Утро было совсем ранним — солнце только показалось среди стволов, накрывая косыми лучами речку. Вода в маленькой заводи парит как молоко и абсолютно неподвижна, только изредка появляются круги от плеска рыбьего хвоста…

— Никола, а война будет? — Сережка спросил, не отводя взгляда от поплавка.

— Помполит полка говорил, что будет. С британскими империалистами, — почему я не высказал мнение папы, что воевать придется с немцами и в самое ближайшее время, сам не понял. Из-за того что отец двенадцатилетнего Сереги в политорганах, летающий старший политрук в третьей эскадрилье?

— А чего тогда германцы над нами почти каждый день мотыляют?

Сам такой провокационный вопрос выдумал или кто-то настропалил?

— А я откуда знаю?! — ожесточенно почти крикнул с раздражением.

— Тяни, — Сережка в азарте замахал руками. Я, не обращая внимания на малого, наоборот немного наклонил удочку и только потом резко подсек. Леска натянулась до скрипа, но не порвалась. Отходя по берегу вправо и назад, вытягивал помаленьку рыбину все больше к себе. Наконец удалось выдернуть ее из воды и с размаху плюхнуть на траву. Огромный, на килограмм с лишним, подлещик бился на траве, сверкая мокрой чешуей под косыми лучами утреннего солнца. Вот теперь рыбалку можно считать хоть чуть-чуть удавшейся. Вчера, в субботу, вечернего клева почему-то совсем не было. Дед Мотя, который живет рядом с бывшей панской усадьбой, обещал, что вечером должна быть самая лучшая поклевка, но рыба почему-то, ни на жирных червяков, ни на хлебный мякиш внимания не обращала. А под утро в ночном небе гудели и гудели самолеты. И чего разлетались? Вроде на это воскресенье никаких полетов запланировано не было. Папка позавчера за ужином наверняка бы сказал. Он всегда по пятницам подписывал план полетов на ближайшую неделю.

— Колян, слышишь? — сбил с мыслей Сергей.

— Чего? — переспросил я, насаживая рыбину на самодельный кукан. Потом сообразил, что спрашивает приятель, и прислушался. Раскаты грома где-то далеко? Поднял голову — небо было светло голубым, чистым, ни облачка. Только легкая утренняя дымка. Какой тогда к чертям гром? Взрывы! Много взрывов — канонада. Все-таки война? На провокацию, о возможности которой талдычил Солонин, призывая ни в коем случае не поддаваться и ответного огня не открывать, совсем не похоже. Получается, там папин полк бьется, а мы тут, на рыбалке в полусотне километров, куда полковая полуторка закинула, развлекаемся.

— Уходим, — коротко распорядился, деловито сматывая леску. Все-таки я был старше Сереги почти на два года. С сожалением посмотрел на только что пойманного подлещика, резанул ножом кукан и закинул рыбу обратно в речку.

— Ты чего? — не понял малый, удивленно вздымая на веснушчатом лице выгоревшие брови.

— Надо! — выкрикнул в ответ, сам не понимая, почему злюсь. Отголоски непонятных снов, почему-то тоже предвещавшие тяжелую войну? Ведь как чувствовал что-то такое непонятное…

Сережка вскочил, не веря, прислушался к канонаде, угрюмо посмотрел на меня и тоже стал сворачивать леску. Только протянул: «Значит, обратно полуторку ждать не будем?» Начал понимать?

Обратно к поселку рядом с аэродромом топать предстояло долго — в один день не уложимся. Сюда, к этой речушке нас вчера подкинул грузовик БАО, направленный инженером полка куда-то на дальний склад. Шли по пустынной лесной дороге практически молча, прислушиваясь к постепенно затихающим далеким разрывам и только изредка перебрасываясь ничего не значащими словами. Шли, а я вспоминал, как отец на днях ругался со своим другом дядей Витей, замом по боевой подготовке их истребительного полка. Майор Коноваленко, все время оглядываясь на закуток, где за почти прозрачной занавеской была моя кровать. Оглядывался и громким шепотом допытывался, почему нарком обороны Тимошенко двенадцатого числа издал приказ, запрещающий подлетать ближе десяти километров к госгранице. И к чему тогда вообще во всех газетах напечатали сообщение ТАСС от тринадцатого — не поддаваться на провокации? А отец своим уверенным голосом в очередной раз тихо объяснял, что все попытки оттянуть войну бессмысленны. Гитлер не просто так столько войск пригнал к границе. И даже Сталин иногда может ошибаться. Дядя Витя аж зашипел, утверждая, что так говорить и без свидетелей нельзя. Набулькал папе и себе еще водки, молча выпил, не чокаясь, и ушел.

Я отцу верил всегда. Он меня никогда не обманывал. Подполковник Воскобойников не ошибается никогда. Даже когда на войну в Испанию еще капитаном уезжал, пообещал, что обязательно вернется. Я тогда совсем маленьким был, но почему-то запомнил, как он шептал маме, что ту далекую войну они проиграют. Проиграют, но зато будут готовы к следующей уже на своей границе. Тоже с фашистами, в которой Советский Союз обязательно победит. Отец свое обещание выполнил, дрался с гадами изо всех сил и вернулся… тяжело раненым. Потом очень долго лечился в госпиталях. Мы с мамой все это время жили рядом. Сначала в Москве, а потом почти два года под Сухуми, в санатории. Папа теперь почти не хромает, и руки совсем перестали трястись. Его врачи даже к полетам на истребителях допустили.

И чего я сейчас ту ругань с дядей Витей вспоминаю? Из-за нее и из-за какого-то странного гнетущего напряжения на аэродроме в последнее время, где бывал каждый день в надежде еще полетать, сразу поверил в войну? И сколько бы дядя Витя ни говорил, что боевых действий с германцами не будет, но почему тогда он свою жену тетю Наташу и восьмилетнюю Таньку в Ленинград к родителям среди лета вдруг отправил?

— Коль, слышь, Воскобойников, — позвал немного запыхавшийся Серега, — ну куда ты так несешься? Тихо уже. Может учения?

— На учения столько снарядов тратить не будут, — отрезал я, но темп все-таки сбавил. Двенадцатилетнему мальчишке за моими широкими шагами — здорово я вытянулся за последний год — не угнаться.

Привал устроили через пару часов, когда солнце поднялось уже высоко. Разломали половину пирога с яблоками, что испекла Сережкина мама, и жевали, прихлебывая холодный сладкий чай из молочного бидончика.

Я первый услышал далекий гул самолета, медленно наплывающий с запада. Звук был какой-то странный, с немного меняющимся все время тоном, подвывающий. Несколько моторов на разных оборотах? Мы выскочили на середину дороги, чтобы меньше мешали деревья и долго вглядывались в ту сторону.

— Вон он, — указал я на медленно растущую точку.

— Где? Где? — запрыгал Серега.

И чего прыгает? Как будто раньше самолетов никогда не видел. Вроде бы насмотрелись мы на них достаточно. И даже летали не по одному разу. Сережку его отец только катал на У-2, а я сам под папиным контролем поднимался в небо. Больше всего на той же связной «Ушке». Отец в последнее время даже разрешал не только управлять маленьким бипланом, но и сажать его. Мамка смеялась: «Талант, весь в папку!»

— А чего они вокруг вьются? — спросил Серега.

Подвывающий гул усилился, и теперь уже можно было разглядеть огромный бомбардировщик с кружащими над ним двумя маленькими самолетами. Сквозь нарастающий низкий звук моторов иногда прорывались дробные стуки, как от швейной машинки. С одного из утолщений на крыле бомбера — двигатели? — назад тянулась тоненькая темная ниточка.

— ТБ-3, - сказал я Сережке, — его два истребителя расстреливают.

— Как это? — не поверил он, не отрывая взгляда от приближающегося самолета.

Теперь уже можно было разглядеть и громадные плоскости с четырьмя моторами, и нелепо торчащие тележки шасси в обтекателях, и толстый тупой нос, бликующий маленькими стеклами кабины. Атакующие его истребители с тонким фюзеляжем — как будто приплюснули с боков — раз за разом, переворачиваясь через крыло, неслись вниз, стреляли и вновь взмывали вверх. Вот полыхнул еще один мотор советского бомбардировщика, выпустив назад темный шлейф дыма. И тоже слева. А мессершмитты — я узнал их по рисункам из папиной книжки — все клевали и клевали. Огромная машина, как зацепившись за длинные языки пламени, тоже начала подворачивать в ту сторону. Неожиданно, задрав вверх правое крыло, она ринулась вниз.

— Сбили, — заплакал Сережка.

— Не реви, — отреагировал я, прижимая к себе малого.

Высота была небольшая — метров четыреста. Бомбардировщик падал, и на огромных крыльях хорошо были видны красные звезды. Рвануло за деревьями сильно. Еле удержал дернувшегося было туда Серегу:

— Им уже не поможешь.

Прижал к себе хныкающего мальчишку, сам пытаясь скрыть слезы. Над головой низко пронеслись истребители с черными крестами в белой окантовке.

— Пошли уже, их наши накажут.

— Мой папка их собьет! — выкрикнул сквозь всхлипы Серега.

Объяснять, что подполковник Воскобойников с этим лучше справится, я не стал. У отца опыт, он еще в Испании с фашистами воевал.

Подхватив сброшенную котомку, взял малолетнего дружка за руку и пошел по лесной дороге к аэродрому. Солнце слепяще-яркое, небо пронзительно голубое, вокруг зеленый лес, а в голове почему-то сумбур и серость…

— Да наш он, наш! Колька Воскобойников. Сын командира полка, погибшего при бомбежке в первый день войны. Вы же сами по шильдику на моторе и бортовому номеру самолета нашу часть вычислили.

— Спокойнее товарищи, спокойнее. Вот проснется, опрошу, как положено, и забирайте. А до того — ни-ни.

— Его бы накормить для начала.

А голос-то знакомый. Зычный. Привык Елизарыч на аэродроме под рев моторов орать и сейчас не может себя сдержать.

Потягиваюсь и открываю глаза. Хорошо-то как… Подушка белая, мягкая, простыня на перине накрахмаленная. Сверху — такая же. Как будто мама стелила. Мама?! Ее же с отцом закопали! Слезы сами полились из глаз. Размазывал их руками, а они текут и текут. Успокоился не сразу, но все-таки реветь, как маленький, перестал. Сел, осмотрелся. Комната была небольшой, но уютной с распахнутым настежь окном, откуда лился свет и свежий воздух. Одежда моя аккуратно сложена на стуле. Натянул только штаны и сунул ноги в ботинки, не зашнуровывая.

— Доброе утро, боец. Лейтенант Захарьевский, — первым представился невысокий мужичок, вставая из-за стола с какими-то бумагами.

— Здрасте. Я Коля, — привычно отрекомендовался, выходя из комнатки. Так вот на чьем месте ночевать довелось. Лейтенант? А почему тогда шпалы на петлицах? Потом дошло — петлицы-то малиновые, энкаведешник. У них все на два ранга выше. — Мне бы… — протянул, не зная, как правильно объяснить.

— Прохоров, — гаркнул особист.

Из двери напротив, выглянул дюжий детина. Тоже из малиновых.

— Проводи парня.

Тот понятливо кивнул и открыл створку полностью. Удобства оказались во дворе, а умывался прохладной водой из ведра у колодца. Детина слил на спину — от здорово! — и кинул на меня вафельное полотенце. Завтракал яичницей с хорошо прожаренными шкварками в компании и под присмотром все того же лейтенанта, который с капитанскими шпалами.

— Ты уже знаешь, что в Советском Союзе объявлена мобилизация? — проникновенно спросил энкаведешник, когда с чаем было покончено.

Это он на что намекает? Мне же только четырнадцать. Да, высокий для своего возраста, но на восемнадцать никак не смотрюсь. Вот только в этот момент вдруг дошло, что сидор со всеми вещичками и документами остался валяться в луже бензина у подожженного И-16. Одежда? Черт с ней, как-нибудь перекантуюсь. Курочка от бабы Сони и другие продукты? Жалко, конечно, но в нашей стране с голоду не помрешь. Но вот что мне теперь будет за утрату комсомольского билета? Свидетельство о рождении, наверное, по каким-то архивам можно восстановить.

— Эй, парень, о чем задумался? — потряс меня за плечо лейтенант ГБ.

Выложил как на духу, пряча взгляд.

— Мммм, обстоятельства можно считать уважительными, — задумчиво протянул особист, — спешка при действиях, направленных на выполнение гражданского долга Советского человека вполне обоснованна. Думаю, в комсомольской организации войдут в положение и выпишут дубликат членского билета. А сейчас давай делом займемся, — и принялся заполнять какой-то бланк. — Итак, Воскобойников Николай Васильевич. Год рождения?

Сам себе удивился — вот откуда у меня вдруг взялась такая расчетливость? Странное какое-то ощущение — как будто в голове мысли сразу двух человек. Меня мальчишки и хорошо пожившего весьма опытного человека. Почти хладнокровно соврал, прибавив себе два года, что двадцать четвертого года рождения. Шестнадцатилетнему больше веры? Да и вероятность, что отошлют в тыл меньше. А я ведь отомстить немецким гадам должен за маму, за папу. На фронте для этого возможностей больше. Стреляю вроде бы не плохо. Не успел зачет на Ворошиловского стрелка сдать, но отец за меткость не раз хвалил.

Потом пришлось долго описывать события последних дней. Сначала, поражаясь непонятливости энкаведешника, объяснял, почему так далеко на рыбалку ездили:

— Так рядом с аэродромом ни озера, ни реки. Мелкие ручейки разве что. Вода только из колодцев. Белоруссия — лес да болота.

Затем он заставил вспоминать количество машин в той немецкой колонне и значки на дверцах кабин. Сунул под нос прошитую брошюрку с картинками, и выбирай. Рассказы деда Моти с женой его тоже очень заинтересовали. Особист быстро записывал мелким убористым почерком, аккуратно складывая заполненные пронумерованные листы в стопочку. Особый интерес вызвали наши самолеты:

— Свежих следов ремонта на крыльях не было? Перкалевых латок на плоскостях и оперении? То есть боевые машины достались противнику в полностью исправном состоянии?

— Не заметил, не до того было, — коротко ответил я, понимая, что уже подставил кого-то из полкового начальства. Но врать под въедливым взглядом не стал — а вдруг все прознает от других?

А вот как я на немецкие бомберы в воздухе нарвался, его не особо интересовало.

— Своими глазами видел, как ты их с одного захода сбил.

— Обоих? — не поверил я. Тогда-то думал, что второй ушел.

— Первый сразу рухнул, а из другого летчики попрыгали. До трех ночи майора люфтваффе допрашивал, — он потер висок, не выпуская самописки. Глаза были красноватые, усталые. — Много гад знает, удачно ты его ссадил. На Минск они летели, а на полетной карте цели… — он вдруг замолчал и опять усиленно потирая висок. — Впрочем, этого тебе знать не положено. Я в сопроводительном документе уже написал о необходимости отметить нашего летчика, — в глазах энкаведешника вспыхнули веселые чертики, — за помощь в получении весьма ценных сведений. Так, говоришь, в первый раз самостоятельно боевую машину в небо поднял? Страшно-то не было?

— Не до того было, — честно признался я, — все время боялся, что немцы заметят и грузовиком мне взлететь не дадут или из своих винтовок шмалять будут. А потом опасался не успеть при свете посадить. В темноте на все сто горбанулся бы. Ну, или самолет сильно покурочил…

Затем он заставил просматривать и подписывать все листы. Поразила формулировка предложения, накарябанного — мама всегда за почерк ругала — под его диктовку на последней странице: «Мною прочитано, записано с моих слов верно».

Швейцарские часы того немецкого майора на память подарил — пленному не положено, да и конвоиры рано или поздно все равно снимут.

А потом я наконец-то попал в крепкие руки воентехника второго ранга Кривоноса и дюжего майора Коноваленко. Елизарыч с дядей Витей тискали меня как тряпичную куклу. Насилу вырвался. Пришлось опять все подряд пересказывать. Долго ругались на фашистов, которые так гадко с нашими убитыми поступили. Жалели, что не успели сами нормально похоронить. Солонина очень нехорошими словами поминали — сорвал в неразберихе, не дав ничего сделать. Удивлялись, как это я решился на глазах у немцев истребитель поднять. Майор хвалил за правильное ориентирование, удивленно во весь голос поздравляя с первым самостоятельным полетом и перелетом — пункты взлета и посадки ведь разные. И оба все восхищались, как я юнкерсы сходу уконтрапупил — их на этой станции уже подробно несколько раз просветили и даже письменное подтверждение с фиолетовой печатью выдали.

— Дядь Витя, тут такое дело, — пряча глаза, решил признаться. И выложил, что наврал зачем-то особисту про возраст.

Майор Коноваленко переглянулся с Елизарычем, потрепал меня по обгоревшей немного шевелюре:

— Не тушуйся, что-нибудь придумаем. Невелик грех, начштаба при необходимости поправит в тех бумагах, что успели вывезти. Он у нас человек дюже понятливый, — усмехнулся и подтолкнул к стоящей невдалеке полуторке, чтобы ехать в поле к самолету. Не той, что нас с Серегой отвозила, а другой. Первая, как сказал дядя Витя, на аэродром так и не вернулась. У Яка ходил красноармеец при мосинке с примкнутым штыком и знакомый моторист, младший сержант Горлохватов, под поднятыми капотами что-то делал. Увидел нас, подскочил и доложил, прижимая ладони к грязному комбинезону — пилотки на взлохмаченной голове не было:

— Так что, товарищ майор, машина исправная. Обслужил. Бензин и масло долил, — он кивнул на бочку, канистру и какие-то ящики, стоящие рядом. — Пушку и пулеметы вычистил, боеприпасы дозарядил, — указал рукой туда же, — лететь можно. Сей минут капоты закрою.

— Можно, говоришь? — дядя Витя улыбнулся, глянул, как Володя Горлохватов с Елизарычем замки капотов на моторе прикручивают. Затем обошел самолет, придирчиво осматривая. Покачал руль направления, проверяя, не перетянуты ли тросики управления или наоборот — нет ли люфта. Зачем-то постучал сапогом по колесу шасси и только потом забрался в кабину. — От винта! — громко скомандовал через пару минут. Завелся, прогрел немного движок, развел поднятые руки в стороны, чтобы убрали колодки. Порулил на ветер — по дыму сориентировался? — и… улетел.

Я смотрел вслед и завидовал — через пятнадцать-двадцать минут он уже будет в расположении полка, а нам эти сто тридцать километров по грунтовкам пылить и пылить.

Закатили по доскам в кузов бочку, в которой еще плескался бензин, закидали ящики и поехали. Елизарыч повествовал обо всем, что случилось за эти дни.

— Дежурное звено взлететь не успело — мессеры прямо на полосе всех сожгли. Без скорости куда денешься? А потом ихние пикировщики начали долбать, екось-мокось. Сначала казармы накрыли, затем по стоянкам самолетов, что не в капонирах были, — в глаза техник полкового звена управления почему-то не смотрел. Уставился на пустую дорогу впереди и рассказывал.

Много пилотов накрыли немецкие пикировщики во время первой бомбежки — фугасная бомба угодила прямо в казарму летного состава. Склады вообще полностью выгорели. В полку теперь только две неполных эскадрильи. Командует временно старший батальонный комиссар Солонин. Временно, потому что нелетающий. В авиации командиры по уставу должны быть пилотами. А этот даже пассажиром подниматься в небо боится. На станции с трудом выбили вагон для семей, проводили поезд и вернулись в новое расположение обслуживать самолеты. Боевая работа с точки зрения воентехника второго ранга шла как-то сумбурно — не было того порядка, что завел подполковник Воскобойников. Но результаты все-таки были. Сержант Федосей Захаров, молодой летчик, чудом уцелевший под бомбами — его выкинуло из казармы вместе с кроватью — сбил вчера мессер. А так в основном гоняют на прикрытие своих войск и штурмовку вражеских колонн.

На следующий день оккупировал штатную лежанку младшего сержанта Синицына — чехлы под крылом нашей «чертовой дюжины» — и долго «давил массу», мучаясь головной болью, пока не заснул. Пришел в себя от яростного спора шепотом между Серым и воентехником второго ранга Кривоносом. Оружейник в очередной раз восхищался моим «Красным знаменем», а Елизарыч его жизни учил:

— Дурак ты, Серега. Орден Колька, конечно, заслужил, тут разговору нет. Но вот выбивал его бывший комиссар никак не для парня. О себе любимом заботился. Надо же ему было показать, что в полку, несмотря на бардак при бегстве от немцев и оставленные противнику новейшие самолеты, все обстоит более-менее нормально. Вот и схватился за эти два сбитых мальцом юнкерса, подтвержденных притом пехотой, как за манну небесную. Наш-то Як, на котором Колька их сдуру завалил, за полком записан. А командовал на тот момент комиссар. Въезжаешь?

Я их сдуру завалил? Попытался вжаться в чехлы еще глубже — упаси, заметят, что проснулся и все слышал! А ведь прав дядя Паша на все сто. Проиграл в голове свою нечаянную сшибку с германскими бомберами и согласился со старым опытным техником. Повезло, что от солнца шел, и кресты на них увидел раньше, чем немцы красные звезды на Яке разглядели. Прислушался, что еще Елизарыч там вещает.

— А настоящий подвиг на войне — это дурные приказы большого начальства выполнять, как тот же Федосей. Штабные в сухопутных армиях, которым наша дивизия подчиняется, в авиации ни уха, ни рыла, а все туда же — командуют.

Сержанта Захарова ранили на той неделе день во время штурмовки. И какой дурак догадался на обработку переднего края противника Яки посылать? Ладно «Чайки» или «Ишаки» — у них большая морда из-за мотора воздушного охлаждения звездой получше иной брони служить может. А у Яка нос длинный, но в сечении заметно меньше. Вот Федосея Захарова и ранило винтовочной пулей в левую руку. До нашего аэродрома он всего-то пяток километров не дотянул, на «брюхо» в чистом поле сел. Пока сообщили, пока машина по буеракам доехала, сержант кровью истек. Военврач третьего ранга Савушкин потом сказал, что ранение не очень опасное — пуля навылет прошла, задев какую-то там вену или артерию. Если бы вовремя зашить или до операции хотя бы жгут наложить…

Хоронили сержанта тем же вечером. Холмик, фанерная пирамидка с выведенной суриком звездочкой и табличка со званием, фио и датами «1922–1941». Самолет с того поля тоже привезли. Подняли домкратами на козелки, выпустили шасси, зафиксировав затем их замки стопорами, закрепили хвост в кузове полуторки и привезли. Там ремонта — выше любой крыши! Заменить гнутый винт и оба забитые грунтом радиатора. Слить с неоднократной промывкой масляную и систему охлаждения. Восстановить и отрегулировать привод заслонки туннеля водорадиатора. То же самое — с поломанными посадочными щитками. Фонарь кабины с другой уже нелетающей машины переставить. Отремонтировать силовое и лакокрасочное покрытие снизу фюзеляжа и плоскостей — всего не перечислишь. Юрке Селезневу самая пакостная работа досталась — кабину от крови погибшего пилота отдраивать. Не так уж тяжело физически, но в каждую щелочку мокрой тряпкой залезть — брррр. А я крови боюсь… Затем море регулировок. От нивелирования всего аэроплана с кучей измерений специальными линейками — при посадке на «брюхо» всегда что-нибудь в конструкции поведет — до выставления прицела по пушке и поочередной пристрелке по орудию обоих пулеметов. Не забыть белой краской метку на выставленной вверх лопасти винта поставить, чтобы перед вылетом установки прицела проверить можно было. Плюс — покрутить истребитель с поднятым на козелки хвостом по румбам при заведенном моторе, чтобы составить новую таблицу девиации компаса. Работали техсоставом обеих эскадрилий всю ночь, но к утру боевая машины к полетам была полностью готова. У нас сейчас летчиков больше, чем самолетов. Иногда Яки с боевых заданий возвращаются в таком состоянии, что непонятно, как до аэродрома-то добрались. Крылья драные, в фюзеляже и оперении рваные дырища, каркас из хромансилевых[11] труб искривлен и кое-где порван по сварке. Ремонту уже не подлежат и превращаются в источник запчастей для других самолетов. Только таким образом и удается поддерживать технику в относительно боеготовом состоянии, потому что с запчастями очень тяжело. То одного, то другого на складах нет. Когда доставят — хрен его знает. Отправлять хорошо покоцанную машину в дивизионные ПАРМ[12] комполка запретил — неизвестно, сколько с ремонтом тянуть будут, как сделают и отдадут ли обратно или в другую часть потом боевая машина попадет.

А вообще-то, как я услышал однажды во время «вечерних посиделок» с дядей Витей и Елизарычем, наш полк в дивизии и даже в армии хвалят. Мы самые надежные. Сохранили, благодаря высокой выучке перед войной — маскировка от наблюдения с воздуха, хорошо защищенные капониры, подготовка личного состава — и, несмотря на поспешный приказ старшего батальонного комиссара о срочном отходе, заметно больше других техники и людей. В первый день войны фашисты на участке Западного фронта бомбардировками по аэродромам уничтожили три четверти советской авиации. Наш полк сбил не так много, как другие истребительные части, но все равно надежный. Пока на счету всего четыре «фрица» — так в последнее время стали называть немцев. Мои «жирные» «юнкерсы» — жирные, потому что большие и с двумя моторами каждый — «мессер» погибшего Федосея и «лаптежник», заваленный комполка на той неделе при защите наших войск от фашистских стервятников. «Лаптежником» прозвали немецкий одномоторный пикирующий бомбардировщик Ю-87 за неубираемые шасси в обтекателях. Не очень быстрая, но, по утверждению страдающей от него пехоты, довольно точная сволочь. Майор Коноваленко, намеренно однобоко трактуя Боевой устав истребительной авиации РККА, утверждает, что главная задача полка состоит в защите своих наземных частей от самолетов противника. Это ведь она, матушка-пехота, несет основную тяжесть войны с оккупантами, а никак не мы. Еще свои бомберы и штурмовики должны прикрывать от нападения фрицевских стервятников. Опять-таки потому, что они своими бомбами и пушками наносят значительно больший урон личному составу и танкам врага, чем истребители. Еще наш полк называют надежным из-за относительно малых потерь по отношению к количеству совершенных самолето-вылетов на боевые задания. Это у нас-то малые потери?! Перед войной в полку было шестьдесят четыре Як-1 — пять полных эскадрилий со звеном управления — и полтора десятка еще не переданных в другие части полностью исправных «Ишачков». А сейчас в двух эскадрильях едва девятнадцать относительно готовых самолетов с уже выработанным ресурсом моторов наберется. Это с учетом полученных из других полков истребителей. Что дальше будет, непонятно. Уже поступил очередной приказ на перебазирование. Линия фронта всего в двух десятках километров. Еще немного и враги аэродром из пушек обстреливать смогут.

Отступаем и отступаем. Десятого июля сам смотрел по карте — немцы уже шестьсот километров в направлении Москвы от границы прошли. Эти их танковые соединения группы армий «Центр». Врагу приходится действовать по расходящимся направлениям. Несет большие потери, как говорится в сводках Совинформбюро, в живой силе, вооружении и технике. Линия боевого соприкосновения растягивается — оперативная плотность войск и ударная сила противника падает. Со второго числа нашим Западным фронтом командует сам маршал Тимошенко. Подтягивает резервы из второго стратегического эшелона. Но все дыры заткнуть не успевает. А я все равно на все сто уверен, что в этой войне мы победим. Хотя, может быть и не быстро. Почему-то начинаю немного верить своим дурацким снам. По ним Берлин будет взят в самом конце осени сорок пятого. Еще очень долго ждать. А что можно сделать, чтобы захватить вражескую столицу раньше?

— Нет, — военинженер третьего ранга Мамонтов отрицательно покачал головой, — сам поедешь и получишь. Мне головомойки от комполка в прошлый раз хватило.

— Егор Иванович, — протянул я, пытаясь избавиться от дурацкого по сути задания.

— Младший сержант Воскобойников! Смирно! Выполнять!

Пришлось вытянуться, козырнуть, отрапортовать «Есть», взять накладные, повернуться кругом через левое плечо и топать выполнять задание.

А все из-за этого придурка Порошенко. Приказал ему набить две ленты для ШКАСа. И ведь сто раз все объяснил и показал. Отправил работать в техничку, а сам на одной из машин второй эскадрильи после замены компаса писал таблицу девиации. Работа по сути легкая и даже в чем-то приятная… для того, кто разбирается. Сидишь в кабине самолета с обязательно заведенным мотором, хвост машины поднят на специальные козелки с колесиками, чтобы положение машины было строго горизонтальным. Красноармейцы из БАО по командам техника крутят машину по нарисованным на брезенте румбам, а ты знай себе, поглядывая на прибор, поправки к компасу в таблицу вписывай. Мамонтов один раз поручил эту ответственную операцию, потом с полковым штурманом тщательно проверил и повесил эту обязанность на меня. У нас ведь даже не всем техникам доверяют рулежку боевой машины. Были неприятные случаи вплоть до мелких поломок.

Таблицу составил, на ее обратной стороне, в специальном журнале и в формуляре боевой машины расписался. Отогнал истребитель на стоянку и сдал механику. Вернулся на свою стоянку и был оповещен Мишкой о вылете комполка на задание. Красноармеец Порошенко под надзором сержанта Пахомова в кои-то веки сам зарядил ШКАСы собственноручно снаряженными лентами.

— Несколько раз пришлось поправлять твоего горе-оружейника, — доложил Мишка.

— Да я бы сам от такого избавился, но… — да что тут объяснять? И пошел проверять порядок в техничке. А там… Было бы сердце слабое, так, наверное, удар бы хватил. На стеллаже стояли вскрытые ящики с цинками и на них дополнительный знак «черный пропеллер». А скорострельные пулеметы для синхронной стрельбы сквозь самолетный винт разрешается снаряжать только специальными патронами с «красным пропеллером» на укупорках и такого же цвета промаркированными цветным лаком капсюлями. Метнулся к руководителю полетов, на бегу крикнув Мишке найти этого диверсанта Порошенко. Ведь если попадется хоть один патрон с задержкой срабатывания капсюльного состава, то может лопасть винта прострелить. Дисбаланс вызовет жуткие вибрации — до потери боевой машины недалеко.

Доложил, но связаться с майором Коноваленко по радио не удалось. И когда нам наконец-то специалиста по этим гребаным приемникам и передатчикам дадут? Почти час тряслись, ожидая возвращения комполка. С Мамонтовым вместе пачку командирского беломора скурили — в случае чего, голова помпотеха первая с плеч покатится. Полегчало только когда наша «чертова дюжина» внешне без каких-либо повреждений стала на посадку последней из группы заходить.

Вот теперь военинженер третьего ранга Мамонтов в наказание и послал нас с Мишкой на дивизионные склады получать на весь полк патроны с необходимой маркировкой. Меня за плохое обучение отдыхающего на «губе» Порошенко, а сержанта Пахомова за отсутствие должной внимательности при выполнении столь ответственной операции, как снаряжение истребителя боеприпасами.

Устроившись в кузове полуторки на съемной лавке, как всегда обсуждали дела на фронте. Август начался хорошо — войска Рокоссовского помогли прорваться окруженным под Смоленском армиям. Не полностью, но большая часть воинских частей вышла. Немцы вроде бы уже не особо наступают, больше обороняются, стараясь сдержать наши подтянутые из второго эшелона войска. Восьмого по сообщению Совинформбюро бомбили Берлин. Кто первый принес эту весть, не помню, но радовались все.

А вот мы, похоже, сейчас будем очень огорчены — черная точка далеко впереди подозрительно быстро разрасталась в контур берущего нашу полуторку на прицел самолета.

— Воздух! — заорал я и принялся стучать кулаком по крыше кабины. Ну, ведь страшно же!

Водила, немолодой красноармеец под сорок, отреагировал правильно — нас с Мишкой от торможения бросило вперед. Выскочили из кузова и залегли в кювете. Две строчки фонтанчиков от пулеметных очередей немца прочертили дорогу и наш грузовичок. Над головой промелькнул мессер и ушел вверх на разворот — готовится к следующему заходу. Любят немцы охотиться за одиночными машинами — зенитного прикрытия точно нет. Минута, другая, и «худой» снова заходит на нас. Привычно шмаляю по нему из пистолета — вот понимаю, что бессмысленно, но хоть штаны сухими останутся. Опять летят щепки от деревянных бортов, а с той стороны дороги еще и вскрик раздался. Водитель? Кинулись с Мишкой туда. Лежит красноармеец и смотрит широко открытыми глазами, как из левого запястья частыми толчками кровь выплескивается. Сержант Пахомов молодец, сразу сообразил и, отцепив от винтовки водилы брезентовый ремень, перетянул им руку раненого. Вспомнил объяснения полкового врача после гибели Федосея Захарова и остановил кровь. Пока Мишка бинтовал запястье водителя, я следил за боем в небе.

Откуда появились три Ишака, не знаю, но у них было главное преимущество — высота. А значит широкие возможности для маневра и скорость. Мессершмитт потянул было вверх, но наткнувшись на пушечно-пулеметную очередь, как споткнулся, вздыбился еще круче, перевернулся через крыло и заштопорил, потеряв управление. Тут же от него отделилась черная точка и вдруг вспухла красно-оранжевым куполом парашюта.

Сейчас этому гаду все припомню! Вскочил и помчался к месту вероятного приземления, прихватив мосинку. Сейчас он мне за все ответит! И за мой страх, и за раненого красноармейца. До пилота мессера была сотня метров, когда он, погасив купол, отстегнул подвесную систему и, вскочив, вдруг начал стрелять. Дурак, ну разве с такого расстояния из пистолета попадешь? Увидев, как я навожу винтовку, отбросил свою пукалку и поднял руки. Стоит и довольно улыбается. Радуется, что живой остался. На рукавах летной кожаной куртки по три вороны — фельдфебель. Чтобы не лыбился, получил прикладом по спине. Сразу что-то возмущенно залаял на своем немецком. Пришлось повторить. Заткнулся, повинуясь движениям ствола мосинки, собрал шелковый купол и потащил к полуторке. Вальтер П38 я сам подобрал. Ладная штуковина — все-таки калибр девять миллиметров для пистолета лучше, чем семь шестьдесят две у тэтэшника.

Дотопали до грузовика. Мишка уже успел мотор завести. Побелевший красноармеец к дверце прислонился и забинтованную руку баюкает. В глазах боль и ненависть к фашисту:

— Надо было его не в плен брать, а на месте кокнуть.

— Еще не поздно, — хмыкнул сержант Пахомов, сдирая с немца куртку. Ремня с кобурой и шлемофона тоже лишил. Из карманов все вывернул, немецкие часы раненому отдал — хоть какая-то компенсация. А этот гад довольно смотрит на нашего водителя и подленько так улыбается. Возможно, сделал человека инвалидом и рад.

Тут уж я не выдержал, навел винтовку и, глядя в плещущиеся нарастающим ужасом водянистые голубые глаза — истинный ариец! — с двух метров пальнул.

— Он же пленный! — ужаснулся Мишка, глядя на схватившегося за руку и заоравшего немца.

— Нехрен было отстреливаться, — первым сообразил все равно злой водитель.

— Ну, разве что, — согласно кивнул сержант, посмотрев на орущую сволочь, перевел взгляд на красноармейца и обратно.

Кровь из-под пальцев зажимающего рану фашиста почему-то была такого же цвета, как у нашего красноармейца. Но вот тошноты у меня совершенно не вызвала. Но главное — подленько лыбиться этот немецкий летчик перестал.

Машину обратно в полк привел сержант Пахомов, переключая передачи со страшным скрежетом — никак его к перегазовкам не приучить. Сначала с рук на руки передали водителя военврачу Савушкину.

— Молодцы, — похвалил нас Матвей Палыч, осторожно размотав бинт и осмотрев запястье, — все правильно сделали. Пуля на вылет прошла. Сейчас заштопаю, и максимум через месяц будет как новенький, — посмотрел на кое-как перевязанного фашиста и скомандовал: — Этого пока к Юрь Михалычу ведите. Все равно раньше чем через полчаса не освобожусь.

Лейтенант ГБ Свиридов на следующий день, подшивая в папку результаты допроса немецкого летчика и наши рапорта, все-таки попенял:

— В другой раз так не подставляйся. А если кто-нибудь в особом отделе дивизии захочет проверить показания немецкого летчика?

Мишка потом уже успокоил:

— Не дрейфь Колька, дальше фронта не пошлют. Да и кто фашисту поверит?

Куртка со споротыми нарукавными знаками сержанту оказалась маловата, а мне в самый раз — только чуть-чуть в плечах свободная была. На вальтер он тоже претензии предъявлять не стал — не в Пахомова же немец из пистолета шмалял. А Елизарыч только хмыкнул, наблюдая за чисткой оружия:

— Знатный трофей, екось-мокось.

Совинформбюро, несмотря на бодрый голос Левитана, совершенно не радует своими сообщениями. Немцы даже во время начавшейся октябрьской распутицы наступают на Москву. Шестого числа большое окружение наших войск под Вязьмой. Вермахт прорвал фронт обороны Красной армии на оперативную глубину и вышел к Можайской линии обороны. А майор Гольдштейн успокаивает — опоздали фашисты с наступлением и Советскую столицу взять уже не смогут. Комиссар на политзанятиях — пока личного состава в полку мало, собирает всех вместе — тоже держит хвост пистолетом, уверяя, что товарищ Сталин знает, что делает. Ну, так он «большой ученый». Вот от кого я эти слова с некрасивым подтекстом о Верховном главнокомандующем слышал? Вроде никогда на память не жаловался, а в данном случае не припомню. Шуточки чужой памяти, неведомым образом попавший мне в голову? Шестнадцатого оставлена Одесса. Леха Годоляка с горя водки нажрался и чуть пешком на фронт не удрал. Еле уговорили, что как хороший штурман и совсем не бесталанный пилот он полезнее для Красной армии будет, чем подсудимый на заседании трибунала. Рано или поздно, но освободим его родной город от немецко-фашистких оккупантов.

По ночам помаленьку кропаю чужим почерком документацию по турбокомпрессору на немецкую кальку. Получается не быстро. Еще недели две-три, если не месяц, уйдет, пока все из головы на бумагу переведу. Снежная королева ругается — видите ли, сонный я какой-то на ее занятиях, невнимательный. Да пошла она…

Тридцатого числа — в тот день, когда наступление противника на Москву остановили — приехал из госпиталя комполка. Смотреть на него страшно. Мало того, что лицо, где не было прикрыто летными очками и шлемом, выгорело, так еще и жутко злой из-за гибели жены и Танюшки.

— Остались мы с тобой, Колька, вдвоем. Ты уж не подведи меня, выживи в этой войне, — и стакан водки одним махом в себя.

— Мне одному оставаться, дядя Витя, тоже не хочется. Если столько будешь пить, то долго летать у тебя никак не получится, — врезал я ему открытым текстом.

Посмотрел на меня майор Коноваленко почти трезвыми глазами и пообещал:

— Так, как сегодня, больше вообще никогда! — кожа на лице гладкая, как у ребенка, розовая. Только вокруг глаз нормальная с морщинками. Нос совсем маленький. От былых усов одно воспоминание — не растут теперь. И губы совсем узенькие. Точнее, отсутствуют как факт. Нет, смотреть страшно, но никакого отвращения — не чужой ведь.

— Завтра тебе летать нельзя, но в субботу возьмешь в небо на Яке? — учебно-боевых машин в ЗАПе прибавилось — теперь целых четыре штуки. Глядишь, и на меня моточасы найдутся.

— Что у тебя с занятиями по школьной программе? — отвечает вопросом на вопрос. Вот ведь настырный! Как будто четыреста граммов беленькой и не принял на моих глазах.

— По всем предметам кроме химии более-менее подтягиваюсь, — отвечать дяде Вите надо честно.

— Тогда полетишь, — задумался на секунду, — послезавтра стрельба по конусу запланирована.

— Ну, так, а я о чем? — даже не думаю скрывать своего интереса.

Вот теперь размышлял дольше.

— Будем надеяться, что Липатов не сдаст, — получил я положительный ответ. Командир запасного авиаполка подполковник Липатов особым формализмом вроде бы не отличается. Значит, не только полечу, но и постреляю!

О тете Наташе и Танюшке ни слова друг другу не сказали. Я после войны хоть знаю, где поклониться и на коленях постоять, а ему как быть? Ладожское озеро большое…

Всю документацию по турбонагнетателю в намеренно неаккуратно заклеенном немецком пакете — подобрал где-то по случаю — удачно подсунул в планшет закоченевшего лейтенанта вермахта, случайно обнаруженного рядом с аэродромом. Труп валялся давно, но под снегом его никто не заметил. Еще чуть припорошил, нахлобучив поверх драного бабьего платка хорошо различимую издали вывернутую немецкую пилотку. Проследил за обнаружением закладки патрулем БАО — меня за деревьями в белом полушубке и ушанке хрен увидишь. Якобы случайно встретил и проводил красноармейцев до караулки — пропускного поста на аэродром. Посмотрел, как планшет и другие документы трупешника отдали начкару. Немецкие марки, что интересно, патрульные по карманам попрятали. В тот же день лейтенант ГБ Свиридов, потребовав себе в штабе полка машину, сорвался как угорелый в особый отдел армии. Все, время пошло — скоро наши ястребки полетят быстрее.

К концу февраля ощутимо потеплело, а на станцию привезли несколько вагонов бурого угля. В казарме стало веселее по причине поднявшейся температуры. Живу с девчонками как у христа за пазухой — отношения чисто родственные, считай брат с многочисленными старшими сестрами.

Снежная королева как-то вечером зашла и зафыркала недовольно — половина девок в исподнем сидит. Кто-то в карты играет, младший сержант Скалозубова довоенную куклу в форму пилота ВВС Красной армии обряжает — сама старательно из лоскутков сшила. Брезентовая занавесь откинута, а я с Ленкой-Кобылой и сержантом Наташкой Ведерниковой — мотористка из второй эскадрильи — пытаюсь разобраться в связях между углеводородами, спиртами, альдегидами и карбоновыми кислотами.

— Старший сержант Кривошеина вам не стыдно перед молодым человеком в таком виде сидеть? — и смотрит на нее почти как Ленин на буржуев.

— А что не так? — оглядывает себя Ленка. Галифе застегнуты, на нательной рубахе пуговки вверху тоже, кроме парочки. Ничего интересного совсем не видно.

— Да Коленька у нас еще маленький, — хихикнула Наташка, сообразившая к чему этот вопрос Ветлицкой, и ласково погладила меня по голове. Сидит рядом вроде бы одетая, но без ремня — верх гимнастерки расхристан. Не, ну посмотреть на нее приятно, но руки я даже не думал никогда распускать — не те отношения.

В общем, накидала мне Снежная королева на первой попавшейся бумажке параграфы учебника по истории, которые я должен завтра самостоятельно одолеть — она в командировку за новыми радиолампами укатывает — и ушла. Галка Красницкая — оружейница с «шестерки» Стародубцева — вскочила со своей койки в одном исподнем и попыталась изобразить походку младшего воентехника. Нет, также красиво повилять попкой у нее не получилось, но звонкий девичий хохот грянул на всю казарму.

— И чего она все время задается? — задумчиво протянула Ведерникова. — Одно слово — белая кость, — и вернулась к химии.

С физикой и математикой я, к собственному удивлению, почти разделался. Как-то оно совсем легко у меня пошло-поехало. Что-то такое накатило и вдруг понял, что знаю эти науки получше Ветлицкой. Более того — вижу грубейшие ошибки в некоторых основополагающих понятиях о мироздании. Представляю себе, как устроен атом и даже его ядро — комочек протонов с нейтронами. Сообразил, что такое дефект массы и чуть-чуть ужаснулся — только атомной бомбы с радиоактивными осадками нам сейчас и не хватает. Въезжаю, что все мои проявившиеся знания пришли из загадочных глубин чужой памяти. Оттуда же, откуда взялся турбокомпрессор. И как этот некто настолько четко запомнил по случаю рецензируемый им диплом? Совершенно непонятно. В то же время отчетливо понимаю, что говорить обо всем этом никому нельзя. Дело даже не в том, что не поверят — наоборот, как выложу некоторые научные представления и технологии будущего, чуть ли не молиться начнут. В «золотую клетку» законопатят до конца жизни. Не хочу! Это извне пришедшее сломает меня, Кольку Воскобойникова, если не вообще убьет. Тело останется, а души не станет. И эти отрывочные сведения из истории… Да я и без них всегда был уверен в нашей победе над фашистами. Потому что папа обещал, потому что мы правильнее, чем они, потому что… Не хочу раскладывать эти ощущения по полочкам. Для меня девчонки рядом — живые и настоящие, а не давно уже умершие. Выкладывающиеся в этой войне ради своей Родины, а не по принуждению коммунистов, как изоврут потом наше время…

Двадцать девятого июля построили полк, и комиссар зачитал приказ Наркома обороны номер 227 — «Ни шагу назад» о низкой дисциплине в Красной армии. Немцы рвутся к Сталинграду, а стрелковые части отступают, несмотря на категорические запреты из ставки. Вот чую нутром, что не перейдут фашисты Волгу, а настроение все равно паршивое. Видеть никого не хочется. Вечером набрал из хозяйского погреба в старый сидор прошлогодней картошки, отбирая из гнилья более-менее нормальные клубни, отсыпал в газетный кулек соли из жестяной банки. Прихватил валявшийся у печки ржавый топорик и ушел в лес, на ту полянку, что была у речки.

Костер разгорелся быстро. Я сидел, дожидаясь пока он прогреет под собой землю и появится достаточное количество углей, смотрел на пламя — казалось, внутри пляшут маленькие огненные саламандры — и вспоминал, как вот также мы с мамой и папой в самом конце весны того года пекли на отшибе бывшей панской усадьбы картошку. Родители были веселые, чем-то очень довольные, все время целовались, а потом прижимали к себе. Мама в тот день чаще, чем обычно чмокала меня в щеки, а отец ерошил волосы и смеялся. Потом палкой вытаскивал из углей картофелины, выбирал мягкие, подкатывал к нам и радостно улыбался, глядя как мы, балуясь, кормим друг друга. Пожурил, изображая строгость:

— Грязнули, извазюкались как свинюшки. Потом вдруг непонятно спросил:

— Галинка, скажем?

— Обязательно, — ответила мама без малейшей запинки, повернулась ко мне, особенно озорно улыбнулась, потом вдруг стала серьезной и как-то очень задушевно спросила: — Коленька, а ты хочешь братика или сестричку? — буквально засветилась вся радостью и счастьем…

— Так вот ты где? — сбил с воспоминаний низкий грудной голос Валентины. — Чего один-то сидишь?

Я повернул к ней голову — во, платьице нацепила. Еле коленки прикрыты. Осмотрел всю ее, надо признать, весьма ладную фигурку, чуть задержав взгляд на широких бедрах и высокой груди, туго натянувшей ткань сарафана.

— Да так, — ответил отвернувшись. Потом сообразив, что некрасиво поступаю — ведь столько времени и труда младший техник-лейтенант потратила на занятия со мной — предложил: — Печеную картошку будешь?

— Можно, — тихо и как-то робко ответила Валентина. Сняла с плеч накинутую форменную тужурку, подстелила и устроилась рядом, обняв обеими руками ноги.

Скосив глаза, стал наблюдать, как на ее круглых коленях пляшут отблески пламени. Потом посмотрел на лицо о чем-то задумавшейся девушки. Профиль был совершенный, как на какой-то картине, когда мама в Ленинграде водила меня по Эрмитажу. Но затем взгляд, как будто цепью притянутый, сам вернулся к стройным ногам.

— Не пялься, — потребовала Ветлицкая, натянула на колени подол и прижала руками. Долго смотрела в огонь, а потом извиняющимся тоном сказала: — Мама сшила. Давно, еще перед поступлением в МГУ. Я из него выросла, но другого летнего ничего не осталось, — и после паузы еще раз добавила: — Память о маме.

Она замолчала и вновь уставилась в огонь. Не зная, что ответить, тоже стал наблюдать за костром. Пламенные саламандры по-прежнему танцевали, перепрыгивая с одного уголька на другой. А потом вдруг услышал тихий всхлип. Покосился на Валино лицо. Глаза блестели, и из самого уголка медленно скатывались по щеке одна за другой крупные слезы. Девушка моргала, но они все равно текли… Она снова всхлипнула и тоскливо протянула «Мама…»

— Валентина, ты чего? — растерянно спросил я. — Валя?

Она вдруг разревелась в голос, все время повторяя «Мама, мамочка». Не найдя ничего лучшего, придвинулся и прижал её к себе.

— Валя, Валенька, ее уже не вернешь. Валечка, ну успокойся, пожалуйста. Валя… Валюша…

Плакала, уткнувшись в мою грудь, а я обнимал девушку за плечи и чувствовал, как все ее тело содрогается от рыданий. Гладил по спине, по волосам, осторожно прикасаясь к удивительно гладкой коже на обнаженных плечиках. Затихла она не сразу, промочив мою гимнастерку насквозь и время от времени все-таки шепча «Мама, папа, братик Венечка». Интонация была такая тоскливая…

Сам не зная почему, стал сбивчиво рассказывать о своих родителях, выкладывая самое сокровенное и перескакивая с одного на другое. Как они мне обещали брата или сестричку, и как потом не поверил, просто не понял, что погибли под бомбами. И что дошло только на следующий день, когда перед уходом пробрался к закопанной местечковыми яме…

Пришел в себя, почувствовав на голове ласковые поглаживания девичьей ладошки. Валентина давно успокоилась. Чуть откинувшись, смотрела на меня, слушала, а в бездонных темных сейчас под вечерним небом серо-зеленых глазах танцевали огненные саламандры, отражаясь от яркого пламени костра.

Выпустил девушку, почему-то жалея исчезнувшего из моих ладоней ощущения ее бархатной кожи.

Потом, под покровом незаметно накрывшей нас ночной мглы, молча пекли картошку — углей уже давно хватало — ели, перекатывая на ладонях горячие клубни. Я иногда ловил на себе задумчивый взгляд Валентины и неожиданно догадался, что никакая она не гордячка — просто замкнулась в себе, не желая никому выдавать личное, самое затаенное, тяжелое горе.

Мы одновременно потянулись к развернутому пакетику с солью, стукнулись лбами, дернулись назад, и Валя, потирая над бровью грязными от подгоревшей картошки пальцами, заразительно засмеялась. Я тоже захохотал, глядя на тянущиеся черные полосы. Потом оттирал носовым платком ее лоб, девушка улыбалась, а мне вдруг очень захотелось больше никогда не видеть на ее лице слез, только такую красивую как сейчас, радостную улыбку.

Долго сидели, подкидывая дрова, смотрели в огонь, иногда переглядываясь и опять смеясь без всякого повода. Я исподволь любовался ею — платьице давно сползло, открыв не только круглые колени, но и стройные бедра до середины. Отсветы пламени плясали на гладкой коже, притягивая взгляд.

Валентина, подбросив в костер еще одну толстую ветку, потерла ладони, недовольно сморщилась, забавно поднимая уголками брови, сообщила, как будто оправдываясь, «грязные», поднялась и пошла к реке мыть руки. Из темноты берега крикнула:

— Вода теплющая, — вернулась, опять устроилась на своей тужурке и мечтательно протянула: — Сейчас искупаться бы…

— Кто ж тебе не дает? — удивился я, тоже вдруг почувствовав острое желание оказаться в речке. Стащил сапоги, откинул подальше «ароматные» портянки, потянул через голову гимнастерку. Снял и удивился — девушка по-прежнему сидела, обняв колени, и невидящим взглядом смотрела в огонь.

— Ты чего? Расхотелось?

— Нет, — помотала головой из стороны в сторону, взметнув свои белокурые волосы, — у меня купальника с собой нет. А идти потом в мокром белье… — передернулась, как будто за шиворот ледышка попала, завистливо посмотрела на полураздетого меня и вдруг, решительно поднимаясь, приказала: — Отвернись! И не вздумай подглядывать!

Распоряжение выполнил сразу, почему-то представляя, как она разоблачается и выглядит без всего — стройные ножки, высокая грудь… Пришел в себя, услышав быстрые удаляющиеся шлепки босых ног и крик «можно», повернулся, увидел краешек белых трусиков под аккуратно сложенным сарафаном и, содрав с себя оставшуюся одежду, побежал к речке вслед за девушкой.

Сделав несколько шагов по мелководью, рыбой ушел на глубину. Выплыл, нашел взглядом ее голову, отливающую серебром под светом полной луны, и саженками рванул к цели. Подплыл ближе, а Валентина, услышав плески, повернулась, погрозила пальцем «Не приближайся» и вдруг со смехом начала брызгаться. Не послушав — все равно в воде под ночным небом ничего не видно, одни контуры — подплыл ближе и ответил тем же. «Ах, так!», она нырнула, и вдруг почувствовал, как меня за ногу тянет ко дну. Вывернулся, нашел ее голову и сам несильно толкнул вниз. Всплыл, огляделся, начал уже беспокоиться, но тут же обнаружил появившуюся в паре метров барахтающуюся девушку. Рванул к ней, подхватил за локоть, потянул вверх.

— Дурак! Утопить же мог, — отплевываясь от воды, недовольно крикнула Валентина.

— Ты же первая начала, — отговорился и потянул к берегу.

Вцепившись в мою ладонь, сама начала подгребать свободной рукой и работать ногами. Ощутив дно, отпустила, встала, показав над поверхностью верх покатых плеч, откинула тяжелое серебро волос за спину и стала обеими ладошками оттирать воду с глаз.

— Колька, ненормальный. Я же не очень-то хорошо плаваю.

— Ну, прости, — виновато опустил голову, — не хотел. Думал, ты играешь.

— Дурачок, — неожиданно тихо, почти шепотом, ответила девушка.

Придвинулась ближе, схватила за голову, притянула, чуть нагибая, и прижалась поцелуем к моим губам. Сначала я просто не понял, что происходит. Потом, ощутив на себе ее упругие груди, обнял прильнувшую Валюшу, сам прижался к теплым мягким и, кажется, сладким губам. А затем вдруг с оторопью сообразил, чем упираюсь в ее живот. Девушка тоже почувствовала, оттолкнула, заплакала, повернулась и рванула на берег, отчаянно расталкивая воду. Я стоял и потерянно — ну не специально же, оно само — смотрел на удаляющуюся фигуру. Не в силах оторвать взгляда, любовался появляющимися из реки точеными плечиками, спиной со стекающими с волос струйками, смутно заметной из-за расстояния гибкой талией и уже только угадываемыми в темноте широкими бедрами.

Через несколько минут услышал:

— Колька, ты там еще не утоп? Вылезай уже, а то застудишь себе все на свете, — громко хихикнула и добавила: — Я отвернусь.

Еще издевается! Закрыв руками низ живота, потопал на берег. Действительно не смотрит — стоит на коленях в трусиках и лифчике спиной к костру, куда успела подкинуть дровишек, и, склонившись набок, отжимает волосы. Лихорадочно — а вдруг повернется?! — сгоняю руками с бедер воду и натягиваю трусы. Уф-ф, не стала подсматривать. Уже почти спокойно закуриваю, присев на корточки и опять утопая взглядом в завораживающем танце огненных саламандр.

— Коль, ну не дуйся. Я знаю, что у вас, мужиков, это как рефлекс.

— Все-то ты знаешь… — кося глазами, смотрю на захватывающее зрелище: Валентина поднялась, повернувшись лицом к костру, шагнула ближе, чуть ли не нависнув надо мной, и, медленно раскачиваясь при каждом движении, старательно расчесывала гребнем свою белокурую шевелюру.

Изящно пожала плечиками:

— Мама же врачом была — дома книг разных много было. И анатомические атласы тоже… — виновато хлопает глазками: — Просто не ожидала, что он такой крепкий и горячий может быть. Испугалась…

Я, уже не скрывая интереса, разглядываю чуть прикрытую только бельем красавицу. А она хоть бы что — то одной стороной повернется, другой… Еще пару часов назад под платьишком эти круглые коленки прятала, а сейчас вертится передо мной почти обнаженная, как будто назло демонстрируя всю свою женскую пригожесть. Ее длинные стройные ноги, освещенные пляшущими огненными сполохами от костра… Полная грудь, в такт движений поднятых рук пытающаяся, кажется, выскочить из явно уже маловатого для этого сокровища лифчика… И глаза на задумчиво улыбающемся прекрасном лице какие-то шалые, с хитринкой…

Н-да… В спешке отвернулся и натянул шаровары — теперь не так заметно, и можно вновь любоваться девичьими прелестями. Поздно — накинула сарафанчик, потрясающе ловким движением завела ладошки назад вокруг тонкой шейки и выдернула волосы из-под кружевного воротничка. Чуть помотала головкой, позволяя еще влажным лохмам разлететься-растечься по плечам, одернула платье, затянула поясок — как броней прикрылась платьем от моего нескромного взгляда. Посмотрела в лицо, одаривая улыбкой — в шалых бездонных очах плясали веселые бесенята, отражаясь от костра — решительно шагнула ближе, вздернула за плечи и… Ох, какие же все-таки у нее сладкие губы, глаза, щеки… Чувствую на языке соль от былых слез, но все равно сладкие… Обнимаю доверчиво прильнувшую Валюшу, уже зная, что чем-то опять уткнусь в ее живот, но не могу оторваться. Сердце колотиться так, что спирает дыхание… Лихорадочно целую милый носик, губы, закрытые глаза, опять губы, дотягиваюсь до ушка, еще губы, снова они… Осязаю через слои ткани затвердевшие соски на своей груди, прижимаю еще сильнее и вновь целую, не в состоянии отлучиться от ее горячих влажных губ…

Оттолкнула, когда я сдуру начал отпускать руки по ее спине ниже талии:

— Коленька, ну не надо… — яркий румянец на лице только подчеркивался светом костра. Опустила глаза и виновато призналась: — Я боюсь… — подняла с травы свою форменную тужурку с кубарями в петлицах, отряхнула, накинула на плечи, превращаясь из девчонки в старшего по званию, и распорядилась: — Поздно уже. Одевайся, гаси костер, и двинем в полк.

Провожая, еще не раз по пути наслаждался горячими поцелуями. Но на подходе к расположению как заледенела — ладошку из моей руки вырвала, чуть ли не по команде «смирно» замаршировала в своих гражданских туфельках.

— Валюша, — спрашиваю, — завтра придешь?

— Там видно будет, младший сержант Воскобойников, — отрезала, не повернув головы, и ушла.

Это у нее что, минутное было? А я-то, дурак, губу раскатал. Мне же не так много и надо — только видеть, как улыбается…

На следующий день сразу после построения пошли к майору Варламову и, положив на стол два совершенно одинаковых заявления — разве что фамилии там были в разном порядке вписаны — настойчиво если не нагло потребовали на обоих бумагах положительную резолюцию. Спорить к нашему удивлению комполка не стал. Вызвал машинистку ефрейтора Таньку Злобину и продиктовал ей приказ по воинской части — считать военнослужащих Красной армии таких-то мужем и женой. Дождался распечатки, подписал и направил к начальнику штаба полка ставить печать и визу. Особо предупредил, что по поручению моего опекуна подполковника Коноваленко, предвидевшего подобное развитие событий, он этого так просто не оставит. Вечером после окончания полетов чтобы мы оба были в летной столовой. Причем я в вычищенной и наглаженной форме, а младший техник-лейтенант Ветлицкая — в белом платье.

Вот где хочешь, там и ищи… Однако сие требование мою сердешную совершенно не смутило — подошла и чмокнула командира полка в щеку. В ответ на что, была расцелована в обе. Во, обнимает-то как мою невесту! Не был бы старшим по званию, я бы ему…

По пути к майору Гольдштейну жена — уже можно так называть?! — объяснила, что найти в авиационной части белый шелк не очень-то сложная проблема:

— Сшить девочки-парашютоукладчицы помогут. У них и швейная машинка есть — настоящий дореволюционный «Зингер».

Шел рядом с сердершной малость одуревший от результата нашего похода к командиру полка. Нет, официального запрета на свадьбы в военное время между военнослужащими не существовало. Но яростное сопротивление этому политуправления РККА было известно всем и каждому. Связываться из-за данного вопроса с недавними комиссарами, всего полгода назад враз потерявшими большую часть своей власти, не каждый командир воинской части был способен. А без его письменного разрешения и думать не моги — армия. Те же Мишка Пахомов со своей Наташкой Ведерниковой живут, почитай, как супруги, души не чая друг в друге. Принародно поклялись — вот как кончится война, так на следующий день в ЗАГС побегут. А пока… У нас же с Валенькой ситуация несколько иная. Заткнуть пасть невзлюбившему меня с первых дней замполиту можно только официально. Судя по оговорке комполка, дядя Витя заранее о нас побеспокоился. Поговорил с кем надо не только в дивизии, но и выше.

Вечером посмотрел на свою Валюшу в длинном до пят облегающем платье и офигел — у нас самое главное уже случилось, но все равно воплощенная невинность! И бездонные глазищи, в кои веки наполненные незамутненной радостью… Хочется обо всем на свете забыть и в очередной раз утопиться в них. Нельзя — надо сначала выполнить приказ комполка с явлением к ужину в летную столовую. Как-то взял себя в руки и по требованию жены осмотрел произведение искусства из парашютного шелка, которое не столько скрывало, как подчеркивало впечатляющие формы моей милой. Озадачился будущей проблемой снятия оного — казалось сшитым прямо на стройной фигурке.

Присутствие в летной столовой донельзя довольного дяди Вити и комдива в свете утренних размышлений неожиданностью не оказалось. Но основной вопрос, которым я задался тем вечером минуты на три-четыре — где Елизарыч золотые кольца раздобыл? И ведь с размером нисколько не ошибся…

Крохобор начпрод БАО тоже удивил — вот откуда у него бутылка довоенного «Абрау-Дюрсо» взялась? Водка — тут никаких вопросов. Французский коньяк в небольших количествах — у армейской разведки, что в нашем расположении месяц назад стояла, на что-то сменял. Эти ухари всегда чего-нибудь интересное из рейдов на ту сторону фронта притаскивают. Но Советское шампанское от лучшего винодельческого совхоза страны? Сам, хрустя фольгой, вскрыл — пробка громко хлопнула, угодив в потолок — наполнил Валюшин с моим граненые стаканы и оставил бутылку на столе перед нами. А потом, на пару с Елизарычем тяпнув беленькой, громче всех «Горько» орал. И ничего не горькое — полусухое. Пьешь, пузырьки на языке и в горле щиплются, затем в нос газом шибает, но все равно очень вкусно. Когда целовались под довольные крики, то губы у моей Валеньки вообще сладкие-сладкие были. Как приклеился — не оторваться было…

Со свадебным платьем оказался пророком, как та Кассандра — пара швов была сметана на «живую нитку». Совместил осторожное распарывание — иначе не снималось — с ласками губами того, что под тканью. Тем более что лифчика под это одеяние не полагалось.

— Ну а как еще такое сшить, чтобы красиво было? — удивилась жена между поцелуями. — Девочки из снабжения обещали тоненькие молнии достать. Тогда и поправим. На праздники покрасуюсь, если не растолстею.

Моя Валюша и растолстеть? Невозможно! Только по праздникам? Зато сам раздевать буду! Непонятно, кто больше удовольствия от разоблачения получает…

Следующим утром на «Утке» — в штабе без разговоров задание на проверочный полет после мелкого планового ремонта мотора М-11 выписали — в ближайший городок слетали. Там немного сонные — поспишь тут, если народ за окнами полночи скабрезными частушками под гармошку сыпет — прямо в летных комбинезонах в горсовет заявились. Нашли нужный кабинет и потребовали запись в толстой амбарной книге сделать. Тетка в больших круглых очках бумаги посмотрела и начала что-то вякать, мол, рано мне еще несовершеннолетнему.

Бюрократка хренова! Я чуть ли не в крик:

— Вот копия приказа командира воинской части с печатью! Чего вам еще надо?

Она все равно кочевряжится. Хорошо, моя умничка — вначале совсем не понял, для чего — сначала свой комбинезон расстегнула и до пояса опустила. Затем с моим то же самое повторила.

Тетка ахнула, увидев на коверкотовой гимнастерке ордена с медалями и знаком ранения. Увидела и заткнулась.

Валюша тихо так совершенно спокойно поинтересовалась:

— Вы, уважаемая, считаете, что воевать в Красной армии несовершеннолетнему можно? Подвиги совершать разрешается, а жениться все равно не положено?

Бюрократка посмотрела на выдающуюся во всех отношениях Валенькину грудь с медалью «За боевые заслуги», сравнила с моими наградами и, прослезившись, зарегистрировала. Получила наши подписи в амбарной книге. Выписала свидетельство, приложила ЗАГСовскую печать, справку для смены фамилии оформила и — наконец-то! — предложила поцеловаться. Вот здесь я не то, что спорить не стал, без возражений немедленно выполнил предписание мелкого чиновника.

Вернулись в полк, «Утку» сдали, доложились старшему техническому начальнику полка инженер-майору Мамонтову.

— Мотор на УТ-2, говоришь, работает нормально? — улыбнулся в усы Егор Иванович. — Тогда сделай так, чтобы я вас кроме как в столовой не видел. Обоих ото всех работ отстраняю на трое суток.

Кто бы спорил? Набрали на кухне пирогов с мясом, с яблоками и слиняли на нашу полянку на берегу речки. Вот там-то я младшему технику-лейтенанту Воскобойниковой и припомнил, как она младшего сержанта с такой же фамилией по стойке «смирно» неоднократно ставила. Строго по поговорке «как аукнется, так и откликнется». Тоже не один раз… до стонов довел.

— С дуба рухнул? — удивленно посмотрел на меня комполка. — Высота облачности триста-четыреста метров. Мало того, что район разведки не найдешь, так еще и на свой аэродром вряд ли потом сможешь вернуться.

— У меня отлаженный как надо радиополукомпас РПК-10. Дадите по запросу сигнал маяка — выйду на полосу как привязанный. А в тыл противника полечу вообще над нижним слоем облаков по счислению.

Майор Варламов переглянулся с начальником штаба. Получив утвердительный кивок, посмотрел на чуть ли не ерзающего от нетерпения капитана из разведки, которому, по его утверждению, кровь из носа, были нужны снимки железнодорожной станции по ту сторону фронта. Потом перевел взгляд на старшего лейтенанта ГБ Свиридова.

— У меня сомнений в благонадежности младшего лейтенанта Воскобойникова нет, — немедленно откликнулся особист, — к немцам точно не перелетит, — улыбнулся и добавил: — К тому же ему есть теперь, к кому возвращаться.

Ага, семья — ячейка Советского государства. Ну, хоть этот не возражает.

Комполка постучал по своим часам пальцем и принял решение:

— Завтра с утра полетишь, — в ответ на попытку капитана из разведки возразить что-то, веско добавил: — Метеослужба обещает чуть лучшую погоду.

Метеослужба? Тогда почему у нас в авиации говорят «Врет как синоптик»?

Под Сталинградом идут тяжелые бои, а мы здесь как в санатории отдыхаем. Даже кофе в рационе почти без ограничения появилось — вроде как союзнички поставляют. Нет, крепкий горячий ароматный напиток да с беломориной — мне нынче тоже папиросы положены! — я очень люблю. А вот шариками «колы», чудодейственного заокеанского средства для бодрости, стараюсь не злоупотреблять. Капитан медицинской службы Савушкин, выдающий летчикам эти таблетки, сам же и отсоветовал:

— Ты, Колька, по моим наблюдениям, даже наркомовские редко употребляешь. Что я, как врач, могу только приветствовать. Тогда зачем тебе это лекарство от похмелья с неизвестными последствиями для твоего растущего организма?

Да уж, растущего… При таких темпах летное училище через год, когда реально семнадцать исполнится, мне бы точно не светило. Туда принимают от метра шестидесяти до ста восьмидесяти пяти. А я уже сейчас всего четыре сантиметра до верхней границы не добираю. И в плечах разнесло — все-таки семьдесят килограммов набрал. Главное, жена довольна — улыбнется хитренько и скажет, что абсолютно все органы пропорционально развиваются. А потом еще чего-нибудь вкусненького на тарелку подложит. Кто бы спорил?

Синоптики, конечно же, наврали — погода утром лучше никак не стала. Ладно, еще снега нет, а мокрая полоса не так уж и страшно. Аккуратнее на взлете надо быть, внимательнее. А вот летать внутри облаков мне совершенно не понравилось — ни хрена не видно, одна светло-серая марь и трясет чувствительно. Еще это дурацкое ощущение, что с приличным креном иду — в таких условиях даже вестибулярный аппарат отказывает, ориентиров-то нет. Уперся взглядом в «Пионер»[37], так и тащился до высоты двух километров. Наконец-то мгла быстро светлеет, и вдруг вокруг раскидывается бескрайний лазурный простор, залитый ослепительным солнечным светом. Я восторженно жмурюсь — выскочил из облачного слоя. Вовремя — первые признаки обледенения уже появились. А здесь лепота — солнышко не только светит, но и ощутимо греет. А подо мной расстилается немного холмистая ярко-белая равнина. Хорошо, что предусмотрительно очки с темными светофильтрами прихватил — слепит. Так, теперь засечь время и контролировать курс. Иду на достаточно экономичной скорости триста километров в час. По расчету — угол ветра еще на земле с помощью специальной штурманской линейки вычислил — ровно через двадцать четыре минуты буду над целью. Оттриммировал машину — она сама летит. Всегда любил летать именно так — над белым сказочным миром, под ярким солнцем. Кажется, протяни руку и коснешься пушистых облаков. Что такое полет? Полет — это восторг, умноженный на размах крыльев. Мне жаль тех, кто никогда не испытает это чувство.

Н-да, вот сейчас бы папироса точно не помешала бы. И хотя есть у меня в кармане мехового комбинезона почти целая пачка беломора, но курить в кабине категорически воспрещается. Бензином и маслом, увы, пованивает. И сгоревшим порохом — брезентовые кошели гильзосборников насквозь этим запахом войны пропитались.

Время. Прибрать газ, прикрыть немного заслонки радиатора и опять окунуться в кажущуюся твердой марь. Вот ведь знаю, что облако, а ощущение — прямо как в землю пикируешь, страшно. Угол тангажа побольше, чтобы быстрее миновать облачный слой, не набрав на плоскости много льда. Земля открылась всего на трех сотнях метров высоты. Выровнял машину и попытался сориентироваться. Хрен там — лес, поля, проселки какие-то, но ничего общего с картой в планшете. Стоп! Железная дорога, двухпутка. Прикинул по направлению относительно показаний компаса и понял, где примерно нахожусь. Километров на тридцать промахнулся. Разворот и строго над железкой. Теперь потянуть тросик, открывающий лючок объектива и приготовиться к включению АФА. Скорость и высота постоянные, чтобы не смазать снимки.

Вот она, эта станция! Два эшелона на путях разгружаются. Что это? Показалось или в самом деле цистерны? Слишком быстро промелькнул железнодорожный узел под крылом. Рискнуть? Ну, где наша не пропадала? Очень уж жирная цель! Разворот на сто восемьдесят, включение тумблера оружия, пальцы на гашетках и сосредоточиться. Вот они! Длинная очередь из обоих стволов. Попал! Жахнуло так, что аж самолет подкинуло! Там что, во втором эшелоне боеприпасы были? Нет, возвращаться для проверки не буду — боязно. Если при первых двух заходах не ожидающие при такой облачности немецкие зенитчики просто не успели отреагировать, то сейчас на такой мизерной высоте точно подожгут. А мне «чертова дюжина» для возврата домой целехонькой требуется. Меня Валюша ждет, друзья и этот капитан из разведки.

Опять несколько минут набора высоты в гадском облаке и ласковое солнышко. Курс к родному аэродрому. Доложил о выполнении задания и запросил включение радиомаяка ориентировочно минут за пять до конечной точки маршрута. По пеленгу идти куда как приятнее, чем по счислению. Выскочил под облачный слой за пару километров до радиопривода. А вот посадка на мокрую полосу была тяжелой — чуть не скапотировал[38] от сильного торможения водой. Рулить даже не пробовал — вручную Як в капонир пусть заталкивают. И без меня — и так руки после такого полета трясутся. Когда вызвался, никак не предполагал, что настолько сложно будет…

Потом долго сидели с Валенькой, обнявшись под промокшей плащ-палаткой. Она уже прикидывает, как будет деньги тратить за эту разведку — как-никак половина месячного содержания за один полет. Н-да, вот старше жена меня по документам, а смотрю на любимую и думаю — чем бы дите не тешилась…

Через четыре дня подтверждение от партизан пришло — полстанции как корова языком слизала! А еще через неделю увидел в газете списки награжденных. Офигеть — орденом «Отечественной войны» первой степени меня пожаловали! Строго по самому первому пункту статута — «Кто метко поразил и разрушил особо важный объект в тылу противника».

Три дня пролетели как одна минута. Вроде в последние сутки ни грамма не пил, а все равно ощущаю себя как под градусом — война, а в столице автобусы-трамваи ходят как по расписанию, люди кино и театры посещают. Патрулей с мосинками или ППШ хватает, но особой военной атмосферы почему-то совсем не ощущается. Из-за того что от бомбежек еще с прошлого года Москва надежно прикрыта?

Посадил свою родную в Дуглас к другим пассажирам, посмотрел на рулежку и сам пошел готовиться к вылету, благо все разрешения уже получил. Здесь даже предстартовый медицинский контроль на уровне — давление померили и пульс посчитали, не забыв поинтересоваться самочувствием, как будто по цветущей роже и так не видно. Провел внешний осмотр самолета, выполнил «карту»[41], завелся и, прогрев мотор, запросил предварительный старт, движением рук приказал механику убрать колодки. Вырулив, сразу по требованию получил исполнительный, двинул рукоять нормального газа до упора и… наконец-то я опять в небе!

Догнал транспортник через пятнадцать минут и пошел над ним — что его экипажу, предупрежденному о сопровождении, что мне спокойнее. Не сорок первый год, тыловые маршруты практически безопасны, но все равно каждые пару минут осматриваюсь, чтобы успеть, в случае чего, прикрыть Дуглас.

На посадку пошел первым, удовлетворившись видом дежурной пары истребителей, висевшей высоко в небе. Обнялся с Борисом Львовичем, лично прибывшим на «Утке» за моей благоверной, похвастал своей новой ласточкой, пока ее заправляли. Любимая начальника штаба в обе щеки расцеловала, в очередной раз показывая, что на фронте все хорошие люди — одна большая семья. Вылетели в полк одновременно — они на УТ-2М на жалких ста восьмидесяти в час телепают, а я километром выше, успевая внимательно оглядывать горизонт, пилотаж кручу. Верчусь как настоящая ласточка и балдею — вроде веса в этой машине всего-то процентов на десять-пятнадцать меньше, чем у Як-1Б с точно таким же мотором, а разница в пилотировании огромная! Скороподъемность отличная — больше тысячи метров в минуту! Виражит кажется что сама. Великолепный обзор из каплевидного фонаря кабины. Притом толстенное бронестекло в козырьке. Бронеспинка с изголовьем какая-то опытная из нескольких слоев чего-то там — инженер утверждал, что даже двадцатимиллиметровый снаряд основной сегодня пушки мессера MG151 не пробьет. А уж управление — легенькая, как пушинка! В общем, продемонстрировал жене и начальнику штаба, что из этой ласточки можно выжать, сам получая море удовольствия.

Еще через два дня, сопровождая майора Гольдштейна в разведке, летевшего на моей бывшей машине — на новую дефицитный английский АФА пока не поставили — убедился в явном преимуществе своей нынешней «чертовой дюжины» над «Густавом»[42]. Не по всем параметрам, но по подавляющему большинству. Столкнулись после окончания аэрофотосъемки сразу с шестеркой мессеров. Высота маловата и до линии фронта далеко. Приказал начальнику штаба двигать строго в нашу сторону на максималке и, слушая радио, без задержки выполнять все распоряжения. Спорить Борис Львович не стал — это на земле он старше по званию, а в воздухе только мой ведомый.

— «Лев» правее скольжением, — приказал, заходя снизу на целящегося в Гольдштейна «худого». Тот, доворачивая, сам «заплыл» в мой прицел. Очень короткая очередь, и мессершмитт, паря пробитым радиатором, благополучно удалился подальше от нашей пары вверх. Бросил его немецкий пилот, выпрыгнув с парашютом, или дотянул до своего аэродрома, не знаю — не до наблюдений за подранком было. Оставшаяся пятерка фашистов попыталась наброситься на меня, забыв на время об уходившем на восток начальнике штаба. Но не тут-то было — переменный пилотаж, когда одна еще не законченная фигура резко переходит в другую, да еще на значительно более легкой машине, возможности для уверенного прицеливания на малой дистанции не предоставляет. В какой-то момент сам случайно оказался сзади снизу одного из «Густавов» всего-то в полусотне метров. Приподнял нос, прижимаясь щекой к фотографии любимой, увидел в центре колец прицела врага, нажал на долю секунды гашетки и ушел в глубокий правый вираж — сам уже почти был на прицеле у другого мессера.

Крутился как белка в колесе, отметив, что противников уже только четверо, почти десять минут. Запросил начштаба, как там у него дела.

— Я — «Лев». Подхожу к линии фронта. Преследования не наблюдаю, — а потом вдруг услышал странную просьбу: — «Чертенок», ты, когда газом шуруешь, жми заодно на кнопку передатчика. Хоть по дыханию буду знать, что живой.

— Не боись, Лев — все будет нормально. Уже выхожу из боя, — сказал и тут же со снижением выполнил намерение. Теперь сто тринадцатую — на старой машине просто единичку впереди пририсовали — фашисты не догонят. Да и меня хрен достанут. Метров на шестьсот уже оторвался — не попасть с такого расстояния — а скорость на этой малой высоте у моей легенькой ласточки пусть не намного, но больше. Сам ни одного, похоже, не сбил? Ерунда какая — главное, боевое задание выполнено. А вот что я в рапорте писать буду, описывая бой — не представляю. Ни одной законченной фигуры за все время, и выполнение оных отнюдь не правильное — сплошное резкое перекладывание рулей, что в методичке по технике пилотирования, выпущенной «Воениздатом наркомата обороны» в прошлом году под грифом «Для служебного пользования», отнюдь не приветствуется…

— Да, Всеволод Николаевич, вы оказались полностью правы — очень интересный мальчишка оказался. Тот пакет документации по турбонагнетателю, хотя почерк не парня — явно его работа.

— Жестко кололи? — поинтересовался Нарком государственной безопасности СССР, поднимая голову от толстой папки с документами.

— Как можно, Всеволод Николаевич? Вы же предупредили. Наш это паренек, преданный стране и смелый. Одна прибавка возраста, чтобы на фронте остаться, многого стоит. Свои награды честно заработал. С моей точки зрения большего заслуживает, — оба мужчины были в гражданских костюмах, но по разговору чувствовалось, кто очень большой начальник, а кто не на самых первых ролях. Но доверие наркома к докладчику тоже ощущалось, потому и велся разговор в виде доверительной беседы.

— Увидели и даже задерживать не стали — после тяжелого ранения кожа да кости. Опрашивать в таком состоянии просто бессмысленно — умер бы прямо во время первого допроса. Поступили иначе — встретили на вокзале и довезли как попутчика до дома, где по вашему распоряжению квартира его жене выделена. Месяц выдержали, чтобы хоть немного мяса наросло, а потом парочку наших экспертов к нему аккуратно подвели в институте нейрохирургии под видом лечения после тяжелейшей контузии. Использовали в минимальных дозах спецсредство. Медики уверили, что никаких отрицательных последствий для здоровья быть не должно.

— Велихов, не тяни. Интересное что-нибудь было?

— Что-нибудь? — несколько вольно улыбнулся подчиненный. — Да там на годы вперед работы не одному институту хватит. Хотя явный бред тоже присутствовал. Но научно-технические идеи весьма хороши. Гуревич, когда ему результаты гипно опроса по самолетам показали, схватился за бумагу и отдавать не хотел.

— Михаил Иосифович? — переспросил нарком. — Тот, что у Поликарпова работал, а теперь младшему брату Микояна самолеты делает?

— Он самый, Всеволод Николаевич.

— Почему именно ему?

— Со слов мальчишки, только этот конструктор, Сухой Павел Осипович, Туполевы отец с сыном, Антонов и Ильюшин что-то дельное после войны делали.

— А Яковлев? — удивился большой начальник. — Парень же по твоему предыдущему отчету чуть ли не молится на его самолеты!

— У него потом нормальными только учебные машины будут, — поморщился ведущий сверхсекретной разработки «Найденыш», — барражирующий перехватчик, самолет вертикального взлета и посадки, а также пара реактивных пассажирских лайнеров особой погоды не сделали.

— Ладно, — усмехнулся нарком, — так что там по авиации?

— Несколько основополагающих принципов, — подчиненный докладывал, как будто документ перед собой держал и зачитывал, — первое — причина затягивания в пикирование на скоростях, близких к скорости звука. Немцы по сведениям разведки уже не первый десяток своих реактивных Мессершмиттов-262 из-за этого вместе с пилотами теряют. Наш летчик-испытатель капитан Бахчиванджи на опытном ракетном перехватчике БИ-1 в конце марта по этой же причине погиб.[44]

— Конкретнее, Велихов. Или очень сложно? — смерть одного советского пилота Меркулова не очень-то заинтересовала.

— Отнюдь, Всеволод Николаевич, даже мне понятно. На огромных скоростях точка приложения подъемной силы смещается назад, самолет сваливается в неконтролируемое пикирование, за счет силы тяжести еще набирает скорость и разбивается.

— Способ «лечения»?

— Относительно простой — крылья с очень большим углом стреловидности или вообще треугольные. Плюс — цельноповоротный стабилизатор со специальными очень длинными сдвинутыми вперед наплывами в корне крыла, которые начинают работать на сверхзвуке и поддерживают балансировку по тангажу примерно постоянной во всем диапазоне скоростей.

— Тангаж?

— Наклон самолета вверх или вниз, — немедленно пояснил подчиненный.

— Дальше, — удовлетворенно кивнул совсем недавно вновь назначенный Нарком государственной безопасности.

— Принцип постоянного миделя — сопротивление потоку определяется максимальным сечением, поэтому при проектировании необходимо ужимать и укладываться в него по всей длине машины. Ну и связанная с этим принципом, так называемая интегральная схема — фюзеляж распластанный, как у камбалы, и дает до половины подъемной силы. Килей при этом желательно два — что-то там такое с устойчивостью. Двигатели что на наших лучших машинах, что у вероятного противника, — очень неприязненная улыбка, — тоже в двойном количестве.

— И на тяжелых машинах? — удивился Меркулов. На «Вероятного противника» он внимания не обратил.

— Нет, — отрицательно покачал головой Велихов, — здесь известны только разработчики — Туполев, Мясищев, Новожилов, Антонов, Архангельский, Бериев и некий Бартини, но совсем уж невнятно.

— Итальянец, что в шарашке у Лаврентия Палыча сидит. Надо проследить, чтобы после войны выпустили. А что по винтокрылам?

— Тоже только фамилии — Камов и Миль.

— Ну а сами двигатели?

— Будущее у соосных осевых компрессоров на одной оси с газовыми турбинами.

— Газовыми? — очень удивился нарком.

— Только термин. Горючее — керосин. Мальчишка и здесь надоумил — гидростатические подшипники. Валы не надо полировать, как пытались делать наши инженеры — требуется только относительно грубая шлифовка, но с высокой точностью. Тогда масло, подаваемое под большим давлением, будет образовывать нечто вроде ванны. Обороты — до сотен тысяч в минуту. В перспективе можно будет получить тягу, превышающую взлетный вес самолета.

Меркулов задумчиво покивал головой.

— Получили множество намеков на отдельные перспективные устройства. Фотоумножители, малогабаритные в далеком будущем телефоны-радиостанции, расцвет радиолокации — возможно будет сделать даже весьма точные самолетные прицелы. Очень серьезное развитие ракетного дела — вплоть до полета человека в космос. Но для этого потребуется строительство не одного завода, а нескольких новых отраслей промышленности. Весьма дорогостоящих отраслей. Подтвердилась возможность создания сверхмощного оружия по известному вам делу, — вслух назвать секретнейший заокеанский проект Велихов не решился. — Ну и, вероятно, самое сладкое — общие направления так называемых цифровых технологий, завязанных на некую теорию полупроводников и принцип сверхвысокой очистки материалов для них — зонная плавка. Перспективы просто захватывающие, но работы минимум на десятки лет для очень больших научных коллективов.

— И тоже требуют огромных вложений, — констатировал Нарком.

— Не намного дешевле, чем запланированные после войны работы Специального комитета[45] ГКО, которым будет руководить Берия, — подтвердил Велихов.

— У нас кто-нибудь уже занимается этим?

— Есть теоретик полупроводников некий Давыдов Б.И. и еще несколько человек из так называемой Ленинградской школы физиков.

— Значит, с этим тоже подождем до конца войны. Что-либо более насущное есть?

— Сведения крайне отрывочные, разрозненные… — виновато стал отрицать подчиненный.

— Прикрытие операции?

— Запасной вариант не потребовался. Фигурант сам не подозревает об опросе специалистами-гипнотизерами.

— Необходимость изоляции?

— По утверждению работавших с ним психологов — крайне нежелательна.

— Обоснование?

— Мальчишка на грани шизофрении из-за этих непонятно откуда взявшихся знаний. Некоторые из экспертов считают, что парень сам не подозревает об их наличии. Тронем — потеряем возможный источник ценной информации из-за распада личности. У обоих ведущих специалистов, работавшим с ним, есть особое мнение.

— Точнее, пожалуйста.

— Информация проявилась в результате травмы черепа. Попытка целенаправленного опроса в сознании может привести к потере объекта.

— Недопущение к боевой работе, чтобы исключить возможную гибель источника?

— Также не стоит — есть версия, что информация подсознательно осознается во время больших эмоциональных всплесков. То есть — во время боя. А достаточно жесткую врачебно-летную экспертную комиссию парень, как это ни странно, уже прошел. Организм молодой, крепкий — серьезных противопоказаний к работе по специальности не обнаружено.

— А если собьют над территорией противника? У немцев подобная химия как бы не лучше нашей будет.

— Для ее применения надо знать, кого и о чем спрашивать. Мы на мальчишку почти год выходили. Если бы не его прокол со стержневыми лампами, изобретенными якобы женой, то до сих пор бы искали, — парировал подчиненный. — Плюс — весьма осторожный подход к объекту. А противник церемониться в такой ситуации никак не будет. При первом же допросе с пристрастием сведут парня с ума, но даже крох информации не получат.

Видимо объяснения Меркулова удовлетворили, так как он перешел к следующему вопросу:

— О новой кардинально улучшенной штучной машине уже позаботились?

— Пока не требуется — эта после замены цельнометаллических плоскостей на опытном производстве в КБ как новенькая. Конструкторы очень желают побеседовать с фронтовым испытателем.

— Парень не проболтается?

— Но он же сам не в курсе, — пожал плечами подчиненный.

— Тогда можно, — благосклонно кивнул Меркулов, — как залегендировали переданную разработчикам теоретическую информацию?

— Стандартно, — немедленно ответил Велихов, — источник секретный, разглашению какие-либо сведения не подлежат вплоть до… — движение ребра ладони поперек горла. — И потом там ведь ни одной формулы, ни цифры — одни намеки и принципы действия. Только правильные направления развития науки. Конструкторам почти открытым текстом намекнули, что могут присваивать себе переданные идеи. Пусть хоть наименования дают по своим фамилиям. Кто ж после такого признается, что не его открытие?

— М-м-м-м. Ну что же, — задумчивость на лице наркома сменилось уверенностью, — все полученные научные данные держать только в спецхране. Проектные работы, не требующие больших ресурсных вложений, продолжать. Негласное наблюдение за основным объектом проекта «Найденыш» вести в том же режиме.

— Всеволод Николаевич, наверх что-нибудь сообщать будете? — осторожно поинтересовался подчиненный, заодно проверяя степень доверия к себе большого начальника.

— Все причастные к делу надежно проинструктированы?

— Исключительно наши люди, — заверил Велихов, в первый момент скрывая довольство. — К тому же круг допущенных достаточно узкий. Три медика — генерал с психологами-гипнотизерами — и два моих лучших оперативника. Все на весьма жестком «крючке», — на лице подчиненного мелькнула весьма хищная улыбка, — понимают, что в случае прокола ни им самим, ни семьям… — заканчивать предложение куратор проекта не стал — сам находился в точно таком же положении. — Остальные сотрудники задействованы втемную.

— Тогда подожду — слишком много еще неясного, — ответил Меркулов, полностью уверенный в своих людях — если он «потонет», им тоже не жить. И даже не потому, что нарком такой уж злобный. Просто времена такие — или ты, или тебя. Сама структура органов Государственной безопасности диктует правила — один раз вошел в систему, а обратной дороги уже нет и не будет. Потом вновь задумался об аппаратных играх на самой верхушке власти страны. Хозяин, судя по всему, после войны долго не протянет. Для кого тогда приберечь нежданные ранее козыри?! Или самому попробовать разыграть?

Самый существенный минус при наступлении — перебазирование полка. Отставать от двигающихся вперед войск никак нельзя — боевой радиус действия самолетов ограничен. Нам летчикам перелететь на новое место раз плюнуть, а вот техсоставу и БАО мороки выше крыши. Ладно, хоть от телег с лошадками наконец-то отказались — у приданного на время переезда автобата наших трехтонок ЗиС-5 и американских Студебеккеров хватает. Но, худо-бедно, перебазировались. Незасеянное поле подровняли, разметили флажками. У самого леса стоянки подготовили с камуфляжной сетью, чтобы самолеты прикрыть от наблюдения с воздуха. В землянке у самого старта мощную радиостанцию поставили — без связи нынче никак.

Нас с комэском и Елизарычем разместили в одной их хат соседнего поселка — всего-то в паре километров от аэродрома. Бедновато, надо сказать, выглядит село — даже петушиного крика не слышно. Отступая, оккупанты все, что можно разграбили. А здесь же дети. Вошли мы в дом, поздоровались, представились. Хозяйка, симпатичная, где-то под тридцать, как раз порядок наводила. Она улыбается:

— Наконец-то вернулись, касатики! Заждались мы уже Красную армию.

Тут худенькая девочка лет четырех с лавки соскочила и женщине в колени забилась — испугалась громогласных чужих мужиков в форме. А вместо левого запястья у малышки — культя.

— Как же это? — растерянно спросил Володя.

— Она тогда еще не моей была, соседской, — начала рассказывать хозяйка. Немцы их всем селом на разминирование гоняли. Запрягут в оглобли с большими деревянными катками и, направив на людей винтовки, орут «Шнель! Шнель!», указывая стволами куда двигаться. Оставить годовалую Наденьку матери было не с кем. Привяжет большим платком под грудью и тащит оглоблю за длинную веревку. Не повезло соседке — достало ее осколком подорвавшейся мины. Девочка кисть потеряла, а мать насмерть.

— Ну не бросать же сиротку? — сама себе задала вопрос хозяйка. — Теперь Надюша моя доченька, — присела и с заметной любовью поцеловала малышку в щеку, ласково погладила по головке. — Мои пацаны ее совсем не обижают.

— Так у вас еще дети есть?

— Трое мальчишек! — гордо заявила женщина. — Носятся где-то сорванцы — дома никак не удержишь. Небось, сейчас ваши аэропланы на аэродроме разглядывают.

— А муж?

Вот тут ее лицо потемнело. Скорбно нахмурилась, проступили грустные морщинки вокруг глаз.

— Мой Арон… Когда германцы всех с желтой звездой сгонять в грузовые эшелоны начали — ну, прямо как скот — ушел вместе с другими евреями в партизаны. Нас односельчане не сдали — детки в меня пошли, светленькие. А мужу не отвертеться — черный, горбоносый. В армию из-за зрения не взяли — без очков, что слепой. А в лесу можно — он тротил из неразорвавшихся снарядов вытапливал. Там и сгинул вместе со всем своим отрядом неизвестно как. Но до этого они немцам хорошо насолить успели — колонны из леса расстреливали, эшелоны на железке подрывали.

Да, хозяйке нашей не позавидуешь — одна с четырьмя детьми. Пацаны, двенадцать, одиннадцать и семь лет, бедовые — младшего из колодца разок пришлось доставать, и что он там забыл? — только вот тощие все. Отдали девочке и мальцам все свои запасы шоколада из НЗ. Начали было таскать из столовки то котлеты из своих порций, то колбасу и балык из стартовых завтраков — впроголодь ведь люди живут. А что зимой делать будут? Но тут наш комполка — надо отдать майору Подольскому должное — заметил наши заворачивания продуктов в салфетки и разобрался. Не одни мы такие «хитрые» были — все летчики и офицеры наземного состава в этом селе квартировали и точно так же старались детей подкармливать. Заметил и организовал питание — всего-то одной полевой кухни хватило на маленький поселок. Продукты вначале от полка отрывали, потом начпрод на «наркомовские» картошки с зерном наменял. И ведь ни один солдат не пикнул, что вместо ста грамм ежевечерне, стали принимать всего по тридцать и раз в несколько дней. Ну а позже уже местные органы власти начали восстанавливаться. Они со снабжением из тыла и разобрались. Партизан к бойцам Красной армии прировняли. Семьям погибших пенсию дали. Но мы к тому времени уже опять на другой аэродром дальше на запад перебрались — наступления в этом году следуют одно за другим!

Двадцать девятого августа, после выхода войск нашего Третьего Белорусского фронта к заранее подготовленным укреплённым позициям противника на линии восточнее Расейняя и Кибартая, Сувалки, по указанию Ставки ВГК перешли к обороне. Очередная оперативная пауза. Подумал немного и пошел к Подольскому.

— Товарищ майор, мне бы… — вот понимаю, что не особо ко времени, но вдруг все-таки отпустит, — отпуск на несколько дней.

— Ты соображаешь капитан, чего просишь? — комполка посмотрел на меня, как на ненормального. — К жене под бочек вдруг захотелось?

— Сан Саныч, так мне же не в тыл надо. Строго наоборот.

Теперь уже взглянул с интересом:

— Ну, рассказывай, что стряслось.

Объяснил относительно подробно. Задумался, смотрит из-под бровей.

— Отпуск я тебе, Николай, дать не могу — не в моей власти, — ну, как ни прискорбно, но я нечто такое от Подольского и ожидал, — но дело нужное. Выпишу-ка я тебе командировку. И самолет дам. Боевую машину, сам понимаешь, не могу, а вот «Утку» бери.

— УТ-2? — ну ни фига себе! Все-таки вошел в положение. — Тогда, может быть, разрешите старшего лейтенанта Кривоноса с собой взять? — наглеть, так наглеть! — Для него те места тоже очень памятны.

— Нагрузка на полк сейчас небольшая — летите вместе. Я распоряжусь в штабе, чтобы все необходимые бумаги подготовили.

Вылетели мы с Елизарычем в Белоруссию, на место довоенного базирования нашего полка, следующим утром. Совинформбюро уже неделю назад объявило, что наши войска вышли там на линию государственной границы. Подлетаем к местечку, а аэродром-то, оказывается, занят. Самолетов на первый взгляд не видно, но определить опытным взглядом с небольшой высоты места стоянок боевых машин, накрытых камуфлирующей сетью, все-таки можно. «Утка» оборудована радиостанцией не была, поэтому прошел над полосой, демонстрируя красные звезды на плоскостях и покачивая крыльями. Взлетевшие через пару минут две зеленые ракеты дали понять, что разрешение на посадку получено. Притер маленький самолетик на три точки строго напротив выложенного брезентовыми полотнищами «Т» и порулил вслед за бегущим солдатом с флажками в руках.

— Воскобойников? — сравнил фотографию в офицерском удостоверении личности немолодой майор. — Ну здравствуй Николай Васильевич, — вернул документы и протянул руку. Крепко пожимая, представился: — Ерохин Павел Павлович, начальник штаба штурмового полка. Затем добавил: — Предупреждали нас о твоем появлении.

— Кто? — удивился я, переглядываясь с Елизарычем.

— Полковник Коноваленко. Только вчера улетел. Вас проводить или сами? — критически посмотрел на торчащую из кобуры рукоятку Браунинга НП.

— Да уж найдем как-нибудь, — отказался я от провожатых. Отдав бумаги на обслуживание и заправку «Утки», направился со старшим лейтенантом Кривоносом на дальний край аэродрома.

Засыпанная местными жителями яма у леса отсутствовала. Братская могила была выровнена, сформирован земляной холм с уже пробивающимися ростками травы. Ближе к лесу стоял наполовину вкопанный покореженный трехлопастной винт от Яка и большая, аккуратно покрашенная, металлическая доска с датой — 22.06.1941 г. — и длинным списком погибших. Первые две строчки — мои родители.

Дядя Витя успел раньше — я еще гадал, зачем он в том месяце потери личного состава с начала войны выборочно переписывал.

Елизарыч, не обращая внимания на мои слезы, достал из противогазной сумки стаканы, хлеб, отцепил с ремня фляжку. Помянули, и он пошел обратно — посмотреть, как там с УТ-2 дела обстоят. Скорее всего, просто хотел оставить меня одного. Немного посидев, привел себя в порядок, у граненого стакана с водкой, накрытого неровно обрезанной горбушкой черного хлеба, поправил букетик полевых цветов — нарвал прямо на взлетно-посадочной полосе — и тоже двинулся. Оглядывался и вспоминал родителей — красивую маму с доброй улыбкой на лице и частенько торопящегося чуть прихрамывающего отца.

Наш маленький домик оказался занят — у входа прохаживался часовой с ППС. Заметил меня, посмотрел на погоны, постучал в дверь, открыл, что-то сказал внутрь и предупредительно распахнул створку. Невысокий кряжистый подполковник встретил крепким пожатием, уважительно глядя на мои награды. Представился, говоря, что уже наслышан о сыне погибшего в первый день войны командира стоявшего здесь истребительного полка. Указал на лавку у стола:

— Гостям мы всегда рады.

— Ну не совсем и гость, — отшутился я, — скорее хозяин.

Он улыбнулся и возражать не стал. Сказал, что скоро освободит помещение — перебазирование полка на носу. Посидели, поговорили — Елизарыч с начальником штаба тоже подтянулся. По тридцать грамм приняли. Потом, осмотрев домик — как выяснилось, после немцев здесь основательно пришлось порядок наводить — и опять вспоминая родителей, распрощался и пошел в местечко. Часть хат отсутствовала — только закопченные кирпичи на месте разрушенных печек — но в нескольких местах вился дымок. Заглянул в один из домов, где жила бобылиха Пелагея. Вначале меня громкоголосая женщина не узнала, потом схватилась за голову и заохала. Она и рассказала, что еще в конце июля сорок первого приехали полицаи, согнали всех евреев и угнали неизвестно куда. Теперь вся надежда на скорое освобождение Польши от фашистов — может и отыщутся страдальцы.

В доме деда Моти с бабой Соней тоже квартировали летчики. Опять пришлось немного посидеть и поговорить. Потом разыскал лопату и пошел на задний двор. Старой яблони не было, только трухлявый пень торчал. Прикинул место и принялся за раскопки. Неизвестно откуда появился особист, поинтересовался, выслушал объяснения, но не удовлетворился и остался наблюдать. Пакет с документами дед упаковал качественно, только наружные слои вощеной бумаги немного подгнили. Внутри все было целое. Особист увидел семейные фотографии, пару листов с моей фамилией и ушел. Сам я перебирать документы тоже не стал — заново перевязал и пошел на аэродром. Дома, то есть в полку, посмотрю. Какое-то чувство говорило, что с этими бумагами надо разбираться обстоятельно, без спешки. И не ошибся — через несколько дней, перебирая старые грамоты, мандаты и письма, нарвался, можно сказать, на бомбу. И что мне теперь с этим делать?