий контроль над ними, гарантированный исключительно президенту. При этом возможности общественного и парламентского контроля были крайне ограниченны[1168].

Принятый в апреле 1992 года закон «Об оперативно-розыскной деятельности» предоставлял право на проведение оперативно-следственных действий целым пяти ведомствам: органам Министерства внутренних дел, Министерства безопасности и пограничной охраны, Службе внешней разведки и оперативным подразделениям Главного управления охраны (§ 11)[1169]. Спустя несколько месяцев такое право было предоставлено еще и оперативным подразделениям Главного управления налоговых расследований при Государственной налоговой службе РФ и региональным подразделениям при налоговых инспекциях[1170]. Одна из статей закона объявляла государственной тайной «сведения о лицах, сотрудничающих или сотрудничавших с органами, осуществляющими оперативно-розыскную деятельность на конфиденциальной основе» (§ 16).

Вступивший же в силу в июле 1992 года закон «О федеральных органах государственной безопасности» оказался практически неотличим от закона, принятого в 1991 году по инициативе КГБ: некоторые формулировки в двух текстах совпадали буквально дословно. Разделы закона, описывающие права и обязанности федеральных органов госбезопасности, наделяли российские спецслужбы функциями, мало отличавшимися от функций советской тайной полиции[1171]. В частности, закон сохранял за ними право «прикомандировать военнослужащих федеральных органов государственной безопасности» «к органам государственной власти и управления, министерствам, государственным комитетам и ведомствам, предприятиям, учреждениям и организациям» в целях решения задач обеспечения безопасности (§ 11)[1172]. Прикомандированные сотрудники — аналог офицеров действующего резерва КГБ — могли беспрепятственно работать «под прикрытием» в органах госвласти, в медиа, на промышленных предприятиях, в политических объединениях и любых других структурах[1173]. Так и не прерванная в постсоветский период практика «прикомандирования» кадров госбезопасности в государственные, общественные и коммерческие структуры с целью негласного контроля над ними обрела законную базу и новый стимул к расширению[1174]. Для сравнения отметим, что в Восточной Германии в период трансформации именно эта категория бывших офицеров Штази подлежала увольнению в первую очередь[1175].

По вновь принятому закону секретные службы могли «обеспечивать безопасность» проводимых на территории России «общественно-политических и религиозных мероприятий федерального, межгосударственного и международного характера», что открывало простор для расширительных толкований (§ 12 (л)). Для обеспечения государственной безопасности при стихийных бедствиях и массовых беспорядках, при пресечении некоторых преступлений спецслужбы наделялись правом «беспрепятственно входить в жилые и иные принадлежащие гражданам помещения, на принадлежащие им земельные участки, на территории и в помещения предприятий, учреждений и организаций независимо от форм собственности». Единственным условием таких проникновений была необходимость уведомлять о них прокурора в течение 24 часов (§ 13 (е))[1176]. Принимая во внимание неподконтрольность секретных служб и особенности российской правоприменительной практики, данная норма закона, по мнению специалистов, грозила значительными злоупотреблениями[1177].

Как и два вышеупомянутых закона, закон «О внешней разведке», тоже принятый в июле 1992 года, содержал положение, по которому «сведения о лицах, оказывающих (оказывавших) конфиденциальное содействие органам внешней разведки, составляют государственную тайну. Доступ к этим сведениям имеют только уполномоченные на то сотрудники соответствующего органа внешней разведки»[1178].

Объявление любых сведений об агентуре советского КГБ и его российских правопреемников государственной тайной не только криминализировало раскрытие информации об агентурном аппарате и доверенных лицах, но и фактически закрыло вопрос о возможном рассекречивании и открытии доступа к архивам спецслужб по аналогии со странами Центральной и Восточной Европы[1179].

Принятый в июле 1993 года закон «О государственной тайне» вводил чрезвычайно расширительное определение данного понятия, существенно ограничивая права граждан на получение информации о деятельности органов государственной власти как в прошлом (с помощью архивных данных), так и в настоящем[1180].

Наконец, закон «О безопасности» 1992 года устанавливал, что «контролирует и координирует деятельность государственных органов обеспечения безопасности», «принимает оперативные решения по обеспечению безопасности» президент России (§ 11)[1181].

По мере обострения противостояния президента с парламентом в течение 1992–1993 годов и усугубления экономического кризиса Борис Ельцин все больше искал опору в силовых структурах, чье значение во внутренней российской политике постоянно росло. В то же время президент по-прежнему опасался чрезмерного усиления спецслужб как потенциальной угрозы его власти. В конце июля 1993 года был снят с должности все больше сближавшийся с главными противниками Ельцина — председателем Верховного Совета Русланом Хасбулатовым и вице-президентом Александром Руцким — министр безопасности Баранников[1182].

Двухлетнее противостояние Ельцина и Верховного Совета завершилось роспуском парламента 21 сентября и штурмом Дома Советов 4 октября 1993 года. В ходе штурма был арестован и в тот же день уволен с военной службы проявивший нелояльность президенту генерал армии Баранников[1183]. Само же Министерство безопасности в декабре 1993 года было упразднено, а вместо него создана Федеральная служба контрразведки (ФСК). В указе президента об упразднении МБ утверждалось, что «система органов ВЧК — ОГПУ — НКВД — НКГБ — МГБ — КГБ — МБ оказалась нереформируемой» и что «предпринимаемые в последние годы попытки реорганизации носили в основном внешний, косметический характер»[1184]. Столь жесткие формулировки, однако, отнюдь не означали переосмысления роли силовых структур, прямо наследовавших советским органам госбезопасности. Они лишь свидетельствовали о недовольстве Ельцина строптивыми спецслужбами, фактически вставшими на сторону Верховного Совета и оказавшими президенту недостаточную поддержку в противостоянии с парламентом[1185].

Несмотря на громкие заявления, вместо действительного упразднения старых структур и создания спецслужб на качественно новых основаниях реорганизация Министерства безопасности оказалась по большей части декларативной[1186]. Ельцин снова использовал спецслужбы для укрепления собственной власти и для предотвращения попыток бросить ему вызов в будущем со стороны парламента. Отныне вся полнота контроля над ФСК принадлежала ему: она была подчинена непосредственно президенту[1187]. По словам назначенного на пост секретаря президентского Совета безопасности Олега Лобова, правой руки Ельцина еще со времен свердловского обкома, «служба контрразведки призвана защищать новую президентскую власть» и должна «поддерживать президента»[1188].

Кадровая политика переименованного ведомства тоже свидетельствовала о преемственности с советским прошлым. Пост главы Службы сохранил еще в сентябре назначенный министром безопасности генерал-полковник Николай Голушко (1993–1994) — бывший председатель КГБ Украинской ССР (1987–1991), отличившийся особенно жестокими преследованиями диссидентов и инакомыслящих[1189]. В 1974–1978 годах Голушко возглавлял отдел по «борьбе с национализмом» в 5‐м Управлении КГБ СССР[1190].

На пост заместителя главы ФСК и начальника Управления ФСК по Москве и Московской области позднее был назначен генерал-лейтенант Анатолий Трофимов (1995–1997), с 1971 года работавший в КГБ СССР, в том числе на должности начальника следственного отдела Московского управления. В этом качестве он участвовал в расследованиях уголовных дел в отношении многих известных диссидентов, включая Андрея Сахарова, Натана Щаранского, Юрия Орлова, Глеба Якунина, Кронида Любарского, Сергея Ковалева и др.[1191] Не случайно, что вскоре после этого назначения в январе 1995 года Ковалев, занимавший тогда должность уполномоченного по правам человека при президенте, был уволен с этого поста[1192].

Анонсированная вскоре после создания ФСК переаттестация руководящего аппарата не привела к изменениям в руководстве центрального аппарата и региональных управлений контрразведки. Из 277 проходивших проверку высокопоставленных сотрудников Службы не прошли аттестацию лишь 13 человек, при этом часть из них по достижении пенсионного возраста. Сменивший Голушко на посту директора ФСК Сергей Степашин (1994–1995)[1193], подводя в марте 1994 года итоги переаттестации, с удовлетворением отмечал, что «мы не повторили восточноевропейский вариант и до конца не уничтожили российские спецслужбы»[1194].

Один из главных организаторов начатой в 1994 году 1‐й Чеченской войны, Степашин последовательно выступал за расширение полномочий спецслужб, одновременно настаивая на приоритете интересов государства над правами граждан. Так, в интервью «Независимой газете» новый руководитель ФСК призвал «отказаться от прямолинейного понимания прав человека»[1195]. А в одном из телеинтервью в июне 1994 года Степашин произнес непредставимую в демократическом правовом государстве фразу: «Я за нарушение прав человека, если речь идет о бандите или преступнике»[1196].

В состав ФСК вошли практически все подразделения упраздненного Министерства безопасности, за исключением пограничных войск, выделенных в декабре 1993 года в самостоятельную Федеральную пограничную службу — Главное командование Пограничных войск Российской Федерации (ФПС — главкомат)[1197]. В соответствии с Положением о ФСК задачами органов контр­разведки были «выявление, предупреждение и пресечение разведывательно-подрывной деятельности иностранных спецслужб и организаций против РФ; добыча разведывательной информации об угрозах безопасности; обеспечение Президента информацией об угрозах безопасности РФ; борьба с терроризмом, незаконным оборотом оружия и наркотических средств, незаконными вооруженными формированиями, а также незаконно созданными или запрещенными общественными объединениями, посягающими на конституционный строй РФ; обеспечение в пределах своей компетенции сохранности государственных секретов; контрразведывательное обеспечение оперативного прикрытия государственной границы РФ»[1198].

Руководители ФСК первоначально заявили о скором сокращении численности сотрудников со 135 до 75 тыс. из‐за передачи некоторых функций другим ведомствам. Однако установить факт сокращения не представлялось возможным из‐за закрытости информации. По крайней мере, в начале июля 1994 года сами официальные лица говорили о штате в 100 тыс. сотрудников[1199].

Судя по всему, стратегия Ельцина заключалась в том, чтобы политически ослабить главный орган внутренней безопасности, распределяя чекистов по другим институтам государственной власти. Однако, по словам Майкла Уоллера, это имело «эффект распространения грибка: его споры более не сдерживались, а распространялись на все общество»[1200].

При этом Ельцин продолжил укреплять структуры собственной безопасности. После событий осени 1993 года Служба безопасности президента была выделена из ГУО РФ, став самостоятельным субъектом оперативно-розыскной деятельности. По данным «Независимой газеты», 11 декабря 1993 года президент издал секретный приказ № 1906с «О совершенствовании организации государственной охраны президента РФ»[1201]. На его основании «несколько месяцев спустя между СБП и ФСК было подписано специальное соглашение о взаимодействии». В соответствии с ним ФСК и СБП обязались «соблюдать необходимую конспирацию в работе, не допускать расшифровки объектов заинтересованности, проводимых совместных мероприятий, а также используемых оперативных сил и средств». В качестве «объектов заинтересованности» «фигурировали лица, чья политическая и общественная деятельность может быть направлена против „президента России и безопасности государства“»[1202]. «Таким образом, — констатировал журналист «НГ» Игорь Коротченко, — наряду с ведением собственной агентурно-оперативной деятельности, СБП в полном объеме задействовала возможности Лубянки по сбору, накоплению и систематизации материалов в отношении объектов проверки»[1203].

Война в Чечне заставила Ельцина все больше опираться на силовиков, в результате чего произошли новые преобразования, вновь усилившие роль секретных служб. В начале 1995 года был подписан закон «Об органах федеральной службы безопасности в Российской Федерации», вступивший в силу 12 апреля[1204]. С этого дня ФСК была переименована в Федеральную службу безопасности (ФСБ), а ее полномочия существенно расширены. В соответствии с законом основные направления работы ФСБ — контрразведывательная и разведывательная деятельность, борьба с терроризмом и особо опасными формами преступности, пограничная деятельность, обеспечение информационной безопасности и борьба с коррупцией (§ 8)[1205].

В июле 1995 года Сергея Степашина на посту главы Службы сменил бывший руководитель Главного управления охраны Михаил Барсуков (1995–1996)[1206]. Спустя четыре дня Ельцин одновременно издал два указа, имевшие отношение к его личной гвардии — Службе безопасности президента. Первый указ объявлял возглавляемую Коржаковым СБП одновременно «государственным органом в составе Администрации Президента РФ и органом оперативного управления в системе федеральных органов государственной охраны»[1207]. Таким образом, «происходило организационное слияние политической и силовой структур»[1208]. Вторым указом Ельцина структуры ГУО во главе с новым начальником генерал-лейтенантом Юрием Крапивиным (с 1972 года служившим в органах КГБ, в том числе в 9‐м Управлении) переводились под оперативное управление Службы безопасности президента, то есть фактически переподчинялись последней[1209].

В апреле 1996 года президент утвердил новое положение о СБП, в соответствии с которым начальник Службы одновременно обретал статус федерального министра и первого помощника президента РФ в Администрации президента (§ 13)[1210]. По некоторым данным, к июньским выборам 1996 года штат ГУО вырос с 8 до 20 тыс. сотрудников[1211].

Одним из первых шагов Михаила Барсукова в должности главы ФСК стало создание антитеррористического центра (АТЦ) ФСБ для координации различных антитеррористических служб. В его состав вошли два знаменитых еще с советских времен подразделения спецназа — группа «Альфа», до 1995 года входившая в Главное управление охраны (Управление «А»), и группа «Вымпел», часть которой подчинялась с 1993 года МВД, а другая составляла Управление спецопераций ФСБ (Управление «В»)[1212]. В октябре 1998 года подразделения специального назначения были объединены во вновь созданном Центре специального назначения ФСБ (ЦСН ФСБ)[1213].

Примечательно, что центр с аналогичным названием был создан в структуре коржаковской Службы безопасности президента еще в ноябре 1993 года. По свидетельству бывшего сотрудника СБП Дениса Храмцова, «центр нацеливался на выполнение буквально любых задач — в нем было все: начиная от водолазных подразделений и заканчивая парашютно-десантными, предусматривались подрывники, снайперы… Это был аналог расформированного в то время подразделения „Вымпел“ и в какой-то мере альтернатива группе „Альфа“»[1214]. По мнению Храмцова, высказанному в интервью 2006 года, центр был создан потому, что «знаменитые группы во время событий 1993 года отказались подчиниться приказу»: «Стало понятно, что в определенных ситуациях нужны более доверенные структуры. Вот Коржаков и убедил Ельцина, что необходимо создать аналогичные подразделения. Они должны были выполнять приказы непосредственно Б. Ельцина»[1215].

После проходившего 16 июня 1996 года первого тура президентских выборов и разгоревшегося скандала из‐за так называемой «коробки из-под ксерокса» (при выходе из Дома правительства 19 июня людьми Коржакова были задержаны члены предвыборного штаба Ельцина Сергей Лисовский и Аркадий Евстафьев, выносившие в коробке из-под бумаги фирмы Xerox полмиллиона долларов наличными) Коржаков был уволен со всех постов[1216]. ГУО было реорганизовано в Федеральную службу охраны (ФСО), а ее руководителем был назначен Юрий Крапивин, остававшийся на этом посту до мая 2000 года[1217]. Служба безопасности президента была включена в состав ФСО, а впоследствии расформирована[1218].

Тогда же Ельцин отправил в отставку главу ФСБ Барсукова, тоже причастного к задержанию Лисовского и Евстафьева, освободив его и от обязанностей члена Совета безопасности[1219]. Вместо него директором ФСБ был назначен Николай Ковалев (1996–1998), с 1974 года находившийся на службе в КГБ СССР — сначала в качестве оперуполномоченного райотдела УКГБ по Москве и Московской области, а затем сотрудника и руководителя 5‐й службы московского Управления, отвечавшей за борьбу с «идеологическими диверсиями»[1220].

20 декабря 1995 года, в очередную годовщину основания ВЧК, указом президента Ельцина был установлен государственный праздник — День работника органов безопасности[1221]. До тех пор в течение многих десятилетий день 20 декабря отмечался сотрудниками госбезопасности неофициально как День чекиста. Два года спустя в этот день Ельцин выступил с речью, которую многие расценили как окончательную «реабилитацию» спецслужб. В радиообращении президента, в частности, шла речь о том, что «в разоблачении преступлений органов безопасности мы чуть было не перегнули палку. Ведь в их истории не только черные периоды, но и славные страницы, которыми действительно можно гордиться»[1222]. Ельцин отметил, что «сегодня в рядах наших спецслужб — подлинные патриоты своего дела. Эти люди работают не за славу и награды, а — не побоюсь этого слова — за идею. За безопасность государства. За мир и покой наших граждан. И мы должны с уважением относиться к труду сотрудников спецслужб. К их нелегкой и зачастую — героической работе»[1223].

С середины 1990‐х годов наблюдатели постоянно отмечали ухудшающуюся ситуацию с правами человека в России[1224]. На фоне опасений о возможном возврате системы политического сыска 6 июля 1998 года указом президента Ельцина было утверждено Положение о ФСБ, в структуре которой было создано Управление конституционной безопасности, представлявшее, по сути, реинкарнацию Управления «З» — бывшего 5‐го Управления КГБ[1225].

В одном из интервью, данном вскоре после вступления в должность, руководитель Управления Геннадий Зотов (с 1969 года служивший в КГБ, в том числе в 5‐м Управлении) так описал задачи, стоявшие перед вновь созданной структурой: «Государством преследовалась цель выделения из системы органов ФСБ самостоятельного подразделения, „специализирующегося“ на борьбе с угрозами безопасности Российской Федерации в социально-политической сфере»[1226]. «По ряду объективных, связанных с фундаментальными особенностями России, причин, — уточнял Зотов, — в ней всегда особое внимание уделялось защите государства от „внутренней крамолы“, то есть, говоря современным языком, от угроз безопасности в социально-политической сфере, ибо „внутренняя крамола“ для России всегда была страшнее любого военного вторжения»[1227].

В августе 1999 года Управление конституционной безопасности вошло в состав созданного на базе двух управлений Департамента по защите конституционного строя и борьбе с терроризмом, который в 2004 году был преобразован в Службу по защите конституционного строя и борьбе с терроризмом (СЗКСиБТ, или Вторая служба)[1228]. Тем самым, как и в годы советской власти, функции полицейского политического контроля и борьбы с террором были объединены в одной структуре. Как писали эксперты Центра «Досье», «„политическое“ подразделение было объединено с антитеррористическим, продемонстрировав равноценность этих угроз для власти»[1229].

Итак, «вместо шагов по полному упразднению старых органов госбезопасности и созданию принципиально новых российских спецслужб, находящихся под контролем парламента и гражданского общества» президент Ельцин не пошел по пути расформирования советских органов госбезопасности[1230]. Разделив КГБ на несколько отдельных ведомств, российский лидер сохранил за ними большую часть их функций и персонала. По словам исследователей спецслужб Андрея Солдатова и Ирины Бороган, «замысел Ельцина заключался в том, что конкуренция между новыми спецслужбами должна стать гарантией их подконтрольности»: «При Ельцине у Службы внешней разведки был прямой конкурент в лице военной разведки; ФСБ соперничала с ФАПСИ, которое занималось мониторингом социально-политической ситуации в России. Выслушав доклад директора ФСБ, Ельцин мог сравнить его с докладом директора ФАПСИ»[1231]. Однако, как уточняют Солдатов и Бороган, в 1998 году начались изменения в созданной Ельциным системе конкуренции спецслужб: «Сначала свои посты потеряли отцы-основатели ведомств, люди независимые, привыкшие жестко отстаивать интересы своих структур. <…> Именно тогда стали появляться упорные слухи о гуляющем по коридорам Кремля проекте указа, который объединит все осколки КГБ в одно ведомство»[1232].

25 июля 1998 года на пост директора ФСБ был назначен Владимир Путин (1998–1999), еще один бывший офицер КГБ на этом посту, проходивший службу в 1975–1991 годах сначала в Ленинградском Управлении КГБ по линии контрразведки, а затем, в 1985–1990 годах, в окружном Управлении МГБ ГДР в Дрездене в качестве офицера связи между КГБ и Штази[1233].

«Путин начал расставлять на ключевые позиции своих людей, — писали в опубликованном в июне 2020 года докладе Центра «Досье» его авторы. — Путин ввел в состав Коллегии ФСБ выходцев из Петербурга Виктора Черкесова, Сергея Иванова и Александра Григорьева, а в октябре 1998 года заместителем Путина стал Николай Патрушев. В Москву были переведены коллеги Путина по Ленинградскому Управлению КГБ Владимир Проничев (был назначен главой Департамента по борьбе с терроризмом) и Виктор Иванов (стал начальником Департамента собственной безопасности ФСБ). „Консультантом“ (а фактически личным помощником и доверенным лицом директора ФСБ) становится Игорь Сечин — помощник Путина по „питерскому периоду“, впоследствии занявший пост главы аппарата в Администрации президента»[1234]. Вскоре сам Путин был назначен председателем правительства, оставив вместо себя на посту главы ФСБ своего сослуживца по Ленинградскому УКГБ Николая Пат­рушева (1999–2008)[1235].

20 декабря 1999 года на торжественном заседании в честь Дня работников органов безопасности Путин, за несколько месяцев до этого утвержденный на посту премьер-министра, обратился к собравшимся в зале чекистам со словами: «Группа сотрудников ФСБ, направленная вами в командировку для работы под прикрытием в правительстве, на первом этапе со своими задачами справляется»[1236]. Спустя несколько дней в новогоднем телеобращении Борис Ельцин заявил о своем досрочном уходе в отставку, возложив исполнение обязанностей президента на Путина, которого он еще ранее называл своим преемником на посту главы государства[1237].

Приход Путина к власти в 2000 году ознаменовался массовым притоком чекистов и военных на ключевые государственные посты. С начала нулевых годов практически все главные должности в Администрации президента, правительстве, экономической сфере находятся под контролем выходцев из силовых структур. Этот процесс начался уже в поздние годы правления Ельцина, когда доля силовиков в органах власти (высшее руководство, правительство, региональная элита, парламент) выросла с 11 до 17%; в первые годы путинского правления эта доля составляла уже 25%[1238]. По некоторым оценкам, доля присутствия людей, так или иначе связанных с силовыми органами, в руководящих структурах власти могла достичь 77% к 2007 году[1239].

Консолидация и усиление спецслужб при Путине достигли настоящего размаха. 11 марта 2003 года президент упразднил Федеральное агентство правительственной связи и информации (ФАПСИ) и Федеральную пограничную службу (а также Федеральную службу налоговой полиции) как самостоятельные ведомства[1240]. Пограничная служба полностью вошла в состав ФСБ, а части расформированного ФАПСИ были поделены между ФСБ и ФСО. Под полный контроль ФСБ фактически попало Министерство внутренних дел, куда на ключевые должности были направлены чекисты[1241].

Численность российских спецслужб в годы правления Путина неуклонно росла. Хотя официальные сведения об этом никогда не раскрывались, по некоторым данным, к концу 1990‐х годов в ФСБ насчитывалось от 80–90 тыс. до 120–130 тыс. человек, включая два элитных подразделения специальных войск[1242]. После слияния ФПС и части ФАПСИ с ФСБ численность последней могла вырасти до 350 тыс. сотрудников[1243]. При этом Федеральная пограничная служба, по оценкам экспертов, насчитывала в 1990‐е годы около 180 тыс. человек[1244]. С начала 2000‐х годов ее штат, судя по всему, вырос до 200–210 тыс.[1245] Численность Федеральной службы охраны к концу ельцинского правления составляла, по разным оценкам, 13–20 тыс., она тоже могла существенно вырасти в путинский период[1246]. По некоторым данным, в середине нулевых годов в штате ФСО состояло порядка 20–30 тыс. человек, включая 3–5 тыс. президентской охраны[1247]. В 2008 году в Службе внешней разведки работало около 13 тыс. сотрудников[1248].

Полномочия спецслужб во время путинского правления неоднократно наращивались и расширялись. К примеру, в июле 2010 года ФСБ была наделена правом объявления официального предостережения физическим лицам о недопустимости действий, «создающих условия для совершения преступлений»[1249]. Органы ФСБ получили право выносить обязательные для исполнения «представления» об устранении «причин и условий, способствующих реализации угроз безопасности РФ»[1250]. Эти представления могли вноситься в «государственные органы, администрации предприятий, учреждений и организаций независимо от форм собственности, а также в общественные объединения»[1251].

В годы правления Путина неуклонно расширялся и контроль ФСБ над элитами самых разных уровней. По оценкам председателя Межрегиональной правозащитной ассоциации «Агора» юриста Павла Чикова (2017), все последние годы происходило «размывание прежде довольно четких границ подследственности дел разным ведомствам», в результате чего все больше политически значимых уголовных дел (в том числе в сфере экономики) стали расследоваться именно следственными управлениями ФСБ[1252]. В тот же период интернет, в особенности региональный, был переполнен новостями о проводимых ФСБ обысках и проверках в местных администрациях, участии спецслужбы в задержании глав администраций муниципальных образований, районов, сельских поселений, депутатов региональных парламентов и пр. Все самые громкие аресты (губернаторов, генералов и др.) проводились Шестой службой Управления собственной безопасности (УСБ) ФСБ, также известной как «сечинский спецназ»[1253]. ФСБ на регулярной основе проводила обыски и задержания в самых разнообразных учреждениях — больницах и перинатальных центрах, аптеках и филармониях, религиозных организациях и общественных объединениях[1254].

С начала нулевых годов участились преследования органами ФСБ российских ученых: последние все чаще обвинялись в государственной измене, шпионаже и разглашении гостайны. Особенно тренд на поиск «шпионов» и «госизменников» среди представителей науки расширился после внесения в 2012 году поправок в статьи 275 УК РФ «Госизмена» и 276 УК РФ «Шпионаж»[1255]. С тех пор, словами журналиста «Новой газеты» Веры Челищевой, «ловить „ученых-шпионов“ для региональных управлений ФСБ стало трендом»[1256]. Как правило, под предлогом секретности судебные разбирательства проходят в закрытом режиме. «Обвинительная конструкция — незамысловата, — пишет Челищева, — поскольку доказательную базу общественности проверить не представляется возможным: на материалах этих дел стоит гриф „совершенно секретно“, с обвиняемых и их адвокатов берут подписки о неразглашении, а экспертами выступают прикормленные ФСБ неучи и неудачники от науки»[1257].

Еще один способ контроля спецслужб над элитами — через допуск к государственной тайне. Дело в том, что все ключевые должностные лица в регионах — мэры городов, главы муниципалитетов, руководители подразделений правительства, их заместители, а также прокуроры — обязаны получать допуск к работе с секретными документами по так называемой «второй форме». Разрешения на допуск выдаются управлениями ФСБ, отказ в допуске фактически означает автоматическую отставку[1258]. Через механизм спецпроверок или предоставления закрытых характеристик органы ФСБ контролируют назначения на должности судей, следователей и прокуроров[1259].

Органы ФСБ также существенно расширили влияние в силовых структурах, когда во второй половине 2010‐х годов во главе подразделений ФСИН, МВД и других ведомств, занимающихся техническими мероприятиями, связанными с прослушкой, киберразведкой и т. д., стали назначать чекистов (эти решения оформлялись «закрытыми» указами президента)[1260]. В своем докладе 2020 года «Лубянская Федерация. Как ФСБ определяет политику и экономику России» Центр «Досье» пришел к заключению, что «за последние десять лет ФСБ, преимущественно силовыми методами, поставила под свой контроль почти все государственные институты. Министерство обороны, Следственный комитет, Генеральная прокуратура, Министерство внутренних дел и другие структуры стали зависимы от ФСБ. Кроме того, представители спецслужбы регулярно влияют на решения судей, нарушая принцип независимости судебной ветви власти»[1261]. По мнению авторов доклада, «подобная система создает дисбаланс между государственными ведомствами и угрожает безопасности страны»[1262].

Ширились и функции ФСБ в плане политического контроля над обществом. На примере дела театральной «Седьмой студии», созданной режиссером Кириллом Серебренниковым, можно было наблюдать продолжение практики так называемого «курирования» интеллигенции, которым в советское время занималось 5‐е «идеологическое» Управление КГБ. Оперативным сопровождением дела «Гоголь-центра» занималась Служба по защите конституционного строя и борьбе с терроризмом ФСБ (Вторая служба), которая, помимо прочего, оперативно обеспечивает деятельность всего Министерства культуры и подведомственных ему учреждений[1263]. В интервью РБК бывший начальник Центра общественных связей (ЦОС) ФСБ и выходец из 5‐го Управления КГБ Александр Михайлов, который сам ранее был замначальника отдела, занимающегося подобным кураторством, выступил с заявлением в духе андроповских времен: «Учреждения культуры могут использоваться противником для пропаганды в качестве структур, формирующих враждебное отношение к Российской Федерации. На их базе может осуществляться вербовка». Как пояснил Михайлов, «в данном случае это было поручено ФСБ, потому как она ближе к теме интеллигенции, более деликатно умеет с ней работать, чем МВД»[1264].

По данным Центра «Досье», Вторая служба «сочетает в себе большое количество достаточно разнородных функций: с одной стороны, она занимается борьбой с терроризмом, экстремизмом, межнациональными и межрелигиозными конфликтами, с другой — охраной режима от внутриполитических угроз, ставя знак равенства между этими сферами»[1265]. В то же время «на службу возложены обязанности по контрразведывательному обеспечению религиозной, социальной и культурной сфер, в том числе министерства культуры, министерства здравоохранения, министерства образования и различных НКО»[1266].

В рамках борьбы с «внутренней крамолой» Вторая служба осуществляла оперативное сопровождение политических — «болотного» и «московского» — процессов, формальным расследованием которых занимался Следственный комитет[1267]. По данным источников РБК, в таких делах спецслужба всегда «ищет связи оппозиции с иностранными структурами и пытается доказать финансирование протестных акций из‐за рубежа»[1268].

Особую роль в контроле над обществом играет аппарат прикомандированных сотрудников (АПС)[1269]. Помимо статьи 15 «Закона о ФСБ» («Взаимодействие с российскими и иностранными учреждениями»)[1270], деятельность АПС, предположительно, регулируется секретным приказом № 094 «Об организации работы по прикомандированию военнослужащих органов Федеральной службы безопасности», изданным 24 апреля 2001 года тогдашним главой ФСБ Николаем Патрушевым[1271].

Авторы доклада Центра «Досье» так описывают функционирование данного института контроля: «Действующие сотрудники ФСБ прикреплены к тысячам коммерческих и некоммерческих предприятий, органам государственной власти, в том числе министерствам и стратегически важным госкорпорациям. Формально такие сотрудники назначаются на руководящие должности внутри организаций, при этом фактически они занимаются сбором информации о работниках соответствующего учреждения. <…> Институт кураторов охватывает экономический сектор, государственный аппарат, коммерческие и некоммерческие структуры. Он является важнейшим инструментом влияния ФСБ на экономические и политические процессы»[1272].

По информации Центра «Досье», в крупных компаниях и на предприятиях прикомандированных сотрудников, как правило, «назначают на одну из руководящих должностей, предоставляя необходимые полномочия и возможности для контроля. Часто они занимают место главы службы безопасности организаций. При этом фактически они обладают возможностью контролировать все, что происходит в компании. Одновременно с выполнением обязанностей на новом рабочем месте сотрудники АПС по-прежнему должны отправлять отчеты в ФСБ и заниматься вербовкой агентуры»[1273]. По сведениям авторов доклада, прикомандированные сотрудники ФСБ «проходят службу в Администрации президента, правительстве, министерствах и ведомствах, Центробанке, госкорпорациях и крупных госбанках, включая „Ростех“, „Газпром“, „Роснефть“, „Лукойл“, „Зарубежнефть“, „Аэрофлот“, ВТБ, ВЭБ и др.»[1274]

По данным журналистов «Новой газеты», прикомандированные офицеры госбезопасности трудоустроены и во многих российских вузах. Как правило, они занимают в них должности помощников ректора. «Прикрепленный к вузу сотрудник ФСБ занимается самыми разными вопросами: от профилактики экстремизма и терроризма до „воспитательных бесед“ со студентами после их высказываний в социальных сетях», — уточняют источники «Новой»[1275].

С 2016 года возобновились слухи об объединении спецслужб на базе ФСБ в единое Министерство государственной безопасности. Согласно попавшим в прессу в начале 2018 года выдержкам из концепции такого слияния, «министерство должно объединить ФСБ, Службу внешней разведки и Федеральную службу охраны, причем базовым ведомством будет именно контрразведка»[1276].

Расширение полномочий и рост влияния силовых структур в годы правления Путина нашли отражение и в структурах массового сознания. По данным регулярно проводившегося «Левада-центром» в последние 20 лет опроса о роли различных институтов власти, за ФСБ и другими спецслужбами, армией и президентской администрацией неизменно признавалась ведущая роль в российской общественной жизни вслед за президентом. Большинство опрошенных в 2017 году россиян были убеждены, что Путин опирается главным образом на силовиков (работников спецслужб, армии, МВД) (51%), а также на олигархов (банкиров и крупных предпринимателей) (34%) и государственных чиновников, бюрократию (31%). По мнению большинства, Путин является выразителем интересов тех же групп (41, 41 и 31% соответственно). Лишь 14% опрошенных придерживались мнения, что Путин опирается на все слои населения, и только 17% отметили, что президент выражает интересы всех россиян без исключения (табл. 25).

Эти представления, с одной стороны, отражают реальную картину: большинство людей действительно осознают, что спецслужбы — это опора путинского режима, наиболее влиятельный институт и один из главных социальных лифтов. С другой стороны, сложившаяся ситуация является следствием пропагандистских усилий, патриотической мобилизации, особенно после Крымской кампании и начала военных действий в Донбассе в 2014 году, когда, словами директора «Левада-центра» Льва Гудкова, особенно укрепился «общий тренд на пропаганду и усиление силовых репрессивных структур», которые «концентрируют в себе национальные ценности»[1277].

В результате мы имеем дело с ростом престижа, героизацией, романтизацией спецслужб, которые подпитываются пропагандой, великодержавной риторикой в контексте противостояния с Западом, а также ревизионизмом, пересмотром исторического прошлого. Ползучая реабилитация Сталина и сталинского периода ведет к пересмотру отношения к деятельности советских органов госбезопасности, их причастности к массовым репрессиям[1278]. Ну и главным образом мы имеем дело с возвращением к представлениям, свойственным брежневско-андроповскому периоду — времени, когда происходила социализация группы, находящейся сегодня у власти в России.

Таблица 25. На какие слои населения опирается, на ваш взгляд, В. Путин?

(В процентах от числа опрошенных; респондент мог выбрать более одного ответа; ответы ранжированы по последнему замеру)

К 2017 году россияне оказались почти единогласны в своих высоких оценках спецслужб: их влияние признавалось всеми, а доверие к ним росло. Так, в 2002–2017 годах уровень доверия к ФСБ вырос с 40 до 65%, а недоверие снизилось с 35 до 25% (табл. 26).

Исследование институционального доверия также показывает, что ФСБ и другие спецслужбы входят в тройку институтов, пользующихся наибольшим доверием россиян. В 2013–2019 годах россияне больше всего доверяли президенту Путину (в 2017 году он возглавлял рейтинг с 75%, а в 2019 — с 60%), армии (69 и 63% соответственно) и ФСБ (57 и 48%). За 2013–2017 годы уровень доверия ФСБ и другим спецслужбам вырос на 21 процентный пункт, с 36 до 57%, а к армии — на 26 п. п., с 43 до 69% (табл. 27)[1279].

Аналогичным образом индекс доверия силовым структурам и правоохранительным органам демонстрировал в последние десять лет устойчивый рост, в особенности после Крымской кампании 2014 года (граф. 1).

График 1. Индекс доверия силовым структурам и правоохранительным органам[1280]

* Индекс доверия нормирован к 100, то есть показатель доверия выше 100 означает преобладание доверия и наоборот. До июня 2008 года: N = 2100; c июня 2009 года: N = 1600.

Таблица 26. Насколько вы доверяете ФСБ (Федеральной службе безопасности)?

(В процентах от числа опрошенных)

Таблица 27. В какой мере, на ваш взгляд, заслуживают доверия…?

(В процентах от числа опрошенных)

Большинство россиян не следят за конкретными изменениями в конфигурации секретных служб, не разбираются в тонкостях их функций и полномочий, но само расширение полномочий считают вполне легитимным и оправданным. В 2007–2016 годах на 16 процентных пунктов выросло число считавших, что российские спецслужбы «выполняют очень важную роль и их нынешние полномочия вполне отвечают этой роли». К 2015–2016 годам доля таких ответов достигла 58–59% (в Москве в 2016 году — 78%), а доля тех, кто считает, что спецслужбам дана слишком большая и бесконтрольная власть, напротив, сократилась с 35 до 23% (табл. 28).

Таблица 28. Какую, на ваш взгляд, роль играют сегодня спецслужбы?

(В процентах от числа опрошенных)

***

«Методы, которые использует ФСБ, зачастую нарушают конституционные права граждан и включают в себя худшие практики времен КГБ, — приходят к выводам авторы уже упоминавшегося доклада Центра «Досье». — Офицеры спецслужбы и зависимые от них сотрудники других государственных ведомств ущемляют свободу слова, фальсифицируют уголовные дела, занимаются рейдерством, прибегают к пыткам и, кроме того, участвуют в убийствах лиц, неугодных Кремлю, на территории России и за рубежом; ФСБ выполняет функции репрессивного аппарата, который работает как против оппозиционно настроенных граждан, так и против встроенных во властную вертикаль бизнесменов, чиновников или силовиков, по тем или иным причинам неугодных Кремлю, а также отдельным высокопоставленным лицам или „кланам“»[1281]. Доклад описывает «перерождение ФСБ из государственной организации, которая должна обеспечивать безопасность общества, в полукриминальную структуру, присвоившую себе функции „второго правительства“ и вторгающуюся буквально во все сферы общественной и государственной жизни»[1282].

В российском случае мы имеем дело с несостоявшейся демократизацией, но состоявшейся реинкарнацией структур политической полиции после краха советского режима. Как представляется, эти два процесса тесно взаимосвязаны: демократическая трансформация в России не состоялась в значительной степени потому, что структуры государственной безопасности, костяк советского тоталитарного режима и наиболее репрессивный институт советского коммунизма, не были демонтированы в постсоветский период, а сотрудники этих структур, причастные к массовым репрессиям и нарушениям прав человека, не понесли никакой ответственности за свои действия при прежнем режиме.

Хотя в период перестройки советский Комитет госбезопасности оказался в поле общественного внимания и был вынужден адаптироваться к новым условиям, частично меняя методы работы и наращивая пропагандистские усилия, с действительно серьезным общественным давлением аппарат госбезопасности в России, по существу, никогда не сталкивался. Хотя в разгар противостояния членов ГКЧП и президента РСФСР Бориса Ельцина в августе 1991 года был стихийно демонтирован памятник основателю ВЧК Феликсу Дзержинскому, ни во время, ни после путча никто, по существу, не требовал демонтировать сами структуры политической полиции и лишить их сотрудников права занимать позиции власти и влияния в публичных институтах нового государства. В результате функциональная, кадровая и символическая преемственность российских спецслужб с прошлым так и не была разорвана.

Основное укрепление силовых структур в России произошло с приходом к власти в мае 2000 года бывшего офицера КГБ и директора ФСБ Владимира Путина, но логика развития и восприятие действительности нереформированных спецслужб в России в принципе не менялись на протяжении всего постсоветского периода. В качестве примера стоит привести цитату из доклада ФСК 1995 года, отразившего взгляд аналитиков Службы на работу в России ряда иностранных фондов, в том числе Института «Открытое общество» — Фонда Сороса.

«Функционирование американских научных центров направляется американскими спецслужбами и Пентагоном, — писали авторы доклада, частично опубликованного в «Независимой газете» в январе 1995 года, —в область разведывательно-подрывной деятельности». Истинной целью деятельности таких центров «является содействие реализации внешнеполитического курса США, направленное на сдерживание России как государства, потенциально способного составить конкуренцию „единственной сверхдержаве“»[1283].

Так что принятые уже в 2010‐е годы репрессивные законы об «иностранных агентах», «нежелательных организациях» и «государственной измене» не только воспроизводили советскую законодательную практику, но и реализовывали представления о мире, существовавшие у постсоветских спецслужб[1284].

После распада СССР российские власти не раз заявляли, что стране необходима объединяющая национальная идея. Но лишь после аннексии Крымского полуострова в 2014 году они впервые в постсоветской истории заговорили о необходимости законодательного оформления государственной идеологической политики и о возможном изменении в связи с этим Конституции. Хотя Кремль пока не выстроил стройный идеологический нарратив и по-прежнему инструментализирует символы из разных исторических эпох, его усилия свидетельствуют о готовности и стремлении возродить идеологические догмы. Эта глава рассказывает об идеологических трендах 2010‐х годов, отражавшихся в официальной риторике властей, в законодательных актах и иных государственных документах, в кадровой политике и официальной политике памяти, свидетельствующих об углуб­ляющейся тоталитаризации российского общества.

В феврале 2016 года Владимир Путин провозгласил патриотизм российской национальной идеей. Вслед за ним лидер парламентской партии «Справедливая Россия» Сергей Миронов заявил, что норма Конституции, запрещающая установление государственной идеологии, «уже не отвечает национальным интересам»[1373]. Его поддержала омбудсмен Татьяна Москалькова, высказавшая мнение, что дискуссия об исключении запрета на госидеологию является «правомерной»[1374].

В конце октября 2016 года на заседании Совета по межнациональным отношениям при президенте РФ прозвучало предложение создать закон о российской нации, которое было поддержано президентом Путиным. Сергей Миронов назвал эту инициативу первым шагом в «реальном создании государственной идеологии»[1375]. А спикер Совета Федерации Валентина Матвиенко подчеркнула, что России необходима национальная идея, основанная на патриотизме[1376]. В ноябре глава Комитета Госдумы по делам национальностей заявил, что его комитет приступил к разработке концепции законопроекта о российской нации[1377]. А в начале декабря Путин поручил президиуму Совета по межнациональным отношениям «подготовить предложения о подготовке проекта закона» к августу 2017 года[1378]. И хотя, несмотря на такой мощный старт, закон так и не был принят, патриотическая повестка не канула в небытие: в 2020 году она составила важную часть поправок, внесенных в российскую Конституцию.

Хотя основной целью инициированных Путиным и единодушно принятых Госдумой в марте 2020 года поправок было «обнуление» президентских сроков и предоставление Путину возможности вновь баллотироваться еще на два шестилетних срока — в 2024 и 2030 годах, — поправки содержали и ясную идеологическую составляющую, фиксируя «консервативный разворот страны в ее основном законе»[1379].

Так, в новой статье Конституции 67.1 подчеркивается, что Россия является правопреемником СССР и что «[о]бъединенная тысячелетней историей, сохраняя память предков, передавших нам идеалы и веру в Бога, а также преемственность в развитии Российского государства, [она] признает исторически сложившееся государственное единство». Кроме того, третий пункт той же статьи гласит: «Российская Федерация чтит память защитников Отечества, обеспечивает защиту исторической правды. Умаление значения подвига народа при защите Отечества не допускается». И наконец, четвертый пункт статьи 67.1 обращается к патриотическому воспитанию подрастающего поколения. «Дети, — говорится в обновленном тексте Основного закона, — являются важнейшим приоритетом государственной политики России. Государство создает условия, способствующие всестороннему духовному, нравственному, интеллектуальному и физическому развитию детей, воспитанию в них патриотизма, гражданственности и уважения к старшим. Государство, обеспечивая приоритет семейного воспитания, берет на себя обязанности родителей в отношении детей, оставшихся без попечения»[1380].

Приоритет патриотического воспитания. Тема патриотического воспитания молодежи в новом качестве выдвинулась на первый план примерно в то же время, когда патриотизм был провозглашен российской национальной идеей, в 2016 году. Тогда по инициативе министра обороны Сергея Шойгу при поддержке президента Путина было создано всероссийское общественное движение «Юнармия» для военно-патриотического воспитания детей и школьников 8–18 лет. Среди заявленных целей движения, которое курирует Минобороны и учредителями которого являются Добровольное общество содействия армии, авиации и флоту (ДОСААФ), Ветеранская общественная организация Вооруженных сил России и Центральный спортивный клуб Армии (ЦСКА), — «сохранение и приумножение патриотических традиций», «повышение в обществе авторитета и престижа военной службы», «формирование у молодежи готовности и практической способности к выполнению гражданского долга и конституционных обязанностей по защите Отечества»[1381].

С момента основания «Юнармии» приоритетом его высокопоставленных организаторов стал рост численности движения, заявленного в качестве добровольного. Через год после образования в «Юнармии», по данным Минобороны, состояло 70 тыс. школьников[1382]. Примерно тогда же, весной 2017 года, было объявлено, что юнармейцы получат преимущества при поступлении в вузы — им будут начислять дополнительные баллы к ЕГЭ[1383]. В мае 2018 года число участников движения превысило 230 тыс. человек, а в декабре Шойгу анонсировал задачу довести его до полумиллиона[1384]. В 2019 году говорилось, что к 75-летию победы в 2020 году численность «Юнармии» должна достигнуть 1 млн человек (около 6% детей и подростков 8–18 лет)[1385].

В феврале 2019 года в социальных сетях появилась копия телеграммы за подписью ответственного за военно-политическую работу в Восточном военном округе полковника Александра Манакова, в которой шла речь об обязательном вступлении в движение всех детей офицеров. «Отсутствие детей военных в „Юнармии“ будет расцениваться как недопонимание основ государственной политики в сфере патриотического воспитания граждан», — говорилось в документе[1386]. Тогда же, в начале 2019-го, появились сообщения, что Аппарат уполномоченного по правам ребенка Анны Кузнецовой дал распоряжение всем региональным омбудсменам подписывать соглашения со штабами «Юнармии» и ежеквартально отчитываться о вступлении в организацию воспитанников детских домов[1387]. Примерно в то же время стало известно, что Минобороны призвало высшее руководство всех крупных отечественных компаний оборонной промышленности начать создание местных отделений «Юнармии» на своих основных объектах (в качестве их потенциальных членов рассматривались дети сотрудников предприятий)[1388]. После всех этих усилий в «Юнармии», судя по данным на ее официальном сайте, в мае 2020 года состоял хотя и не заветный миллион, но уже более 700 тыс. детей. С 2017 года это движение пережило десятикратный рост[1389].

Как показала практика, патриотическое воспитание в рамках юнармейского проекта вылилось в массовое привлечение школьников к участию в военно-спортивных играх и соревнованиях (для этого активно использовалась игра «Зарница», доставшаяся в наследство от пионерской организации), приобщение их к боевым искусствам, обучение сборке и разборке автомата Калашникова и напоминание детям о национальных победах, прежде всего победе в Великой Отечествен­ной войне[1390].

В развитие темы патриотического воспитания молодежи в конце мая 2020 года, в разгар эпидемии Covid-19 в России, Владимир Путин внес в Госдуму законопроект об организации такого воспитания в школах, средних специальных учебных заведениях и университетах. В общеобразовательные программы помимо учебного плана и других привычных компонентов предлагалось включить рабочие программы воспитания и календарные планы воспитательной работы. «Воспитание» в законопроекте определялось как деятельность, направленная на формирование у учащихся «чувства патриотизма и гражданственности, уважения к памяти защитников Отечества и по­двигам героев Отечества, к закону и правопорядку, человеку труда и старшему поколению <…>»[1391]. Закон был принят Госдумой и одобрен Советом Федерации в июне 2020 года[1392].

Идеологические мотивы Кремля. Отмеченный идеологический тренд, как и патриотическая мобилизация молодежи, особенно укрепился после присоединения к России Крымского полуострова и начала российской военной агрессии на юго-востоке Украины в 2014 году. К моменту начала протестных акций на киевском майдане Незалежности осенью 2013 года путинский режим переживал кризис легитимности: уровень его поддержки достиг самых низких показателей с 2000 года. Аннексировав Крым и развернув мощную кампанию пропаганды, Кремлю удалось вернуть поддержку населения.

Это был далеко не первый случай за время правления Путина, когда массовая консолидация была обусловлена военным конфликтом и противостоянием с Западом. Рейтинг президента уже достигал посткрымского максимума в 1999, 2003–2004 и 2008 годах. Каждый раз это происходило на фоне военных действий и противостояния с Европейским союзом и США по поводу Сербии, Ирака, Грузии и Украины. Все эти кампании тоже эксплуатировали антизападные мотивы, «соединяя риторику массового ресентимента, патриотизма и реванша»[1393].

Однако пропагандистская кампания, развязанная на государственном телевидении одновременно с военными действиями на территории Украины, оказалась беспрецедентной по интенсивности и агрессивности. Рост одобрения Путина на посту президента составил 25 процентных пунктов, поднявшись с 61% в ноябре 2013 года до 86% в июне 2014 года[1394]. Одновременно произошла резкая перемена общественных настроений в отношении стран Европы и США: согласно данным «Левада-центра», в январе 2015 года доля негативно относящихся к Европейскому союзу достигла рекордных 71%, к США — 81%, в то время как, например, в марте 2011 года хорошо относились к ЕС 62%, а к США 54% россиян[1395].

С этого момента внешняя политика стала для путинского режима, фактически переведшего страну в режим милитаристской мобилизации, главным фактором консолидации населения. Как отмечал социолог Лев Гудков, еще в Мюнхенской речи Путина в феврале 2007 года «внешняя политика России приобрела черты геополитической миссии — неистовое послание „одряхлевшему и клонящемуся к закату“ Западу, утратившему свои традиции и мораль»[1396]. Эта тенденция оформилась с возвращением Путина в Кремль в 2012 году и особенно после аннексии Крыма, когда, по мнению кремлевских идеологов, «Россия возродилась как „великая держава“ благодаря силе национального духа и сохранению христианских ценностей, а также мощной и обновленной армии <…>. Она имеет свои интересы и право силы, освященное ее прошлыми заслугами перед народами Европы, которых она освободила от фашизма»[1397]. «Мы сильнее всех. Потому что мы правы. Сила — в правде. Когда русский человек чувствует правоту, он непобедим», — заявил в одном из интервью 2014 года президент Путин[1398].

Отличительной чертой Посткрымской кампании стало то, что, помимо традиционной «враждебности» Запада, российские власти стали особенно отчетливо насаждать представление о Западе как источнике чуждых ценностей и рассаднике аморализма[1399]. Эти установки позволили государству в союзе с православной церковью, традиционно разделяющей антизападные и антилиберальные принципы, усилить вмешательство в частную жизнь граждан, укрепляя «консервативные» ценности. Пример тому — закон о декриминализации домашних побоев, подписанный президентом 7 февраля 2017 года[1400].

Эрозия легитимности путинского режима, ставшая очевидной в ходе массовых протестов 2011–2012 годов против фальсификации выборов и возвращения Путина на третий президентский срок, побудила власти активизировать борьбу с оппозиционными представителями гражданского общества. Не случайно Стратегия национальной безопасности России, утвержденная указом президента в конце 2015 года, среди основных угроз государственной и общественной безопасности выделяет «деятельность иностранных и международных неправительственных организаций, финансовых и экономических структур, а также частных лиц, направленн[ую] на дестабилизацию внутриполитической и социальной ситуации в стране, включая инспирирование „цветных революций“, разрушение традиционных российских духовно-нравственных ценностей»[1401].

Главным средством дискредитации участников протестного движения стало обвинение в том, что они являются проводниками антироссийских интересов Запада. С 2012 года в России приняты десятки репрессивных законов, ущемляющих конституционные права и свободы граждан. Среди них закон об НКО — «иностранных агентах» и закон о государственной измене, реанимировавшие антизападную риторику периода холодной войны[1402]. После аннексии Крыма демонизация несогласных достигла апогея, их прямо назвали «пятой колонной». В начале марта 2014 года Путин заявил, что «некоторые западные политики уже стращают нас не только санкциями, но и перспективой обострения внутренних проблем. Хотелось бы знать, что они имеют в виду: действия некоей пятой колонны — разного рода „национал-предателей“…»[1403]. На федеральных каналах в то же время один за другим появлялись фильмы, дискредитировавшие несогласных[1404].

Апелляция к патриотизму как национальной идее обусловила рост значимости прошлого как источника легитимации режима. С одной стороны, власть демонстрирует свою преемственность с многовековой российской историей, делая акцент на примирении и национальном единстве, с другой — выражает намерение активно бороться с любыми попытками критической рефлексии и альтернативной интерпретации прошлого.

Это хорошо прослеживается на примере официальных заявлений в преддверии 100‐летней годовщины революции 1917 года. Они были сделаны буквально под копирку. «Уроки истории нужны нам прежде всего для примирения, для укрепления общественного, политического, гражданского согласия, которого нам удалось сегодня достичь. Недопустимо <…> в собственных политических и других интересах спекулировать на трагедиях», — заявил в ежегодном послании к Федеральному собранию 1 декабря 2016 года президент Путин[1405]. «Память о тех драматических событиях не должна становиться дополнительным источником раскола нашего общества», — высказался в начале января 2017 года спикер Госдумы РФ Вячеслав Володин[1406].

«Многие из несистемной оппозиции попытаются провести параллели между 1917 годом и нынешним временем, чтобы заявить, что и сейчас может произойти подобная революция», — предостерег председатель комитета Совета Федерации по обороне и безопасности Виктор Озеров. «По замыслу „оранжевых“ политтехнологов, число „2017“ должно ассоциироваться с революцией и применяться в качестве политического маркера, способствующего расколу социума. Поэтому не исключены исторические фальсификации и провокационные интерпретации этапов истории», — предупредил автор одиозного пакета антитеррористических законов, вступивших в силу 20 июля 2016 года, которые, в частности, ввели уголовное преследование за недоносительство и позволили судить подростков, достигших 14-летнего возраста[1407].

Еще раньше, в мае 2015 года, министр культуры Владимир Мединский (2012–2020) на круглом столе Российского военно-исторического общества «100 лет Великой российской революции: осмысление во имя консолидации» сформулировал «тезисы платформы национального примирения», связанные с предстоящим юбилеем. По мнению министра, примирение возможно через «признание преемственности исторического развития от Российской империи через СССР к современной Российской Федерации»; «осознание трагизма общественного раскола»; «осуждение идеологии революционного террора» и «понимание ошибочности ставки на помощь зарубежных „союзников“ во внутриполитической борьбе»[1408].

Таким образом, с точки зрения государственной власти, 100‐летие революции 1917 года не предполагало осмысления ее причин и последствий. Этот юбилей был использован исключительно для стабилизации и легитимации режима.

Вполне осознавая высокий потенциал истории в деле консолидации населения, Кремль неустанно и настойчиво требует «правильного» отношения к прошлому. Стратегия государственной культурной политики до 2030 года, утвержденная правительством в марте 2016 года, относит к «наиболее опасным для будущего РФ возможным проявлениям гуманитарного кризиса» «деформацию исторической памяти, негативную оценку значительных периодов отечественной истории, распространение ложного представления об исторической отсталости России»[1409]. Согласно российской Доктрине информационной безопасности, утвержденной указом президента в декабре 2016 года, необходима «нейтрализация информационно-психологического воздействия, в том числе направленного на подрыв исторических основ и патриотических традиций, связанных с защитой Отечества»[1410].

Первые системные попытки контролировать культурное пространство под предлогом защиты национальной истории были предприняты государством намного раньше. В утвержденной в 2008 году Концепции внешней политики одной из ключевых задач Российского государства провозглашалось противодействие «попыткам переписать историю и использовать ее в целях нагнетания конфронтации и реваншизма в мировой политике, подвергнуть ревизии итоги Второй мировой войны»[1411]. В мае 2009 года специальным указом президента (в тот момент этот пост занимал Дмитрий Медведев) была учреждена Комиссия по противодействию попыткам фальсификации истории в ущерб интересам России. Комиссия была создана для расследования и борьбы с так называемыми фальсифицированными версиями истории, которые будто бы наносят ущерб «международному престижу» России, чтобы «защитить Россию от фальсификаторов истории и тех, кто отрицал бы советский вклад в победу во Второй мировой войне»[1412]. Комиссия стала ответом российских властей на якобы «недружественную» политику памяти западных, и прежде всего балтийских, стран (одним из триггеров стал перенос памятника советскому воину-освободителю из центра Таллина на городское военное мемориальное кладбище в апреле 2007 года)[1413].

Постоянно твердя о недопустимости фальсификации истории, власть сама активно занимается мифотворчеством, не брезгуя при этом фактическим подлогом, как, например, в случае с легендой о 28 панфиловцах. История о героях, якобы отстоявших Москву зимой 1941 года, разоблаченная еще в 1948 году Главной военной прокуратурой СССР, снова ревниво оберегается от развенчания и намеренно сакрализуется[1414]. В марте 2016 года был отправлен в отставку директор Государственного архива РФ Сергей Мироненко, незадолго до этого назвавший историю о подвиге 28 панфиловцев мифом. Осенью того же года министр культуры Мединский заявил, что 28 панфиловцев — это «святая легенда, к которой просто нельзя прикасаться, а люди, которые это делают, мрази конченые»[1415].

Мединский является еще и главой Российского военно-исторического общества (РВИО), основанного в конце 2012 года указом президента Путина «в целях содействия изучению отечественной военной истории и противодействия попыткам ее искажения, обеспечения популяризации достижений военно-исторической науки, воспитания патриотизма и поднятия престижа военной службы»[1416]. Реализуя государственную политику в области культуры, РВИО участвует в создании памятников, музеев, книг (в том числе истории Крыма и «Новороссии»), финансирует и продюсирует фильмы историко-патриотической тематики (одним из них стал фильм «28 панфиловцев», снятый режиссером Андреем Шальопой в 2016 году)[1417].

За другими легендами и мифами, продуцируемыми властью, скрывается желание подменить историческую память, переложить ответственность за советские преступления на другие страны. Так, в 2017 году в мемориальном комплексе на месте массовых расстрелов польских офицеров, проводившихся органами НКВД в 1940 году в Катыни (правда об этом десятилетиями скрывалась), были размещены информационные стенды со сведениями о красноармейцах, погибших в польском плену в 1919–1922 годах, хотя к Катынскому лесу эти факты не имеют никакого отношения. Через подобный «перехват» повестки у мемориального комплекса, чтущего память убитых по приказу Сталина поляков, вина за конкретное преступление размывается и релятивизируется. Как подчеркивает глава польской комиссии общества «Мемориал» историк Александр Гурьянов, «это еще одна манипуляция — с целью отвлечь внимание посетителей катынского мемориала от его главного назначения: увековечения памяти жертв сталинского террора, навязать образ Польши как неизменно враждебной нам страны и этим подтолкнуть к оправданию расстрела польских военнопленных»[1418].

Другим примером «захвата» повестки и переноса ответственности стали раскопки, начатые РВИО в августе 2018 года в карельском урочище Сандармох — месте массовых захоронений жертв советского террора. Заявленной целью раскопок стал поиск якобы расстрелянных там финнами в годы Второй мировой войны советских военнопленных (никаких документальных подтверждений тому, что в Сандармохе подобные расстрелы военнопленных производились, не существует). Эти раскопки совпали с повторным арестом карельского историка Юрия Дмитриева, открывшего место расстрела в Сандармохе и создавшего там мемориал жертвам сталинского террора[1419]. Для многих наблюдателей и гражданских активистов очевидно, что преследование Дмитриева вызвано местью за его упорную деятельность по сбору имен репрессированных и их палачей и что раскопки РВИО — это попытка переформатировать мемориальный комплекс, привлекший в последние годы, благодаря усилиям карельского историка, нежелательное для властей общественное внимание[1420].

В то же время российские власти все ревнивее оберегают информацию о лицах, причастных к массовому террору. Так, в июле и октябре 2019 года сотрудники «Мемориала» дважды обращались в Генеральную прокуратуру с просьбой предоставить им информацию об одиннадцати прокурорах, входивших в 1930‐е годы в состав «троек» НКВД, но получили отказ. При обжаловании отказа «Мемориал» столкнулся с противодействием судебной системы: суды первой и апелляционной инстанций становились на сторону Генпрокуратуры, обосновывая это законом «О персональных данных» (как заявил судья Мосгорсуда, прокуроры «не подписывали соглашение об обработке персональных данных»)[1421]. Также отклонен был иск «Мемориала» к Управлению ФСБ Республики Карелии, отказавшемуся предоставить истцу копии протоколов «троек» НКВД Карельской АССР[1422].

Одновременно исследователи, пытающиеся установить личности участвовавших в репрессиях сотрудников органов госбезопасности, испытывают на себе постоянное давление: как правило, их обвиняют в разглашении персональных данных. После того как в ноябре 2016 года «Мемориал» опубликовал список кад­ровых сотрудников НКВД «Кадровый состав органов государственной безопасности СССР. 1935−1939», составленный историком Андреем Жуковым, анонимные звонки и угрозы начали поступать в том числе историку Юрию Дмитриеву[1423]. А организатор проекта «Расследование Карагодина» Денис Карагодин, стремящийся установить обстоятельства бессудной казни собственного прадеда в 1938 году, в марте 2021 года рассказал о повторной попытке привлечь его к уголовной и административной ответственности, а его сайт «признать „оператором персональных данных“, распространяющим клевету о сотрудниках НКВД СССР», за «сбор и обработку персональных данных, клевету, шпионаж, разглашение гостайны и нарушение неприкосновенности частной жизни сотрудников НКВД СССР»[1424].

Помимо использования инструментов пропаганды и административного ресурса для продвижения официальной политики памяти, российские власти систематически препятствуют открытию архивов и публикации сведений о советской эпохе[1425]. Очевидно, что реальной целью государственной борьбы с фальсификацией истории является подавление импульсов критического осмысления прошлого, воспрепятствование критике советского руководства и осуждению советских преступлений. Решению именно этих задач должна также послужить введенная в Уголовный кодекс в мае 2014 года норма о «запрете реабилитации нацизма»[1426]. Первый обвинительный приговор по данной статье, вынесенный Пермским краевым судом 30 июня 2016 года, осудил местного жителя Владимира Лузгина за размещение на странице «ВКонтакте» ссылки на статью, в которой, согласно постановлению суда, «содержались заведомо ложные сведения о деятельности СССР в годы Второй мировой войны. А именно, утверждение, что ее развязали коммунисты (Советский Союз) совместно с Германией». Эти сведения, по мнению суда, противоречат «фактам, установленным приговором Нюрнбергского трибунала»[1427].

В контексте отмеченного идеологического поворота резко возросло значение фигуры Сталина и в официальной политике памяти, и в российском общественном сознании. Пока власть не прославляет Сталина открыто, но вся ее политика и риторика способствуют росту сталинского мифа.

В то время как соседняя Украина в последние годы активно сносила памятники Ленину и другим советским вождям, в России, где с прежних времен сохранились тысячи статуй Ленина, появились десятки новых памятников Сталину. Большинство монументов были установлены коммунистами при попустительстве или поддержке местных властей, но некоторые открывались в присутствии чиновников самого высокого ранга. В феврале 2015 года председатель Госдумы Сергей Нарышкин присутствовал на открытии в Ялте скульптурной группы в составе Сталина, Рузвельта и Черчилля по случаю юбилея встречи «Большой тройки» в 1945 году[1428]. В июле 2016 года в селе Хорошево Тверской области около дома, где во время поездки на фронт 4–5 августа 1943 года останавливался Сталин, РВИО воздвигло памятник генералиссимусу. На открытии присутствовал министр культуры и глава РВИО Владимир Мединский[1429]. В сентябре 2017 года бюст Сталина (наряду с другими бывшими правителями России и генсеками СССР) появился в Петроверигском переулке в центре Москвы в сквере, где расположено здание РВИО, по инициативе которого была создана так называемая «Аллея правителей»[1430].

Фигура Сталина под воздействием пропаганды все больше связывается с победой СССР в Великой Отечественной войне, по-прежнему являющейся краеугольным камнем коллективной памяти и главным источником национальной гордости в России (в марте 2016 года 71% опрошенных согласились с тем, что «какие бы ошибки и пороки ни приписывались Сталину, самое важное, что под его руководством наш народ вышел победителем в войне»)[1431]. Для восприимчивого к телевизионному воздействию массового зрителя оказалось важно, что военные успехи расширили сферу влияния СССР, заставили весь мир «считаться» с ним, помогли обрести статус мировой державы[1432]. В новых войнах, которые Кремль ведет в Украине и Сирии, он умело эксплуатирует риторику, язык и символы Второй мировой войны, представляя современные военные операции в качестве «войн священных», битв добра со злом, где Россия, по аналогии с противостоянием гитлеровскому фашизму, является безоговорочным носителем «добра».

Фигура Сталина чрезвычайно удобна для российского режима, поскольку за ней стоит идея великой державы, имперской экспансии и национального величия, а также идея неподотчетности, неподконтрольности власти обществу. Образ вождя позитивно преподносит приоритет государственных интересов над частными, легитимирует насилие для достижения этих интересов и необходимость жертв для окончательной победы над «врагами»[1433].

В ходе «болотных процессов» — уголовных преследований нескольких десятков участников оппозиционных акций на Болотной площади в Москве накануне майской инаугурации Путина 2012 года — путинский режим перешел к прямому запугиванию несогласных. Приговоры по «болотному делу» (два-три года заключения), как и по более поздним делам (например, «московскому делу» 2019 года), продемонстрировали, что Кремль делает все возрастающую ставку на страх как инструмент внутренней политики[1434]. В этом контексте образ Сталина, за которым стоит образ жуткой, безжалостной силы, излучающей наследственный страх, представляется незаменимым в деле подавления любого морального сопротивления нынешнему режиму.

Хотя социологи фиксировали рост положительных оценок фигуры Сталина еще с начала 2000‐х годов, качественное изменение в восприятии его исторической роли пришлось на посткрымский период. В 2012–2015 годах почти вдвое — с 25 до 45% — увеличилась доля россиян, считающих, что жертвы, которые понес советский народ в сталинскую эпоху, были оправданы великими целями и достижениями[1435]. Если в августе 2007 года 72% респондентов «Левада-центра» были готовы назвать сталинские репрессии политическим преступлением, которому не может быть оправдания, то в марте 2016 года так считали только 45% опрошенных[1436]. В 2019 году положительное отношение к вождю достигло беспрецедентных 70%, а уровень отрицательного отношения к его фигуре снизился до 19%[1437].

***

Аннексия Крыма и военная агрессия на востоке Украины привели к конфронтации Российского государства с мировым сообществом. Эта ситуация повлекла качественные изменения как во внешней, так и во внутренней политике и привела к конструированию основ де-факто уже действующей в России идеологии.

«Это идея разделенной нации, которая снимает любые вопросы об институциональной системе — о представительстве, о праве, о международном устройстве, и, напротив, создает искусственную, мифологическую конструкцию, в центре которой тезис о существовании органического целого — тысячелетней России. Это вера в единство по крови или происхождению как в основу общественной солидарности» — так описывает существующую в России идеологию социолог Лев Гудков[1438].

Эта идеология также включает: образ врага, противопоставление «своих» и «чужих», милитаризм, оправданный победой во Второй мировой войне, мифологизацию и героизацию прошлого, борьбу со всеми, кто это прошлое «неправильно» интерпретирует. В этом контексте образ Сталина умело инструментализуется Кремлем для легитимации неподконтрольной власти, великодержавной экспансии, активизации страха перед государством.

И хотя под идеологией в России по-прежнему зачастую подразумевается пакет запретительных мер, возрождение идеологического нарратива, включение консервативных идеологических положений в российскую Конституцию и усиление патриотической мобилизации свидетельствует о дальнейшей тоталитаризации авторитарного режима Владимира Путина.

В 2014 году в Украине вступил в силу закон о люстрации. Вскоре после смены власти в стране в результате «Революции достоинства» украинский парламент впервые за постсоветский период принял ограничительные меры на занятие государственных постов для высокопоставленных представителей советского тоталитарного режима и авторитарного правления бывшего президента Виктора Януковича (2010–2014). Так Украина присо­единилась к ряду бывших социалистических стран Центральной и Восточной Европы (ЦВЕ), которые прибегли к люстрации на более раннем этапе. Что объединяет Украину с другими странами региона и в чем ее особенности? В чем конкретно заключались украинские люстрационные меры и каковы их первичные результаты? Эти и другие вопросы, связанные с украинской люстрацией, будут рассмотрены в данной главе.

Эксклюзивная и поздняя люстрация. Украина выбрала наиболее жесткую, так называемую исключающую (exclusive) люстрационную модель, предполагающую увольнение «объектов» люстрации[1440]. Авторы украинского закона часто ссылались на опыт Восточной Германии и Чехии, первыми среди стран бывшего советского блока прибегших к люстрационным мерам[1441]. В то же время украинские реформы можно рассматривать в контексте политики «поздней люстрации».

После падения коммунистических режимов бывшие коммунисты сохраняли государственные должности во многих странах ЦВЕ. Например, в Польше бывшие аппаратчики в середине 1990‐х годов занимали примерно четверть руководящих постов и извлекали выгоды в ходе приватизации[1442]. Более 60% руководства Румынии в 2002 году занимали ответственные должности и до 1989 года[1443].

Соединяя люстрационные проекты с антикоррупционными мерами, сторонники поздних люстраций пытались исправить неполноту и несправедливость демократических преобразований, преодолеть общественное разочарование, вызванное продолжающимся формальным и неформальным влиянием бывшей номенклатуры, нарушить воспроизводство номенклатурных сетей, решить проблемы неэффективного управления, социального неравенства и коррупции[1444].

Посткоммунистические правительства Польши, Румынии, Словакии и ряда других стран реализовывали люстрационные механизмы через более чем десять лет после начала демократического транзита как меры, «направленные на демократическое обновление и повышение качества демократии»[1445].

«Второй транзит». Вписываясь в общие рамки поздних посткоммунистических трансформаций, украинская ситуация существенно отличалась от других государств ЦВЕ. Украинский закон о люстрации был принят гораздо позднее, чем у большинства европейских соседей: с момента распада Советского Союза минуло уже 23 года. По сути, в Украине произошел уже «второй транзит»: в результате массовых протестов, проходивших на киевском Евромайдане с 21 ноября 2013 по 22 февраля 2014 года, Украина пережила еще одну смену режима. В результате принятые люстрационные меры коснулись и советского периода, и правления Виктора Януковича.

Бывшая республикой в составе СССР, Украина, в отличие от стран советского блока, управлялась советской властью напрямую, не имея ни призрачной «независимости», ни местной коммунистической партии. В отличие от балтийских стран Украина пробыла в составе СССР весь срок существования Союза. И в отличие от тех же стран Балтии Украина не имела современного опыта национальной государственности (как и многие другие союзные республики, включая Беларусь, Азербайджан, Казахстан, Молдову, страны Центральной Азии).

Роль России. Продолжительное существование Украины в Российской империи и в Советском Союзе привело к возникновению смешанного социума, к более тесному взаимопроникновению элит, более прямой передаче тоталитарных практик в отношениях государства и общества, чем в любой другой стране ЦВЕ, включая страны Балтии.

Страны бывшего советского блока, в отличие от советских республик, не сталкивались с реальной проблемой отделения от имперского ядра — Советского Союза, они имели дело лишь с проблемами изменений и/или преемственности. Украинские же реформы после Евромайдана, включая люстрацию, были проведены на фоне ментального разрыва с Россией и ее сохраняющимся политическим влиянием. Они воспринимались как одно из средств отделения от России.

После провозглашения Украиной независимости в 1991 году системная трансформация советских государственных институтов оказалась здесь довольно поверхностной. Украина, в отличие от стран Балтии, не стала членом Европейского союза или НАТО. В структурах власти сохранилось множество людей, связанных с коммунистическим режимом, имеющих трансграничные связи с унаследованной Россией частью институтов бывшего СССР, в том числе с органами госбезопасности и разведки, с армией и полицией. В результате украинские события никогда не оставались исключительно внутренним делом Украины: Россия всегда пыталась оказывать на них влияние через агентов в лояльных элитах[1446].

Первые серьезные попытки избавиться от советского наследия, российского доминирования и сделать прозападный выбор были предприняты в Украине в период «Оранжевой революции» 2004 года. Эти события стали следствием крупномасштабных массовых протестов против фальсификации президентских выборов в пользу кандидата от «Партии регионов» Виктора Януковича при поддержке действующего президента Леонида Кучмы (1994–2005)[1447].

Украина принадлежит Европе и должна быть членом сообщества европейских государств — такой была главная идея «Оранжевой революции». Отсылка к Европе означала общественный запрос на изменение характера отношений между государством и обществом, на построение правового государства. Обращаясь к собравшимся на Майдане, соперник Януковича Виктор Ющенко настойчиво повторял, что Украина — это «европейская нация»[1448].

Став президентом, Ющенко (2005–2010) сохранил риторическую верность европейскому курсу: он сделал личным приоритетом некоторые аспекты политики декоммунизации, в частности увековечение памяти жертв Голодомора. Однако ему не удалось решить проблемы, связанные с коррупцией, засильем олигархов и незаконной приватизацией государственного имущества[1449]. И Ющенко не воспользовался правом на защиту демократии от недемократических элит посредством люстрации, которая впервые широко обсуждалась во время «Оранжевой революции».

В конечном итоге свободные и честные выборы 2010 года, организованные уходящим Ющенко, были выиграны Виктором Януковичем — ставленником бывшей украинско-советской номенклатуры и кремлевским протеже, пророссийским агентом в Украине.

Сразу же после прихода к власти Янукович начал консолидировать власть в стране. С помощью лояльных чиновников, назначенных на большинство руководящих должностей в ходе «административной реформы», а также союзников в парламенте, правительстве и судебной власти Януковичу удалось «нейтрализовать оппозицию, подавить независимые СМИ, сосредоточить в своих руках экономическую и политическую власть и ограничить политические свободы в стране»[1450].

После того как режим Януковича был свергнут в результате массовых протестов на Евромайдане в феврале 2014 года, люстрация снова стала одним из главных общественных требований наряду с европейской интеграцией и борьбой с коррупцией. Согласно апрельскому опросу, проведенному украинской группой «Рейтинг», 78% респондентов считали важным проведение в стране люстрации[1451].

Параллельная декоммунизация. Украинское общество стремилось избавиться от советского тоталитарного наследия и в символическом плане. В большинстве украинских регионов (кроме западных), в отличие от многих стран ЦВЕ, топонимы и памятники советских времен сохранились в нетронутом виде.

Протесты на Евромайдане спровоцировали широкий процесс декоммунизации. Он начался со стихийного разрушения статуй Ленина по всей стране. В конечном счете в мае 2015 года был принят пакет законов, осуждающих советский коммунистический режим. Эти законы запрещали пропаганду его символов, санкционировали переименование общественных мест и удаление памятников (за исключением мемориалов в память о Второй мировой войне), гарантировали доступ к архивам советских органов госбезопасности и увековечивали память о борцах за независимость Украины в ХХ веке[1452].

Влияние военного конфликта. Еще одной особенностью украинского случая стало то, что, в отличие от других стран ЦВЕ, Украина осуществляла реформы в ситуации военного конфликта. Один из ее регионов был аннексирован, а восточные территории Донбасса захвачены пророссийскими сепаратистами при поддержке российской армии.

Такая ситуация не могла не спровоцировать противоречивые дискурсы. С одной стороны, война предполагает чрезвычайные меры и «сплочение вокруг флага» — массовую консолидацию граждан вокруг власти, ее поддержку в условиях кризиса[1453]. В вооруженном конфликте государству приходится полагаться на свои военные и силовые структуры. С другой стороны, именно в условиях военного противостояния в Украине осознавалась важность очищения государственных институтов (включая армию и Службу безопасности, СБУ) от внешних влияний. Одной из причин роста общественного интереса к люстрации стало качество командования в антитеррористической операции на Донбассе, отмеченной значительными потерями среди украинских сил. Общество возлагало вину за это на украинское командование. Существовали подозрения в преднамеренном саботаже в ходе ведения операций из‐за инфильтрации украинских вооруженных структур спецслужбами Российской Федерации[1454]. Поэтому закон о люстрации часть его сторонников называла «законом, написанным кровью наших солдат»[1455].

Описав стартовые условия работы, исторический и политический контекст, перейдем к рассмотрению непосредственно законодательных мер и юридических процедур.

Принятие закона о люстрации стало прямым следствием многомесячных массовых протестов в центре Киева и в других украинских городах. Они привели к смене власти в Украине после бегства из страны экс-президента Виктора Януковича. 26 февраля 2014 года участники народного вече на Майдане предложили создать Общественный люстрационный комитет (ОЛК). Его возглавил один из главных организаторов Евромайдана, журналист и общественный активист Егор Соболев. До начала апреля 2014 года в Верховной раде было подготовлено шесть законопроектов о люстрации. В середине апреля спикер Верховной рады Александр Турчинов попросил главу ОЛК выработать один общий компромиссный законопроект[1456].

Идея люстрации пользовалась практически всенародной поддержкой. По данным опроса, проведенного Институтом Горшенина в июне 2014 года, 87% опрошенных поддерживали люстрацию на всех уровнях органов государственной власти[1457].

Под большим общественным давлением закон «Об очищении власти», ставший результатом компромисса между предложениями партий «Свобода», «Батькивщина» и «УДАР», был принят Верховной радой и вступил в силу 16 октября 2014 года[1458].

Принятию закона предшествовал период так называемой «мусорной люстрации»: разгневанные граждане заталкивали некоторых депутатов и чиновников в мусорные контейнеры[1459]. Однако после введения регулярного закона этот неконтролируемый процесс практически сошел на нет.

Особенность украинского люстрационного закона в том, что он затрагивал два периода: советский коммунистический и авторитарное правление Виктора Януковича 2010–2014 годов. Закон преследовал две цели. Во-первых, он был призван защитить общество от чиновников, работавших на руководящих постах при недемократических режимах и поэтому представляющих угрозу для демократии. Во-вторых, — очистить государственный аппарат от должностных лиц, замешанных в коррупции[1460].

Люстрационный закон ввел несколько типов проверки и санкций для чиновников. Прежде всего, предполагалось автоматическое увольнение и запрет на государственную службу сроком на десять лет для высокопоставленных должностных лиц, занимавших свои посты в течение не менее одного года в период президентства Януковича. Это норма касалась, в частности, президента, премьер-министра и всех министров, руководителей центральных органов исполнительной власти, председателей Национального банка, Антимонопольного комитета, Фонда госимущества, Госкомитета телевидения и радиовещания Украины, их первых заместителей, глав областных госадминистраций (ОГА), их заместителей и глав районных госадминистраций (РГА) (§ 3.1)[1461].

Закон вводил запрет в отношении лиц, занимавших указанные в законе должности с 21 ноября 2013 по 22 февраля 2014 года и не уволившихся по собственному желанию (§ 3.2). Предполагались также проверка и увольнение чиновников, являвшихся некогда штатными работниками или негласными агентами Комитета государственной безопасности (КГБ) СССР и Главного разведывательного управления (ГРУ) Министерства обороны СССР (§ 3.4 (3)). Люстрации должны были подвергнуться и лица, занимавшие руководящие должности в КПСС или компартиях союзных республик, начиная с должности секретаря районного комитета и выше, и в структурах комсомола, начиная с должности секретаря ЦК ВЛКСМ (§ 3.4 (1)).

Судей и работников следственных и правоохранительных органов проверяли на предмет нарушения прав граждан и вынесения неправосудных приговоров в отношении участников массовых общественных протестов на Евромайдане (§ 3.9–3.12). Проверка судей регулировалась отдельным законом, речь о котором пойдет ниже.

Был предусмотрен также аудит финансовой отчетности всех чиновников: сопоставление активов, имущества и задекларированных доходов. Увольнению подлежали госслужащие, предоставившие недостоверную информацию о собственности в декларациях об имуществе, доходах, расходах и обязательствах финансового характера за предыдущий год, а также те, чья собственность не соответствовала уровню зарегистрированных доходов за время их пребывания в должности (§ 3.8).

Журналисты «Судебно-юридической газеты» Яна Собко и Мария Мисюра кратко описали утвержденную парламентариями процедуру очищения органов власти и местного самоуправления: «Чиновник, который подлежит проверке (список таких лиц предусмотрен статьей 2 закона), не позднее, чем на десятый день со дня начала проверки органа, в котором он работает, подает руководителю собственноручно написанное заявление, в котором сообщает о том, что к нему применяется или не применяется запрет на занятие им его должности, а также указывает о согласии на прохождение проверки и обнародование ее сведений. Непредставление заявления в срок или подача заявления, в котором сообщается о том, что к чиновнику применяется запрет, является основанием для увольнения человека с занимаемой должности не позднее, чем на третий день после истечения срока подачи заявления. Организация проведения проверки лиц возлагается на руководителя соответствующего органа, к полномочиям которого относится увольнение с должности лица, в отношении которого проводится проверка. <…> Руководитель органа не позднее, чем на третий день после получения заявления, направляет запросы для проверки сведений о лице, в отношении которого проводится проверка, на достоверность указанных в заявлении сведений о неприменении запретов и о наличии указанного в представленной лицом за прошлый год декларации имущества (имущественных прав), приобретенного за время пребывания на должности, и соответствии его стоимости его доходам, полученным из законных источников»[1462].

Проверки проводились децентрализованно. Первый этап осуществляли непосредственно все государственные учреждения. Потом они отправляли запросы в Государственную налоговую службу, чтобы сверить доходы и расходы, а также в Службу безопасности Украины. Итоги проверки отправлялись в Департамент люстрации, организованный в Министерстве юстиции. Этот департамент вел общий учет люстрированных должностных лиц.

План, утвержденный Кабинетом министров, предполагал поэтапную проверку в течение двух лет должностных лиц, начиная с руководства страны и заканчивая чиновниками органов местного самоуправления. К середине октября 2016 года люстрационная проверка в Украине должна была практически полностью завершиться[1463].

При Министерстве юстиции при участии Общественного люстрационного комитета на конкурсной основе был создан специальный орган из двенадцати человек — Общественный совет по вопросам люстрации. Как объяснил один из его членов, журналист Денис Бигус: «Мы ищем случаи, когда нормы закона „Об очищении власти“ не были выполнены, когда кто-то нашел лазейку, чтобы избежать люстрации. У каждого есть конкретное направление работы»[1464].

Сопротивление люстрации изначально оказалось чрезвычайно сильным. Фактически закон «Об очищении власти» саботировался почти в каждом государственном институте, подлежащем его действию. Одни организации не увольняли сотрудников, другие устраивали волокиту, вовремя не предавали гласности итоги люстрационных проверок; чиновники фальсифицировали декларации о доходах. Как показывают сведения Департамента люстрации при Министерстве юстиции, одним госслужащим налоговые органы «прощали» незадекларированную собственность, а других требовали уволить без достаточных к тому оснований[1465].

Эксперты Фонда «Открытый диалог» выделили следующие способы, с помощью которых часть чиновников стремилась избежать люстрации: добиться (без реальных оснований) звания участника антитеррористической операции (АТО)[1466]; перейти на период люстрации на более низкую позицию в служебной иерархии, на которую люстрационные нормы не распространялись; оттягивать служебные проверки; быть избранным в парламент (выборные посты находятся вне сферы действия закона); оспаривать люстрационные решения в судах[1467].

Заключения Венецианской комиссии и Конституционного суда. Закон «Об очищении власти» постоянно находился под угрозой отмены. Противники люстрации (в первую очередь — депутаты «Оппозиционного блока», состоящего главным образом из бывших членов «Партии регионов» экс-президента Януковича) постоянно критиковали закон за нарушение презумпции невиновности и других международных принципов и норм. Они ссылались на решение Венецианской комиссии, начавшей рассмотрение украинского закона о люстрации в октябре 2014 года и выпустившей в декабре того же года довольно критическое заключение, в котором шла речь о неполном соответствии закона международным стандартам и принципу верховенства права[1468].

Украинское правительство тогда частично приняло критику и подготовило проекты поправок к закону. В итоге окончательное заключение Венецианской комиссии, обнародованное в июне 2015 года, признало, что цели, которые преследовал закон «Об очищении власти», — защита нового демократического режима от элит предыдущей недемократической системы и борьба с коррупцией — «ценные и легитимные»[1469]. Окончательное заключение Венецианской комиссии оказалось вполне нейтральным, хотя и содержало некоторые рекомендации по изменению закона (например, комиссия предложила бороться с коррупцией с помощью отдельного законодательного акта и выступила за создание независимого института для проведения люстрации)[1470]. Однако поправки к закону на основании рекомендаций Венецианской комиссии так и не были приняты Верховной радой Украины.

Вскоре после вступления закона «Об очищении власти» в силу Верховный суд, Служба внешней разведки и группа из 47 депутатов «Оппозиционного блока» обратились в Конституционный суд Украины (КСУ) для проверки закона на предмет соответствия Конституции страны. Министерство юстиции и Общественный люстрационный комитет (ОЛК) в ответ на это заявили, что КСУ не имеет права рассматривать законы на соответствие украинской Конституции, поскольку треть судей КСУ имеют конфликт интересов: вероятно, они сами подпадают под действие закона о люстрации. В отношении шести судей КСУ были открыты уголовные производства по незаконной передаче ими властных полномочий Виктору Януковичу[1471].

Глава ОЛК и народный депутат от партии «Самопомощь» Егор Соболев подал в КСУ ходатайство об отводе шести судей, но получил отказ. Тогда Соболев обратился с публичным предупреждением к украинскому президенту Петру Порошенко (2014–2019), заявив, что в случае отмены люстрации больше не будет «тратить время на законы», а сосредоточится «на подготовке нового восстания, которое остановит реставрацию системы Януковича»[1472]. По словам Соболева, «одной из ключевых целей этого восстания будет набор заново всех судей», а также «наказание нынешних преступников в мантиях — преступников, которые уже два года уничтожают запрос общества на правосудие». В том числе, по словам Соболева, «наказание наконец понесут судьи Конституционного суда, которые давали Януковичу диктаторские полномочия, а теперь рассматривают отмену люстрации его режима»[1473].

Генпрокурор Юрий Луценко, в свою очередь, предупредил судей КСУ об ответственности и последствиях в случае провала закона «Об очищении власти» и заявил, что инициирует более жесткий закон в случае отмены действующего[1474].

В итоге Конституционный суд, несколько раз приступавший к рассмотрению дела о соответствии отдельных положений закона о люстрации Конституции Украины, каждый раз откладывал решение на неопределенный срок. При этом суды, как правило, приостанавливали производство по делам люстрированных до принятия решения Конституционным судом[1475].

Всего в Украине на момент вступления в силу закона «Об очищении власти» под критерий автоматического увольнения на основании занятия высоких должностей в период президентства Януковича подпадало около 5 тыс. чиновников, или около 0,7% из 700 тыс. должностных лиц (включая 300 тыс. государственных служащих), подлежавших проверке[1476]. За два года, по данным Министерства юстиции, 934 должностным лицам был закрыт доступ к госдолжностям до 2024 года (именно такое число имен содержалось в специальном реестре Минюста по состоянию на октябрь 2016 года)[1477]. Еще несколько тысяч, согласно данным Минюста, оставили посты добровольно до начала проверок[1478].

По оценкам украинского Института «Республика» — гражданского объединения, осуществляющего контроль за выполнением люстрационного законодательства в Украине, — к маю 2016 года около 80% чиновников были уволены в рамках так называемой автоматической люстрации из‐за пребывания в должности в период правления Виктора Януковича, примерно 15% лишились работы по имущественной люстрации и только 5% были освобождены от должности на основании декоммунизационных критериев (из‐за работы в КПСС, ВЛКСМ или КГБ)[1479].

По данным Министерства юстиции Украины, представленным в отчете «О результатах сбора и обобщения информации по реализации закона „Об очищении власти“ в течение двух лет», из 934 чиновников, подлежавших автоматическому увольнению, 258 человек были сотрудниками Государственной фискальной службы (ГФС), 206 — органов прокуратуры, 190 — органов МВД, 59 — Службы безопасности Украины, 48 — областных и районных администраций и 173 — других центральных органов исполнительной власти[1480].

Что касается люстрационных критериев, то, по данным Минюста, 447 человек (48%) были уволены на основании части 1 статьи 3 закона (занятие должности не менее года в 2010–2014 годах), 106 человек (11%) — на основании части 2 статьи 3 (неувольнение с должности в период Евромайдана). 113 человек (12%) были уволены на основании пунктов 9–12 части 2 статьи 3 закона как сотрудники правоохранительных, следственных органов или органов прокуратуры, проводивших следственные и оперативные действия в отношении участников Евромайдана. Еще 111 человек (12%) лишились должностей из‐за непредставления заявления о проведении проверки (часть 3 статьи 4), и еще 110 (12%) — по критериям имущественной люстрации (часть 8 статьи 3). Только четверо были уволены на основании занятия в свое время руководящих постов в компартии (пункт 1 части 4 статьи 3), а 43 человека (около 5%) лишились должностей, так как были штатными сотрудниками или агентами в КГБ СССР или УССР (пункт 3 части 4 статьи 3)[1481].

Проверками по критерию сотрудничества с советскими органами госбезопасности (им подлежали лица, рожденные до 1973 года включительно) занимался Отраслевой государственный архив Службы безопасности Украины. По данным Министерства юстиции, за два года в архив поступили запросы на проверку 157 111 человек, из которых ответ был получен по 156 887[1482]. Хотя уволено за связи с госбезопасностью было лишь несколько десятков человек, по словам руководителя аппарата главы СБУ Александра Ткачука, более 3,3 тыс. сотрудников ушли из Службы сами до или с момента начала проверок. Из уволившихся самостоятельно, по словам руководителя аппарата ведомства, 40% подпадали под люстрационные критерии[1483].

Хотя основной процесс проверок пришелся на первые два года с момента принятия закона «Об очищении власти», проверки должностных лиц продолжались и по окончании этого срока. По информации директора архива СБУ Андрея Когута (на октябрь 2019 года), за неделю архив получает 20–70 запросов на проверку[1484].

Постановление Европейского суда по правам человека. В октябре 2019 года Европейский суд по правам человека (ЕСПЧ) вынес первое постановление по жалобам украинских чиновников, уволенных в результате люстрации. В целом суд согласился, что «период президентства Виктора Януковича в Украине характеризовался рядом негативных изменений в отношении демократии, принципа верховенства права и прав человека, и его правление считалось антидемократичным и было связано с крупномасштабной коррупцией»[1485]. В связи с этим суд признал, что «меры по изменению и реформированию государственной гражданской службы, включая меры против государственных гражданских служащих, лично ассоциируемых с указанными негативными изменениями, в принципе были обоснованными»[1486].

Однако ЕСПЧ констатировал нарушение статьи 8 Конвенции о защите прав человека и основоположных свобод в отношении всех заявителей в деле «Полях и другие против Украины». Суд пришел к заключению, что меры, которые «были намного шире по пределам и применялись в контексте, отличающемся от ситуаций, превалировавших в Центральной и Восточной Европе», были применены без индивидуальной оценки личного поведения конкретных лиц. При этом ответственность в ходе люстрации, по мнению ЕСПЧ, должна была быть индивидуа­лизирована[1487]. В мае 2020 года представители Министерства юстиции заявили о намерении изменить закон в соответствии с требованиями ЕСПЧ[1488].

Справедливая, честная и независимая судебная система была одним из основных требований Евромайдана, и все последующие годы общественный запрос на нее продолжал оставаться чрезвычайно высоким. До «Революции достоинства» суды пользовались наименьшим общественным доверием среди государственных институтов, а впоследствии утратили его еще больше. Проведенный Фондом «Демократические инициативы» имени Илька Кучерива общенациональный опрос показал, что с мая 2013 по декабрь 2014 года недоверие к судам выросло с 71 до 81%. Главной причиной, подрывающей доверие к судебной системе, стала в глазах респондентов коррумпированность судей (94%)[1489].

Украинское гражданское общество боролось за преобразования, осознавая, что сохранение старой системы правосудия с прежними кадрами способно подорвать возможности осуществления других реформ. Принятый в апреле 2014 года закон «О восстановлении доверия к судебной системе» предназначался для поддержки широко понимаемой судебной реформы[1490]. Закон предусматривал проверки действий судей судов общей юрисдикции, выносивших решения против участников массовых акций протеста между 21 ноября 2013 и 11 апреля 2014 года, привлечение судей к дисциплинарной ответственности и освобождение их от должности в случаях нарушения присяги. Проверка должна была осуществляться Временной специальной комиссией (ВСК), созданной при Высшем совете юстиции (ВСЮ), в течение года с момента формирования состава ВСК[1491].

Обратиться в ВСК с запросом о проверке деятельности конкретных судей могло любое юридическое или физическое лицо. Комиссия получила более 2 тыс. обращений по «майдановским» судьям и отобрала 300 заявлений, подпадающих под ее полномочия. Проведя проверку по этим заявлениям, ВСК рекомендовала ВСЮ уволить 46 судей. В начале июня 2016 года ВСЮ одобрил освобождение от должности 29 из них за нарушение присяги[1492]. Однако большинство судей оспорили это решение в Высшем административном суде Украины (ВАСУ) и добились его отмены[1493]. Тем не менее 12 июля Верховный суд Украины поддержал решение ВСЮ об увольнении ряда судей, рассматривавших зимой 2013/14 года дела активистов Евромайдана и Автомайдана[1494].

В конце сентября 2016 года члены Коалиции общественных организаций и экспертов «Реанимационный пакет реформ», борющихся за проведение институциональных реформ в Украине, и депутаты партии «Самопомощь» обратились с требованием к президенту и руководству Верховной рады созвать внеочередное заседание парламента, чтобы успеть уволить нарушивших присягу судей до 30 сентября — срока, когда полномочия по увольнению судей должны были перейти от Верховной рады к Высшему совету правосудия (его планировалось создать в будущем путем реорганизации ВСЮ)[1495]. Под давлением общества президент Порошенко 27 сентября сам обратился к спикеру Верховной рады Андрею Парубию с призывом созвать до 30 сентября внеочередное заседание парламента для увольнения за нарушение присяги всех судей, в отношении которых было внесено представление ВСЮ, в том числе причастных к незаконным арестам активистов Майдана. «Нельзя допустить, чтобы эти судьи и дальше осуществляли судопроизводство от имени Украины», — написал Порошенко в своем обращении в «Фейсбуке»[1496].

В итоге 29 сентября 2016 года состоялось внеочередное пленарное заседание Верховной рады, на котором парламентарии проголосовали за увольнение 29 судей из 33, ранее представленных ВСЮ к увольнению за нарушение присяги[1497]. Всего, по сведениям Минюста, на октябрь того же года по этому критерию было уволено 40 судей (что составило лишь 10% от числа судей, которые, по мнению украинской общественности, нарушали права и выносили неправосудные приговоры в отношении активистов Евромайдана)[1498].

Закон «О восстановлении доверия к судебной системе» также прекращал полномочия всех председателей судов общей юрисдикции и их заместителей и предписывал избрание новых председателей. Однако после того, как в апреле–мае 2014 года в подавляющем большинстве судов состоялись выборы, выяснилось, что, по разным данным, в 60–80% случаев было переизбрано предыдущее руководство[1499].

Противодействие люстрации со стороны судейского корпуса. Итак, меры, связанные с очисткой судебной системы, оказывались малоэффективными. Украинские судьи не поддерживали люстрационные меры и активно сопротивлялись им. Согласно данным национального опроса, проведенного Фондом «Демократические инициативы» имени Илька Кучерива в конце 2014 года, 67% судей оказались противниками люстрации в любой форме[1500].

Часть судей отказывались давать согласие на прохождение люстрационных проверок. Судьи, подпадающие под проверки, пытались заблокировать деятельность ВСК, оспаривая в судах полномочия комиссии и назначение ее отдельных членов. Позже они подавали жалобы на заключения комиссии, пытаясь прекратить рассмотрение вопросов в ВСЮ. В случае апелляций уволенных чиновников судьи нередко занимали их сторону, восстанавливая в должностях[1501]. Члены ВСЮ также проявили достаточно высокую лояльность к коллегам, представив к увольнению гораздо меньшее число судей, чем ожидало гражданское общество[1502].

В начале марта 2016 года председатель Высшего административного суда Украины (ВАСУ) Александр Нечитайло заявил о невозможности дальнейшего наказания судей, выносивших неправосудные приговоры активистам Евромайдана. По мнению руководителя ВАСУ, закон имел противоречивую формулировку, предусматривая одновременно одногодичный и трехлетний сроки давности, и ВАСУ предпочел ограничить срок привлечения к ответственности одним годом[1503]. Критики этого решения приводили его как очередной пример круговой поруки в судебной системе.

В начале июня 2016 года украинский парламент принял новый законопроект о судебной реформе, направленный на борьбу с коррупцией в правовой сфере[1504]. В соответствии с ним судьи должны были отбираться независимой группой экспертов по конкурсу на основе их профессиональных качеств. Накануне принятия закона президент Петр Порошенко заявил, что более 40% действующих судей не смогут пройти Высшую квалификационную комиссию в рамках новой системы отбора[1505].

30 сентября 2016 года вступили в силу поправки в Конституцию в части правосудия и закон «О судоустройстве и статусе судей», позволявшие начать столь ожидаемую судебную реформу[1506]. По новой системе судьи должны не только отбираться на конкурсной основе, но и проходить имущественную проверку с помощью системы электронного декларирования[1507].

В течение месяца до вступления в силу нового законодательства около тысячи судей подали прошения об уходе с должностей по собственному желанию. Некоторые эксперты и активисты увидели в процессе добровольного увольнения судей позитивный тренд самоочищения системы правосудия, отмечая неготовность части судебного корпуса «проходить новые конкурсы», «открывать декларации» и «жить по-новому»[1508].

***

После Евромайдана многие украинцы испытали разочарование, крушение иллюзий и надежд. Год спустя после начала массовых протестов большинство опрошенных признавались социологам в своем разочаровании из‐за «отсутствия необходимых реформ, неэффективной борьбы с коррупцией, ухудшения экономической ситуации, а также непривлечения к ответственности людей, участвовавших в подавлении оппозиции и нарушениях прав граждан на Евромайдане»[1509]. Общенациональные опросы, проведенные украинской группой «Рейтинг» в 2016 году, показали, что, по мнению 76% респондентов (в феврале) и 71% (в июне), страна движется в неправильном направлении[1510].

И все же, хотя воспроизводство прежних отношений между обществом и государством в Украине преобладало над демократическими изменениями, гражданское общество продолжало борьбу за реформы.

Украинский закон о люстрации был разработан гражданскими активистами, в первую очередь Общественным люстрационным комитетом, и принят парламентом благодаря массовой кампании поддержки. Часть активистов, занявших государственные посты или избранных в Верховную раду после Евромайдана, сыграли значительную роль в контроле над его осуществлением.

Протестному движению удалось предложить проект реформ, способных объединить всех граждан, а не только выразить интересы активистского ядра. Такая консолидация стала возможной благодаря антикоррупционной повестке: по данным исследования, проведенного социологической группой «Рейтинг» в марте 2014 года, приоритетной для абсолютного большинства украинцев, независимо от региона проживания, была именно борьба с коррупцией (63%)[1511].

Люстрация в Украине прошла весь путь: общественная артикуляция, законодательное воплощение, реализация. По мнению экспертов из Общественного совета по люстрации при Министерстве юстиции, первая цель люстрации — защита государства от возвращения к власти бывших недемократических элит — была достигнута на 90%, поскольку многие официальные лица, подлежащие автоматическому увольнению, фактически потеряли работу. В то же время реализация второй цели — очищение власти от коррумпированных элит — потерпела крах из‐за саботажа проверок в Государственной фис­кальной службе[1512].

Председатель Совета Александра Дрик заявила в интервью 2016 года, что «люстрация была и остается единственным инструментом, который дает конкретные результаты»[1513]. При этом она признала, что полного очищения власти невозможно достичь одной лишь люстрацией: для этого должны заработать другие антикоррупционные инструменты, включая Национальное антикоррупционное бюро Украины (НАБУ) и систему электронного декларирования[1514].

Украинское гражданское общество оказывало и продолжает оказывать постоянное давление на бюрократический и административный аппарат посредством публичных протестных акций. Ярким примером этого стали акции протеста против прокурорской коррупции, проходившие в нескольких украинских городах весной 2016 года (самые длительные и решительные демонстрации состоялись в Одессе против назначения Николая Стоянова областным прокурором)[1515].

Как заявил в июне 2016 года глава ОЛК и председатель комитета Верховной рады по вопросам предотвращения и противодействия коррупции Егор Соболев (находился на этом посту до декабря 2017 года)[1516], учитывая обстоятельства, «это вообще чудо», что закон о люстрации «хоть как-то работает»: «По логике этот закон вообще не должен был быть принят. <…> Никто не верил, что его примут, тем более — что он начнет работать. Мы как граждане сделали это возможным. Закон с первых дней саботируют. Порошенко начал, другие взяли пример. <…> Ни три генпрокурора, ни два главы СБУ, ни министр МВД не хотели его выполнять. Многих высокопоставленных чиновников удалось заставить уйти в отставку только после журналистских расследований, митингов и скандалов в парламенте. <…> То, что мы пятнадцать месяцев не даем людям Януковича в Конституционном суде по просьбе других людей Януковича отменить этот закон — тоже огромное чудо! Каждый день сохранения закона о люстрации — это важно. Если этого механизма не станет, я предвижу большую кровь, к сожалению»[1517].

В другом интервью того же года Соболев обратил внимание на то, что следствием принятия люстрационного законодательства стало не только увольнение «около тысячи официально люстрированных», но и добровольный уход с постов еще нескольких тысяч человек. «Это в основном все страшные люди. <…> Чиновники, руководители администраций, высокопоставленные прокуроры, таможенники, эсбэушники», — подчеркнул глава ОЛК[1518]. Соболев, однако, отметил, что задача «найти новых, лучших» чиновников на эти посты «почти полностью провалена». Тем не менее, по его словам, «это не проблема люстрации, а проблема нового руководства государства»[1519].

В сентябре министр юстиции Украины Павел Петренко (2014–2019) также заявил, что «люстрация выполнила свою историческую миссию»[1520]. По его мнению, «пока не были созданы антикоррупционные органы, люстрацией необходимо было не допустить на государственную службу ближайшее окружение Януковича, чтобы не произошло реванша». По словам министра, эта задача была выполнена: «Несколько тысяч высших руководителей государства, которые были в близком окружении Януковича, не имеют возможности на сегодняшний день занять любую должность, даже секретаря Киевсовета, для примера, поскольку есть запрет в отношении таких лиц»[1521].

В конце октября 2016 года, в двухлетнюю годовщину принятия закона, Департамент по вопросам люстрации при Минюсте выпустил заявление об успешном завершении процесса очищения власти на 98% в части устранения чиновников, занимавших высокие должности в период президентства Януковича и подпадающих под критерий автоматического увольнения. По оценкам ведомства, 5 тыс. человек из этой категории или «сами ушли, или к ним принудительно применили закон „Об очищении власти“»[1522].

Вместе с тем представители Минюста и Общественного совета по люстрации при министерстве признали провал имущественной проверки, с помощью которой сторонники люстрации планировали побороть коррупцию в государственных институтах[1523]. По словам главы Департамента по вопросам люстрации Татьяны Козаченко (ушла в отставку после двух лет работы в этой должности в ноябре 2016 года), «по этому критерию люстрированы всего 111 человек. И они на самом деле не связаны с громкими коррупционными скандалами в стране»[1524]. Сторонники люстрации выражали надежду, что функцию очищения государственной системы от коррумпированных элит выполнят новые антикоррупционные органы и система электронного декларирования.

В то же время Татьяна Козаченко признавала высокую вероятность того, что Конституционный суд признает неконституционным закон «Об очищении власти». С ее точки зрения, такое решение будет принято, как только снизится общественный интерес к закону[1525]. Именно «общественная активность и независимость СМИ» стали, по словам Козаченко, наиболее действенными механизмами изменений: «Только под инструментами публичными власть вынуждена меняться и соответствовать требованиям общества, потому что она понимает, в противном случае ее может ждать то, что было в 2013–2014 годах»[1526].

Постскриптум: «Люстрация 2.0» от президента Зеленского. Серьезному испытанию закон о люстрации подвергся с избранием 21 апреля 2019 года Владимира Зеленского на пост президента Украины. Одним из первых его решений стало назначение главой президентской администрации (с июня 2019 года она носит название Офис президента Украины) юриста Андрея Богдана. В 2010–2014 годах он дважды занимал должность правительственного уполномоченного по антикоррупционной политике — должность, подпадающую под действие закона о люстрации (как и должность главы Администрации президента (АП), на которую Богдан был назначен).

О том, что Богдан подлежит люстрации и что его назначение на должность главы президентской администрации было незаконным, сразу заявили представители Минюста и Общественного люстрационного комитета. Их позиция заключалась в том, что Богдан не только занимал подлежащую люстрации должность в общей сложности более года, но и добровольно не ушел в отставку во время событий на Евромайдане (то есть подпадал сразу под два критерия люстрации в соответствии с пунктами 1 и 2 части 2 статьи 3 закона «Об очищении власти»)[1527].

Заместитель министра юстиции Сергей Петухов, обратив внимание на то, что должность главы Администрации президента прямо указана в части 5 статьи 2 закона, подчеркнул, что «обязанность соблюдения требований законодательства об очищении власти возложена на руководителя соответствующего органа»[1528]. В связи с этим он запросил у Администрации президента информацию о ее вновь назначенных руководителях для проведения люстрационной проверки[1529]. В своем обращении, опубликованном в «Фейсбуке», Петухов заявил: «Если кто-то считает люстрационный закон несправедливым, то это не освобождает его от обязанности его выполнять. Люстрация была одним из первых требований „Революции достоинства“, и Министерство юстиции делало все для надлежащего внедрения принятого закона»[1530].

Татьяна Козаченко, которая после ухода с поста руководителя Департамента по вопросам люстрации стала председателем Общественного совета по вопросам люстрации при Минюсте, выступила с аналогичным обращением, подчеркнув, что указ президента Зеленского о назначении Богдана главой АП прямо противоречит закону «Об очищении власти». «Вынесение Указа вопреки закону означает, что президент ставит себя выше закона и демонстрирует на всю страну настоящее отношение к верховенству права», — отметила Козаченко[1531]. По ее мнению, в такой ситуации закон даже «не нужно» отменять через Конституционный суд («который четыре года его „маринует“, а должен был рассмотреть в течение всего одного месяца еще в 2015 году»), поскольку руководством страны «продемонстрировано, что можно закон игнорировать»[1532].

Глава Общественного совета оспорила назначение Богдана в судебном порядке. Однако Кассационный суд в составе Верховного суда в конце мая отказался рассматривать иск (по информации суда, «истец не являлся участником правоотношений, которые возникли в результате назначения Богдана главой АП, и не имел права обжаловать это решение»)[1533]. В сентябре позиция суда первой инстанции была поддержана Верховным судом, который отклонил апелляционную жалобу на назначение Богдана[1534]. В итоге последний сохранил занимаемую им должность.

Менее чем через два месяца после вступления в должность президент Владимир Зеленский заявил о планах внести изменения в закон «Об очищении власти», дополнив перечень должностей, подпадающих под люстрацию, представителями власти, занимавшими руководящие посты в 2014–2019 годах (то есть в годы правления его предшественника на президентском посту Петра Порошенко). В своем обращении в «Фейсбуке» Зеленский предложил люстрировать «президента Украины, всех народных депутатов, председателя Верховной рады, членов правительства, генпрокурора, председателя СБУ, глав Антимонопольного комитета и Фонда госимущества, председателей государственной фискальной службы и таможни, секретаря СНБО, руководство оборонных предприятий, занимающих должности с 23 февраля 2014 по 19 мая 2019 года»[1535].

Инициатива Зеленского расширить действие закона о люстрации вызвала критику как внутри страны (в частности, эта инициатива была раскритикована Общественным люстрационным комитетом), так и за рубежом. В совместном заявлении, выпущенном послами стран «Большой семерки», подчеркивалось, что «теперешняя ситуация в Украине несравнима с той, которая имела место после „Революции достоинства“»[1536].

Так что спустя пять лет после принятия закона «Об очищении власти» будущее украинской люстрации оставалось неопределенным. Открытым оставался и вопрос о том, сможет ли общественное давление произвести системные изменения в стране, так ожидаемые украинским большинством.