Дамаск, Сирия. Июнь 2016 г. Сектор 215 — Military Intelligence(Служба военной разведки) Допросная в тюрьме

Последний удар раздробил надбровную дугу, но крики обнаженного, привязанного к стулу человека не проникли сквозь толщу подвальных стен. На пыльную желтую плитку комнаты без окон потекла кровь. Адам ухватил узника за затылок и прижал его лоб к своему, пот наносящего удары смешался с потом того, кто их получал.

— Ты заговоришь. Никакая причина не может быть достаточно веской, чтобы заставить тебя вытерпеть предстоящее. Ты об этом знаешь?

В глубине помещения Салим поставил на деревянный стол деформировавшуюся от жары бутылку воды и утер рот рукавом. Поднявшись с места, он схватил толстый черный пластиковый кабель, внутри которого были переплетены электрические провода. Тяжелый и прочный, гораздо более действенный, чем дубинка. Он принялся ходить вокруг связанного человека и бросил Адаму:

— Ты строишь слишком длинные фразы и без единого вопроса. Сразу видать, ты парень кабинетный. Он отлично знает, что мы хотим услышать. С ним и говорить-то нечего.

Удар дубинки обрушился на левое колено, и так уже здорово опухшее, раздробленное и кровоточащее. Другое пока оставалось невредимым. Пластиковый кабель взвился вверх еще дважды и ударил точно в то же самое место, прямо по оголенным нервам. Изнывающий от боли узник не мог даже кричать. Он согнулся вдвое и не переставая взывал к Богу, бормоча одни и те же слова молитвы. А поскольку Бог у них был общий, Салим взъярился:

— В любом случае палкой и проводом мы ничего не добьемся. Я тебе уже час талдычу, что пора переходить на кислоту…

— Тебе от него ответы нужны или ты просто хочешь его изуродовать? — спросил Адам. — От кислоты они просто теряют сознание. Пытки — это еще и передышка, иначе они не работают. Кислота разъедает кожу долгое время, и они не ощущают разницы, когда ты их пытаешь и когда делаешь паузу.

Казалось, Салим удивился:

— Выходит, тебе это не впервой? А я-то думал, вы у себя там, в Управе[4], не любите выполнять грязную работу.

— Этот парень — особый случай. Он мой. Я хочу участвовать во всем, — возразил Адам, направляясь к заключенному.

Он положил руку ему на плечо и прошипел на ухо:

— Слышишь меня, ты! Я от тебя не отстану.

Салим посмотрел на часы и решил, что пора устроить себе перекур, но вернулся он вместе со своим начальником. Этот последний посетовал на их медлительность и спровадил Адама, даже не удостоив его взглядом.

— Сообщите в министерстве, что мы не нуждаемся в наставниках. Этот парень заговорит, как и все остальные, независимо от того, будете вы здесь или нет, и мы, разумеется, расколем его не при помощи своих кулаков.

По его приказанию Адам был выпровожен за дверь, но до того, как она захлопнулась, он рискнул спросить Салима:

— Значит, кислота?

— Нет. Basat al-reeh.

Это значит, что заключенного привязывают к доске вверх ногами. В течение часа кровь прильет к голове, сдавит мозг, и он почувствует, как глаза у него вылезают из орбит и вот-вот лопнут. В этот самый момент ему начнут наносить удары ногами по голове.

А если уж он и тут не заговорит, дело довершит кислота.

Адам поднялся из подвала на внутреннем лифте — единственном, который обслуживал подземную часть здания. Оказавшись на улице, в атмосфере относительной свободы, он несколько раз как можно глубже вдохнул, чтобы изгнать из легких зараженный воздух, еще отравлявший его легкие. Но как бы он ни старался, запах крови и едкого пота все равно пропитал его форму.

Перед ним, в нескольких десятках метров, в этом нетронутом квартале Дамаска, находящемся под защитой режима, располагалось величественное здание факультета медицины и литературы.

Он вспомнил про Алеппо, всего в трехстах пятидесяти километрах севернее. Его рухнувшие здания, выставившие напоказ обстановку комнат, будто кукольные домики. Его лежащие в развалинах, сколько хватает глаз, постройки, ни одна из которых не превышала двух этажей. Его проспекты со стоящими на них сгоревшими или взорванными автомобилями… И во всем этом хаосе, среди полиции и военных, в грохоте армейских внедорожников и танков — перепуганное и покорное население, которое продолжало жить, — похоже на русскую рулетку.

Покупая шесть лет назад квартиру, Адам не обратил особого внимания на название этого дамасского квартала для среднего класса. Мухаджирин[5]. Те, кто путешествует. Мигранты.

Два поворота ключа — и он вихрем ворвался в прихожую. Нора услышала его из кухни, и ее сердце забилось сильнее. Даже еще не видя лица мужа, она поняла, что момент настал. Тот момент, к которому они подготовились. От него зависела их жизнь.

— Ну что? — спросила она, обеспокоенная тем, что он вернулся домой средь бела дня.

— Его перевели в сектор двести пятнадцать. Он не выдержит. Где Майя?

— У себя в комнате.

— Ты знаешь, что тебе делать. Два чемодана. По одному для каждой. Действуй. А мне надо позвонить.

Нора поцеловала Адама. Своими еще влажными от чая губами. В его пересохшие от тревоги губы. Он развернулся и направился к выходу. Снял деревянную панель, скрывающую бойлер, засунул руку глубоко под резервуар и отцепил мобильный телефон, приклеенный к нему снизу двумя лентами толстого скотча. Набрав номер, обошелся без всякого вступления.

— Сегодня вечером. Нора и Майя. Это еще возможно?

— Ты с ними не едешь?

— Это подвергло бы их опасности. Тарека взяли.

— Знаю. Думаешь, он заговорит?

— Конечно заговорит. И кто бы на него рассердился? Заполучив человека из ССА[6], они не станут торопиться.

— Им известно, что операция «Павел» — это наша инициатива?

— Надеюсь, нет. Я сегодня видел Тарека в камере пыток, и он выстоял. Он спас мне жизнь. Но когда они его сломают — тебе обещаю: они его сломают, — он назовет мое имя и я стану мишенью. Мои жена и дочь — тоже. Они должны уехать без меня. Потом я присоединюсь к ним. Я все для этого сделаю.

— Inch’Allah[7].

— Ага, это в его интересах.

Меньше чем за минуту уложив чемодан, Нора собиралась поставить его к дверям. Оказавшись на пересечении двух тесных коридорчиков квартиры, она натолкнулась на комод в прихожей. Стоявшая на нем рамка с фотографией упала на пол, и стекло разбилось. На Нору нахлынули воспоминания, словно только стеклянная преграда их и удерживала.

2015 год. Майе шесть лет.

Черные волосы Норы тщательно выпрямлены, они струятся по ее плечам, словно поток черной туши. Майя с любопытством и жадностью глядит на все вокруг. Девочка, которую невозможно упросить сосредоточиться, даже чтобы просто сфотографироваться. Их обнимает Адам, высокий и широкоплечий. Атлетического телосложения, что особенно ценилось, когда он был студентом школы полиции. Той самой школы, которую спустя несколько лет взорвал переодетый в полицейскую форму человек из ИГИЛ. Тогда погибли два десятка человек. Адам по кускам собирал коллег, своих бывших инструкторов и нескольких гражданских.

Прежде он был примерным полицейским, исправным, верящим в свою страну и свое руководство. Он был преисполнен надежд, когда вместе с арабскими революциями на Сирию дохнул ветер демократии. Когда, как в Тунисе или в Египте, народ неожиданно осознал возможность борьбы за свои свободы.

Однако это благородное движение очень скоро было утоплено в крови тысяч демонстрантов, что привело страну к гражданской войне. И, воспользовавшись этой слабостью, Исламское государство еще сильнее принялось мучить население своей жестокостью и обскурантизмом, словно вирус — изнуренное тело. С тех пор у двоих палачей появилась одна и та же жертва. Диктатура Башара Асада и безумие ИГИЛ против безоружного сирийского народа. Именно вследствие подавления армией этого мирного протеста Адам принял решение включиться в борьбу. Не желая быть всего лишь свидетелем агонии своей страны, он примкнул к мятежному звену Свободной сирийской армии и встал на самую рискованную позицию противодействия правительству. Внедрившись в него через военную полицию.

Была ли это химия — так звери чувствуют тревогу или страх — или же интуиция — так нам удается без слов понять своих близких, — но на этот раз Майя не отвлекалась. Она осознавала, несмотря на свой юный возраст, что происходит нечто очень важное и что капризы и вопросы следует оставить на потом. Из детской она услышала голос отца:

— Днем вы отправитесь к Элиасу. Вечером он по военной дороге отвезет вас в Бейрут, а оттуда ночным самолетом вас доставят в Триполи, в Ливию. Это будет самой простой частью вашего путешествия. Сходи за Майей, я вызову такси.

— Мы едем к дяде Элиасу?

Нора обернулась к дочери, которая старательно тащила из детской свой чемодан, и, глядя на нее, такую маленькую и наивную, подумала, что предстоящая поездка будет совсем небезопасной.

Адам направился в гостиную и, несмотря на свой внушительный рост, привстал на цыпочки, чтобы взять с верхней полки стеллажа «Фантомаса» на языке оригинала. Париж, его тайны и интриги, описанные Сувестром и Алленом[8] в трех томах, — и спрятанный в каждом томе паспорт. Два он отдал Норе, а свой положил в задний карман. Теперь необходимость бежать могла возникнуть в любое мгновение.

У подножия холма, где вырос квартал Мухаджирин, Адам, держа чемоданы у ноги, словно выдрессированных собак, в который раз повторил жене свои инструкции. Скорее ради собственного успокоения, потому что на самом деле Нора знала их наизусть. Семья дожидалась прибытия такси. Все это время Майя оставалась непривычно молчаливой, и родители не могли не отметить, что их дочь как-то вдруг повзрослела. Какая же она умная. Смелая. Каждый из них размышлял, что` она может понимать в сложившейся ситуации и что` от нее ускользает. Пока неожиданно ее глаза вдруг не округлились и не наполнились безропотным страданием.

— Что, Майя? — всполошилась Нора.

Девочка ответила не сразу. Отец наверняка скажет, что это ребячество, и все же она не сдержалась.

— Мсье Бу!

Такси пока не подъехало, и Адам не устоял перед отчаянием во взгляде дочери. Спринтерский забег до одышки, а потом подъем на три этажа, перепрыгивая через ступеньки, — и он оказался в ее спаленке, выдержанной в пастельных тонах. Поискал под одеялом, под кроватью, между подушками и наконец нашел мсье Бу — старого фиолетового кролика из потертого плюша.

Когда дочка только родилась, он прозвал ее Арнуба — «мой крольчонок». Потом она захотела завести живого кролика, но у Норы была аллергия на шерсть зверушек, так что девочке в утешение появился плюшевый Арнуба, которого она уже не выпускала из рук. В устах дочери, как у всякого ребенка, его имя исказилось; так крольчонок Арнуба был переименован в мсье Бу.

Адам наивно понадеялся, что мсье Бу сможет защитить Майю во время пересечения самых опасных стран планеты.

Когда Нора и Адам, усадив Майю на заднее сиденье и погрузив чемоданы в багажник такси, обнялись, ни один из них не захотел придать своему поцелую какого-то особенного значения. Это должен быть обычный поцелуй, как будто и вообразить невозможно, что за ним никогда не последуют другие. Однако невольные слезы Норы выдали эмоциональную напряженность обоих. Они буквально умирали от страха друг за друга.

— Я тебя догоню, — пообещал ей Адам, открывая дверцу машины. — Позвони мне из гостиницы, как только доберешься до Триполи.

Майя дыхнула на окно и нарисовала на запотевшем стекле сердечко. Когда такси тронулось с места, она по губам отцам прочла: «Я тебя люблю».

Триполи, Ливия

Гостиница «Авал»

03:00

— Ну как гостиница? — спросил Адам.

Едва приехав, Нора усадила Майю перед плоским экраном телевизора, но всего десяти минут оказалось достаточно, чтобы девчушке наскучили супербодрящие клипы музыкального канала. Ее ножки нащупали толстый ковер, и она принялась исследовать свой комфортабельный номер в четырехзвездочном отеле. Шелковистые простыни, просторная ванная комната и широкие окна, за которыми она под защитой ночной темноты рассмотрела огни национального музея Асарайя[9] справа и освещение четырехэтажной оттоманской часовой башни[10] слева. В городе раздалась долгая пулеметная очередь и эхом отразилась от стен домов и зданий. Любой европейский ребенок принял бы это за хлопки петард или за салют, но Майя, прекрасно понимающая происхождение этих звуков, поспешно отошла от окна.

Она продолжила изучение номера и дошла до комнаты с двуспальной кроватью, где ее мать уже распаковала вещи, необходимые для короткого ночлега. Когда девочка собиралась заглянуть туда, Нора, с зажатым между плечом и ухом телефоном, толчком ноги закрыла дверь прямо у нее перед носом и продолжила разговор:

— Гостиница? Великолепная. Но, по правде говоря, вся эта роскошь производит странное впечатление. Зная, что нас ждет…

— Майя в порядке? — встревожился Адам.

— Да. Почти. Но мне кажется, она простудилась под кондиционерами в аэропорту: нам пришлось ждать пересадки в Аммане больше двух часов. С тех пор как мы поднялись в воздух и до самого прибытия в Триполи она непрестанно кашляет.

— Вам ни в коем случае не следовало ехать одним. Но отослать вас подальше от Дамаска и от меня было единственной возможностью защитить вас. Я страшно огорчен.

— Я запрещаю тебе огорчаться, houbbie[11]. Ты делаешь для нас все, что нужно.

Адам вспомнил, как тремя месяцами ранее готовил эту поездку: была организована операция «Павел» и, объективно рассуждая, следовало ожидать возможного провала. Отсюда необходимость удаления семьи.

— Почему бы не через Турцию? — предложила Нора, уперев палец в карту Востока. — Из Дамаска в Алеппо, потом из Турции на Балканы. Мы бы вообще не коснулись воды, и это гораздо более короткий путь в Европу.

— Тебе известно, сколько пропускных пунктов с севера на юг Сирии, между Дамаском и Алеппо? — возразил Адам. — Между правительственными и игиловскими зонами их насчитываются десятки, не говоря уже о непредвиденных проверках. Уедем ли мы втроем, или по какой-либо причине вам придется отправиться без меня, только тебе и Майе, это ничего не меняет: я офицер, служу сирийскому правительству, и на первом же пропускном пункте ИГИЛ меня пристрелят. А вы с Майей…

Ему было мучительно трудно сформулировать свою мысль. Она заключалась в том, что смерть стала бы наиболее удачным выходом.

— Так что это будет гражданский самолет до Триполи, в Ливию, затем переправа через Средиземное море, а там уж вы окажетесь в Италии. После чего пересечете Европу и встретитесь с твоим кузеном в Англии. Туда ежегодно прибывают полмиллиона мигрантов, так что не вижу никаких причин, по которым мы оказались бы не способны сделать это. Настоящая проблема заключается в том, что я служу правительству Башара, и по этой причине Франция никогда не выдаст нам визы беженцев.

— Но ты ведь сражаешься как раз против этого правительства!

— Изнутри, да. И тайно, чтобы не было никаких улик. Так что пробираться в Англию придется нелегально, через Кале. На это потребуется время, но мы будем терпеливы. Ты же видела в Интернете, есть одно место, где мы сможем остаться. Его называют «Джунгли».

— Это больше похоже на лагерь беженцев.

— Возможно, но там есть охраняемое поселение для женщин и детей, а это самое главное. Я возьму на себя поиск перевозчика, который обеспечит нам место в легковом автомобиле или в грузовике, а потом воспользуемся паромом или Евротоннелем[12]. Твой кузен будет ждать нас на противоположном берегу Ла-Манша. Он обещал помочь.

— Я знаю, что ты предпочел бы остаться во Франции.

— У нас там нет никакой родни. К тому же, я думаю, Франция уже не та страна, которую я знал. Англия нам отлично подойдет.

Прежде, глядя на карту Востока в своей уютной гостиной, где звучала мелодия колыбельной для Майи, такой план представлялся им осуществимым.

Теперь же, оказавшись с малышкой в Триполи, Нора была напугана и гораздо меньше уверена в успехе.

— Тебе удалось снова повидать Тарека?

— Завтра ближе к вечеру. Я подал новое требование для участия в его допросе. Очень надеюсь, что не привлек к себе лишнего внимания. Мне кажется, будто все на меня смотрят, что всем все известно.

— Как тут не стать параноиком, houbbi, — ведь ты переодетый лисом петух в стае волков.

— И зачем только я так себя описал, теперь ты превращаешь это в шутку, — развеселился Адам.

Портовый город Гарабули[13], Ливия

05:00

После нескольких часов прерываемого кошмарами сна Нора нежно прикоснулась к плечу дочери и, когда та открыла глаза, осыпала ее горячими поцелуями:

— Вставай, любовь моя. Сегодня мы переплывем Средиземное море.

Майя наконец поднялась и, волоча ноги, словно маленький зомби, поплелась в ванную, держа мсье Бу за лапку вниз головой.

Потом Нора снова закрыла чемоданы, которые едва потревожила накануне.

Меньше чем через полчаса таксист забрал Нору и Майю из холла гостиницы. Автомобиль преодолел сорок километров, отделявшие Триполи от Гарабули, где уже была назначена встреча.

С первыми лучами зари они оказались одни в нескольких метрах от пляжа, который, казалось, не имел ни начала ни конца. Здесь — белые песчаные дюны, там — скорее скалистый рельеф, о который разбивались волны. Место, если не знать его истории, райское. Однако полгода назад вследствие конфликта между перевозчиками и беженцами шедшее из Египта судно перевернулось в нескольких километрах от ливийского побережья, и волны выбросили на пляж Гарабули двести сорок пять тел как дань человеческой глупости.

Феруз — найденный Адамом посредник — опаздывал уже на час. Обеспокоенные его отсутствием, они провели это время, вглядываясь в лица редких в столь ранний час прохожих, каждый раз надеясь, что это идут за ними и вот-вот произнесут их имена. Тщетно.

Вдалеке, на ухабистой дороге, возникло облако пыли, возвестившее о приближении пикапа с окруженным горсткой солдат внушительным станковым пулеметом на крыше. Когда военный автомобиль приблизился, Нора поспешно спрятала Майю за спину и поправила покрывало на голове, чтобы волосы были пристойно скрыты под ним. Нора забыла этот жест с тех пор, как вышла за Адама. Пикап промчался мимо, но, даже опустив глаза, Нора знала, что военные внимательно рассмотрели и оценили ее.

В 6:15 иностранная рабочая сила — в основном нигерийцы — официально начала рабочий день, отправившись на изнурительные стройки и плохо оплачиваемые работы. В это же самое время открылось первое кафе, и Нора с малышкой устроились там за столиком. Связываться сейчас с Адамом означало только зря встревожить его, а поскольку больше ничего не оставалось делать, Нора решила запастись терпением.

В семь утра перед кафе прошел какой-то мужчина лет шестидесяти, как будто ищущий кого-то. Он казался уставшим от своего избыточного веса, и усиливающаяся жара усугубляла дело. Когда он, все с тем же настороженным взглядом, появился во второй раз, Нора поднялась из-за стола и, взяв с Майи клятву не двигаться с места, вышла из кафе. Девочка сквозь окно следила за матерью. Та сперва держалась на почтительном расстоянии от незнакомца, потом, во время разговора, уперла кулаки в бока и наконец дважды провела ладонью по волосам. Майя поняла, что в их путешествии возникли какие-то препятствия.

Вернувшись в кафе, Нора плюхнулась на стул и полезла в карман за мобильником.

— Мы уже никуда не едем? — спросила Майя.

— Подожди, сейчас свяжусь с отцом.

Сектор 215 — Military Intelligence(Служба военной разведки) Кабинет командующего

Он был не приглашен, он был конвоирован. Почувствуйте разницу. Вдобавок, согласно расписанию, допрос Тарека не должен был начаться раньше 17 часов, а когда они миновали первый заградительный контроль правительственного здания на улице Шестого Мая в Дамаске, было только 10 часов утра.

Вокруг отели, дорогие магазины и оживленные торговые центры, словно всего остального не существует или же речь идет просто о городских легендах. Пыточная база? В самом сердце города? Чтобы в это поверить, надо быть сумасшедшим.

Обязательное военное приветствие. Проверка документов. При помощи телескопического зеркала один солдат проверил днище автомобиля на отсутствие взрывного устройства, а другой в это время обследовал салон, после чего служебному транспортному средству было разрешено следовать дальше. Адам сохранил хладнокровие, даже когда их машина не свернула к допросной, а поехала к кабинетам офицеров и высшего руководства.

Конвой, плохое расписание и плохое место назначения. Подобное нагромождение несоответствий предвещало тревожное развитие событий. На мгновение Адам представил, как он выхватывает оружие, стреляет в голову водителя, берется за руль и, в надежде избежать пулеметных очередей, мчится к выходу. Обдумывая этот план, он осознал, что оружие по-прежнему при нем. Значит ли это, что ему достаточно доверяют, если не отобрали до сих пор? Разве при малейшем подозрении он не был бы нейтрализован прямо на входе? Адам попытался выровнять дыхание и сосредоточиться на этом упражнении.

Портовый город Гарабули, Ливия

14:00

Нора просто сказала Майе, что папа чуть позже присоединится к ним, и девочка, глядя в побледневшее лицо матери, сделала вид, будто поверила.

Феруз ждал их возле кафе, которое они покинули только сегодня утром. Истекая потом, он залпом запил обжигающий чай стаканом холодной воды, едва не захлебнулся и отдышался, дважды некрасиво рыгнув. У его ног стоял набитый до краев распухший пластиковый пакет. Нора присоединила к своему смартфону пару наушников, вставила их в Майины ушки и включила «A vava inouva» — песенку, которая убаюкивала ее дочку в детстве.

— У вас ужасное лицо, — встревожился Феруз.

Нора не отреагировала.

— Я получил подтверждение, — продолжал он. — Отплытие вечером, с заходом солнца. Военный «Зодиак» из излишков ливийской армии вместимостью двести человек.

— Так много? — забеспокоилась Нора.

— Это минимум. Они максимально нагрузят его. Как для всех рейсов. Рассчитывайте скорее на триста пассажиров. Места стоят дороже золота — места стоят крови.

При этих словах Нора поспешила убедиться, что дочка не обращает на них внимания.

— Кстати. Во сколько нам обойдутся два места менее чем за сутки? — недоверчиво спросила она.

Тяжело взмахнув рукой, Феруз заказал еще стакан воды.

— Как я вам уже сказал, вы заменяете афганскую семью, так что это будет стоить не дороже, чем было оговорено. Две тысячи за вас и тысячу за малышку. Прибавьте проезд по дорогам Европы до Кале. Следует учитывать дополнительные две тысячи на человека. Всего семь тысяч долларов. Все оплачивается заранее, хотя мне такая идея не по душе.

У Норы при себе было чуть меньше девяти тысяч долларов. Адам полностью опустошил свои счета, продал все, что можно, разумеется, за четверть цены, потому что нет ничего хуже, чем делать что-то в спешке и вынужденно. Казалось, Нора колеблется.

— Вы уверены в этих «Джунглях»? Они еще существуют хотя бы? И там действительно охраняют женщин и детей?

— Если Франция больше не принимает военных беженцев, тогда, думаю, надеяться не на что. Но вы ведь и сами тоже видели этот лагерь в Интернете, тогда почему вы сомневаетесь? Успокойтесь. А у меня для вас кое-что есть…

Он ногой придвинул к себе стоявший под столом пластиковый пакет. И достал оттуда два спасательных жилета, две плоских фляги, с десяток энергетических шоколадных батончиков, пластиковую сумочку для паспортов и денег, чтобы надеть на талию, и еще одну непромокаемую сумочку на шею — для мобильного телефона.

— У нас и так уже полные чемоданы, — возразила Нора.

— В любом случае у вас один лишний, а другой придется наполовину освободить.

— Это невозможно! В них все, что осталось от нашей прежней жизни.

От удивления Феруз перешел на «ты» и даже этого не заметил.

— Не будь дурой. Вот она, твоя жизнь, рядом с тобой, слушает музыку. Чем легче ты будешь, тем лучше, поверь мне. А теперь иди в туалет и произведи отбор. Я возьму себе то, что ты оставишь, это возместит мне расходы на жилеты и шоколадки. Поторапливайся, я присмотрю за малышкой.

Дамаск, Сирия

Военный аэродром

Металлические боковые ворота высотой около десяти метров теперь были широко раскрыты. В такой ситуации Адам, разумеется, подумал о смерти. Он не предполагал встретить ее лично, собственной персоной присутствующей в ангаре, подобно этому чумному запаху крови, плоти, разложения и выпачканной экскрементами одежды. Перед ним на огромном пластиковом полотнище простирались ровные ряды тел — почти три сотни трупов с серой кожей, изуродованными лицами и в противоестественных позах.

Светило солнце, и верхняя застекленная часть ангара пропускала его лучи к земле, которая аккумулировала тепло. Поэтому внутри было на десять градусов больше, чем снаружи. От этого вонь становилась еще более нестерпимой.

— Обычно их сдают на хранение в морг, в военный госпиталь Меззе, — прокладывая тропу между телами, пояснил шедший впереди солдат. — Но он переполнен.

— Это сирийские военные? — спросил Адам.

— Нет, капитан. Гражданские. Исключительно гражданские. Предатели.

Мимо прошел фотограф, опустился на колени перед одним трупом и сделал серию снимков. Солдат кивнул в его сторону:

— Он и есть ваше задание. Фотограф. Надо следить за ним и забирать каждую отснятую пленку. Генерал Хадур вернется к вечеру. Он сказал, что вы его новое доверенное лицо.

Адам не стал спрашивать, что приключилось с его предшественником.

— А мои личные вещи? — поинтересовался он.

— Приказ генерала. Оружие вам не потребуется. А мобильные телефоны запрещены. Отсюда можно вынести только пленки. Пойдемте, я вас познакомлю.

При их приближении фотограф поднялся с колен и обратился к капитану Саркису с уставным приветствием. Воспользовавшись этим ритуалом, солдат их покинул.

— Мое почтение, капитан.

Воздух был непригоден для дыхания, и овладевшая Адамом тошнота не осталась незамеченной.

— Мне бы очень хотелось сказать вам, капитан, что вы привыкнете. Но это не так, здешний запах будет преследовать вас даже дома.

Адам не раздумывая протянул ему руку. Его поступок удивил фотографа, который помедлил, прежде чем протянуть свою.

— Адам. Будешь обращаться ко мне «капитан» только при начальстве.

— Как прикажете. А я Самир.

Двухместный самолет и вертолет были подвешены на металлическую переборку, чтобы освободить пространство для человеческой плоти, занимавшей каждый сантиметр ангара.

— Самир, я никак не уразумею, что это.

— Это утешает.

Прежде чем начать объяснения, фотограф шагнул к следующему трупу.

— Каждое утро сюда доставляют тела гражданских заключенных. Сначала их было с десяток в день, но в последние недели наблюдается заметное увеличение. Сегодня мы получили тела из госпиталя в Меззе, где полагается хранить трупы, но там больше нет места, поэтому здесь их теперь сотни. Нам понадобятся весь день и добрая часть ночи.

Затем Самир переместился к следующему трупу.

— Взгляните вот сюда, возле ключицы. Здесь написан номер отделения, где их содержали, за ним идет номер задержанного, а я добавляю номер кадра. Делаю один снимок и перехожу к следующему. Когда пленка заканчивается, передаю ее ответственному офицеру.

Адам взглянул на ряд тел и увидел одни и те же цифры — 215. Все эти трупы поступили из отделения генерала Хадура.

— Кстати, насчет твоего офицера. Не знаешь, почему я его заменяю?

— Думаю, он плохо переносил эту процедуру. Хадур выгнал его. Не удивлюсь, если через пару дней буду фотографировать его тело.

— А ты сам? Как ты это выдерживаешь?

Похоже, вопрос старшего по званию поставил фотографа в тупик.

— Ведь это же предатели. Так что все справедливо.

Адам не ответил. Фотограф повторил, как будто ему было необходимо утвердиться в своих словах, чтобы не сойти с ума:

— Это справедливо, слышь ты?

— Да, Самир, справедливо, — сквозь зубы ответил Адам.

Он видел перед собой совершенное доказательство тайного глобального и тщательно организованного уничтожения противников правительства.

— Следующий труп — мой шеститысячный, — прошептал Самир.

Он опустился на колени и вытащил несмываемый фломастер, чтобы записать номер на ключице. Но от подбородка до груди кожа оказалась сильно изуродованной, и написать на ней что-то было невозможно. Тогда Самир выбрал лоб, на котором вывел: 9/24. Пленка 9, кадр 24. Адам внимательно осмотрел труп. Выбитые зубы. Вырванные ногти. Сломанный нос.

— Рядом с вертолетом есть стол с книгой записей. Надо указать время и зафиксировать смену пленки и ее серийный номер. Эту я доснял, держите.

Адам принял в свою ладонь двадцать четыре смерти, столь же медленные, сколь и жестокие. Чтобы не перешагивать через тела, он прошел вдоль стены ангара, сделал соответствующую запись и взял новую пленку, зарегистрировав ее исходные данные. В списке рядом с номерами заключенных он прочел причину смерти.

Несчастный случай.

Самоубийство.

Остановка сердца.

Скудный набор. Нигде не встретилось слово «пытка». Он отвел глаза от списка, развернулся и окинул взглядом ряды трупов. Вот один у самых его ног. Череп раскроен во многих местах, а вместо глаз только обведенные засохшей кровью черные дыры. От омерзения Адам вздрогнул. Вырывание глаз никак не обеспечивало получение нужной информации. Это уже не имело отношения к пыткам. За всем этим крылось единственное желание убивать, заставляя страдать. Опасное помешательство, сопряженное с определенным наслаждением.

Адам подошел поближе, и то, что он увидел, едва не заставило его завыть от ужаса. На ключице был записан номер отделения — 215, а также номер заключенного — 465. Тут ему вспомнились слова генерала Хадура: «Я поражен его отвагой и стойкостью. Он даже получил право на поблажку. Которую я держу про запас для почетных заключенных. Четыреста шестьдесят пятый из тех, кого я хотел бы иметь на нашей стороне».

Тарек.

Из глубины ангара Адама окликнул Самир:

— Капитан, а пленка?

Адам с напускным спокойствием, стараясь восстановить дыхание, усмиряя каждое свое движение и ощущая, что рассудок изменяет ему, двинулся к фотографу. Он подумал о Норе и Майе. Тарек не заговорил, и, вопреки ожиданиям, Адам все еще жив. Значит, они непременно должны встретиться.

— Как отсюда позвонить?

— Здесь нет стационарной линии. Мы не звоним. Нас обыскивают на входе и на выходе, а внутри наблюдают за всеми нашими телодвижениями. Параноидальная обстановка.

Когда Самир произносил последние слова, Адам проследил за его взглядом. Прямо над ними вдоль всего ангара тянулся ряд камер, расположенных на расстоянии пяти метров одна от другой и, похоже, покрывающих все пространство помещения.

— Это вроде работы архивиста. Мы классифицируем и регистрируем, чтобы сохранить административный след, — что-то вроде учета. Для истории. Но никакая информация не должна просочиться наружу. В этом и заключается причина вашего присутствия.

— И сколько времени вы уже этим занимаетесь?

— Чуть больше двух лет. Ежедневно.

Валить отсюда как можно скорее! Адаму необходимо вырваться отсюда!

Ему не удастся спасти свою страну. Теперь значение имеют только жена и дочь. Он немедленно покинет Сирию любым доступным способом. И пусть те, кто станет говорить, что он мог бы сражаться, чтобы помочь своему народу, идут на хрен. Или на его место, в этот перегретый ангар. Переписывать трупы с обгорелыми ступнями и вырванными зубами.

Портовый город Гарабули, Ливия

18:00

Феруз занялся оплатой и воспользовался этим, чтобы узнать об условиях рейса. «Зодиак» военного образца более пятнадцати метров в длину производил хорошее впечатление и выглядел почти новым. Чтобы успокоить его, два ливийских перевозчика сообщили об удаляющейся зоне пониженного давления и шлейфе шторма, который скоро выдохнется. Коридор узкий, но им не привыкать. Затем на мобильном телефоне они показали ему то место на морской карте, где зона пониженного давления встречается с антициклоном. Феруз вообще ничего в этом не смыслил и между Ливией и Италией увидел на экране лишь размытые цветные пятна.

Они говорили на одном языке, однако рефрен «no danger»[15] непроизвольно возникал в конце каждой фразы перевозчика, как понятный всем, а оттого внушающий доверие лингвистический термин.

— Вас, вероятно, слегка укачает, — вкратце передал Феруз Норе содержание разговора. — Приходится ожидать сильного волнения, но волны будут затухающими. Если все сложится удачно, шторм закончится к тому моменту, когда вы выйдете в открытое море.

Нора слушала и одновременно надевала на Майю спасательный жилет. Механическими размеренными движениями, внутренне содрогаясь.

— Главное — как следует накинь покрывало. Спрячь лицо. Никто не должен тебя видеть. Ни в коем случае не снимай спасательный жилет, садись на дно лодки, а Майю устрой у себя между ногами.

Девочка выскользнула из рук матери, чтобы броситься в объятия Феруза, который был тронут подобным вниманием. Хотя и не стремился к этому.

— А ты что, не поедешь? — спросила Майя.

Чтобы выйти в море, несколько наиболее крепких пассажиров с наступлением темноты, распределившись по обе стороны воздушных подушек «зодиака», на несколько метров протащили лодку по песку до воды. На вершине загораживающей их дюны появился армейский пикап. Он затормозил, подняв облако песка, и развернул мощный прожектор, в свете которого пассажиры лодки стали видны, как среди бела дня. В лодке все затаили дыхание, отказываясь поверить в то, что путешествие закончится, не начавшись. Один из пассажиров поднял руку, привлекая внимание военных, которым как раз тем утром уже было щедро заплачено. Тогда свет погас и вновь погрузил ослепленных беглецов в полное небытие. Следующие несколько секунд прошли в кромешной темноте, и по мере того как удалялся звук двигателя пикапа, угроза постепенно таяла.

Оставалось еще много пассажиров, которых следовало втиснуть в уже и так спрессованную массу беженцев, когда в борт со всей силы ударила волна и обрушила на них сотни литров соленой воды. Берег еще не скрылся из виду, а несчастных уже до костей пронизывал холод. Им предстояло преодолеть почти пятьсот километров до порта Поццалло. Это могло занять целую ночь. Или три.

Нору сильно придавили на дне лодки, и она работала локтями, чтобы Майя ничего не почувствовала. Потом и вовсе началась неразбериха. Какая-то женщина и ее дочь уселись буквально ей на ноги, однако Нора не решилась сделать им замечание. Они были их отражением: ее и Майи. Другая история, другая страна, другая война. И в довершение двое чернокожих ребятишек стиснули Нору слева, а третий попытался подлезть под нее. Не добившись желаемого и увидев испуганную, готовую расплакаться Майю, мальчуган взял на себя роль старшего брата и прикрыл их своим телом, скрючившись в три погибели и опустив голову в согнутые колени. Кто-то закричал, что места и так мало, что они свалятся в воду, и перевозчики потребовали снять спасательные жилеты и зажать их между ног. Все неохотно повиновались, и установилась тишина. Начало путешествия сопровождали только несколько молитв, произнесенных шепотом на разных диалектах и разных языках, но с одной надеждой. Майя сдерживалась изо всех сил, но ею овладел приступ лающего кашля. В поисках источника звука один из перевозчиков обшарил лучом своего фонарика лица пассажиров, а Нора тем временем, прижав ладонь ко рту дочери, почти не давала ей дышать.

Переход Ливия — Италия

23:00

Четвертый час пути

Не надо было иметь ни малейшего представления о навигации, чтобы понять, в чем проблема. Волны сопротивлялись им с самого начала, так что суденышко еле-еле продвигалось вперед, с трудом преодолевая метр за метром. Если они находились в шлейфе шторма, то, наверное, это был исключительно сильный шторм.

Казалось, холод угнездился прямо в теле, в костях и плоти, и при малейшем порыве ветра водяные брызги превращались в лед на коже пассажиров.

Дамаск, Сирия

Военный аэродром

02:00

Вспышка в триста шестнадцатый раз осветила ангар. Адам теперь несколько лучше понимал, как Самиру удается так долго выносить это, потому что к концу первого дня трупы стали для него уже просто абстрактными объектами, редкостно порочной работой художника с монохромной красной палитрой. Возможно, это был единственный способ не терять над собой контроль.

Конец пленки. Четырнадцатой. Адам уже не ощущал запаха крови, он смаковал ее прилипший к нёбу, проникший в ноздри, на язык металлический привкус. У него за спиной широко распахнулись боковые ворота, чтобы впустить внедорожник с тонированными стеклами, из которого вышел генерал Хадур, когда ему открыли дверцу.

Самир и Адам выпрямились и встали по стойке смирно, как всякий хороший солдат перед старшим по званию. Из-за эха в ангаре голос генерала, от природы низкий и значительный, приобрел несколько театральный оттенок.

— Капитан Саркис! Я знал, что могу рассчитывать на вас! — И, двинувшись в сторону Адама, продолжил свой выход на сцену: — Человек, который не боится присутствовать при пытках заключенного, способен на все. А в этой войне как раз и требуется быть способным на все, не так ли?

— Мое почтение, генерал, — только и ответил Адам.

— Завтра с шести утра следует снова приняться за дело. Морг тюрьмы Седнайя[16] тоже просит нашей помощи.

— Такое расписание оставляет нашему фотографу всего четыре часа на сон, — заметил Адам, как будто всерьез увлекся новым заданием.

Генерал, не слишком привыкший к метким возражениям своих людей, нахмурился. Адам решил оправдаться:

— Величайшие военачальники умели заботиться о своих войсках, чтобы выигрывать войны. Что Наполеон, что Цезарь.

— Цезарь… — польщенный сравнением, пробормотал Хадур себе под нос. — Тогда явка в девять утра, такова воля Цезаря, — сделал он уступку фотографу.

И, резко хлопнув дверцей, снова уселся в свой кроссовер.

Кале. Июль 2016 г.

Даже рискуя вывалиться, высунувшись в окно их новой квартиры на четвертом этаже, Бастьен не мог увидеть прибрежную полосу или хотя бы голубоватый горизонт. Похоронить себя в Кале и не иметь даже вида на море. «Игра не стоит свеч», — сделала вывод его четырнадцатилетняя дочь.

Они переехали три дня назад, и посреди гостиной все еще высились картонные коробки с вещами, которым предстояло постепенно распространиться по комнатам.

Звук разбившегося стакана вывел Бастьена из задумчивости, и он пошел на шум. Прислонившись спиной к дверному косяку в кухне, он посмотрел на жену.

— Все в порядке, Манон?

— Да. Это я специально, — улыбаясь, призналась она.

В рубашке, расстегнутой на одну лишнюю пуговку, словно собиралась выйти из дому, она вооружилась совком и веником, повязала короткие волосы красным платком и объяснила свой поступок:

— Говорят, это к счастью, когда переезжаешь.

Бастьен взглянул на разноцветные осколки на полу.

— А может, надо было разбить обычный, а не цветной?

Его замечание на мгновение озадачило Манон.

— Ну что же, значит, я просто грохнула стакан, — разочарованно согласилась она, выбросила цветные стеклышки в мусорное ведро и заглянула в холодильник. — Хорошо бы ты сходил на охоту, у нас на вечер вообще ничего нет.

Комиссариат Кале

Шаг у комиссара Дорсэ был короче, чем у Бастьена, так что лейтенант приноравливался к нему, чтобы не обогнать начальство в главном коридоре комиссариата Кале. Шеф регулярно смотрел прямо в глаза вновь прибывшего, как если бы хотел убедиться, что его не разыгрывают. Еще один офицер здесь — что-то неожиданное. Даже сомнительное.

— Если начистоту, я не знаю, чего от вас ожидать, лейтенант Миллер.

Он вдруг резко развернулся, вынудив Бастьена сменить направление, чтобы не отстать от него. Все в этом четырехэтажном здании из красного кирпича было тесным: и коридоры, и кабинеты, которые Миллер мог видеть через приоткрытые двери.

— Никто по своей воле не выбирает Кале, — продолжал комиссар. — Так что нам даже пришлось блокировать прошения о переводе. Однажды оказавшись в этом комиссариате, его уже невозможно покинуть. Вы знали об этом?

— Скорее, нет.

— Естественно, это ведь почти противозаконно. Если бы мы допустили переводы по службе, то в первый же месяц потеряли бы сорок процентов сотрудников. Поэтому ваше добровольное присутствие здесь вызывает у меня множество вопросов. А главное, я надеюсь, что вы не являетесь подсадной уткой.

Комиссар внезапно остановился перед запертой дверью и взялся за ручку.

— Отзывы о вашей службе в Бордо положительные, ваш бывший руководитель группы оценил вас выше среднего, и вам не навесили никакого ярлыка. Так скажите мне, где тут собака зарыта?

— Успокойтесь, ее нет. Просто-напросто семейные обстоятельства.

Комиссар внимательно оглядел нового члена своей команды. Тридцать пять лет, как сказано в его деле. Гладко выбрит, специально принарядился ради первого рабочего дня, каштановые волосы в аккуратном беспорядке. Дорсэ попытался представить, в каком состоянии Миллер будет через пару месяцев.

— Готовы познакомиться с группой?

В этом-то и заключалась вся проблема. Миллер, едва переступив порог комиссариата, вел себя не более приветливо, чем парижский таксист, ограничиваясь лаконичными фразами. Он отдавал себе в этом отчет. И был не в восторге от собственного поведения. Но все же предпочитал сойти за молчуна или дурно воспитанного типа, чем за того, кем он был на самом деле — растерянным лейтенантиком, отслужившим жалких три года, который готовился в качестве руководителя группы познакомиться со своей самой первой командой.

Дверь открылась, и они оказались в помещении размером едва ли пятнадцать квадратных метров, с тремя столами. Преимущество: одного постера хватило на то, чтобы украсить это место, а судя по его пожухлым краскам, он висит здесь с самого начала. На афише фильма «Побег из Шоушенка» Тим Роббинс был бледным, а Морган Фримен почти белым. Двое сидевших в кабинете сотрудников подняли головы, покинули свои столы и направились к Бастьену, чтобы познакомиться с ним.

— Рядовой Лорис, мое почтение, лейтенант.

— Капрал Корваль, мое почтение, лейтенант.

Бастьен пожал каждому руку. Искреннее рукопожатие Лорис. Вялое и влажное — Корваля. На лице комиссара появилось довольное выражение человека, с успехом выполнившего свою миссию, и под предлогом совещания с префектом он их покинул. Оставшись без высшего руководства, Бастьен начал все сначала и обратился к своим подопечным:

— Если вы не против, давайте заново, на этот раз с именами. Я Бастьен. Не лейтенант, не месье, не Миллер. Просто Бастьен.

Лорис опять подошла к нему. Тонкий черный свитер и обтягивающие джинсы, лет двадцати, янтарно-смуглая — видимо, какая-то смесь кровей, — на бедре оружие в кобуре из блестящей кожи.

— Эрика Лорис, рада вашему прибытию.

Затем настал черед Корваля. Растянутая футболка, широкие штаны, толстячок, пытающийся скрыть живот. Явно лет сорок, черные волосы зачесаны назад.

— Рубен Корваль, добро пожаловать.

— А остальные? — удивился Миллер.

— Не хватает Мартена, он в депрессии, и Шабера — у него уже девять месяцев отпуск по болезни в связи с ранением колена.

— На службе ранен?

— Нет, на футбике.

— А ваш бывший офицер? Я слышал, что покинуть комиссариат Кале невозможно, как же ему это удалось?

— Как я вам уже сказал, порвал связки на футболе девять месяцев назад. В это никто не верит, но каждые три месяца ему продлевают больничный.

Чтобы въехать, Миллеру понадобилось две секунды.

— Подождите… Так сколько же вас? Опербригада из двух человек — это не канает.

— С вами — из трех, — попыталась успокоить его Эрика. — Мы охраняем и поддерживаем порядок, с преступностью в Кале скорее спокойно. Работу нам поставляют только патрули, потому что бригаду по борьбе с преступностью монополизировали «Джунгли». Слыхали про них?

— Еще бы.

— Десять тысяч беженцев, которые каждый вечер устраивают бардак, чтобы любыми способами добраться до Англии, — добавил Корваль.

Бастьен повесил куртку на стул перед свободным столом. За один день ему не понять ни своих напарников, ни своей реальной работы, поэтому он принялся за то, что умел делать лучше всего.

— Я полагаю, мы постепенно познакомимся лучше, а самое простое — узнать друг друга в работе. Так что, если вы дадите себе труд кратко ввести меня в курс относительно всей совокупности предварительных материалов наших дел и тех, что сейчас в разработке…

— Сейчас? Вообще ничего, — сообщил довольный Корваль.

Бастьен вспомнил грохот уничтоженной красной тачкой автобусной остановки.

— Даже ни одного приметного ранения в живот у какого-нибудь пронациста?

Корваль подхватил тонкую, как брошюра, папку и кончиками пальцев подтолкнул ее к Миллеру.

— Это вы про малютку Кевина? Если немного повезет, магистрат переквалифицирует дело в покушение на убийство. А преступления отправляются в судебную полицию. Надо только подождать.

— А вам не хочется немного продвинуть расследование?

— Пахать как волы, чтобы потом у нас его отобрали и все лавры достались судебной полиции? Пожалуй, не хочется.

Мысленно Бастьен надавал себе кучу пинков под зад. Но внешне сохранил вид слегка незрелого офицера, парализованного выбором из многих вариантов и задумавшегося, как поступить. Из этого ступора его вывела Эрика. Впрочем, худшее свершилось, и Корваль уже нащупал слабое место старшего по званию, чтобы ублажать свою леность.

— Его зовут Перш. Кевин Перш. Это один из основателей сообщества «Разгневанные жители Кале», — сказала Лорис.

— Разгневанные на кого?

— В основном — на беженцев.

— И нам известны его враги?

— На самом деле, я вот размышляю, знаем ли мы его друзей. У него был сложный год.

— То есть?

— Давайте я познакомлю вас с тем, кто лучше осведомлен об этом. С журналистом. Годится?

Эрика одним движением надела куртку, сунула в карман ключи от автомобиля и, прихватив материалы дела, открыла перед Миллером дверь, а Корваля оставила шарить по сайтам турфирм, хоть он никогда в жизни не покидал Па-де-Кале. В коридоре Бастьен по-прежнему испытывал смущение за свое провальное первое выступление в роли руководителя.

— Ваш бронежилет, оружие, наручники и нарукавная повязка доставлены еще вчера. Когда выдастся минутка, надо будет сходить за ними в кладовую оружия… — Она помедлила, а потом продолжила: — Или послать кого-нибудь, кому, например, больше нечего делать.

Миллер колебался всего долю секунды, прежде чем смекнул, что важно отбить удар, чтобы подчиненный не взял на себя роль альфа-самца. Он вернулся и с размаху распахнул дверь кабинета.

— Корваль, пока мы будем отсутствовать, будьте любезны сходить к оружейникам и забрать у них мое снаряжение. И положите все в служебный сейф.

— Мне сегодня надо уйти пораньше, — пробурчал толстый бездельник.

— Тогда не теряйте времени.

Бастьен следовал за Эрикой по коридорам редакции местной газеты «Северное побережье», как за экскурсоводом в музее. Возле стола секретаря она достала полицейское удостоверение:

— Соедините, пожалуйста, с Тома Лизьоном.

Секретарь набрала номер, и спустя несколько минут журналист уже вел их к своему кабинету. Эрика снова взяла разговор в свои руки.

— Том, представляю тебе моего нового начальника, лейтенанта Бастьена Миллера.

— Так это вы спасли Кевина? Как раз в тот момент, когда его карма решила отомстить за себя, — усаживаясь в кресло, пошутил журналист.

— У меня складывается впечатление, будто на меня за это почти сердиты, — сыронизировал Бастьен.

— Именно поэтому мы здесь, Том, — пояснила Эрика. — Расскажешь лейтенанту, что тебе известно?

— А что я с этого буду иметь?

— Вечно одна и та же песня. Ты предсказуем, как восход солнца. Тебе не кажется, что в твоих интересах иметь добрые отношения с фликами?

Едва заметно улыбнувшись, Лизьон сдался и, кликнув мышкой, включил компьютер.

— Я распечатаю вам опубликованные статьи, это избавит вас от необходимости записывать. Вкратце: Кевин Перш состоял в сообществе «Разгневанные жители Кале», пока его оттуда не вышвырнули. Но если мы начнем с Кевина, я вас запутаю. Вы располагаете временем?

— Это наше единственное текущее дело, — ответил Бастьен.

Журналист налил две чашки крепкого кофе для себя и нового лейтенанта, который, и это ему зачтется, уже подержал город за пульс, прежде чем подумать о том, сможет ли он установить здесь подобие порядка.

— С закрытием в две тысячи третьем году лагеря в Сангатте[21] приток беженцев не прекратился. Разумеется, он продолжался, однако принимать их было уже негде, а люди по-прежнему хотели попасть в Англию. А значит, оставаться вблизи портов, чтобы пересечь Ла-Манш. В результате они принялись самовольно занимать все пустующие жилые дома, все заброшенные здания, сады, парки, мосты — и это очень скоро стало невыносимо. Тогда потребовалось найти какое-то место, куда их можно было бы загнать. Вдоль побережья, вдали от центра города, между лесом и дюнами, по соседству со свалкой располагалось старое кладбище. При помощи бульдозеров государство сровняло его с землей и спустя год предложило беженцам обосноваться там. Они прибывали тайком. Поначалу было не больше сотни любопытствующих, потом информация распространилась по миру, и нахлынули тысячи. Так родились «Джунгли».

— Как-то не слишком политкорректно. Кто придумал название?

— Не усматривайте в этом расизма, назвать так лагерь придумали сами иранские беженцы. Прибыв на место, они увидели участок леса и назвали его «Лес». На фарси «jangal». А мы здесь услышали это слово, как произнесенное по-английски, «jungle». Обычное квипрокво. А затем это было сознательно забыто. Но не всеми. Темой завладели средства массовой информации, Кале перестал быть украшением Опалового берега Франции[22] и превратился в город мигрантов и проблем с их размещением. Туризм в рекордно короткие сроки закончился; и даже англичане, с тех пор как их таблоиды заговорили о гражданской войне, не торопятся приезжать сюда. Недвижимость упала в цене почти на сорок процентов, стали закрываться магазины и торговые склады. Самое крупное наше хозяйство и наш ресурс рабочих мест — это порт. Десять миллионов пассажиров в год пересекают Ла-Манш через Кале. Вдобавок это важнейший европейский порт транспортных грузоперевозок.

— Фургоны с грузами перемещаются в Англию на специальных судах, — пояснила Эрика Бастьену, в котором явно отсутствовала морская жилка.

— Но водители грузовиков умирают от страха, а транспортные компании ищут другие порты, стремясь избежать Кале.

— Что, именно из-за беженцев? — удивился Бастьен.

Лизьон бросил на него косой взгляд, как если бы только сейчас осознал, насколько недооценил масштаб пробелов в познаниях лейтенанта. Тон журналиста сделался почти снисходительным.

— Знаете, как им все-таки удается забраться в грузовики? Они берут тяжеловозы приступом. Нападают на водителей. Провоцируют несчастные случаи, сильно смахивающие на хорошо организованные захваты. Устраивают пробки и пожары на национальных трассах. Слыхали о таком?

— Видел репортажи по телеку, но подробностей, пожалуй, не знаю, — признал Бастьен.

— В таком случае эту часть пока отложим, ее возьмет на себя Эрика. А я возвращаюсь к «Разгневанным жителям Кале». Первой их задачей было заснять на видео и выложить в социальных сетях повседневную жизнь Кале. Тяжелые будни горожан в соседстве с вновь прибывшими без связей и без денег и попытки этих последних, порой крайне жестокие, перебраться в Англию. Потом к этому процессу присоединились экстремисты, «Охотники на мигрантов», которые организовывали погромы и «охоты на черных». Кое-кто называл это «сафари». Вот в этой-то атмосфере ненависти, подобно личинке комара в болоте, и развился Кевин. Однако очень быстро, в связи с реакцией в социальных сетях, сообщество «Разгневанные жители Кале» притихло, и свободные электроны оттолкнулись. Сегодня сайт по мере сил старается распространять только видеозаписи свидетельств, без комментариев. Я бы сказал, что время от времени это отдает ксенофобией, но они себя контролируют. Вдобавок они знают, чем рискуют, имея дело со мной.

— Плохая статья? — пошутил Бастьен.

Задетый за живое, журналист крутанулся на стуле и принялся перелистывать старые выпуски в поисках номера, который мог бы утереть нос зеленому флику. Он вытащил из стопки газету полугодовой давности и с гордостью выложил ее на стол. Серию фотографий пользователей Сети и текст, где дословно цитировались их расистские комментарии и призывы к жестокости по отношению к беженцам, обнаруженные на персональных и публичных страницах, предварял заголовок «Лики ненависти». И в первом ряду фигурировал Кевин Перш со своими близко посаженными поросячьими глазками. Его слова были жестоки: «Для тех, кто не утонул и не попал под грузовик, следовало бы предусмотреть концентрационные лагеря», а еще там красовался хештег «#labonneepoque»[23]. В свете подобных разнузданных высказываний свастика на груди этого парня дополняла картину робкого протеста.

— Именно после этих комментариев он стал нежелательным членом сообщества «Разгневанные жители Кале». Впрочем, сиротой он оставался недолго. До меня дошли слухи, что его приняли в ультраправую группировку «Поколение идентитаристов»[24]. У них есть отделение в Лилле.

— И вы выложили это на первую страницу? — недоверчиво спросил Бастьен.

— Это называется «Стена позора». Нечто подобное сделала немецкая газета «Бильд». Вас это оскорбляет, лейтенант?

— Не слишком. Но если все в курсе, значит мой список подозреваемых только что увеличился. Анархист, ультралевый, мститель, беженец в состоянии самообороны… По тому, что мы об этом знаем, может быть кто угодно.

— Я уже вам говорила, Кевин Перш давно пользуется отсрочкой в Кале, — вступила в разговор Эрика. — Во всяком случае теперь вы знаете, кому спасли жизнь.

Леваллуа-Перре[25]Генеральное управление внутренней безопасност и[26] (контрразведка)[27]В тот же день

Зазвонивший мобильный телефон на сутки опережал события. Выход на связь был по средам, и не имелось никаких причин что-либо менять. Майор Парис запер дверь кабинета, подготовил ручку, раскрыл черный потрепанный блокнот и только потом ответил.

— Сегодня плохой день, — спокойно произнес он.

— Знаю, твою мать! — ответил молодой, чрезмерно напряженный голос.

— Какая-то проблема?

— Разумеется, проблема! При каждом звонке я рискую спалиться и звоню вам не для того, чтобы узнать свой гороскоп. — Неловкий щелчок зажигалки и глубокий вдох. Голос умолк, пока раскуривалась сигарета, потом продолжил: — Вчера сорвалось. Потасовка, которая плохо закончилась. Саль узнал одного фашика из «Поколения идентитаристов», того типа с вытатуированной свастикой. А потому психанул и рассвирепел.

Майор, не испытывающий никакого интереса к этим сведениям, отложил ручку и закрыл блокнот; он был слегка раздосадован нарушением протокола из-за банальной драки. Но все же постарался сохранить возможную вежливость.

— А если серьезно, мне-то что с этим делать? Вы отклоняетесь от своего задания.

— Я как раз об этом. Если вы по-быстрому не поможете, мне будет сложно продолжать.

— Говорите яснее.

— Вначале Саль хотел просто задать ему взбучку и записать все на видео, чтобы унизить говнюка. Только вот фашик оказался доска доской, он не чувствовал ударов. Чем больше его били, тем более странным становился. Я попытался их разнять, и мне разбили нос. Я даже не уверен, не Саль ли постарался, он молотил почти с закрытыми глазами.

Представив себе окровавленное лицо своего протеже, Парис улыбнулся.

— Потом все изменилось. Тот взял верх, и Саль достал ножик. Не знаю, умышленно ли он воткнул его, но мы увидели, как лезвие стало красным, а тот тип согнулся пополам. И тогда мы дали деру.

Слегка заинтересовавшись, Парис снова раскрыл блокнот.

— Вы хотите сказать, что он мертв? — спросил он, будто просто хотел получить дополнительную информацию.

— Нет. Сегодня утром об этом написали в газете. Он выкарабкается. Но боюсь, из-за всего этого бардака у него на рубашке оказалась моя кровь, а вы знаете, что я известен полиции. Напомню, именно так вы меня и завербовали. А значит, меня вычислят меньше чем за семьдесят два часа. Вот почему я звоню вам! Если вы хотите, чтобы я и дальше поставлял вам сведения о жизни «Джунглей», меня надо выводить из этого расследования.

Наступившее за этими словами молчание только усилило напряжение.

— То есть вы намерены меня бросить, да? — спросил обеспокоенный голос.

— Не будьте параноиком, я размышляю.

Майор поднял глаза и встретился взглядом с шефом, который сидел напротив и внимательно слушал разговор. Тот в знак одобрения кивнул.

— Хорошо. Посмотрим. Следующий контакт завтра в десять. Назову вам место встречи. Повторите.

— Да ладно, понял я, завтра в десять.

Майор Парис поднялся со стула и встал возле плотно облепленной фотографиями стены. Неповоротливый, как Дед Мороз, он провел ладонью по стриженой бородке, поседевшей к его шестидесяти годам, из которых сорок прошли в разведке. Молчавший все это время шеф заговорил:

— Напомните-ка мне про этого вашего внедренного.

— Конечно, господин комиссар. Александр Мерль, двадцать семь лет, завербован контрразведкой меньше года назад.

— Как мы его держим?

— Это член ультралевой группировки «No Border», выступающей за отмену границ, которая незаконно квартирует в «Джунглях» Кале и облегчает переезд мигрантов в Англию. Именно они спровоцировали блокировку тоннеля под Ла-Маншем. Они же в январе этого года пошли на абордаж парома. Личность Мерля как участника обеих операций была установлена, и, чтобы избежать шести месяцев тюрьмы, он пошел на сделку с нами. Он из хорошей семьи, отец — хирург, мать — руководитель отделения банка. Он бы ни за что не выдержал полгода заключения.

— Однако он ставит нас в скверное положение. Расследование этого вооруженного нападения будет наверняка передано в судебную полицию. Кстати, в Кале есть судебная полиция?

— Нет, она располагается в нескольких километрах оттуда, в городке Кокеле.

Комиссар подошел к майору, который собрал на стене всю информацию об их операции. В центре — фотография рыжего парнишки в шерстяном пуловере и пестрых штанах, с подписью «МЕРЛЬ» — того самого, чей встревоженный голос только что взывал о помощи. Под другой фотографией, расположенной выше, было написано «САЛЬВАДОР, он же Саль, лидер базирующегося в Кале отделения „NO BORDER“». Тридцатилетний молодой человек средиземноморского типа с длинными каштановыми волосами. Комиссар отступил на два шага, подобно тому как камера переключается на общий план. Таким образом Мерль оказался в центре других фотографий, занимавших целиком всю стену и иллюстрирующих сложное расследование, над которым вот уже год работала группа майора Париса. Мечеть. «Джунгли» Кале — снимок с вертолета. Оружие, захваченное в грузовике. Взорванный автомобиль возле здания с разлетевшимися стеклами. Список фамилий. Утыканная флажками карта Африканского континента. И семь снимков человеческих лиц в очень слабом разрешении, как будто сделанных длиннофокусным объективом.

— Есть ли среди этих шести фотографий ваша цель? — поинтересовался комиссар.

— Фантом? Да. По сведениям нашей группы в Тунисе, он ведет себя подозрительно. Почти не перемещается и больше не разговаривает по телефону. Как если бы все уже было готово и ему осталось только перейти к действию.

— Фантом. Неплохая кличка для вербовщика ИГИЛ.

Парис бросил взгляд на шесть вывешенных на стене портретов.

— Которую ему осталось носить недолго — мы вот-вот до него доберемся. Перед тем как он исчез с радаров, по нашей последней прослушке мы поняли, что он избавился от двух ближайших пособников.

— Избавился?

— Сомневаюсь, что мы когда-нибудь еще услышим о них, если это то, о чем вы хотите знать. Что для нас скорее хорошо. Это, возможно, наша единственная возможность наконец идентифицировать его. Если повезет, он сам явится вербовать людей, а по имеющейся у нас информации, есть большая вероятность, что он собирается делать это в «Джунглях» Кале. К сожалению, никто из посторонних не может туда и шагу ступить — его сразу развернут; отсюда наша заинтересованность в контакте внутри лагеря: Мерль и его «No Border».

— Хорошо, я позвоню в судебную полицию Кокеля и передам, что вы их навестите. Поскольку Мерль — ваш осведомитель, разумеется, вам и идти по следу.

Пузатый Парис опустил взгляд, но носков своих ботинок увидеть не смог.

— Я вот уже десять лет не работаю на местности, мсье.

Комиссар вздохнул.

— Вы преследуете Фантома с тех пор, как я заступил на службу, и сегодня я по-прежнему не могу поздравить вас с тем, что вы близки к цели, — миролюбиво начал он. — Значит, поезжайте в Кале, как солидный турист снимите номер в гостинице, пригласите к себе Мерля, покажите ему шесть имеющихся в нашем распоряжении фотографий, пустите его по следу и ждите. Валяться в гостиничном номере — это ведь вам пока по силам? Вытащите парня из этого сраного дела о поножовщине и верните к работе.

Взгляд Манон подробно останавливался на каждой детали отцовского кабинета, как если бы она заново открывала его для себя. Только здесь, в доме своего детства, она обретала подобие успокоения. У нее за спиной тихонько скрипнул пол. Манон обернулась, улыбнулась матери и продолжила осмотр комнаты, как не раз делала в детстве.

— Думаю, Жад скоро уснет.

— Ты устроила для нас королевский ужин, мамочка. Любой рухнул бы после такого.

Манон задержалась возле одной фотографии и прикоснулась к рамке пальцем.

— Это была его любимая, — шепнула мать.

— Сомневаюсь. Папа ненавидел, когда его фотографируют.

Бремя недавней кончины отца удерживало ее в этой жизни, как якорь удерживает корабль. Но здесь она могла делать вид, что ничего не изменилось.

— Эта карточка здесь так давно, что ты, должно быть, позабыла, как она появилась. Именно ты сделала ее своим первым фотоаппаратом, который он тебе подарил. Он любил не столько этот снимок, как тот взгляд, которым ты его увидела в тот день.

На мгновение погрузившись в черно-белое воспоминание, Манон грустно улыбнулась.

— Я кое-что отложила для тебя. На чердаке. Хочешь, покажу?

Мать и дочь поднялись на второй этаж, а дальше пошли по такой узкой лестнице, что должны были двигаться гуськом. На последних ступеньках Манон толкнула люк в потолке, зацепила его специальным крюком и шагнула под самую крышу родительского дома. Она щелкнула прикрепленным к балке выключателем, и по всему пространству чердака разлился свет. Старая одежда, давно позабытые книги, велосипед без одного колеса — все отцовские вещи, от которых никому не приходило в голову избавиться, хотя они занимали бо`льшую часть помещения. А к чему тогда иметь большой дом, оправдалась ее мать, когда один дальний родственник сделал ей замечание.

— Посмотри в шляпной коробке — там, в глубине.

Манон сдула с крышки пыль и открыла коробку. Внутри она увидела Карлов мост с его музыкантами, музей Альфонса Мухи, картины которого когда-то на долгие часы погружали ее в гипнотическое состояние, кафе в стиле ар-нуво, треугольный фасад дома Кафки, астрономические часы, еврейское кладбище с покосившимися надгробиями и величественный готический собор Cвятого Вацлава в Праге. Путешествие дочери с отцом, о котором тот сохранил все воспоминания, чтобы удержать этот момент ее детства. В маленькой шляпной коробке.

Под разными открытками, пластинками негативов и какими-то рулонами чистых пленок Манон обнаружила фотокамеру своего отрочества. Она взяла аппарат в руки. Ей вспомнилась его тяжесть, его форма и мир, каким она видела его через объектив.

— Забери себе.

— Он будет скучать.

— Не больше, чем на чердаке. Твой отец представлял, как ты при помощи этого аппарата покоряешь планету.

Потерявшаяся во времени Манон не отреагировала на ее слова.

— Оставлю тебя ненадолго одну, — шепнула мать, шагнув на верхнюю ступеньку узкой лестницы.

С утра Бастьен прошелся вдоль камер предварительного заключения, чтобы ознакомиться с меню дня. В первой камере сидел тип в драном спортивном костюме и с перевязанной рукой; в вытрезвителе лежал мужчина с мотоциклетным шлемом на голове, в стягивающем руки смирительном поясе, опоясывающем его, будто он самый опасный псих в дурдоме.

— Он слегка вошел в штопор, — пояснила Эрика. — Пьян в дымину, бился головой о стену. Пришлось защитить его от него самого.

— А Кевин Перш? Что слышно из больницы? С ним можно поговорить?

— Да, можно. Но по распоряжению прокуратуры вечером дело забрала себе судебная полиция. Этого следовало ожидать, в комиссариате не занимаются расследованиями, связанными с убийством.

В несколько широких шагов Бастьен провел смотр остальных камер и вернулся к Эрике.

— Не понимаю, — удивился он. — Вчера их не было, и сегодня нет.

— Ты о ком?

— О беженцах. Все описывают мне их как тучи саранчи, налетевшей на город. Я ожидал увидеть переполненные камеры.

— Мы не трогаем мигрантов, — уточнила Эрика.

— А если застаете их на месте преступления?

— Если имеет место насилие или убийство, тут ничего не скажу, но что касается других правонарушений, мы просто доставляем мигрантов к лагерю и переходим к другим делам.

— Без протокола?

— Прокурору и комиссару удалось создать тупиковую ситуацию, которая всех устраивает.

— Обожаю трюки. Объясните мне этот.

Эрика прихватила досье двоих задержанных и ответила на вопрос лейтенанта по дороге к их кабинету, расположенному этажом выше.

— Итак, думаю, мы оба согласны, что все эти типы в «Джунглях» бежали от войны или голода. Мы имеем дело не с обыкновенной экономической миграцией, а с вынужденным изгнанием. Было бы бесчеловечно лепить этим несчастным протокол о правонарушении и отправлять их восвояси. Кем мы тогда будем? Но с другой стороны, совершенно очевидно, что никому неохота брать на себя заботу об их устройстве, раз уж их поселили на свалке за пределами города. Так что для них изобрели статус «потенциальных беженцев».

— Впервые такое слышу, — признался Бастьен, засовывая евро в стоящий на лестничной площадке кофейный автомат.

— Даже не ищите, такого термина нет нигде, ни в одном законодательном тексте. Это то, что называется «сделано в Кале», — фирменное блюдо. В общем, с этим половинчатым статусом их нельзя задерживать. Логично: если мы отказываемся интегрировать их во Франции, то ведь не для того, чтобы подчинить их нашей судебной системе. Но им также не дают полного статуса беженцев, иначе ими пришлось бы заниматься. Так что с этим наименованием потенциальных беженцев мы и не арестовываем их, и не оказываем им помощь. Просто оставляем плесневеть в надежде, что они сами собой рассосутся.

— Вижу, у вас тут долго соображали, как поступить, чтобы ничего не делать.

— Лично я перестала об этом думать ради собственного психического здоровья.

Эрика толкнула бедром дверь кабинета и поздоровалась с Рубеном Корвалем, лицо которого выглядело не менее помятым, чем его шмотье.

В знак приветствия тот кивнул новому начальнику, который ответил ему тем же и умышленно задержал на нем взгляд на секунду дольше, чтобы дать понять, что вчерашнее оскорбление не прошло незамеченным.

— На сегодня два протокола, — перешел к делу Бастьен. — С ними вы разберетесь сами. Появление в общественном месте в пьяном виде и, как следствие, выходка, приведшая к причинению ущерба личному имуществу. И налетчик, который поранил руку о разбитое им стекло. Он сам же и вызвал помощь. Город новый, а кретины те же. И, — Бастьен Миллер обратился к капралу, — Корваль, меня не будет всю первую половину дня. К своему возвращению я хотел бы, чтобы допросы были проведены, жертвы опрошены, а ущерб установлен. Я возьму на себя уведомление прокуратуры — это даст мне повод познакомиться с коллегами. Принято?

Корваль ограничился невнятным бурчанием, которое не прошло мимо внимания Бастьена.

— Разве что вы не чувствуете себя способным справиться самостоятельно и предпочитаете действовать под командованием Эрики.

Эта колкость мгновенно вывела Корваля из дремотного состояния, и его лицо озарила искра ненависти.

— Я капрал, а она рядовой, я не обязан подчиняться ее приказам.

— Перечитайте устав. Если я поручаю Эрике ведение расследования, что превышает ее полномочия по званию, вам придется слушаться ее распоряжений. Лично мне это бы очень подошло.

Эрика спрятала улыбку за кружкой с чаем с логотипом ФБР. Корваль принял удар и капитулировал.

— В этом нет необходимости, лейтенант, — холодно ответил он.

— Все-таки именно это я вам искренне советую.

И на пике этой теплой беседы в кабинет, который еще никогда не казался таким крошечным, вторгся здоровенный, как ствол дуба, Пассаро.

— Утром в «Джунглях» спокойнее всего, лейтенант.

— Иду.

Размеры комиссариата были столь незначительны, что приходилось использовать каждый квадратный сантиметр. Так, например, маленький внутренний дворик служил парковкой, но, чтобы поставить там машину, требовалось как минимум иметь уровень эксперта в «Тетрис». Бастьен направился к новехонькому автомобилю бригады по борьбе с преступностью, но Пассаро окликнул его:

— Воздержимся от служебной тачки. Если мы не хотим, чтобы нас в два счета застукали, лучше на моей.

В этот самый момент подоспели Кортекс и Спринтер с ведром воды, жидким мылом и губками.

— Я воспользуюсь этим, чтобы дать деткам выполнить функции автомойки.

— Простите за наряд вне очереди, парни, — извинился Бастьен.

— Нет проблем, лейтенант, мы проводим в этой тачке минимум по шесть часов в день, поэтому и заботимся о ней.

И тут, уставившись на автомобиль бригады по борьбе с преступностью, Бастьен сообразил.

— «Ниссан-кашкай» как полицейский транспорт — это уже само по себе необычно. Но со стеклянной крышей! Это что, шутка такая? А магнитную мигалку-то вы к чему крепите, если у вас нет металлической крыши?

Кортекс оценил замечание и добавил к нему:

— Держим в руке или ставим на приборную доску, как копы в американских сериалах. Пока решения принимаются людьми, которые ничего не смыслят в нашем деле, приходится терпеть подобную херню.

— Это как с фонарями: на всю группу работает только один. Так что мы заказали два новых. И через неделю получили мини-фонарики, которые крепятся на предплечье. Точно такие, как те, что я цепляю своей дочурке, чтобы ее было видно на дороге, когда она в темноте катается на велике. Что нашим шишкам плевать на ситуацию — к этому мы уже привыкли, но вот что плевать и на нас, — это, в конце концов, обидно.

— Думаю, с нытьем пора заканчивать, — вмешался Пассаро. — Вернемся через час, максимум — через два.

Накануне

Адам не спал трое суток. И всего по нескольку часов за ночь в течение целой недели. Шофер грузовика, которого ему удалось уговорить на парковке зоны отдыха на немецкой трассе при выезде из Мангейма, прежде чем рвануть прямиком в Дюнкерк, за триста евро посадил его в кузов своей машины между коробками с аудиотехникой и поддонами с консервными банками. Однако отказался въезжать во Францию с нелегальным пассажиром на борту. Он высадил Адама в какой-то бельгийской дыре под названием Абель, и тот, следуя указаниям GPS в своем мобильнике, пешком преодолел последние шестьдесят километров, отделявших его от Кале.

Прибыв среди ночи с рюкзаком в центр города, он не нашел никого, чтобы спросить дорогу. Из опасений, что его выдадут, Адам, возможно, и не решился бы это сделать, поскольку не знал, как в Кале относятся к иностранцам и каков уровень взаимопонимания между жителями города и полицией. В слабой надежде он включил на телефоне приложение Google Maps и ввел «Джунгли» как обыкновенный адрес. И «Гугл» ответил ему: «„Джунгли“ Кале, лагерь беженцев, в 4,3 км от вашего местонахождения, 4,5/5 звезд, улица Гаренн, 2123». Он даже не удивился тому, как это можно отметить лагерь беженцев, будто это ресторан или отель, и из последних сил пошел дальше, следуя проложенному красной линией на карте маршруту. Он оставил позади город, миновал мирные особняки и на пустынном проспекте заметил группу из десятка молодых африканцев. Чтобы нагнать их, он ускорил шаг.

— Jungle? — по-английски спросил он.

— Jungle, — раздался усталый голос.

Тогда Адам решился закрыть навигатор и последовать за ними на расстоянии нескольких метров.

Когда около четырех часов утра он прибыл на место, лагерь еще спал. При свете почти полной луны он различил тысячи палаток, вырисовывающихся в бледной ночи, словно в театре теней. Где-то там спали Нора и Майя.

Он только что преодолел немыслимое расстояние. Почти шесть тысяч километров. Он поставил тяжеленный рюкзак под дерево и сел на песок, прислонившись спиной к стволу. У него дрожали ноги, напряженные мышцы теперь, в состоянии отдыха, отдавались судорогой по всему его телу, и совершенно неожиданно для себя он залился слезами. При этом именно сейчас Адам был счастлив до безумия. Сквозь слезы он начал смеяться, и ему все никак не удавалось остановиться.

Он позволил себе в течение нескольких минут созерцать небо с тем самым расположением звезд, какое он еще в Сирии показывал Майе. Этого утешения, хоть и слабого, ему хватило, чтобы забыться. Потом он резко проснулся: солнце нагрело его кожу в этих «джунглях», теперь уже не черно-белых, а в цвете, возбужденных и бурлящих жизнью.

Адаму уже случалось видеть лагеря для перемещенных лиц. И немало, учитывая ситуацию в его стране. Но привычка не делает кожу толще. Он, кстати, заходил в Интернет, чтобы подготовиться к прибытию в «Джунгли», и все же рассчитывал на более гуманный прием от такой страны, как Франция. Казалось, здесь, вдали от посторонних глаз, все эти люди, сидящие утром перед бесчисленными кострами, распространявшими запах сухой горелой древесины, предоставлены самим себе, заброшены.

Он мог бы, переходя от одной группы к другой, выкрикивать имена жены и дочери, бродить по сотням этих извивающихся между палатками песчаных улочек; но перед ним был настоящий город, непроницаемый для того, кто не знает его кодов, где можно безрезультатно провести неделю. Поэтому, как человек военный, он никуда не пошел, просто поднялся на небольшую дюну возле дерева в ста метрах от главного входа и принялся искать глазами кого-то, напоминающего хоть какое-нибудь начальство.

Старый белый автомобиль с длинной наклейкой «Care4Calais» на дверцах въехал в лагерь и направился по разбитой, но асфальтированной дороге, идущей вдоль всей северной части поселения. Когда он остановился, к нему подошли полтора десятка человек в разномастной, грязной и изношенной одежде. Они мгновенно окружили вышедшую из машины женщину, которую их приближение не взволновало и не встревожило. Ее широкая улыбка, пожалуй, даже выражала определенную уверенность. Адам видел, как она спокойно отвечает на вопросы, задаваемые ей на дурном английском с самыми разными акцентами. Круглые очочки, легкая полнота и зеленая футболка с расползающейся на ее большой груди надписью «Care4Calais». Похоже, она здесь в своей стихии. Вот от нее-то он все и узнает.

Адам передал ей фотографию, которую на протяжении всего своего путешествия бережно хранил в бумажнике. То, что он впервые расстается со снимком, встревожило его, поэтому он не спускал с фотографии глаз, будто ее могли украсть.

— When? — повторила молодая женщина.

— Я вам уже сказал, что говорю по-французски, — с раздражением заметил он.

— Значит, когда? — переспросила она по-французски.

— Они должны были прибыть как минимум неделю назад.

— Если они здесь, мы найдем их в лагере для женщин. Подождите, сейчас я запишу имена, и мы вместе проверим.

Она достала блокнот, и Адам медленно продиктовал по буквам:

— Саркис. Нора и Майя Саркис. Моя жена и моя дочь.

Она старательно записала заглавными буквами, а потом махнула рукой на свою белую колымагу.

— Для вас не будет оскорбительно сесть в машину, которую ведет женщина?

Все присутствующие здесь люди познали тот же ад и тот же переезд. Поэтому Адам подумал, что кто-то из них мог повстречаться с Норой где-то между Триполи и тем местом, где она остановилась. Шанс этот, может быть, и ничтожен. Но в настоящий момент его жизни даже самый ничтожный шанс — это уже что-то.

Никакой необходимости быть полиглотом. Он показывал фотографию, и этого было достаточно. Он познакомился с афганцами, пожалуй холодными на первый взгляд, с пакистанцами, которые предложили ему покурить косячок у костра, и с суданцами, угостившими его переслащенным чаем. Он десятки раз в день шагал по пересекающей «Джунгли» каменистой дороге с ее атмосферой торговой улицы. Под палящим солнцем тяжелый запах помойки и отхожих мест усилился, и аромат свежего хлеба из индийской пекарни с трудом мог перебить его. На земле перед устроенной под деревянным ящиком каменной печью стояла табличка, которая гласила: «Good bread — Good day — One euro»[36]. Были там и продавцы сигарет — два евро пачка с десятью самокрутками, но набитыми наполовину. И раздача пищи из снятого с колес, изъеденного ржавчиной трейлера, открытого и плохо освещенного. Чуть дальше установленный на козлах и заваленный всякой всячиной длинный прилавок, где два иракца в тюрбанах предлагали кроссовки, спортивные костюмы, батарейки и зарядные устройства для мобильников. Один парнишка разжился даже старым блендером, в котором делал себе смузи из фруктов, полученных от гуманитарных организаций. Рынок под открытым небом в центре города или, скорее, черный рынок в трущобах.

Но никакой информации о Норе и Майе.

Темнота быстро окутала «Джунгли», и только слабое сияние от умирающего отсвета костров висело над дюнами. Адам собрал свои вещи, засунул их в палатку и закрыл вход на молнию. Он раз сто покрутил рукоятку светодиодного фонарика, что позволило на десяток минут погрузиться в глаза жены и дочери на совсем измятой фотографии. У него появилось желание помолиться за них, но он вспомнил о телах всех невиновных людей там, в ангаре, о пытках, о войне, о бойнях. С какой стати Богу специально заботиться о нем?

Потом раздались крики. Как всегда по вечерам, под покровом темноты. Сведение счетов и наказания, кражи и нападения. И никто не вмешивался. Адам даже дал название этим невыносимым моментам.

«Ночь трýсов».

И он был одним из них.

Дежурившие той ночью у «Джунглей» бойцы из роты безопасности приглушили рацию, которая связывала их с командным пунктом. В любом случае, если что-то не так, они будут в первых рядах.

Бойцы дремали в глубине фургона, оставив сидящих впереди водителя и командира роты поболтать. Приоткрыв окно, те выкурили по сигаретке и продолжили беседу, вроде бы касающуюся кино.

— Знаешь, это как в фильмах ужаса, когда баба бежит по лесу, каждые три метра на что-то натыкаясь, а убийца спокойно и неспешно идет следом за ней.

— Не вижу связи.

— Да нет, подожди. Ладно, ей удается выбраться из лесу, и она видит какой-то домишко. Стучит в дверь, кричит, что ее сейчас зарежут, что ее преследует псих и все такое. Так вот, если хозяин не откроет, зрители же сочтут его мудаком? Нормально?

— Ну да… Неоказание помощи человеку в опасности. Но я по-прежнему не вижу связи.

— Связь в том, что мы делаем в точности то же самое. Все эти беженцы как будто спасаются от серийного убийцы, они стучатся в нашу дверь, а мы делаем вид, что не слышим.

— Согласен, только вот этих стучащихся десять тысяч. Если мы откроем этим, набегут десять тысяч других, потом еще.

— Да, понимаю, с точки зрения математики все так, но по-человечески… это как-то всегда стопорит…

Внимание командира роты, выбрасывающего сигарету в окно, привлекло какое-то движение снаружи.

— Зажги.

— Что?

— Фары, твою мать! Фары зажги!

Два пучка света пронзили сумерки, и в метре от капота фургона возник человек, обхвативший окровавленными руками потерявшего сознание ребенка.

Больничный комплекс в Кале

На стуле с потертой обивкой в белом коридоре хирургического отделения терпеливо сидел Бастьен Миллер, с сомнением глядя на оставленные на низком столике в комнате ожидания толстые журналы: некоторые из них относились еще к прошлому веку. Поверх высокой стопки лежала газета, с гордостью возвещавшая о победе «Синих»[39] на чемпионате мира по футболу 1998 года. В двойные распашные двери ударилась каталка, появились на бегу толкающие ее санитары. Колеса скрипнули на повороте, и каталка исчезла, унося тихонько плачущего черного малыша.

Следом за каталкой показался мужчина с оранжевой полицейской нарукавной повязкой. Бастьен сразу узнал капитана Котена — ночного дежурного в отделении полиции Кале. За ним следовал араб атлетического сложения с замашками бродяги. Пришедшие направились к комнате ожидания, и флик попытался сказать так, чтобы его поняли:

— You. Sit Here. Wait. Ok?[40]

И только освободившись от своего бремени, он заметил присутствие Бастьена.

— Миллер, какого черта ты здесь делаешь в такое время?

— Привет, Котен. Дело о семейном насилии. Жду, чтобы хирурги вернули на место челюсть жертвы, она должна подать жалобу на своего муженька.

— Тебе следовало бы оставить это ночной службе, и я бы занялся.

— Звонок поступил в восемнадцать сорок пять. Я вместе с оперативниками участвовал в задержании мужа, успокоил жену и отвез их ребятишек к бабушке. А потом решил, что если уж начал, то доведу дело до конца.

— Ага, тебе, похоже, неохота домой, верно?

Бастьен уклонился от ответа.

— Мальчишка на носилках — твой?

— Ну да, — подтвердил Котен. — Черный малыш, изнасилованный в «Джунглях». А этот араб, уж не знаю, как он замешан, но это он доставил его к машине роты безопасности. Может, он его сутенер, а может, и насильник, с ними никогда не знаешь. Но, судя по разнице цвета кожи, точно не его отец. Как бы там ни было, будет у меня гражданским ответчиком[41]. Как только парнишку зашьют, отправится восвояси с ним под ручку.

Услышав столько несуразицы в одной фразе, Бастьен воздержался от комментариев. Сидящий напротив араб опустил глаза и сжал кулаки.

— А как насчет следствия?

— Насилие? Это для судебной полиции Кокеля. Но они не рискнут заняться этим всерьез.

— Понимаю. Хотя жаль, — с горечью заметил Бастьен.

— А что бы ты сделал, суперполицейский? Общий тест на ДНК для всех в «Джунглях»? Учитывая стоимость анализов, это расследование обойдется тебе в два миллиона евро, что в клочья порвет весь бюджет. Или, может, поищешь в лагере свидетеля? Я почти убежден, что все захотят поболтать с тобой. Они так доверяют фликам. Думаешь, мы поначалу не пытались? Знаешь, со сколькими подобными историями я сталкиваюсь в течение года? Две-три операции в неделю по причине разрыва анального отверстия у несовершеннолетних. Иногда эти ребятишки используют свою жопу, чтобы пересечь Африку. И чтобы пересечь Ла-Манш в сторону Англии тоже. Вот и живи с этим теперь.

Оборвав свой монолог, Котен отправился на поиски доктора, чтобы подвести итоги по делу маленькой жертвы, оставив молодого лейтенанта с арабом, про которого по-прежнему никто ничего не знал, кроме его реакции на жесткие слова Котена. Бастьен поднялся со стула, сунул в кофейный автомат несколько монет и, вернувшись на место, поставил на низкий столик два стаканчика.

— Кофе?

Мужчина поднял глаза и после короткого колебания утвердительно кивнул.

— Меня зовут Бастьен. И я знаю, что ты нас понимаешь.

Вместо ответа тот только подул на свой кофе.

— Где ты выучил французский?

Молчание. По-прежнему никакой реакции.

— Откуда ты? Можешь хотя бы назвать мне свое имя? Your name?

Бастьен уже было усомнился в своей интуиции, когда незнакомец наконец ответил ему низким голосом:

— Меня зовут Адам. Я сириец. Твой язык я выучил благодаря своему отцу, так что да, я тебя понимаю. А вот чего я не понимаю, так это почему полицейские не захотели пойти со мной в «Джунгли», чтобы я показал им мужчин, которые изнасиловали ребенка.

Когда изумление от столь совершенного, почти без акцента, французского языка прошло, Бастьен Миллер, испытывая отвращение к ситуации, осознал, что взял на себя ответственность за нее.

— Это сложно, — услышал он свой беспомощный ответ. — Нам не удается проводить расследования в лагере беженцев.

— Значит, от вас мне ждать нечего. Я просто должен знать, что с мальчиком все в порядке. Это ты хотя бы можешь мне сказать?

Бастьен поискал взглядом Котена. Тщетно.

— Тобой занимается другой флик. Надо будет спросить его.

— Флик?

— Полицейский, — исправился Бастьен. — Я думал, ты говоришь по-французски.

— Только на книжном французском. Мне кажется, тому, другому, я не нравлюсь. Потому и спрашиваю у тебя.

Как и надеялся Адам, Бастьен снова поднялся со стула и направился в сестринскую, откуда вернулся очень нескоро.

— Насчет мальчонки: разрывы есть, но операция не требуется. Утром сможете уйти. Два дня в постели — и все зарубцуется. Ты о нем позаботишься?

— Он не мой. Это дитя «Джунглей». Не уверен, что у него есть семья. Я даже не знаю, как его зовут.

— Врачи говорят, что с ним это не в первый раз. Что он уже пережил такое же насилие. Это ты ему помог?

— То ли помог, то ли создал новые проблемы — пока не знаю, — ответил Адам.

Гостиница «Лазурь», центр Кале

Номер 309

В ту же ночь

Едва разобрав чемодан, майор Парис заказал в номер поднос с едой, остатки которой теперь подсыхали на дополнительном столике его номера. До середины ночи он одну за другой просматривал телевизионные передачи, не особо обращая внимание на их содержание, одновременно перелистывая, как он уже делал в поезде, досье на своего осведомителя, «Джунгли» и цель, которую его служба выслеживала уже год, — Фантома.

Опоздав всего на шесть часов, в дверь постучал его информатор. Парис с трудом выбрался из чересчур уютной постели и дотащил свое брюхо до входа.

— Мерль! Какого черта?

Не дожидаясь приглашения, молодой человек торопливо проник в номер. Его рыжая шевелюра буйно топорщилась во все стороны, будто после взрыва, а рассыпанные по лицу веснушки придавали ему сходство с невинным подростком. Пока он не раскрыл рот:

— Вашу мать, только не начинайте! Я потратил хренову тучу времени, чтобы незаметно вырваться от «No Border». И я вам говорил, что эта ваша гостиница «Лазурь» — плохая идея. Здесь собираются албанцы. Вы не заметили всех этих чернявых стервятников, что ночуют в холле? Они все перевозчики беженцев. Через день наведываются в «Джунгли» в поисках клиентов. Кто-нибудь из них легко мог меня узнать. Так что с секретностью вы наверняка облажаетесь.

— Если вы хотите спрятаться, оставайтесь в толпе.

— Плевать я хотел на ваш сраный учебник идеального флика контрразведки. Придется слушать меня, ведь именно я работаю на местности!

Парис выключил телевизор, прервав болтовню Брюно Кремера[42] в энной экранизации «Мегрэ», и открыл дверцу мини-бара.

— Прежде всего это вам, Мерль, придется меня выслушать. Налейте себе и успокойтесь.

Информатор снял свой провонявший гарью и сыростью растянутый шерстяной свитер, склонился над холодильником, сгреб все бутылочки с алкоголем и сунул себе в карман. Пока он опустошал мини-бар, Парис разложил на кровати серию фотографий. Шесть портретов сомнительного качества.

— Мы назвали его Фантом. Это один из них. То есть я надеюсь. Вербовщик ИГИЛ вот уже почти восемь лет, и только теперь нам удалось к нему приблизиться. Иными словами, он очень хорош.

— И что вы рассчитываете с ним сделать? Обратить его, чтобы он вкалывал на вас?

— Невозможно. Это не юный идеалист вроде вас. Такой человек готов умереть за свое дело. Сотрудничество немыслимо. Как я вам уже сказал, он очень хорош. Может быть, один из лучших сейчас. Так что нас интересуют те, кого он будет вербовать, новички, те, кто может допустить промах. Они будут приняты в группы джихадистов и, если повезет, позволят нам идентифицировать активные ячейки на территории Франции.

— То есть Фантома вы трогать не станете?

— Нет. Фантом — это что-то вроде взрывающихся чернил в банковских мешках с купюрами. Он пятнает джихадиста, тот пятнает целую ячейку, и нам остается только идти по следу, подбирая по цвету.

Парис махнул рукой на разложенные на кровати портреты.

— Сфотографируйте эти лица себе на мобильник, запомните их наизусть и, если кто-то из них причалит в «Джунглях», свяжитесь со мной. Не слишком сложно для вас?

— Я никогда не говорил, что мне трудно. Я говорил, что это опасно. В «Джунглях» есть две мечети. Умеренная, куда каждый может войти и помолиться, и другая, салафитская[43], консервативная и жесткая, с ВИП-допуском и фейсконтролем на входе.

— Но ведь не будет же он целый день оставаться в мечети. Ничто не обязывает вас обратиться, достаточно подождать, чтобы он проголодался или захотел пить.

— Ага. Достаточно подождать. Кстати, об этом: чего мне ждать от того нацика, которого подстрелил Сальвадор? У него на рубашке все еще моя кровь.

Откровенно говоря, Парис обожал такие моменты, когда он мог поступать как в кино и говорить фразами секретного агента:

— Дело замято. Больше никакой крови. Никакого фашика. Никакого расследования. Дело прекращено, преступник не установлен. Уговорить судебную полицию Кокеля оказалось делом несложным. Вы чисты. Годны к службе.

Успокоившись, Мерль сфотографировал шесть лиц и бросил завистливый взгляд на уютную постель. Было три часа ночи, а «Джунгли» находятся более чем в пяти километрах от гостиницы.

— Вам не помешает, если я немножко посплю, пока вы смотрите телевизор? Настоящая постель — как давно это было…

Парис одарил его своей самой обворожительной улыбкой:

— Меня удивляет, что вы совершенно не чувствуете моменты, когда начинаете нести околесицу.

— Значит, нет?

— Убирайтесь вон, Мерль.

На рассвете Адам с мальчиком были доставлены ко входу в «Джунгли», после чего привезший их полицейский фургон незамедлительно отбыл. Черный парнишка шел медленно, но без видимого затруднения или боли. Возможно, просто потому, что был выносливым. Один Господь, даже с закрытыми глазами, знал о тех ужасах, которые этому ребенку уже пришлось испытать за его короткую жизнь.

Еще не добравшись до своего места, Адам издали увидел дюну и дерево, но без палатки и рюкзака. Прошлой ночью он уже думал о возможной расплате за свой поступок. Эта была справедливой, но оставляла его без укрытия и одежды.

— Эй! Military man! — раздался у него за спиной зычный окрик Усмана, заставивший вздрогнуть первых пробудившихся.

Адам досадливо глянул на него. Однако Усмана это не остановило, и в знак приветствия он обнял сирийца. Адам никак не мог привыкнуть к подобной фамильярности.

— Усман, я уже просил тебя не называть меня так, мне это доставит только новые неприятности.

— Ты из них прекрасно выпутываешься самостоятельно. А если ты ищешь свои вещи, то они в суданском поселении. Услышав о том, что ты сделал сегодня ночью, я решил, что их стоит посторожить.

— Как ты узнал?

Усман расхохотался:

— Городок у нас тут маленький. Когда какой-нибудь тип принимается за афганцев, это настолько редкий случай, что все мгновенно становится известно всем. Особенно если он нападает на них в одиночку. С ними никто не связывается, а уж тем более не лезет в их дом терпимости.

— То есть это что, официально? Все об этом знают?

— Да, все, кроме тебя. Они создали его вместе с добровольцами «Католической помощи», которые думали, что строят школу. Пять евро за взрослого, десять — за ребенка. Ты нарушил работу рынка, который приносит хороший доход. В другое время я дал бы тебе один-два дня жизни, но сейчас я надеюсь на лучшее.

— Могу себе представить, как я тебе обязан.

— Нет, ты обязан своей счастливой звезде, Адам. С самого твоего прибытия они знают, что ты говоришь по-французски с членами гуманитарных обществ и ты единственный в «Джунглях» знаешь этот язык. А самое главное — то, что сегодня ночью ты ради ребенка прямиком пошел к полицейским, а ведь здесь им никто не доверяет.

— Ну и что?

— А то, что они в сложной ситуации. Они размышляют, кто ты такой; может, ты агент разведки. Так что я подогреваю их подозрения, называя тебя military man, хоть тебе это и не нравится. Пока у них есть сомнения, они оставят тебя в покое. Закроют свой дом терпимости и на пару недель спрячут насильника. Однако не подливай масла в огонь, держись от них подальше.

— Все?

— Нет, друг мой. Если ты хочешь перебраться в Англию, ты сам себе поставил подножку. Рынок перевозчиков держат как раз афганцы. Они и албанцы. С ними сложнее, но я буду рядом.

— А по-честному, почему ты делаешь для меня все это?

— Чтобы не сойти с ума, надо находить себе занятия. Я помогаю тебе, потому что вижу по твоим поступкам, насколько ты смелый человек. Господь даровал нам шанс встретиться, значит тому есть причина. А долг платежом красен.

— Я тоже люблю пословицы и даже знаю одну суданскую. Когда льет дождь, каждый старается прикрыть свою голову.

— Зачем же ты вчера заступился за мальчишку?

Адам улыбнулся:

— Дождь был слишком сильный, он бы утонул.

Неизменно склонный к тактильным контактам, суданец положил руку на плечо сирийца и предложил ему следовать за собой.

— Давай, друг, пойдем, заберешь свои вещи.

Через несколько метров Усман бросил взгляд назад.

— А ты знаешь, что твой маленький подопечный идет за нами?

— Да. А что бы ты хотел, чтобы я сделал? Не буду же я швырять в него камнями.

В течение всего дня Адам ощущал чье-то присутствие, ненавязчивое, но постоянное. Ни опасности, ни угрозы — но мальчонка не отступал от него ни на шаг.

Мальчик покинул сирийца лишь на короткое мгновение, которого хватило, чтобы юркнуть в лес за дюнами и забрать оттуда нечто, замаскированное ветками, — то, что в его представлении имело наибольшее значение. То, что ему удалось сохранить от своего путешествия из Судана в Кале, — ядовито-синий рюкзак с красным наружным карманом. А в нем обрывок набивной ткани от платья матери, кожаный браслет старшего брата и еще несколько сокровищ, представлявших ценность только в его глазах. Он надел лямки рюкзака на плечи и вышел из леса, чтобы вернуться к своему покровителю. Но быть на расстоянии.

Адам снова обосновался на дюне. Снова сходил повидать Антуана, старого хиппующего сторожа женского поселения. Безрезультатно. Воспользовавшись близостью центра Джальфари, где происходила официальная раздача еды, он снова встал возле нескончаемой очереди с фотографией в руке, чтобы выклянчивать минутку внимания, как нуждающиеся клянчат монетку. Прочитав надпись на вывеске «Центр имени Жюля Ферри»[44], он понял, что название «Джальфари» представляет собой очередную переделку мигрантами на свой лад французского имени. Он провел там больше трех часов и опять ничего не добился, только едва не получил солнечный удар.

Он снова отправился к Жюли из общества «Care4Calais», «бюро» которого заприметил прежде. Спасенный со свалки белый сборный домишко стоял прямо на песке, сразу за «Бельгиум китчен», в западной части «Джунглей», где располагались палатки «Врачей без границ» и трейлер волонтерского юридического центра. В некотором роде административная зона, вечно переполненная беженцами. Все эти люди с документами в руках надеялись, что английские власти наконец дадут положительный ответ на их запрос о воссоединении семьи.

Прошло уже две недели с тех пор, как Адам приходил туда и ему отвечали — вежливо или ободряюще, с сочувствующей улыбкой или со скорбным взглядом. И все же каждый день до наступления темноты он продолжал показывать фотографию всем, кто соглашался на нее взглянуть. У гуманитарных добровольцев он вызывал эмпатию, но в беженцах мгновенно пробуждал воспоминания об их собственных утратах, так что некоторые старались его избегать.

Выбившись из сил, Адам укладывался у себя в палатке, но еще долго не мог заснуть. Он понимал их — те взгляды, которые советовали ему больше не ждать, больше не надеяться, отказаться от борьбы, смириться со случившимся, чтобы не сойти с ума. Адам понимал их и видел, как люди проходят мимо. С комом в животе, с судорогой во внутренностях, так что от боли слезы выступали на глазах. Он боялся за жену и дочь вот уже три недели — с тех пор как расстался с ними и Майя пальчиком нарисовала на стекле такси сердечко. Три недели страха, постоянного, острого — никто не вынесет подобного. Преодолев отвратительную ночь, Адам вышел из палатки, готовый встретить новый день.

Черный мальчишка сидел всего в метре от него на дюне, положив голову на согнутые колени. У его ног стоял рюкзак пронзительно-синего цвета, а в руках у него было мачете, острием лезвия которого он чертил узоры на песке. Сперва стрела, потом круг, а затем — полоса, напоминающая копье. Услышав, что его покровитель проснулся, он прекратил свое занятие и стер знаки.

По изгибу лезвия Адам признал оружие, которое отобрал у одного из стражей афганского борделя, а потом оставил на опушке леса, где они спрятались. Он и сам не мог бы сказать почему, но после мучительной ночи появление этого ребенка что-то изменило в его душе. Адам присел рядом с мальчонкой и позволил первым солнечным лучам ласково гладить лицо. Увидел собственное загнивание и застой. Он не хотел обустраиваться, словно желал убедить судьбу, что не останется здесь надолго. Но утро меняет беззащитных людей, без меча и щита. Невозможно лгать себе. Вероятно, он проведет в «Джунглях» гораздо больше времени, чем ему хотелось признаться себе.

Надо было развести огонь и обложить кострище камнями. Купить кофе, чай и какое-нибудь печенье. Найти кусок ткани и натянуть между деревом и палаткой, чтобы защититься от полуденного солнца. Адам погрузил пальцы в еще прохладный песок, а потом повернулся к мальчику:

— Ты понимаешь мой арабский?

Тот неуверенно закивал головой, и Адам решил использовать самые простые фразы.

— Ты сидел здесь всю ночь?

Новый кивок.

— А как тебя зовут?

Мальчонка не ответил. Тут Адам вспомнил его крики той ночью. Крики без слов, горловые. И его молчание со вчерашнего дня. Он взял его за руку и притянул поближе. Ребенок попытался высвободиться, но Адам сильнее прижал его к себе. Потом схватил за подбородок и насильно открыл ему рот. Культя языка. Отрезанного или вырванного. Обрубок бесполезной розовой плоти. Хотя Адам держал крепко, мальчишка пустил в ход кулаки и ноги, так что сириец в конце концов отпустил его. Однако, освободившись, ребенок остался сидеть возле Адама.

— Писать умеешь?

Скрестив на груди руки и насупившись, ребенок отрицательно покачал головой.

— Ладно. Тогда мне придется подобрать тебе имя. — Адам поднялся с песка, мальчишка тотчас последовал его примеру. — И найти для тебя палатку. Даже у псов есть конура.

Черный мальчуган обиженно нахмурился.

— Отлично, вижу, что ты меня действительно понимаешь, — улыбнулся Адам.

Эта парочка казалась невероятной. Эта связь — немыслимой. Высокий мужчина, достаточно крепкого телосложения, чтобы не возникло желание ему докучать, и мальчонка с черным, как его кожа, взглядом, под удивленными взглядами других беженцев вместе шагали по Елисейским Полям «Джунглей».

По пути, завидев человека, чье лицо было ему незнакомо, Адам показывал фотографию, а мальчик держался рядом, каждый раз отступая на несколько шагов, как только посторонний подходил слишком близко.

Когда они добрались до входа в суданское поселение, ребенок уселся на плоский камень, и дальше Адам отправился один.

— Мой друг, — встретил его Усман. — Вижу, вы стали неразлучны.

— Мне это не мешает. Он, пожалуй, тихая компания. Я подбираю ему имя.

— Назови его Килани, — без малейшего колебания предложил Усман.

— Почему бы и нет? Звучит красиво.

— Так звали моего сына.

— Я не знал, что у тебя есть сын, а тем более что ты потерял его.

— Ты вообще мало что обо мне знаешь, Адам, и это хорошо. Я был солдатом. Убивал мужчин и других, которые ими еще даже не стали. У меня не было выбора. Но у каждого из них тоже был отец, который должен ненавидеть или искать меня. И этому нет конца. Мы такие разные в нашей единственной жизни. Отец, убийца, друг.

Какой-то суданец поставил перед ними две разнокалиберные чашки, до краев наполненные чаем, сладким, как пчелиные соты. Адам сделал глоток и поморщился.

— Когда Нора приедет сюда, она приготовит тебе чай гораздо вкуснее. И ты никогда не сможешь пить никакой другой.

Нора и Майя. Усман слышал их имена по сто раз на дню, но никогда бы не осмелился высказать Адаму свои мысли. Он даже предпочел укрепить друга в его иллюзиях и ткнул пальцем в сторону пластикового навеса, натянутого вокруг костра, чтобы защищать от ветра. На этом навесе одно за другим черным фломастером по-арабски были написаны имена и фамилии.

— Это те, кому удалось перебраться в Юке. Мы грустим о том, что утратили общество наших братьев, но они дают нам надежду. Они говорят нам, что это возможно. Однажды ты, твоя жена и твоя дочь будут в этом списке. Я сам впишу вас в него. Это будет прекрасный день.

Усман тотчас укорил себя за то, что обольстил нового друга сладкой ложью. Очень скоро Адам поймет, что ему придется совершить путешествие в Англию одному. Но этот момент еще не настал.

Они допили чай, и Адам попрощался. Весь день, стоило ему встать, мальчишка повторял его движение, как мимы, которых ребенком Адам видел на улицах Парижа.

— Килани. Как тебе такое имя?

В знак согласия мальчик пожал плечами.

— Во всяком случае теперь оно у тебя есть.

Когда жара делала невыносимым пребывание в сборной металлической постройке ассоциации «Care4Calais», кабинетом Жюли служили установленные прямо на песке стол и четыре раскаленных от солнца пластиковых стула. Она как раз заканчивала бурный телефонный разговор, и Адам впервые мог увидеть девушку без ее такой успокаивающей улыбки.

— Здравствуйте, Жюли. Наверное, я не вовремя?

Она сделала глубокий вдох, словно перевернула страницу, чтобы перейти к следующей главе. И улыбка засияла снова.

— Извини, Адам. Это опять английская ассоциация, которая требует список одиноких детей. Они обещают приехать и забрать пятьдесят человек, но детишек-то у нас почти тысяча. Я что, должна выбирать? Почему этот, а не тот? Только зря давать надежду. Я уже в третий раз обновляю список, а в «Джунгли» так никто и не приехал. А взгляды ребятишек, которые думали сбежать из этого места и которым мне приходится говорить, что все отменилось, — кого это заботит? Мою башку!

— Мою башку? — повторил Адам.

— Да, извини. Мою башку. То есть меня. Эти дети беспокоят меня больше всего, но одновременно именно они придают мне упорства. Они в большей опасности, чем можно было бы подумать. Несколько дней назад одного изнасиловали, а я не знаю, ни кто он, ни где находится. Знаю только, что его спас какой-то беженец и что он смог попасть в больницу. — Новый глубокий вдох, новая глава: — Скажи мне, Адам, что я могу для тебя сделать?

— Мне бы еще одну палатку.

— Ты меры не знаешь.

— Это не мне, а ему.

Он кивнул в сторону Килани, который прятался за трейлером. Жюли присела на корточки и знаком подозвала его. Завороженный неотразимой улыбкой, говорившей о том, что ее обладательница способна любить весь мир и даже больше, мальчишка не устоял; он покинул свое укрытие и недоверчиво подошел.

Когда он оказался достаточно близко, Жюли внимательно рассмотрела его. Дырявые кроссовки и растянутый голубой свитер с длиннющими рукавами. Килани неуверенно протянул руку к светлым кудрявым волосам Жюли и осторожно погладил их кончиками пальцев, как будто в любой момент они могли укусить.

— Хорошо бы ему еще новые штаны, — добавил Адам.

Взгляд волонтерки остановился на выцветших спортивных штанах с пятнами крови сзади. Она обернулась к сирийцу, потом снова к мальчишке и наконец поняла:

— Адам, только не говори мне, что изнасилованный ребенок и спасший его мигрант — это вы.

Он молчал.

— И это ты поджег шатер афганцев?

— А как бы ты поступила на моем месте?

Жюли встала и, хотя она первая отговаривала от этого жеста всех прибывающих в «Джунгли» женщин-волонтерок, заключила Адама в объятья.

— Ты сумасшедший. Ты действовал не подумав. И ты подвергаешь себя опасности.

— Если понадобится, я снова сделаю то же самое.

Своими зелеными глазами она заглянула в глаза Адама, и его взгляд, волевой и уверенный, на мгновение поразил ее.

— Я вижу единственное решение, чтобы защитить вас, но ты должен мне довериться. Я отведу вас в ЦВП[45].

Они вышли на дорогу, огибающую лагерь с севера, двинулись по ней в сторону бараков для женщин, и за сотню метров до них Жюли указала пальцем на ряд белых металлических контейнеров, вроде тех, что можно увидеть сложенными штабелями на грузовых судах. Новехонькие, три метра в ширину, четырнадцать в длину, они были огорожены перекрывающей доступ к ним высокой решеткой. Жюли направилась ко входу.

— Я здесь никогда не был, — признался Адам. — Как чисто. Я подумал, что вы, гуманитарная миссия, здесь и живете.

— Нет, большинство волонтеров — жители Кале, калисси, как их прозвали суданцы. У них есть собственный дом. Другие живут в гостинице или у кого-нибудь из горожан. Некоторые, как я, через ночь остаются в «Джунглях». То, что ты видишь за оградой, — это ЦВП. К сожалению, мигранты с недоверием относятся к этому месту. Они думают, что здесь у них берут отпечатки пальцев и вносят в картотеку.

— Мне знакомы все слова, которые ты употребляешь, но я ничего не понимаю.

— Тогда смотри, — сказала Жюли, указывая на вход, охраняемый контрольным постом из листового железа, где красной краской было выведено: «ЦВП» — Центр временного пребывания.

Мимо прошел парень лет двадцати и направился к контрольному посту; Адам проследил за ним взглядом. Разодранная на спине в клочья футболка, на правой ноге кожаный ботинок, зеленый пластиковый шлепанец на левой, а вместо брюк — обычные трусы землистого цвета. Он поприветствовал двух охранников, встал перед привинченным к будке домофоном и набрал на нем шесть цифр, чтобы получить доступ в шлюз. Пройдя в первую дверь, он приложил ладонь к закрепленному на стене экрану и подождал, пока оптический лазер распознает его. После чего открылась вторая дверь, и парень оказался наконец в ЦВП.

Адама потрясло это несоответствие, эта пропасть, существующая между парнем в рванье и совокупностью окружавших его охранных технологий.

— Код доступа позволяет им войти в шлюз, — пояснила Жюли. — В шлюзе имеется контрольный блок. Он называется ладонным ключом доступа. Надо было найти ключ, который они не могли бы потерять, и им стала ладонь. Лазер анализирует только ее форму, а также расположение и длину пальцев. Но мы и не подозревали, что эта техника вызовет такое недоверие. Сомалийцы, например, убеждены, что мы пользуемся ею, чтобы снимать их отпечатки пальцев, и что, когда наберется достаточное количество лиц одной национальности, ночью их контейнер запрут и погрузят на судно для отправки домой.

— Сомневаюсь, чтобы Франция действовала таким образом.

— Потому что ты разумный. Другие, менее просвещенные или более сломленные люди, питаются всякими слухами. Знаешь, здесь почти десять тысяч человек, которым целый день напролет нечем заняться, кроме как ждать ночи, чтобы попытаться забраться на идущий в Англию грузовик. Мало кому это удается. К травмам войны добавляются скука и неудовлетворенность. Если ты любишь читать, рисовать или писать, прошу тебя, делай это хотя бы час в день, это очень важно. Найди себе занятие, чтобы резьбу не сорвало.

От этих слов, которых Адам никогда не читал в книгах своего отца, он скривился.

— Это значит «сойти с ума», — уточнила Жюли. — Некоторые здесь живут месяцами, другие больше года, и три четверти уже имеют психические расстройства, порой серьезные. Я знаю таких, кто совсем спятил. Они не выносят всех остальных; по правде сказать, они и себя уже не выносят и живут отшельниками в примыкающем к «Джунглям» лесу. Эти уже ничего не ждут, кроме смерти.

— Предпочесть жизнь в лесу, как дикий зверь, но не быть зарегистрированным в ЦВП — это как-то уж слишком радикально, — удивился Адам.

— Все основывается на слухах, и опровергнуть их очень сложно. Один курд сказал мне, что отказывается переселиться в ЦВП, поскольку мы передаем все сведения непосредственно их правительству, чтобы оно могло сорвать зло на их оставшихся в стране родных мигрантов. Именно из-за этих идиотских сплетен наш центр временного пребывания заполнен всего на две трети, в то время как в остальной части «Джунглей» люди буквально задыхаются и живут как сельди в бочке. Но самое главное, что здесь вы будете полностью защищены от афганцев.

Молодая женщина заметила, что Адам колеблется. Она представляла себе, сколько информации он, должно быть, получил за несколько дней, и прекрасно поняла, что он уже не знает, кому доверять. Но главное, в его глазах она прочла, что сириец не согласится покинуть вход в «Джунгли». Дюна — это его контрольный пост, а ЦВП расположен слишком далеко от него. Так он рискует пропустить Нору.

Глупо, но Жюли на мгновение позавидовала той женщине, ради которой Адам пересек земной шар. Горе, нестерпимая боль и даже определенный тайный страх сквозили в каждом его жесте, в каждом решении, в каждом вдохе, а единственной его движущей силой была беспредельная надежда. Жюли находила его невероятно трогательным, волнующим, привлекательным.

Значит, Адам не поселится в ЦВП. Однако для Килани место было превосходным. Адам развернулся, чтобы поговорить об этом с черным мальчишкой. Разумеется, паренек тоже ускользнул из ее рук. Интересно, какой легенде он мог поверить, чтобы так бояться этого места?

— Детских штанов и новой палатки будет достаточно.

Жюли посмотрела на Адама взглядом рассерженной любовницы, но тут же вернула свою улыбку, которую носила как форменную одежду. Она дошла до контрольного поста, ввела код, отсканировала свою ладонь и нырнула в первый белый контейнер, где находился склад одежды и предметов первой необходимости.

Спустя несколько минут Жюли появилась, она принесла мешок чистых вещей и палатку. Когда Жюли протянула свою ношу Адаму, из рации у нее на поясе раздался голос Антуана, караульного из будки женского поселения. Она сняла ее и усилила звук.

— Слушаю тебя, Антуан.

— Мир всем, Жюли. Меня только что предупредили о прибытии транспорта. У входа в «Джунгли» примерно шестьдесят новеньких.

Волонтерка перехватила взгляд Адама, который уцепился за эту информацию, как ныряльщик за свой кислородный баллон.

— Скажи, Антуан, есть ли там женщины или дети?

— Прямо сейчас у меня попросили два места. Значит, две женщины, или двое детей, или женщина и ребенок. Больше ничего не знаю. Не говори пока ничего Адаму, я бы хотел, чтобы ты прежде проверила. Мне больше не вынести его взгляда.

Смущенная Жюли торопливо прервала разговор, но Адам услышал главное, не обратив никакого внимания на завершение сообщения Антуана. Нора и Майя приехали, мучения подходят к концу, и он выдержал. Очень скоро он покажет им всем любовь своей жизни и они вместе покинут это чистилище между двух миров — сирийским адом и английским раем.

Никогда еще он не бегал так быстро, толкаясь и извиняясь одновременно, продираясь сквозь многотысячную толпу беженцев. Его сердце готово было разорваться, губы дрожали, едва удерживая слова, которые скажет им, когда заключит их обеих в объятья.

Антуан взял старую белую машину ассоциации «Care4Calais» и поехал встречать новых беженцев. Затормозив в облаке песка, он вышел из автомобиля, врубился в группу вновь прибывших, исчез в ее центре и выбрался оттуда с женщиной и мальчиком. И это было первым, что увидел Адам. Словно эта женщина и этот мальчик отправили Нору и Майю в другое место, и оно могло быть где угодно на земле.

Адам думал, что еще может идти, но ноги у него подкосились, он рухнул на колени, будто получил апперкот, и его рука с зажатой в кулаке фотографией утонула в песке. Он ненавидел эту женщину с ее мальчишкой. Он попытался выровнять дыхание, но силы совсем покинули его. От надежды до полного упадка духа. Переход от одного состояния к другому за четверть секунды был как пощечина во время взрыва смеха.

Килани ни на мгновение не спускал с него глаз, и когда Адам поднял голову, мальчик был перед ним и с суровым и укоризненным видом протянул к нему руку. Адам не сразу отреагировал, но потом доверил ему свою фотографию. Килани в течение многих дней видел, что Адам с ней делает. Он уверенно улыбнулся Адаму и бросился к вновь прибывшим.

Видя, как ребенок тянет их за полы плащей и рубах и мычит, чтобы привлечь внимание взрослых, держа фотографию в поднятой руке, несмотря на то что его толкают и чуть ли не наступают на него, Адам преисполнился благодарности. Килани действовал с таким жаром, с такой охотой, как если бы искал собственную семью. Какой-то беженец обогнал его и толкнул черного мальчонку своим тяжелым рюкзаком; тот потерял равновесие, упал и выронил снимок. Порыв ветра отнес фотографию на два метра от него. Килани бросился вдогонку, и ему удалось схватить карточку, пока она окончательно не улетела. И тут он впервые по-настоящему разглядел лица. Нора и Майя. Женщина была божественно хороша, а у дочери был взгляд отца.

Колымага Антуана проехала мимо Адама и остановилась недалеко от него. На заднем сиденье Адам заметил ту женщину с мальчиком и спросил себя, по какому праву они получили шанс добраться сюда. Мальчик улыбнулся Адаму, тот отвел глаза, чтобы не видеть его невыносимой радости.

— Твои жена и дочь ехали через Ливию, так ведь? — через открытое окно спросил его Антуан.

Адам молча кивнул.

— Тогда тебе надо повидаться вон с тем человеком в черной футболке. Не спрашивай меня, что он здесь делает, но это ливийский перевозчик, и он сопровождал свою группу через всю Европу.

Сражаться, а потом капитулировать. И начать сначала. И так без конца. Адам сам себе казался условно мертвым, которому впрыскивают адреналин, чтобы он прожил еще немного. Он поднялся на ноги, снова исполненный решимости.

Жюли вместе с медсестрой из общества «Врачи без границ» приняла эстафету и разъясняла прибывшим правила, коды и организацию «Джунглей». Жюли занималась логистикой, а медсестра разузнавала потребности новых беженцев в возможной срочной медицинской помощи после подобных испытаний.

— As Salam Alaykum.

Ливиец обернулся к Адаму и в свою очередь тоже приветствовал его:

— Wa Alaykum Salam[46].

Адаму бы сразу показать ему фотографию, но он заранее знал ответ, потому что ответ всегда был одним и тем же. Человек посмотрит на снимок и скажет, что ему очень жаль.

— Я думал, что, прибыв в Италию, перевозчики разворачиваются и возвращаются в Ливию.

Удивленный тем, что Адам подошел к нему, незнакомец пристально оглядел его. Обеих женщин-волонтерок уже и так засыпали вопросами, и ему не оставалось ничего другого, как ответить сирийцу:

— Ты прав. Но я не только перевозчик, я, понимаешь ли, бизнесмен. Переход через Средиземное море очень опасен. Оно поглотило уже десятки тысяч беженцев и много моих братьев. А в Ливии исламисты то берут власть, то теряют ее, а потом берут снова. Очень нестабильно для бизнеса. Сплошные неприятности. Зато здесь новый рынок, гораздо более надежный. Перевозчики берут вдвое больше за Англию, не рискуют своей жизнью. А Франция, кроме того, что это мирная страна, вдобавок еще и демократическая. Так что я приехал разведать. И когда у меня будет достаточно денег, я куплю себе дом в Каннах, где проходят кинофестивали со звездами.

Каждый прибывал в «Джунгли» со своими мечтами. И Адам решился наконец попытать счастья.

Он вытащил фотографию и разгладил ее ладонью на своих грязных штанах.

— Они отплыли из Ливии в Италию, и у меня нет никаких вестей от них. Ты часто совершаешь такие переезды, может, ты…

Ливиец внимательно вгляделся в лица. Он узнал их в первую же секунду, но сделал вид, что роется в памяти.

Хотя именно с его лодки эту женщину столкнули в воду. И маленькую девочку тоже — он сам бросил ее в море. С утомленным и сочувствующим видом он поднял глаза от фотографии.

— Мне очень жаль, друг. Благодаря мне тысячи человек смогли покинуть Африку и встретиться со своими родными, но, пойми, я не могу запомнить все лица. Тем более что эти путешествия совершаются по ночам.

А поскольку надежда убивает, пока она есть, он ввел ему большую дозу, прямо в сердце.

— Скоро ко мне присоединятся другие ливийцы. Новый рынок не завоевывается в одиночку. Я тебе сообщу, и ты покажешь им фотографию. Ты не должен отчаиваться.

Адама тронули его слова, и, подобно тому как в свое время поступил с ним Усман, он предложил ливийцу помощь.

— «Джунгли» — это непросто. Если у тебя появится проблема или будут вопросы, я здесь, на дюне. Приходи без смущения.

Ливиец протянул ему руку, и Адам искренне пожал ее. После чего они расстались.

Когда настала ночь, Адам и Килани уснули, каждый в своей палатке, тесно прижавшейся одна к другой. Вибрация телефона вывела Адама из дремы. На экране высветилось: «Полиция-Миллер». Это сообщение отправил тот молодой флик, с которым они познакомились в больнице.

«Никакой информации во Франции о Майе или Норе Саркис. Я так хотел бы помочь тебе. Мне искренне жаль. Миллер».

Мобильник выпал у него из рук. Адам спросил себя, где взять силы, чтобы жить дальше. Он подумал о лежащем в его кобуре табельном оружии и успокоился, что пистолета нет под рукой. Хорошая дырка в голове, из которой капля за каплей вытекла бы его боль. Как это было бы просто…

Погруженный в мрачные мысли, он внезапно услышал, как в соседней палатке, в нескольких сантиметрах от него, в сновидении, которым он не хотел бы поделиться с ним, бьется, кричит и хнычет Килани. Счастливые дети, наверное, воображают себе монстров, которые прячутся у них под кроватью. За свою жизнь Килани повидал уже многих, и вот они-то не скрывались.

«Меня зовут не Килани, — мысленно твердил маленький приемыш Адама. — Если бы только я мог ему рассказать, он бы все знал. Я бы рассказал ему про кошмары, которые постоянно снятся мне с тех пор, как я оказался в „Джунглях“. Хотя я ведь храню квадратик ткани, кусочек маминого платья, и прошу его избавить меня от злых духов. Я знаю, что мама наблюдает за мной и поминает в своих молитвах, но иногда злые духи оказываются сильнее. Они как демоны, поджидающие ночи, чтобы вернуть мне воспоминания, от которых я хочу избавиться. Я знаю, эти же демоны преследуют Адама. Я слышу, как он в своей палатке умоляет, чтобы они оставили его в покое, и бьется головой об пол, чтобы не думать об этом. Он говорит: „Нора“. Он говорит: „Майя“. Однажды ночью я даже видел, как он в кровь разбил себе руки, молотя кулаками по стволу дерева, а потом упал и залился слезами. Некоторые воспоминания болят, как ожоги, и эти кошмары никого не щадят. Тот, что преследует меня чаще всего, возвращает меня на два года назад, домой, на берег моего озера. К моим родным».

Поверх футболки Бастьен Миллер надел пуленепробиваемый жилет с надписью «Полиция» и затянул его по бокам лямками. Было 23 часа. Встреча с бригадой по борьбе с преступностью состоится меньше чем через час. Он проверил обойму, вставил ее, после чего довел патрон и снял оружие с предохранителя. Сосредоточившись на своих действиях, он не заметил встревоженной мордашки Жад, которая заглянула к нему.

— Собираешься охотиться на беженцев?

Бастьен надел черную куртку и кожаные перчатки.

— Откуда у тебя такое выражение?

— Из лицея. Там говорят, что это работа фликов.

— И ты считаешь, что я этим занимаюсь? Так-то ты обо мне думаешь?

— Не знаю. В этом доме обо всем приходится догадываться самой. О тебе, о маме, о твоей работе. У меня чувство, будто я живу с чужими людьми.

Бастьен осознал, что, решив, будто его дочь достигла зрелости, он просто-напросто переоценил ее. Ведь она всего лишь ребенок, который нуждается в стабильности, а они заставили ее переехать ради незнакомого города, нового лицея расстаться со своими друзьями и привычками. Да вдобавок в разгар семейного кризиса — с матерью в депрессии и отцом, неожиданно брошенным на работу, сложности которой он не мог даже предвидеть.

— Я служу с людьми, чьей деятельности по-настоящему не знаю, в городе, который ночью становится совсем другим, и никто не хочет ничего объяснить мне. Придет время, когда все изменится, — сказал он, словно пытаясь оправдаться. — Но это не заставит меня забыть о самом главном.

— Обо мне? — нерешительно спросила Жад.

— Разумеется, о тебе.

Бастьен обнял дочку за талию, усадил на край кровати, а сам опустился перед ней на колени на толстый ковер.

— Я ходил туда, в эти «Джунгли», и уверяю тебя, мне не понравилось то, что я там увидел. Те картины так и стоят у меня перед глазами, будто я ответственен за что-то.

Отец впервые заговорил с ней о своей работе, и Жад не осмеливалась перебить его.

— К тому же я там кое-кого встретил. Сирийского мигранта. Он тоже флик, как и я, но из другой страны. Он давно не имеет никаких вестей от жены и дочки. Он их ждет, ищет, и когда он рассказал мне об этом, я не смог больше думать ни о ком, кроме вас. Я знаю, что в нашей семье сейчас не все ладно, знаю, что должен бы разрулить создавшуюся ситуацию, что не следует спокойно дожидаться, пока произойдет взрыв. Но у меня есть вы, и мы можем все исправить. А вот у него больше нет ничего.

— Как его зовут? — спросила Жад.

— Адам.

— Ты ему поможешь?

— Я попытался.

— О’кей, значит, если я правильно поняла, с одной стороны, ты оказываешь беженцам помощь, а с другой — ты на них охотишься. Очень жизнеутверждающе: папаша-шизофреник и депрессивная мамаша.

— Мы делаем все возможное, чтобы обеспечить тебе твердую опору, — отшутился Бастьен. — Если повезет, еще до того, как тебе стукнет пятнадцать, ты станешь наркоманкой. А пока немедленно отправляйся в постель.

— Можно я полчасика почитаю? — сделала попытку Жад.

— Чтобы сделаться еще более вредной и дерзкой? Хотя почему бы и нет…

Комиссариат Кале

Кабинет бригады по борьбе с преступностью

Несчастный случай был квалифицирован как непреднамеренное убийство, и дежурный прокурор принял решение, что, пока дело не передано судебной полиции, лейтенант Миллер вполне может начать допросы. Так что в тот вечер Бастьену не суждено было вернуться домой.

Водитель оказался англичанином, и, чтобы понять его безумный поступок, потребовалось найти переводчика. Кроме неконтролируемого страха, который водитель испытал при виде того, как линчевали его коллегу, были и другие, теперь представлявшиеся совершенно смехотворными, причины, которые побудили этого человека броситься на полыхающее заграждение. Как Бастьен понял со слов переводчика, за каждого обнаруженного на английской территории мигранта шофер, отвечающий за свой груз, получает штраф в две тысячи евро. К тому же поврежденный груз может быть не принят и платить за него придется транспортной компании.

Опасность и жестокость нападений, а также финансовое давление, оказываемое на этих дальнобойщиков, только что привели к гибели человека. Человека, не имевшего ни документов, ни национальности, чье тело окажется в общей могиле, там, куда не ведут обсаженные деревьями кладбищенские аллеи.

Когда около семи утра Бастьен приводил в порядок протоколы, в дверном проеме появилась Эрика с кофе в одной руке и пакетом круассанов в другой.

— Это уже двенадцатая смерть за год. В том же самом месте. На сорок седьмой развязке.

Увидев ее здесь за два часа до заступления на дежурство, Бастьен удивился:

— Если только ты не спишь, подложив под голову рацию вместо подушки, хотел бы я знать, почему ты уже в курсе.

— Вернувшись, Пассаро рассказал мне, какая выдалась ночка. Повезло Кортексу, он твой должник.

Они с Бастьеном как-то естественно перешли на «ты». Миллер с лукавой улыбкой подул на обжигающий кофе.

— Сперва журналист Лизьон, теперь Пассаро. Ты и Корваля попробовала?

Взгляд его помощницы не оставил никакого сомнения в том, как она восприняла его замечание.

— Я не шлюха, Бастьен. Я просто незамужняя женщина. А с Людовиком все серьезно. Но так и быть, я спишу твою грубость на усталость.

Он поморщился, поняв, что напрасно допустил бестактность. Вдобавок он осознавал, что в его положении не стоило давать советы по поводу семейной жизни. Появление дежурившего ночью Котена избавило его от тягостных извинений.

— Вы знали, что у вас покойник?

— Котен, да, я сам четыре часа назад тебе об этом сказал, — удивился Бастьен.

— Нет, не твой. Другой. В «Джунглях». Мы получили вызов от роты безопасности, но я не все понял. Они говорят, что надо прибыть с проводником служебной собаки.

— С проводником? Это еще что за бред?

— Если уж вы проснулись, вам остается только поехать со мной.

Лагерь беженцев «Джунгли»

Было почти восемь утра, когда Усман, зажав в пальцах косячок, остановился у подножия дюны Адама и несколько раз выкрикнул его имя. Молнии, закрывающие вход в обе палатки, одновременно поднялись, и из одной выглянул Килани, а из другой — его покровитель.

— Мог хотя бы принести плошку чаю, — пробурчал Адам.

— Прости, друг. Ни чаю, ни хороших вестей. Тебе надо бы пойти со мной.

Адам взял бутылку с водой, вылил половину себе на голову и протянул мальчику, который повторил его движения. По заасфальтированной дороге, идущей вдоль «Джунглей», они двинулись по направлению к первым грузовикам рот безопасности, на нейтральную территорию между лагерем и промышленной зоной. Там, напротив эскадрона фликов, толпились мигранты, а между ними на земле лежало тело, окруженное десятком бродячих собак.

Среди полицейских Адам узнал Бастьена Миллера — молодого лейтенанта, с которым около недели назад познакомился в больнице.

— Стоит появиться трупу, — пояснил Усман сирийцу, — как члены «No Border» притаскивают его к границам «Джунглей». В любом случае это всех устраивает: полицейские не хотят входить в лагерь, а у беженцев нет никакого желания их там видеть.

Несколько псов улеглись возле трупа, другие с рычанием бродили вокруг, словно хотели показать, что отныне это их собственность. При взгляде на обгрызенное лицо становилось ясно, что человечина им по вкусу.

— На завтрак мне случалось видеть и нечто менее жуткое, — с отвращением заметил Адам. — Почему ты мне это показываешь?

— Потому что это твой ливиец, Адам, — ответил Усман. — Тот самый, про которого ты мне целыми днями рассказываешь, — бизнесмен, который хочет стать перевозчиком вместо афганцев.

— В таком виде? Как ты можешь быть уверен?

— «Jungle news»![53] Ты ведь знаешь, информация здесь распространяется быстро. Похоже, его убили ночью, в три часа, а к утру притащили сюда. Мы все только мясо, собакам без разницы. Но если я хочу, чтобы ты увидел это, то лишь для того, чтобы ты понял: с афганцами не шутят. Хотя время прошло, они наверняка о тебе не забыли и, возможно, уготовили тебе такую же участь. Я знаю, что ты не боишься, но подумай о Килани. Стоит тебе отвернуться, и они воспользуются случаем отомстить. Вот почему я прошу тебя поселиться вместе с нами.

Какая-то собака порылась в животе ливийца и подняла окровавленную белую морду.

Рядом с автомобилями роты безопасности припарковался фургон кинологической службы. Из него вышли двое и достали из кофра свое оборудование. В одно мгновение оба облачились в комбинезоны полной защиты из усиленной ткани, толстые перчатки и шлемы. Они опустили на лица подвижные щитки и — с электрическим пистолетом один и перцовым баллончиком другой — нога в ногу двинулись к своре. Флики и беженцы присутствовали при этом зрелище.

Первый пес, который рискнул встать им поперек дороги, получил прямо в морду струю жидкого перца, которая заставила его кататься по траве, а потом бежать, жалобно поскуливая. Двое других зарычали, недовольные тем, что приходится отрываться от трапезы, но потом решили примкнуть к стае.

Экипаж пожарных в сопровождении двоих, так и не снявших защитных костюмов, сотрудников кинологической службы положили частично съеденное тело на носилки. Шел тридцатый час, как Бастьен не спал, а жуткая сцена была второй за день. Хоть он и был фликом, далось ему это тяжело.

В поселении суданцев Адам не обнаружил ни Усмана, ни Килани, хотя они должны были дожидаться его там. Он обошел палатки, заглянул в служившую им кладовой, провонявшую стухшей под палящим солнцем едой лачугу из листовой жести и в их молельную комнату. Дважды он отказался от предложенного чая, пока к нему наконец не подошел один из местных, Уассим, черный парень лет двадцати.

— Ты ищешь вождя?

— Нет, я ищу Усмана.

Суданец расхохотался:

— Так это один и тот же человек! Ты найдешь его на пляже.

Хотя территория «Джунглей» занимала меньше квадратного километра, Адам подумал, что каждый день обнаруживает какие-то новые места в лагере. Поэтому он заставил Уассима повторить.

— Сперва будут дюны. Потом лес. А за лесом — пляж. Если хочешь, я тебя туда отведу.

Адам пошел следом за своим провожатым. Он вышел на примыкающую к дюнам заасфальтированную дорогу, потом оказался на грунтовой, которая привела их на опушку леса, параллельного поселению для женщин. Через стенку, по верху которой шла колючая проволока, он сумел увидеть, как там внутри. На безукоризненной лужайке размером с футбольное поле стояло около двадцати шатров из белого полотна, пятнадцать метров в длину на пять в ширину. Место было чистое, спокойное, содержавшееся как четырехзвездочный кемпинг. Грунтовая дорожка обогнула лагерь и лес, а потом, петляя между развороченными и покрытыми зеленым мхом бункерами Второй мировой войны, повела их на новые дюны и вдруг исчезла, оставив обоих мужчин у подножия огромного песчаного холма. Чтобы забраться на его вершину и увидеть берег — такой бескрайний, что справа и слева он терялся за горизонтом, — им пришлось сильно напрягать икры, потому что ноги при каждом шаге увязали в песке. Ни одного купающегося, ни одного прогуливающегося — близость «Джунглей» заставляла туристов и жителей Кале избегать этого места. Покинутый рай.

«No Border». Против закона. Против порядка. Против идеи нации. Против идеи границ. Опосредованно и против полиции тоже. Это требовало многих сражений, защиты многих идей, даже собственных утопий. И все-таки Александру Мерлю было чем гордиться, потому что именно группировка «No Border» подняла вопрос обеспечения безопасности женщин-беженок и создала в городе сквоты для их приема. Именно столкнувшись с этими противозаконными захватами, государство и решило устроить на краю «Джунглей» поселение для женщин. И еще один подвиг: Мерль был среди тех, кто принял девятерых иранцев, которые зашили себе рты в знак протеста против предстоящего сноса южной зоны «Джунглей» и разрушения их жилищ. Однако, несмотря на это, «Джунгли» были наполовину уничтожены бульдозерами[57].

Еще он гордился своим участием в блокировке тоннеля под Ла-Маншем, а также захватом парома в целях изобличения ситуации мигрантов, узников Кале.

Потом его задержала полиция. Та, что вмешивается и сражается в зоне видимости. Против разведки, которая действует путем давления, рычага, обещаний и угроз. С тех пор на шее у него был поводок, который, если он перестанет удовлетворять своих хозяев, может превратиться в петлю. Так получилось, что он стал работать на фликов, по-прежнему обличая их в лоне «No Border». Шизофреническая ситуация, с которой он довольно плохо справлялся, особенно теперь, когда в мобильнике было шесть портретов незнакомцев, в том числе возможного вербовщика ИГИЛ.

Когда его познакомили с Адамом, он сказал себе, что настал момент манипулировать.

Усман попросил сирийца подождать у входа в расположение «No Border», недалеко от их палатки «Инфоцентр», где они давали беженцам юридические советы на случай задержания в странах Европы.

— Привет, парни! Я ищу Алекса, — поздоровался он на своем элементарном, но достаточном английском.

Многие в знак дружеского приветствия подняли руки. Большинство из них еще совсем мальчишки, а самому старшему от силы лет тридцать. Этническая музыка, самокрутки и цветная африканская одежда — надо было знать радикализм их акций и переворотов, чтобы видеть в них не просто группу хиппи в поисках общности с природой на основе развития личности и усмиренной кармы.

— Усман, дружище! — Мерль вышел из красной шестиместной палатки, имевшей даже такую роскошь, как защищенная полотняным навесом небольшая гостиная.

Он стиснул Усмана в объятиях и предложил ему фруктового сока. Из той же палатки высунул голову Сальвадор — ответственный за отделение «No Bordеr — Кале», хотя положение ответственного или главы на самом деле не имело хождения в их движении. Увидев, что это Усман, он в знак доверия снова исчез.

Усевшись возле костра, Мерль внимательно выслушал суданца и без особого затруднения согласился познакомиться с его другом, неким Адамом. Так что вслед за Усманом он вышел из поселения и обнаружил высокого сирийца, с ним был мальчишка лет десяти, черный как ночь.

— Ты вроде понимаешь по-французски? — начал Мерль.

— Если будешь говорить медленно, то да.

Ни на секунду не спускавший с Адама глаз Килани согласился принять от ужасно хорошенькой активистки банку кока-колы и поцелуй в щеку, отчего по животу у него побежали мурашки. Обычно пугливый, держащийся на недоступном расстоянии, он даже не попытался отпрянуть от этой иностранки. После чего отправился наслаждаться своей газировкой на травянистый склон между двумя дюнами, в нескольких метрах от них. А Усман уже двинулся в сторону пакистанской кофейни.

— Странно, что ты об этом спрашиваешь. Не насмотрелся еще на трупы в своей стране? — недовольно продолжал Мерль.

— Тут другое дело. Я хочу увидеть его своими глазами. Понять, это несчастный случай или убийство.

— Тогда сразу тебе скажу: это не несчастный случай. Когда нас вызвали, кровь была повсюду. Чтобы не запачкаться, нам пришлось обернуть руки мешками для мусора.

Адам сделал нетерпеливое движение.

— Я рад, что для тебя это не представляет сомнения, но мне бы хотелось самому убедиться.

— Зачем, ты что, флик? — пошутил Мерль.

Адам не ответил, и его взгляд был по-прежнему холоден. Однако собеседник все никак не доставал свой мобильник.

— Усман сказал, что ты бежал из Сирии ради спасения своей семьи.

— Скорее, я подверг ее опасности, но это точно — я бежал.

— Ты мусульманин?

— Нет, я был христианином одно время, — раздраженно ответил Адам, но все же продолжил: — Послушай, я знаю: все здесь имеет цену, и у тебя, очевидно, есть что у меня попросить, поэтому, пожалуйста, говори прямо.

Против своей воли Адам заговорил на повышенных тонах, в его голосе чувствовалась определенная взвинченность, достаточная для того, чтобы Килани поставил свою банку и поднялся, готовый подойти. Адам взглядом дал ему понять, что все в порядке, и мальчишка снова уселся.

— О’кей, о’кей. Не стоит нервничать, — успокоил его Мерль. — Покажу я тебе эту фотографию. Только, как ты сам сказал, у меня к тебе есть дело.

Теперь Мерль убедился: Адам не верующий и уж тем более не фанатик. Он бежал от Башара Асада и, разумеется, от ИГИЛ, так что он просто идеальный кандидат для одного поручения. Вдобавок члены группировки «No Border» испытывали смертельный ужас, что их застукают, когда они будут вынюхивать информацию рядом с мечетью. Тем более после того, как он в очередной раз стал свидетелем крайней жестокости некоторых мигрантов.

— Я хочу, чтобы ты сходил помолиться в мечеть. Это салафитская мечеть, там не до шуток! Тебе надо будет прочесть пять молитв.

— Я тебе уже сказал, что я не мусульманин.

— А я не фотограф. Так что нам все равно придется как-то договориться, потому что у каждого из нас есть нечто, интересующее другого.

— Но я так и не знаю, что именно.

И тут Мерль выложил насквозь лживую историю, на изобретение которой у него ушло не больше двух минут.

— Эта радикальная мечеть, о которой я тебе только что сказал, находится в самом центре «Джунглей». Ее держат афганцы. Войти туда совсем не сложно, ты увидишь. Они активно занимаются вербовкой: раздают молельные коврики, томики Корана, даже предлагают покровительство, если пожелаешь. Со здешними суданцами это не больно-то катит, но с сирийцами нет никаких проблем. Ходят слухи, будто один из имамов подстрекает беженцев оставаться во Франции и не пытаться перебраться в Англию. Как ты знаешь, у нашей борьбы другие цели. В мире больше не должно быть понятия границ, мир принадлежит людям, а не государствам. Я покажу тебе серию снимков, а ты скажешь мне, здесь ли этот имам и действительно ли он ведет подобные речи. А потом я предъявлю тебе фотографию трупа. Заметано?

Адам чувствовал ложь, как мать чувствует своих малышей. Он и шагу не сделает в ту мечеть. Даже близко не подойдет.

— Заметано, — подтвердил он.

Мерль записал телефон сирийца и переслал ему семь фотографий.

— Как ты думаешь, сможешь пойти туда сегодня?

— Наверное, завтра. Послезавтра непременно.

— Мне бы надо поскорее.

— Тогда тебе следовало бы научиться торговаться получше. У тебя в рукаве больше ничего нет, так что решаю я.

Мерль, осознавший, что манипулирование — это спорт, требующий некоторой тренировки, оскорбленно смотрел вслед удаляющемуся Адаму. За тем, словно тень, незамедлительно двинулся мальчишка, как раз успевший справиться с колой.

На обратном пути к дюне Адам пролистал фотографии на экране мобильника.

Среди шести предполагаемых имамов четверо выглядели довольно странно: двое были чисто выбриты, еще один — в джинсах и кроссовках, а последний курил сигарету, сидя на террасе кафе, на столе стояла бутылка, сильно напоминающая пивную. Если это мусульмане-салафиты, то они позволяют себе довольно неожиданные нарушения. Наконец пришла нужная Адаму фотография.

Открытая палатка. Мертвое тело ливийца с двумя глубокими разрезами. Горизонтальная рана на уровне сердца и вертикальная на животе. Из-за вспышки красная кровь, залившая его тело и одежду, выглядела почти вульгарно. То, каким образом было совершено это убийство, наводило на мысль о профессионализме. Или привычке.

Нажатием пальца Адам вывел из своего мобильника файл с фотографией и запустил следующий поиск: «Комиссариат Кале».

Жюли подводила итоги дня со своей командой. Рассевшись вокруг пластикового стола, поставленного на песок перед украшенной детскими рисунками бытовкой, волонтеры внимательно слушали инструктаж и последние административные ходатайства относительно того, чтобы «Джунгли» не превращались в неконтролируемый город, а оставались временным лагерем.

— Префектура вновь отказала нам в просьбе о получении доступа к горячей воде для душей. Сейчас лето, это пока терпимо, но когда придет зима, все заболеют, а поскольку мы находимся в практически замкнутом пространстве, достаточно, чтобы один или два беженца подхватили насморк, и назавтра чихать будут уже все «Джунгли».

— А если к этому добавить случаи малярии, чесотки, грибковых заболеваний и прочих мерзостей, которые разносят крысы и бродячие собаки, мы превратимся в настоящую лабораторию для студентов-медиков, — пошутил один из волонтеров из организации «Care4Calais».

— И пока как-то ничего не налаживается, — согласился другой. — Компания по уборке отказывается приезжать чаще, чтобы чистить мобильные туалеты. Они говорят, это бесчеловечно. При наличии восьмидесяти сортиров, то есть в среднем по одному на сто двадцать пять человек, им следовало бы приезжать два раза в день, а не в неделю. А пока мигранты превратили в туалет часть леса. Разумеется, ту, что ближе к посту роты безопасности.

— Но, к сожалению, самая неотложная проблема в другом, — подчеркнула Жюли. — Из-за серьезных нарушений правил гигиены при продаже продовольственных товаров префектура сделала очередной запрос на уничтожение в «Джунглях» всех магазинов. А ведь при наличии горячей воды и торговых точек, как знать, лагерь мог бы стать почти пригодным для жизни.

— Ага, — подхватил тот же доброволец, — они только того и ждут, чтобы все тут передохли или подхватили желудочный грипп. Прямо смешно.

— Ничего смешного, это полная безнадега. Никто не может понять, что даже при самой жуткой разрухе в «Джунгли» постоянно будут прибывать новые мигранты.

Собираясь завершить собрание, Жюли заметила Адама, который почтительно поджидал у входа. Она дала коллегам последние указания по текущим делам и закрыла файл в компьютере. Затем незаметно поправила прическу и, улыбаясь, подошла к сирийцу. Адам протянул ей руку в тот самый момент, когда она собиралась чмокнуть его в щеку, и от этого недоразумения оба слегка смутились.

Наступал вечер, в костры то и дело подкладывали толстые ветки и поленья: рубить деревья и жечь их было здесь одним из основных видов деятельности.

— Завтра мне надо кое с кем встретиться в городе, — сообщил Адам.

— Отлично, значит, ты нашел для себя дело за пределами лагеря?

— Что-то в этом роде.

— Вижу, ты следуешь моим советам. Обязательно надо занимать себя, чтобы не дать место печали. Хочешь, я подброшу тебя в город?

— Если не трудно. Но главное, мне бы не хотелось позорить человека, с которым я собираюсь увидеться. Мне нужна чистая одежда. Чтобы не выглядеть беженцем. Если бы я сам встретил такого типа, как я, то и словом бы с ним не обмолвился.

— А мне кажется, ты… — начала было Жюли.

Оборвав фразу, она исчезла в трейлере, чтобы порыться в мешке с последними переданными «Католической помощью» вещами. Оттуда она вышла с белой рубашкой, джинсами и синими кроссовками.

— Я не очень уверена в размерах, но ничего лучше не подвернулось.

Адам поблагодарил и договорился встретиться с ней завтра у входа в лагерь. Жюли кивнула и с заговорщицким видом глянула через его плечо.

— А малыш тоже примет участие в поездке?

Адам обернулся и посмотрел на Килани, который, сидя на земле по-турецки, пальцем рисовал на песке какие-то фигуры и знаки. Сначала стрелу, потом круг или ноль. А потом все стер.

— Да. Я не оставляю его одного, — подтвердил Адам.

Одни сведения оказываются более неудобными для доклада, чем другие, но Бастьен знал, что должен сообщить их Дорсэ, главе комиссариата Кале. Они виделись при вступлении Миллера на службу, потом без особой теплоты иногда встречались в коридорах, и лейтенант подозревал, что к нему все еще присматриваются.

Он распечатал снимки, которые получил от Адама, и постучал в дверь кабинета начальника.

«Джунгли», Кале

22:00

Автомобиль остановился у выезда из города, на улице Гаренн — широкой, как две авеню. Пассажир подхватил старый рюкзак и надел его на плечи. В простой и поношенной одежде и в бейсболке с длинным козырьком он выглядел как типичный мигрант. Не выходя из машины, шофер в последний раз обратился к нему:

— Я буду меньше чем в пяти минутах отсюда. Да поможет тебе Бог.

Затем коротко махнул ему рукой и уехал.

Мужчина в бейсболке прошел вдоль ангаров и вереницы цистерн нефтяных компаний промышленной зоны и в двухстах метрах перед собой увидел грузовики республиканских рот безопасности, предвещавшие начало лагеря. Он миновал их и, воспользовавшись темнотой, смешался с толпой беженцев, чтобы без особых трудностей проникнуть внутрь.

Фантом был в «Джунглях».

Его прибытия ждали, и два человека робко двинулись ему навстречу. Хотя никто не знал его настоящего имени и мало кто раньше уже видел его лицо, репутация опережала. Он был вербовщиком ИГИЛ. Тем самым, кто, как говорили, умел читать в душах.

Вербовать кандидатов для джихада было не самым сложным. Выбор представлялся возможным среди чересчур ярых приверженцев религии, чтобы принять современный мир, среди чересчур правильных — чтобы принять иные законы, помимо божьих, но также и среди бунтовщиков, оскорбленных или же попросту психопатов. Отбор производился в городах с неблагоприятной обстановкой, воюющих странах и даже в психиатрических клиниках. Однако опыт был необходим, чтобы определить тех, кто не станет колебаться, чтобы устроить взрыв на стадионе, в концертном зале, расстрелять посетителей на террасе бара, врезаться на грузовике в праздничную толпу 14 июля[60], а если потребуется, погибнуть с оружием в руках.

Фантом умел разбираться в них. Он выявлял мнимых храбрецов, заинтересованных лишь на словах, тех, кто отступал или так дрожал от страха, что не мог активировать детонатор своего начиненного взрывчаткой жилета. Каждый из тех, кого он завербовал, до конца выполнил свою миссию. А в таком случае, в зависимости от веры, джихадист становился либо мучеником, окруженным девственницами, либо трупом в общей могиле, жертвой убийственного обскурантизма.

Фантом проследовал за своими провожатыми ко входу в салафитскую мечеть. Он был не выше и не крупнее остальных, да и вообще не имел никаких особых примет. Он был всего лишь еще одним беженцем среди десятка тысяч других, так что никто даже не оглянулся ему вслед.

Жад уже спала, а Манон свалилась еще в девять вечера. Благодаря сверхурочным Бастьен с удовольствием отдавался работе. Он старался как можно чаще сбегать из этой квартиры, где призрак Манон постоянно напоминал ему, что он бессилен снова сделать жену счастливой. И в этом мраке он переложил несвойственную для дочери ответственность за мать, погрузившуюся в бесконечную депрессию, — на Жад, как все дети, чутко впитывавшую атмосферу семьи. Чтобы спасти от окончательной гибели их семью, требовался шок, хотя Бастьен понятия не имел, что могло бы его вызвать.

В 22:45 он в раздумье посмотрел на свое оружие, но все же решил прихватить его, а потом осторожно, постаравшись, чтобы не щелкнул замок, запер дверь. Его ночная вылазка должна остаться незамеченной. Пройдя пешком примерно с километр, он оказался перед гостиницей «Лазурь» на Оружейной площади.

При первых проблесках зари запах сделался таким смрадным, что перебил уже и так с трудом выносимую вонь баков с отходами и стоящих вереницей мобильных туалетов, засорившихся и переполненных больше недели. Зловоние было таким сильным, что разбудило Адама.

Когда он раздвинул полотнища своей палатки, облако черных мух на мгновение поднялось над брошенным прямо перед входом трупом бродячей собаки со вспоротым сверху донизу животом, ее внутренности лежали рядом. Замахав руками, он выгнал мух из палатки, куда они уже проникли.

Поскольку логично было бы предположить, что пес не пришел сам на дюну Адама, чтобы покончить с собой, выпотрошив собственные кишки, имело место послание, столь же внятное, сколь и наглядное. Килани еще спал, и Адам решил избавить его от этого зрелища. Чтобы вытащить пса из «Джунглей», Адам ухватил его за лапу и, оставляя за собой красный след, двинулся по заасфальтированной дороге, вошел в лес и углубился в него метров на пятьдесят, прежде чем оставить падаль у подножия какого-то дерева.

Вернувшись через четверть часа, Адам обнаружил, что Килани уже проснулся. Мальчонка взял слегка расплавившуюся на солнце старую пластмассовую миску и, присев на корточки, двумя руками наполнял ее тягучими собачьими внутренностями. Несколько лет назад он уже потрошил одну из своих коров, которая перестала давать молоко, так что, похоже, занятие вызывало у него не больше отвращения. Выпачканными в крови руками он засыпал это месиво горстями песка.

Угроза афганцев не вызывала сомнений, так что Адам решил последовать многократным советам Усмана и наметил грядущее переселение к суданцам. Но всему свое время.

— Пошли, — сказал он Килани. — Выбросим все это в лесу. И помоемся в море.

При мысли о прогулке на пляж Килани с миской карминной жижи в руках заулыбался.

Тщательно вымытый в море и уже поставивший палатку Адама, хотя сириец даже не просил об этом, Килани теперь старательно вбивал колышки своей. Усевшись у костра, Усман поставил на угли кастрюльку с водой.

— В Афганистане они называют это «бача-бази»[62]. Буквально «играть с мальчиками». Это традиция. Ты украл их «мальчика», они говорят тебе, что не забудут этого. Ты правильно сделал, что пришел жить в наше поселение, но мне еще следует поговорить с остальными о предупреждении, которое ты получил сегодня утром. Хотя я и старейшина поселения, решение о вступлении в войну с афганцами принимается сообща.

— Понимаю, — согласился Адам. — Тогда скажи мне, как я могу переправить Килани в Англию. Ты говорил мне, что пытался больше двадцати раз. Хотя у тебя и не получилось, ты должен знать, как к этому правильно подойти. Если Нора и Майя приедут, я уже не смогу держать его при нас. Мы уедем, и он останется один.

Он впервые употребил слово «если». Усман предупреждал Адама о том, что надежда, когда слишком за нее цепляешься, может превратиться в помешательство. Однако то, что Адам сдался, пусть всего одним словом, не доставило суданцу никакого удовольствия.

— Ты знаешь, что это будет стоить тебе много денег?

Адам машинально прикоснулся к слегка выпирающей поясной сумке под футболкой.

— У меня есть. Я хочу знать, чему научил тебя твой опыт. Каких ошибок следует избегать и как за это взяться?

Усман снял кастрюлю с огня и заварил две плошки чая, а Килани тем временем натягивал между двумя палатками кусок ткани, чтобы иметь немножко тени.

— Бритва. Мешок для мусора. Презерватив и спасательное одеяло[63]. Это основное, — начал перечислять Усман. — Бритву надо обжечь, чтобы расплавить пластмассу, окружающую лезвие: им придется распороть брезент, чтобы влезть в грузовик. Мешок для мусора — чтобы накрыться им с головой, когда придут таможенники. У них есть детекторы, распознающие углекислый газ, который мы выдыхаем. Надо задержать дыхание как можно дольше и выдыхать совсем понемножку. Спасательное одеяло блокирует тепло, и тепловизор вертолетов не увидит мальчишку. Пока что ты можешь найти такое у гуманитарных организаций.

— А презерватив?

— Это на случай стресса. Страх не дает покоя животу, сворачивает жгутом внутренности. Это своего рода переносной туалет, если хочешь.

Адам представил себе Килани с мусорным мешком на голове, в спасательном одеяле — будто маленький золотистый робот, сляпанный из подручных материалов. Или пугало для фликов.

— Но даже правильно экипировав его, ты должен будешь решить две важные проблемы. Во-первых, заплатить перевозчику, а при твоих отношениях с афганцами придется обращаться к албанцам. Не спрашивай, какой из двух вариантов хуже, я понятия не имею.

— Перевозчик через Средиземное море — это я могу понять, — сказал Адам. — Они находят судно, плывут вместе с тобой, вместе с тобой подвергаются опасности. Но тут-то не афганцы находят грузовик, не они сидят за рулем…

— В Ливии или в Египте перевозчики на судне представляют собой необходимое зло. Никто другой не может переправить тебя через море. Здесь перевозчики не делают ничего: только строят и поджигают заграждения, чтобы затормозить грузовики. Это настоящие воры. Они контролируют зоны отдыха и транспортные развязки, и если они поймают тебя при попытке забраться в грузовик, не заплатив, то прогонят. Если просто изобьют, тебе крупно повезло. Некоторые от их побоев помирают. Как я тебе уже сказал, афганцев больше, поэтому они действуют как мафия. Они присваивают часть всего, что в «Джунглях» может давать прибыль. Но повсюду в мире, каков бы ни был уровень бедности или нищеты, ты всегда обнаружишь человека без сердца, который попытается извлечь выгоду. Афганца или кого-то другого.

— А что за вторая проблема?

— Полиция, друг мой. Они рыщут по грузовикам лучше, чем собаки, и ты никогда не знаешь, сколько их будет. Иногда, чтобы сбить их с толку, афганцы поджигают несколько заграждений на разных транспортных развязках, но это редко. Потому что требует большей организованности. Да и, честно говоря, перевозчикам плевать, удалось тебе перебраться или нет, потому что твои деньги уже у них.

— И вы им позволяете? — удивился Адам. — Ты не производишь впечатления безответного человека, который все стерпит.

— Мы много раз протестовали, но тебя тогда еще не было в «Джунглях». Афганцы против суданцев. Мачете и железные прутья, у некоторых даже было огнестрельное оружие. Многие сотни людей бьются всю ночь. Мы сжигаем их поселение, они сжигают наше; мы убиваем одного из них, они ранят десяток из нас. И потом — они всегда в большинстве. Надо точно знать, когда шансы не на твоей стороне. Так что теперь, с тех пор как я старейшина поселения, у меня с ними договор.

— Те самые делишки, о которых ты мне говорил?

— Ничего, чем я мог бы гордиться, уверяю тебя. Когда сюда прибывает суданец, у которого есть деньги, чтобы оплатить попытку, — чаще всего это деньги, собранные его родней по всей стране, — он связывается со мной. Я представляю его афганцам, они дают нам специальную цену, а я получаю свою сотню евро.

— А если переход проваливается?

— Тогда у несчастного больше нет денег. И он становится частью «Джунглей».

Адам старался не смотреть на собеседника.

— Я же тебе уже сказал: повсюду в мире есть люди, которые не преминут воспользоваться бедственным положением других. Я тебя разочаровал? — спросил его Усман.

— Ты выживаешь. Я не осуждаю.

Адаму была невыносима сама мысль о том, чтобы войти в контакт с обосновавшимися в центре Кале албанскими перевозчиками, но не менее трудновыполнимой представлялась ему необходимость сбора информации для полиции как способ облегчить переход Килани. Он подумал, не согласится ли «Бастуан» еще раз помочь ему. Он отошел подальше от суданского поселения, присел на камень по другую сторону заасфальтированной дороги, у входа в лес, и набрал его номер.

Бастьен и Манон шли в одну сторону, как рельсы, как железнодорожные рельсы. Вот именно. Не соприкасаясь и не пересекаясь.

Поэтому, когда Жад вернулась из лицея, открыла дверь в квартиру и услышала родительские голоса, это заронило в ней искру надежды.

Все лучше, чем невыносимость молчаливых завтраков, когда звон чайных ложечек о кружки и хруст намазываемых маслом гренков кажутся оглушающими. Она подошла к кухне, но оставалась незамеченной.

— Да что на тебя нашло, Бастьен? Разумеется, я очень сочувствую его семье, но мы совсем не знаем этого человека. Какой-то мигрант, с сиротой… У нас! Ты что, не можешь встретиться с ним где-нибудь в кафе?

— Что тебя беспокоит? Что он беженец? Или что араб? А если бы я пригласил коллегу, ты бы так же задумалась?

— Прекрати! Ничего общего. Я не расистка, я думаю о нашей дочери.

Бастьен повысил тон:

— Вот видишь! Ты вводишь понятие опасности. Ты что, боишься, что они ее сожрут, да? Успокойся, на этот случай у меня всегда при себе есть оружие. Если они окажутся бестактными, я прикончу их прямо в гостиной. Серьезно, Манон, я тебя не понимаю.

Жад сделала шаг вперед:

— Вы говорите об Адаме?

Услышав это имя, Манон рухнула на ближайший стул.

— Невероятно! Она его знает! Вы что, уже это обсуждали? А мне, значит, остается только заткнуться? Если хотите, я даже могу не надоедать вам и поужинать в кафе!

— Черт! — взорвался Бастьен. — Ты останешься дома, потому что мы семья. Это ведь еще что-то значит, а?

Манон бросилась в ванную, схватила упаковку лексомила, потрясла над ладонью, чтобы вывалилась таблетка, разломила ее надвое и приняла без воды. Вернувшись в кухню, она уже была более сговорчивой.

— И чем я их буду кормить?

— Пиццей. Я купил, — буркнул Бастьен.

— Французское кулинарное искусство. Высший класс.

— А что? Ты еще умеешь готовить?

— Ты мне осточертел.

Стоило Бастьену хлопнуть дверью, как Манон позволила себе снова заглянуть в ванную, чтобы принять осиротевшую половинку таблетки лексомила.

— Я накрою на стол и включу духовку, мамочка. Ты успеешь переодеться, если хочешь.

Манон, не оборачиваясь, посмотрела на отражение дочери в зеркале.

— Зачем? Тебе что, стыдно за меня?

— Не знаю, только ты ведь в спортивном костюме. Мы-то привыкли, но ведь к нам придут люди. Я не потому, что они иностранцы, а скорей потому, что это бездомные.

Тон у Жад был точно как у ее папочки. И глаза тоже. Да и в характере можно было не сомневаться. На мгновение Манон возненавидела дочь. Секунду спустя она уже испытала отвращение к самой себе и бросилась надевать просторный джемпер и джинсы.

На следующее утро никто в поселении суданцев не поздоровался с Адамом. Это молчание его бы нисколько не смутило, если бы при этом они не отводили взгляд. Даже обычно склонный к прикосновениям Уассим держался в стороне. Совершенно очевидно, ожидать сегодня «Jungle love» не приходится.

Чуть поодаль, у входа в молельную комнату, беседовал с пятью мужчинами бодрствующий с рассвета Усман, и их лица постоянно обращались к сирийцу.

Тогда Адам спокойно устроился возле костра и стал ждать, когда кто-нибудь подойдет к нему, поскольку он явно был темой их разговора. Рядом с ним открылась молния палатки Килани, и мальчик высунулся на свежий воздух. Адам только с серьезным видом отрицательно помотал головой. Килани насупился и остался внутри. На прощание обменявшись рукопожатиями со своей компанией, а некоторых похлопав по спине, Усман наконец уселся возле Адама. И молча налил две плошки чая.

— Когда ты хочешь, чтобы мы ушли? — без всякого вступления спросил Адам.

— Ты должен меня понять, — перешел к объяснениям Усман. — Вчера вечером приходили афганцы. И предложили сделать выбор. Если мы оставим вас с Килани в поселении, то лишимся права на переход.

— И это будет конец твоим мелким делам.

Оскорбленный Усман шумно вздохнул:

— Следи за словами, Адам. Здесь я, возможно, твой единственный друг. Это не имеет никакого отношения к деньгам. Тебе ведь известно, что я отказался от мысли перебраться в Англию, но для всех остальных это единственное, что не дает им лишиться рассудка. Как для тебя, который, вместо того чтобы искать свою семью, изображает в «Джунглях» полицейского или берет под защиту мальчишку. Ты делаешь все, чтобы не думать о жене и дочери. Вскоре ты о них вообще забудешь.

Челюсти Адама машинально сжались.

— Теперь твоя очередь думать, что говоришь, Усман.

Суданец аккуратно поставил чашку на песок.

— Не будучи по-настоящему знакомы, мы оба знаем, кто есть кто, а также что каждый из нас много потеряет, если мы станем врагами. Я старейшина поселения, и люди ждут от меня, чтобы я защитил их.

— В таком случае повторяю вопрос. Когда ты хочешь, чтобы мы ушли?

— У тебя есть день. Но не ночь. Если только ты не примешь второго предложения афганцев.

Адам понятия не имел ни о каком предложении. Он обернулся к палатке, откуда на него не отрываясь смотрел черный мальчуган, достаточно близко, чтобы ни одно слово от него не ускользнуло.

— Килани принадлежит мне. Так им и передай. И еще скажи им, что, если только они приблизятся, я их всех убью.

В голосе сирийца не было никакой угрозы. Только обещание.

— Ты поступаешь, как в споре, рефлексивно, каждый раз по-своему, без всякой стратегии. У меня такое впечатление, что ты не доведешь дело до конца, — жестко отрезал Усман.

Мужчины поднялись и на мгновение оказались лицом к лицу, но не вымолвили ни слова. Адам протянул руку, и Усман принял ее в свои ладони. Не отдавая себе в этом отчета, они повторили жесты своей первой встречи, когда суданец назвал его «military man».

Адам двинулся к выходу из поселения, а Килани выскочил из палатки и бросился следом. Пока еще можно было расслышать голос, Усман в последний раз попытался урезонить того, кто на всех парусах мчался навстречу буре.

— И даже если тебе удастся переправить его в Англию, — прокричал он, — что это изменит? Ты даже не знаешь, есть ли у него там родня. Ты ни о чем не думаешь! Он был одинок здесь, будет одинок везде!

Прежде чем исчезнуть за переполненным мусорным контейнером, Килани обернулся, и суданец попрощался с ним печальной улыбкой.

Уассим, оценивший, на что пришлось пойти Усману ради соотечественников, приблизился к старику и положил ему на плечо руку. Резким движением Усман сбросил ее.

Жюли поставила на пластиковый столик ассоциации «Care4Calais» два кофе. Сидя на прохладном и еще напитанном утренней росой песке, Килани смотрел, как пробуждаются «Джунгли».

— Твой друг не ошибся, Адам. Отправить малыша в Англию, не зная, что его там ждет, — это рискованный шаг.

— А у тебя нет никакого контакта с Юке?

— Есть. Официальные организации, которыми руководит государство, когда документы о прибытии уже признаны имеющими силу или в случае воссоединения семьи. Но об этом ребенке нам ничего не известно. Мы даже не можем на сто процентов поклясться, что он суданец. Без подтверждения национальности он существует не больше, чем призрак. Ты хотя бы знаешь, есть ли у него какой-нибудь документ?

Жюли наклонилась к Килани и задала этот вопрос ему:

— You, papers? I. D. Card? Family in Youke?[65]

Хотя он и не говорил по-английски, от слова Юке его глаза широко распахнулись.

— Он едва понимает мой арабский, — уточнил разочарованный Адам.

Тем не менее Килани, помимо того, что понял предупреждение Усмана, когда они покидали поселение суданцев, с некоторого времени научился разбираться в ситуациях, выражениях лиц и оттенках голоса. Эти двое взрослых посматривали на него, без конца произносили заветное слово «Юке», и он догадался, что пришла пора поведать им свою считалочку. Ту, которую он выучил по время путешествия с Белого Нила в Египет и из Египта в Ливию. Ту, которую никогда не преставал повторять и которую хотя бы раз в день непременно пересказывал себе в песке.

Ему, разлученному с родными, удалось бежать из Судана на переполненном грузовичке вместе с еще почти шестью десятками людей, наваленных друг на друга штабелями, как бревна. Двое мужчин и ребенок, придавленные в самом низу, умерли от удушья, поэтому на египетской границе пришлось остановиться, чтобы избавиться от трупов. Во время бегства из Бентиу, столицы штата Юнити, он познакомился с женщиной и двумя ее сыновьями. Увидев растерянного и перепуганного мальчонку, эта мать не задумываясь просто приняла его в свою семью. Сменялись километры, контрольные посты официальных армий или независимых войсковых соединений. В пыли и среди песков, страдая от качки и унижений, они поддерживали и защищали друг друга. Ее звали Носиба, до войны она была школьной учительницей, и это она научила его той считалке — такой убедительной, что казалась колдовством. Заклинанием, которое открывало двери Юке и которое Килани мог произнести только в подходящий момент и перед хорошими людьми. Так она ему сказала.

В Ливии их пути разошлись, и он больше никогда не видел той своей недолговечной новой семьи, оставившей на память о себе волшебную считалочку.

Чтобы привлечь внимание Адама, Килани дернул его за футболку, а потом пальцем вывел на влажном песке первый знак. Вроде семерки или палки. Тут сириец вспомнил, что уже много раз видел мальчишку за этим занятием. Заинтересованные, они с Жюли уселись на песок напротив него.

Килани никогда не забывал ни считалку Носибы, женщины из своего путешествия, ни сопровождавшие ее слова знаки, которые она изображала то на земле, то на песке, чтобы в памяти ребенка запечатлелось то, что однажды сможет изменить его жизнь.

«Тебе понадобится крепкая палка, чтобы обойти по кругу нашу планету», — начинала она.

После семерки-палки Килани изобразил ноль — круг планеты. Потом он рассказал себе продолжение считалки и нарисовал иллюстрирующие его символы.

«Две пики, чтобы защищать твоих коров. Их вымя, разбухшее от молока, которое тебя питает. Два камня, один на другом, чтобы раздавить змею, которая им угрожает. Одна слеза — когда ты расстанешься со своими родными. И другая — когда ты вновь встретишься с ними».

А под конец, вопреки некоторому несовершенству изображения, череда из десяти знаков сложилась в телефонный номер:

70 11 33 85 66.

Зашифрованное заклинание, ведущее в Юке.

Заинтригованная, Жюли схватила со стола мобильник и набрала номер. После нескольких гудков автоответчик сообщил, что соединение невозможно. Она нажала отбой и тут же улыбнулась, смеясь над самой собой. И снова набрала тот же номер с телефонным кодом Англии. Приятный голос пересек Ла-Манш и достиг Кале:

— Sunchild Association, may I help you?[66]

Жюли вскочила на ноги и, вооружившись блокнотом и ручкой, отошла в сторонку, чтобы продолжить разговор. Килани с изумлением следил за ней.

Заклинание действовало.

Спустя несколько минут она вернулась к Адаму.

— Просто невероятно. Этот мальчик прошел полмира с впечатанным в его память номером телефона Ассоциации защиты детей.

— Как это возможно? — удивился Адам.

— Могу только предположить, но наверняка с ним поделился кто-то, с кем он познакомился во время своих странствий. Сведения бродят по планете и доходят — иногда за месяц, иногда за долгие годы — в самые глухие дебри Африки или Среднего Востока. К нам недавно прибыл маленький сириец с написанной на клочке бумаги фамилией судьи по делам детей из суда Бобиньи! Его старший брат добрался до Франции раньше него, и этот человек помог ему. К сожалению, когда мы позвонили в суд, того человека уже давно перевели в другое место. Что касается нас, главное, чтобы эта ассоциация помогла суданцу, а потом сообщила об этом его оставшейся в Африке семье, чтобы этот номер телефона циркулировал по всему миру.

— А что они тебе сказали?

— Если я правильно поняла, им плевать на государственные документы. Они работают абсолютно нелегально. Как только Килани окажется в Англии, ему достаточно будет только позвонить им, и они приедут за ним в Дувр.

— Килани не может говорить, — заметил Адам.

— Значит, попросит какого-нибудь взрослого. Я и не обещала, что это будет просто.

Жюли вырвала из своего блокнота листок, на котором записала номер телефона, название ассоциации и краткие сведения о ребенке.

— Засунь это ему в карман, тогда его смогут понять. Но прежде всего надо, чтобы он попал на паром. Больше всего меня тревожит именно этот этап.

— Я как раз сегодня собираюсь этим заняться. А пока мне надо устроить его в какое-то надежное место.

Жюли сразу поняла, что просьба обращена к ней, а поскольку женское поселение принимало и детей, предложила это решение Адаму.

— Но если там принимают ребятишек, почему же их столько в «Джунглях»?

— Они опасаются любой формы заточения. Их пугает все, где есть ворота или ограда. Надо также понимать, откуда они прибыли и что до прибытия пережили. А кроме того, существуют легенды. Пугающие и лживые, все они очень живучие. Некоторые дети считают, что их продадут в рабство французским семьям. Другие убеждены, что существует торговля органами и что они могут проснуться, например, с одной почкой или с одним глазом. Они хотят иметь возможность бежать, когда решатся на это, так что лагерь, находящийся под надзором, не является для них привлекательным выбором.

Жюли взялась за рацию.

— Антуан, это Жюли.

— Миру мир, Жюли.

— Ага, и тебе. Мне нужно место для одного мальчугана, это реально?

Снова так скоро повстречаться с Усманом было бы странно, и Адам с облегчением понял, что того нет в суданском поселении. Он поспешно собрал вещи, то же сделал и Килани, который просто надел на плечи ядовито-синий рюкзак с красным карманом. Обе палатки они оставили на месте, потому что мальчик отправлялся в женское поселение, а Адам, осознающий нависшую над ним угрозу, уже знал, где спрячется.

Они шли по окаймляющей «Джунгли» дороге, пока не оказались возле будки Антуана, самого дзенского сторожа в истории. Адам коротко переговорил с ним, чтобы убедиться, что Килани будет в безопасности. Антуан заверил его в этом, поскольку, кроме волонтеров и детей, ни один мигрант-мужчина не имел разрешения входить в эту часть «Джунглей».

— Но ты же понимаешь, у нас все на добровольных началах. Если ребенок захочет уйти, я не могу его удерживать.

— Ну, с этим я разберусь, — успокоил его Адам.

Он присел перед Килани на корточки и положил ладони ему на плечи.

— Мне сегодня кое-что надо сделать. Кое-что важное для тебя и твоего путешествия. Ты меня понимаешь?

Килани утвердительно кивнул, но его огорченное лицо выражало обратное.

— Ты останешься здесь и будешь здесь ночевать. Я запрещаю тебе выходить, ты меня слышишь?

И поскольку слово «приказ» уже себя оправдало, сириец снова употребил его.

— Это приказ, который я даю тебе, — заключил он, поручая ребенка заботам Антуана.

И ушел не оборачиваясь, потому что догадывался о черном взгляде, которым провожал его Килани.

День еще только начинался, и Адаму надо было повидать парня из группировки «No Border».

Александр Мерль был на шаг впереди. По крайней мере, он себя в этом убедил.

Однако сириец его обошел и очень быстро начал пользоваться расположением контрразведки. Мерль перестал быть им полезен, так что во время последнего телефонного разговора майор Парис попросил его отступить в сторонку.

Освободившись от заключенного со спецслужбами договора, информатор мог бы ухватиться за этот шанс и повиноваться. Но, разумеется, все произошло не так, как предполагалось.

Во-первых, во время молитв при закрытых дверях, когда требовалось доказать свою лояльность, у входа в салафитскую мечеть вот уже несколько дней стояли двое верзил, которых он прежде никогда не видел. Странно. Каждого, кто приближался к молельной комнате, внимательно осматривали при появлении и провожали взглядом, когда он уходил. Тогда Мерль решил на всякий случай засесть в пакистанской кофейне, больше чем в десятке метров оттуда. И удача, которой он воспользовался, приняла форму пристрастия. Пристрастия к табаку.

Каждые два часа из мечети в окружении четверых телохранителей выходил какой-то человек, закуривал сигарету, затягиваясь так, будто она последняя, и возвращался в молельную комнату, где курить было категорически запрещено.

Тогда Мерль вставил свой мобильник в предусмотренный для этого случая и прикрепленный к левой лямке рюкзака пластиковый кармашек. Спустя ровно два часа тот человек снова вышел все с той же охраной, а Мерль воспользовался проходящей мимо группой беженцев, чтобы затесаться в нее и совершенно незаметно пройти меньше чем в метре от курильщика с включенной камерой своего телефона.

В лагерь «No Border» он вернулся с ощущением, что в любой момент тот тип может положить руку ему на плечо — так охранник хватает вора. Он спрятался у себя в палатке, чтобы пересмотреть видео, и, когда узнал курильщика, у него неудержимо затряслись руки. Без всякого сомнения, это был человек с фотографии номер четыре.

Фантом в «Джунглях», и еще можно поймать удачу. Однако и речи быть не могло, чтобы Мерль одновременно вел оба своих боя. Если он сдаст Фантома, ему придется покинуть лагерь и группировку «No Border». Как всякий настоящий предатель, он не сможет оставаться в королевстве после того, как содействовал его падению. Но любезно предложить эту информацию контрразведке, после того как она бессовестно потеряла к нему интерес, тоже не входило в его программу. Даром ничего не делается.

Поглощенный обдумыванием своих военных хитростей, он принялся собирать рюкзак, грубо, без разбору запихивая туда вещи, готовый бежать сегодня же ночью под защитой относительного спокойствия уснувшего лагеря беженцев.

Полотнище палатки внезапно распахнулось, и Адам успел заметить, как Мерль засовывает в рюкзак оставшуюся одежду. На пластиковом ящике, служившем прикроватным столиком, лежал его мобильник.

— Ты куда-то собрался? — спросил сириец.

Ответом на вопрос стало секундное колебание Мерля.

Информатор сделал шаг к своему телефону, схватил его и положил в карман; Адам даже не шелохнулся: если бы им пришлось схватиться врукопашную, он всяко одержал бы верх.

— Я виделся с твоими друзьями из «No Border», — продолжал он. — Они сказали, что ты целыми днями торчишь в пакистанской кофейне. Я сходил туда: из нее открывается великолепный вид на мечеть. Можно вести наблюдение, оставаясь незамеченным. Ты что-то обнаружил?

— Ничего интересного, — заверил его Мерль, стараясь сохранить самообладание. — И в любом случае у меня складывается впечатление, что их новый агент — это ты. А раз уж ты так круто обставил меня, то тебе и рисковать, а я отсюда сваливаю.

Крепкий Адам у входа в палатку даже не шелохнулся.

— Покажи-ка мне, что у тебя в телефоне.

Мерль отступил на шаг, но Адам в два счета оказался рядом с ним. Поскольку угрозы не подействовали, он властно зажал парню ладонью рот, чтобы никто не услышал его криков. Свободной рукой ухватил Мерля за запястье и резким движением свернул к нему средний палец. Раздался чудовищный хруст. Вопль задохнулся между пальцами сирийца, который прошептал:

— Успокойся. Это еще ничего. Через мгновение ты привыкнешь к боли.

Член группировки «No Border» шумно задышал носом. Адам ощутил у себя на ладони его слюну.

— У тебя осталось девять пальцев. Я могу повторить тебе вопрос еще девять раз.

Мерль попытался высвободиться, и Адам отпустил его.

— Сволочь! — завопил тот, как несправедливо побитый мальчишка. — Ты даже не понимаешь, что, когда они перестанут в тебе нуждаться, они тебя бросят! Что они тебе пообещали, а? Не такой уж ты умник, как я полагал, если веришь им.

— Мобильник, — спокойно повторил Адам.

Мерль швырнул телефон Адаму и, держась за покалеченную руку, уселся на раскладушку.

— Можно строить из себя флика, если делаешь это по-умному, — добавил он. — Сведения в моем телефоне на вес золота, а ты что, за просто так сдашь их им? Без всякого вознаграждения?

— Деньги меня не интересуют.

Завладев мобильником, Адам подошел к парню и протянул ему угол спального мешка.

— Не сопротивляйся… и заткни этим свою пасть.

Падая, любой человек пытается удержаться, инстинктивно подставляя руки, и постоянно ломает или вывихивает себе пальцы. На службе Адам часто сталкивался с такой ситуацией, поэтому он прекрасно знал, что делает. Он снова схватил Мерля за руку, нащупал выбитый сустав и вправил его на место.

Мерль глухо взвыл:

— Козел! Убирайся!

— Извини, — холодно ответил Адам.

Килани неохотно последовал за Антуаном за ворота женского поселения. Они прошли по грунтовой дороге, миновали центр Джальфари и оказались за другими воротами, выходившими на поросшее ровной травой и чистое пространство размером с футбольное поле, где стояло около двадцати шатров по пятнадцать метров в длину каждый.

Сверившись со списком, Антуан двинулся к девятому шатру, отвел в сторону полог и указал на одну из стоявших внутри кроватей.

— You, stay here, — сказал он мальчику на своем особенном английском. — I am go… гммм… туалетные принадлежности for you, ok?[67]

Килани проследил за забавной жестикуляцией старика, потом стал озираться направо-налево, рассматривая это новое место, где жили своей жизнью тридцать женщин-беженок, полтора десятка волонтеров — девушек и юношей — и несколько детей. Кто-то в тазах стирал белье, другие в это время, сидя вокруг молодой женщины с повадками школьной учительницы, слушали урок французского языка. Чуть дальше волонтер сильными ударами молотка закреплял опору палатки.

Килани по привычке встал в сторонке и терпеливо ждал возвращения Антуана. На другом конце длинного шатра отпахнули полог, и в проеме нарисовался чей-то силуэт. Постепенно черты лица стали четкими. Килани перестал дышать, как будто хотел стать невидимкой. Он стиснул челюсти и сжал свои кулачки. Ему следовало бежать как можно скорее. Если уж Килани узнал этого человека, то и тот мог заметить мальчика.

Когда Антуан вернулся, нагруженный новой одеждой и туалетными принадлежностями, Килани и след простыл.

— И где же мальчонка? — ни к кому по отдельности не обращаясь, бросил он.

Теперь в кармане Адама лежало то, что можно было использовать как рычаг в общении с контрразведкой. Как минимум — чем доказать им свою готовность сотрудничать. Килани находился в безопасности, себе Адам подыскал спокойное местечко достаточно далеко, чтобы больше не смущать суданцев, а также чтобы о нем забыли.

Во время своей первой прогулки на пляж с Уассимом сириец заприметил череду бункеров, оставшихся после Второй мировой. Один из них был разворочен взрывом бомбы и представлял укрытие от капризов погоды, одновременно давая свободный обзор, позволяющий отслеживать нежелательные визиты.

Он перетащил несколько камней, чтобы устроить себе пространство для костра и установить палатку. Защищенный этими руинами, он вообразил, будто скитается с войны на войну, ничего другого не знает и только этого и заслуживает.

Он поискал фотографию Норы и Майи, расправил ее в ладонях и укрепил между двумя камнями. Покончив с этим, открыл видеофайл мобильника Мерля и, в свою очередь, тоже отметил сильное сходство между человеком в мечети и снимком номер четыре. После чего немедленно отправил видео Бастьену Миллеру. Продолжение истории тут же развернулось через эсэмэски.

Адам — Миллеру: «Интересующий вас человек в „Джунглях“. Сегодня попытаюсь подобраться к нему».

Бастьен получил сообщение, находясь в квартире пожилой дамы, ставшей жертвой ограбления. Одно из «захватывающих» дел сегодняшнего дня. Он оставил Корваля в кухне снимать показания собственницы квартиры — тому пришлось орать во все горло, чтобы быть услышанным.

Миллер — Парису: «Фантом в „Джунглях“. Саркис запрашивает одобрения, чтобы подобраться к нему».

Мобильник майора Париса вывел его из гипноза послеполуденных телевизионных программ. Он прочел сообщение и передал информацию комиссару Тулузу, своему начальнику.

Парис — Тулузу: «Фантом в „Джунглях“. Фаза-два?»

На ответ потребовался добрый час, потому что известие потрясло весь филиал контрразведки и спровоцировало срочное совещание. В конце концов эсэмэски последовали в обратном порядке.

Тулуз — Парису: «Дадим Фантому обустроиться. Связь через 24 ч.».

Парис — Миллеру: «Хорошая работа. Новые инструкции через 24 ч. Готовность к тому времени».

Миллер — Саркису: «Затаись на 24 ч. Береги себя, пожалуйста. Скажи мне, если тебе что-то нужно».

Адам вытянулся на земле: жестко, несмотря на спальный мешок. Он сосредоточился на своем дыхании, различил вдали шум моря и стал дышать в ритме прибоя. Буквально через мгновение ему показалось, что он сам контролирует движения волн. Он, который уже почти два месяца больше ничего не контролировал.

Гостиница «Лазурь», центр Кале

Номер 309

18:00

Парис поспешно собрал в ком разбросанную одежду, а остатки еды рассовал по углам номера, чтобы в поле зрения камеры его компьютера не попала столь непрезентабельная обстановка. В ванной, взглянув на себя в зеркало, он ответил отражению своего лица разочарованной гримасой и поправил галстук.

Звуковой сигнал сообщил ему, что видеоконференция со службами контрразведки вот-вот начнется. Он устроился за столом, кликнул на иконку, и на экране появился комиссар Тулуз.

— К вашему сведению, Парис, я в комнате не один, — вместо приветствия бросил он.

— Понимаю, — просто ответил майор, не проявляя неуместного любопытства. — Саркис готов действовать, — добавил он.

Тулуз глянул куда-то поверх экрана, как будто спрашивая мнение того или тех, кто находился перед ним:

— Да, кстати, как раз на эту тему… Наша повестка изменилась. Мы будем просить вас отозвать вашего осведомителя.

— Не понимаю.

— Ну и не пытайтесь. Просто отвечайте на наши вопросы.

Парис осознал, до чего неприятно не относиться к узкому кругу посвященных.

— Что потребовалось бы сделать, чтобы заставить Фантома отреагировать? — продолжал комиссар.

— Ваш вопрос поставлен недостаточно четко, мсье.

— Что надо, чтобы заставить его покинуть «Джунгли»?

Выживаемостью Фантом обязан собственной паранойе. Малейшая вибрация заставит его отказаться от своих планов.

Тут Тулуз на мгновение исчез из поля зрения камеры, чтобы снова появиться с предложением, которое, вероятно, было ему подсказано.

— Будет ли достаточно на несколько минут заглушить в «Джунглях» частоту мобильных телефонов? — спросил он.

— Вполне, для того чтобы он слинял, — подтвердил Парис. — Но нам крупно повезло, что он от нас ускользает. Вам известно, что девять слежек из десяти заканчиваются словами: «Увы, мы его потеряли». Особенно с подобными клиентами.

— Единственное, что для нас важно, — ответил Тулуз, приблизившись к экрану, — это заставить его отойти подальше от лагеря и подальше от дежурных рот безопасности.

— И что вы предполагаете делать потом?

— Ad augusta per angusta. К великим победам узкими тропами. Таков один из наших девизов.

— Президент дал согласие?

— Час назад. За дело берется внешняя разведка[68].

Промышленная зона Дюны

22:30

Спустя четыре с половиной часа

Параллельная ведущей в «Джунгли» улица Гравлин шла вдоль густого леса, пересеченного тропами. Седан темно-синего, почти черного, цвета свернул на одну из них, проехал по слою сломанных веток и сухих листьев метров двадцать в чащу, скрывшись от посторонних глаз. Водитель заглушил двигатель, сидевший на заднем сиденье пассажир открыл водонепроницаемый чемоданчик из нержавейки размером с канистру и стал ждать приказаний.

С первых же выходов на связь Мерль указал на плане лагеря беженцев точное расположение салафитской мечети. Шофер использовал эти сведения, чтобы проверить ее местонахождение по GPS.

— Цель в четырехстах восьмидесяти метрах.

— Я отрегулирую дальность, — ответил профессионал.

Звучащий по-военному голос в наушнике проинформировал их о прибытии двух бригад быстрого реагирования и дал им зеленый свет. Пассажир с заднего сиденья настроил передатчик волновых помех по технологии радиосинхронизации «Multiband» и перевел его в рабочий режим, повернув центральный ключ приборной доски.

— Помехи запущены, — доложил специалист. — Активны только частоты нашей связи.

С рассвета над Кале сыпал мелкий непрерывный дождь. Капли извилистыми ручейками стекали по стеклу широкого окна кабинета комиссара Дорсэ, отчего создавалось впечатление, будто город снаружи постепенно тает. Стоящий перед начальством молодой лейтенант Миллер все еще пребывал под впечатлением от известия.

— Но были даны обещания, — сбитый с толку, прошептал он.

— Кому? Вам?

— Разумеется, нет. Саркису.

— Вашему сирийскому протеже? Как бы их не называли, осведомитель или источник, первое правило — никогда к ним не привязываться. Вы ведь из судебной полиции, вам ли не знать? В любой день они могут стать необходимым предохранителем, и если вы не готовы спалить его, значит прониклись к нему слишком сильным чувством.

Бастьен представил себе уснувшего на коленях Манон Килани.

Потом Адама, который беседует с его дочерью Жад у них в гостиной.

Да, возможно, слишком сильное чувство.

— Цель контрразведки покинула «Джунгли». Их расследование продолжается. Вполне вероятно, ваш пресловутый майор Парис ночью отбыл из Кале, а вас просят избегать какого бы то ни было контакта с Саркисом. Звонить в контрразведку и интересоваться отчетом тоже исключено. Вскоре вы получите от их службы подробный отчет, однако я надеюсь, вы поняли, что ничего этого не было?

Вот с этим-то финалом, как в шпионском фильме, Бастьену было предложено начать рабочий день самым обыкновенным образом, и он, совершенно растерянный, оказался в коридоре комиссариата. Где-то в кабинетах слышался голос Эрики:

— Твою мать, да этот тип настоящий призрак! Лейтенанта никто не видел?

Она пулей вылетела в коридор и нос к носу столкнулась с Бастьеном.

— Да где же ты был? Весь комиссариат размером со спичечный коробок, а я уже десять минут ищу тебя!

— У хозяина, — оправдался Бастьен.

— Какие-то неприятности? — встревожилась Эрика.

— Да так… Ничего особенного. Все улажено.

Столь же убедительно, как вопли ребенка с измазанными шоколадом пальцами, что он не виноват. Эрика успокоилась и заговорила ласковым тоном. Для всех, кто ее хоть немного знал, оба эти признака указывали, что она пребывает в растущей фазе раздраженности.

— Да так, говоришь? Да так? А теперь слушай: с этого момента я буду делать вид, что все в порядке. Я больше не стану пытаться понять ни что с тобой происходит, ни как тебе помочь. И знаешь? Это целиком моя вина. Ты мой офицер, а не мой дружок. Понятия не имею, почему я приняла тебя за кого-то иного.

Бастьен не знал, что ответить. Как объяснить, что на самом деле сказать ему нечего? Его губы приоткрылись, словно он был готов заговорить, но не издал ни звука. Еще более раздраженная, Эрика подняла глаза к небу и, чтобы не придушить Бастьена, снова стала рядовым Лорис.

— Звонили из центра Жюля Ферри. В «Джунглях» очередное убийство. В поселении для женщин. Пожарные уже выехали.

Лицо Бастьена приняло мертвенно-бледный оттенок.

— Жертву идентифицировали?

— Я знаю не больше твоего.

— Тогда едем туда.

— А ты не хочешь позвонить в судебную полицию Кокеля? Они не ведут расследования в «Джунглях», о’кей, но это ведь закрытый центр. Магистрат затребует фотографии с места преступления и хотя бы минимум следственных мероприятий.

— Скажи Корвалю, чтобы позвонил им, а я жду тебя во дворе комиссариата.

Сжав кулаки, Эрика смотрела, как лейтенант стремглав сбегает по лестнице и одновременно набирает номер на мобильнике. Дорсэ категорически запретил лейтенанту Миллеру любые контакты с Адамом, но тот явно намеревался ослушаться его.

Аккумулятор мобильника Адама полностью разрядился. Тогда он подумал, что, если хоть немного повезет, утренний дождь помешает беженцам скопиться вокруг нескольких электрических розеток в пункте зарядки телефонов центра Джальфари. Чтобы добраться туда, ему следовало миновать поселение для женщин, но, проходя мимо, он увидел плотную толпу, уже окружившую это место. В многоязыком гомоне он многократно различил слово «убийство», ядом разлившееся по его венам.

Поначалу он просто поработал локтями и плечами, чтобы пробить себе дорогу. Однако тревога нарастала. Он принялся хватать беженцев и грубо расталкивать их, чтобы освободить проход, пока не оказался перед припаркованным прямо у караульной будки грузовиком пожарных. Адам заглянул в кузов спасательного автомобиля и отметил отсутствие носилок. Если произошло убийство, ему придется с ухающим в груди сердцем дожидаться их возвращения, чтобы узнать размер мешка для трупа. И тут на его плечо легла чья-то ладонь.

— Килани у меня, — сказал ему Антуан. — Я спрятал его в караулке.

Напряжение и страх мгновенно покинули Адама.

— Что тут случилось?

— Убили женщину. Ночью. Афганку. Холодным оружием. Ударом в сердце, как сказали пожарные. Они не смогли вмешаться раньше из-за крупного пожара в центре города.

— Ребенок что-нибудь видел?

— Не знаю. Он не говорит по-французски. Впрочем, он вообще не говорит. Я даже не могу с уверенностью сказать тебе, что он ночевал здесь: он исчез сразу после того, как ты ушел. А утром, когда я вернулся в караулку, он просто сидел возле моей будки.

Адам бросился ко входу в поселение, распахнул дверь бытовки и обнаружил Килани сидящим в уголке, положив подбородок на согнутые колени. Мальчик поднялся на ноги, и Адам молча с облегчением обнял его. Позади них прошли двое пожарных, толкая трясущуюся на каменистой дорожке каталку на колесиках. На ней лежал черный мешок, снизу доверху застегнутый на молнию.

Перекрывая возбужденный шум бурлящих «Джунглей», дважды взвыла полицейская сирена, которую использовали вместо клаксона. Килани посмотрел в сторону источника звука.

Бастьен припарковался между контейнером для отходов и строительными туалетами. Без риска раздавить кого-нибудь дальше проехать было невозможно — даже используя сирену. Поэтому он бросил автомобиль прямо посреди толпы.

— Эй, Миллер! Не станешь же ты вот так оставлять здесь свою тачку?

Он не ответил, так что Эрика, пару раз ругнувшись, двинулась за ним следом. Бастьен, прерывисто дыша, взглядом сканировал это человеческое месиво подобно отцу, потерявшему своего малыша в торговом центре. Среди тысячи невнятных силуэтов чья-то ладонь скользнула в его руку, и когда Бастьен узнал Килани, ему стало совершенно наплевать, что об этом подумает Эрика. Он поднял мальчонку на руки и обнял, как если бы это был его собственный ребенок. В тот же самый миг он встретился глазами с Адамом и наконец смог спокойно выдохнуть, прежде чем заметил совершенно ошеломленный взгляд Эрики.

— Слушай, Бастьен. На самом деле я вообще ничего не хочу знать. Я возвращаюсь к тачке, пока от нее не остались одни колеса. Жду тебя у входа, с ротами безопасности. Дорогу ты найдешь, я за тебя не беспокоюсь. Как я вижу, ты здесь почти как дома.

Глядя ей вслед, Бастьен понял, что больше не сможет злоупотреблять терпением своего заместителя.

Адам предложил Бастьену следовать за ним по ведущей к бункерам немного в стороне от «Джунглей» дороге. Они вскарабкались на развалины и уселись на самом верху.

— Ты за нас испугался? — с признательностью и одновременно с любопытством спросил сириец.

И поскольку отрицать очевидное было ни к чему, Бастьен сменил тему:

— Не знал этого пляжа. Он великолепен. Просто поразительно, до чего здесь пустынно.

— Здесь не пустынно, здесь все опустело, — исправил его сириец. — Для калисси и туристов мигранты слишком уж близко.

Пока они молчали, волны несколько раз успели приласкать песок.

— Жертва — женщина, — снова заговорил Адам. — По слухам, убита холодным оружием. В течение дня я узнаю об этом больше. Но уже сейчас, если сравнить с убийством ливийца, можно понять, использовано ли то же самое оружие.

Сириец брался за расследование, которое его никто не просил проводить, а Бастьен не знал, как сообщить ему о предательстве контрразведки.

— Прекрати, Адам. Здесь ты не флик.

— А тебе что, разве не интересно узнать, есть ли в «Джунглях» убийца?

— Я не служу в уголовной полиции, это не моя работа.

— Тебе ничто не мешает сравнить два вскрытия. Ты ведь можешь получить к ним доступ, а?

Волны снова лизали песок. Снова в поросших травой дюнах шумел ветер. Бастьен резко положил конец этому бесплодному разговору.

— Контрразведка остановила расследование по мечети, — наконец выдавил он. — Сегодня утром они отбыли.

Адам не ответил. Он даже не повернулся к Бастьену.

— Я больше не имею права вступать с ними в контакт. Ты знаешь, что это значит?

Адам уже показывал мальчику их новое место проживания, и теперь ребенок возвращался, нагруженный ветками и сучками, чтобы в этот дождливый день поддерживать огонь. Закончив работу, он обнаружил обоих взрослых на крыше бункера и уселся возле своего покровителя.

— Это значит, — продолжал Бастьен, — что они ничего не сделают для малыша.

Адам никак не отреагировал. Да и воспринял ли он информацию?.. Ветер неистово ворвался в бункер под ними, вихрем закружился вокруг разгоревшегося костра, обрушился на стены, сорвал зажатую между двумя камнями фотографию Норы и Майи, подхватил ее и отпустил прямо над огнем. Лица истлели, а улыбки исчезли.

— При вскрытии по ранам можно определить разные типы лезвий, — продолжал Адам, непоколебимо гнущий свою линию. — Это объяснило бы нам, было ли в обоих случаях использовано одно и то же оружие.

Бастьен внезапно воспротивился тому, что Адам по-прежнему не выказывает никакого раздражения. И распсиховался за себя, за сирийца, за Килани.

— Да прекрати ты, твою мать! Я не нуждаюсь в тебе, чтобы вести расследование! Никто не нуждается в чертовом капитане Саркисе, чтобы расследовать убийство! Ты бы лучше побеспокоился о…

И, едва успев вовремя остановиться, Бастьен проглотил конец фразы:

— Прошу тебя, не говори мне больше об этих убийствах.

Но за что же еще Адам мог уцепиться? Если Нора и Майя были его сердцем, Килани стал его позвоночным столбом. Он был разлучен со своими любимыми, а теперь, после предательства контрразведки, понял, что не способен помочь мальчику. Это расследование всего лишь не давало ему рухнуть в бездну безумия, как подпорка не дает упасть старому растению.

А что, если он просто отключится? Прекратит биться и позволит себе пойти ко дну собственной души…

Миллер поднялся на ноги и протянул Адаму руку, но тот не сделал ответного движения, его сознание устремилось куда-то за горизонт. Мальчонка, свидетель этой сцены, беспомощно переводил взгляд с одного на другого. Не понимая ситуации, он ощущал всю ее жестокость. Спустя несколько секунд Бастьен опустил руку и слез с крыши бункера.

В жизни Килани было только четыре человека. Адам и эта семья, которая приняла его, пусть даже всего на один вечер. Один из самых прекрасных в его жизни. Его глаза наполнились слезами, он тоже поднялся, яростно пнул ногой Адама, съехал на заднице со склона бункера и ушел в сторону пляжа.

Бастьен обнаружил Эрику сидящей на капоте автомобиля с сигаретой в зубах. Ни слова не говоря, он забрался в машину. Его заместительница не стала спешить и докурила сигарету до последней затяжки. Она видела Адама уже во второй раз и прекрасно догадывалась, что между этим человеком и ее офицером существует какая-то связь. Она почувствовала себя уязвленной, ведь ее вот так запросто отодвинули.

На обратном пути Бастьен и рта не раскрыл, оставив Эрике право молча бесноваться. Проезжая мимо доков, она резко свернула, снова прибавила скорость, ворвалась в заброшенный ангар, где догнивали какие-то остовы лодок и спутанные рыболовные снасти, затормозила ручником, так что эхо визга покрышек отскочило от металлических переборок.

— А теперь, Миллер, ты у меня заговоришь! Что это за ребенок? Кто этот тип?

В ванной Бастьен плеснул себе в лицо водой, не обращая внимания, что забрызгивает все вокруг. И еще. И еще.

Такой момент интроспекции, когда человек смотрит на себя в зеркало, прямо в глаза, проникая непосредственно в душу, как если бы проверяя, оценивая себя или остерегаясь.

Манон скользнула ему за спину и обвила руками его талию.

— Сегодня вечером меня не будет дома, — озабоченно сказал он ей.

— И я должна встревожиться?

— Мне кажется, я вот-вот совершу какую-то глупость, — прошептал Бастьен.

— Что-то, чем я смогу гордиться?

— Не могу понять, почему я чувствую, что на мне лежит ответственность.

— Ты ничего не решил. Они встали на твоем пути.

Реплики Бастьена и Манон могли показаться бессвязными. Они понимали друг друга почти без слов. Это родство душ пропало во время траура, из которого как будто не было никакого выхода. Однако сейчас, в самый разгар потрясений, оно робко возрождалось.

— Ты не одинок, — шепнула Манон.

Та же самая фраза, слово в слово, которую в заброшенном ангаре, сидя в машине с открытыми дверцами и куря сигарету за сигаретой, произнесла Эрика, пока он рассказывал ей свою длинную историю. Встреча в больнице. Этот сириец и ребенок. Драмы, которые сперва изничтожили, а потом соединили их. Их семьи разбросало по свету, каждый ищет свою. Пережитые ужасы. Одиночество и надежда. Сила и отвага продолжать вопреки всему. И эта тюрьма, «Джунгли».

Несмотря на инструкции Дорсэ, Бастьен даже рассказал Эрике про контрразведку и их обещания.

— Адам никогда не покинет «Джунгли» без жены и дочери. Но есть еще этот мальчонка. Он постоянно находится в опасности. Мне никогда не будет покоя, пока я сознаю, что ничего не сделал для него.

— Ты не одинок, — заверила его Эрика. — Если ты хочешь совершить глупость, с тобой вся твоя команда. Это не ты нуждаешься в нас. Я думаю, что мы в тебе нуждаемся. Доверься мне и позволь нам помочь тебе.

Бастьен провел день на телефоне — между Манон, Адамом и Пассаро. Эрика, со своей стороны, должна была максимально загрузить Корваля работой, поскольку включить его в эту операцию представлялось им чересчур рискованным. С того дня, когда одному из родственников Корваля из-за отсутствия туристов пришлось закрыть ресторан, его семейство на дух не переносило беженцев.

Между двумя телефонными звонками Бастьену на стол положили запрошенные им копии отчетов о двух вскрытиях. Однако, размышляя о возможности максимально минимизировать опасности, с которыми мог столкнуться Килани, он не обратил на них внимания.

Торговый центр «Сите-Европа», Кале

21:30

В кафетерии на заправке, под убийственно ярким, как в операционной, светом, среди иллюстрированных журналов с кричащими обложками, плюшевых игрушек в помощь родителям, забывшим обмусоленных любимцев своих детишек, и холодильных прилавков с треугольными бутербродами Килани снова прилип к торговому автомату. На сей раз к кофейному. Как прикованный.

— Ну, ты выбрал? Я не собираюсь торчать здесь целый вечер.

Поскольку Килани никак не отреагировал, человек оттолкнул его, чтобы занять место. Мальчик огрызнулся, как звереныш.

— Э, потише! Родители-то твои где?

— Мы родители.

Клиент обернулся и увидел двоих мужчин. Белого с мрачным взглядом и мощного араба со шрамом на лице. Сбитый с толку столь необычным составом семьи, он выхватил стаканчик, когда струйка кофе еще текла, обжег себе пальцы и молча удалился с высоко поднятой головой как ни в чем не бывало.

В «уголке отдыха» кафетерия, на столе, окруженном барными стульями, завибрировал мобильник Бастьена, и на экране высветилось сообщение:

«Грузовик перенаправлен. На месте через 3–5 мин.».

Меня зовут не Килани.

Мои родители дали мне имя Айман. По-арабски — Счастливый. Или Благословенный. Хотя меня заставили позабыть его.

Когда солдаты оставляли мою деревню, они увели с собой всех детей, способных сражаться. Против кого? Ради чего?

А в обмен на нашу покорность оставили в живых женщин и стариков. В тот день нас, завербованных детей, было больше двадцати.

Я смог унести с собой только кусочек ткани от платья моей матери. С неподвижного тела моего брата сорвали браслет и отдали его мне, чтобы я помнил…

Мы шли дни напролет и спали на голой земле. Хотя язык у меня понемногу зарубцовывался, он все еще кровоточил, и я сплевывал кровь, чтобы не держать ее во рту.

Я был голоден, изнасилован, избит. Как и все остальные. Потом через неделю мы добрались до военного лагеря, где познакомились с нашим командиром. С тем, кто будет решать нашу участь.

Моя воля была сломлена. Я больше не был Айманом. Я стал солдатом. У меня больше не было семьи. Я стал частью армии.

Нам выдали оружие и научили им пользоваться. Как целиться, дышать, стрелять и начинать сначала. Заряжать и чистить ружье. Не тратить патрон на раненого. Приканчивать ножом, если потребуется. Ударом в сердце, для надежности. Но это были всего лишь тренировки.

Однажды утром мы направились в сторону Коха — деревни в ста километрах к югу от моей. Наши шаги и наши машины поднимали пыль, образуя грозное облако, издали предупреждающее о нашем приближении.

В сотне метров от места назначения один из детей отказался идти дальше и бросил на землю свое ружье. Он принялся умолять и рассказывать о сестре, которая замужем в Кохе. Тогда мой командир сказал ему, что он может пойти туда и предупредить деревню, что президент пощадит их. Ему требовалось пройти всего сотню метров. Примерно двести шагов. Я насчитал десять, прежде чем услышал выстрел и увидел, как разлетелся череп этого ребенка, а сам он рухнул на землю.

По приказу командира все машины, двинувшись в деревню, проехали по трупу. Последний автомобиль почти вдавил его в землю.

К тому времени, когда мы появились, коровы были отведены подальше и все попрятались по домам. Мой командир проорал, что это оскорбление в адрес президента. У дверей каждого дома было выставлено по два малолетних солдата. Один — чтобы открыть дверь и стрелять очередью, другой — чтобы добивать ножом. У меня был нож.

Мальчик, которого поставили со мной, Наиль, словно превратился в камень. Он настолько оцепенел, что даже не мог повернуть ручку. Мой командир взял ружье и, готовый преподать тем, кто не подчиняется его приказам, второй урок, подошел к нему. У меня не осталось выбора. Я взял оружие из дрожащих рук Наиля и вышиб хлипкую дверь ногой. Не глядя, я дал очередь. Крики, запах пороха и крови. Огонь, вырывавшийся из ствола при каждом выстреле, на мгновение освещал лица и тела. От сильной отдачи ружье выпало из моих рук и оказалось на земле. Командир поднял его и, широко улыбаясь, надел ремень мне на шею. Мне показалось, он мной гордится.

Когда я покидал деревню, тень у меня была двойная: от солнца и от языков пламени, таких высоких, что они лизали небо. Командир подошел ко мне и велел сесть в его пикап. Он слыхал про того ребенка, которому отрезали язык. Немой солдат, который не выдаст ни одной тайны. И который только что убил пять семей.

С того дня я стал его псом, вечно у ноги. Он хорошо со мной обращался. Я ел, сколько хотел. И не должен был расплачиваться сексом за все его благодеяния.

Мы покинули Кох и, чтобы увеличить численный состав наших отрядов, двинулись еще дальше на юг. Следующим местом назначения были деревни Лир и Адок. И вот в Адоке мое ружье заклинило. Я уже выпустил пулю в живот пастуха. Он посмотрел на меня так, будто я проклят, как будто моя участь гораздо более плачевна, чем его. Он посмотрел на меня с огорчением. Я погасил этот взгляд прикладом. От его лица вообще ничего не осталось.

Вечером в лагере, когда я пошел за водой, мужчины расступались передо мной из уважения. Или из страха. Я уже не был никем.

Рев грузовика резко привел Килани в чувство. Краткий миг он находился между двумя реальностями — где-то между Суданом и Францией.

У себя за спиной он различил огни порта Кале, и его сон мгновенно рассеялся.

Он упустил свою удачу. Он знал, сколько сделали для него другие, а он упустил свою удачу. От стыда он принялся бить себя ладонями по лицу: еще и еще, пока из носа не пошла кровь. Ладони покраснели, лицо болело, и он прекратил себя наказывать. Он сжал кулаки и взвыл.

Мимо него проносились легковушки и грузовики, на мгновение озаряли Килани светом фар и продолжали свой путь. Он поднял глаза и вдали заметил Сторожевую башню — надежную, как старый друг. Всего в двух километрах.

Он поднялся на ноги, поправил рюкзак на спине и пошел. Мимо ребенка по этому шоссе — свидетелю стольких надежд и разочарований, — едва не задевая его, летели ревущие моторы.

Уезжая с заправки, где они посадили Килани в грузовик, Бастьен предложил Адаму вернуться к нему в квартиру, но сириец отказался. Понимая, что не все может сложиться гладко для мальчугана, он предпочел на всякий случай вернуться в «Джунгли».

Когда Бастьен вошел в дом, смертельно встревоженные Манон и Жад ждали его в гостиной. К сожалению, он мог сообщить им только, что Килани успешно сел в грузовик. И больше ничего. А на все остальные вопросы он отвечал: «Не знаю». Так что они приготовились к бессонной ночи.

Назавтра, встав в 6 утра, Бастьен в 7 часов уже был на службе, рассчитывая воспользоваться несколькими мгновениями одиночества. Однако там он обнаружил Эрику, которой, как и ему, оказалось невыносимо мучительное ничегонеделание дома. Рубен Корваль, спустя два часа заметивший их опечаленный вид, даже воздержался от комментариев.

Бастьен открыл одну папку, потом вторую и, просто для того чтобы чем-нибудь занять руки, принялся переворачивать страницы. Но мысли его оставались в том кафетерии на трассе, в тот момент, когда все еще было возможно. Ему понадобилось дважды мельком проглядеть один и тот же протокол, чтобы осознать, что перед ним сравнение вскрытия двух убитых в «Джунглях». Ливийца и афганки. Он прочитал комментарии судмедэксперта, особенно те, что касались использованного в убийствах оружия, а также предположения относительно угла и глубины проникновения лезвия.

Бастьен, пребывавший в глубокой растерянности, боялся даже представить, каково состояние духа Адама. А уж тем более Килани. И все же у флика на руках было то, что могло бы, наверное, сделать день сирийца немного менее гнетущим, и он решил позвонить другу.

Адам был сплошная ненависть. Неистовство. Необузданность.

А в его глазах полыхало обещание смерти.

Вместо того чтобы окаменеть от страха или даже бежать, Килани так и остался на пляже. Он как-то весь осел, опустил плечи и склонился перед своим хозяином.

Мог ли он надеяться на другой конец? Не это ли было тем, что он заслужил?

Первый удар, который он получил, была пощечина, она свалила его на землю, лицом в песок.

Адам потряс перед ним мсье Бу.

— Ты украл его у нее! — прокричал он. — Как ты украл у меня их фотографию, я знаю!

Эту фотографию Килани не осмелился бы даже скомкать. Он выпрямился, но в знак покорности по-прежнему не поднимал головы. Он не будет драться. Только не с Адамом.

— Ты убил ливийца, чтобы он не мог помочь мне, да?

Адам пытался сложить все части пазла, хотя они никак не связывались между собой.

Он ударил во второй раз, теперь кулаком. Килани был оглушен. Губы в крови. Адам схватил его за руку и поволок к морю.

— Почему эта женщина? — проревел Адам. — Афганка? Ее за что? А Нору? А Майю? Что ты с ними сделал? Они умерли? Я знаю, что они мертвы!

Адам сделал первый шаг в море, по-прежнему держа ребенка за руку и едва не ломая ему кости. Вода дошла Килани до икр, потом до середины бедер, потом до живота. Он не сопротивлялся.

Он видел перед собой английские берега. Ему почти удалось.

— Они мертвы! Ты убил их! Я знаю!

Потом Килани уже больше ничего не видел, его голова целиком оказалась под водой. Хотя в этом подводном покое глаза у него оставались открытыми, как если бы он согласился с приговором.

Он стольких убил. Наверное, больше ста человек. С чего бы Бог даровал ему спасение?

Кислород иссяк, и сознание послало мальчику целый ворох картинок. Наверное, инстинктивно, чтобы успокоить его, прежде чем он умрет.

Адам поднимает его и выходит из шатра с мачете в руке, готовый отдать жизнь за незнакомого мальчишку. В тот вечер, когда их судьбы столкнулись.

Фотография Норы и Майи на земле, когда она выскользнула у него из рук, и он впервые увидел их лица. Тогда он их и узнал.

Адам приподнял из воды его голову и снова проорал:

— Почему их?! Как тебе удавалось скрывать в себе дьявола? Я должен был это увидеть!

Он был его покровителем, защитником, а теперь стал его палачом. Адам снова погрузил его в воду, на этот раз надолго. И возникли другие картинки.

Этот ливиец, который выбросил Майю за борт. Килани никогда не забывал его лица, поэтому, когда он увидел, что тот прибыл в «Джунгли» и даже разговаривает с Адамом, сразу понял, что следует сделать. Ночью Килани поскребся возле его палатки, как маленький дикий зверек, который роет и вынюхивает. Человек вышел. Он был высокий, очень высокий, но Килани случалось убивать и людей покрепче. Первый удар в живот — и ливиец рухнул на колени. Второй удар прямо в сердце. Почти мгновенная смерть. Почти чересчур милосердная. Остальное довершили бродячие псы «Джунглей».

Слишком долго лишенный воздуха, ребенок принялся неудержимо дергаться. Инстинкт выживания. Адам видел только его смутный силуэт, волны и меняющиеся от конвульсий мальчика узоры на песчаном дне.

Эта афганка в поселении для женщин. Та самая, что столкнула Нору. Он в первую же секунду узнал ее. И для него не было ничего важнее в тот момент, чем отомстить за своего командира, своего друга, своего отца.

Очередная конвульсия. Яркий свет. Сквозь толщу воды Килани увидел солнце.

Последняя картинка.

С Манон и Жад. С Бастьеном и Адамом. Все вместе в одном доме. Столько любви вокруг, что хватит на многие жизни. Столько любви, чтобы сегодня умереть.

После обеда Манон отправилась в город напечатать снимки. Скоро она устроит в квартире собственную фотолабораторию и научит Жад проявлять пленки и печатать фотографии. Дочь столько раз ее об этом просила, а она столько раз отвечала «завтра».

Манон принесла себе обжигающего чаю и разбросала снимки на низком столике в гостиной. Лоскутное одеяло украденных мгновений.

Бастьен и Адам заняты серьезным разговором о судьбах мира…

Сидящая рядом с ними на пуфе Жад с широко распахнутыми глазами, зачарованная…

Килани и его несокрушимая улыбка…

Незаметно наступил вечер, и Жад, слегка надутая, вернулась из лицея. Невозможно рассказать историю про полицейских, которые как-то вечером решили совершить справедливое дело. Запрещено кричать во все горло, как она гордится своими родителями. Вопреки столь печальному результату.

Она скрылась у себя в комнате и принялась за уроки. Через час вышла и бросилась в объятья матери. Они долго не отрывались друг от друга. Просто так, без причины. Чтобы быть рядом.

Вдруг они услышали, как в дверь постучали…

Манон взглянула на часы, Жад — на мобильник. Для Бастьена слишком рано, вдобавок у него есть ключи, а они никого не ждут.

Они открыли дверь, и им пришлось опустить глаза, чтобы обнаружить Килани, измученного, в совершенно мокром черном костюме ниндзя, с сине-красным рюкзачком на плечах.

Адам не смог дойти до конца.

Манон за руку потянула Бастьена в спальню. Жад шла на шаг позади. Флик только что вернулся домой и был еще в форменной куртке и при оружии.

Его жена слегка толкнула дверь ногой, и он увидел спящего на постели Килани.

— Понятия не имею, как он сумел найти наш дом, но надо сказать, у него невероятное чувство ориентации.

— Черт, — выдохнул Бастьен.

Манон ждала от него совсем другой реакции и немного растерялась. Она попыталась оценить ситуацию, которая не представлялась ей столь уж катастрофической.

— Ничего страшного. Он останется ненадолго и поужинает с нами. Ты позвонишь Адаму, чтобы он за ним пришел. Или мы сами отвезем его.

— Ты не понимаешь, — мрачно ответил Бастьен.

Он прошел через спальню, опустился на колени перед спящим ребенком и осторожно потряс его за плечо.

— Килани. Килани, — прошептал он, чтобы разбудить его.

Мальчик открыл один глаз и совершенно проснулся, когда узнал Бастьена.

— Адам? — сразу спросил флик.

У Килани задрожал подбородок, и он только отрицательно качнул головой. Потом бросился в объятия Бастьена, который, потеряв равновесие, привалился спиной к стене и принялся утешать заливающегося слезами мальчугана. Манон осознала, что часть истории ей неизвестна.

— Бастьен, что происходит?

Ладонь флика гладила Килани по затылку, и ребенок постепенно успокаивался.

— Адам научил его, как добраться от «Джунглей» до нас. В первый же вечер.

— Но зачем?

— Потому что чувствовал, что ему грозит опасность. Килани должен был прийти сюда только в том случае, если Адам…

Ему не пришлось договаривать.

Жад держала в руках рюкзак кричащей расцветки, а внутри она обнаружила свернутый черный рюкзак, который Манон купила тогда же, когда и все остальное. И в его кармане она нашла смятую бумажку с еще читаемым номером телефона ассоциации «Санчайлд». Она протянула ее родителям:

— Эй, предки…

Начало десятого. Жад отвела Килани в свою спальню и уложила в собственную постель. А потом уселась совсем рядом с ним прямо на плотный ковер и, держа его за руку, запела песенку. А поскольку никаких считалочек она не знала, мальчишка получил право на бесконечно повторяющуюся «Mad Word» в мягкой версии Гэри Джулса[76].

Манон ходила по гостиной из угла в угол.

— Кончай метаться, как тигра в клетке, — умоляюще проговорил Бастьен.

— Мне плевать. Мы это сделаем. Ты сам сказал, так проще и менее опасно. Обыкновенных туристов на автомобиле проверяют в сто раз реже, чем дальнобойщиков с их грузовиками.

— Я говорил, что это менее опасно для беженцев. Ты знаешь, сколькими годами тюрьмы нам это грозит? Хороши мы будем, оба в каталажке, а Жад у твоей матери или в органах опеки! Перевезти мальчика… я даже не понимаю, хорошо это… или же подло. Мы ему помогаем или избавляемся от него? Мы даже не уверены, есть ли у него в Англии родные…

— И на каком же языке ты хочешь его об этом спросить? — Манон вышла из себя. — Уверены мы только в том, что здесь его ничего не ждет!

— Но мы же во Франции!

— Вот именно! Тебе это известно, и даже лучше, чем кому бы то ни было! Вдобавок я что, сама придумала этот телефонный номер? На том берегу Ла-Манша точно есть кто-то, готовый принять его!

— Но кто? Мы ничего не знаем об этой ассоциации.

— Да мне плевать! Плевать! Адам ведь им доверял, верно? Ты понимаешь, что если мы ничего не сделаем, то никогда себе этого не простим? Ты соображаешь, что у нас нет выбора? Мы будем чертовыми эгоистами, мы-то переживем, но это просто невозможно. Такое легко забыть, когда слышишь в новостях, но если беда заявляется прямо в твою гостиную?..

— Каждый год почти полмиллиона беженцев прибывают в Европу, а ты хочешь, чтобы ради одного из них я ставил под угрозу мою семью? Это ничтожно. Это почти смешно, настолько это ничтожно малая величина.

— Ничтожно малая величина? Мальчишка, который спит в кровати твоей дочери, — это ничтожно малая величина? Может, мы в целом ничего не изменим, но для него это изменит все! И судьба привела его именно к нам! Это наша история! Так чего ты хочешь? Чтобы мы отвезли его в «Джунгли»?

— Вот чего я точно не хочу, так это чтобы Жад получила звонок от английского офицера, который сообщит ей, что ее родители задержаны как перевозчики мигрантов!

Жад со свойственной всему семейству Миллеров деликатностью вмешалась в разговор:

— Полагаю, на меня вам плевать? Вы что, серьезно? Вы что, думаете, я останусь здесь поджидать вас? Если в это вписываться, так уж всем вместе!

Ошеломленный и любящий Бастьен с улыбкой взглянул на своих девочек:

— О’кей, вы сумасшедшие.

Из них троих лучше всех английским владела Жад, и именно ей было поручено позвонить в ассоциацию «Санчайлд». Бастьен заперся в кухне с рюмкой ледяной водки в одной руке, телефоном в другой и сигаретой в зубах.

— Страшно сочувствую твоему другу, — искренне сказала Эрика.

— Я пока пытаюсь не думать об этом, но расплата будет жестокой.

— Вы понимаете, что на сей раз будете совершенно одиноки? Мы ничего не сможем для вас сделать.

— Вот и отлично. Я и так уже многих подверг опасности. Я просто хотел предупредить тебя, что, если все пойдет не так, у меня будет право только на один телефонный звонок, и я позвоню тебе. И ты расскажешь всю историю комиссару Дорсэ.

— Но ведь это не понадобится?

— Да, это не понадобится.

От волнения голос Эрики изменился.

— Ты знаешь… Когда я впервые увидела тебя…

— Ну?

— Я сразу поняла, кто ты такой. Пассаро тоже. Не проси меня объяснять тебе это впечатление. Я просто рада, что знакома с тобой.

— Успокойся, я рассчитываю вернуться на службу и призвать Корваля к порядку, — пошутил Бастьен. — А теперь расскажи мне, к чему я должен быть готов на пароме.

Воссоединившаяся семья подводила итоги в гостиной. В последний раз Бастьен участвовал в подобном собрании вместе с ББП, и по тому же поводу. Теперь он впутал в историю своих жену и дочь, и последствия могли быть гораздо более чудовищными.

Бастьен повторил сведения, полученные от Эрики, а Жад вкратце пересказала свой разговор по-английски с представителем «Санчайлд»:

— Ассоциация расположена вдали от моря, на севере страны, в районе Лестера. Два раза в неделю они приезжают в Дувр. Сегодня суббота, они будут там завтра вечером, около девяти, и в то же время в следующую пятницу.

— До завтра ведь слишком мало времени, да? — прикинула Манон.

Не поддавшись на провокацию, Бастьен улыбнулся:

— Я понимаю, что тебе хотелось бы, чтобы он побыл у нас еще некоторое время. Мне это тоже доставило бы удовольствие, но следует подумать о том, как он воспримет эту ситуацию. Если он проживет у нас дней шесть, то решит, что это окончательно. И будет совершенно выбит из равновесия, если мы снова начнем его дергать. Так что, хотя это и жестоко, действовать надо как можно быстрее, как срывают лейкопластырь. Завтра было бы отлично. У нас целый день, чтобы подготовиться.

Затем он обратился к дочери:

— Ты сообщила им, что он немой?

— Да. Похоже, это их не слишком встревожило. Они сказали мне, что достаточно будет обучить его языку жестов.

— А у тебя есть точный адрес?

— Я все записала.

Уверенный голос и волевой взгляд. Сейчас Бастьен осознал, что, каков бы ни был исход их предприятия, Жад выйдет из него решительно изменившейся. Почти взрослой.

Порт Кале

Зона регистрации

18:00

Мысль воспользоваться древним автомобилем Манон, устоявшим перед модой и временем красным «Рено-5», была отвергнута. Так что они взяли уродливый и вместительный минивэн «рено-эспас» ее матери, кстати нашедшей, что небольшая прогулка на земли Королевы Елизаветы — это восхитительная идея, которая пойдет всем только на пользу.

«Или же принесет кучу неприятностей», — подумал Бастьен.

Итак, в этом экипаже они ровно за час до погрузки встроились в очередь ожидания «P&O Ferries»[77].

Бастьен за рулем. Рядом с ним Манон. Жад на заднем сиденье.

И рюкзаки в багажнике.

Прямо перед собой, за будками судоходной компании, они заметили французский пункт таможенного досмотра. Первое препятствие.

Бастьен показал билеты служащему «P&O» и поблагодарил его за пожелание счастливого пути. После чего медленно тронулся в сторону таможни.

— Как себя вести? — поинтересовалась Жад.

— Мы будем изображать влюбленную парочку, — ответила Манон. — А тебе четырнадцать лет, тебе просто надо надеть наушники, надуться и уткнуться носом в мобильник.

— Угу, значит, я — как всегда.

Бастьен подмигнул ей в зеркало заднего вида и немного продвинулся в очереди. Перед ними две машины. Всего одна. Теперь их очередь.

— Будете декларировать что-нибудь?

— Ага, — буркнул Бастьен, кивнув на заднее сиденье. — Трудный подросток считается?

— К сожалению, нет, мсье, — рассмеялся таможенник. — Ваши паспорта, пожалуйста.

Проверка прошла быстро и даже завершилась улыбкой. Бастьен тронулся с места и проехал до следующего контрольного поста пограничной полиции.

Равнодушный полицейский. Мелькнули паспорта. Беглый взгляд в салон. По всему видно, агент вышел из фазы усердия и для обеспечения более обстоятельной проверки положился на англичан. Крупные буквы на металлической постройке в двадцати метрах впереди действительно гласили «UKBF» — United Kingdom Border Force[78]. Третий и последний контрольный пункт перед судном.

Английский офицер, очевидно, забыл свою улыбку у себя в коттедже, а от взгляда, который он бросил на них, в салоне повеяло холодом. Белая сорочка, синий пуленепробиваемый жилет с вытканной на эполетах короной королевы.

— Anything to declare?

И поскольку Бастьен был не способен повторить предыдущую шутку по-английски, он ограничился лаконичным «no».

— Please, wait in the car[79], — добавил таможенник и удалился в будку.

Бастьен дождался, чтобы тот отошел на достаточное расстояние.

— Эрика заверила меня, что они проверяют одну машину из десяти. Это будет конец, если мы окажемся…

Но прежде чем он закончил фразу, таможенник указал на них пальцем своему коллеге, до сих пор стоявшему в стороне с металлическим прутом сантиметров пятидесяти в длину, плоский и прямоугольный наконечник которого был покрыт чем-то вроде спортивного хлопчатобумажного носочка. Тот подошел.

— Hands on your knees, please[80].

— Он просит тебя положить руки на колени, папа.

Бастьен повиновался, и таможенник провел носочком по всей окружности руля, после чего исчез в своей будке. Бастьен узнал это оборудование — подобное используют в аэропортах.

— Все в порядке. Они ищут частички взрывчатки и наркотиков. Нам нечего опасаться, верно?

Последние слова были обращены к Жад, и Бастьен обернулся, чтобы повторить их:

— Нам нечего опасаться, верно?

А потом взглянул на руки дочери.

— Ты дрожишь, дорогая. Это нехорошо. Отложи мобильник. Зажми руки между ляжками. Через минуту будем на судне. У них нет никакого повода продолжать осмотр, и еще меньше требовать, чтобы мы открыли…

— Unlock the boot of your car, please.

— Серьезно, папа, тебе бы лучше помолчать, потому что у меня впечатление, что ты призываешь неприятности еще до того, как они случаются. Парни просят тебя отпереть багажник.

Бастьен нажал на рычаг под рулем, таможенник открыл заднюю вертикальную дверь и констатировал наличие трех рюкзаков. Один из которых, внушительных размеров, служил Бастьену во время его обучения в офицерской школе. Внутри был спрятан Килани, свернувшийся клубком и обернутый для придания рюкзаку правильной формы тонким одеялом.

— Мы все отправимся в тюрьму, мы все отправимся в тюрьму, мы все отправимся в тюрьму, мы все отправимся в тюрьму, — потихоньку забормотала Манон.

Таможенник провел прутом для снятия проб по напольному покрытию, под рюкзаками и вдоль их застежек-молний. Бастьен постарался не подглядывать за ним в зеркало заднего вида, но напрасные усилия: он не мог отвести глаз от ретровизора.

Когда англичанин захлопнул багажник, все трое путешественников сделали такой глубокий вдох, будто вышли из продолжительного апноэ.

Хлопчатобумажный носочек не обнаружил никаких наркотических или взрывчатых веществ, и им предложили следовать своей дорогой. Разумеется, отъезжая, Бастьен заглох, глупо оглянулся на таможенника и снова запустил двигатель.

Прежде чем они погрузились на судно, вновь отстояв очередь, Жад приоткрыла на треть черный мешок, и оттуда появилась маленькая ручка. Она схватила ее и поцеловала.

Через полтора часа они будут в Юке.

Обдуваемые ветром, Манон и Жад облокотились об ограждения на палубе парома и, по-идиотски улыбаясь от гордости, наслаждались солеными водяными брызгами, слегка подпорченными легким запахом бензина. В эту ветреную погоду подолы их платьев хлопали, а шляпу приходилось придерживать рукой.

— Ты открыла мешок? — спросила Манон.

— Да, на время переправы, — подтвердила Жад. — Он только под одеялом, которое я развернула.

— А воды и печенья ты ему дала?

— Не волнуйся, мама, все в порядке.

Не слишком уверенной походкой Бастьен вышел из «Старбакса» с тремя стаканами в руках. И прежде чем обнаружить свою семью, едва не пролил весь кофе на пожилую чету.

— А что, настоящего кофе не было? — спросила Манон.

— Увы, только подделка. Ничего, переживем.

Не сводя взглядов с побережья, они подули на горячий напиток. Стоя между родителями, Жад в этот момент почувствовала себя по-настоящему непобедимой.

— Я прочла в Интернете, что шансов выиграть в лото в двести восемь раз больше, чем родиться здоровым, в демократической мирной стране и с крышей над головой.

— Так что пользуйся, — ответил ее отец. — Это несправедливо, но пользуйся.

Дувр, Великобритания

20:30

Жад ввела адрес в GPS своего мобильника, как накануне записала его по телефону: Alkham Road, парковка между Russel Garden и Kearsney Abbey.

Теперь Килани тоже сидел на заднем сиденье, Жад держала его за руку, а он разглядывал новый пейзаж. Песок, палатки, лачуги и жестокость «Джунглей» сменились полями, лесами, лугами и ухоженными садами. Слишком много зелени, чтобы здесь мог появиться полицейский патруль, что наверняка объясняло выбор места встречи.

Когда за несколько минут до назначенного времени они въехали на парковку в английской сельской местности, смеркалось.

Ровно в 21:00 с Альхам-роуд свернул белый вэн, припарковался перед ними и погасил фары. Однако никто не шевельнулся, и автомобили так и стояли лицом друг к другу.

— Что делать будем? — спросила Жад.

— Я думаю, они не выйдут, пока не увидят ребенка. Их организация вне закона, так что они соблюдают меры предосторожности.

— Ну так что делать-то будем? — повторила Жад.

Бастьен обернулся и грустно посмотрел на нее:

— Ну что… Думаю, выйдем из машины и скажем им «до свидания».