Олег Ивик О брачной и внебрачной жизни

«Побольше молчи!» (Египет)

Самый, наверное, древний на свете текст, в котором говорится о браке, был создан в Египте в III тысячелетии до н. э. Это «Поучения Птаххотепа», мудреца, жившего в эпоху Древнего царства[1].

Если преуспеваешь ты, то обзаведись хозяйством. Люби жену свою со всей глубиной. Насыщай плоть ее, одевай спину ее. Умащения — это средства для тела ее. Радуй ее сердце все время, пока будешь жив ты. Плодородное поле это для обладающего ею. Не судись с ней судом, но отстраняй ее от власти, чтобы сдержать ее. Буря ее — это глаза, когда смотрят они. Место пребывания ее надлежащее — это в доме твоем.

Это советы для человека, который «преуспевает». А как должен был обращаться с женой человек попроще? Советов для простолюдина не сохранилось — да их, наверное, и не было. Но судя по тому, что дело между супругами могло дойти до суда, ссориться с женами египтянам — ни знатным, ни безродным — было не слишком интересно. Тем более что египетский брачный контракт, как правило, предусматривал раздельное владение имуществом. А в случае развода треть из всего, что супруги нажили вместе, по закону доставалась жене. Не так уж и мало, если учесть, что жена обычно не работала, а только вела домашнее хозяйство.

Через тысячу лет после Птаххотепа тему обращения с женой продолжает в своих поучениях другой египетский мудрец:

Не обременяй жену опекой, если ты знаешь, что она в полном здравии; не говори ей: «Где это? Принеси это нам!», когда она положила эту вещь в удобное место. Побольше молчи и наблюдай…

«Побольше молчи!» Все цивилизации мира адресуют этот призыв к женам, и только египтяне — к мужьям.

Впрочем, египетские мужья, судя по документам, отличались крайней покладистостью. Например, от эпохи Нового царства[2] сохранился папирус (он находится в Лейденском музее[3]), в котором египтянин, обращаясь к своей усопшей жене, рассказывает, как замечательно он обходился с ней, пока она не умерла, и даже после этого.

Каждому, кто заговаривал со мной о тебе и советовал, я отвечал: «Я сделаю, как пожелает ее сердце!..» И вот смотри: когда мне поручали наставлять военачальников войска фараона и его колесничих, я посылал их, чтобы они простирались на животе перед тобой и приносили всевозможные прекрасные дары. Я никогда не скрывал от тебя своих доходов… Никогда не было, чтобы я пренебрегал тобой, подобно простолюдину, входящему в чужой дом… Мои благовония, сладости и одежды я никогда не отсылал в другой дом, а, наоборот, говорил: «Моя супруга здесь!» Ибо я не хотел тебя огорчать… Когда ты заболела постигшей тебя болезнью, я призвал врача, и он сделал все необходимое и все, что ты велела ему сделать. Когда я сопровождал фараона на юг, я во всем поступал, помня о тебе. Я провел восемь месяцев без еды и питья, подобно человеку моего положения. Когда я вернулся в Мемфис, я испросил у фараона отпуск и отправился туда, где ты обитаешь [к твоей гробнице], и я много плакал вместе с моими людьми перед изображением твоим. Три года прошло с тех пор. Но я не войду в другой дом, подобно человеку моего положения… И смотри, хотя есть сестры в нашем доме, я не ходил ни к одной из них.

Письмо это было положено в гробницу усопшей. Причиной его написания стало то, что вдовец заподозрил бывшую супругу в загробных кознях. Он заболел и решил, что недуг наслан на него покойной женой. Трудно представить, чтобы в такой ситуации кто-то отважился на ложь. Поэтому, надо думать, сказанное в папирусе — чистая правда.

Но это все — о семейной жизни. А что же о свадьбах? Мы много знаем о жизни египтян, но, как ни странно, о египетских свадьбах нам не известно почти ничего. Такое впечатление, что египетские браки совершались «на небесах» и никакими земными церемониями, ни религиозными, ни светскими, не обставлялись. И свадебного пира, судя по всему, тоже не было. По крайней мере, мы о нем не знаем… Может быть, египтяне были слишком озабочены приготовлениями к загробной жизни, чтобы заботиться еще и о жизни семейной. Похороны были дверями в вечность, а свадьба — лишь в недолгое семейное счастье. Тем более недолгое, что разводы в Египте случались, и надоевшую супругу тащить с собой в лучший мир было совсем не обязательно.

А может быть, игнорируя свадебные торжества, египтяне следовали примеру своих божественных покровителей? Ведь важнейшие божества египетского пантеона, супруги Исида и Осирис, никакой свадьбы не играли. Боги-близнецы сочетались браком в утробе матери, богини неба Нут, еще до своего рождения. Так что им волей-неволей пришлось обойтись без свадебного пира и без торжественной процессии.

Судя по всему, брачная церемония у египтян сводилась к подписанию контракта и к переезду жены с приданым в дом мужа. Единственным ритуалом, о котором мы знаем, был обмен браслетами (а позднее — железными кольцами). Брачные контракты передавались на утверждение джати — наместнику фараона, исполнявшему, в частности, роль судьи. Джати следил, чтобы в документе определялись обязанности мужа по содержанию супруги и было подробно описано приданое жены (на случай возможного развода).

Даже фараоны не устраивали своим отпрыскам пышных свадеб. В «романе» о Сатни-Хаэмуасе[4] фараон, решивший выдать замуж свою дочь Ахури за своего же сына Неферкаптаха, отдает по этому поводу самое лаконичное приказание: «Пусть приведут Ахури в дом Неферкаптаха этой же ночью! И пусть принесут с ней превосходные дары!» Что и было исполнено. Потом новобрачная вспоминала: «Они привели меня, как супругу, в дом Неферкаптаха. Фараон повелел, чтобы мне доставили красивое богатое приданое золотом и серебром, и все люди царского дома мне его преподнесли».

Скромные воспоминания по нашим сегодняшним меркам. Но зато фараон в этом романе разрешил своим детям то, что очень редко позволялось в правящих семействах: брак по любви. Дело в том, что сначала венценосный отец намеревался выдать дочку за одного военачальника, а сына — женить на дочери другого. Но увидев, что дети любят друг друга чистой любовью (то, что они были братом и сестрой, в Египте никого особенно не удивляло), отец пошел навстречу влюбленным.

В египетской литературе есть еще одно занятное описание царского брака. В сказке «Обреченный царевич», записанной в период Нового царства, говорится, что некий сын фараона отправился странствовать по миру. Когда он дошел до Нахарины (египетское название Митанни в Междуречье), он узнал, что правитель этой страны решил отдать свою дочь в жены тому, кто сумеет допрыгнуть до ее окна. Поскольку окно невесты «было удалено от земли на семьдесят локтей», толпа женихов вот уже три месяца проводила время в непрерывных прыжках. Кстати, головы им, в отличие от европейских аналогов этой сказки, никто не рубил, и юноши мирно, хотя и бесплодно, прыгали под окном у невесты. Сын фараона, естественно, оказался победителем в этом соревновании и женился на принцессе.

В другой египетской сказке «Фараон и вор» рассказывается, как выдавал свою дочь замуж фараон Рампсинит[5]. Рампсинит скопил несметные богатства и приказал зодчему выстроить специальное здание сокровищницы для их хранения. Зодчий исполнил повеление фараона, но вмонтировал в одну из стен камень, который не был скреплен с остальными. Умирая, зодчий поделился своей хитростью с сыновьями. Братья начали наведываться в сокровищницу, минуя стоявшую у дверей стражу. В конце концов фараон заметил недостачу и приказал поставить в сокровищнице капканы. Старший брат угодил в капкан и погиб, но младшему удалось спастись самому и унести голову брата, а потом, что было немаловажно для его посмертной судьбы, хитростью отнять у царской стражи и тело.

Тогда фараон тоже решил пойти на хитрость. Он объявил, что отдаст свою дочь в жены самому ловкому из пройдох и обманщиков Египта. Младший брат клюнул на приманку. Он явился к царевне и рассказал о том, как ограбил сокровищницу фараона, вызволил из темницы тело брата и опозорил стражу. Царевна, наученная фараоном, попросила у юноши его руку. Вести жениха она собиралась отнюдь не к брачному ложу, а в темницу. Но хитрец подсунул девушке отрубленную руку мумии и, пока та разбиралась и визжала, был таков.

Эта проделка пришлась по вкусу фараону, и он объявил новый указ: хитрому вору даровалось прощение и предлагалось действительно взять в жены царевну. Что тот и сделал.

Впрочем, это литература. А как в действительности вступали в брак фараоны и их дети?

У фараона обыкновенно была одна главная жена, носившая титул «Великой царской супруги». Эта жена обычно была родной или, по крайней мере, единокровной сестрой фараона. Именно брак с нею, старшей дочерью предыдущего царя, давал власть царю следующему. Если у предшествующего фараона не было сына от главной жены, он передавал власть одному из побочных сыновей, женя его на своей дочери-наследнице. Таким образом, новый правитель вступал в брак с единокровной сестрой. Но даже если сын от главной жены — законный наследник — у прежнего фараона имелся, он мог получить престол не иначе, чем женившись на дочери-наследнице своего отца. В этом случае в брак вступали родные брат и сестра. И только если фараон умирал, не оставив сыновей (как, например, Тутанхамон), претенденты на трон могли добиваться брака с его вдовой или дочерью-наследницей, не будучи ее братьями.

Не случайно египетские фараоны никогда не выдавали своих дочерей замуж на сторону — разве что дочерей от второстепенных наложниц. Ведь брак с дочерью фараона от главной жены обеспечивал права на египетский престол. Недаром Аменхотеп III (первая половина XIV века до н. э.) в ответ на просьбу вавилонского царя Кадашман-Харбе отдать за него египетскую царевну ответил: «Египетская царевна никому не может быть отдана».

Впрочем, и тогда, когда о передаче власти речь не шла, браки с сестрами и даже с собственными дочерьми были для владык Египта делом обычным. Множество женщин, окружавших фараона, были его ближайшими кровными родственницами. От них просто некуда было деться. Ведь помимо главной жены у его отца-фараона было еще несколько второстепенных, но не менее законных жен. Были и наложницы, тоже имевшие вполне официальный статус. И у всех рождались дети, в том числе дочери!

Рамсес II за годы своего правления одних только главных жен сменил целых пять. Правда, он царствовал 67 лет. А всего у него было 162 ребенка. Одну из своих дочерей он сделал и своею женой. Кроме того, Рамсес II известен редким по тем временам дипломатическим браком. Он заключил его с хеттской царевной, которую возвел в ранг «Великой царской супруги».

Вообще египетские фараоны редко вступали в равноправные дипломатические браки. Дочери окрестных царей обычно становились лишь рядовыми обитательницами их гаремов по той простой причине, что ни одно из близлежащих государств просто не дотягивало до Египта по уровню своей значимости. Хетты — другое дело, их держава одно время была серьезным соперником египтян за власть над Сирией и Палестиной. Рамсес II подписал с Хаттусилисом III мирный договор, и через некоторое время хеттская царевна прибыла в Египет. Здесь она получила новое имя — Маатнефрура (видящая красоту Ра) — и статус главной жены фараона. Сохранилась египетская стела, на которой подробно описывается история этого брака. Если верить египтянам, хетты терпели от Рамсеса постоянные военные поражения, земли их пришли в упадок. И тогда Хаттусилис объявил:

Смотрите! Вот земля наша разорена и обращена в руины! <…> Не дает небо воды. Против нас земли все в качестве врагов ведут войну с нами. Соберем же захваченное нами имущество наше все! Вот дочь моя старшая перед тем, что преподнесем мы в качестве даров для бога совершенного [Рамсеса]. Даст он нам мир и жизнь нашу, царь Верхнего и Нижнего Египта…

И царевна с богатой данью: золотом и серебром, рабами, лошадьми, быками, овцами и прочими товарами — отправилась в Египет. В пути ее встретили войско и сановники фараона. Для того чтобы облегчить царственной невесте и ее свите тяготы далекого пути, Рамсес обратился к своему отцу, богу Сетху (Сету): «…Не сотвори дождя, ветра и снега, пока не достигнут меня чудеса, которые ты мне определил…» Бог исполнил просьбу сына, «небо было умиротворено», и зимой наступили летние дни. Такая же идиллия была достигнута и в отношениях между двумя народами. Стела сообщает:

Вот пехота, колесничное войско и сановники Его Величества, сопровождавшие ее (то есть девушку. — Прим. пер.), смешались с пехотой, колесничным войском и сановниками из Хатти. Вот они, будучи азиатскими воинами, подобны воинам царя Верхнего и Нижнего Египта, господина Обеих земель <…> сына Ра, господина воссияний, Рамсеса Мериамона[6], дана ему жизнь. Подобно тому и колесничие его, и все люди земли Хатти смешались с египтянами, которые были среди них, пили они вместе. Вот сердце у них одно, и подобны они братьям, и нет злословия одного против другого. Мир и дружба, братство между ними в соответствии с планом самого бога, царя Верхнего и Нижнего Египта <…> Рамсеса Мериамона, дана ему жизнь.

Но помимо браков политических или, что случалось чаще, династических, фараоны вступали и в браки по любви. Ярчайший пример тому — брак Аменхотепа III и дочери жреца, Тии, плодом которого стал великий религиозный реформатор Эхнатон.

Аменхотеп III был фараоном достаточно заметным, он оставил бы след в истории, даже не будь он отцом Эхнатона. Этот правитель известен, во-первых, своей исключительно миролюбивой политикой: он практически не вел войн, кроме разве что карательных операций в Нубии. Во-вторых, он очень много строил… До наших дней сохранились две его гигантские статуи на западном берегу Нила — колоссы Мемнона. У ног южной статуи расположилась маленькая фигурка жены Аменхотепа, Тии. Такой масштаб был привычен для Египта: величие фараона подчеркивалось величиной его статуй. А жена, будь она даже «Великой царской супругой», на равное величие, а значит, и размеры, претендовать не могла. Но Тии претендовала на многое. Она участвовала в политике, вела переписку с иностранными монархами…

Известно, что Тии была не царского рода и относительно скромного происхождения. И отец, и мать ее служили при храме бога Мина. Сохранилась гробница ее родителей: их титулы отнюдь не высоки. Тем не менее Аменхотеп не только сделал Тии своей главной женой, но вызывающе объявил об этом всему свету. Поскольку брачные церемонии были не приняты, а со СМИ у фараонов дело обстояло неважно, царственная пара придумала необычный для того времени пиар-ход. В честь бракосочетания была выпущена серия памятных жуков-скарабеев, на брюшке которых выгравировали один и тот же текст:

Царь Верхнего и Нижнего Египта, Небмаатра, сын Ра Аменхотеп, властитель Фив, которому дарована жизнь и великая царская супруга Тии, да живет она! Имя ее отца — Иуйа, имя ее матери — Туйа. Это жена могущественного царя: его южная граница у Карои (в верхней Нубии), северная — у Нахарины (Митанни).

Новобрачный обнародовал безвестные имена родителей своей молодой жены, с вызовом давая понять, что «Великая царская супруга», равно как и ее родные, не подлежат оценке по обычным меркам.

В Египетском музее в Берлине можно видеть скульптурный портрет Тии: ее не назовешь красавицей. Тем не менее она не только сумела приворожить Властителя обеих земель и до конца сохранить титул его главной жены, но и сделала своего сына, Аменхотепа IV, фараоном.

Аменхотеп IV больше известен нам под именем Эхнатон. Его брак с красавицей Нефертити был, по-видимому, тоже браком по любви. Во всяком случае, Нефертити, как и ее свекровь, была не царского рода: она никогда не носила титула царской дочери. Но влюбленный фараон сам дал ей официальные титулы: «владычица радости, прилепляющаяся благоволению, коей ликуют, слушая голос». Он же дал ей дополнительное имя Нефернефруатон — «Прекрасны красоты Атона».

У фараона был большой гарем — туда входили в том числе дочери подчиненных ему государей, на которых он женился из политических соображений. Но титул «жена царева великая, возлюбленная его, владычица обеих земель» принадлежал единственной женщине — царице Нефертити.

На стенах гробниц, дворцов и храмов сохранилось множество изображений царицы рядом с ее великим супругом. На них они вместе служат Атону — солнечному диску, вместе отдыхают в кругу своих дочерей, принимают дань, в сопровождении чиновников объезжают столичные заставы и даже вместе сражаются. Маловероятно, чтобы Нефертити, как это изображено на росписях, собственноручно сокрушала иноземных врагов, но показательно, что в глазах египтян царица всегда находилась рядом с мужем.

Принося официальные клятвы богам, Эхнатон клялся не только своим отцом-солнцем, но и своей любовью к жене. Жрецы и сановники на стенах загодя заготовленных гробниц обращались к изображению Нефертити с молитвами, как к божеству. За предшествующие две тысячи лет существования египетского государства ни одна царица не удостаивалась подобных почестей.

Но начиная с четырнадцатого года правления Эхнатона имя Нефертити внезапно перестает появляться на настенных росписях и рельефах. Согласно одной из версий, царица рассталась с мужем, поскольку поняла всю несостоятельность его религиозной реформы, потрясшей основы государства, и Эхнатон не смог простить своей бывшей соратнице измену идее. Существует и диаметрально противоположная точка зрения: сам фараон-еретик под давлением жречества решил отказаться от реформ, не нашедших поддержки у египтян, и царица восприняла это как предательство. Так или иначе, совместной деятельности, равно как и совместному проживанию супругов, пришел конец. Но еще раньше, в годы триумфа Нефертити, на сцене появляется вторая женщина, потеснившая «жену цареву великую» на ее троне. Имя этой женщины — Кэйе.

Египтологи до сих пор не пришли к единой точке зрения о том, кто такая Кэйе и как она оказалась рядом с фараоном. Но ее изображение все чаще появляется на рельефах и росписях. Вместе с Эхнатоном она служит Атону. А официальный титул, присвоенный ей, гласит: «жена-любимец большая царя и государя, живущего правдою, владыки обеих земель… который будет жив вековечно вечно, Кэйе».

Именно для Кэйе, по-видимому, фараон построил так называемую южную усадьбу и северный дворец в Ахетатоне, новой столице Эхнатона. Имя владелицы было еще при жизни Эхнатона изглажено и заменено на имя Меритатон, дочери фараона. Долгие годы бытовало мнение, что Эхнатон передал царевне имущество опальной Нефертити. Но обнаруженные археологами прописи, по образцу которых рабочими делались надписи на стенах зданий, свидетельствуют: первоначальной владелицей усадьбы и дворца была Кэйе. А в последние годы царствования Эхнатон даже назначил ее своим соправителем… Впрочем, ее постигла еще более горькая участь, чем «царевну великую».

У Кэйе не только отобрали подаренные фараоном дворцы, ее имя не только было стерто с множества изображений. Фараон лишил свою бывшую фаворитку и посмертных благ. Известно, что для Кэйе, как это было принято у знатных египтян, были заранее приготовлены роскошная гробница и золотой гроб. Стены этого гроба Кэйе украсила трогательными надписями, в них она воспевала свою любовь к фараону, которая должна была продолжаться вечно:

Сказывание слов Кэйе — жива она! Буду обонять я дыхание сладостное, выходящее из уст твоих. Буду видеть я красоту твою постоянно — таково мое желание. Буду слышать я голос твой сладостный северного ветра. Будет молодеть плоть моя в жизни от любви твоей. Будешь давать ты мне руки твои с питанием твоим, буду принимать я его, живущий правдою. Будешь взывать ты во имя мое вековечно, не надо будет искать его в устах твоих, мой владыка. Будешь ты со мною вековечно вечно, живым, как Йот [Атон]! Для двойника жены-любимца большой царя и государя, живущего правдою, владыки обеих земель Нефр-шепр-рэ Ва-н-рЭ [Эхнатон], отрока доброго Йота живого, который будет тут жив вековечно вечно, Кэйе — жива она!

Но воспользоваться этим гробом Кэйе не пришлось. Чем бы ни был вызван гнев фараона, опала, постигшая «жену-любимца», была окончательной и бесповоротной. Неизвестно, где и когда похоронена Кэйе, но ее золотой гроб достался другому владельцу. В нем была найдена мумия мужчины. Многие исследователи допускают, что она принадлежит самому Эхнатону.

А вот знаменитому Тутанхамону, который был, по-видимому, сыном Эхнатона от одной из его второстепенных жен, жениться по любви не пришлось. Он был совсем еще мальчиком, когда его связали узами брака с дочерью Эхнатона и Нефертити, Анхесенпаатон (позднее переименованной в Анхесенпаамон). Невеста была старше жениха на два-три года.

После смерти восемнадцатилетнего брата-супруга, Анхесенпаамон, Великая вдова царя, ставшая властительницей Египта, совершает неожиданный, совершенно немыслимый политический и брачный ход. Не желая делиться властью ни с кем из своих сановников или братьев, она тайно посылает письмо хеттскому царю Суппилулиумасу[7]. Табличка с текстом этого письма была найдена в дипломатическом архиве хеттов.

Мой муж умер. Сына я не имею. Но у тебя, как говорят, сыновей много. Если бы ты дал мне из них одного твоего сына, он стал бы моим мужем. Никогда я не выберу моего слугу и не сделаю его моим мужем… Я боюсь такого позора.

Предложение сделать хетта царем Египта было настолько невероятным, что Суппилулиумас в него не поверил. Он отправил юной царице полное сомнений письмо, которое до нас не дошло. Но дошел ответ Анхесенпаамон, в котором она продолжала требовать себе хеттского мужа-царевича:

Почему ты говоришь, они обманывают меня в этом деле? Если бы я имела сына, разве я написала бы о позоре моем собственном и моей страны в чужую страну? Ты не поверил мне и даже сказал мне об этом. Тот, кто был моим мужем, умер. Сына я не имею. Никогда я не возьму своего слугу и не сделаю его моим мужем! Я не написала ни в какую другую страну! Только тебе я написала! Как говорят, твои сыновья многочисленны. Так дай мне одного твоего сына! Мне он будет мужем, а в Египте он будет царем.

В конце концов молодая вдова сумела убедить хеттского царя. Он послал сына в Египет, но заговор был раскрыт, караван жениха атакован египетской армией и перебит. Вместо юного иноземного принца Анхесенпаамон получила в мужья старого египетского сановника Эйе. Случилось то, чего она так боялась: ей пришлось поступиться своей гордостью и сделать царем «своего слугу». Сохранился золотой перстень, на котором соединены имена Эйе и Анхесенпаамон, написанные в округлых рамках-картушах, как писались только имена царей и цариц. Это косвенно говорит о браке между ними. Но известно, что Эйе, став фараоном, передал титул «Великой царской супруги» своей прежней жене, с которой жил до того, как взошел на царский трон. Верность, достойная восхищения.

Кстати, бракосочетание с дочерью-наследницей фараона имело для простого смертного одно крайне важное следствие: он становился богом и сыном бога Амона. И то и другое — не в символическом, а в самом прямом и непосредственном смысле. Современному человеку это понять трудно, но у египтян сомнений не вызывало.

Но что случилось с амбициозной дочерью Эхнатона? О ее дальнейшей судьбе нет никаких свидетельств. Но есть свидетельства, хотя и не вполне достоверные, что, прежде чем стать женой своего брата Тутанхамона, Анхесенпаамон была женой своего отца Эхнатона. Может быть, потому и противилась юная вдова браку с простым смертным, что до той поры ей приходилось делить ложе только с фараонами, пусть даже со своими кровными родичами…

Браки между родственниками были в Египте обычны не только в семьях правителей. Например, дяди могли жениться на племянницах. А вот браки с дочерьми и сестрами были только привилегией фараонов.

Распространенное мнение, что простые египтяне могли жениться на своих сестрах, связано с тем, что у египетских юношей было принято обращаться к своей возлюбленной: «сестра». А начиная с Восемнадцатой династии[8], этот обычай распространился и на жен. Так что слово «сестра» в египетском тексте может с равным успехом обозначать и сестру, и возлюбленную, и жену. Только судебные документы строго разграничивали эти термины.

Женщина тоже могла называть возлюбленного братом. При этом юные египтянки не стеснялись своего чувства:

О, поспеши к Сестре своей, Как на ристалище — летящий конь, Как бык, Стремглав бегущий к яслям.

Любовные песни древних египтян нередко написаны от лица девушки или женщины. И очень часто девушка предвкушает, как ее любовь завершится браком:

Хочу, чтоб у матери выпросил в жены меня, А ему невдогад. Если тебе Золотою заступницей женщин Я предназначена, Брат, Приходи, чтобы я любовалась твоей красотой, Чтобы мать и отец ликовали, Чтобы люди чужие тобой восхищались, Двойник мой прекрасный!

А женщина, выйдя замуж, продолжает объясняться в страстной любви своему мужу:

Мое желанье — снадобье для глаз: Я нежно льну к тебе, любви ища, При взгляде на тебя они сияют! О мой супруг, запечатленный в сердце! Прекрасен этот час! Пусть он продлится вечность, С тех пор, как я спала с тобой, С тех пор, как ты мое возвысил сердце. Ликует ли, тоскует ли оно — Со мной не разлучайся![9]

В отличие от фараонов и чиновников высшего ранга, имевших гаремы, простые египтяне, как правило, удовлетворялись одной женой. Но завести вторую им не запрещалось. Сохранились, например, документы уголовного дела, возбужденного против грабителя усыпальниц, у которого было две жены. Судя по протоколу, они отлично ладили между собой.

Сегодня трудно судить о том, насколько была распространена полигамия на берегах Нила. На стенах гробниц египтологи нередко встречают изображения многочисленных жен, сопровождающих египтянина в потустороннем мире. Но определить, были ли эти дамы женами покойного одновременно или по очереди, ученые очень часто не могут.

Женщинам многомужество возбранялось. Супружеская измена жены (в отличие от измены мужа) тоже возбранялась — неверную супругу могли предать смертной казни. В одной из сказок знаменитого папируса Весткар рассказывается о жреце по имени Убаоне, жена которого изменила ему. Особо обидным мужу, по-видимому, показалось то, что любовник был «неджесом» — простолюдином. С обидчиком муж расправился сам, точнее, с помощью крокодила. Почему-то настоящего крокодила он использовать не пожелал и изготовил восковую фигурку, оживленную волшебным образом:

Когда наступил вечер, неджес пришел к пруду по своему ежедневному обыкновению. Затем слуга кинул воскового крокодила ему вслед в воду. Он превратился в крокодила семи локтей длины. Затем он схватил неджеса…

Что же касается неверной жены, то ее судьбу решил лично царь:

Затем его величество царь Верхнего и Нижнего Египта Небка[10], правогласный, приказал отвести жену Убаоне на поле, к северу от столицы. И он сжег ее. Ее пепел был выброшен в реку.

Смертная казнь была распространенным наказанием за измену. Писец Ани (Новое царство) советует: «Берегись женщины, которая выходит тайком! Не следуй за ней; она станет утверждать, что это была не она. Жена, чей муж далеко, посылает тебе записки и зовет к себе каждый день, когда нет свидетелей. Если она завлечет тебя в свои сети — это преступление, и ее ждет смерть, когда узнают об этом, даже если она не насладится своей изменой».

В сказке «Два брата» муж без суда убивает неверную жену и выбрасывает ее труп собакам — ни люди, ни боги не осуждают его за это.

Но если изменять супругу было нельзя, то покинуть его было можно без особых проблем. Египтяне, а во времена Нового царства и египтянки, пользовались в этом вопросе относительной свободой. В определенном смысле их возможности даже превосходили возможности современных супругов. Ведь если мы разводимся лишь при жизни, то египтяне сохраняли за собой право покинуть надоевшего супруга и после смерти.

Известна надгробная надпись над супругами, которые «удалились в страну вечности». Она с ликованием сообщает:

Мы будем с тобою вместе, И бог разлучить нас не сможет.

Однако то, чего не может бог, вполне доступно простому смертному, и супруга покойного обещает мужу:

Клянусь, что я с тобой не расстанусь До тех пор, пока не наскучу тебе[11].

Это дает основание думать, что супруги, сохранившие верность до гроба, в мире мертвых могли наскучить друг другу и расстаться. В мире живых развод тем более был явлением обычным. Уже упоминавшийся папирус из Лейденского музея сохранил обращение здравствующего чиновника к своей умершей жене. Египтянин ставит себе в особую заслугу тот факт, что не развелся с супругой, достигнув богатства и почестей:

Я взял тебя в жены еще юношей. Я был с тобой вместе. Позднее я получил все титулы, но я тебя не оставил. Я не огорчал твое сердце. Вот что я делал, когда был еще молод и исполнял все важные обязанности на службе фараона, да будет он жив, невредим и здоров, я тебя не покинул, а, наоборот, говорил: «Да будет это все вместе с тобой!»

В брачных контрактах традиционно оговаривалось раздельное владение имуществом и делалась тщательная опись приданого жены, которое она сохраняла при разводе. Напомним, что, в случае развода по инициативе мужа женщина получала треть совместно нажитого добра. Контракты предусматривали и так называемый «брачный дар» мужа, который при разводе оставался у брошенной жены.

Если развод вступал в законную силу, половину брачного дара она могла сохранить, хотя свою долю совместно нажитого имущества при этом теряла.

Впрочем, египетские законы позволяли особо инициативным женам не только полностью прибрать к рукам все, что было приобретено за годы брака, но и добиться палочного наказания для мужа. Дело в том, что египетские мужья имели право бить своих жен, но если они при этом переходили определенные границы, жена могла подать на мужа в суд. При повторном избиении супруги невоздержанный муж получал сто палочных ударов и терял не только жену, но и все совместно нажитое имущество.

Развод никак не влиял на репутацию женщины, и она могла повторно выйти замуж. Но могла и не выходить. В отличие от многих других древних обществ, в Египте женщины пользовались почти полным равноправием с мужчинами. Конечно, они не могли занимать большинство государственных и жреческих должностей, но перед законом оба пола были в основном равны. И если даже самые эмансипированные римлянки, не говоря уже о гречанках, обычно находились под опекой отца или мужа и могли совершать крупные сделки только с их согласия, то египтянка вела свои дела сама. И в суде она свои интересы тоже представляла сама, выступая и как истец, и как ответчик, и как свидетель. Некоторые ограничения прав женщин (и то лишь замужних) были введены уже в эллинистическом Египте, в эпоху Птолемеев.

Царившая в Древнем Египте свобода разводов не удивительна. Ведь люди имели перед собой пример божественных супругов, которые не сохранили свой брак. Относится эта история ко временам весьма отдаленным. Разводились бог земли Геб и его сестра и супруга, богиня неба Нут. Небо в ту эпоху находилось значительно ближе к земле, супруги жили в непрестанном тесном объятии и имели множество детей (солнце и звезды), что не мешало им очень серьезно ссориться. Претензии Геба к жене были весьма основательны: она ежедневно проглатывала собственное потомство, а потом рождала заново. Это обеспечивало смену дня и ночи, но чадолюбивый Геб не мог примириться с такими методами воспитания. В конце концов мужу и жене пришлось расстаться. Развод был утвержден их отцом, богом воздуха Шу, который разделил небо и землю и сам стал преградой между бывшими супругами.

У истоков брачной жизни (Передняя Азия)

Месопотамия

Многие верят, что брачная и сексуальная история человечества началась в междуречье Тигра и Евфрата. Ведь именно здесь, на равнине, ограниченной двумя великими реками, Армянским нагорьем и Персидским заливом, располагался, по мнению большинства богословов, земной рай. И именно здесь прародителям человечества еще до их грехопадения был дан завет: «Плодитесь и размножайтесь, и наполняйте землю…» Это были первые слова, которые Бог обратил к первым людям земли. Правда, у христиан вопрос о том, когда Адам впервые познал жену свою, Еву, — в раю или после изгнания из оного — остается дискуссионным (мы еще вернемся к нему в главе, посвященной христианству). Но даже если это случилось за пределами рая, маловероятно, чтобы пешие прародители человечества успели далеко отойти от райских врат, перед тем как стали исполнять божественную заповедь. Что же касается иудаизма, то в нем этот вопрос решается однозначно: согласно еврейской традиции, Адам и Ева не только вступили в брачный союз непосредственно в раю, но и успели родить там старшего сына, Каина. В Пятикнижии дается немало запретов, прямых и косвенных, на различные виды сексуальных отношений, но все они были сформулированы позже. Что же касается жителей земного рая, то никаких запретов они, судя по всему, не получали и в простоте и невинности вступили в первый на свете брачный союз.

А позднее на этих же землях далекими потомками Адама и Евы были записаны первые в мире законы (по крайней мере первые дошедшие до наших дней), регулирующие взаимоотношения между мужчиной и женщиной. Правда, вопрос о том, являлись ли древние законодатели, жившие в Междуречье на рубеже III и II тысячелетия до н. э., потомками Адама и Евы, можно считать в достаточной мере спорным. Ведь у шумеров — а именно они в основном населяли эти места — была на сей счет своя точка зрения. Впрочем, первые шумеры, как и первые иудеи или христиане, тоже были созданы из глины и тоже получили заповедь размножаться. Бог Энки, «владыка земли», слепил их в ответ на просьбу своей матери:

О мой сын, поднимись с ложа… мудрое сделай, Сотвори богам слуг, да порождают себе подобных.

Кто бы ни дал руководящее указание, люди его выполнили и стали размножаться, а потом и регулировать этот процесс. Первые брачные (и «внебрачные») законы Междуречья были записаны на глиняных табличках

Для кого-то браки совершаются на небесах, для кого-то — на грешной земле. Для жителей Древней Месопотамии браки совершались преимущественно в недрах бюрократической машины.

На берегах Тигра и Евфрата вообще любили учет и контроль. Все события — и прошлые, и грядущие — здесь считали запечатленными на специальных табличках, которые вел предназначенный для этого бог-писец Набу. Даже после смерти житель Междуречья попадал в лапы загробной бюрократии. Подземная богиня Белет-цери заводила на покойного «дело», записывая на глиняной табличке его имя и вынесенный ему приговор.

Естественно, что в земной жизни действовал тот же самый закон, четыре тысячелетия спустя блестяще сформулированный Коровьевым: нет документа, нет и человека. Или, во всяком случае, так: нет документа, нет и брака. И напротив, если есть брачный документ, то брак считается состоявшимся, даже если супруги никогда не видели друг друга.

До нас дошло несколько сводов законов, составленных жителями Древнего Междуречья. Старейший из них приписывается основателю Третьей династии Ура, царю Ур-Намму. Этот владыка на рубеже XXII–XXI веков до н. э., после очередного периода раздробленности, объединил Месопотамию в Шумеро-Аккадское царство и создал для него единые законы. Возможно, к ним приложил руку и наследник царя, его сын Шульги. Так или иначе, под сенью этих законов шумеры и аккадцы существовали около ста лет, пока Междуречье вновь не распалось на отдельные государства.

Кодекс Ур-Намму сохранился не полностью — в пригодном для понимания виде до нас дошли только 27 законов. Около трети из них посвящены семейной жизни и сексу.

Если раб женится на рабыне (или наоборот) и затем становится свободным, он (она) не должен оставлять семью.

Если раб (или рабыня) женится на свободном человеке, то он (она) должен передать своего первенца своему хозяину.

Если мужчина нарушает права другого и лишает девственности жену молодого человека, то этот мужчина должен быть убит.

Если жена человека завлекла другого человека, и он спал с ней, он [муж] убьет эту женщину. В прелюбодеянии этом он [прелюбодей] будет свободен (от наказания).

Если человек злонамеренно лишит невинности девственную рабыню другого человека, этот человек должен уплатить пять сиклей серебра.

Если человек оставил свою жену, не бывшую прежде замужем, он должен уплатить одну мину серебра[12].

Если он оставил (бывшую) вдову, он уплатит полмины серебра.

<…>

Если же он сожительствовал со вдовой без… брачного контракта, он не должен платить ей ничего…

Для того чтобы понять, во сколько оценивали шумеро-аккадские законы слезы брошенных жен, отметим, что человек, отрезавший другому нос, приговаривался к уплате двух третей мины серебра. То есть отрезанный нос ценился выше слез оставленной вдовицы, но ниже, чем страдания жены, брошенной своим первым мужем.

К этому же времени — эпохе правления Ур-Намму и его сына Шульги — относится бóльшая часть гигантского судебного архива, найденного в так называемом «Холме табличек» в городе Лагаш. Жители Месопотамии любили порядок, учет и контроль, даже браки у них заключались через суд: молодые в присутствии судей давали присягу о грядущем вступлении в семейную жизнь, здесь же заключался брачный контракт. Известен, например, такой документ: «На Шашунигин, дочери Уршехегины, пастуха волов, Урнанше, сын Башишараги, женился. Перед судьями надлежащую присягу во имя царя они принесли. Уригалима, сын Суму, был при этом судебным исполнителем. Лу-Шара, Ур-Сатарана и Лудингирра были судьями в этом деле. Год, когда Шу-Суэн [Сын Шульги], царь Ура, большую стелу для Энлиля и Нинлиль воздвиг».

Не вполне понятно, для чего мог понадобиться судебный исполнитель в деле, которое молодые обыкновенно исполняют сами… Во всяком случае, количество чиновников, необходимых для вступления в брак, говорит о том, что шумеры и аккадцы относились к этой процедуре очень серьезно. Для сравнения напомним, что в современной России даже казусные бракоразводные процессы обычно ведет один судья.

Тем не менее в Шумеро-Аккадском царстве разводы были делом обычным. Среди судебных документов, найденных в «Холме табличек», многие посвящены расторжению брака. Так, некий Лу-Уту, сын Нибабы, решил отослать от себя супругу, по имени Геме-Энлиль. Та согласилась расстаться полюбовно, если муж заплатит отступные: «Клянусь царем! Дай мне 10 сиклей серебра, и я не буду подавать на тебя жалобу». Доверчивый муж поверил и обманулся — брошенная жена обратилась в суд с требованием компенсации. Впрочем, судьи выслушали свидетелей и быстро установили истину: «Лу-Уту 10 сиклей серебра выплатил, о чем Дугеду и Унила, земледелец, присягу принесли…» Судебного постановления в документе нет, видимо, жалоба жены, хотевшей получить положенную законом компенсацию, осталась неудовлетворенной. Хотя и ложную клятву ей в вину не поставили. Впрочем, возможно, это послужило предметом другого судебного разбирательства.

Примерно в то же время состоялся еще один процесс: муж прогнал несостоявшуюся жену, которая отказалась исполнять свои супружеские обязанности. «Лу-Баба, сын Элаля, прогнал Нинмизи, дочь Лугальтиды, пастуха. В том, что Элаль сказал Лугальтиде: „Твоя дочь должна выйти замуж за моего сына“ — и что Нинмизи тем не менее в качестве его жены на его, Лу-Бабы, ложе не пришла, поклялся Лу-Баба. Ур-Баба был при этом судебным исполнителем. Энси [Наместник] был Урлама». Изгнанная жена в этом случае тоже ничего не получила, поскольку сама была виновата.

Причиной развода могло стать бесплодие жены, но тогда она забирала с собой приданое, кроме того, муж выплачивал ей денежную компенсацию, назначенную судом. Если же отец жены оговаривал в брачном контракте маловыполнимые условия развода, муж мог взять в дом вторую жену. Но этим же контрактом права соперницы могли быть существенно ограничены. Например, сохранился документ, в котором муж обещал первой супруге, что вторая жена, если таковая появится, «будет мыть ноги первой жене и будет носить ее стул в храм бога Мардука».

Вообще же, если развод по каким-то причинам осложнялся, у шумерских и аккадских мужей была редкостная возможность избавиться от надоевшей супруги: муж мог продать свою жену или на время передать ее кредиторам для отработки долга. Этой возможности он лишался только в том случае, если она категорически запрещалась брачным контрактом.

Вскоре после падения Третьей династии Ура и распада Шумеро-Аккадского царства в XX веке до н. э., в царстве Ларсы и в царстве Эшнунны были записаны свои своды законов. Таблички с ними, хотя и далеко не в полном виде, дошли до наших дней.

Жители Ларсы пользовались завидной для тех времен свободой заключать браки по любви. Влюбленной паре достаточно было убежать от родителей (обязательно без их ведома) и согрешить. Потом покаянный жених должен был прийти к отцу и матери невесты и объявить о случившемся. После чего игралась свадьба. Или, во всяком случае, составлялся брачный контракт, что было важнее. Если же юноша умыкал девушку с ведома родителей, то он мог и не жениться, закон предусматривал и это. Похитителю достаточно было поклясться именем бога, что родители девушки знали о готовящемся грехопадении.

Отец и мать невесты в равной мере распоряжались судьбой дочери. То же самое правило действовало и в царстве Эшнунны, где жених должен был заключать «соглашение и письменный договор» с «ее отцом и ее матерью». Но равноправие полов было далеко не полным. Так, законы Ларсы гласили:

Если жена возненавидит своего мужа и скажет ему: «ты не мой муж», то ее следует предать реке.

Если муж скажет своей жене: «ты не моя жена», то он должен отвесить 1/2 мины серебра.

В царстве Эшнунны похитителей чужих невест карали смертью, брачные соглашения заключали в письменном виде, а замужняя женщина, застигнутая с любовником, подлежала смертной казни:

Если человек принесет выкуп за дочь человека, но другой, не спросив ее отца и ее матери, похитит ее и принудит ее к сожительству, то это — дело о жизни, и он должен умереть.

Если человек возьмет в жены дочь человека, не спросив ее отца и ее матери, а также не заключит с ее отцом и ее матерью соглашения и письменного договора, то даже если она проживет в его доме с год времени, она не жена.

Если же напротив, он заключит с ее отцом и ее матерью соглашение и письменный договор и затем возьмет ее в жены, то она — жена; когда ее захватят в лоне человека[13], она должна умереть, не должна остаться в живых.

К мужьям-изменникам законы Эшнунны были не столь суровы, хотя и не потворствовали им. Человек, бросивший мать своих детей ради другой женщины, «должен быть изгнан из дома и от всего, что бы ни было», а имущество его переходит к оставленной супруге. Если же муж исчез из дома не потому, что увлекся другой женщиной, а потому, что был в военном походе или плену, то его права на жену сохранялись, даже если она вторично вышла замуж в его отсутствие:

Если человек пропадет в походе во время набега или поражения, или же будет захвачен в добычу и, пока он живет в чужой стране, другой возьмет в жены его жену и она родит ребенка, то когда он вернется, он может забрать свою жену.

Оговаривалась в законе не только супружеская измена, но и измена родине, которая каралась, как это ни странно, потерей жены (что с точки зрения авторов настоящей книги далеко не всегда можно считать наказанием):

Если человек возненавидит свою общину и царя и бежит, и другой возьмет в жены его жену, то когда он вернется, он не может предъявлять иска по поводу своей жены.

Примерно столетием позже в царстве Исин, в центре Южного Двуречья, тоже были занесены на таблички законы о браке. Они предусматривали двоеженство. Так, если человек «отвращал свое лицо от супруги», а таковое «отвращение» брачным договором предусмотрено не было, жена могла отказаться покинуть дом мужа. В этом случае привередливый муж имел право взять еще одну жену. Но новобрачным надлежало помнить, что «другая его жена, которую он взял за себя как любимую жену — вторая жена». А первая супруга оставалась первой, и муж обязан был содержать ее до конца дней.

Законы Исина регулировали даже взаимоотношения мужей с блудницами.

Если человеку его жена не родила детей, а блудница с улицы родила ему детей, то он должен давать этой блуднице содержание хлебом, маслом и одеждой. Дети, которых родила ему блудница, — его наследники, но пока его жена жива, блудница не должна жить в доме вместе с супругой.

Если юноша, имеющий жену, возьмет за себя блудницу с улицы, и судьи скажут ему, чтобы он не возвращался к этой блуднице, но затем он покинет свою супругу, то разводную плату он должен отвесить вдвое.

В середине XVIII века до н. э. царь Вавилона Хаммурапи вновь объединил страны Междуречья и издал общие для государства законы. Эти законы он приказал выбить на столбе из черного базальта. Столб сохранился до наших дней. Начинается текст, конечно, прославлением самого Хаммурапи:

Я царь, превосходящий прочих царей, мои слова отменны, моя мудрость не имеет себе равных. По велению Шамаша, великого судьи небес и земли, да воссияет в стране моя справедливость; по слову Мардука, моего владыки, пусть мои указы не имеют нарушителя. В Эсагиле, храме, который я люблю, пусть мое имя вечно поминается во благо!

Прославлением самого себя — «дракона среди царей», «ярого буйвола, бодающего врагов», «любимца богини Иштар» — текст и заканчивается. Но между этими славословиями на столбе выбито огромное количество законов, охватывающих все мыслимые и немыслимые ситуации. Определяется, какую кару должен нести человек, нанявший вола и отрезавший ему хвост… Как определить виновного, «если человек нанял вола, и бог его поразил, и он издох»… Что делать, «если судно, идущее против течения, ударило судно, идущее по течению, и потопило его»… Какую ответственность несет строитель, если он «построил человеку дом и работу свою не укрепил, и стена обрушилась»…

Всего законы Хаммурапи насчитывают 282 статьи, из них более 70 посвящено семейному законодательству. Во многом эти законы повторяют те, которые существовали в Междуречье раньше. Точно так же сожительство без брачного договора супружеством не считается: «Если человек взял жену и не заключил с ней договора, то эта женщина — не жена». А девушка, «которая еще не познала мужчину и которая еще проживала в доме своего отца», считается женой, если брачный контракт подписан.

Вавилонские мужья ценили своих жен. И неудивительно, ведь им дважды приходилось платить за них. При обручении жених платил родителям невесты так называемый «библум» — задаток. Если юноша потом отказывался жениться, библум оставался в семье невесты. Если же от договора отказывалась семья невесты, библум возвращался жениху в двойном размере. Ну а если дело все-таки доходило до свадьбы, жених должен был внести вторую часть выкупа, которая называлась «терхатум».

Несмотря на то что мужчина как бы «покупал» жену, женщины Вавилона времен Хаммурапи имели право голоса при выборе мужа. Во всяком случае, касательно разведенных жен такая оговорка законом делается: «…а затем ее может взять в жены муж, который ей по сердцу». Аналогично и про потерявших невинность невест сказано: «затем муж, который ей понравился, может взять ее замуж…» Надо полагать, что невесты, сохранившие невинность, пользовались не меньшими правами, иначе закон вводил бы юных вавилонянок в соблазн.

Многоженство законами Хаммурапи не одобрялось. Муж бездетной жены мог завести наложницу «и ввести ее в свой дом», но «эта наложница не должна равняться с бесплодной женой». Впрочем, ревнивая жена, даже будучи бесплодной, могла уберечь свой дом от вторжения наложницы. Для этого достаточно было выбрать рабыню (например, самую уродливую, от греха подальше) и вручить ее своему мужу для продолжения рода. После этого муж был не вправе даже думать ни о каких наложницах. А рабыню, если та «стала равнять себя со своей госпожой», законная жена всегда могла поставить на место. Правда, продать ее после того, как она родила хозяину сына, было нельзя. Но ревнивая супруга была вправе «наложить на нее рабский знак и причислить ее к рабыням». Если же она «сыновей не родила, ее госпожа может продать ее за серебро».

Так что в вопросе о наложницах закон держал сторону жены. И только в одном случае — если жена заболевала проказой — мужу разрешалось вводить в дом вторую жену. Первая жена могла в этом случае остаться в его доме или же забрать приданое и возвратиться в дом отца.

Регулировались законом и повторные браки вдов, имеющих маленьких детей:

Если вдова, сыновья которой еще малы, захочет вступить в дом второго мужа, то без ведома судей она не должна вступить. Когда она будет вступать в дом второго мужа, судьи должны рассмотреть дела дома ее прежнего мужа, и дом ее прежнего мужа они должны передать следующему мужу и этой женщине, а также заставить их изготовить документ. Пусть они берут дом и растят малышей. Продавать утварь за серебро они не могут. Покупатель, который покупает утварь сыновей вдовы, теряет свое серебро и обязан вернуть имущество его хозяину.

Разводы «дракон среди царей» не слишком одобрял, но особых препятствий не чинил:

Если человек захочет оставить свою супругу, которая не родила ему детей, то он должен дать серебро, равное ее выкупу, а также восстановить ей приданое, которое она принесла из дома своего отца, а затем он сможет ее оставить… Если выкупа не было, то он должен дать ей одну мину серебра за оставление.

Что делать, если человек захочет оставить супругу, которая родила ему детей, Хаммурапи не сообщает. На этот счет в законе упомянуты только неполноправные вторые жены и жены из категории жриц. Такой супруге легкомысленный муж должен был не только вернуть приданое, но и отдать «половину поля, сада и имущества», она, наравне с детьми, становилась его наследницей, но при этом могла выйти замуж за человека, «который ей понравился».

Дешевле всего обходился развод вавилонянину, жена которого отличалась вздорным характером.

Если жена человека, которая проживает в доме человека, захочет уйти и начнет вздорничать, разорять свой дом и унижать своего мужа, то ее должны уличить, и, если ее муж сказал: «Я ее оставлю», — он может ее оставить и ничего ей не дать с собой за оставление ее. Если ее муж сказал: «Я ее не оставлю», то ее муж может взять в жены другую женщину, а эта женщина должна жить в доме своего мужа как рабыня.

Если же виновной стороной оказывался муж, то он никакой кары не нес. Максимум, на что могла рассчитывать жена гулящего и скандального мужа, — это развод. Закон Хаммурапи гласит:

Если женщина возненавидела своего мужа и сказала: «Не бери меня», то дело ее должно быть рассмотрено в ее квартале, и, если она блюла себя и греха не совершила, а ее муж гулял и очень ее унижал, то эта женщина не имеет вины: она может забрать свое приданое и уйти в дом своего отца… Если она не блюла себя, была гулящей, дом свой разоряла и унижала своего мужа, эту женщину должны бросить в воду.

В воду надлежало бросить и женщину, которая повторно вышла замуж, пока ее муж находился в плену. Исключение делалось лишь для тех жен, которые не могли обеспечить себя пропитанием. Но и им, после возвращения первого мужа, надлежало вернуться обратно. И лишь жены изменников родины, как и в царстве Эшнунны, могли наслаждаться повторным супружеством:

Если человек бросил свое поселение и убежал и после него его жена вступила в дом другого, то если этот человек вернулся и захотел взять свою жену, то так как он презрел свое поселение и убежал, жена беглеца не должна вернуться к своему мужу.

Регулировались законами Хаммурапи и внебрачные отношения, в которые могли вступать подданные «заботливого князя, просветлившего лик богини Иштар». Причем, несмотря на то что богиня Иштар сама по себе отнюдь не была скромницей, олицетворяла плотскую любовь и покровительствовала, кроме всего прочего, проституции и гомосексуальным отношениям, Хаммурапи, «деяния которого нравятся богине Иштар», был поборником нравственности.

Его законы хранили честь мужей и позволяли им расправляться с неверными женами и их соблазнителями:

Если жена человека была схвачена лежащей с другим мужчиной, то их должно связать и бросить в воду…

Но при этом женщина, с точки зрения вавилонян, была существом настолько бесправным и подчиненным мужу, что даже покарать ее закон не мог без согласия супруга. Изменница попадала под амнистию, «если хозяин жены пощадит свою жену». В этом случае автоматически освобождался от ответственности и осквернитель чужого супружеского ложа.

Впрочем, честь женщины закон тоже защищал. Если муж бездоказательно обвинял свою жену в измене, ей достаточно было «произнести клятву богом», после чего всякие подозрения с нее снимались. Хуже оказывалась судьба тех, кого обвиняли посторонние люди: им надлежало пройти испытание водой. Женщину бросали в реку — если она выплывала, значит, была невиновна, если тонула — туда и дорога преступной жене. Такую разницу в судопроизводстве в зависимости от того, кто выдвинул обвинение, современные комментаторы объясняют очень просто. Муж в порыве ревности может обвинить свою жену без веских оснований, и если бросать в реку всех жен, имеющих ревнивых мужей, страна может обезлюдеть. Что же касается посторонних людей, то к их обвинениям стоит прислушаться.

Еще несколько законов были направлены против кровосмешения и внутрисемейных связей:

Если человек познал свою дочь, то его должны изгнать из его общины.

Если человек выбрал своему сыну невесту и его сын познал ее, а затем он сам возлежал на ее лоне и его схватили, то этого человека должны связать и бросить его в воду.

Если человек выбрал своему сыну невесту и его сын еще не познал ее, а он сам возлежал на ее лоне, то он должен отвесить ей 1/2 мины серебра и возместить все, что она принесла из дома своего отца, а затем ее может взять в жены муж, который ей по сердцу.

Интересно, что в этих случаях женщина вообще не несла уголовной ответственности, а согрешившая невеста даже могла благополучно выйти замуж, хотя, казалось бы, если уж закон преследует жен-изменниц, то женщина, изменившая с собственным свекром, виновна вдвойне. Да и дочь, согрешившая со своим отцом, представляется современному человеку существом не слишком высоконравственным. Но у шумерских законотворцев была иная, не лишенная логики точка зрения на этот вопрос. Заведя роман на стороне, женщина нарушала свой долг перед родичами. А отдаваясь отцу или свекру, она, напротив, исполняла долг послушания перед старшим мужчиной в семье. Женское дело — не рассуждать о законах, а слушаться мужчин: отца, свекра и мужа.

Связь сына с матерью каралась особенно строго, причем оба нарушителя отвечали в равной мере. Это могло быть вызвано как тем, что мать не была подчинена своему сыну, так и тем, что эта связь нарушала мировую гармонию и могла быть чревата самыми серьезными сакральными последствиями. Поэтому законодатель был суров: «Если человек возлежал на лоне своей матери после смерти отца, то их обоих должно сжечь». Связь с мачехой каралась мягче, поскольку кровосмешением в прямом смысле не являлась, а значит, и сакральных последствий не вызывала: «Если человек после смерти своего отца был схвачен на лоне своей мачехи, родившей детей, то этот человек должен быть изгнан из дома отца». Интересно, что изнасилование женщины упомянуто в законах Хаммурапи только один раз: «Если человек насильно овладел женою другого человека, которая еще не познала мужчину и которая еще проживала в доме своего отца, и возлежал на ее лоне и его схватили, то этот человек должен быть убит, а женщина должна быть оправдана».

По-видимому, если девица еще не была просватана, то насильника попросту заставляли жениться на ней (хотя закон об этом и умалчивает). А вот как поступать с насильником, покусившимся на жену, которая уже познала мужчину, из кодекса не понятно.

Примерно через 500 лет после Хаммурапи в Ассирийском царстве, возникшем вокруг города Ашшур в северном Двуречье, были изданы законы, вошедшие в историю как «среднеассирийские». Видимо, за прошедшие после Хаммурапи столетия нравственные требования в Месопотамии ужесточились. Новые законодатели ввели ответственность даже за поцелуй: «Если человек поднял руку на замужнюю женщину и ее потискал и его в этом обвинили и уличили, ему должно отрезать палец. А если он поцеловал ее, нужно притянуть его нижнюю губу к лезвию топора и отрезать ее».

За изнасилование замужней женщины традиционно полагалась смертная казнь:

Если замужняя женщина шла по улице и мужчина схватил ее и сказал ей: «Познаю-ка я тебя!» — то если она не согласилась, оборонялась, но он взял ее силой и познал ее и его застигли на замужней женщине, либо же свидетели уличили его в том, что он познал эту женщину (насильно), — то его должно убить, а женщине наказания нет.

Впрочем, существовала ситуация, когда закон прямо предписывал мужчине изнасиловать чужую жену. Так надлежало поступить отцу изнасилованной дочери с женой обидчика.

Если человек дочь человека, которая живет в доме своего отца и которую еще не сватали у отца, которую не лишили невинности, не взяли замуж и по поводу которой истец не предъявлял требований к роду ее отца, — если человек, будь то в поселении либо вне его, будь то ночью на улице, будь то в амбаре, будь то во время праздника в поселении, силой принудил девушку и обесчестил ее, отец девушки может взять жену человека, обесчестившего девушку, и предать ее бесчестию. Он не обязан возвращать ее мужу, может ее забрать. Отец может отдать в жены свою обесчещенную дочь обесчестившему ее. Если жены у него нет, обесчестивший должен уплатить втройне серебро — цену девушки; обесчестивший ее должен взять ее в жены и не может ее отвергнуть. Если отец не желает, он может получить втройне серебро — цену девушки и отдать ее, кому пожелает.

Интересно, что изнасилованию подлежала не только действительная жена излишне похотливого мужа, но и его девственная невеста в том случае, если брачные формальности уже были совершены. Ведь жители Междуречья издревле считали, что браки совершаются не на небесах и даже не в постелях, а в недрах бюрократической машины. Заключение брака сопровождалось подписанием договора и передачей подарков, после чего он считался свершенным; жили супруги вместе или нет — не имело значения:

Если женщина еще живет в доме своего отца и если подарки ее ей уже даны, то, принята ли она в дом своего свекра или не принята, она должна отвечать за долги, прегрешения и преступления своего мужа.

Таким образом, «первую брачную ночь» женщина могла провести с посторонним мужчиной по решению суда и под надзором членов суда и жреца — их обязательное присутствие при любых наказаниях женщин оговорено в законе. Что же касается самого насильника чужих дочерей, кара для него не отличалась особой строгостью: ведь он мог таким образом, не нарушая буквы закона, обменять старую жену на новую, не понеся никакого дополнительного наказания. Впрочем, для того, чтобы отослать надоевшую жену, ассирийцу не обязательно было насиловать юных девушек — это можно было сделать и просто так. Муж был вправе без всякой причины отвергнуть свою жену и выгнать ее из дома буквально в чем была. Один из параграфов закона гласит:

Если человек отвергает свою жену, то, если он пожелает, он может дать ей что-нибудь; если не пожелает, может не давать ей ничего, она уйдет ни с чем.

Если же человек, изнасиловавший чужую дочь, не желал расставаться с собственной женой, ему было достаточно поклясться в том, что грехопадение совершилось по обоюдному согласию:

Если девушка по своей воле отдалась человеку, человек должен в том поклясться и не должно трогать его жену. Обесчестивший девушку должен уплатить втройне серебро — цену девушки, а ее отец может поступить со своей дочерью как ему угодно.

Что касается полюбовных связей с замужней женщиной, они карались гораздо строже, причем «среднеассирийские» законы рассматривали самые разнообразные варианты таковых. Впрочем, в постель к нарушителям судьи не заглядывали и способ грехопадения их не интересовал. Но зато они отдельно рассматривали измену с предварительным умыслом и измену без такового. Выделялся случай, когда преступная жена заигрывала с посторонним мужчиной, но самому грехопадению противилась, хотя и безрезультатно. Различались казусы, при которых изменница сообщала соблазнителю, что она замужем, или же выдавала себя за незамужнюю, «сама пошла к мужчине туда, где он живет» или же встретилась с ним на улице…

Но наказание при этом варьируется только для мужчины. Что же касается женщины, то, согрешила ли она с умыслом, без такового или еще как-нибудь — как правило, «муж может покарать свою жену, как ему угодно». Впрочем, чтобы мужу было легче выбрать вид казни, законодатели подсказывают ему два варианта, которые, видимо, считались в Ашшуре самыми удачными: предлагалось либо убить грешную жену, либо отрезать ей нос. Кроме того, отдельная статья закона провозглашала:

Сверх наказаний для жены человека, записанных в табличке, человек может бить свою жену, таскать за волосы, повреждать и прокалывать ее уши. Вины в том нет.

При этом жена, несмотря на такое обращение, не только не могла требовать развода, но даже отлучиться из дома без ведома мужа права не имела:

Если замужняя женщина самовольно ушла от своего мужа и вошла в дом ашшурца в том же поселении, либо в другом, где ей предоставили жилье, поселилась с хозяйкой дома и переночевала там три-четыре раза, но хозяин дома не знал, что в его доме живет замужняя женщина, то после того, как она была обнаружена, хозяин дома, чья жена самовольно его покинула, может ее изрезать и не забирать обратно к себе. Замужней же женщине, у которой жила его жена, должно отрезать уши.

К беглым мужьям ассирийцы относились значительно терпимее. Женщина должна была ждать своего мужа пять лет, если он «удалился и не оставил ей ни масла, ни шерсти, ни одежды, ни пищи, ни чего бы то ни было, и она не получает никакой пищи». Как прожить пять лет, не получая «никакой пищи», закон не разъясняет. Но лишь по истечении этого срока изголодавшаяся жена «может уйти жить с мужем, который ей угоден». Однако даже эта возможность допускалась, только если у женщины не было сыновей и если муж отсутствовал самовольно: «А если это царь послал его в другую страну, и он задержался сверх пяти лет, его жена должна его ждать, она не может жить с другим мужем».

«Среднеассирийские» законы не обошли своим вниманием и гомосексуальные связи. Активное мужеложство каралось самым решительным образом:

Если человек познал равного себе и его клятвенно обвинили и уличили, должно познать его самого и оскопить его.

Правда, остается лишь гадать, кто должен был приводить приговор в исполнение: «потерпевший», палач или специально назначенный судебный исполнитель. Неясно и другое: что делать с человеком, «познавшим» вышестоящего или нижестоящего. Второй участник акта, судя по всему, избегал наказания. Современные комментаторы считают, что пассивный гомосексуальный контакт тоже карался, но лишь в том случае, если «преступник» вступал в такую связь достаточно регулярно — так, что про него можно было обобщенно сказать: «Тебя имеют». Во всяком случае, предполагалось, что человека могли в этом обвинить. Один из параграфов гласит:

Если человек тайно оклеветал равного себе, сказав: «Его имеют», или во время ссоры публично сказал ему: «Тебя имеют», и еще так: «Я сам клятвенно обвиню тебя», но не обвинил и не уличил, должно дать этому человеку 50 палочных ударов, он будет в течение месяца выполнять царскую работу, должно его заклеймить, и он должен уплатить 1 талант олова.

Но поскольку в законах нет ни слова о том, как должно покарать человека, если его действительно «имеют», то трактовка, высказанная современными комментаторами, представляется несколько вольной. Быть может, клеветник подвергался столь суровому наказанию вовсе не потому, что хотел подвести человека «под статью», а потому, что его высказывание было оскорбительно для потерпевшего? Ведь и впрямь множество людей по сей день считают, что трудно нанести человеку большее оскорбление и что 50 палочных ударов вкупе с месяцем принудительных работ — не слишком много за такую обиду…

Интересно, что такая же точно обида, нанесенная женщине, каралась чуть-чуть мягче: вместо 50 ударов оскорбитель получал 40. «Если человек сказал равному себе, будь то по секрету, будь то публично во время ссоры: „Твою жену все имеют“, и еще: „Я сам клятвенно обвиню ее“, но не обвинил и не уличил, должно дать этому человеку 40 палочных ударов; он будет в течение месяца выполнять царскую работу; его должно заклеймить и он должен уплатить один талант олова».

В середине V века до н. э. в Вавилоне побывал знаменитый греческий путешественник Геродот, которого называют «отцом Истории». Он описал брачный обычай современных ему вавилонян. Сегодня этот обычай кажется нам настолько диким, что в него трудно даже поверить, и некоторые историки сомневаются в его достоверности. Однако Геродот этим обычаем восхищается, назвав его «самым благоразумным». Наверное, представления о благоразумии сильно менялись со временем… Но предоставим слово Геродоту:

Раз в году в каждом селении обычно делали так: созывали всех девушек, достигших брачного возраста, и собирали в одном месте. Их обступали толпы юношей, а глашатай заставлял каждую девушку поодиночке вставать, и начиналась продажа невест. Сначала выставляли на продажу самую красивую девушку из всех. Затем, когда ее продавали за большие деньги, глашатай вызывал другую, следующую после нее по красоте (девушки же продавались в замужество). Очень богатые вавилонские женихи наперебой старались набавлять цену и покупали наиболее красивых девушек. Женихи же из простонародья, которые вовсе не ценили красоту, брали и некрасивых девиц, и в придачу деньги. После распродажи самых красивых девушек глашатай велел встать самой безобразной девушке или калеке и предлагал взять ее в жены за наименьшую сумму денег, пока ее кто-нибудь не брал с наименьшим приданым. Деньги же выручались от продажи красивых девушек, и таким образом красавицы выдавали замуж дурнушек и калек. Выдать же замуж свою дочь за кого хочешь не позволялось, а также нельзя было купленную девушку уводить домой без поручителя. И только если поручитель установит, что купивший девушку действительно желает жить с нею, ее можно было уводить домой. Если же кто не сходился со своей девушкой, то по закону требовалось возвращать деньги. Впрочем, женихам можно было являться и из других селений и покупать себе девушек. Этот прекраснейший обычай теперь у них уже не существует.

Таким образом, если верить Геродоту, вавилонские женщины превратились в рабынь. Причем рабыню можно хоть продать в хорошие руки или же отказать неподходящему покупателю. А судьбами бедных вавилонянок были не вольны распоряжаться даже их собственные родители… После этого уже не удивляешься, прочитав у того же Геродота еще про один вавилонский обычай, тоже связанный с торговлей женщинами.

Самый же позорный обычай у вавилонян вот какой. Каждая вавилонянка однажды в жизни должна садиться в святилище Афродиты и отдаваться [за деньги] чужестранцу. Многие женщины, гордясь своим богатством, считают недостойным смешиваться с [толпой] остальных женщин. Они приезжают в закрытых повозках в сопровождении множества слуг и останавливаются около святилища. Большинство же женщин поступает вот как: в священном участке Афродиты сидит множество женщин с повязками из веревочных жгутов на голове. Одни из них приходят, другие уходят. Прямые проходы разделяют по всем направлениям толпу ожидающих женщин. По этим-то проходам ходят чужеземцы и выбирают себе женщин. Сидящая здесь женщина не может возвратиться домой, пока какой-нибудь чужестранец не бросит ей в подол деньги и не соединится с ней за пределами священного участка. Бросив женщине деньги, он должен только сказать: «Призываю тебя на служение богине Милитте!» Милиттой же ассирийцы называют Афродиту. Плата может быть сколь угодно малой. Отказываться брать деньги женщине не дозволено, так как деньги эти священные. Девушка должна идти без отказа за первым человеком, кто бросил ей деньги. После соития, исполнив священный долг богине, она уходит домой, и затем уже ни за какие деньги не овладеешь ею вторично. Красавицы и статные девушки скоро уходят домой, а безобразным приходится долго ждать, пока они смогут выполнить обычай. И действительно, иные должны оставаться в святилище даже по три-четыре года. Подобный этому обычай существует также в некоторых местах на Кипре.

Почему первый обычай представляется Геродоту «самым благоразумным», а второй — «самым позорным», мы уже никогда не узнаем. Но известно, что сами вавилоняне не видели в ритуальной проституции ничего постыдного. Дело в том, что, отдаваясь чужеземцам в храмовой роще, вавилонянки вступали отнюдь не в случайную связь, а в ритуальный брак с божеством. А что оно приняло облик заезжего купца, так на то воля божья. На вершине храма Бела (или Мардука) для одного из воплощений бога специально стояло золотое ложе, где Мардук, воплотившийся в царя Вавилона, вступал в ритуальный брак со жрицей Иштар. Позднее, когда Вавилон был завоеван персами и должность царя упразднили, бог стал вселяться в своего верховного жреца.

Правда, кое-что Геродот, возможно, перепутал. Сегодня историки утверждают, что правом насладиться любовью бога в облике иностранца пользовались не все вавилонянки, а только девушки-жрицы из наиболее знатных семей. Впрочем, девушки попроще тоже могли отдаваться иностранцам за деньги — проституция в Вавилоне была очень распространена и не слишком осуждалась. Деньги девушки забирали себе, но зато и похвастаться браком с божеством им было не дано.

Римский географ Страбон, живший на рубеже эр, подтверждает слова Геродота о продаже вавилонских невест с аукциона. Он пишет:

Своеобразным у них является обычай ставить во главе каждого племени трех мудрых людей, которые выводят на народ девушек, достигших брачного возраста, и продают их с торгов женихам, причем всегда в первую очередь девушек более знатных. Таким образом там заключаются браки. После полового общения муж и жена всякий раз встают и каждый отдельно выходит, чтобы воскурить фимиам. Утром, прежде чем коснуться какого-нибудь сосуда, они обмываются…

Страбон сообщает, что для выдачи девушек замуж и для рассмотрения жалоб о прелюбодеянии у вавилонян существует специальное судебное учреждение, одно из трех высших судебных учреждений государства.

Интересно, что Геродот наиболее ценными называет красивых невест, а Страбон — знатных. Впрочем, между этими двумя авторами лежат шесть веков…

Несмотря на то что невесты Вавилона были низведены до положения живого товара, были в государстве девушки, которые сами решали свою судьбу. Такая свобода дозволялась жрицам Милитты — богини любви. Святилище Милитты было расположено на небольшом островке между Тигром, Евфратом и двумя каналами. С этим святилищем связано древнее предание.

В незапамятные времена здесь, на берегах безымянных еще рек, жила жрица богини, имевшая троих детей: двоих сыновей и дочь Месопотамию. Дочь была от рождения безобразна. Обычая выдавать замуж уродок, обеспечив их приданым, полученным от продажи красавиц, еще не существовало, и девушке предстояло остаться старой девой. Утешением матери служили сыновья. Но один из них, по имени Евфрат, поранил ногу о шип ядовитого куста и, не в силах терпеть боль, утопился в реке, которая с тех пор носит его имя. Второй брат Тигр не выдержал разлуки и утопился вслед за первым. Тогда мать обратилась к богине с просьбой помочь ей хотя бы с дочерью. Милитта услышала мольбу матери, провела ладонью по лицу девушки, и та стала красавицей. К ней пришли свататься лучшие женихи Вавилона. Лукавая красотка не дала им ответа, но одному из них она предложила испить из своей чаши, на второго надела венок из роз, а третьего поцеловала. Каждый жених считал, что выбор сделан в его пользу. Законопослушные юноши отправились в суд, и судья отдал девушку тому из женихов, которого Месопотамия поцеловала. Отвергнутые женихи оказались все же недостаточно законопослушными и учинили поединок, в результате которого погибли все трое.

Печальная судьба Месопотамии, лишившейся трех женихов сразу, ничему не научила жителей Вавилона. И с тех пор они учредили такой обычай: жрицей Милитты избирается самая красивая девушка страны. Когда ей наступает пора выбрать мужа, она одного из женихов угощает вином, на другого надевает венок, а своего избранника целует в губы.

Впрочем, как и во времена Месопотамии, недовольные женихи могли отправиться в суд, а если приговор судьи их не удовлетворял, решали дело поединком. И все же хоть какая-то иллюзия свободного выбора у жрицы была.

Хетты

Примерно через три-четыре века после того, как Хаммурапи выбил свои законы на базальтовом столбе, хетты — народ, живший в Малой Азии, — тоже издали свод законов. Дошедшие до нас копии сохранились на глиняных табличках в царском архиве в Хаттусе, столице хеттской державы. В отличие от жителей Междуречья, законодатели из Хаттусы не ограничились традиционным брачно-семейным кодексом и строжайше регламентировали сексуальную жизнь своих подданных. Они предусмотрели самые невероятные варианты грехопадений, которые хетты могли совершать со своими согражданами, родственниками и домашними животными. И даже возраст половой зрелости скота в законе оговорен: «…бык, баран, козел могут быть производителями в 3 года».

Впрочем, брачные законы хеттов во многом напоминают шумерские и старовавилонские. Точно так же жених задолго до свадьбы должен был уплачивать родителям невесты выкуп — своего рода залог серьезности своих намерений. Если жених потом откажется от невесты, выкуп остается ее родителям в качестве компенсации. Если же от брака откажутся родители невесты, выкуп надо вернуть в двойном размере. Ну а если девушку «уведет другой», то этот другой и должен платить неустойку неудачливому жениху.

Видимо, у хеттов случалось, что оскорбленный жених с друзьями пускался в погоню за похитителем невесты. Такое самоуправство не наказывалось, но и не одобрялось. В этом случае закон дипломатично отказывался от вмешательства: «…Если при погоне умрут 2 или 3 человека, возмещения не должно быть: „Ты-де стал волком“». То есть и похититель, и жених, попытавшись решить вопрос силой, «стали волками» и никаких законных претензий предъявлять не могут, что бы ни случилось.

Судьбу вдов закон обеспечивал на много лет и браков вперед. После смерти мужа женщина автоматически переходила к его брату. Если же и брат умирал, жена доставалась отцу обоих братьев. В этом случае закон дозволял многоженство. Дотошные хетты предусмотрели даже ситуацию, когда женщина вдовела третий раз. Она опять доставалась кому-то из ближайших родственников, но кому именно, мы не знаем: текст закона неясен.

Есть в хеттских табличках и еще один весьма неясный пункт, вызывающий недоумение ученых: «Если раб отдаст выкуп за свободного юношу и захочет взять его в мужья, то никто его не обязан выдать». Некоторые историки деликатно считают, что раб берет юношу в мужья своей дочери. Но тогда почему за него надо платить? Традиционно (и хетты — не исключение) выкуп платят за невесту! Более раскрепощенные комментаторы утверждают, что речь идет о гомосексуальном браке, благо гомосексуальные связи как таковые хеттскими законами не возбранялись. Если это так, то древние хетты своей толерантностью на три с половиной тысячи лет опередили самых раскованных европейских законодателей. Но тогда почему правом взять себе в мужья свободного юношу пользуются только рабы? Может быть, хеттские законодатели следили за нравственностью свободных людей, а рабами пренебрегали? Но как же быть со свободным юношей, которого раб приобретал для своих услад? Ответа нет!

Рабыни, блудницы и вдовы, в отличие от замужних женщин, пользовались у хеттов правом вступать во внебрачные связи. Кроме того, рабыни (как, впрочем, и рабы) пользовались завидным правом не только вступать в брак по любви, но и расходиться с надоевшим супругом:

Если свободный мужчина и рабыня полюбовно сойдутся и он возьмет ее в жены и они заведут себе дом и детей, а затем они поссорятся и согласятся разойтись, то они должны поделить между собой дом пополам; мужчина может взять детей, а женщина может взять 1 сына.

Если раб возьмет себе в жены свободную женщину, то их судебное дело такое же.

Если раб возьмет себе в жены рабыню, то их судебное дело такое же.

Расторжение брака, заключенного между свободными людьми, законодательство хеттов не предусматривало — по крайней мере, информация об этом не сохранилась.

Положение женщины у хеттов было достаточно бесправным. Например, побои, нанесенные свободной беременной женщине и приведшие к выкидышу, карались штрафом: полусикль серебра (цена одной овцы) за месяц беременности. А выкидыш, причиненный жеребой кобыле, карался двумя полусиклями. Если же кто-нибудь «покалечит ухо свободному человеку», то он должен заплатить двенадцать полусиклей — значительно больше максимального штрафа за побои и выкидыш свободной женщины. Правда, в XIII веке до н. э. штраф за побои беременной женщины увеличился до 20 полусиклей.

Замужняя женщина, изменившая мужу, подлежала его суду. «Если мужчина схватит женщину в горах, то вина на мужчине и он должен умереть; если он схватит ее в самом доме, то провинилась женщина и женщина должна умереть; если муж их найдет, то может их убить, его преступления не будет».

Впрочем, даже у распутницы, принимавшей любовника у себя в доме, оставались немалые шансы отделаться легким испугом. Особо гуманный муж мог привести и жену, и соблазнителя к воротам царского дворца и объявить: «Пусть моя жена не умрет!» — в таком случае автоматически дарилась жизнь и соблазнителю. Но даже если обманутый супруг жаждал крови, последнее слово оставалось за царем: «…тогда они получат наказание: либо царь убьет их, либо царь оставит его в живых». Непонятно, почему царь оставляет в живых именно «его»; возможно, это просто ошибка переписчика…

К романам с незамужними женщинами хетты относились достаточно лояльно. И даже связь родственников с одной и той же женщиной не считалась кровосмешением. Отцу и сыну позволялось спать с одной рабыней или блудницей: «…если отец и сын его лягут с рабыней или с блудницей, то это не преступление». Дозволялись даже связи с собственной овдовевшей мачехой или с вдовой брата. Впрочем, напомним, что на вдове брата законопослушный хетт в некоторых случаях попросту должен был жениться. Но при живых родственниках спать с их женами было нельзя: «Если человек провинится с мачехой, то это не преступление, если же отец его жив, то должно быть наказание; если мужчина ляжет с женой своего брата, а брат его жив, то должно быть наказание».

Кроме того, хеттским мужчинам категорически запрещалось вступать в связи со своими матерями, тещами, свояченицами, падчерицами, дочерьми и сыновьями. Кстати, сыновья упомянуты в общем списке без всяких особых оговорок, как будто для мужчины вступить в половую связь с собственным сыном столь же естественно (хотя и столь же незаконно), как с сестрой жены.

Впрочем, это далеко не самое экзотическое преступление против нравственности, упомянутое дотошными законодателями Хатуссы. Так, хеттам под страхом смертной казни было запрещено вступать в половую связь с быками (по крайней мере, выступать в активной роли):

Если человек провинится с быком, то в наказание он должен умереть; его должно привести к воротам царя, и либо царь убьет его, либо царь оставит его в живых, но он не должен приближаться к царю.

Но для особых любителей быков в законе была оставлена лазейка:

Если бык вскочит на человека, то бык должен умереть, а человек не должен умереть; в замену человеку должна быть пригнана одна овца, и ее должны убить.

Авторам этой книги так и не удалось понять, что имели в виду законодатели, заставляя овцу расплачиваться за чужое любострастие и прощая самого преступного хетта. Чтобы представить себе быка, насилующего человека без его согласия, надо иметь крайне раскованное воображение. Вероятно, подразумевался все-таки полюбовный союз с быком (хотя и его нелегко представить). В таком случае непонятно, почему человек, соблазнивший быка на противоестественную связь, сам не нес никакой ответственности за случившееся. Но логику законов, составленных три с лишним тысячи лет тому назад, постигнуть трудно. И в этом убеждаешься, узнав, что кабану, по необъяснимому капризу хаттусских законодателей, было дозволено то, что не дозволено быку:

Если кабан вскочит на человека, то это не преступление.

Интересно, что человеку при этом тоже было не дозволено то, что дозволено кабану. И если кабан мог заниматься любовью с человеком, не вступая при этом в противоречие с законом, то человек не мог ответить ему тем же, соблазнив свинью:

Если кто-нибудь провинится со свиньей или с собакой, то он должен умереть; его должно привести к воротам дворца, и либо царь их убьет, либо царь его оставит в живых, но он не должен приближаться к царю.

Но запрет на любовь со свиньями хетты могли совершенно легально компенсировать с лошадьми или мулами:

Если человек провинится с лошадью или с мулом, то это не преступление, но он не может приближаться к царю и не может стать жрецом…

Интересно, что тот же параграф закона, который разрешал хеттам заниматься любовью с мулами, разрешал и секс с чужестранцами:

Если он ляжет с чужестранцем… то это не преступление.

Бракоразводный процесс в Угарите

Город-государство Угарит, располагавшийся на севере современной Сирии, был подчинен державой хеттов в XIV веке до н. э. К тому времени Угарит был городом эмансипированных женщин и достаточно свободных разводов; по мнению некоторых ученых, здесь даже практиковались гостевые браки, в которых супруги проживали раздельно. Угаритские женщины могли самостоятельно владеть имуществом, их права на случай развода оговаривались в брачном контракте.

Документы сохранили память о скандальном бракоразводном процессе угаритского царя Аммистамру II с амурритской принцессой Бин-Рабити. Чем провинилась бедная принцесса перед мужем и его матерью, царицей Ахатмилку, мы, наверное, уже никогда не узнаем. Известные нам события начинаются, когда жена уехала от мужа в родной Амурру, сам царь выехал из Угарита, а мать его готовилась высказать свое мнение о невестке народному собранию. Аммистамру II пытался удержать царицу от этого шага — вероятно, он вовсе не жаждал стирать свое грязное белье на людях, кроме того, он хотел вернуть жену обратно. Царь пишет матери, что простил Бин-Рабити. Он отправляет в Амурру послов с подарками, и они возливают на голову беглой жены елей — символ брака, как это делалось на свадьбах.

Но склеить елеем разбитые отношения царю не удалось. Супруги снова ссорятся, и Аммистамру II требует развода. Разойтись с царской дочерью — дело не самое простое, политические последствия могут быть непредсказуемыми. Оскорбленный супруг ищет справедливости «пред лицом» царя города Каркемиш (в Каркемише правила младшая ветвь царской династии хеттов, в чьем непосредственном подчинении находились Угарит и Амурру). На процесс приглашен брат преступной жены, Шаушкамува. Не вдаваясь в подробности, Аммистамру II сообщает, что Бин-Рабити пыталась «нанести вред» и совершила «большой грех». Мужская солидарность побеждает: муж получает право изгнать жену из Угарита, брат в свою очередь изгоняет Бин-Рабити из дворца и из столицы. Но право на свое приданое царица сохраняет. Для разрешения имущественных споров обращаются к хеттскому царю Тудхалийе IV.

Сын Бин-Рабити и Аммистамру II, Утри Шаррума, оказался перед нелегким выбором: последовав за матерью, он навсегда лишался трона, а оставшись в Угарите — сохранял свои права наследника престола. Неизвестно, какое решение принял Утри Шаррума — царь с таким именем в Угарите не правил, но не исключено, что сын опальной царицы сменил имя, взойдя на престол.

Тем временем Аммистамру II жаждет уже не только развода, но и крови. Он идет войной на Амурру, надеясь лично расправиться с бывшей женой. Войну Угарит проигрывает. Шаушкамува, хотя и изгнал Бин-Рабити из города, но полностью порвать родственные связи не решается. Он ставит Аммистамру II условие, что тот никогда не будет посягать на его сестру, а в противном случае выплатит огромную контрибуцию.

На этом бракоразводный процесс мог бы и закончиться, но неожиданно в дело вмешался хеттский царь Тудхалийа IV. Была ли тут замешана политика или же хетт оказался женоненавистником, но он неожиданно потребовал выдачи непокорной жены мужу. Шаушкамува не решился перечить могущественному соседу, тем более что по решению хетта угаритский царь должен был выплатить ему за сестру тысячу сиклей золота (около десяти килограммов). Несчастная Бин-Рабити была выдана на казнь собственным братом, и удовлетворенный Аммистамру II на радостях выплатил ему на 400 сиклей больше. Так была поставлена кровавая точка в бракоразводном процессе.

Служители Кибелы

У фригийцев, осевших в Малой Азии после падения Хеттской державы и составлявших значительную часть ее населения, был издревле распространен культ богини, носившей имя Великой Матери, а позднее — Ма или Кибелы. Поклонники этой богини оскопляли себя в память о юноше, которому Кибела приказала остаться девственником.

Когда на берегах Малой Азии появились греки, они быстро переняли культ Кибелы у новых соседей, и богиня начала свое победное шествие по Ойкумене. В конце III века до н. э. она покорила непобедимый Рим — здесь ее культ слился с культом богини посевов Опс и получил статус государственного. Кибеле были посвящены Мегалезийские игры, которые подробно описывает Овидий в своих «Фастах» — книге о календарных праздниках Рима. Рассказывает поэт и о том, как богиня плодородия по какому-то необъяснимому капризу потребовала от своего возлюбленного навеки отказаться от плотской любви.

Когда-то юный отрок, «обаятельный обликом Аттис», увлек Кибелу «чистой любовью». Богиня потребовала от юноши, чтобы он оставался при ней и «блюл святыни», а также поставила маловыполнимое условие «отроком быть навсегда», то есть отказаться от плотской любви с кем бы то ни было.

Повиновался он ей и дал ей слово, поклявшись: «Если солгу я в любви — больше не знать мне любви!» Скоро солгал он в любви; и с Сагаритидою нимфой Быть тем, кем был, перестал. Грозен богини был гнев…

Ревнивая Кибела погубила соперницу, а на Аттиса наслала безумие, и он сам оскопил себя острым камнем.

Он голосит: «Поделом! Искуплю я вину мою кровью! Пусть погибают мои члены: они мне враги! Пусть погибают!» Вскричал и от бремени пах облегчает, И не осталося вдруг знаков мужских у него. Это безумство вошло в обычай, и дряблые слуги, Пряди волос растрепав, тело калечат себе…[14]

С тех пор наиболее рьяные почитатели Кибелы оскопляли себя, чтобы уподобиться Аттису и выполнить за него обет, который оказался не под силу фригийскому отроку.

Зороастрийцы

В VI веке до н. э. Междуречье, Малая Азия и Египет попали под власть Персидского царства, которым правила первая из великих иранских династий — Ахемениды. Религией персов был зороастризм, названный в память своего основателя — Заратуштры. Последователи Заратуштры молились огню и исповедовали веру в два управляющие миром начала — доброе (Ахурамазда, или Ормузд) и злое (Ангра-Манья, или Ахриман).

Поскольку воинство Ахурамазды надо было умножать, а обращение иноверцев — дело хлопотное и не всегда благодарное, первые зороастрийцы решили увеличить число своих приверженцев самым простым, доступным и приятным способом: они стали размножаться. Многоженство приветствовалось, содержание нескольких наложниц — тоже.

Геродот писал:

Главная доблесть персов — мужество. После военной доблести большой заслугой считается иметь как можно больше сыновей. Тому, у кого больше всех сыновей, царь каждый год посылает подарки. Ведь главное значение они придают численности. Детей с пяти до двадцати лет они обучают только трем вещам: верховой езде, стрельбе из лука и правдивости. До пятилетнего возраста ребенка не показывают отцу: он среди женщин. Это делается для того, чтобы в случае смерти ребенка в младенческом возрасте не доставлять отцу огорчения.

Позднее Страбон тоже отмечал, что персидские цари ежегодно давали гражданам награды за многодетность.

Свадьбы у персов было принято играть в начале весеннего равноденствия. Жених вступал в брачный покой, предварительно отведав яблока и верблюжьего мозга, и в этот день уже ничего больше не ел. По-видимому, такая диета способствовала многодетности.

Несмотря на верблюжий мозг и на все старания зороастрийцев, многочисленными они стали не сразу. Живя в окружении иноверцев, первые последователи Заратуштры категорически не хотели с ними родниться. Поэтому они проповедовали браки между родственниками, считая, что лучше выдать девушку за брата или даже отца-зороастрийца, чем за иноверца. Поначалу это было вынужденной мерой, но потом зороастрийцы к ней привыкли и она им понравилась. Обычай родственных браков получил громкое название «хваэтвадата» и вошел составной частью в зороастрийский «символ веры».

Историк Ксанф Лидийский, современник Геродота, писал о мужчинах-зороастрийцах, что они «сожительствуют со своими матерями. Они также могут вступать в связь с дочерьми и сестрами». Причем поощрялось не просто сожительство, но именно брак. Многие цари персов были женаты на своих сестрах.

(Следует отметить, что современные зороастрийцы категорически отвергают кровнородственные браки; они утверждают, что обычай хваэтвадаты следует понимать исключительно в духовном смысле.)

Обычаи персов и покоренных народов распространялись и смешивались внутри огромной державы. Страбон писал:

Мидийцы и армяне почитают все священные обряды персов. <…> Знатнейшие люди племени также посвящают богине своих дочерей еще девушками. У последних в обычае выходить замуж только после того, как в течение долгого времени они отдавались за деньги в храме богини, причем никто не считает недостойным вступать в брак с такой женщиной.

Страбон сообщает также, что горным мидийцам не разрешалось иметь менее пяти жен. А мидийские женщины, в свою очередь, считали за честь иметь как можно больше мужей, и если у них было меньше пяти мужей, «полагали это несчастьем».

Первый парфянский царь Аршак женился на двух своих единокровных сестрах. Эту традицию продолжали и его наследники — цари Аршакидской династии, а сменившие их Сасаниды не только продолжили ее, но развили и углубили. Правивший в середине III века н. э. Шапур I женился на собственной дочери Адур-Анахид и сделал ее своей Царицей цариц. А зороастрийский первосвященник Кридэр, перечисляя в надписях свои благочестивые дела, называет среди них и поощрение браков-хваэтвадата. Примеру Сасанидов, носивших титул Царя царей, следовали и просто цари — например, известный своим благочестием армянский царь Тиридат I, женившийся на сестре, и их подданные.

Зороастрийские обычаи существовали в Азии больше тысячелетия, и только ислам — довольно жесткими методами — смог ограничить их применение. В результате в XIV веке зороастрийские жрецы требовали только, чтобы родители «старались сына одного брата женить на дочери другого» — благо такой брак был обычным и среди мусульман.

Гинекей и Гименей (Греция)

Первой греческой (и, кстати, первой европейской) свадьбой, описание которой дошло до наших дней, была печально знаменитая свадьба Персея и Андромеды. Правда, сама свадьба происходила в Эфиопии (напомним, что Эфиопия греческих мифов находилась на берегах обтекающей землю реки Океан и не совпадала с одноименным африканским государством). Но жених был греком, и описание церемонии, составленное греческими авторами, сохранилось в пересказе римского поэта Овидия.

Когда Персей, отрубив голову Медузы, летел через море на своих крылатых сандалиях, он увидел эфиопскую царевну Андромеду, прикованную к скале. Девушка пострадала за хвастовство своей матери Кассиопеи — царица заявила, что превосходит красотой морских богинь Нереид, те обиделись и пожаловались Посейдону. Владыка морей разгневался и наслал на эфиопов сразу две напасти: наводнение и морское чудовище. Избавиться от них можно было, только принеся Андромеду в жертву чудовищу. Персей подоспел в самый последний момент.

Андромеда, хотя и была эфиопкой, проявила себя в этой нелегкой ситуации как истинная гречанка: даже перед лицом неизбежной смерти не смела «дева — с мужчиною речь завести». Она и лицо «стыдливое скрыла б, верно, руками», но помешали цепи. Столь удивительная в столь экстремальных условиях скромность прельстила сердце героя. Разумеется, спасать чужую невесту (Андромеда была просватана за собственного дядю) Персей не собирался, но, пока чудовище вылезало из воды, он успел поставить перед ее родителями вопрос ребром: «Доблестью ей послужу, и да будет моей — вот условье». Кефей и Кассиопея, естественно, согласились. Обладатель крылатых сандалий даже не стал извлекать из сумки убийственную голову — с воздуха он без особых проблем пронзил чудовище мечом.

Свадьбу сыграли незамедлительно, причем по греческому обычаю. И даже греческие боги почтили дворец царя Кефея своим присутствием. Возможно, римлянин Овидий кое-что прибавил от себя — но в «Метаморфозах» описывается, как сами Амур (он же — греческий Эрот) с Гименеем потрясали факелами на этой свадьбе. Всюду были зажжены благовонные огни. С кровель свисали цветочные венки. Звучали «лиры, трубы и песни». В царском дворце были настежь распахнуты все двери, открыт «золотой атрий». На «пышно устроенный пир» прибыла местная знать.

Свадебный пир подходил к концу, и уже «дарами щедрого Вакха повозбудились умы», когда во дворец ворвался Финей — первый жених Андромеды. Финей был по всем понятиям не прав, и отец невесты пытался воззвать к его совести:

Коль ее столь ценной считаешь, Сам бы деву забрал на скале, где ее приковали![15]

Неудачливый жених не прислушался к голосу разума и метнул копье в соперника, но не попал. Персей перехватил копье и тоже метнул его… И тоже не попал — копье угодило в голову некоего Рета, который, вообще говоря, был ни при чем. После чего пиршественный зал превратился в поле битвы. Дрались чем придется. У одних было оружие, другие сражались — кто сорванным с дверей дубовым засовом, кто — тяжелым кратéром, предназначенным для разведения вина. Сам Персей — поленом, дымившимся на алтаре, ударил по лицу шестнадцатилетнего Лимнея и «раздробил ему вдребезги кости». Когда же стало ясно, что одним поленом врагов не одолеешь, Персей призвал соратников отвернуться и достал из сумки знаменитую голову. После чего враги окаменели, а соратники остались невредимы. Невредимым остался и злокозненный Финей, тоже успевший вовремя отвернуться. Неудалый жених обратился к Персею с мольбой о пощаде, но герой ответил:

Не обижу тебя я железом. Наоборот, на века, как памятник некий, оставлю. Будешь всегда на виду ты в доме у нашего тестя, Чтобы супругу мою утешал нареченного образ.

После чего Финей тоже был обращен в камень. Но, видимо, Персей все же усомнился в том, что Андромеда сможет должным образом «утешаться», глядя на статую бывшего жениха и дяди. Во всяком случае, вскоре после кровавой свадьбы он забрал жену и переехал с ней на остров Сериф, к своей матери Данае.

Так была отпразднована примерно в XIV веке до н. э. первая известная нам в деталях свадьба с участием европейца. Конечно, и до той поры боги, герои и простые смертные женились и выходили замуж, но как проходили сами свадьбы, мы не знаем.

Вторая свадьба, подробности которой дошли до наших дней, — скандальная свадьба Пелея и Фетиды, состоявшаяся в XIII веке до н. э. Она особо примечательна тем, что это была первая и, кажется, последняя в Греции свадьба богини со смертным. Богиням случалось вступать с людьми в любовные связи и даже в прочные союзы (например, Эос много лет прожила с Тифоном), однако никакими церемониями это, насколько известно авторам настоящей книги, обычно не обставлялось. Но у Фетиды была особая ситуация — ее выдавали замуж боги.

Было предсказано, что родившийся от Фетиды сын превзойдет своего отца. Боги не любят уступать детям место на Олимпе, поэтому невесту решено было выдать замуж за смертного — героя Пелея. На свадьбу позвали всех, кроме богини раздора Аты. Она-то и подбросила на пиршественный стол золотое яблоко с надписью «прекраснейшей». После чего ссора трех красавиц, поспоривших из‐за яблока, стала причиной Троянской войны, и свадьба рядовой, в общем-то, богини вошла в историю.

Третьей свадьбой, рассказ о которой сохранили мифы, была трагическая свадьба царя лапифов Пирифоя и Гипподамии. Приглашенные на праздник кентавры, с непривычки перебрав вина, бросились похищать женщин, включая невесту, и свадебный пир превратился в побоище…

Брачная жизнь Пирифоя вообще отмечена особой скандальностью. После того как он овдовел, он вместе со своим другом Тесеем решил похитить Елену Аргивскую (впоследствии Елену Троянскую), тогда еще почти ребенка. Тесей к тому времени успел умыкнуть и бросить Ариадну, силой увезти в Афины царицу амазонок и родить с ней сына Ипполита, потом вступить в трагический брак с Федрой… Короче, женихи друг друга стоили.

Поскольку друзей было двое, а Елена одна, они договорились, что после похищения бросят жребий, а для проигравшего добудут другую невесту по его выбору. Пирифой проиграл и заявил, что желает получить в жены Персефону, супругу Аида, царя загробного мира… Пожелай он чего-нибудь попроще, греки сыграли бы две свадьбы, Елена стала бы женой Тесея, и это изменило бы историю культуры, потому что тогда в античной мифологии не было бы знаменитой клятвы женихов, погнавшей тысячи ахейцев под стены Трои. Напомним, что позднее отец Елены, выдавая дочь замуж, связал всех претендентов клятвой помогать тому, кто станет ее мужем. Если бы юная Елена вышла за Тесея, этого бы не случилось. Парис в конце концов, конечно, похитил бы Елену, поскольку красавица была обещана ему Афродитой. Но вместо масштабной греко-троянской кампании мы имели бы мелкую афино-троянскую заварушку, и Гомеру пришлось бы петь о чем-нибудь другом… Но Пирифой потребовал богиню…

Верный обещанию, Тесей оставил совсем еще юную невесту на попечение своей матери Эфры и вместе с Пирифоем отправился в Аид. Друзья не придумали ничего лучшего, как прямо явиться к подземному богу и потребовать выдачи Персефоны. Аид покарал неудачливых сватов достаточно мягко: он предложил им присесть. Друзья так и сделали, а встать уже не смогли. Отсидка Тесея, правда, оказалась не слишком долгой: его выручил проходивший мимо Геракл. А Пирифой бессрочно сидит и по сей день.

На земле тем временем разыгрывалось новое скандальное сватовство. Братья Елены, близнецы Диоскуры, осадили Афидны (город неподалеку от Афин) и освободили сестру. Эфра, так и не успев стать свекровью Елены, превратилась в ее рабыню. А отец Елены решил выдать дочку замуж, пока красавицу не похитил кто-нибудь еще. Привлеченные то ли красотой Елены, то ли раздутым вокруг ее имени скандалом, женихи со всей Греции собрались в Спарте. Назревала междоусобица. Перепуганный Тиндарей боялся объявить имя счастливца. И только совет Одиссея связать всех претендентов клятвой о помощи избраннику предотвратил кровопролитие.

Почему выбор Тиндарея и, возможно, самой Елены, пал на Менелая, современному человеку понять трудно. Ведь брат Менелая Агамемнон не так давно убил мужа и малолетнего сына Клитемнестры, сестры Елены, и принудил овдовевшую женщину к браку. Тем не менее Елена избрала в мужья Менелая и стала невесткой убийцы своего первого зятя и племянника. Подробности самой свадьбы история не сохранила.

Зато сохранились подробности другой свадьбы: Менелай выдавал замуж свою дочь от Елены, а заодно и женил внебрачного сына. Церемония эта состоялась уже после завершения Троянской войны, и ее описание у Гомера — первое описание свадьбы в европейской литературе. О бракосочетаниях Персея, Пелея и Пирифоя мы знаем по более поздним источникам, хотя сами свадьбы, согласно хронологии мифа, были сыграны раньше. А двойную свадьбу в доме Менелая через четыре с лишним века описывает Гомер, древнейший из европейских литераторов:

Свадьбу сына в то время он праздновал и непорочной Дочери в доме своем, средь собравшихся родичей многих. Сыну Пелида, фаланг разрывателя дочь посылал он; В Трое давно уже дал обещание он и согласье Выдать ее, и теперь этот брак им устроили боги. Много ей дав колесниц и коней, отправлял к мирмидонцам Дочь он, в город их славный, где царствовал сын Ахиллеса. Сыну ж привел он из Спарты Алектора дочь молодую[16].

Интересно, что согласия дочери на брак Менелай не спрашивал. Он обещал ее Неоптолему еще во время осады Трои. Теперь Гермионе исполнилось уже около 39 лет. Ей было девять, когда Елена бежала в Трою; десять лет длились приготовления к войне, столько же — сама война; потом Менелай около десяти лет скитался по миру… Однако Гермиона осталась «непорочной», дожидаясь возвращения отца.

Сам свадебный пир в описании Гомера мало отличается от повседневных пиров, которыми басилевсы услаждали себя едва ли не каждый вечер. Служанки ставят перед гостями серебряные тазы и золотые кувшины «с рукомойной водою». Ключница расставляет столы и кладет на них хлеб и разные кушанья, «охотно их дав из запасов». А кравчий, «блюда высоко поднявши, на них преподнес им разного мяса и кубки поставил близ них золотые».

Так пировали они под высокою кровлею дома, Сродники все и соседи покрытого славой Атрида, И наслаждались. Певец же божественный пел под формингу, Сидя меж ними. И только лишь песню он петь принимался, Два скомороха тотчас начинали вертеться по кругу.

Непонятно, участвуют ли в свадебном пире женщины и даже сами невесты. Во всяком случае, если они и сидят за столом, то молчат. Молчит о них и автор. Лишь Елена выходит к гостям и принимает участие в разговоре. Но и она не пирует, а занимается рукоделием.

Если о свадьбах мифических времен известно мало, то о процедуре развода — еще меньше. Вероятно, поначалу они были не слишком приняты, и уж тем более были невозможны повторные браки разведенных женщин. Если верить историку и географу II века н. э. Павсанию, когда-то греческие женщины, даже овдовев, сохраняли верность первому мужу. Историк пишет о дочери Персея Горгофоне: «Говорят, что она была первой из женщин, которая после смерти мужа своего Периера, сына Эола, за которого она вышла замуж девушкой, вновь вышла замуж за Эбала. А прежде был обычай, что по смерти мужа женщины оставались вдовами».

Но пример Горгофоны оказался заразительным, и уже в XIII веке до н. э., за одно-два поколения до начала Троянской войны (которая традиционно датируется рубежом XIII и XII веков), героини греческих мифов начинают вступать в повторные браки, причем не только после вдовства, но и после развода. Разводились и люди, и боги, причем без особых бюрократических проволочек. Одним из первых знаменитых разводов стал развод Пелея и Фетиды.

Дело в том, что от брака, в котором один из родителей был богом, а второй — смертным, традиционно рождались смертные же дети, которые становились более или менее выдающимися героями. Однако Фетида не хотела мириться с такой несправедливостью и всех родившихся у нее детей засовывала в огонь, дабы проверить, бессмертен ребенок или нет. Впрочем, некоторые мифографы утверждают, что богиня таким образом выжигала в ребенке его смертную составляющую, а оставшуюся в результате этой операции божественную сущность отправляла на Олимп. Но при всех условиях Пелей вместо обещанного ему выдающегося сына не получал никакого наследника вообще.

Богиня успела «обессмертить» шестерых детей, пока незадачливый муж наконец не решил вмешаться. Когда Фетида опустила в огонь очередного ребенка, Ахилла, Пелей запротестовал. Результатом был полный и окончательный развод. Обиженная богиня оставила и мужа, и сына и вернулась в море, к отцу и к своим многочисленным сестрам. А Пелею пришлось нянчить младенца в одиночку. По-видимому, он опасался, что не справится с ребенком, и малолетнего Ахилла отослали на воспитание к кентавру Хирону, а потом — к царю Ликомеду.

Из других богинь, которым неоднократно грозил развод, можно отметить Персефону, хотя в данном случае «грозил» — слово неподходящее, поскольку сама Персефона против развода, судя по всему, ничего не имела. Ее родной дядя Аид похитил девушку (с разрешения ее отца Зевса) и сделал своей женой, но возмущенная таким произволом мать Персефоны, Деметра, отказалась исполнять обязанности богини плодородия, после чего всякое плодородие на земле сошло на нет. Наступила неведомая ранее зима, начался голод, а главное — люди перестали приносить жертвы богам. Деметра требовала вернуть ей дочь, и Аиду пришлось выполнить ультиматум богини. Однако, отпуская Персефону на землю, бог загробного царства предложил молодой жене проглотить зернышко граната. Известно, что гранат у греков был символом брака, и, по-видимому, брака нерасторжимого. Во всяком случае, Деметра, встретившись с дочерью, немедленно стала выяснять, не случилось ли ей отведать граната. Если бы все обошлось, то, по словам богини, брак можно было бы считать расторгнутым. Но надежды Деметры не сбылись, и Персефона осталась замужем; правда, брак этот «гостевой» (две трети года жена проводит вдали от супруга) и, видимо, не слишком удачный. Известно, что Персефона изменяла мужу: сначала с собственным отцом Зевсом, потом с рожденным от него сыном Дионисом-Загреем (Сабасием). Не вполне понятные отношения у нее и с Адонисом, который формально никогда не был ее любовником, но которого она, однако, ежегодно подолгу удерживает под землей вопреки протестам влюбленной в юношу Афродиты.

Несмотря на всем известную историю с гранатовым зерном, в XIII веке до н. э. царь лапифов Пирифой сделал попытку развести Персефону с Аидом. Впрочем, как мы уже рассказывали, она окончилась неудачей.

Примерно к тому же времени относятся несколько разводов, обошедшихся без участия богов. Интересно, что во всех известных авторам случаях жены вступали во второй брак — видимо, развод не считался пятном на репутации, причем очень часто в качестве сватов выступали первые мужья.

Например, Геракл разошелся со своей первой женой Мегарой и выдал ее замуж за своего же племянника Иолая. Царь Трои Приам, до того как женился на Гекубе, был женат на Арисбе и имел от нее сына. Однако это не помешало троянцу разойтись с супругой и выдать ее за некоего Гиртака.

Знаменитый Ясон, женатый на Медее и имевший от нее двух сыновей, оставил жену, чтобы вступить в брак с коринфской царевной Главкой. Разъяренная Медея послала сопернице отравленную одежду. Погибла и сама Главка, и ее отец, царь Коринфа, а Медея бежала в Афины. Ее дети были убиты (по одной из версий — коринфянами, по другой, поздней — самой Медеей). Но столь трагический и скандальный развод не помешал волшебнице немедленно женить на себе афинского царя Эгея и родить ему ребенка. Впрочем, этот брак тоже не заладился — Медея стала строить козни против Тесея, наследника Эгея, и царь изгнал Медею из Афин вместе с их сыном.

Все это наводит на мысли о том, что развод во времена по крайней мере до Троянской войны включительно не был для греков чем-то из ряда вон выходящим. Он никак не отражался на репутации женщины и, по-видимому, не сопровождался никакими бюрократическими процедурами. Супруги просто расставались полюбовно, или же неверную жену отсылали обратно к отцу с требованием о возвращении брачных даров, после чего брак автоматически считался расторгнутым.

В области сексуальной жизни греки мифологической эпохи тоже не утруждали себя особыми ограничениями. Греция в те далекие времена, когда ее населяли титаны, боги и герои, была территорией если не полной, то, во всяком случае, немалой сексуальной свободы.

Прежде всего поговорим о богах. Конечно, латинская поговорка не зря гласит: «Что дозволено Юпитеру, не дозволено быку», — и по тем свободам, которыми пользовались боги, не всегда можно судить о свободах людских. Но некоторые параллели все-таки неизбежны. Итак, боги.

История греческих богов (а точнее, первого поколения бессмертных и их детей-титанов) началась с того, что некоторые из них самозародились «во вселенной». Это были прежде всего Хаос, а следом за ним Гея (Земля), Тартар («в земных залегающий недрах глубоких») и «между вечными всеми богами прекраснейший — Эрос». Эрос, таким образом, согласно Гесиоду, был одним из самых первых существ (или начал) во вселенной.

Сладкоистомный — у всех он богов и людей земнородных Душу в груди покоряет и всех рассужденья лишает[17].

После его появления боги уже не самозарождались. Правда, некоторое время они, не успев почувствовать всей власти Эроса, производили детей в одиночку, без участия второго партнера. Так из Хаоса вполне невинным образом родились Черная Ночь и угрюмый Эреб (тоже залегавший в земных недрах, но не столь глубоко, как Тартар). Но они положили начало новым веяниям, «в любви сочетавшись», — по-видимому, это был первый половой акт в греческой вселенной.

Поначалу боги не гнушались близкородственными связями — впрочем, у них не было другого выхода. Гея, родив «ни к кому не всходивши на ложе» нескольких детей, позднее вступила в брак с одним из своих сыновей — Ураном (Звездным Небом), — который и стал отцом ее будущих детей. У этих детей, в том числе Крона и Реи, уже имелось немало возможных женихов и невест, ибо к тому времени боги, понукаемые Эросом, успели родить множество детей (рожавших в свою очередь). Тем не менее выбор Крона пал на его родную сестру Рею. Их сын Зевс тоже избрал для законного брака свою же сестру Геру; кроме того, среди любовниц царя Олимпа были его родная тетка Фемида и родная сестра Деметра. Дочь Зевса и Деметры Персефона в свою очередь стала жертвой, а потом и активной участницей инцеста. Сначала ее похитил (с разрешения отца) ее родной дядя (и по отцу, и по матери) Аид. А после того как этот брак был узаконен, Персефону соблазнил ее же отец. Юная богиня родила от Зевса сына, Диониса-Загрея (Сабасия). А потом, вступив с ним (собственным сыном, братом и племянником в одном лице) в кровосмесительную связь, родила Иакха-Диониса и Кору-Персефону…

Боги — существа неподсудные обычным законам, а их брачные и любовные связи свершались на небесах (в крайнем случае на Олимпе) или в глубинах Эреба. Но и на земле близкородственными связями трудно было кого-то удивить. Одиссей у Гомера рассказывает:

Вскоре приехали мы на остров Эолию. Жил там Милый бессмертным богам Эол, Гиппотом рожденный. Остров плавучий его неприступною медной стеною Был окружен, берега из обрывистых скал состояли. В пышном дворце у Эола двенадцать детей родилися — Шесть дочерей и шесть сыновей, цветущих здоровьем. Вырастив их, сыновьям дочерей он в супружество отдал. Пищу вкушают они с отцом и с матерью доброй В доме отца, и стоят перед ними несчетные яства, Жареным пахнет в дому, голоса на дворе отдаются Днем. По ночам же они, со стыдливыми женами рядом, Под одеялами спят на своих просверленных кроватях.

Конечно, Эол не был простым человеком и имел к бессмертным богам самое прямое отношение. И все же комментаторы Гомера считают эти строки отголоском древней и вполне реальной традиции — отдавать девушек замуж за их родных братьев. И Одиссей, который на пиру рассказывает своим друзьям феакам о порядках, царивших в семье Эола, и феаки, и сам Гомер воспринимают такой необычный с нашей точки зрения матримониальный ход как должное. Кстати, позднее этот обычай стал осуждаться — Еврипид, противореча Гомеру, уже пишет о том, как Эол принуждает к самоубийству одну из своих дочерей, Канаку, ставшую любовницей собственного брата. Но великий драматург жил в V веке до н. э., к тому времени нравы стали значительно строже. А пока на земле царил вольный героический век, вступать как в брачные, так и во внебрачные связи можно было с кем угодно.

Пожалуй, единственным строгим запретом, который имелся на этот счет (и то лишь у людей — боги его не соблюдали), был запрет на брак или связь с собственными родителями. Нарушивший его (по незнанию) фиванский царь Эдип жестоко поплатился за инцест: боги поразили Фивы эпидемией и через оракула потребовали изгнать кровосмесителя. Приложив немало усилий, Эдип наконец выяснил, что виновник бедствия — он сам. Прямой вины царя в происшедшем не было: он был подкидышем, считал своей матерью другую женщину и женился на стороне — именно для того, чтобы избежать предсказанного ему брака с матерью. Тем не менее кары богов ему показалось мало: узнав о своем «преступлении», Эдип добровольно ослепил себя, отрекся от царской власти и ушел из города.

Жительница острова Лесбос Никтимена, вступившая в связь с родным отцом, от стыда превращается в сову. Позднее Овидий писал в «Метаморфозах» о нравственных страданиях бедной птицы, которые продолжались и после превращения:

Она, — хоть и птица, — вину сознавая, Взоров и света бежит и стыд скрывает во мраке, И прогоняют ее все птицы в просторе небесном.

Что касается остальных возможных преступлений против нравственности, то люди героической эпохи не слишком обременяли себя покаянием. Широко известна история Пасифаи, жены критского царя Миноса, жившей за два поколения до Троянской войны. Пасифая страстно влюбилась в быка, которого послал ее мужу Посейдон, и, нимало не смущаясь, предложила ему себя, но бык, предпочитавший коров и телок, остался абсолютно равнодушен к заигрываниям царицы. Тогда Пасифая приказала придворному зодчему и художнику Дедалу изготовить полую деревянную корову, с помощью которой и обманула невинное животное. Плодом преступной страсти стал печально известный Минотавр. Но интересно, что и сам Минос, в семье которого разыгрался противоестественный адюльтер, и жители Крита совершенно спокойно отнеслись к этому нетривиальному событию. Минотавр остался жить в царском дворце и, вероятно, пользовался бы всеми правами родного сына, если бы не его обычай время от времени пожирать людей. Ребенка пришлось изолировать, но толерантный царь принял во внимание привычки и склонности пасынка — для его пропитания из Аттики регулярно доставляли дань: четырнадцать юношей и девушек. Ни сама царица, ни бык, ни Дедал не понесли никакой кары за случившееся, не пострадала и репутация царской семьи. Тесей, которого абсолютно не смутил моральный облик тещи, взял в жены дочь Пасифаи и Миноса Ариадну. И даже если принять во внимание, что Ариадна навязалась ему сама и что Тесей вскоре от нее отказался, этими оговорками уже нельзя извинить последующий брак афинского царя: позднее он вновь прибыл на Крит в качестве жениха и взял за себя другую дочь преступной Пасифаи — Федру.

Еще одна история, напрямую связанная с зоофилией, произошла поколением позже, на Пелопоннесе. Здесь Зевс, приняв облик лебедя, сошелся с Ледой, женой спартанского царя Тиндарея, после чего она родила дочь Елену и сына Полидевка (второго сына, Кастора, она родила, зачавши в ту же ночь от законного мужа, поэтому братья считались близнецами). Можно, конечно, допустить, что Леда, будучи высоконравственной замужней женщиной, противилась объятиям царя богов, и ему, чтобы овладеть ею, понадобилось прибегнуть к маскараду. Но совершенно непонятно, почему связь с лебедем показалась царице более пристойной, чем связь с владыкой Олимпа. Правда, древнегреческий мифограф Аполлодор передает в качестве варианта версию о том, что Леда не рожала Елену от пернатого любовника, а всего лишь сберегла яйцо, отложенное богиней Немесидой. Но от кого бы ни родилась Елена, по поводу Полидевка сомнений, судя по всему, не имелось, а значит, и противоестественная связь Леды сомнений не вызывает. Что, опять-таки, нисколько не испортило репутацию ее семейства: свататься к Елене прибыли все выдающиеся герои Греции.

Греческие боги вообще довольно часто обращались в разнообразных животных, чтобы удовлетворять свое сладострастие. Посейдон соблазнил дочь Эола (не путать с богом ветров) Арну в теле быка, дочь Девкалиона Меланту — в теле дельфина, фракийскую царевну Феофану — в теле барана… Не вполне понятно, почему эти добродетельные девицы, не желавшие отдаться величайшему богу, прельстились ласками животных, но факты эти засвидетельствованы, например, Овидием.

Впрочем, Феофана на момент соблазнения и сама была овцой, поэтому ее можно понять. Римский мифограф Гигин пишет, что она была похищена Посейдоном и перенесена на остров Крумиссу. Когда многочисленные женихи девушки снарядили корабль и отправились выручать свою невесту, Посейдон превратил Феофану «в очень красивую овцу». «Сам он превратился в барана, а граждан Крумиссы превратил в отару». Правда, все вышло не так гладко, как хотелось: «Когда женихи прибыли туда и не нашли ни одного человека, они стали убивать скот и питаться им», пожирая «превращенных в овец крумиссян». Посейдон нашел весьма сомнительный выход из положения, который навряд ли спас жителей злополучного острова: «…Он превратил женихов в волков, сам же, как был в образе барана, сочетался с Феофаной, которая родила златорунного барана…»

Иногда боги и сами прельщались любовью животных. Известно, что бог северного ветра Борей вступал в связи с кобылами. Гомер рассказывал о троянском царе Эрихтонии:

Целых три тысячи коней паслось у него по долине, — Быстрых, прекрасных кобыл, жеребятами резвыми гордых. К ним и Борей на лугах вожделеньем не раз загорался. Образ принявши коня черногривого, их покрывал он. И, забрюхатев, двенадцать они жеребят народили.

Бог западного ветра Зефир имел схожие пристрастия. Вергилий писал, как весной кобылицы

Грудью встречают Зефир и стоят на утесах высоких, Ветром летучим полны, — и часто вовсе без мужа Плод зарождается в них от ветра — вымолвить дивно![18]

Совокуплялся с козами бог природы и скотоводства Пан. Впрочем, он предавался зоофилии не от хорошей жизни: бедняга был очень некрасив, имел рога и козлиные ноги, и нимфы не слишком охотно отвечали на его ухаживания. Отчаявшись добиться взаимности от нимф, Пан переключался на коз. Но, видимо, поймать козу тоже не всегда было легко, и измученный воздержанием бог, по словам знаменитого философа Диогена Синопского, перешел к самоудовлетворению.

Божественные примеры не прошли даром. Позднее, уже во вполне историческую эпоху, в начале V века до н. э., великий лирик Пиндар писал о городе Мендес в устье Нила:

Мендес у крутого морского утеса, Крайний Нила рог, где с женами Коз супруги — козлы сходятся[19].

Эти строки из несохранившегося гимна известны нам, поскольку их пятью веками позже цитирует Страбон. Он сообщает, что козлы, наравне с козлоногим богом Паном, были в Мендесе почитаемыми животными, и подчеркивает: «…козлы здесь имеют сношения с женщинами». Есть основания думать, что любовь с козлами не только не осуждалась богобоязненными жителями Мендеса, но и считалась занятием благочестивым.

Если женщины героической эпохи (и даже позднее) могли без особых проблем предаваться любви с четвероногими и пернатыми партнерами, уж тем более у них не было жестких ограничений на связи с мужчинами. Конечно, девственность невест была желательна. Но, с другой стороны, фетиша из нее не делали. Царь Теспий (Феспий), имевший 50 незамужних дочерей, лично предложил их всех Гераклу, с тем чтобы, как пишет Аполлодор, «каждая из них родила ребенка»; Павсаний добавляет: «…И с ними со всеми в одну и ту же ночь сочетался Геракл, со всеми, кроме одной, которая одна только не пожелала сойтись с ним». Правда, Аполлодор в «тринадцатый подвиг» не верит и утверждает, что герой гостил у Теспия достаточно долго. Но так или иначе, отец, предлагающий невинность своих дочерей заезжему гостю, особого удивления или порицания ни у кого не вызвал. Более того, единственная девушка, которая отказала Гераклу, восхищения современников не снискала и, как пишет Павсаний, была в наказание обречена «на всю жизнь остаться девушкой и быть жрицей».

История Елены Аргивской, похищенной Парисом у законного мужа Менелая, известна всем. Менее известно, что Елену похищали дважды (мы уже упоминали ее похищение Тесеем и Пирифоем). Вопрос о том, сохранила ли невинность девушка, украденная двумя немолодыми авантюристами, один из которых собирался на ней жениться и уже поселил ее в своем доме, можно, конечно, считать открытым. Но для множества народов и культур этого было бы достаточно, чтобы Елена навсегда лишилась шансов на замужество. Что же касается греческих героев, то скандал, раздутый вокруг любимицы Афродиты, только придал ей очарования в их глазах. И не было среди ахейцев неженатого царя или царевича, который не приехал бы предложить руку и сердце несостоявшейся жене (но, возможно, состоявшейся любовнице) Тесея.

Замужние женщины героической эпохи себя тоже не слишком ограничивали. В крайнем случае, если рождался ребенок, а подсчеты показывали, что в день зачатия муж находился в отъезде, вину всегда можно было свалить на какого-нибудь бога. Если изучить генеалогию греков, стоявших под стенами Илиона, то выяснится, что у десятков из них либо мать, либо бабка рожали от богов, что нимало не смущало ни земных мужей, ни родившихся в результате «божественной» любви детей. А к особо добродетельным женщинам, которые не желали изменять мужу хотя бы и с богом, небожитель мог проникнуть, приняв облик ее супруга. Так случилось, например, с матерью Геракла Алкменой, которую Зевс навестил под видом отсутствующего Амфитриона.

Супружеская измена жены (в том случае, когда соблазнителем был простой смертный), конечно же, не одобрялась патриархально настроенными греками. Однако и несмываемым пятном на репутацию женщины не ложилась. Измены были в порядке вещей и на земле, и на Олимпе. В «Одиссее» подробно описано, как Афродита, бывшая замужем за Гефестом, изменяла мужу с богом войны Аресом. Гефест, заподозривший неладное, поймал любовников золотой сетью в то время, когда они лежали в его супружеской постели, и «завопил во весь голос, богов созывая бессмертных»:

Зевс, наш родитель, и все вы, блаженные, вечные боги! Вот посмотрите на это смешное и гнусное дело, — Как постоянно бесчестит меня, хромоногого, Зевса Дочь, Афродита-жена, как бесстыдного любит Ареса!

Боги сбежались в дом кузнеца-рогоносца («что до богинь, то они из стыдливости дома остались»), но ни гнева, ни презрения к преступным любовникам никто не проявил. Все посмеялись, Аполлон и Гермес обменялись мнениями в том смысле, что с такой красавицей, как Афродита, приятно лежать даже под золотой сеткой. Оскорбленный муж пытался было потребовать развода и возврата брачных даров, но Посейдон предложил решить дело миром. Он поручился, что Арес заплатит Гефесту пеню за оскорбление, на чем все и примирились. Афродита же осталась уважаемой богиней и законной супругой…

Судя по всему, подобным образом разрешались такие неурядицы и у людей.

Елена, бывшая законной женой Менелая и имевшая от него дочь, прибыла в Трою в качестве столь же законной жены Париса. Репутация ее если и пострадала, то не от измены мужу, а вследствие десятилетней войны, которую она навлекла на головы ахейцев и троянцев. Менелай, отвоевав жену (уже не у Париса, а у его брата Деифоба, за которого овдовевшая Елена вышла на десятом году осады), привез ее обратно, и она вновь стала хозяйкой дома и царицей Спарты. Позднее греческие мифографы почтительно поместят прекрасную изменницу в Елисейские поля — блаженное отделение загробного мира, которое выделилось из неуютного Аида на рубеже I–II тысячелетий до н. э.

Клитемнестру, которая вступила в связь с Эгисфом, пока ее муж Агамемнон воевал под стенами Трои, греки, конечно, осуждали. Но главной причиной осуждения была не измена как таковая, а тот факт, что по возвращении законного супруга Клитемнестра заколола и его, и всех, кто оказался рядом (включая вывезенную из Трои Кассандру). Но даже и после этого и преступная царица, и ее новый муж мирно правили в Микенах, не вызывая особого протеста со стороны подданных, пока сын Клитемнестры от Агамемнона, Орест, не убил обоих.

Верность Пенелопы, конечно же, вызывала восхищение и у современников, и у потомков. Но, быть может, потому дочь Икария и прославилась в веках, что была редким исключением на фоне вседозволенности героической эпохи. Кстати, вопрос о ее верности тоже остается открытым — достаточно внимательно перечитать «Одиссею». Замуж ни за кого из своих многочисленных женихов Пенелопа действительно выходить не хочет и порицает их за непрерывные пиры, которые они устраивают в ее доме. Но возникает очень простой вопрос: а почему она попросту не приказала рабам закрыть дверь и не принимать назойливых гостей? Гомер подробно описывает, как слуги Пенелопы готовили пир для женихов, как «вино наливали в кратеры, мешая с водою» и обмывали столы «ноздреватою губкой». По чьему приказанию это делалось, аэд умалчивает, но кто же еще мог распоряжаться царскими рабами в царском доме, кроме самой царицы? Тем временем ее пастухи гнали к царскому двору свиней и коз. Одиссей, возвращавшийся к себе домой под видом нищего, встретил по дороге царского пастуха Меланфия.

Коз он гнал женихам на обед, между козами всеми Самых отборных. И два пастуха ему гнать помогали.

Меланфий позднее будет разоблачен Одиссеем как предатель. Но ведь коз из царского стада он — раб Пенелопы — мог гнать во дворец только по ее приказу. Точно так же поступал, несмотря на всю свою преданность исчезнувшему господину, и «богоравный Эвмей» — раб, пасший свиней царицы.

На пиры женихов боговидных Сколько уж было зарезано их! Свинопас ежедневно Самого лучшего им доставлял кабана из жирнейших.

Богоравный свинопас в присутствии не узнанного им Одиссея отдает приказание одному из своих подручных:

В город к надменным пойти женихам и свинью привести им, Чтобы, ее заколов, насытили дух они мясом.

Трудно представить, что такие приказы могли отдаваться против воли хозяйки — владелицы и стад, и самих пастухов… Авторы настоящей книги далеки от мысли огульно обвинять царицу Итаки в любовных связях с ее многочисленными женихами — в постель к ней никто не заглядывал. Однако надо признать, что молодых людей, наводнивших дворец Пенелопы (136 женихов), царица привечала весьма благосклонно. Она была недовольна тем, что они слишком активно истребляют ее запасы и не приносят ей должных подарков, а вовсе не самим гостеванием и сватовством.

Такие же мысли, несмотря на сложившийся стереотип, посещали и некоторых древних авторов. Аполлодор, добросовестно приводящий в своей «Мифологической библиотеке» все известные ему варианты мифов, пишет: «Некоторые же сообщают, что Пенелопу, соблазненную Антиноем, Одиссей отослал к ее отцу Икарию; когда Пенелопа прибыла в аркадскую Мантинею, она родила там Пана от Гермеса. Другие же говорят, что Пенелопа была убита Одиссеем и причиной ее гибели было то, что Амфином ее соблазнил».

Возможное убийство неверной жены, вызванное ревностью, исключить, конечно, трудно. Но законы эпохи его если и не осуждали, то и не предписывали. Традиционным решением вопроса было — простить преступную жену или в крайнем случае отослать ее к отцу… Еще свободнее вели себя мужчины героического века. Для них верность в любви и браке нравственным кодексом вообще не предусматривалась. Измены, частая смена жен и любовниц были делом обычным. Достаточно обычными были и гомосексуальные связи (хотя они и не приняли еще того размаха, который им придали греки времен афинской демократии).

Начало однополой любви в Древней Греции положили не люди, а боги. Очень многие из богов-мужчин увлекались мальчиками, и греки воспринимали это как должное. Интересно, что Зевс — глава патриархального Олимпа — был в основном гетеросексуален. Но и он не устоял перед мужскими прелестями, похитив приглянувшегося ему юношу Ганимеда (брата Ила, основателя Трои) и передав царю Тросу (Трою), его отцу, в качестве выкупа замечательных коней. Чтобы успокоить ревнивую Геру, Ганимеду вместе с бессмертием присвоили почетный титул божественного виночерпия, после чего он стал законным жителем Олимпа.

Связи с мальчиками бывали у Посейдона. Например, ему случилось полюбить Пелопса (будущего деда Агамемнона и Менелая), который, после того как его закололи, сварили и частично съели на пиршестве богов, «вернувшись к жизни, стал еще более красивым». Аполлодор пишет: «Отличаясь такой красотой, он стал возлюбленным Посейдона. Посейдон подарил ему крылатую колесницу: влага не касалась ее осей, когда она мчалась по поверхности моря».

Не чуждался однополой любви и бог виноделия Дионис (у римлян его иногда называли Либером). В «Астрономии» Гигина[20] рассказывается, что, когда Дионис был еще совсем юным, он разыскивал вход в Аид, расположенный на болоте Алкионии в Аргосе, чтобы вывести из царства теней свою погибшую мать, и местный житель по имени Полимн предложил подростку указать дорогу. «Поскольку Полимн видел перед собой мальчика, удивительной красотой тела превосходящего всех прочих, он потребовал от него плату, которую хотел получить без задержки. Либер, тоскуя по матери, поклялся в том, что он, если выведет ее на свет, исполнит его желание, однако он сделал это так, как бог клянется бесстыдному человеку; за это Полимн указал ему спуск».

Авторы настоящей книги, признаться, так и не поняли из этих строк, удовлетворил ли юный бог своего распутного проводника, — скорее нет. Однако существует и разъяснение. Правда, его излагает христианский богослов Арнобий, живший в III–IV веках н. э., но до обращения в христианство Арнобий был язычником и известным ритором и с античной мифологией был, безусловно, знаком очень хорошо. Богослов (в интересы которого, кстати, не входило восхваление языческого бога) утверждает тем не менее, что Дионис остался верен своей клятве и был готов исполнить обещание. Его не остановил даже тот факт, что, пока он спасал Семелу, Полимн успел умереть. Чтобы не стать клятвопреступником, юный бог придумал оригинальное решение вопроса: он вырезал из смоковницы половой член и сел на него.

Позднее Дионису случалось вступать и в реальные однополые связи, но уже в активной роли. Одним из его возлюбленных называют Адониса. Но особенно прославили античные поэты любовь Диониса и фригийского мальчика Ампела. Овидий писал:

Юный Ампел, говорят, рожденный сатиром и нимфой, На исмарийских горах Вакха возлюбленным был. Вакх подарил ему грозд, на ветках вяза висевший; Эта лоза до сих пор мальчика имя несет. Ягоды этой лозы срывая, упал и разбился Мальчик, но Либер его, павшего, к звездам вознес.

Был неравнодушен к мальчикам и Западный ветер Зефир. Однажды ему довелось увлечься лаконским юношей Гиацинтом. Когда юноша с Аполлоном затеяли метать диск, Зефир, позавидовав их дружбе, отклонил пущенный Аполлоном диск и уронил его на голову Гиацинта… А легкомысленный ветер немедленно увлекся другим юношей, по имени Кипарис.

Множество любовников было у бога-музыканта и стрелка Аполлона.

Не чужд был однополых связей и великий Геракл. Писатель конца I — начала II века Плутарх писал: «Говорят, что Иолай, возлюбленный Геракла, помогал ему в трудах и битвах. Аристотель сообщает, что даже в его время влюбленные перед могилой Иолая приносили друг другу клятву в верности». Другим возлюбленным Геракла, согласно Аполлодору, был Гилас, сын Тейодаманта. Вместе с героем он участвовал в походе аргонавтов, но во время стоянки в Мисии, «отправившись за водой, был похищен нимфами из‐за своей красоты». Геракл так увлекся поисками красавца, что отстал от корабля и не доплыл до Колхиды — аргонавты продолжали свое путешествие без него.

Знаменитый Орфей, отчаявшись вызволить жену из загробного царства, стал избегать женщин и положил начало однополой любви во Фракии. По крайней мере, именно так пишет о нем Овидий.

Орфей избегал неуклонно Женской любви. Оттого ль, что к ней он желанье утратил Или же верность хранил — но во многих пылала охота Соединиться с певцом, и отвергнутых много страдало. Стал он виной, что за ним и народы фракийские тоже, Перенеся на юнцов недозрелых любовное чувство, Краткую жизни весну, первины цветов обрывают.

Аристотель в своем трактате «Политика» уверяет, что гомосексуальные связи на Крите были введены еще знаменитым царем Миносом. Причем, по мнению философа, сделано это было с самыми чистыми экономическими и демографическими целями:

Законодатель придумал много мер к тому, чтобы критяне для своей же пользы ели мало; также в целях отделения женщин от мужчин, чтобы не рожали много детей, он ввел сожительство мужчин с мужчинами; дурное ли это дело или не дурное — обсудить это представится другой подходящий случай.

Попутно отметим, что демографическая политика Афинского государства была, по сообщению историка Диогена Лаэртского, прямо противоположной. Диоген писал: «Афиняне, желая возместить убыль населения, постановили, чтобы каждый гражданин мог жениться на одной женщине, а иметь детей также от другой, — так поступил и Сократ». Впрочем, историки (как древние, так и современные) не согласны с Диогеном и уверяют, что афиняне, напротив, могли иметь законных детей только от законных жен, прочие же дети гражданскими правами не пользовались и во внимание не принимались.

Но, как бы то ни было, в историческое время практически по всей Греции однополая любовь (по крайней мере, для мужчин) была узаконена. Платон[21] в «Пире» дает ей вполне рационалистическое объяснение:

Прежде всего, люди были трех полов, а не двух, как ныне, — мужского и женского, ибо существовал еще третий пол, который соединял в себе признаки этих обоих; сам он исчез, и от него сохранилось только имя, ставшее бранным, — андрогины, и из него видно, что они сочетали в себе вид и наименование обоих полов — мужского и женского. Тогда у каждого человека тело было округлое, спина не отличалась от груди, рук было четыре, ног столько же, сколько рук, и у каждого на круглой шее два лица, совершенно одинаковых; голова же у двух этих лиц, глядевших в противоположные стороны, была общая, ушей имелось две пары, срамных частей две, а прочее можно представить себе по всему, что уже сказано… Страшные своей силой и мощью, они питали великие замыслы и посягали даже на власть богов…

И тогда боги, испугавшись андрогинов и решив ослабить их, разрезали каждого на две части, «как разрезают перед засолкой ягоды рябины или как режут яйцо волоском». Правда, сначала операция не вполне удалась, но после некоторых перестановок боги остались довольны, а люди приняли такой вид, какой они имеют сегодня.

Итак, каждый из нас — это половинка человека, рассеченного на две камбалоподобные части, и поэтому каждый ищет всегда соответствующую ему половину. Мужчины, представляющие собой одну из частей того двуполого прежде существа, которое называлось андрогином, охочи до женщин, и блудодеи в большинстве своем принадлежат именно к этой породе, а женщины такого происхождения падки до мужчин и распутны. Женщины же, представляющие собой половинку прежней женщины, к мужчинам не очень расположены, их больше привлекают женщины, и лесбиянки принадлежат именно к этой породе. Зато мужчин, представляющих собой половинку прежнего мужчины, влечет ко всему мужскому: уже в детстве, будучи дольками существа мужского пола, они любят мужчин, и им нравится лежать и обниматься с мужчинами. Это самые лучшие из мальчиков и из юношей, ибо они от природы самые мужественные. Некоторые, правда, называют их бесстыдными, но это заблуждение: ведут они себя так не по своему бесстыдству, а по своей смелости, мужественности и храбрости, из пристрастия к собственному подобию. Тому есть убедительное доказательство: в зрелые годы только такие мужчины обращаются к государственной деятельности. Возмужав, они любят мальчиков, и у них нет природной склонности к деторождению и браку; к тому и другому их принуждает обычай, а сами они вполне довольствовались бы сожительством друг с другом без жен. Питая всегда пристрастие к родственному, такой человек непременно становится любителем юношей и другом влюбленных в него.

В Коринфе в VII веке до н. э. существовал обычай, по которому инициация мальчика начиналась с его похищения взрослым мужчиной. Старший друг вводил подростка в мужской союз и обучал воинскому мастерству. Когда срок обучения заканчивался, молодой воин получал от старшего ритуальные подарки: воинское снаряжение, кубок и быка. Отношения между юношей и его наставником носили хотя и сексуальный (в том числе), но почетный характер.

В греческом городе Фивы (том самом, где некогда правил Эдип) существовал так называемый «Священный отряд», в который входили триста отборных воинов. Плутарх писал о нем:

Некоторые утверждают, что отряд был составлен из любовников и возлюбленных… Ведь родичи и единоплеменники мало тревожатся друг о друге в беде, тогда как строй, сплоченный взаимной любовью, нерасторжим и несокрушим, поскольку любящие, стыдясь обнаружить свою трусость, в случае опасности неизменно остаются друг подле друга. И это не удивительно, если вспомнить, что такие люди даже перед отсутствующим любимым страшатся опозориться в большей мере, нежели перед чужим человеком, находящимся рядом, — как, например, тот раненый воин, который, видя, что враг готов его добить, молил: «Рази в грудь, чтобы моему возлюбленному не пришлось краснеть, видя меня убитым ударом в спину»… Существует рассказ, что вплоть до битвы при Херонее он оставался непобедимым; когда же после битвы Филипп[22], осматривая трупы, оказался на том месте, где в полном вооружении, грудью встретив удары македонских копий, лежали все триста мужей, и на его вопрос ему ответили, что это отряд любовников и возлюбленных, он заплакал и промолвил: Да погибнут злою смертью подозревающие их в том, что они были виновниками или соучастниками чего бы то ни было позорного.

Впрочем, мало кто из греков считал, что в однополой любви можно заподозрить что-то позорное. Платон в своем «Пире» устами одного из героев, Федра, говорит: «Я, по крайней мере, не знаю большего блага для юноши, чем достойный влюбленный, а для влюбленного — чем достойный возлюбленный… И если бы возможно было образовать из влюбленных и их возлюбленных государство или, например, войско, они управляли бы им наилучшим образом, избегая всего постыдного и соревнуясь друг с другом; а сражаясь вместе, такие люди даже и в малом числе побеждали бы, как говорится, любого противника: ведь покинуть строй или бросить оружие влюбленному легче при ком угодно, чем при любимом, и нередко он предпочитает смерть такому позору; а уж бросить возлюбленного на произвол судьбы или не помочь ему, когда он в опасности, — да разве найдется на свете такой трус, в которого сам Эрот не вдохнул бы доблесть, уподобив его прирожденному храбрецу?»

Другой участник платоновского диалога, Павсаний, подхватывает тему и убедительно объясняет собравшимся, что любовь бывает двух видов и «Эротов, сопутствующих обеим Афродитам, надо именовать соответственно небесным и пошлым». Выясняется, что «пошлый» Эрот внушает «любовь, которой любят люди ничтожные». Это именно те люди, которые «любят женщин… не меньше, чем юношей» (мысль о том, что можно любить одних лишь женщин, видимо, в голову Павсания не приходит). «Эрот же Афродиты небесной восходит к богине, которая, во-первых, причастна только к мужскому началу, но никак не к женскому — недаром это любовь к юношам, — а во-вторых, старше и чужда преступной дерзости. Потому-то одержимые такой любовью обращаются к мужскому полу, отдавая предпочтение тому, что сильней от природы и наделено большим умом».

Многие греки действительно пытались видеть в однополой любви прежде всего духовную составляющую. Пассивная позиция все-таки считалась унизительной для свободного взрослого гражданина, и чем бы ни занимались влюбленные в частном порядке, публичный разговор обычно шел о любви духовной (хотя и внушенной Эросом). Кроме того, афинский обычай считал недопустимой связь мужчины с маленькими мальчиками — достойной признавалась только любовь к юношам.

В Афинах существовала мужская проституция, были и специальные публичные дома, но по закону свободнорожденный афинянин не мог заниматься подобным ремеслом, в каких бы стесненных обстоятельствах он ни находился, — это было уделом иностранцев и метеков[23]. Мужчина, уличенный в том, что он вступил в половую связь за деньги или какие-либо жизненные блага, по законам Солона лишался права говорить в народном собрании.

И даже Платон под конец жизни в своих «Законах» высказал точку зрения о том, что «мужчины не должны сходиться с юношами как с женщинами, для любовных утех», потому что «это противоречит природе». Ничего не имея против любви между мужчинами, он тем не менее предлагает им «всегда хранить чистоту вместе с таким же чистым своим возлюбленным» и ратует за «тот вид влечения, который сопряжен с добродетелью и заставляет юношу стремиться к достижению высшего совершенства».

Впрочем, в этом произведении великий философ вообще увлечен идеей насильственной добродетели, и предложенные им меры по ее установлению, равно как и стиль самих «Законов», напоминают передовицы времен борьбы за социалистическую нравственность. Он пишет:

Мы, весьма возможно, принудим соблюдать в любви одно из двух: либо пусть гражданин не смеет касаться никого из благородных и свободнорожденных людей, кроме своей законной жены; пусть он не расточает своего семени в незаконных, не освященных религией связях с наложницами, а также в противоестественных и бесплодных связях с мужчинами. Или же мы совершенно исключим связи с мужчинами, а что касается связей с женщинами, то если кто помимо жены, вступившей в его дом с ведома богов, путем священного брака, станет жить с другими женщинами, купленными или приобретенными иным каким-либо способом, причем это явно обнаружится перед всеми мужами и женами, то мы как законодатели, думается мне, правильно сделаем, лишив его всех почетных гражданских отличий как человека, действительно чуждого нашему государству.

Но, к счастью для греков, платоновские «Законы» так и остались на бумаге (точнее, папирусе). Позднее, уже во II веке н. э., писатель-сатирик Лукиан продолжает ту же тему. В его диалоге «Две любви» собеседники обсуждают, какая любовь — к юношам или к женщинам — добродетельнее и приятнее, исследуя этот вопрос «в пристойном порядке, как подобает людям просвещенным». Один из собеседников считал любовь между мужчинами недостойной, ибо она противоречит природе и неизвестна у животных, в частности у львов. На что последовало не лишенное логики возражение: «Да, львы не любят львов, но ведь на то они и не философы…»

Впрочем, однополая любовь тоже рассматривалась Лукианом с разных точек зрения; один из собеседников уверял, что «любовь философа к юноше вызывается высоким величием души» и «относится всецело к философии». Он предлагал любить юношей, «как Сократ — Алкивиада, с которым он отцовски вкушал сон под одним плащом». Другой собеседник высказывал сомнения в том, что любовь великого философа была столь высокодуховной, и уверял, что Алкивиад, полежав под одним покрывалом с Сократом, «встал не без урона для себя». Но каким бы утехам — духовным или плотским — ни предавались идеальные любовники, оба эти вида любви были, с точки зрения автора диалога, допустимы и во всяком случае превосходили женскую любовь, нужную только как «средство обеспечения необходимой преемственности рода человеческого».

Интересно, что в произведениях Лукиана затрагивается и довольно редкая для греческих авторов тема женской однополой любви. Конечно, греки чтили поэтессу Сапфо, которая на рубеже VII и VI веков до н. э. воспела страсть между представительницами прекрасного пола. Но Сапфо была существом исключительным, «десятой музой», и к ней не были применимы обычные мерки. Кроме того, женщины острова Лесбос пользовались большой свободой, чего нельзя было сказать об остальных регионах Греции (кроме разве что Спарты). Греческие женщины получали самое поверхностное образование, вели затворнический образ жизни, и мужчины не слишком интересовались ими, делая исключение лишь для гетер. Поэтому и сексуальная жизнь женщин выпала из поля зрения греческих авторов. Лукиан был одним из немногих писателей, который попытался как-то заполнить этот пробел. В «Диалогах гетер» его героини делятся друг с другом тайнами лесбийской любви, но о самом интересном умалчивают: «Ведь это так неприлично!» Было ли это только неприлично или же наказуемо законом и традицией, гетеры ничего не сообщают, и читателям остается только догадываться, как обстояло дело.

Но в диалоге «Две любви» тот же Лукиан несколько проясняет ситуацию. Один из его героев, протестуя против любви между мужчинами, говорит:

Если… по-твоему, пристойно мужчине разделять ложе с мужчиной, то дозволим впредь и женщинам любить друг друга. Да, да, сын нынешнего века, законоположник неслыханных наслаждений, ты придумал новые пути для мужской утехи, так обрадуй и женщин: подари им такую же возможность, пусть одна другой заменяет мужа! Пусть, надев на себя изобретенное бесстыдное орудие, заменяющее данное природой, — чудовищная загадка пашни, не знающей посева, женщина с женщиной, как муж с женой, встречаются на ложе! Пусть наименование разврата, редко достигающее слуха, — мне стыдно даже произносить это слово, — имя трибады впредь выступает гордо, без стеснений!

С точки зрения авторов настоящей книги, герой диалога несколько погорячился, считая, что идея однополой любви между женщинами так уж нова — со времен Сапфо прошло уже более восьми сотен лет. Во всяком случае, из его слов видно, что любовь эта считалась греками чем-то не слишком приличным, но в то же время «бесстыдные орудия» для нее были известны и, видимо, вполне доступны. Впрочем, нельзя сбрасывать со счетов тот факт, что Лукиан, хотя и был греком и работал в рамках греческой литературной традиции, жил все-таки уже во II веке, когда былые сексуальные вольности, равно как и запреты, распространявшиеся на его соотечественников, испытали сильное влияние римских имперских нравов. Но к римлянам мы еще обратимся, а пока что вернемся в Грецию.

Помимо мальчиков, греки охотно и без ущерба для своей репутации проводили время с гетерами и проститутками. Сама богиня Афродита покровительствовала продажной любви. При ее храмах служили рабыни-иеродулы, которые занимались храмовой проституцией. Правда, обычай этот был распространен не по всей Греции, а в основном лишь в Коринфе и в греческих городах Передней Азии. Особенно славился продажными жрицами Афродиты Коринф. Пиндар посвятил энкомий (хвалебную песню) победителю XIII олимпиады Ксенофонту Коринфскому, который дал обет в честь своей победы подарить храму Афродиты сто (или, возможно, пятьдесят) рабынь-иеродул. Воспеты оказались и сами служительницы богини:

Девицы о многих гостях, Служительницы богини Зова, В изобильном Коринфе Воскуряющие на алтаре Бледные слезы желтого ладана, Мыслью уносясь К небесной Афродите, матери любви, И она вам дарует, юные, Нежный плод ваших лет Обирать без упрека с любвеобильного ложа: Где вершит Неизбежность, там все — хорошо[24].

Короче, на долю законных невест и жен у греков часто уже не хватало ни сил, ни времени… А иногда — и желания. Поэтому не вызывает удивления фраза, которую Ксенофонт в своем «Домострое» приписывает Сократу: «А есть ли кто, с кем ты меньше разговариваешь, чем с женой?»

Греческий взгляд на брак четко сформулирован в речи против проститутки Неэры, приписываемой знаменитому оратору IV века до н. э. Демосфену: «Гетер мы держим ради наслаждения, наложниц для повседневного удовлетворения потребностей нашего тела, жен — для того чтобы производить законных детей и иметь верную хранительницу дома».

Великий Гесиод, младший современник Гомера, в поэме «Труды и дни» изложил общенациональную точку зрения на брак. Обращаясь к своему брату Персу, Гесиод дает ему множество полезных советов о том, как жить, как вести хозяйство, как торговать, как пировать и как соблюдать правила личной гигиены. Не обошел поэт и такую важную вещь, как женитьба. Брачные рекомендации даются между советами о том, как надо грамотно нагружать корабль, и о том, как «чтущий богов рассудительный муж» должен мочиться. Строфа о браке по размеру ровно в два раза длиннее строфы о правилах мочеиспускания, что, видимо, соответствует значимости этих деяний в глазах поэта.

В дом свой супругу вводи, как в возраст придешь подходящий. До тридцати не спеши, но и за тридцать долго не медли: Лет тридцати ожениться — вот самое лучшее время. Года четыре пусть зреет невеста, женитесь на пятом. Девушку в жены бери — ей легче внушить благонравье. Взять постарайся из тех, кто с тобою живет по соседству. Все обгляди хорошо, чтоб не на смех соседям жениться. Лучше хорошей жены ничего не бывает на свете, Но ничего не бывает ужасней жены нехорошей, Жадной сластены. Такая и самого сильного мужа Высушит пуще огня и до времени в старость загонит.

В другой своей знаменитой поэме, «Теогонии», Гесиод высказывается еще определеннее. Возможно, за время, прошедшее между написанием этих поэм, он успел жениться и, видимо, не слишком удачно. Иначе трудно объяснить ту ярость, с которою он обрушивается на женщин:

Нам на великое горе они меж мужчин обитают, В бедности горькой не спутницы — спутницы только в богатстве.

Поэт сравнивает мужей с хлопотливыми пчелами, которые «изо дня в день суетятся и белые соты выводят», а жен — с трутнями, которые «все время внутри остаются под крышею улья и пожинают чужие труды в ненасытный желудок».

Поэт Семонид Аморгосский, живший в конце VII века до н. э., посвятил женщинам целую поэму, она так и озаглавлена: «О женщинах». Поэт рассказывает, из каких животных были женщины созданы Зевсом. Но плохо знает греков тот, кто подумает, что поэт сравнил представительниц прекрасного пола с «рыбками», «птичками» или «кошечками»:

Различно женщин нрав сложил вначале Зевс: Одну из хрюшки он щетинистой слепил — Все в доме у нее валяется в грязи, Разбросано кругом — что где, не разберешь. Сама ж — немытая, в засаленном плаще, В навозе дни сидит, нагуливая жир. Другую из лисы коварной бог создал…[25]

Есть женщины, подобные попусту лающим собакам. Такую жену не унять, даже если муж ей «зубы вышибет булыжником в сердцах». Другие женщины похожи на «осла, облезлого от плетей», они все делают «под брань, из-под кнута». У кого-то жена сотворена из земляных комьев: «Что зло и что добро — не по ее уму». Другая жена «мужу своему мерзка до тошноты». «Иную сотворил из обезьяны Зевс». И даже те немногие женщины, которые сотворены из пчел, не искупают всеобщего вреда, происходящего от слабого пола:

Да, это зло из зол, что женщиной зовут, Дал Зевс, и если есть чуть пользы от нее — Хозяин от жены без меры терпит зло. И дня не проведет спокойно, без тревог, Кто с женщиной судьбу свою соединил…

Можно назвать Семонида сатириком, можно считать, что он писал свою поэму сгоряча, после бурного скандала с женой… Но вслед за ним охотно поливали женщин грязью и другие греческие писатели. Комедиографы делали это с тем большей безопасностью для себя, что афинские женщины на постановки комедий не допускались. И на рубеже V–IV веков до н. э. Аристофан устами предводительницы хора (а хор выражал идеи автора) публично заявляет:

Сознаться надо, по натуре женщины бесстыдны, И нет зловреднее созданий, кроме тех же женщин[26].

Старший современник Аристофана, знаменитый трагик Еврипид, хотя женщинам и дозволялось посещать трагедии, тоже не убоялся прекрасного пола, а равно и своей жены Хирилы. Он прославился в Афинах не только как драматург, но и как женоненавистник. Женщины в его трагедиях — источник всех бед, им свойственны самые низкие инстинкты, например Елена в «Троянках» бросает мужа не из любви к Парису, а оттого, что «не роскошно в Аргосе жила». Аристофан даже написал комедию «Женщины на празднике Фесмофорий», в которой изобразил борьбу Еврипида с афинянками, мечтающими отомстить ненавистному трагику.

Кстати, в конце концов Еврипид таки развелся с женой, но его женоненавистничество не помешало ему вступить во второй брак, который, видимо, оказался более удачным. По крайней мере, в конце жизни драматург создал еще одну трагедию, посвященную Елене Троянской, в которой объяснил, что все приписываемые знаменитой красавице безобразия творил ее призрак, созданный богами, а сама Елена, будучи верной женой, в это время добродетельнейшим образом пребывала в Египте, дожидаясь возвращения Менелая из-под стен Трои.

Но если Еврипид и раскаялся в своем отношении к женщинам, то остальные афиняне в массе своей делать этого отнюдь не собирались. В конце IV века до н. э. комедиограф Менандр вторит Аристофану:

Средь всех зверей и на земле и на море Есть самый страшный зверь, и этот зверь — жена. <…> Жена всегда есть зло, и вот поэтому — Удача, если зло еще терпимое. <…> Кто жизнь желает провести в приятности — Будь холостым, пускай другие женятся![27]

Тем не менее греки женились и издавали множество законов по поводу того, как это надлежит делать. В критском городе Гортина сохранились 12 столбцов, вырезанных на каменной стене древнего здания. Это самый древний и один из самых обширных сводов греческих законов, дошедших до нашего времени (есть и более древние, но они сохранились лишь в пересказе). Написан он был на рубеже VII и VI веков до н. э. Многие его положения касаются женитьбы:

Дочь-наследница пусть выходит замуж за старшего брата отца.

Если будет много дочерей-наследниц и братьев отца, то пусть следующая по старшинству дочь выходит замуж за следующего по старшинству брата отца.

Если не окажется братьев отца, но будут сыновья братьев отца, то пусть она выходит замуж за сына самого старшего брата отца…

Пусть родственник, имеющий право жениться на дочери-наследнице, женится на одной, но не на большем числе…

Если совершеннолетний родственник, имеющий право жениться на дочери-наследнице, не захочет жениться на желающей выйти замуж совершеннолетней дочери-наследнице, то пусть родственники дочери-наследницы подают в суд, а судья пусть присудит его жениться в течение двух месяцев.

Эти законы, конечно, охраняли семейное имущество от перехода в чужие руки. Но как не посочувствовать бедным наследницам, которые обязаны были выходить не просто за своих дядюшек, но обязательно за самых старших из них… Сами дядюшки, видимо, тоже не всегда стремились получить богатство, к которому прилагалась жена, раз этот вопрос приходилось решать через суд.

Не забыли гортинские законодатели и о разводах и о правах разведенных женщин.

Если муж и жена разводятся, то жена пусть имеет свое имущество, которое имела, когда пришла к мужу, и половину дохода, если он будет от ее имущества, и половину из того, что наткала, если будет, и пять статеров в том случае, если муж будет виновником развода… Если муж будет утверждать, что он не виноват, то пусть судья решит, принеся присягу.

По-видимому, гортинские жены часто не удовлетворялись такими условиями развода, и законодателям пришлось это предусмотреть:

Если она унесет что-либо другое из имущества мужа, то пусть уплатит пять статеров и вернет то, что унесла у него, и то, что похитила у него, отдаст.

Если она от чего-либо (от обвинения) будет отказываться, то пусть судья заставит поклясться Артемидой перед Амиклейским храмом…

Давать ложную клятву именем Артемиды жены, конечно, не решались. Тем более что у них было время обдумать все последствия божественного гнева: на размышления давалось двадцать дней. Но, судя по всему, богиня не гневалась на тех женщин, которые, не похищая мужниного имущества самостоятельно, просили, чтобы это сделал для них кто-нибудь другой. Законодатели, не слишком полагаясь на богиню, предусмотрели и это:

Если кто-либо похитит для поклявшейся, то пусть уплатит пять статеров и вернет стоимость вещи.

Если кто-либо из посторонних будет содействовать краже, то пусть уплатит десять статеров и двойную стоимость вещи, в похищении которой поклялся судья.

Гортинские законы заботились и о детях, родившихся у разведенных женщин:

Если родит разведенная женщина, то пусть она принесет ребенка в дом мужа при трех свидетелях… Если он не примет, то пусть у матери будет право воспитывать ребенка или подкинуть. Пусть будет иметь силу клятва родственников и свидетелей, которые принесли ребенка…

Если разведенная женщина подбросит ребенка до того, как принесет его мужу, как предписано, то пусть заплатит за свободного пятьдесят статеров, за раба — двадцать пять, если проиграет дело.

Если у нее нет какого-либо дома, куда принести ребенка, или она его (мужа) не увидит, то, если она подкинет ребенка, за нею не будет вины.

Первые дошедшие до нас (в пересказе) афинские законы, которые относятся к сексуальному и семейному законодательству, принадлежали Солону, жившему в начале VI века до н. э. Этот знаменитый законодатель, немало сил положивший на регулирование семейной жизни своих сограждан, не чуждался однополой любви и ставил любовь к мальчикам, согласно свидетельству Плутарха, «в число благородных, почтенных занятий». Поэтому он законодательно запретил это занятие рабам «и некоторым образом призывал людей достойных к тому, от чего отстранял недостойных». Сам Солон «не был равнодушен к красавцам и не имел мужества вступить в борьбу с любовью, „как борец в палестре“, это можно видеть из его стихотворений».

Тем не менее блюдя государственные интересы, Солон сделал немало и для распространения любви разнополой. По преданию, он создал в Афинах сеть публичных домов (диктерионов) и разместил их в районе, где они были не только удобны для посетителей (окрестности порта), но и имели идеологическую поддержку (недалеко от храма Афродиты). Учреждения эти были поставлены под контроль государства, причем Солон позаботился об их штате, закупив для этого азиатских рабынь. Сводничество Солон запретил, предложив карать его штрафом в 100 драхм (436 граммов серебра), — единственное исключение было сделано для гетер. Такой же штраф был назначен за изнасилование свободной женщины. Мужчинам было запрещено торговать своими дочерьми и сестрами, но и здесь имелось исключение: если девушка уже была уличена в преступной связи с мужчиной, продать ее не возбранялось. Если же с любовником была застигнута замужняя женщина, то оскорбленный супруг имел право убить любовника на месте преступления. Плутарх считал этот последний закон нелепым, поскольку изнасилование той же замужней женщины каралось меньше чем полукилограммом серебра. Но, возможно, Солон считал изнасилование менее тяжким преступлением, чем соблазнение, поскольку при изнасиловании страдало только тело потерпевшей, а при ее соблазнении преступник губил и нравственность, и доброе имя, и душу женщины (представление о душе и загробном воздаянии за грехи во времена Солона уже существовало).

Солон, несмотря на свое пристрастие к мальчикам и заботы о публичных домах, немало трудов посвятил законоустройству обычного гетеросексуального брака. Он закрепил уже существовавшую до него традицию, но кое-что добавил и от себя.

По сообщению Плутарха, «Солон уничтожил обычай давать приданое и разрешил невесте приносить с собою только три гиматия[28] и вещи из домашней обстановки небольшой ценности — больше ничего. По его мысли, брак не должен быть каким-то доходным предприятием или куплей-продажей; сожительство мужа с женой должно иметь целью рождение детей, радость, любовь».

Что же касается осиротевших невест, которые унаследовали от своих родителей состояние и были богаты без всякого приданого, о них Солон позаботился особо. Законодатель не без оснований опасался, что деньги одиноких девушек могут привлечь к ним мужчин, по возрасту уже неспособных к брачной жизни. Поэтому он издал закон, по которому «муж богатой сироты должен иметь свидание с нею по крайней мере три раза в месяц». Плутарх писал: «Если даже и не родятся от этого дети, то все-таки это со стороны мужа по отношению к целомудренной жене есть знак уважения и любви; это рассеивает многие неудовольствия, постоянно накопляющиеся, и не дает ей совершенно охладеть к мужу из‐за ссор с ним».

Чтобы мужьям было легче исполнять свои предписанные законом обязанности, им на подмогу был издан еще один закон, согласно которому «невесте, перед тем как запереть ее с женихом, давали поесть айвы». Айва действительно издревле считается афродизиаком, непонятно лишь, почему закон предписывал давать ее только невесте, а не обоим супругам.

Если же айва не помогала, женщина (но не всякая, а именно богатая сирота) «получала право вступить в связь с кем-либо из ближайших родственников мужа». Плутарх считал, что этот закон направлен «против мужчин, не способных к брачному сожительству, но женящихся на богатых сиротах из‐за денег и на основании закона производящих насилие над природой». «Мужчина, видя, что такая жена отдается кому хочет, или откажется от брака с нею, или, оставаясь в браке, будет терпеть позор, неся наказание за свою жадность и наглость». Правда, богатой сироте «было дано право выбирать себе любовником не всякого, а только одного из родственников мужа, чтобы ребенок был близок по крови ее мужу и происходил из одного с ним рода».

Из прочих нововведений Солона, которые, вероятно, способствовали укреплению брачных уз, можно отметить законы, ограничивающие дееспособность женщин и их право путешествовать. Выезжая из города, женщина могла иметь при себе «пищи и питья не больше, чем на обол, иметь корзинку не больше локтя». Поскольку на один обол можно было купить только 4 килограмма зерна или 1 литр дешевого вина, то с таким запасом трудно было уехать далеко. А если женщина пускалась в дорогу ночью, то она не имела права идти пешком и должна была ехать на повозке, в обязательном порядке снабженной фонарем. Короче говоря, удрать от мужа афинянке было не так-то просто.

Надо сказать, что афиняне далеко не все и не сразу оценили полезность новых законов — по свидетельству Плутарха, «к Солону каждый день приходили люди: то хвалили, то бранили, то советовали вставить что-либо в текст или выбросить». Но Солон ничего менять не стал и, заявив: «Трудно в великих делах сразу же всем угодить», — уплыл в Египет. Кстати, в пути и он, и его спутники, вероятно, соблюдали полное воздержание, поскольку греки считали, что «корабли должны быть чисты от дел Афродиты» — по крайней мере, так позднее, во II веке н. э., утверждал Ахилл Татий в своем знаменитом романе «Левкиппа и Клитофонт»… Как бы то ни было, законодатель покинул Афины. А законы остались — Солон предписал не менять их по крайней мере сто лет.

Впрочем, жизнь вносила свои коррективы. Так, приданое афиняне очень скоро за своими невестами снова стали давать, причем отец обязан был выделить дочери не менее десятой доли своего имущества. Если же девушка была сиротой и бесприданницей, ее обеспечивала или община, или кто-то из богатых граждан. Правда, распоряжался этим имуществом все равно муж — женщины Аттики не могли заключать сделок, стоимость которых превышала цену медимна ячменя (чуть больше 50 литров).

Из других афинских законов и традиций, касавшихся брака, можно отметить, что афиняне обычно подписывали брачный контракт. Девушки, как правило, выходили замуж после 15 лет, юноши женились не раньше 20. После развода или смерти мужа жена могла снова выйти замуж. Иногда муж перед смертью сам назначал себе преемника, чтобы обеспечить детей и сохранить семью.

Отметим, что обычай затворничества женщин в Афинах и многих других городах Греции сохранялся в течение многих веков после Солона. В IV веке до н. э. афинский оратор Гиперид говорил, что «женщина, выходящая на люди, должна достичь того возраста, когда встречные не спрашивают, чья она жена, но чья мать». Афинянки, особенно зажиточные, на улицу почти не выходили, во всяком случае без отца, мужа или близкого родственника. Принимать у себя мужчин они тоже не могли, даже в присутствии мужа: если в дом приходил гость, женщины немедленно убегали в гинекей.

Даже в римское время, когда в империи, и особенно в столице, царили весьма вольные нравы, а римские женщины пользовались почти такой же свободой, как и мужчины, в Греции все было иначе. Плутарх писал: «Удаляясь от солнца, луна сияет ярко и отчетливо, но меркнет и становится невидимой, оказавшись рядом; целомудренная же супруга, напротив, должна показываться на людях не иначе как с мужем, а когда он в отъезде, оставаться невидимой, сидя дома».

Но как же проходила сама свадьба? Мы мало что знаем о свадьбах далекой древности (как мифических, так и реальных). Но начиная с VIII века до н. э. греки принимаются активно и много писать. Не обходят они вниманием и свадьбу. Женились греки обычно в месяце гамелионе (буквально «брачный месяц»), который приходился на нашу середину января — середину февраля. Этот месяц был посвящен Гере, супруге Зевса. Сама Гера весьма серьезно относилась к супружеству, не прощала Зевсу его измен, но верность хранила. Один только раз она родила не от мужа, но и тут дело обошлось без «греха». Поссорившись с Зевсом, который без ее участия родил Афину, Гера в течение года отказывалась исполнять свои супружеские обязанности, а потом родила чудовищного Тифона. Родила она, по ее собственному уверению, без всякого участия мужчин, в результате молитвы, вознесенной Небу, Земле и титанам. Муж поверил. Греки тоже поверили, и Гера испокон веков считалась у них покровительницей добродетельного брака.

Итак, свадьбы играли зимой. Впрочем, в Греции и зимой тепло. Перед свадьбой приносили жертвы богам. Невеста совершала ритуальное омовение. Иногда воду для этого приносили из источника, причем не из любого. Например, в Афинах — обязательно из ключа Каллирои. Иногда невеста сама отправлялась на реку. В Троаде (которая к тому времени была населена в основном греками) девушки перед свадьбой купались в Скамандре, приговаривая «Скамандр, забери мою девственность». Зная о таком обычае, а также о неопытности и наивности троадских дев, некий юноша притворился богом реки Скамандр и в буквальном смысле исполнил просьбу одной невесты. Когда через несколько дней девушка со свадебной процессией шла к храму Афродиты, она увидела этого юношу в толпе и в волнении закричала: «Вот бог реки Скамандр, которому я отдала свою девственность!»

В день свадьбы дом невесты украшали ветвями лавра и масличного дерева. Невеста была одета во все белое, с покрывалом на голове. Кстати, жених и его друзья тоже были в белом, головы мужчин украшали венки.

Свадебный пир происходил в доме отца невесты. К столу обязательно подавали сладости из кунжута, который был символом плодородия. После пира невесту под звуки флейт и кифар отводили или отвозили в дом жениха. В повозке девушка сидела между женихом и парохом (кем-то вроде дружки). Мать невесты шла за ними с факелом, зажженным от родного очага. А у ворот нового дома девушку встречала свекровь, и тоже с факелом. Так молодая жена переходила от покровительства богов одного домашнего очага к богам другого. Невеста вносила в свой новый дом сковородку и сито, они символизировали ее будущие хозяйственные подвиги. А ее осыпали сладостями и орехами.

Интересно, что во время свадебного пира женщины сидели за отдельными столами или даже в другом помещении. Греки вообще не приветствовали участие женщин в пирах. И если во времена Одиссея и Менелая мать семейства могла на некоторое время выйти в пиршественную залу, то позднее это было немыслимо. В Афинах времен Перикла все женское население дома — и почтенная супруга, и юные дочери — должны были вскакивать из‐за стола и убегать на свою половину, если в гости неожиданно заходил приятель мужа. Эта сегрегация сохранялась даже на свадьбах.

Линкей Самосский, живший в III веке до н. э., подробно описывает свадьбу некоего Карана в Македонии. На этой свадьбе было все: роскошная еда, золотые венки, украшавшие головы гостей, нагие родосские арфистки, комедиантки, «танцовщицы, одетые одни — нереидами, другие — нимфами»… Не было лишь одного — невесты, как, впрочем, и других «порядочных» женщин. Возможно, невеста со своими родственницами и угощалась в женском крыле дома, в гинекее. Но в центре внимания пирующих была, безусловно, не она, и все изыски брачного пира предназначались не для нее. Не для нее «вышел хор из ста человек и стройно спел брачный гимн». Ей не довелось отведать жареную свинью, набитую лакомствами: дроздами, утками, жаворонками, яичными желтками, устрицами и морскими гребешками. Она не увидела, как раздвинулись занавески, приводимые в движение скрытыми устройствами, и взорам пирующих предстали «наяды, и эроты, и паны, и гермесы, и множество других статуй, державших в руках серебряные светильники». Линкей, детально описывающий свадебный пир, ни разу не вспомнил о невесте и не задался вопросом: где же она? Или: кто же она? Зато на него произвели впечатление «нагие фокусницы, кувыркавшиеся на мечах и выдувавшие огонь изо рта…».

Впрочем, Древняя Греция была большой и раздробленной, а история ее — долгой. Поэтому говорить о «древнегреческих свадьбах вообще» нельзя. Обычаи менялись, каждый полис имел свои традиции, бедняки и цари женились по-разному…

Идеальные отношения, которые должны сложиться между молодой женой и ее мужем, описаны в сочинении Ксенофонта «Домострой». Ксенофонт был учеником и другом Сократа, и его произведения во многом основаны на том, чему учил этот философ. Устами своего героя Исхомаха Ксенофонт рассказывает о том, как должен разумный муж воспитывать свою молодую жену. Впрочем, Исхомаху повезло, его жена уже в доме родителей начала получать «правильное» воспитание:

Когда она пришла ко мне, ей не было еще и пятнадцати лет, а до этого она жила под строгим присмотром, чтобы возможно меньше видеть, меньше слышать, меньше говорить. <…> Что же касается еды… она была уже превосходно приучена к умеренности, а это, мне кажется, самая важная наука как для мужчины, так и для женщины.

Но этих добродетелей Исхомаху было недостаточно. Поэтому, «когда она уже привыкла… и была ручной», муж объяснил ей, каковы различия между мужчиной и женщиной и вытекающие из этого последствия:

Бог приспособил: природу женщины для домашних трудов и забот, а природу мужчины — для внешних. Тело и душу мужчины он устроил так, что он более способен переносить холод и жар, путешествия и военные походы; поэтому он назначил ему труды вне дома. А тело женщины бог создал менее способным к этому и потому, мне кажется, назначил ей домашние заботы. Но ввиду того что в женщину он вложил способность кормить новорожденных детей и назначил ей эту обязанность, он наделил ее и большей любовью к новорожденным младенцам, чем мужчину. Но, так как бог назначил женщине также и охранять внесенное в дом добро и знал, что для охраны не худое дело, если душа труслива, то он наделил женщину и большей долей трусости, чем мужчину. С другой стороны, бог знал, что тому, кто занимается трудом вне дома, придется и защищаться в случае нанесения обиды, и потому наделил его большей долей смелости… Женщине приличнее сидеть дома, чем находиться вне его, а мужчине более стыдно сидеть дома, чем заботиться о внешних делах. А если кто поступает вопреки порядку, установленному богом, то едва ли от богов скроется такое нарушение порядка. <…> Тебе надо будет сидеть дома: у кого из слуг работа вне дома, тех посылать, а кому следует работать дома, за теми смотреть; принимать то, что приносят в дом: что из этого надо тратить, ты должна распределять, а что надо оставить про запас, о том должна заботиться и смотреть, чтобы количество, предназначенное для расхода на год, не расходовалось в месяц; когда принесут тебе шерсть, ты должна позаботиться о приготовлении из нее одежды кому нужно. И, чтобы сушеные припасы были хороши для еды, тебе следует заботиться… Кто из слуг будет болен, тебе придется заботиться об уходе за ним.

Впрочем, свои поучения Исхомах заканчивает на весьма оптимистической ноте:

Но всего приятнее тебе будет, если ты окажешься деловитее меня, сделаешь меня своим слугой, и тебе нечего будет бояться, что с годами тебе будет в доме меньше почета, если, напротив, ты будешь уверена, что, старея, чем лучшим товарищем для меня и лучшим стражем дома для детей ты будешь, тем большим и почетом будешь пользоваться в доме. Ведь ценность человека для практической жизни увеличивается не от красоты, а от его внутренних достоинств.

Молодая жена послушно вняла поучениям мужа. Более того, она даже согласилась с его точкой зрения о том, что женщине не должно пользоваться косметикой… Свои рассуждения гордый Исхомах заканчивает словами: «И теперь моя жена одевается и держит себя так, как я учил ее и как сейчас тебе рассказываю».

Другой знаменитый грек, Плутарх, тоже уделил немало внимания вопросу о том, каковы должны быть идеальные отношения между мужем и женой. В трактате «Наставление супругам» он пишет:

Геометры утверждают, что линии и плоскости сами по себе неподвижны, а движутся вместе с телами; так и жене следует своих чувств не иметь, но вместе с мужем и печалиться, и веселиться, и тревожиться, и смеяться. <…>

За трапезою персидских царей их законные супруги восседают рядом и едят с ними вместе, когда же цари хотят пить и веселиться, тогда, отсылая законных жен своих, призывают музыкантш и наложниц, и правильно делают, что не допускают жен до участия в своих развратных попойках. Но если обыкновенный муж, к тому же сластолюбивый и распущенный, иной раз и согрешит со служанкой или гетерой, жена пусть не бранится и не возмущается, считая, что именно из уважения к ней участницей непристойной, разнузданной пьянки он делает другую. <…>

Молоденькую девушку-спартанку однажды кто-то спросил, приходилось ли ей спать с мужчиной. «О нет! — отвечала она. — Это ему со мной приходилось». Именно так, я считаю, должна себя вести замужняя женщина: не уклоняться, не выражать недовольства, когда муж затевает нечто подобное, ибо это говорит о высокомерии и холодности, но и самой не напрашиваться, ибо так поступают только бесстыжие распутницы.

Заводить собственных друзей жена не должна; хватит с нее и друзей мужа. Но самые главные и самые могущественные из них — это боги, а потому только тех богов супруге подобает чтить и признавать, коим поклоняется муж, для бесполезных же обрядов и чужеземных суеверий держать двери дома запертыми. Ни одному из богов не могут быть приятны обряды, если жена совершает их тайком и украдкой. <…>

Подобно тому как разбавленное вино мы называем вином, хотя вода в нем составляет большую часть, так и дом со всем, что в нем есть, следует считать собственностью мужа, даже если большую часть принесла в приданое жена. <…>

Порядочная женщина не только руку свою, но даже разговоры не должна выставлять напоказ, и подавать голос при посторонних должно быть ей так же стыдно, как раздеваться при них, ибо голос выдает и нрав говорящей, и свойства ее души, и настроение. <…>

Разговаривать жена должна только с мужем, а с другими людьми — через мужа, и пусть этим не огорчается, ибо, подобно флейтисту, она издает звуки хоть и не своими устами, зато более внушительные.

Но не всем грекам везло так, как Исхомаху, не все женщины внимали наставлениям Плутарха, и иногда дело доходило до развода. Случалось это не слишком часто, но и особых проблем не вызывало. Например, в Афинах, при взаимном согласии, муж попросту отсылал жену обратно к отцу или опекуну, вернув приданое и заплатив по полтора процента за каждый прожитый в браке месяц. Муж мог сделать это и без согласия жены, но если супруга желала сохранить семью, она имела право обратиться к архонту. Как правило, уважительной причиной для развода было бесплодие жены.

Жена в годы развитой афинской демократии тоже могла потребовать развода. Но если муж имел право отослать свою половину без всяких юридических проволочек, то женщина и в том случае, если она хотела сохранить брак, и в том случае, если она хотела его расторгнуть, должна была лично подавать архонту письменную жалобу. Афинский комедиограф Анаксандрид в первой половине IV века до н. э. писал: «Тяжел и труден тот путь, по которому приходится идти жене, желающей оставить жилище своего мужа и вернуться назад к отцу. Этот путь не пройти без краски на лице».

Но с краской или без краски, очень часто разведенные афинянки вступали во второй и даже в третий брак. Причем, поскольку самим им негде было знакомиться с мужчинами, иногда в качестве свата выступал предыдущий муж.

Знаменитый афинский стратег и политик Перикл, живший в V веке до н. э., был женат на разведенной женщине Телезиппе. Первым мужем Телезиппы был Гиппоник, один из самых богатых людей Греции; она родила от него сына Каллия. Однако потом Телезиппа разошлась с мужем и вышла замуж за своего родственника Перикла. У них было двое сыновей, но когда дети стали взрослыми и обзавелись собственными семьями, Перикл повстречался со знаменитой гетерой Аспазией Милетской.

Собственно, Аспазия была не просто гетерой, а имела свое «дело». Плутарх пишет, что «профессия ее была не из красивых и не из почетных: она была содержательницей девиц легкого поведения». Перикл же не увлекался гетерами — он был слишком занят государственной деятельностью. Но у Аспазии собиралось избранное общество, здесь бывал Сократ со своими знакомыми, и стратег тоже решил навестить знаменитую милетянку.

Интересно, что уважение греков к гетерам простиралось до того, что ученики Сократа, по свидетельству Плутарха, приводили к Аспазии своих жен, чтобы те послушали ее рассуждения. Вряд ли Перикл приводил Телезиппу к Аспазии, но сам он настолько пленился гетерой, что решил ввести ее в свой дом. Связи с гетерами и вообще с любыми женщинами «на стороне» были для афинян обычным делом, протестовать против которого не приходило в голову ни женам, ни их родственникам. Но Перикл решил сделать Аспазию своей женой. Вопрос с Телезиппой решился быстро. Она была уже немолода и имела троих взрослых сыновей, однако Перикл «вместе с ее опекуном с ее согласия выдал ее замуж за другого». Сложнее было узаконить брак с самой Аспазией.

Дело в том, что в Афинском государстве браки граждан с чужеземцами и метеками не считались законными. В глазах общества они были лишь сожительством, дети от таких союзов не могли претендовать на гражданские права и были ограничены в правах наследственных. С некоторыми государствами у Афин был договор об эпигамии — взаимном заключении браков, но Милет в их число не входил. Правда, закон этот, существовавший еще со времен Солона, научились обходить. Отец мог оформить своих неполноправных детей специальным юридическим актом, после чего на их происхождение начинали смотреть сквозь пальцы. Но за несколько лет до встречи с Аспазией Перикл реанимировал старый закон, для того чтобы сократить число граждан, претендовавших на государственные раздачи хлеба. Теперь на гражданство могли рассчитывать только дети, рожденные от отца-афинянина и матери-афинянки.

Таким образом, сын Перикла и Аспазии большую часть своей жизни был в Афинах неполноправным человеком. И только когда старшие дети Перикла умерли во время эпидемии, афиняне из уважения к заслугам стратега даровали гражданство его сыну от Аспазии. Впрочем, вскоре они же приговорили новоявленного гражданина к смертной казни за то, что он, после блестящей победы над пелопоннесским флотом, оставил непогребенными павших воинов и не оказал должной помощи матросам на кораблях, разметанных бурей.

Аспазию афиняне тоже не жаловали. Комедиограф Кратин называл ее «наложницей с взглядом бесстыдным». А комический поэт Гермипп организовал против Аспазии судебное преследование, обвинив ее в нечестии и в сводничестве. Как пишет Плутарх, «Перикл вымолил ей пощаду, очень много слез пролив за нее во время разбирательства дела».

Но не будь Аспазия такой скандально известной фигурой, а Перикл — главой государства, все обстояло бы значительно проще. Сами по себе развод, второй и даже третий брак никаких нареканий у афинян не вызывали. Платон в своем описании идеального государства даже активно рекомендовал разводы и повторные браки для супругов, которые не хотят жить вместе:

Если муж и жена совсем не подходят друг к другу из‐за несчастных особенностей своего характера, то такими делами всегда должны ведать десять стражей законов среднего возраста, а также десять женщин из числа тех, что ведают браками. Если супруги могут примириться, их примирение будет иметь законную силу. Если же душевные бури их захлестывают, надо по возможности отыскать для каждого из них более подходящих супругов. Конечно, такие супруги не отличаются кротким нравом. Вот и нужно попробовать соединить с каждым из них характер более глубокий и кроткий. Если супруги находятся в разногласии между собой и к тому же бездетны или у них мало детей, то к новому супружеству следует прибегнуть и ради детей. Если же количество детей достаточно, то развод и новое заключение брака следует произвести ради спокойной старости и взаимных забот.

В других греческих государствах дела с разводами обстояли примерно так же просто. Случались разводы не только против воли одного из супругов, но даже и против воли обоих. Например, у сиракузского тирана Дионисия Младшего, жившего в IV веке до н. э., имелась сестра Арета, которая была замужем за его политическим противником Дионом и родила от него сына. Дионисию крайне не нравилось такое родство, и сначала он попытался выяснить, не согласится ли Дион, находившийся в то время в эмиграции, добровольно разойтись с женой. Когда выяснилось, что не согласится, Дионисий решил вопрос самовольно и выдал Арету, вопреки ее воле, за одного из своих друзей.

Примерно через полвека другой властитель, основатель обширного государства Селевкидов Селевк I Никатор тоже самовольно развел жену с мужем, но сделал это из самых благородных побуждений, тем более что мужем, отдавшим любимую жену, был он сам. Эту историю подробно описывает Плутарх.

Селевк был женат на Стратонике, дочери царя Македонии Деметрия Полиоркета. Брак казался удачным во всех отношениях. Юная красавица скрепила политический союз и родила мужу ребенка. Но тут произошло традиционное для трагедии событие: сын Селевка от его первой жены Апамы, Антиох, влюбился в собственную мачеху. Не смея признаться ни отцу, ни возлюбленной и не имея никаких надежд на увенчание своей страсти, юноша стал искать способ уйти из жизни. Он изнурял свое тело, отказывался от пищи и в конце концов слег. Но, к счастью, мудрый царский врач Эрасистрат угадал причину болезни. Он лишь не мог догадаться, в кого именно влюблен юноша. Врача удивляло, что царский сын отказался от надежды на взаимность и молча терзался. Эрасистрат стал тайно наблюдать за юношей в те минуты, когда проведать больного приходили посетители, и заметил, что лишь посещения мачехи волнуют его.

Мудрый врач решил поговорить с царем. Он объявил Селевку, что юноша умирает от безнадежной страсти и что влюблен он в жену самого Эрасистрата. «Так неужели ты… не пожертвуешь своим браком ради моего сына?» — воскликнул Селевк. «Но на такую жертву не пошел бы даже родной отец», — возразил Эрасистрат. В ответ царь заверил врача, что лично он охотно принес бы свою семейную жизнь в жертву сыну. Только после этого Эрасистрат открыл Селевку истинную причину болезни юноши.

Селевк сдержал слово. Плутарх пишет:

После этого разговора Селевк созвал всенародное собрание и объявил свою волю поженить Антиоха и Стратонику и поставить его царем, а ее царицей надо всеми внутренними областями своей державы. Он надеется, продолжал Селевк, что сын, привыкший во всем оказывать отцу послушание и повиновение, не станет противиться и этому браку, а если Стратоника выразит неудовольствие его поступком, который нарушает привычные понятия, он просит друзей объяснить и внушить женщине, что решения царя принимаются ради общего блага, а потому должны почитаться прекрасными и справедливыми.

Так благодаря мудрости врача, сдержанности юноши и благородству отца ситуация, которая традиционно приводит к кровопролитию (по крайней мере, в литературе), разрешилась благополучно. Неизвестно только, что сказала по этому поводу сама Стратоника. Впрочем, она развелась со старым мужем и получила молодого. Так что можно надеяться, что она тоже не слишком возражала и дело окончилось ко всеобщей радости.

Поскольку греки достаточно часто разводились, то им и сны, связанные с разводами, снились достаточно часто. Знаменитый толкователь снов Артемидор, живший во второй половине II века н. э., в своей «Онейрокритике» (а если сказать попросту, в соннике) подробно разъясняет, какие сны могут служить предзнаменованием развода или разрыва с любовником и чего следует ожидать, если снится сам развод.

Так, если замужней женщине снится, что у нее растет борода, то ей суждено уйти от мужа (если, конечно, она не беременна и не ответчица в суде — тогда бороду надо трактовать в ином смысле). Разведется (или овдовеет) и та сновидица, которой приснилось, «будто ею обладает женщина».

Мужчине угрожает развод с женой или разрыв с любовницей, если ему приснилось, что он соединился со своей половиной «неудобосказуемым образом». Если же сновидец соединился удобосказуемым образом, но с родной дочерью, то развестись может сама дочь.

По словам Артемидора, некоему заслуживающему доверия сновидцу приснилось, что он летал над Римом к собственной гордости и к восхищению публики. Однако ему пришлось прервать полет из‐за сильного сердцебиения, что его страшно устыдило и заставило прятаться от людей. Сон оказался «в руку» — сначала он за время своего пребывания в Риме «стяжал богатство и громкую славу», но потом его разлюбила и бросила жена.

Известен сон, в котором за сновидцем гналась знакомая женщина с плащом в руках. Ей удалось накинуть на него плащ, и действительно, вскоре бедняга вынужден был (наяву) против своей воли жениться на этой женщине. Его спасло лишь то, что у плаща во сне были распороты швы, а значит и брак оказался непрочным — через несколько лет семья распалась.

К разводу может привести и сон, в котором мужчина видит свою жену выходящей за другого. Впрочем, такой сон может означать лишь перемену в делах.

Бывают и сны, которые, напротив, предупреждают о том, что развестись не удастся. По сообщению Артемидора, одному человеку приснилось, будто он обнаружил на своем хитоне множество клопов, но стряхнуть их не смог. Уже на другой день он узнал, что его жена завела любовника, но развестись с ней ему не удалось. Артемидор разъясняет, что хитон во сне означал жену, которая тоже обнимала его тело, а клопы означали позор. Но поскольку бедный сновидец не смог стряхнуть с себя клопов, то он и от жены не смог отделаться.

Свою книгу Артемидор писал не ради гонораров (в отличие от нас, грешных), а для собственного сына, дабы она стала для юноши «незаменимым пособием». В письме к сыну он сообщает, что «своей единственной задачей поставил собрать только достоверные и практически пригодные сведения, проверенные на опыте».

Артемидор не обходит вниманием и пары, в законном браке не состоящие. Впрочем, все, что касается любви, не поддается жесткой структуризации. Поэтому следующий сон, хотя и говорит о любовниках, но может быть, по мнению авторов настоящей книги, употреблен и как предвестие развода для семейных пар. Одной женщине, по сообщению Артемидора, приснилось, что ее любовник принес ей в подарок свиную голову. Эта женщина вскоре рассталась со своим любовником, «потому что свинья и любовь — вещи несовместимые».

Но было в Греции государство, где разводов почти не знали и чьи законы и традиции, относящиеся к браку, принципиально отличались от законов и традиций всех других государств. Это Спарта.

Первым известным нам законодателем, который навел порядок в семейной жизни греков, был Ликург — полумифический спартанец, живший, вероятно, между X и VIII веками до н. э. Ликург дал спартанцам законы, после чего вопросил оракула, достаточно ли они хороши, чтобы «привести город к благоденствию и нравственному совершенству». Ответ гласил, что «город пребудет на вершине славы», что оказалось правдой, ибо нравы спартанцев действительно очень скоро стали притчей во языцех по всей Ойкумене. Сами законы до нас дошли лишь в пересказе, но быт и нравы спартанцев, слегка подправленные позднейшими реформаторами и окончательно сложившиеся к середине VI века до н. э., были описаны множеством изумленных авторов. Изумлялись в свое время и авторы настоящей книги, несмотря на то что были воспитаны в условиях толерантности и привыкли к разнообразию мира. Итак, поговорим о Спарте.

Вообще, при той жизни, которую вели спартанцы, о браке, равно как и о разводе, в нашем понимании говорить трудно. Свадьбы спартанцы не играли, брачный договор не подписывали, ни выкупа за невесту, ни приданого не знали, поскольку у них почти не было частной собственности. Золотые и серебряные деньги и изделия были запрещены, а железные деньги при огромном весе имели ничтожную стоимость, чтобы спартанцы не слишком увлекались шопингом. Плутарх пишет, что «для хранения суммы, равной десяти минам, требовался большой склад, а для перевозки — парная запряжка» (на десять мин в Греции можно было купить примерно десять бочек простого вина, или сто хитонов, или трех-четырех рабов). Железо, из которого изготавливали деньги, специально портили, закаляя его в уксусе, — от этого оно становилось хрупким, теряло свою реальную ценность и становилось чем-то вроде наших бумажных денег. Купить на них что-либо за пределами Спарты было невозможно. Впрочем, спартанцы и не ездили за пределы своего государства — Ликург установил для них «железный занавес», и выезд без особого разрешения был запрещен, а попытка эмиграции каралась смертью.

Жили спартанцы, по словам Плутарха, «точно в военном лагере». Спарте нужны были воины, и их должно было рожать и воспитывать. Спартанцам предписывалось в обязательном порядке жениться, а к холостякам применялись меры общественного порицания. Они не имели права участвовать в гимнопедиях — главном спартанском празднике, на который в обычно недоступную Спарту приглашалось множество гостей со всей Ойкумены. А зимой холостяки должны были голыми обходить городской рынок и петь сочиненную на их счет песню о том, что они несут этот позор за неповиновение законам. Молодежь не оказывала холостякам почестей, которые положено было оказывать старшим. Плутарх вспоминает, что однажды некий юноша отказался уступить место прославленному полководцу Деркеллиду. Он объяснил свой поступок так: «Ты не родил сына, который бы в свое время уступил место мне».

Женщины у спартанцев пользовались уважением и свободой (насколько слово «свобода» вообще применимо к тому «военному коммунизму», в котором жили спартанцы). Мужчины большую часть времени проводили в военных лагерях и походах, поэтому их жены оставались полновластными хозяйками в доме. Плутарх пишет, что одна женщина, вероятно иностранка, сказала жене спартанского царя Леонида: «Одни вы, спартанки, делаете что хотите со своими мужьями». «Но ведь одни мы и рожаем мужей», — ответила царица.

Спартанские девушки по традиции, введенной Ликургом, должны были заниматься спортом: бегать, бороться, кидать диск, метать копья — чтобы их будущие дети родились крепкими и здоровыми. Их приучали не стыдиться наготы, и во время праздников они обнаженными участвовали в плясках и торжественных процессиях. Девушкам предлагалось в песнях прославлять наиболее достойных юношей и высмеивать других, и это возбуждало честолюбие в молодых людях.

Браки в Спарте заключались в основном по взаимному влечению, но одобрение родителей требовалось. При этом спартанцы придавали большое значение подбору супружеских пар по физическим параметрам, и даже цари не были избавлены от вмешательства в свою личную жизнь. Так, в середине V века до н. э. спартанский царь Архидам II был присужден к большому штрафу за то, что «взял себе жену слишком маленького роста». По словам Плутарха, спартанцы боялись, «что она будет рождать не царей, а царьков».

Обычно спартанец похищал невесту с согласия ее родителей. Но уводил он ее сначала не к себе домой, а к какой-нибудь пожилой родственнице, и некоторое время молодые жили раздельно. Муж лишь изредка мог посещать молодую жену, и только значительно позднее брак признавался родителями и супруги могли поселиться вместе. Плутарх так описывал эту традицию:

Невест брали уводом, но не слишком юных, не достигших брачного возраста, а цветущих и созревших. Похищенную принимала так называемая подружка, коротко стригла ей волосы и, нарядив в мужской плащ, обув на ноги сандалии, укладывала одну в темной комнате на подстилке из листьев. Жених, не пьяный, не размякший, но трезвый и, как всегда, пообедавший за общим столом, входил, распускал ей пояс и, взявши на руки, переносил на ложе. Пробыв с нею недолгое время, он скромно удалялся, чтобы по обыкновению лечь спать вместе с прочими юношами. И впредь он поступал не иначе, проводя день и отдыхая среди сверстников, а к молодой жене наведываясь тайно, с опаскою, как бы кто-нибудь в доме его не увидел. Со своей стороны, и женщина прилагала усилия к тому, чтобы они могли сходиться, улучив минуту, никем не замеченные. Так тянулось довольно долго: у иных уже дети рождались, а муж все еще не видел жены при дневном свете. Такая связь была не только упражнением в воздержности и здравомыслии — тело благодаря ей всегда испытывало готовность к соитию, страсть оставалась новой и свежей, не пресыщенной и не ослабленной беспрепятственными встречами; молодые люди всякий раз оставляли друг в друге какую-то искру вожделения.

После того как спартанцу исполнялось тридцать лет, он получал право жить с семьей, но обедать дома не мог: все мужчины обязаны были питаться за общественными столами. Плутарх рассказывает о спартанском царе Агиде, который, вернувшись из победоносного военного похода, решил в виде исключения пообедать дома с женой. Запасов у царя, судя по всему, не было, и он послал за своей частью трапезы, однако получил отказ…

Домашняя работа, ремесла и искусства были спартанцам категорически запрещены (разрешались только музыка и хоровое пение, преимущественно патриотического содержания). Так что понятия дома и семьи для спартанца были достаточно абстрактными, если только он не желал петь вместе с женой патриотические песни.

Не могли спартанцы и воспитывать собственных сыновей. Семилетних мальчиков отбирали у родителей, и они жили в военизированных лагерях. Детей почти не кормили: они должны были сами воровать себе пищу, чтобы воспитать ловкость и силу.

Спартанцы обобществляли не только мальчиков. Плутарх пишет:

Каждый в Спарте распоряжался не только своими детьми, рабами, имуществом, как это было в других государствах, но имел также права и на собственность соседей. Это делалось для того, чтобы люди действовали сообща и относились к чужим делам, как к своим собственным… Если возникала нужда, можно было пользоваться слугами соседей как своими собственными, а также собаками и лошадьми, если только они не были нужны хозяевам. В поле тоже, если кто-либо испытывал в чем-нибудь недостаток, он открывал, если было нужно, чужой склад, брал необходимое, а потом, поставив назад печати, уходил.

Чтобы довести идею коллективизма до полной логической завершенности, спартанцы решили относиться «как к своим собственным» не только «к чужим делам», но и к чужим женам. Поскольку главной целью брака Ликург считал рождение здоровых детей, то ревность он не поощрял. Плутарх пишет о нем:

Внеся в заключение браков такой порядок, такую стыдливость и сдержанность, Ликург с не меньшим успехом изгнал пустое, бабье чувство ревности: он счел разумным и правильным, чтобы, очистив брак от всякой разнузданности, спартанцы предоставили право каждому достойному гражданину вступать в связь с женщинами ради произведения на свет потомства, и научил сограждан смеяться над теми, кто мстит за подобные действия убийством и войною, видя в супружестве собственность, не терпящую ни разделения, ни соучастия. Теперь муж молодой жены, если был у него на примете порядочный и красивый юноша, внушавший старику уважение и любовь, мог ввести его в свою опочивальню, а родившегося от его семени ребенка признать своим. С другой стороны, если честному человеку приходилась по сердцу чужая жена, плодовитая и целомудренная, он мог попросить ее у мужа, дабы, словно совершив посев в тучной почве, дать жизнь добрым детям, которые будут кровными родичами добрых граждан. Ликург первый решил, что дети принадлежат не родителям, а всему государству, и потому желал, чтобы граждане рождались не от кого попало, а от лучших отцов и матерей. В касающихся брака установлениях других законодателей он усматривал глупость и пустую спесь. Те самые люди, рассуждал он, что стараются случить сук и кобылиц с лучшими припускными самцами, суля их хозяевам и благодарность, и деньги, жен своих караулят и держат под замком, требуя, чтобы те рожали только от них самих, хотя бы сами они были безмозглы, ветхи годами, недужны! Словно не им первым, главам семьи и кормильцам, предстоит испытать на себе последствия того, что дети вырастают дурными, коль скоро рождаются от дурных, и, напротив, хорошими, коль скоро происхождение их хорошо.

Ликург уверял, что у спартанцев «общие чувства к одному лицу» отнюдь не вызывали ревности, а «становились началом и источником взаимной дружбы влюбленных, которые объединяли свои усилия в стремлении привести любимого к совершенству».

При этом сами женщины считали зазорным вступать во внебрачные связи без разрешения мужа. Плутарх, собравший «Изречения спартанских женщин», рассказывает, как один человек предложил спартанке вступить с ним в связь. Она отвечала: «Еще девочкой я научилась слушаться отца и так и поступала всегда; став женщиной, я повинуюсь мужу; если этот человек делает мне честное предложение, пускай обратится с ним сперва к моему мужу».

Но если ложиться в постель с посторонними мужчинами спартанки должны были с разрешения супруга, то любить женщин им дозволялось и без такового разрешения. Плутарх сообщает: «У спартанцев допускалась такая свобода в любви, что даже достойные и благородные женщины любили молодых девушек…»

Что же касается мальчиков, то и они не чуждались радостей однополой любви, причем начальный возраст для этого был определен традицией — двенадцать лет. «И добрую славу и бесчестье мальчиков разделяли с ними их возлюбленные, — пишет Плутарх в биографии Ликурга. — Рассказывают, что когда однажды какой-то мальчик, схватившись с товарищем, вдруг испугался и вскрикнул, власти наложили штраф на его возлюбленного».

Правда, тот же Плутарх в другой своей книге, «Древние обычаи спартанцев», особо оговаривает, что любовь к мальчикам носила сугубо духовный характер: «У спартанцев допускалось влюбляться в честных душой мальчиков, но вступать с ними в связь считалось позором, ибо такая страсть была бы телесной, а не духовной. Человек, обвиненный в позорной связи с мальчиком, на всю жизнь лишался гражданских прав».

Об этом же сообщает и римский писатель III века н. э. Клавдий Элиан, описывающий взаимоотношения спартанских юношей: «Эта любовь не содержит ничего постыдного. Если же мальчик посмеет допустить по отношению к себе нескромность или влюбленный на нее отважится, обоим небезопасно оставаться в Спарте: их приговорят к изгнанию, а в иных случаях даже к смерти».

Впрочем, и плотская, и платоническая любовь к мальчикам, во-первых, должна была оставаться бескорыстной, а во-вторых, предписывалась законом в качестве обязательной. Элиан пишет:

Когда кто-то из тамошних красавцев предпочел бедному, но честному вздыхателю богача, они приговорили юношу к штрафу, карая, мне сдается, слабость к деньгам денежным наказанием. Другого, человека во всех отношениях порядочного, но не испытывавшего любви к благородным юношам, они тоже наказали за то, что, обладая душевными совершенствами, он никому не дарит свою любовь; эфоры[29] были уверены, что такой человек может сделать своего возлюбленного или какого-нибудь другого юношу подобным себе. Ведь привязанность любящих, если они добродетельны, способна воспитать в их любимцах добрые качества.

Спартанцы были уверены, что в результате столь мудрых государственных установлений в их государстве невозможны прелюбодеяния. Плутарх описывает ответ спартанца Герада, жившего в очень давние времена, одному чужеземцу: «Тот спросил, какое наказание несут у них прелюбодеи. „Чужеземец, у нас нет прелюбодеев“, — возразил Герад. „А если все-таки объявятся?“ — не уступал собеседник. „Виновный даст в возмещение быка такой величины, что, вытянув шею из‐за Тайгета, он напьется в Эвроте“. Чужеземец удивился и сказал: „Откуда же возьмется такой бык?“ „А откуда возьмется в Спарте прелюбодей?“ — откликнулся, засмеявшись, Герад».

Острой потребности в разводах спартанцы, жившие в условиях крайней толерантности, конечно, не испытывали. Любить и без развода можно было кого угодно, а для того чтобы заняться сексом с чужой женой, достаточно было объявить, что ты желаешь «дать жизнь добрым детям». И ссорились жены с мужьями, по-видимому, редко — хотя бы потому, что мужья почти (а до тридцати лет и совсем) не бывали дома. И даже упрекнуть жену за невкусный обед спартанец, питавшийся из общего котла, не мог.

Тем не менее развод в Спарте разрешался и к нему могли даже принудить, если брак оказывался бездетным. А если супруги не хотели разводиться, то мужу дозволялось взять вторую жену, хотя это и не было слишком принято. Известна описанная Геродотом история царя Анаксандрида II, жившего в VI веке до н. э. и женатого на собственной племяннице. Брак этот долго оставался бездетным, что по спартанским понятиям считалось большим позором, а для царя, обязанного обеспечить себе преемника, и вовсе было неуместно.

При таких обстоятельствах эфоры призвали Анаксандрида к себе и сказали: «Если ты сам не заботишься о своем потомстве, то мы не допустим, чтобы угас род Еврисфена. Так как твоя супруга не рожает, то отпусти ее и возьми себе другую. Если ты это сделаешь, то спартанцы будут тебе за это признательны». Анаксандрид же ответил, что не сделает ни того, ни другого: не подобает им советовать и уговаривать его отвергнуть неповинную супругу и ввести в дом другую. Он не намерен подчиняться им.

После этого эфоры и геронты держали совет и затем предложили Анаксандриду вот что: «Мы понимаем твою привязанность к теперешней супруге. А ты сделай в угоду нам по крайней мере вот что (иначе спартанцам придется принять против тебя другие меры). Мы не требуем, чтобы ты отпустил твою теперешнюю супругу. Ты можешь, как и прежде, любить ее и оставить все супружеские права, но должен взять вторую жену, которая родит тебе детей». Анаксандрид на такое предложение согласился. После этого у него были две жены, и он вел два хозяйства…

Впрочем, первая жена Анаксандрида все же оказалась не бездетной и родила своему мужу троих сыновей (одним из них был знаменитый Леонид)…

Младший современник и соправитель Анаксандрида, спартанский царь Аристон, тоже был сначала бездетен и решил взять новую жену. Но эту новую жену он предварительно развел с мужем вопреки желанию самого мужа (желания жены никто не спрашивал). Супругом царской избранницы был близкий друг Аристона, некто Агет. Однажды царь предложил ему обменяться любыми сокровищами на выбор. Тот согласился и выбрал одну из царских драгоценностей, после чего Аристон потребовал жену Агета. Несчастный муж пытался протестовать, но договор был скреплен клятвой, а право мужа распоряжаться женой как своей собственностью ни у кого сомнения не вызывало. Агету пришлось разойтись со своей женой, а царь развелся со своей и вступил в новый брак.

Между Вестой и Венерой (Рим)

Римляне предвосхитили знаменитую фразу Подколесина: «Если бы я был где-нибудь государь, я бы дал повеление жениться всем, решительно всем, чтобы у меня в государстве не было ни одного холостого человека».

Но то, что для Гоголя и для нас комедия, для многих римлян было драмой. В Древнем Риме действительно существовали законы, предписывающие гражданам обязательное вступление в брак.

Еще в 403 году до н. э. цензоры Камилл и Постумий, по сообщению римского писателя I века н. э. Валерия Максима[30], «известную сумму денег в наказание таких, которые до старости прожили холостыми, платить принуждали». Причем цензоры объясняли свою позицию следующим образом: «Естество вам закон предписывает — как рождаться, так и рождать… К тому же вы по состоянию своему имели времени довольно сей долг исправить. Но вы между тем лета свои истощили, не имея имени супругов и родителей. Итак, подите, платите крепко хранимые вами деньги…»

Но далеко не все римляне, несмотря на увещевания государства, хотели вступать в брак. В конце II века до н. э. цензор Квинт Метелл принял очередной закон против холостяков. В ответ народный трибун Гай Атиний Лабеон приказал сбросить Метелла со скалы (правда, у него имелись к противнику и другие претензии). Однако граждане отстояли брачнолюбивого цензора и принялись исполнять закон.

Но, видимо, исполняли они его недостаточно ретиво, потому что в конце I века до н. э. императору Августу пришлось этот закон реанимировать и дополнить. По строгому указанию императора все римские мужчины (кроме солдат) должны были состоять в браке с 25 до 60 лет, а женщины — с 20 до 50 лет.

Dura lex, sed lex. Закон суров, но это закон. Тем не менее римляне научились его обходить. Особо закоренелые холостяки устраивали сговор (который приравнивался к браку) с маленькой девочкой и получали желанную свободу на много лет вперед. В ответ император издал закон, которым запрещал сговор с невестой моложе десятилетнего возраста, а срок между сговором и браком ограничил двумя годами. После этого двенадцатилетняя невеста должна была вступать в брак, что, впрочем, для Рима было не редкостью.

Вдовцам и вдовам по требованию Августа вменялось в обязанность вступать в новый брак не позднее чем через два года после смерти супруга, то есть буквально сандалий не износив. Для разведенных этот срок снижался до 18 месяцев. Для законопослушных граждан предусматривались различные льготы, а тех, кто закона не исполнял, били сестерцием. Например, их ограничивали в праве принимать наследство по завещанию.

Учитывая, что вдова должна была соблюдать и другой закон, а именно не выходить замуж в течение десяти месяцев со дня смерти мужа, — на устройство новой семейной жизни ей давалось не так уж и много времени. Проблемы необустроенных вдов, да и девиц, усугублялись тем, что женихов в Риме было значительно меньше, чем невест. Тому были две основные причины.

Во-первых, римским солдатам запрещалось вступать в брак. А армию Рим содержал огромную. Сотни тысяч несостоявшихся женихов сидели по гарнизонам, разбросанным от Гибралтара до Евфрата и от Нильских порогов до нынешней Шотландии. Там они нередко обзаводились незаконными женами из числа местных уроженок или рабынь. Известно, что командование на такие союзы смотрело сквозь пальцы, но для невест-римлянок это было слабым утешением. И только императоры династии Северов (конец II — первая треть III века н. э.) разрешили солдатам вступать в законный брак и даже жить с семьями за пределами военного лагеря.

Второй причиной, по которой женихов не хватало, был постоянный рост рождаемости в Риме, значит, и детей, родившихся в каждом следующем году, было больше, чем в предыдущем. Соответственно, и невест, которые обычно моложе своих женихов, было больше.

Впрочем, количество невест тоже регулировалось законодательно. На рубеже эр был принят так называемый закон Юлия и Папия-Поппея. По нему лицам высших сословий запрещалось жениться на вольноотпущенницах, а остальным римским гражданам запрещалось жениться на женщинах с дурной репутацией. Возможно, это слегка подняло шансы свободнорожденных невест с хорошей репутацией. А заодно дало дополнительный стимул для сохранения этой репутации.

Регулировалось и количество детей в семьях. Император Август предписывал гражданам иметь не менее трех детей, а вольноотпущенникам — не менее четырех. Впрочем, для мужчин это было скорее императорским пожеланием, чем приказом, и они могли обойтись одним ребенком. Но к женщинам требования применялись по полной программе, и они, не родив необходимого количества детей, не могли получить более половины завещанного им имущества.

Римляне, для которых законы по регулированию семьи были не в новинку, инициативы Августа встретили тем не менее в штыки. Чего они больше жаждали — свободы от семейных уз или свободы от навязчивого вмешательства императора, теперь неизвестно. Но в итоге при Константине, в первой половине IV века, эти законы стали понемногу упраздняться, а Юстиниан I, правивший Восточной Римской империей в середине VI века, окончательно отменил их.

Возможно, римские мужчины пытались отвертеться от исполнения закона о «всеобщей супружеской повинности» потому, что римские женщины пользовались в браке огромными правами. Год от года эти права росли. А начало этому было положено еще мифическим основателем Рима Ромулом, который пытался урегулировать вопрос с похищенными сабинянками.

Легендарная история с похищением сабинянок, случившаяся в VIII веке до н. э., наверное, известна всем. Тем не менее напомним ее в общих чертах. После основания Вечного города Ромул объявил, что дает убежище и права гражданства любым пришельцам, как бы низок ни был их род и какие бы преступления они ни совершили в прошлом. Кроме того, он обещал наделять новых граждан землей по мере ее завоевания. Естественно, что Рим немедленно наполнился авантюристами, беглыми преступниками и безродными бедняками. Но женщин в городе катастрофически не хватало: жители окрестных городов не желали выдавать своих дочерей за сомнительных соседей.

Тогда Ромул объявил, что нашел в земле алтарь древнего бога земледелия Конса (отождествляемого иногда с Нептуном-коневодом). Имя Конс имеет общий корень со словами «консилиум» (совет) и «консул». Но Ромул воспользовался находкой для целей отнюдь не дипломатических. Он устроил в честь новоявленного бога пышные игры, на которые пригласил соседей сабинцев (иногда переводится «сабинов» или «сабинян»). Сабинцы были многочисленным и, по словам Плутарха, воинственным народом. Но в этой истории их воинственность проявилась достаточно вяло. Они явились на праздник из ближайших городов и селений. Явились с женами и детьми, в том числе и с дочерьми-невестами. Что заставило их принять приглашение римлян — людей с весьма сомнительной репутацией — неясно. В разгар праздника Ромул подал условный знак: скинул, а потом снова накинул на плечи ярко-красный плащ. И тогда римляне бросились на девушек и стали растаскивать их по домам, позволяя их отцам и братьям скрыться с места происшествия.

Возможно, в глубине души сабинцы были рады возможности пристроить дочек без приданого. Во всяком случае, кровопролития не произошло. Потом родственники похищенных долго вели вялотекущие переговоры о выдаче дочерей обратно.

Тем временем Ромул собрал всех девушек, объявил им, что похищены они с самыми честными брачными намерениями и, как пишет греческий историк I века до н. э. Дионисий Галикарнасский, «потребовал возлюбить данных им судьбой мужей». Что они, как показали дальнейшие события, и сделали. Потом Ромул отобрал неженатых мужчин по числу девушек (разные авторы называют от 30 до 683) и совершил брачный обряд по тем традициям, которые были приняты на родине у девушек.

Вскоре после этого Ромулу и мужьям-новобрачным пришлось отвечать за свой поступок с оружием в руках. Но войной на них пошли, как ни странно, не все сабинцы, а лишь жители соседнего города Ценины, которые боялись, как бы римляне не возвели похищение женщин в традицию. Ценина была взята Ромулом, жителей он пощадил, желающим предложил переселиться в Рим, а их земли разделил между своими воинами. Потом та же участь постигла еще три близлежащих города. Но объединенных сил сабинцы так и не выставили. А Ромул проводил по отношению к покоренным городам самую лояльную политику. Причем земли, принадлежавшие отцам похищенных девушек, он оставил в их собственности.

Тем временем сабинские жены мирно жили в Риме и рожали детей. Изголодавшиеся без женского внимания мужья были с ними ласковы. Рим богател. И когда сабинцы, наконец, всерьез решили отомстить за похищенных дочерей и собрали большую армию, молодые женщины не пожелали оторваться от мужей и вернуться в отчие дома с осиротевшими детьми на руках.

К сожалению, спохватились женщины поздновато, и кровь успела пролиться. Сабинцы захватили Капитолийский холм, стоявший на подступах к Риму (позднее он вошел в черту города). Началась битва, и римляне дрогнули. Они отступили к Палатинскому холму и стали готовиться к новому сражению. И тут наконец женщины выбежали на поле брани и потребовали решить дело миром. По словам Плутарха, женщины уверили сабинцев, что их мужья «относятся к женам с предупредительностью, любовью и полным уважением». После чего мир был заключен.

Теперь в Риме вместе правили два царя: Ромул и сабинский царь Татий. По следам последних событий Ромул был вынужден издать ряд законов, регулирующих семейную жизнь своих подданных и особо — положение женщин. Так, было постановлено, что мужчины должны уступать женщинам дорогу и не имеют права говорить в их присутствии непристойности и обнажаться, дабы не оскорблять их скромность. Женщин было запрещено привлекать к суду по обвинению в убийстве. Кроме того, римские женщины освобождались от всякой домашней работы, кроме прядения шерсти. В договоре, который Ромул подписал с сабинцами, было сказано: «Пусть жена не мелет муку для римлянина и не варит ему пищу». Вероятно, с тех времен пошел обычай на римских свадьбах выкрикивать «Талассио!» — «Пряди!». Этот возглас означал, что женщина, выйдя замуж, не будет иметь никаких иных обязанностей. Тогда же возник обычай переносить молодую жену в дом мужа на руках — это должно было напоминать о днях, когда римляне несли в свои дома похищенных сабинянок.

Еще один обычай — делать прическу новобрачной, используя острие маленького копья — Плутарх объясняет так: «Может быть, этим хотят напомнить, что первые жены римлян были добыты силою и с помощью оружия?»

Если верить Плутарху, Ромулом были изданы законы, по которым жена ни при каких обстоятельствах не могла требовать развода, а муж мог прогнать надоевшую жену, отдав ей при этом часть имущества и принеся дары в храм Цереры. Если же супруга была уличена в отравительстве, подмене детей или прелюбодеянии, то она никакой компенсации не получала. Впрочем, на деле изгнать жену оказалось не так-то просто, и мужчины в течение примерно пяти веков от основания Рима этим правом не пользовались.

Дав римским мужьям право разводиться, Ромул, по свидетельству Дионисия Галикарнасского, утвердил в качестве единственно возможной такую форму религиозного брака, которая никак не предполагала развода. Она получила название «конфарреация». Это был торжественный обряд, совершаемый главным жрецом Юпитера (фламином). Обряд сопровождался жертвоприношением. Жертвами были хлеб из полбяной муки (полба по латыни «far»; отсюда и слово «конфарреация») и овца. Этот хлеб, освященный жрецами, жених и невеста должны были вкушать совместно. Обязательным считалось и присутствие десяти свидетелей. «Ничего не было священнее уз брака, заключенного таким образом», — писал Плиний. Брак этот не могла расторгнуть ни одна из сторон. Женщина в нем пользовалась большими правами в семье, но она находилась под юрисдикцией мужа и не имела права самостоятельно распоряжаться своим имуществом.

Существовал лишь один повод к расторжению брака-конфарреации: в случае преступления жены, за которое семейный суд решал покарать ее смертью (например, за измену или за употребление спиртных напитков, что женщинам категорически возбранялось законодательством Ромула), перед казнью преступницы проводился обряд, разрывающий ее брачные узы. Вообще говоря, судить преступную жену и подвергнуть ее любой казни, вплоть до смертной, муж, состоявший в браке-конфарреации, мог и самостоятельно. Но это считалось не вполне приличным, и обычно созывали семейный суд — в первые века существования Рима государство предоставляло таким судам право самостоятельно разрешать любые внутрисемейные проблемы.

Конфарреация постепенно вытеснялась другими формами брака, в которых женщинам предоставлялось больше имущественных свобод, а заодно и право развода. В итоге в 23 году н. э. римляне не смогли найти даже трех кандидатов на должность жреца Юпитера, который, по древнему закону, должен был происходить от родителей, сочетавшихся по обряду конфарреации, и сам должен был состоять в браке, заключенном таким же образом.

Всего у римлян сложились четыре формы брака. В первых трех жена находилась под властью мужа (cum manu — буквально «под рукой»). Конфарреация при этом устанавливала между супругами священную религиозную связь.

Брак, заключенный в форме «коэмпции», был попросту куплей-продажей жены. Главным лицом здесь был не жрец, а весовщик с весами. Причем взвешивали, как ни странно, не товар (то есть жену), а деньги, и сумма ни от веса, ни от «качества» жены не зависела. В присутствии пяти свидетелей жених бросал на весы монету достоинством в один сестерций и жена переходила в его полную собственность. Серебряный сестерций весил чуть больше грамма, и на него вместо жены можно было купить около либры (примерно полкилограмма) свинины или одну крупную курицу. Впрочем, римляне отнюдь не приравнивали жен к курам: «покупка» имела чисто символический характер. Жена в этом браке пользовалась теми же правами, что и в браке, освященном жрецами. Если когда-то мужу и приходилось платить за жену реальные деньги, то ко времени Республики об этом никаких сведений не сохранилось. Напротив, жена приносила в дом мужа приданое.

Третья форма брака называлась «узус». По римским законам, если некая вещь находилась в чьем-либо фактическом пользовании достаточно долго, то она автоматически становилась его собственностью. Для недвижимого имущества достаточным сроком было два года, для движимого — год. Женщина, как известно, движется, а что касается того, может ли она являться собственностью мужа, сомнений у римлян не возникало, по крайней мере у мужчин. Таким образом, женщина как «движимое имущество» становилась «собственностью», или законной женой своего мужа, прожив год в его доме. Поначалу в «узус» вступали пары, которым почему-либо нельзя было пожениться более «приличным» образом. Например, влюбленные, которым препятствовали родители или закон. По закону, который был отменен лишь в 445 году до н. э., браки между патрициями и плебеями были запрещены, и влюбленным из разных слоев общества только и оставалось, что продержаться в грешном сожительстве один год, после чего ни закон, ни родители уже не могли отнять женщину у ее «собственника».

Но со временем упрощенная форма брака прижилась у римлян, и на нее стали смотреть как на вполне приличную и общепринятую. После традиционного сватовства, подписания брачного контракта и свадебного пира, организованных родителями, невеста вселялась в дом жениха на правах самой что ни на есть законной жены. И жреца, и весовщика из церемонии просто исключили. И «движимое имущество» сразу же объявляло себя госпожой в доме, вовсе не собираясь дожидаться, пока истечет назначенный законом годичный срок. Более того, очень скоро римлянки поняли, что не в их интересах становиться «имуществом» мужа. А для того чтобы им не становиться, матроне достаточно было на три дня отлучиться из своего нового дома. Годичный срок прерывался, и женщина вновь обретала желанную свободу от мужа, оставаясь при этом его законной супругой, но отнюдь не его собственностью. Так возникла четвертая форма брака, ставшая во времена поздней Республики и последующей Империи практически единственной: брак «sine manu» — буквально «без руки» или «без власти».

Это была фантастическая по тем временам лазейка в законе. Весь цивилизованный мир жил по законам патриархата. Вавилонские мужья покупали жен, как рабынь. Греческие жены не смели носа высунуть на улицу и вскакивали из‐за стола, если в дом заходил с визитом приятель мужа. В самом Риме власть главы семейства над домочадцами была почти неограниченной. Отец мог продать сына в рабство. Взрослый, убеленный сединами мужчина, имеющий жену и детей, не имел права распоряжаться своим имуществом без разрешения отца, если тот был жив. Вся семья была фактически в рабстве у ее главы — вся, кроме жены! Конечно, если она не забывала ежегодно отлучаться из дома на трое суток.

В браке «sine manu» жена никогда не поступала под юрисдикцию мужа. Разумеется, о том, чтобы женщина вообще жила без «хозяина», даже самые эмансипированные римлянки додуматься не могли. Они оставались под юрисдикцией отца или опекуна. Например, совершать крупные сделки или вступать в брак римлянка могла только с их согласия. Но женщине достаточно было пожаловаться, что ее опекун уехал на один день, чтобы она могла сама выбрать себе нового. А поскольку римляне имели обыкновение путешествовать, воевать и навещать свои загородные имения, сдать в архив строптивого опекуна не составляло труда. На рубеже эр император Август и вовсе освободил от опеки женщин, имеющих троих детей. А троих детей тогда имела едва ли не любая римлянка, которой перевалило за двадцать с небольшим.

Практически, начиная примерно со II века до н. э., римские жены сами распоряжались своим имуществом, сами бросали своих мужей и сами же заводили новых. В частной жизни они пользовались такой же свободой, как и мужчины. Они ходили в гости, в театр и в цирк, и совсем не обязательно вместе с мужем. Они участвовали в пирах, они заводили любовников. Они занимались «бизнесом», вкладывали деньги, покупали и продавали имения… Они устраивали религиозные праздники, на которые не допускали мужчин… И только в политику мужчины умудрились их не пустить: римские женщины никогда не имели права голоса. И занимать государственные должности (кроме некоторых жреческих) они тоже не могли. Но может быть, они просто не хотели?

Несмотря на те свободы, которыми пользовались римлянки времен поздней Республики и Империи, первый брак девушки всегда совершался по воле родителей. Девочку иногда обручали, когда она была совсем еще ребенком, а замуж она выходила лет в тринадцать-шестнадцать. Жених очень часто был значительно старше невесты. Символом брака, как и сегодня, было гладкое, без камней, кольцо, которое он надевал ей на безымянный палец. Только кольцо было не золотым, а железным. Носили его на левой руке.

Назначить день свадьбы было не просто: существовало множество несчастливых дней. Достаточно было римскому войску потерпеть поражение в какой-то день месяца, как он объявлялся несчастливым, причем не только в этом месяце, но и в любом другом. Римляне, к счастью для брачующихся, были отменными вояками, но и им случалось терпеть поражения. А поскольку воевали они почти непрерывно, то несчастливых дней накопилось немало. В результате жениться нельзя было ни в календы (1‐е число каждого месяца), ни в ноны (7‐е или 9‐е), ни в иды (13‐е или 15‐е). Не рекомендовалось жениться в марте, потому что этот месяц посвящен богу войны. В мае тоже не стоило вступать в брак. Плутарх называет для этого по крайней мере пять причин, одна из которых та, что слово «май» происходит от слова maiores — «старейшины», а старейшинам вступать в брак не пристало. Впрочем, разве это менее обоснованно, чем наша боязнь «маяться» после майской женитьбы? Но и по окончании мая нетерпеливые римские женихи продолжали маяться, теперь уже по другой причине: в первой половине июня начиналась уборка в храме Весты. Богиня Веста была девственницей, как и ее служительницы, и не вполне понятно, почему их скромные девичьи хлопоты могли помешать кому-то жениться. Если бы уборку затеяли боги брака Пилумн или Гименей — другое дело. И тем не менее жениться в начале июня было нельзя. Потом наступали дни сравнительно благополучные, но и тут можно было нарваться на подводный камень — траур по родственнику или день поминовения. И уж конечно, нельзя было жениться в те дни, когда (согласно римским представлениям о загробном мире) открывалось отверстие, соединяющее наш мир с миром подземным: 24 августа, 5 сентября и 8 октября.

И тем не менее римляне женились. И, по-видимому, почитали это за счастье. Во всяком случае, Плутарх вполне серьезно рассуждает о том, почему «вдовец несчастнее холостяка». Мысль о том, что вдовец, или уж во всяком случае холостяк, может быть счастлив, ему в голову не приходит.

Но вот, после долгого ожидания, день свадьбы наконец наступает. Правда, окончание мая или завершение храмовой уборки — еще не гарантия счастливого брака. Чтобы прояснить вопрос о грядущем счастье, свадебную церемония начинали с ауспиций — гадания по полету птиц. Позднее птиц заменили свиньями, но, поскольку свиньи не летают, гадать стали по их внутренностям.

На церемонии присутствовали многочисленные друзья и родственники. Одаривать молодоженов было не принято. А вот сами молодые, если они были достаточно богаты, подарки раздавали, правда, не родственникам, а беднякам. Автор знаменитого «Золотого осла», римский писатель Апулей, женившийся на богатой вдове, пишет: «Мы предпочли сочетаться браком в загородной вилле, чтобы граждане не сбежались за подарками». Подарки эти могли обойтись в круглую сумму, и Апулею это было известно как никому другому: не так давно его будущая жена, отмечая свадьбу старшего сына, раздала 50 тысяч сестерциев.

Невеста на римской свадьбе была одета не в белое, а в желтое и огненно-оранжевое. Белая одежда считалась в Риме повседневной, а иногда и траурной: в белых тогах хоронили покойников, в имперское время женщины в знак траура носили белые платья. Невеста же была одета в цвета пламени, что символизировало то ли жар страсти, то ли огонь семейного очага. Ее наряд был сложен, каждая деталь имела значение. Свое девичье платье и игрушки невеста посвящала ларам — добрым духам отцовского дома. В канун свадьбы она надевала длинную прямую тунику, которую надлежало ткать на старинном ткацком станке, за которым работали стоя. Туника была перехвачена белым поясом из овечьей шерсти: считалось, что как шерстяные пряди прилегают друг к другу, так и муж с женой образуют единое целое. Для пущей неразрывности пояс этот связывали «геракловым узлом». Развязать его было нелегко; возможно, что на это уходила немалая часть первой брачной ночи. Задача усложнялась тем, что первую ночь супруги по традиции проводили в полной темноте… Впрочем, кто сказал, что семейная жизнь должна быть легка?

Выбрать себе кокетливую прическу невеста не могла, волосы убирались строго определенным образом: их делили на проборы острием копья и полученные шесть прядей укладывали вокруг головы. Сверху надевали венок из вербены и майорана и накидывали огненно-желтое покрывало — фламмеум. Такого же цвета верхняя одежда — палла — накидывалась на тунику. Обувь тоже была цвета огня.

Свадьба начиналась в доме невесты. Здесь в присутствии десяти свидетелей подписывался брачный контракт. Потом невеста произносила знаменитую фразу: «Где ты, Кай, там и я — Кайя». Пронуба — нечто вроде посаженой матери — соединяла правые руки жениха и невесты, и начинался пир. Расходы на него были ограничены в конце I века до н. э. законами Августа против роскоши. Император, хотя и был ревнителем браков, издал закон, по которому на свадебное угощение нельзя было тратить больше тысячи сестерциев (если помните, один сестерций — это символическая стоимость одной жены или реальная стоимость одной хорошей курицы; а еще за сестерций можно было купить проститутку — но, в отличие от жены и от курицы, только самую дешевую). Впрочем, на дозволенную аскетичным императором сумму одного только вина можно было купить три тысячи литров.

Но какие бы ограничения ни ставились законом, по крайней мере одно достаточно дорогое блюдо на свадьбе присутствовало обязательно: ритуальные пирожные, которые гости потом забирали с собой. В середине II века до н. э. Марк Порций Катон (Цензор) записал их рецепт: модий (около девяти литров) самой качественной муки замешать на молодом вине, добавить два фунта свиного жира, фунт творога и кусочки лавровой коры, а потом раскатанное тесто выпекать, уложив на лавровые листья.

Когда вино было выпито, а еда съедена (не вся: по традиции стол не должен был полностью опустеть), новобрачная отправлялась в дом мужа. Этому ритуалу придавалось особое значение: брак был именно переездом невесты к жениху и ни в коем случае не наоборот. Дом будущего мужа был куда важнее, чем сам муж. Поэтому свадьбу могли при необходимости сыграть и в отсутствие жениха (если он заранее подписал и передал необходимые документы), был бы только дом, двери которого невеста обмажет овечьим жиром и оливковым маслом, а столбы обовьет шерстяными повязками. А вот без невесты свадьбы быть не могло.

Девушку ритуально вырывали из объятий матери или другой ближайшей родственницы, и процессия отправлялась в путь. Невеста шла пешком, ее вели за руки двое мальчиков, чьи родители обязательно были живы. Третий мальчик нес впереди факел из боярышника: известно, что боярышник — верное средство от злых духов. Остальные родственники и гости несли зажженные восковые свечи и сосновые факелы, тащили невестину прялку и веретено, швыряли в толпу орехи. Звучали флейты. Кто-то затягивал непристойную песню — фесценину, но почтенные матроны не затыкали ему рот: на то и свадьба…

Когда невеста завершала все необходимые ритуалы с дверями женихова дома, ее на руках вносили внутрь. Молодой муж обрызгивал ее водой из своего колодца (а может быть, и из водопровода, который появился в Риме в 312 году до н. э.) и протягивал ей факел, зажженный на своем очаге. Так новобрачная приобщалась к святыням новой семьи. После чего пронуба усаживала девушку на брачную постель. Все удалялись, погасив светильники. И молодой муж со вздохом принимался… возиться с геракловым узлом, затянутым на животе невесты.

Не всем римлянкам было дозволено выходить замуж: этого права были лишены жрицы Весты — богини семейного очага и жертвенного огня. Предание гласит, что ее культ был введен в Риме легендарным царем-мудрецом Нумой Помпилием на рубеже VIII и VII веков до н. э. Он же воздвиг храм богини (круглый, что символизировало вселенную) и, по словам Плутарха, «поручил чистую и нетленную сущность огня заботам тела непорочного и незапятнанного, или, быть может, находил нечто общее между бесплодием пламени и девством». Но каковы бы ни были мотивы знаменитого царя, жрицы Весты должны были сохранять девственность все долгие годы своего служения: «Царь назначил священным девам тридцатилетний срок целомудрия: первое десятилетие они учатся тому, что должны делать, второе — делают то, чему выучились, третье — сами учат других. По истечении этого срока им разрешено выходить замуж и жить как вздумается, сложив с себя жреческий сан. Немногие, однако, воспользовались этим правом, те же, что воспользовались, не были счастливы, но весь остаток жизни мучились и раскаивались; пример их поверг остальных в суеверный ужас, и они до старости, до самой смерти, твердо блюли обет девства».

Но блюли его тем не менее не все. Хуже всего приходилось тем, кто нарушал обет девственности в течение тридцатилетнего срока служения. В весталки посвящали девочек из знатных семей в возрасте от шести до десяти лет — служение их прекращалось, когда им было под сорок. Возраст этот считался в Риме вполне пригодным для замужества, поскольку браки вдов, а позднее и разведенных женщин, были приняты в любом возрасте. Например, женой Апулея (образованного, состоятельного и красивого молодого человека) стала мать его друга, почтенная вдова, которой к тому времени было, по словам самого Апулея, «немногим более сорока лет». Таким образом и весталка, оставив службу, могла наслаждаться счастливым замужеством со всеми его плотскими радостями. Но сначала ей надо было пройти через долгие годы воздержания. А это, судя по сообщениям римских историков, удавалось далеко не всем. Поскольку считалось, что нарушение весталкой обета девственности может привести к самым трагическим последствиям для всего государства, ее преступление карали жесточайшим образом. Плутарх писал:

Потерявшую девство зарывают живьем в землю подле так называемых Коллинских ворот. Там, в пределах города, есть холм, сильно вытянутый в длину… В склоне холма устраивают подземное помещение небольших размеров с входом сверху; в нем ставят ложе с постелью, горящий светильник и скудный запас необходимых для поддержания жизни продуктов — хлеб, воду в кувшине, молоко, масло: римляне как бы желают снять с себя обвинение в том, что уморили голодом причастницу величайших таинств. Осужденную сажают на носилки, снаружи так тщательно закрытые и забранные ременными переплетами, что даже голос ее невозможно услышать, и несут через форум. Все молча расступаются и следуют за носилками — не произнося ни звука, в глубочайшем унынии. Нет зрелища ужаснее, нет дня, который был бы для Рима мрачнее этого. Наконец носилки у цели. Служители распускают ремни, и глава жрецов, тайно сотворив какие-то молитвы и простерши перед страшным деянием руки к богам, выводит закутанную с головой женщину и ставит ее на лестницу, ведущую в подземный покой, а сам вместе с остальными жрецами обращается вспять. Когда осужденная сойдет вниз, лестницу поднимают и вход заваливают, засыпая яму землею до тех пор, пока поверхность холма окончательно не выровняется. Так карают нарушительницу священного девства.

Но даже угроза страшной казни не могла удержать некоторых весталок от нарушения обета. Римский историк Тит Ливий на рубеже эр писал, что в первой половине V века до н. э. Рим сотрясали войны и гражданские усобицы, к которым прибавились и неблагоприятные небесные знамения. «Прорицатели, гадая то по внутренностям животных, то по полету птиц, возвещали государству и частным лицам, что единственная причина такого беспокойства богов — нарушение порядка в священнодействиях. Страхи эти разрешились тем, что весталку Оппию осудили за блуд и казнили».

В 420 году до н. э. такое же обвинение было выдвинуто против весталки Постумии, «сильное подозрение против которой внушили изысканность нарядов и слишком независимый для девушки нрав». Жрица была оправдана, однако «получила от великого понтифика предписание воздерживаться от развлечений, выглядеть не миловидной, но благочестивой». Избавилась ли Постумия от миловидности, неизвестно, но ее коллеги не сделали должных выводов, и в 337 году до н. э. весталка Минуция была осуждена и казнена — все началось с того, что она вызвала подозрения «своим неподобающим щегольством».

В 217 году до н. э., когда Рим терпел поражение за поражением от Карфагена и Ганнибал стоял уже почти под стенами Вечного города, римляне вновь были напуганы страшными предзнаменованиями, и виновные были найдены. На этот раз их оказалось сразу несколько (у разных авторов цифры разнятся). Плутарх пишет: «Три весталки — Эмилия, Лициния и Марция — были совращены и долгое время находились в преступном союзе с мужчинами… Весталки были изобличены и казнены…»

Впрочем, к этому времени римские нравы уже не отличались прежней суровостью и грешили не только весталки. Традиционный брак-конфарреация, в котором жена полностью находилась под властью мужа, сменялся более либеральными формами. Семейные суды тоже потеряли былое влияние, и теперь наказание преступных жен взяло на себя государство. Как правило, смерть за измену им уже не грозила.

Тит Ливий сообщает, что в начале III века до н. э. суд оштрафовал «нескольких матрон, обвиненных перед народом в прелюбодеянии». Интересно, что взысканные средства были употреблены «на постройку храма Венеры», что говорит как о своеобразном чувстве юмора у римских магистратов, так и о значимости материальных потерь, которые пришлось понести матронам на фронтах беззаконной любви.

Передача штрафных денег для храма Венеры вызывает тем большее удивление, что в Риме существовало святилище, напрямую относящееся к женской нравственности, — святилище «Скромности Патрицианской», где добродетельные патрицианки могли справлять свои обряды. А в тот самый год, когда распутные римлянки были оштрафованы в пользу Венеры, обнаружилась явственная нужда в строительстве второго святилища Скромности, но для плебеек. Дело в том, что плебейским женщинам, сколь бы добродетельны они ни были, вход в святилище «Скромности Патрицианской» возбранялся. И однажды матроны не допустили к обрядам некую Вергинию, поскольку она, будучи по рождению патрицианкой, вышла замуж за плебея. Возмущенная Вергиния, нимало не смущаясь тем, что находится в храме Скромности, в процессе «яростного противоборства» заявила, что она вошла сюда «и как патрицианка, и как скромница, и как жена единственного мужа, за которого ее выдали девицею». После чего организовала у себя дома собственный храм. Созвав замужних плебеек, Вергиния объявила: «Этот алтарь я посвящаю Плебейской Скромности и призываю вас, матроны, так же состязаться меж собою в скромности, как мужи нашего государства — в доблести; постарайтесь же, если это возможно, чтобы этот алтарь славился перед тем и святостью большею, и почитательницами чистейшими».

Ливий пишет, что поначалу «алтарь этот чтился почти по тому же чину, что и первый, более древний: только матрона, признанная безупречно скромной и единобрачной, имела право приносить на нем жертвы. Но потом нечестивые служители сделали это богослужение общедоступным, причем не только для матрон, но для женщин всякого звания, и наконец оно пришло в упадок».

В упадок пришли не только храмы, посвященные Скромности. Сама скромность римских женщин, по свидетельствам современников, тоже постепенно приходила в упадок. Ливий сообщает, что в дни войны с Ганнибалом, в первой половине III века до н. э., римским магистратам вновь пришлось принимать меры против женщин, обвиненных в разврате. Но если раньше матроны отделывались штрафами, то теперь их осудили на ссылку.

Впрочем, так или иначе наказания матрон за измену были по законам того времени достаточно невелики (с точки зрения самих римлян), поэтому тех, кого обвиняли в адюльтере, иногда заодно обвиняли и в покушении на отравление мужа. Квинтилиан в своем учебнике ораторского искусства приводит слова Катона, который утверждал, что «каждая изменница готова стать и отравительницей».

Квинтилиан, к сожалению, не уточняет, какого именно Катона он имел в виду. Но заметим попутно, что знаменитый Марк Порций Катон Старший, вошедший в историю под прозвищем Цензор, хотя и прославился борьбой за чистоту нравов, подрабатывал на ниве продажной любви, за деньги разрешая своим рабам сходиться с его же рабынями. Что, впрочем, не мешало ему с ораторской трибуны обличать своих сограждан, уверяя, «что городу потребно великое очищение», и изгнать из сената некоего Манилия за то, «что тот среди бела дня, в присутствии дочери, поцеловал жену». Сам же Катон, по его словам, донесенным до нас Плутархом, «лишь во время сильной грозы позволял жене обнимать его». Видимо, грозы были редки в Италии, потому что от двух жен Катон имел всего лишь двоих детей.

Но другие современницы Катона Старшего, несмотря на его цензорскую деятельность, уже не могли похвастаться старинной чистотой нравов. В 186 году до н. э. были подвергнуты суровому наказанию римлянки, которые, по сообщению Валерия Максима, «во время отправления торжества Бахусова недозволенное смешение имели». Максим пишет, что консулы провели расследование и изобличили многочисленных преступниц, после чего «оныя в домах своих от своих же кровных наказаны были; и распространившееся безобразие мерзости строгостью казни исправлено было». Максим с удовлетворением сообщает: «Сколько стыда те непотребные женщины нашему гражданству причинили, столько похвалы женским своим наказанием принесли оному».

Максим умалчивает о том, какая именно казнь была назначена преступницам и в чем конкретно заключалось «недозволенное смешение». Значительно подробнее эту историю описывает Ливий. Он сообщает о том, что в роще Стимулы, которую римляне отождествляли с Семелой, матерью Вакха, справлялись вакхические таинства.

Сперва в эти таинства были посвящены лишь немногие, но затем, наряду с мужчинами, к ним были допущены женщины, а чтобы привлечь еще больше желающих, обряды стали сопровождать хмельными застольями. После того как вино подогрело страсти, а ночное смешение женщин с мужчинами и подростков со взрослыми окончательно подавило чувство стыдливости, стал набирать силу всевозможный разврат, ибо каждый имел под рукой возможность удовлетворить тот порок, к которому больше всего склонялся.

Посвященные хранили свои секреты, и правда о вакханалиях стала известна должностным лицам лишь по прошествии многих лет, в результате случайного скандала: куртизанка, некогда участвовавшая в этих празднествах, не захотела отпустить туда своего юного любовника и донесла консулу об извращениях, изнасилованиях и даже убийствах, совершавшихся во славу Вакха. Перепуганные консулы при первых же сведениях о творящихся у них под боком оргиях расставили по городу караулы и созвали народное собрание. Сенат в спешке принял ряд постановлений, пообещав награду каждому, «кто сумеет схватить и привести к ним хотя бы одного заговорщика или по крайней мере сообщит его имя». Доносчики спешили оговорить друг друга. По городу прокатилась волна самоубийств. Запуганные свидетели и соучастники сообщали властям все более живописные картины разврата, творившегося под эгидой божества. Выяснилось, что обряды, которые было положено справлять три дня в году, справляются «пять раз в течение месяца», что во время оргий «нет недостатка ни в каких пороках и гнусностях», что «больше мерзостей мужчины творят с мужчинами, нежели с женщинами», что «тех, кто противится насилию или уклоняется от насилия над другими, закалают как жертвенных животных». Более того, «последние два года стало правилом, чтобы в таинства посвящали лиц моложе двадцати лет, ибо таких легче увлечь на путь разврата и преступлений».

Рим был залит кровью. «Женщин, осужденных на смерть, передавали их родственникам или опекунам, чтобы те казнили их приватно; если же не находилось подходящего исполнителя казни, то их казнили публично. <…> Затем консулам было поручено уничтожить капища Вакха сначала в Риме, а потом и всюду в Италии, за исключением тех, где имелся старинный алтарь или культовая статуя этого божества. Наконец был принят сенатский указ, запрещающий впредь отправлять таинства Вакха где-либо в Риме или в Италии. Кто считает для себя этот культ обязательным и не может от него отречься, не совершив святотатственного греха, тот должен заявить об этом городскому претору, который в свою очередь обязан поставить в известность сенат…»

Что же касается главной осведомительницы, по навету которой и начался этот процесс, то ей выплатили большое денежное вознаграждение и предоставили целый ряд дополнительных прав, которые ей, как вольноотпущеннице и куртизанке, не полагались. В частности, ее, несмотря на то что она промышляла своим телом, объявили честной женщиной и предложили ей «выйти замуж за человека свободнорожденного, без ущерба репутации и бесчестия для него».

О нравах времен последних лет Республики дает представление речь Цицерона, произнесенная в 56 году до н. э. в защиту Марка Целия Руфа. Руфа обвиняли в мятеже, в избиении приехавших из Александрии послов, в попытке отравить главу посольства, в подкупе рабов с помощью золота, взятого у скандально известной римлянки Клодии (сестры знаменитого народного трибуна) и, наконец, в попытке отравить и саму Клодию. По-видимому, такого букета обвинений врагам Марка Целия показалось мало, так как они присовокупили к ним и нравственные характеристики, нарисовав перед судьями облик аморального юноши, склонного к греховным с их точки зрения наслаждениям.

Цицерон не стал спорить с обвинителями о том, совершал ли его друг и ученик те преступления против нравственности, в которых его обвиняли, или нет. Он поставил вопрос иначе: можно ли в нынешнее просвещенное время считать аморальными те скромные радости, которым предавался Марк Целий? Единственное обвинение, которое Цицерон посчитал серьезным (речь идет о преступлениях против нравственности, а не об отравлении послов), — это обвинение в мужеложстве. Но адвокат отвергает его с негодованием: «Ведь насколько юный возраст Марка Целия мог дать повод для подобных подозрений, настолько же он был огражден и его собственным чувством чести и заботливым отцовским воспитанием». Что же касается всего остального, Цицерон не считает, что поведение Марка Целия чем-либо отличалось от общепринятого и дозволенного.

Ведь этому возрасту с всеобщего согласия позволяются кое-какие любовные забавы, и сама природа щедро наделяет молодость страстями. Если они вырываются наружу, не губя ничьей жизни, не разоряя чужого дома, их обычно считают допустимыми и терпимыми… Но если кто-нибудь думает, что юношеству запрещены также и любовные ласки продажных женщин, то он, конечно, человек очень строгих нравов — не могу этого отрицать — и при этом далек не только от вольностей нынешнего века, но даже от обычаев наших предков и от того, что было дозволено в их время. И в самом деле, когда же этого не было? Когда это осуждалось, когда не допускалось, когда, наконец, существовало положение, чтобы не было разрешено то, что разрешено?

Цицерон не обходит вниманием и конкретных женщин, с которыми имел дело его подзащитный, бросая камень в огород его бывшей любовницы Клодии (она же — воспетая Катуллом Лесбия), в отравлении которой он теперь подозревался.

Если какая-нибудь незамужняя женщина откроет свой дом для страстных вожделений любого мужчины и у всех на глазах станет вести распутную жизнь, если она привыкнет посещать пиры совершенно посторонних для нее мужчин, если она так будет поступать в Риме, в загородных садах <…> если это, наконец, будет проявляться не только в ее поведении, но и в ее наряде и в выборе ею спутников, не только в блеске ее глаз и в вольности ее беседы, но также и в объятиях и поцелуях, в пребывании на морском берегу, в участии в морских прогулках и пирах, так что она будет казаться, не говорю уже — распутницей, но даже распутницей наглой и бесстыдной, то что подумаешь ты <…> о каком-нибудь молодом человеке, если он когда-нибудь проведет время вместе с ней?

Цицерон увлеченно живописует пороки злополучной Клодии: она «всем отдавалась», в ее дом «с полным основанием стремились все развратники», «она даже содержала юношей», «как вдова она жила свободно, держала себя бесстыдно и вызывающе», «будучи развращенной, вела себя как продажная женщина». «Неужели я мог бы признать развратником человека, который при встрече приветствовал бы ее несколько вольно?» — восклицает оратор.

Увлекшийся Цицерон дошел до того, что связал моральный, а точнее, аморальный облик Клодии с известным римским магистратом Аппием Клавдием Слепым, жившим на два с половиной века раньше и не имевшим к матроне никакого отношения. От его имени он вопрошает Клодию: «Для того ли расстроил я заключение мира с Пирром, чтобы ты изо дня в день заключала союзы позорнейшей любви? Для того ли провел я воду, чтобы ты пользовалась ею в своем разврате? Для того ли проложил я дорогу, чтобы ты разъезжала по ней в сопровождении посторонних мужчин?»

Обрисованное Цицероном поведение Клодии было в те времена уже достаточно типичным, но еще недостаточно привычным для людей старой закалки. Человек, покусившийся на такую женщину, не мог считаться коварным растлителем невинных матрон. Нравственный облик подзащитного был спасен, после чего никто уже не хотел ставить ему в вину ни мятеж, ни покушение на посла, ни тем более покушение на саму злосчастную Клодию. И Марк Целий был полностью оправдан.

С точки зрения наших сегодняшних представлений о юриспруденции вопрос, отравил Марк Целий посла или нет, не столь тесно связан с тем, пользовалась ли его бывшая любовница «в своем разврате» водой, проведенной в город двумя с половиной веками раньше. Но нравы своей эпохи Марк Туллий обрисовал достаточно точно.

Уже упоминавшиеся нами таинства в роще Стимулы были разгромлены в том числе и за то, что там имели место гомосексуальные связи. Консул Спурий Постумий Альбин в своей речи перед народом яростно обличал юношей — участников оргий: «Им ли, прошедшим школу разврата, вы захотите доверить оружие? Неужели, покрытые своим и чужим позором, на поле брани они будут отстаивать честь ваших жен и детей?»

Римляне относились к гомосексуальности отнюдь не так демократично, как греки. Еще со времен Второй Пунической войны (218–201 годы до н. э.) они запомнили знаменитый процесс по обвинению в одной лишь попытке мужеложства. История эта так нашумела в Риме, что закон по охране нравственности с тех пор называли по имени одного из ее участников — закон Скантиния (или иногда Скатиния). Правда, вина народного трибуна Гая Скантиния Капитолина была доказана, мягко говоря, странным образом.

Плутарх пишет, как некто Марк Клавдий Марцелл узнал от своего сына, «мальчика поразительной красоты, славившегося в Риме и своей наружностью и, не в меньшей мере, скромностью и хорошим воспитанием», что Скантиний Капитолин «сделал ему грязное предложение». Мальчик «сначала сам ответил отказом, а когда Капитолин повторил свое предложение, открыл все отцу, и Марцелл в негодовании обратился с жалобой в сенат». Дальнейший ход событий, по крайней мере в изложении Плутарха, выглядит несколько странно. Дело, несмотря на отсутствие свидетелей (да, собственно, и отсутствие самого грехопадения), было принято в производство, и бедному Капитолину пришлось защищаться, хотя презумпция невиновности была прекрасно известна римскому праву. Плутарх сообщает: «Перепробовав множество всяческих уверток и отписок, Капитолин апеллировал к народным трибунам, но те не приняли его апелляцию, и тогда он прибегнул к отрицанию обвинения в целом. А так как разговор его с младшим Марцеллом происходил без свидетелей, сенат решил вызвать самого мальчика. Видя его смущение, слезы и смешанный с неподдельным гневом стыд, сенаторы, не требуя никаких иных доказательств, признали Капитолина виновным и присудили его к денежному штрафу; на эти деньги Марцелл заказал серебряные сосуды для возлияний и посвятил их богам».

Впрочем, нельзя исключить, что Скантиний пострадал, поскольку отец «потерпевшего» был курульным эдилом — одним из высших должностных лиц государства.

Эту же историю рассказывает и Валерий Максим. Ко времени его жизни (I век н. э.) знаменитая попытка соблазнения сына эдила стала уже достаточно далекой древностью, и автор, нимало не смущаясь, сообщает, что Гай Скантиний Капитолин склонил к разврату не чужого, а «своего сына» (впрочем, это может быть и ошибкой переписчиков). Но, так или иначе, Максим тоже пишет, что «вызванный в качестве ответчика, Скантиний был обвинен на основе единственного свидетельства соблазненного». Свидетельство же это заключалось в том, что «юноша, приведенный к рострам, упорно молчал, потупив взор в землю, но этим стыдливым молчанием он убедил большинство в виновности Скантиния».

Значительно печальнее оказалась судьба двух других обвиненных в мужеложстве римлян, о которых пишет тот же Валерий Максим. Один из них, центурион Гай Корнелий, был арестован за то, что «со свободнорожденным юношей имел развратную связь». Гай самого факта прелюбодеяния не отрицал, но уверял, что его вины здесь нет, ибо его любовник «открыто и не таясь промышлял своим телом». Обвиняемый был уважаемым человеком, имевшим четыре награды от полководцев-императоров, но народные трибуны, к которым он пытался апеллировать, не приняли во внимание заслуги воина, и он умер в тюрьме, не дождавшись завершения дела. Что, с точки зрения добродетельного Валерия Максима, было справедливо, поскольку не должно государство «позволять храбрым мужам стяжать домашние утехи внешними опасностями».

Столь же печально окончил свою жизнь и Марк Леторий Мерг — его не спасло даже звание военного трибуна. Марк Леторий был обвинен «в домогательстве в отношении к подчиненному солдату». Гордый римлянин «не стерпел огласки своего дела и прежде времени суда сам наказал себя сначала бегством, а затем и смертью», после чего был посмертно «признан виновным в порочном преступлении решением всего плебса». Об этом нарушителе нравственности строгий Максим тоже пишет без сочувствия, «ибо тот, кто достоинства должен был быть примером, оказался благочестия осквернителем».

К самому концу II века до н. э. относится и сообщенная Валерием Максимом история о том, как цензор Фабий Максим Сервилиан наказал своего сына за то, что он «в рассуждении своей чистоты был сумнителен». В каком именно грехе обвинял юношу суровый цензор, историк не сообщает. Он пишет лишь о наказании, постигшем юношу, — тот должен был «добровольно удаляся, лишаться взора своего родителя». Но от других авторов мы знаем, что ссылкой дело не ограничилось: в конце концов Фабий по праву отцовской власти казнил сына за аморальную жизнь. Впрочем, римляне сочли такую строгость чрезмерной и привлекли не в меру ретивого цензора к ответственности. Он в свою очередь был осужден и отправлен в изгнание.

А «Скантиниев закон» продолжал действовать и ломать судьбы. Позднее римские юристы научились бойко пользоваться им в качестве подсобного средства при любых других обвинениях, потому что даже если мужеложство и не было доказано, на обвиняемого так или иначе ложилось пятно, что склоняло чашу весов Фемиды не в его пользу…

Марк Целий Руф (тот самый, для защиты которого Цицерон погубил репутацию Клодии) писал Цицерону о событиях, случившихся в дни, когда он устраивал игры для народа: «Наглейшие люди в разгар цирковых представлений, моих представлений, стараются привлечь меня на основании Скантиниева закона. Едва Пола вымолвил это, как я привлек цензора Аппия на основании того же закона. Ничего более удачного я не видел; ибо это было так одобрено народом, и не только низшими слоями, что молва причинила Аппию более сильную скорбь, чем привлечение к суду».

Впрочем, мужеложство само по себе римляне отнюдь не считали преступлением. Гордые квириты лишь считали унизительной пассивную роль в этом деле. А потому и человек, который силой, посулами или любовью побуждал к ней римского гражданина, был преступником. Но вступать в половые связи с рабами или любыми неполноправными людьми можно было без всякого стеснения. По словам Сенеки-старшего, отца знаменитого философа, для свободного мужчины пассивная роль — позор, для вольноотпущенника — добровольная моральная обязанность по отношению к патрону, а для раба — безусловный долг перед господином.

Валерий Максим описывает случай, когда некий Каллидий Бононец, «пойман будучи ночью от некоторого мужа в его спальне, должен был по сему случаю в суде в прелюбодеянии оправдаться». Злополучного Каллидия обвиняли отнюдь не в мужеложстве, а в том, что он проник в супружескую спальню в попытке соблазнить чужую жену. Однако юноша не растерялся и построил свою защиту на том, что пробрался в дом из любви к одному из служащих там мальчиков. Таковая любовь под статью не попадала; судьи поверили Каллидию, и «признание безрассудного поступка в рассуждении любви к мальчику его оправдало».

Дозволяя однополые связи, римляне, в отличие от греков, никогда не считали, что они способствуют гражданской доблести, и не придавали им педагогического значения. Сам же римлянин должен был во всяком случае выступать в однополом союзе в активной роли. Гай Юлий Цезарь в ранней юности совершил промах, став пассивным любовником вифинского царя Никомеда, — римляне попрекали его этим и насмехались над владыкой мира до самой его смерти.

Биограф первых императоров Светоний писал о Цезаре: «На целомудрии его единственным пятном было сожительство с Никомедом, но это был позор тяжкий и несмываемый, навлекавший на него всеобщее поношение». Лициний Кальва сочинял о Гае Юлии издевательские стихи, Долабелла в своих речах называл его «царевой подстилкой» и «царицыным разлучником», а Курион-старший — «злачным местом Никомеда» и «вифинским блудилищем». Бибул, избранный консулом вместе с Цезарем, в своих эдиктах обзывал коллегу «вифинской царицей». Цицерон в письмах подробно рассказывал, как царские служители отвели Цезаря в опочивальню, как он в пурпурном одеянии возлег на золотом ложе и как «растлен был в Вифинии цвет юности этого потомка Венеры». Во время галльского триумфа воины Цезаря, шагая за колесницей, среди других насмешливых песен о триумфаторе (такая вольность предписывалась обычаем), пели:

Галлов Цезарь покоряет, Никомед же Цезаря: Нынче Цезарь торжествует, покоривший Галлию, — Никомед не торжествует, покоривший Цезаря[31].

Впрочем, гетеросексуальные подвиги своего полководца солдаты тоже не обошли вниманием:

Прячьте жен: ведем мы в город лысого развратника. Деньги, занятые в Риме, проблудил ты в Галлии.

Это слегка исправляло подпорченную Никомедом репутацию императора. Гай Юлий действительно славился бесчисленными связями с женщинами, в том числе знатными римлянками. Курион-старший в одной из речей называл его «мужем всех жен и женою всех мужей». Светоний писал, что у народного трибуна Гельвия Цинны был написан и подготовлен законопроект, который Цезарь приказал провести в его отсутствие, «по этому закону Цезарю позволялось брать жен сколько угодно и каких угодно, для рождения наследников» — неслыханное новшество в государстве, где брак всегда был строго моногамным. Пожалуй, еще столетие назад человек с такой репутацией не мог сделать в Риме политическую карьеру. Но к этому времени — середине I века до н. э. — нравы в Риме давно уже радикально отличались от аскетических обычаев древности.

В имперское время римляне стали относиться к гомосексуальным связям значительно лояльнее. То, за что раньше суровые цензоры выносили обвинительные приговоры, теперь открыто совершалось в императорских дворцах. Из двенадцати цезарей, биографии которых составил Светоний, только два, согласно историку, не имели скандально известных связей с мужчинами. Причем некоторые из «властелинов мира» не удовлетворялись активной ролью (с которой римляне худо-бедно мирились и раньше) и демонстративно принимали роль пассивную.

В середине II века до н. э. римляне окончательно покорили балканскую Грецию. Еще век спустя границы Римской державы расширились на восток до Евфрата. Завоеватели мира в свою очередь были завоеваны роскошью и изнеженными нравами Востока. Былой аскетизм остался в прошлом. Измены не только мужей, но и жен, внебрачное сожительство, разводы — стали делом обычным.

Первый римский император[32] Октавиан Август решил восстановить былые нравы и внедрить добродетель в законодательном порядке. Мы уже упомянули законы Августа, направленные на умножение браков. Он же издал и законы, направленные на их укрепление, например слегка усложнил процедуру развода. Кроме того, Август ввел ответственность не только для жен-прелюбодеек (она существовала и ранее), но и для мужей, которые закрывали глаза на их измены. Муж обязан был развестись с преступной женой, и она лишалась права на повторный брак с кем бы то ни было.

Запретил император и любые внебрачные связи — от наказания освобождались только зарегистрированные проститутки и их клиенты. Однако борец за нравственность не учел свободолюбия (или любвеобильности) римских женщин. Матроны стали массово записываться в проститутки, дабы под видом исполнения профессиональных обязанностей предаваться свободной любви. Немного позднее, уже в правление Тиберия, в Риме разразился страшный скандал, когда проституткой объявила себя Вистилия, дочь претора и жена высокопоставленного мужа, занимавшего в разное время должности претора и наместника Нарбоннской Галлии. Позиция Вистилии была неуязвима, а действия абсолютно законны, поскольку проститутки в Риме не карались, а только регистрировались. Тацит писал, что «достаточной карою для продажных женщин почиталось их собственное признание в своем позоре». Но в имперские времена нравы римлян уже были таковы, что никакого позора Вистилия не ощущала. Правда, жениться на проститутках было нельзя, но Вистилия избрала себе профессию уже после замужества. Возмущенный сенат решил исправить ситуацию и специальным постановлением запретил заниматься проституцией женщинам, происходившим из сословия всадников. Применительно к Вистилии закон был издан задним числом, и она во всяком случае не подлежала наказанию, но это не остановило разгневанных сенаторов. Они издали еще одно постановление, специально по ее поводу, и незадачливую проститутку сослали на остров Сериф.

Римлянки, которые теперь лишились права и на свободную любовь, и на проституцию, стали массово разводиться и вступать в повторные браки, дабы этим удовлетворить зов плоти и стремление к новизне. Сатирик Марциал во второй половине I века н. э. сообщает о некой Телесине, которая «пошла замуж в десятый уж раз». Он пишет: «Меньше б я был возмущен, будь она шлюхой, как есть». Но быть просто «шлюхой» законопослушная Телесина уже не имела права.

Император Тиберий, наследник Августа, продолжил законодательные инициативы своего предшественника по улучшению нравов. Светоний пишет: «Развратных матрон, на которых не находилось общественного обвинителя, он велел по обычаю предков судить близким родственникам. Римского всадника, который дал когда-то клятву никогда не разводиться с женой, а потом застал ее в прелюбодеянии с зятем, он освободил от клятвы». Кроме того, Тиберий запретил целый ряд чужеземных восточных культов, служители которых подозревались в сексуальных излишествах. Об этом, а также о «позорных поступках жрецов храма Исиды» подробно пишет иудейско-римский историк конца II века н. э. Иосиф Флавий.

Согласно Флавию, в годы правления Тиберия в Риме жила некая знатная матрона, по имени Паулина, которая «вела образцовый образ жизни». Паулина была замужем за неким Сатурнином, «который был так же порядочен, как и она». Но на горе как самой супружеской пары, так и последователей восточных культов, в эту женщину влюбился некий Деций Мунд. Зная о прославленной добродетели матроны, он не стал мелочиться и сразу предложил своей возлюбленной 200 000 аттических драхм — чуть меньше тонны серебра. Однако Паулина то ли ввиду своей добродетели, то ли опасаясь законов о нравственности, «не склонилась и на такое щедрое вознаграждение».

Тогда Деций, «не будучи далее в силах переносить муки неудовлетворенной любви», решил уморить себя голодом. «Решив это, он не откладывал исполнения этого решения в долгий ящик и сейчас же приступил к нему», но судьба юноши вызвала сочувствие у вольноотпущенницы его отца, некой Иды, которую несправедливый Флавий аттестовал как «женщину, способную на всякие гнусности». Зная, что Паулина была последовательницей культа Исиды, Ида подкупила жрецов, и те, «побужденные громадностью суммы, обещали свое содействие». Старший из них объявил наивной римлянке, что явился к ней в качестве посланца от самого бога Анубиса, «который-де пылает страстью к Паулине и зовет ее к себе». Паулина, как и надлежит добродетельной жене, сообщила мужу, «что бог Анубис пригласил ее разделить с ним трапезу и ложе». Как это ни удивительно, но муж оказался столь же наивен в вопросах культа и «не воспротивился этому, зная скромность жены своей».

Паулина отправилась в храм, и все дальнейшее нетрудно предугадать. Поутру богомольная матрона вернулась к мужу и «рассказала ему о том, как к ней явился Анубис, и хвасталась перед ним, как ласкал ее бог». Домочадцы, включая и мужа, были немало удивлены высочайшим вниманием, которого удостоилась простая, хотя и достойная матрона, но не могли усомниться в ее правдивости, «тем более что знали целомудрие и порядочность Паулины». И история Рима могла бы украситься еще одним чудом, а храм Исиды приобрести многочисленных новых почитательниц, но произошло непоправимое: Деций Мунд не удержался и сообщил зазнавшейся матроне, чьи именно ласки она вкушала на божеском ложе. После чего Паулина «разодрала на себе одежды, рассказала мужу о всей этой гнусности и просила его помочь ей наказать Мунда за это чудовищное преступление».

Прозревший муж, утративший веру в Исиду, но не в правосудие, кинулся к императору. Гнев Тиберия превзошел все ожидания. «Подвергнув дело относительно участия жрецов самому строгому и точному расследованию, Тиберий приговорил к пригвождению ко кресту их и Иду, которая была виновницею всего этого преступления, совершенного столь гнусно над женщиною. Затем он велел разрушить храм Исиды, а изображение богини бросить в реку Тибр. Мунда он приговорил к изгнанию, полагая, что наказал его таким образом достаточно за его любовное увлечение».

Мы уже говорили, что даже знатные римлянки, не стесняясь, регистрировались как проститутки, дабы иметь возможность без помех встречаться со своими любовниками. Увлечение древнейшей профессией не миновало и членов императорской фамилии. Мессалина, третья по счету супруга императора Клавдия, правившего в середине I века н. э., прославилась тем, что реально работала в публичном доме — проституция была для нее не прикрытием внебрачной связи, а любимой профессией. Это было нарушением недавнего сенатского постановления, но с точки зрения древних законов прелюбодеянием не считалось. Ревнительница старинных нравов охотно посещала лупанарий, где не только получала удовольствие, но и пополняла семейный бюджет. Ювенал писал об этом:

Ну, так взгляни же на равных богам, послушай, что было С Клавдием: как он заснет, жена его, предпочитая Ложу в дворце Палатина простую подстилку, хватала Пару ночных с капюшоном плащей, и с одной лишь служанкой Блудная эта Августа бежала от спящего мужа; Черные волосы скрыв под парик белокурый, стремилась В теплый она лупанар, увешанный ветхим лохмотьем, Лезла в каморку пустую свою — и, голая, с грудью В золоте, всем отдавалась под именем ложным Лициски…[33]

Клавдий не вмешивался в профессиональную жизнь своей супруги. Он мирно исполнял обязанности императора, совмещая их с должностью цензора и надзирая за чистотой римских нравов. И если бы Мессалина сама не бросила своего венценосного супруга, этот счастливый союз мог бы продолжаться до глубокой старости.

Поскольку речь зашла об императоре Клавдии, нельзя не упомянуть один запрет, который был смягчен в его правление. Раньше римская традиция и законодательство запрещали браки между близкими родственниками, в том числе между дядями и племянницами. Считалось, что за инцест боги могут покарать народ голодом, поэтому, если уж беззаконие свершалось, то древний римский закон, восходящий к середине VII века до н. э., к легендарному царю Туллу Гостилию, предписывал принести искупительную жертву богине плодородия. Но после развода с Мессалиной Клавдий полюбил Агриппину, дочь своего брата Германика. Внебрачную связь с племянницей народ, утомленный бесчинствами Калигулы, насиловавшего чужих жен и жившего с тремя своими родными сестрами, может быть, Клавдию и простил бы. Но Агриппина хотела выйти за императора замуж, чтобы упрочить свое положение, а заодно и положение своего сына Нерона, которого мечтала увидеть на троне после Клавдия. Клавдий к Нерону прямого отношения не имел, однако перед напором племянницы не устоял. Чтобы дело выглядело прилично, он, по свидетельству Светония, «нашел людей, которые на ближайшем заседании предложили сенату обязать Клавдия жениться на Агриппине, якобы для высшего блага государства, и дозволить подобные браки для всех, хотя до той поры они считались кровосмесительными». Новый закон был принят, император женился, но чувствовал себя, видимо, неловко. Поэтому, когда у него нашлись последователи, женившиеся на своих племянницах (Светоний пишет, что их оказалось только двое), свадьбу одного из них «он с Агриппиною сам почтил своим присутствием». А закон, разрешающий браки с племянницами, просуществовал до 342 года н. э.

Но вернемся к проституции, в развитие которой внесла свой вклад предыдущая жена Клавдия. Не только императрицы, но и императоры не брезговали деньгами, полученными от торговли своим и чужим телом. Предшественник Клавдия Гай Калигула обложил жриц любви налогом — они должны были ежесуточно платить в казну цену одного сношения. Светоний писал про Калигулу: «Чтобы не упустить никакой наживы, он устроил на Палатине лупанар: в бесчисленных комнатах, отведенных и обставленных с блеском, достойным дворца, предлагали себя замужние женщины и свободнорожденные юноши, а по рынкам и базиликам были посланы глашатаи, чтобы стар и млад шел искать наслаждений; посетителям предоставлялись деньги под проценты, и специальные слуги записывали для общего сведения имена тех, кто умножает доходы Цезаря».

Римские проститутки, поддерживаемые в своих начинаниях высочайшими особами, имели свой профессиональный праздник — Виналии, 23 апреля. Этот же день был посвящен и Юпитеру, а заодно, в результате сложной исторической ассоциации, и виноделию. Но прежде всего это был день проституток. Овидий в «Фастах» — книге, посвященной римским календарным праздникам, — писал в соответствующей главе:

Девы доступные, празднуйте праздник во славу Венеры! Держит Венерина власть много прибытку для вас.

Позднее, по мере того как римские нравы становились все свободнее, Виналии стали отмечать и торгующие собой мужчины. Соответственно менялось и отношение к мужеложству.

Весьма терпимо относился к продажной любви император Гелиогабал, правивший в начале III века н. э. Неизвестный римский автор «Жизнеописаний августов» пишет: «Из цирка, из театра, из стадиона, из бань он собрал в общественное здание всех блудниц и, словно на солдатской сходке, произнес перед ними речь, называя их соратниками; он рассуждал о разного рода положениях тела и наслаждениях. Потом он созвал на такую же сходку собранных отовсюду сводников, продажных мужчин и самых развращенных мальчиков и молодых людей. К блудницам он вышел в женском уборе, обнажив одну грудь, а к продажным мужчинам — в одежде мальчика, занимающегося проституцией; после речи он объявил им, словно это были воины, о денежном подарке по три золотых и просил их молить богов о том, чтобы у него были и другие воины, достойные их похвалы».

Авторы настоящей книги так было увлеклись описанием пороков и безобразий, которым предавались наиболее распущенные римляне на протяжении своей долгой истории, что совсем забыли о порядочных женщинах и их верных мужьях. А ведь такие в Риме тоже имелись, и в своей сексуальной жизни они тоже должны были руководствоваться какими-то предписаниями и запретами, кроме запрета на супружескую измену. Кое-какие сведения об этом сохранились.

В постели римские мужья и жены в общем делали то, что им нравилось, и никакими ограничениями себя не стесняли. Правда, Сенека возмущался некоторыми интимными подробностями из жизни своих сограждан. Он, например, писал о современных ему женщинах: «И в похоти они не уступают другому полу: рожденные терпеть, они (чтоб их погубили все боги и богини!) придумали такой извращенный род распутства, что сами спят с мужчинами, как мужчины».

Но что бы ни имел в виду знаменитый стоик, эти протесты оставались его личным делом, и, несмотря на близость Сенеки к императорскому двору, никаких мер по ним римские магистраты не принимали. Каковую позицию (магистратов) авторы настоящей книги полностью одобряют, ибо в вопросах нравственности не слишком резонно прислушиваться к мнению стоика, бывшего одним из самых богатых людей Рима, гуманиста, посещавшего гладиаторские игры, и, наконец, наставника, венцом педагогических усилий которого стал император Нерон.

Что касается других литераторов, то они не только лояльно, но и с полным пониманием относились к стремлению римлян к разнообразию в постели. Правда, Публий Овидий Назон, на рубеже эр превративший страсть в науку, предостерегал римлянок от бездумной погони за новизной. Он писал:

Женщины, знайте себя! И не всякая поза годится — Позу сумейте найти телосложенью под стать. Та, что лицом хороша, ложись, раскинувшись навзничь; Та, что красива спиной, спину подставь напоказ. Меланионовых плеч Аталанта касалась ногами — Вы, чьи ноги стройны, можете брать с них пример. Всадницей быть — невеличке к лицу, а рослой — нисколько: Гектор не был конем для Андромахи своей. Если приятно для глаз очертание плавного бока — Встань на колени в постель и запрокинься лицом. Если мальчишески бедра легки и грудь безупречна — Ляг на постель поперек, друга поставь над собой…[34]

Советы не ограничивались эстетической стороной дела. Тит Лукреций Кар, бывший поколением старше Овидия, прямо рекомендовал римлянкам, в какой позе следует зачинать детей:

Также и способ, каким предаются любовным утехам, Очень существен, затем, что считается часто, что жены Могут удобней зачать по способу четвероногих, Или зверей, потому что тогда достигают до нужных Мест семена, коль опущена грудь и приподняты чресла[35].

Но не все подданные Римской империи были столь толерантны. Артемидор из Далдиса, автор известного сонника, посвятивший обширный раздел снам «о половом соединении», особо оговаривает, что «людям присуща одна только поза, лицом к лицу, остальные же выдуманы от изощренности и разнузданности».

Современные ученые, проведя анализ античных письменных источников (55 греческих и 115 римских), обратили внимание, что ни греки, ни римляне не использовали в любовном акте позу «на боку». Связано ли это с ее табуированностью или с чем-то другим, нам неизвестно. Зато этот анализ показал интересную закономерность. Греки предпочитали ту позу, которую рекомендовал римлянам Лукреций, — у эллинов она зафиксирована в 41,8 процента источников. Римляне, несмотря на советы автора поэмы «О природе вещей», применяли ее лишь в 15,5 процента случаев. Зато поза «женщина сверху» (не та ли, которая так возмутила наставника Нерона?) использовалась, соответственно, в 40,5 процента случаев у римлян против 20 процентов у греков. Эротические фрески, в которых женщина занимает позицию сверху, можно по сей день видеть, например, в лупанарии города Помпеи.

Т. Н. Крупа в статье «Женщина в свете античной эротики: традиционные взгляды и реальность» отмечает, что в Греции «подавляющее большинство составляют примеры эротических поз, в которых женщине отведено подчиненное положение». Совсем иная ситуация сложилась в Риме. «Зарубежные исследователи объясняют это результатом более значимого, в социально-экономическом плане, положения женщины в древнеримском обществе. Юридическая защищенность римской матроны, соответственно, сказывалась и на ее степени сексуальной свободы».

Римские авторы единодушно утверждали, что в течение примерно пяти веков от основания города здесь не был расторгнут ни один брак. Многие пишут, что первым разводом, состоявшимся в Вечном городе, стал развод некоего Спурия Карвилия Руги, который в 281 году до н. э. расстался с женой Рацилией из‐за ее бездетности. Но это неверно, потому что Валерий Максим упоминает развод Луция Анния, случившийся на 25 лет раньше. Цензоры исключили Анния из сената, потому что он «взяв в жены девушку, развелся с ней, не созвав совета друзей». Под «советом друзей» Максим имеет в виду семейный суд, очень распространенный в Древнем Риме. Чем проштрафилась супруга Анния, неизвестно, но он не стал собирать такой суд, за что и пострадал.

Что же касается Карвилия Руги, то его развод вошел в анналы римской истории потому, что жена была впервые отвергнута безо всякой вины. Дело, несмотря на законность, было настолько неслыханным, что Карвилий пошел на уловку. Чтобы не платить налог, которым облагались холостяки, римляне приносили цензорам клятву о том, что живут в браке. Карвилий, как положено, поклялся, что живет в законном браке с целью иметь детей. После чего заявил, что не желает быть клятвопреступником, поскольку жена его бесплодна, и потребовал развода.

Прецедент был создан, и римляне, глядя на свободного и счастливого Карвилия, начали разводиться все чаще. Впрочем, такая возможность была не у всех, а только у тех, кто состоял в расторжимой форме брака.

Иногда развод мог произойти и помимо воли супругов. Набиравший популярность брак в форме «sine manu» (без руки), освобождая женщину из-под власти мужа, повышал ее зависимость от отца. Оставаясь ее опекуном, он в любой момент мог потребовать расторжения брака и возвращения дочери под отеческий кров. Только император Антонин Пий в середине II века н. э. запретил отцам самовольно расторгать благополучные браки дочерей.

Некоторые римлянки, напротив, использовали развод, чтобы избавиться от отеческой опеки. Дело в том, что если брак заключался в форме коэмпции, муж становился «собственником» жены и после развода вовсе не обязательно должен был возвращать ее в прежнюю семью. На то он и собственник, чтобы самовластно решить судьбу женщины и передать ее любому опекуну по своему выбору (от обязательной опеки женщин освободил только император Август, и то не всех, а лишь многодетных). Особо свободолюбивые римлянки договаривались с кем-то из своих друзей и вступали с ним в фиктивный брак-коэмпцию. Муж покупал жену за один сестерций, после чего разводился с ней и передавал в опеку родственнику по ее выбору. Разведенная матрона начинала сама распоряжаться своим имуществом и своей дальнейшей судьбой, а фиктивный опекун лишь подписывал документы. Если же он стеснял свободу своей подопечной, то стоило ему покинуть Рим на один-единственный день, как женщина могла потребовать, чтобы его заменили.

Примерно со II века до н. э. римляне стали массово разводиться. А государство стало вводить новые законы, которые ввели бы это хоть в какое-то русло: ведь так или иначе, права детей и имущественные права супругов надо было регулировать. Оглашать причину развода теперь было необязательно. Плутарх описывает, как некий римлянин, без объяснений разводясь с женой, которая, по мнению его друзей, была и целомудренна, и хороша собой, и плодовита, выставил перед собой ногу, обутую в башмак, и сказал: «Разве он не хорош? Или стоптан? Но кто из вас знает, где он жмет мне ногу?»

История Рима пестрит скандальными разводами, в том числе достойными всяческого удивления. Впрочем, удивлялись авторы настоящей книги, что же касается римлян, то они еще в период Республики удивляться понемногу перестали. И Плутарх, уже без всякого удивления сообщает нам, к примеру, подробности развода знаменитого Катона Утического (середина I века до н. э.). Этот правнук не менее знаменитого Катона Цензора жил «неудержимо, словно по наитию свыше, стремясь ко всякой добродетели». Его близкий друг Квинт Гортензий был известен как великолепный оратор, наживший огромное состояние адвокатской практикой, владелец роскошных вилл и человек, научивший римлян есть павлинов. Но и он стремился к добродетели… Будучи почитателем Катона, Гортензий попросил друга, «чтобы тот передал ему свою дочь Порцию, которая жила в супружестве с Бибулом и уже родила двоих детей: пусть словно благодатная почва, она произведет потомство и от него, Гортензия». Впрочем, в случае, если Бибул привязан к жене, Гортензий обещал вернуть Порцию мужу сразу после родов, когда «через общих детей сделается еще ближе и самому Бибулу и Катону». Гортензий уверял, что такие отношения с чужими женами должны войти в традицию, ибо это «полезно для государства», да и «нравственные качества тогда щедро умножатся и разольются в изобилии…».

Катон с пониманием отнесся к замыслу друга, однако оторвать дочь от мужа отказался. И тогда Гортензий «попросил жену самого Катона: она еще достаточно молода, чтобы рожать, а у Катона и так уже много детей». Жена Катона, Марция, была беременна, но это не смутило поклонников добродетели. «Видя, что Гортензий не шутит, но полон настойчивости, Катон ему не отказал и заметил только, что надо еще узнать, согласен ли на это и Филипп, отец Марции. Обратились к Филиппу, и он, уступив просьбам Гортензия, обручил дочь — на том, однако, условии, чтобы Катон присутствовал при помолвке и удостоверил ее».

Марцию развели с мужем и выдали за Гортензия. Впрочем, Катон на этом не слишком много потерял. После смерти Гортензия, который оставил Марции огромное состояние, Катон вновь женился на своей бывшей жене. За это его гневно осуждал Гай Юлий Цезарь, который, по словам Плутарха, заявил: «Зачем, спрашивается, надо было уступать жену другому, если она нужна тебе самому, а если не нужна, зачем было брать ее назад? Ясное дело, что он с самого начала хотел поймать Гортензия на эту приманку, и ссудил ему Марцию молодой, чтобы получить назад богатой». Но римляне не поверили наветам Цезаря, и Катон остался в общественном сознании эталоном высокой нравственности. А Данте в своей «Божественной комедии» сделал Катона стражем Чистилища, тем самым приравняв его к ангелам (именно ангелами являются все остальные «служители» Чистилища) и положив конец кривотолкам.

Впрочем, далеко не все римляне разводились во имя добродетели. Античные авторы сохранили память о муже, потребовавшем развода, потому что жена вышла на улицу с непокрытой головой; у другого жена остановилась, чтобы поговорить с отпущенницей, о которой шла дурная слава; у третьего жена отправилась на погребальные гладиаторские игры, не спросясь мужа…

Марк Целий Руф, сообщая Цицерону городские сплетни, пишет: «Павла Валерия, сестра Триария, без причины расторгла брак в тот день, когда муж должен был приехать из провинции. Она собирается выйти за Децима Брута; украшения она отослала…»

Однако наряду с такими суетными гражданами в Вечном городе не переводились и те, кто, как и Катон, разводились, дабы это было «полезно для государства». Но обычно они думали при этом не об умножении нравственных качеств и даже не о деторождении, а о политике. В I веке до н. э. в Риме было очень принято скреплять супружеством внутриполитические союзы. Но поскольку далеко не у всякого государственного деятеля имелись незамужние дочери, то приходилось использовать замужних. Их срочно отрывали от мужей (благо в браке «sine manu» отец имел право это сделать) и выдавали замуж за политических союзников, которые в свою очередь разводились для этого со своими благоверными. Интересно, что сам Катон такие разводы и браки осуждал, заявляя, по словам Плутарха, что «нет сил терпеть этих людей, которые брачными союзами добывают высшую власть в государстве и с помощью женщин передают друг другу войска, провинции и должности».

Когда Сулла стал диктатором Рима, он решил породниться с влиятельным полководцем Помпеем, считая, как пишет Плутарх, «что это будет весьма полезно для его власти». Помпей был женат, а падчерица Суллы, Эмилия, была замужем и ждала ребенка. Но Помпей развелся, а беременную Эмилию срочно оторвали от мужа, и рожала она уже в доме Помпея. Брак этот продлился недолго: Эмилия умерла родами… Овдовевший Помпей снова женился на некой Муции, но через некоторое время заочно развелся с ней без объяснения причин. Цицерон утверждал, что развод был вызван изменой Муции, но более вероятным кажется, что знаменитый полководец попросту желал освободить себя для нового политического брака. Вскоре Помпей заключил союз с Юлием Цезарем и женился на его дочери Юлии. Юлия была помолвлена с Цепионом, и свадьба была уже назначена, но это никого не смутило. А чтобы Цепион не обижался, Помпей отдал ему в жены собственную дочь, хотя и она была помолвлена с другим.

Впрочем, сам Цезарь, в отличие от Помпея, на развод из политических соображений в свое время не согласился. Примерно в те годы, когда Помпей прогнал свою жену в угоду Сулле, диктатор потребовал того же и от Гая Юлия. Жена Цезаря, Корнелия, была дочерью политического врага Суллы, Луция Корнелия Цинны. Поскольку сам Гай Юлий доводился родственником другому врагу Суллы, Марию, диктатор решил разрушить крамольный союз. Но Цезарь категорически отказался от развода, хотя ему и пришлось за это лишиться жреческого сана, жениного приданого и родового наследства и отправиться в изгнание.

Со своей следующей женой (после смерти Корнелии он женился вторично) Цезарь разошелся чрезвычайно легко, хотя и скандально. Именно к этому разводу относится знаменитая фраза о том, что жена Цезаря должна быть вне подозрений. В тот год в доме Гая Юлия римские женщины справляли праздник Доброй Богини[36]. Этот праздник ежегодно отмечался в доме одного из высших должностных лиц государства, и присутствовать на нем было разрешено только женщинам — все мужчины должны были покинуть дом. Обычай соблюдался настолько свято, что до сих пор не сохранилось ни одного описания таинственного праздника, а историкам остается лишь ломать голову над тем, что же там происходило. Но одному мужчине за всю историю Рима довелось побывать на таинстве. Этим мужчиной был Клодий, будущий мятежный народный трибун, а тогда совсем еще молодой юноша, по слухам, влюбленный в Помпею, жену Цезаря. Переодевшись в женское платье, Клодий проник на праздник, но был по голосу опознан одной из служанок. Разыгрался страшный скандал, против Клодия возбудили дело о святотатстве. Гай Юлий Цезарь, немедленно разошедшийся с Помпеей, был вызван в суд в качестве свидетеля, но заявил, что претензий к Клодию не имеет. Дальнейшее описывает Плутарх:

«Это заявление показалось очень странным, и обвинитель спросил его: „Но почему же тогда ты развелся со своей женой?“ „Потому, — ответил Цезарь, — что на мою жену не должна падать даже тень подозрения“».

Процедура развода была очень проста: достаточно было одному из супругов произнести освященную традицией формулу. Мужчина говорил отвергнутой жене: «Возьми с собой твои вещи», — или жена объявляла мужу: «Имей у себя твои вещи», — после чего брак считался расторгнутым. Жене, собиравшейся на встречу с любовником, достаточно было объявить мужу о разводе, чтобы избегнуть судебного преследования за прелюбодеяние. А по возвращении домой можно было брак восстановить.

Такая простота вызывала немало юридических казусов. Некоторые супруги могли расходиться и сходиться едва ли не каждый день, при этом их семейный статус каждый раз менялся и, если между ними или их родственниками возникали тяжбы, то было очень трудно установить, в какой момент муж и жена были в браке, а в какой — в разводе. Римский закон запрещал супругам делать друг другу ценные подарки — такие подарки считались юридически недействительными, и не только даритель, но и его наследники могли впоследствии потребовать их обратно. Но тем супругам, которые хотели обойти древний закон, достаточно было на один день развестись, чтобы оставить наследников с носом.

Император Октавиан Август издал ряд законов, направленных на укрепление нравственности и семьи. В частности, он усложнил процедуру развода: теперь слова, брошенные друг другу в лицо во время семейного скандала, во внимание не принимались. Но нельзя сказать, чтобы развод по новым законам был так уж сложен: любому из супругов было достаточно написать на имя второго разводное письмо, подтвержденное семью свидетелями. И римляне продолжали разводиться. Сенека писал в середине I века н. э.: «…женщины из благородных и знатных семейств считают годы не по числу консулов, а по числу мужей. Они разводятся, чтобы выйти замуж, и выходят замуж, чтобы развестись».

Кстати, сам Август, несмотря на все свои инициативы по укреплению нравственности, разводился неоднократно. В юности он был помолвлен с консульской дочерью Сервилией, однако жениться не успел — политическая обстановка поменялась, и будущий император срочно женился на Клавдии, падчерице Марка Антония. Но поссорившись со своей тещей Фульвией буквально на свадьбе, Август немедленно развелся с женой, не успев даже провести с ней первую брачную ночь. Через некоторое время он женился на Скрибонии, но потом влюбился в Ливию Друзиллу. Ливия была замужем за Тиберием Нероном, однако император развел ее с мужем, выбрав для этого не самый подходящий момент, когда Ливия была на шестом месяце беременности. Впрочем, злые языки говорили, что беременна она была уже от императора. Сам Август развелся в тот день, когда Скрибония родила ему дочь. Сделав жене такой сомнительный подарок в такой торжественный день, он женился на Ливии, на этот раз уже навсегда.

Впрочем, наличие любимой супруги не мешало Августу открыто вступать в связи с другими женщинами. Его близкий друг, знаменитый Меценат, развелся с женой и поссорился с императором после того, как связь Августа с Теренцией стала известна всему Риму. Потом покровитель искусств помирился с обоими и снова женился на Теренции, но потом вновь развелся… Эта история повторялась неоднократно, каждый раз сопровождаясь подарками, которыми пожилой Меценат пытался умилостивить свою юную жену. А лучшие юристы Империи потом долго разбирались, какие из этих разводов действительны, а какие нет (ведь если отослав разводное письмо, супруг успевал передумать, то брак считался восстановленным), и соответственно, какие подарки можно оставить во владении Теренции, а какие нельзя.

Октавиан Август узаконил список причин, по которым требование развода считалось обоснованным. Те, кто хотел развестись по другой причине, должны были платить компенсацию оставленному супругу. Большие штрафы налагались и на тех, кто провоцировал развод своим аморальным поведением. Впрочем, если аморальны были оба супруга, то они никакого наказания не несли, ибо «равные деликты погашаются взаимным зачетом…». Но погашать взаимозачетами можно было не все грехи: супружеская измена жены погашению не подлежала. А если муж закрывал на нее глаза, его могли привлечь за соучастие, обвинив в сводничестве. Развод с женой-прелюбодейкой был необратим: Август запретил таким женщинам вступать в повторный брак с кем бы то ни было.

Римские императоры разводились, быть может, и не чаще остальных римских граждан, но зато значительно скандальнее. В историю вошел знаменитый развод императора Клавдия и Валерии Мессалины, который стоил жизни императрице и ее новому мужу. Для самого Клавдия разводиться было не впервой: с Плавтией Ургуланиллой он развелся, как пишет Светоний, «из‐за ее наглого разврата и из‐за подозрений в убийстве», с Элией Петиной — «из‐за мелких ссор». Но потом императору, судя по всему, надоели разводы, и на поведение третьей жены, Мессалины, он смотрел сквозь пальцы, хотя императрица занималась проституцией и об этом знал весь Рим.

Но случилось так, что Мессалина влюбилась. Тацит пишет: «Она воспылала к Гаю Силию, красивейшему из молодых людей Рима, такой необузданной страстью, что расторгла его брачный союз со знатной женщиной Юнией Силаной, чтобы безраздельно завладеть своим любовником». Скрытность была чужда пылкой матроне: «Мессалина не украдкою, а в сопровождении многих открыто посещала его дом, повсюду следовала за ним по пятам, щедро наделяла его деньгами и почестями, и у ее любовника, словно верховная власть уже перешла в его руки, можно было увидеть рабов принцепса[37], его вольноотпущенников и утварь из его дома».

В конце концов Мессалина собралась узаконить свои отношения с Гаем. Сделать это она решила в отсутствие первого мужа и, когда император ненадолго уехал в Остию, написала ему положенное разводное письмо, справила пышную свадьбу, на которой гуляла вся римская верхушка, после чего, как пишет Тацит, провела ночь «в супружеской вольности». Растерянный император пытался протестовать, но ничего не мог поделать: и развод, и новый брак Мессалины состоялись по всей букве римского закона.

Возможно, Мессалина и Силий так и жили бы в счастливом супружестве, но по Риму пошли слухи о том, что они собираются свергнуть императора и захватить верховную власть. Тогда в дело вмешалась армия, подогретая пропагандой влиятельного императорского вольноотпущенника Нарцисса. Силия судили и приговорили к смертной казни. Заодно казнили и еще нескольких любовников Мессалины и лиц, которые помогали ей в качестве сводников, — в том числе префекта пожарной части и начальника императорской гладиаторской школы… Сама Мессалина была заколота накануне того дня, когда император велел ей явиться для дачи показаний, — Нарцисс боялся, что при виде преступной жены сердце Клавдия может смягчиться. Впрочем, он, видимо, зря опасался примирения бывших супругов. Тацит пишет:

Пировавшему Клавдию сообщили о ее смерти, умолчав о том, была ли она добровольной или насильственной. И он, не спросив об этом, потребовал чашу с вином и ни в чем не отклонился от застольных обычаев.

Следующей супругой Клавдия стала его племянница Агриппина (мать будущего императора Нерона). Разводы были не в характере Агриппины: ко времени своей свадьбы с Клавдием она успела похоронить двух мужей, причем по поводу второго ходили небезосновательные слухи, что он был отравлен женой. С Клавдием она не развелась и прожила с ним до самой его смерти, которая последовала после того, как любящая супруга поднесла ему за обедом тарелку с грибами. Впрочем, некоторые считали, что отравила императора не она, а евнух Галот.

Сын Агриппины, Нерон, тоже не слишком одобрял разводы. Первую супругу Октавию он, по сообщению Светония, несколько раз пытался удавить, но это ему не удалось. И, только отчаявшись избавиться от супруги таким радикальным способом, Нерон дал ей развод по причине бесплодия и отправил в ссылку. Впрочем, в конце концов он казнил ее по обвинению в прелюбодеянии, наняв лжесоучастника.

Со второй женой, Поппеей Сабиной, Нерон тоже не стал разводиться — он ударил ее беременную ногой в живот, и императрица умерла. Интересно, что перед тем, как жениться на Поппее, Нерон развел ее с первым мужем и фиктивно выдал за своего друга Отона (мать императора не одобряла Поппею, а Нерон, пока мать была жива, был почтительным сыном; жила же она достаточно долго, ибо покончить с нею императору удалось лишь с седьмой попытки). Нерон предполагал, что Отон ограничится фиктивным браком, но тот имел неосторожность полюбить красавицу. Светоний пишет, что, когда император прислал за Поппеей, Отон «прогнал посланных и даже самого Нерона не впустил в дом, оставив его стоять перед дверьми и с мольбами и угрозами тщетно требовать доверенного другу сокровища». Тогда император волевым решением развел супругов и отправил Отона наместником в Лузитанию (северная часть нынешней Португалии) — уничтожить соперника он не мог, ибо боялся огласки. Впрочем, после этой истории по Риму ходил стишок:

Хочешь узнать, почему Отон в почетном изгнанье? Сам со своею женой он захотел переспать!

К тому времени очередная попытка Нерона убить свою мать Агриппину наконец увенчалась успехом, и после развода Поппеи император смог взять ее в жены.

Третья жена Нерона, Статилия Мессалина, тоже была замужем (за четвертым мужем), когда император решил жениться на ней. Нерон, наученный скандальной историей с Отоном, не стал требовать развода, а попросту казнил супруга Статилии.

По количеству законных жен и разводов ни один римский император не превзошел правившего в конце III века Карина: он вступил в брак и развелся последовательно с девятью женами. Причем разводился он с ними в основном, когда те были беременны.

Великий римский поэт Овидий, написавший поэму «Наука любви» — детальнейшее руководство по искусству обольщения и секса, — не обошел своим вниманием и тему развода. Ей посвящена поэма «Лекарство от любви».

Ты, что на каждом шагу кричишь о причинах разрыва, Все исчисляя грехи бывшей подруги твоей, Эти стенанья оставь: безмолвие — лучшее средство, Чтоб из влюбленной души образ желанный стереть. Право, вернее молчать, чем болтать, что любовь миновала: Кто неуемно твердит: «Я не влюблен», — тот влюблен. Лучше любовный огонь гасить постепенно, чем сразу: Бесповоротней уход, если уйти, не спеша. <…> Стыдно мужчине и женщине стать из супругов врагами: Аппия строго глядит сверху на эту вражду. Часто враждуют, любя, и судятся, скованы страстью; Если же нету вражды — вольно гуляет любовь. Друг мой однажды в суде говорил ужасные речи; В крытых носилках ждала женщина, жертва речей. Время идти; он сказал: «Пусть выйдет она из носилок!» Вышла; и он онемел, видя былую любовь. Руки упали, из рук упали двойные дощечки, Ахнув: «Победа твоя!» — пал он в объятия к ней. Лучше всего и пристойней всего разойтись полюбовно, С ложа любви не спеша в сутолку тяжб и судов. Все ей оставь, что она от тебя получила в подарок, — Часто немногий ущерб многое благо сулит. <…> Мимо нее проходя, не поправь ненароком прическу, Не выставляй напоказ тоги изгиб щегольской: Женщина стала чужой, одной из бесчисленно многих, Так не заботься о том, как бы понравиться ей. <…> Не позволяй себя тронуть слезам и рыданиям женским — Это у них ремесло, плод упражнений для глаз: Много уловок встает войной на влюбленное сердце, Так отовсюду валы бьют о приморский утес. Не открывай же причин, по которым ты хочешь разрыва, Не изливай свою боль, молча ее схорони, Не излагай, почему она пред тобой виновата, — Всюду найдется ответ, хуже придется тебе ж. Неодолим, кто молчит, а кто принимается спорить — Тот приготовься принять полный ответ на словах[38].

Прошло около двух тысяч лет, но некоторые советы мудрого Публия Овидия Назона актуальны до сих пор.

Под эгидой камасутры (Индия)

Индийцы придают семейной жизни и браку совершенно исключительное значение. «Без жены дом — пристанище демонов», — говорит индийская пословица. Женщины не мыслят свое существование без мужа. Этнограф Наталья Гусева в своей книге «Многоликая Индия» пишет об индианках:

Они любят красиво одеться — для мужа. Они холят свою кожу, свои волосы, сурьмят глаза, окрашивают красной краской пробор в волосах, надевают украшения — для мужа. Они учатся петь и танцевать — для мужа. И если муж жив и здоров, если он предан семье — а это правило, исключения из которого очень редки, — женщина счастлива, она ничего больше не желает, ни к чему не стремится.

Даже в наше время юные жительницы мегаполисов, студентки вузов, свободно общаясь с юношами, в любовные отношения с ними вступают нечасто и уж, во всяком случае, не ложатся с ними в постель. Они ждут мужа — мужа, избранного родителями, мужа, которого некоторые из них впервые увидят в день свадьбы. По данным опроса, проведенного в 1996 году в крупных городах Индии среди людей в возрасте от 20 до 35 лет, абсолютное большинство из них состояло в браке, организованном родителями. Только 19 процентов браков свершилось по любви. С тех пор мало что изменилось, потому что индийское общество очень консервативно. Впрочем, особо демократичные родственники могут устроить для детей смотрины, и если молодые покажутся друг другу уж очень противны, то сговор расстроится. Правда, в наши дни все чаще случается, что родители, выбирая пару для своего чада, предлагают ему (или ей) несколько вариантов на выбор. А бывает и так, что молодые люди, полюбив друг друга, обращаются к родителям, и те проводят процедуру традиционного сватовства и сговора, как если бы решение принимали они.

Мужчины тоже отнюдь не стремятся воспользоваться теми преимуществами, которые дает принадлежность к сильному полу. Конечно, от юноши девственность при вступлении в брак не требуется, но она приветствуется, и большинство молодых людей ее сохраняют. Как позже они будут сохранять верность жене. Это может показаться удивительным, но в стране, давшей миру Камасутру, в стране, где процветает культ лингама (фаллоса), где в храмах открыто выставлены скульптуры богов, предающихся самым немыслимым видам совокуплений, — в этой стране сексуальная революция потерпела сокрушительное поражение. Точнее, ее здесь просто не было. Семейные ценности в Индии всегда стояли и стоят на первом месте, а развод, хотя и разрешен современным законодательством, считается редчайшим нарушением моральных устоев.

Внебрачные связи в Индии традиционно не поощряются. И знаменитая на весь мир Камасутра была написана прежде всего для того, чтобы неопытные новобрачные знали, как подойти к делу, а потом могли доставлять как можно больше удовольствия друг другу — и только друг другу. Правда, автор этого труда, Малланага Ватсьяяна (живший, предположительно в III–IV веках н. э.), уделяет некоторое внимания вопросу о том, как соблазнять чужих жен и проникать в чужие гаремы. Но далее он скромно заключает: «Поскольку сказанное здесь применимо лишь в отдельных случаях, связано с очевидными опасностями и противоречит дхарме и артхе[39], пусть мужчина не общается с чужою женой». Кстати, Ватсьяяна известен не только своим знаменитым пособием, но и тем, что был продвинутым аскетом и молчальником, — в глазах индийцев аскеза и сексуальное просвещение отнюдь не противоречили друг другу.

Итак, индийцы вступают в брак всерьез и надолго. Впрочем, церемония выбора партнера, сватовства и самой свадьбы здесь настолько сложна, что трудно представить безумца, который, пройдя через бесчисленные хлопоты и проведя через них своих близких, решится на развод. Правда, сегодня выбор партнера облегчен. Существуют брачные газеты, в которых родители могут подобрать для дочери или сына подходящую пару. А задача эта очень непроста. Ведь кроме множества прочих качеств избранник должен подходить еще и по кастовому признаку.

Сегодня кастовая дискриминация запрещена законом. И даже в брачных объявлениях все чаще можно видеть слова «каста безразлична». Но все же большинство индийцев женятся и выходят замуж в пределах своей касты или, по крайней мере, варны. Закон законом, но ведь не запретишь родителям подыскивать жениха и невесту «одного круга». И даже люди, выступающие за равноправие каст, предпочитают соединять судьбу со «своими». В этом есть немалый резон: молодые люди из одной касты, никогда не встречавшиеся до свадьбы, хоть примерно знают, чего можно ожидать от партнера. Ведь члены одной касты, как правило, воспитаны в очень близких традициях.

Каст в Индии множество (не менее трех тысяч, не считая подкаст). Варн всего четыре: брахманы (священнослужители), кшатрии (воины), вайшьи (торговцы и земледельцы) и шудры (слуги и разнорабочие). Кроме того, есть еще группа «неприкасаемых», которые тоже считаются членами кастового общества и имеют в нем свое место. На самом дне, еще ниже неприкасаемых, находятся немногочисленные люди, исключенные из каст и тем самым полностью лишенные социальных связей. Итого шесть основных групп.

Варны делят по горизонтали все индийское общество; касты, как правило, привязаны к какой-то местности. Так, торговцы из разных регионов Индии, относясь к одной варне вайшьев, будут принадлежать к разным кастам. И брак между их детьми еще пару столетий назад встретил бы немало препятствий. Сегодняшние индийцы часто смотрят на такие вещи проще, лишь бы касты были «равны» в сложной системе иерархий.

Впрочем, невеста может стоять в этой иерархии на одну ступень ниже, особенно если молодые принадлежат к низшим кастам. На вершине иерархической лестницы неравенство супругов не приветствуется. И это резонно: если мужчины-брахманы или царевичи начнут жениться на женщинах, стоящих ниже себя, что будут делать их дочери и сестры? Им-то подниматься некуда! Но, поскольку некоторые представители высших каст все-таки женятся на нижестоящих невестах, определенный избыток высокородных невест в индийском обществе всегда существовал. И гаремы, имевшиеся, кстати, в основном у представителей знати, — это не дань их сладострастию, а необходимость хоть как-то пристроить избыток женщин своего круга. Выдавать их замуж за членов низших каст было категорически запрещено, уж лучше в гарем!

С этой проблемой особенно близко познакомились женщины раджпутов — военного сословия, живущего в Северной Индии, на территории нынешнего штата Раджастхан. У раджпутов испокон века считалось не только допустимым, но и должным жениться на женщинах, стоящих на одну ступень ниже себя на социальной лестнице. Чем выше ступень, тем она малочисленнее. Поэтому не только на верхней, но и на каждой из ступеней, кроме самой нижней, должны были остаться невостребованные женщины. Спасало только то, что раджпутская иерархия была крайне запутанной, раджпуты и сами не всегда знали, какой из их многочисленных кланов стоит выше, а какой — ниже. При всех условиях, представительницам самого «высшего общества» было бы не за кого выходить замуж, если бы не гаремы. Кроме того, непрерывно воевавшие мужчины-раджпуты порою погибали, не успев жениться. Количество одиноких женщин могло бы принять угрожающие размеры, поэтому в древности, если раджпут не был уверен, что он сможет обеспечить дочери приданое и выдать ее за достойного человека, ребенку давали опий. Или прекращали давать молоко, заменяя его водой.

Обычай убийства новорожденных девочек практиковался и в других районах Индии. Востоковед, доктор исторических наук Евгения Юрлова рассказала историю своей знакомой, жившей в Западной Бенгалии: «По словам ее матери, после того как она появилась на свет, повивальная бабка вынесла ее на улицу и несколько раз крикнула: „Кому нужна невеста, а то выброшу ее?“ Не получив ответа от соседей-односельчан, она налила в таз воды, добавила несколько капель молока и собиралась окунуть туда с головой новорожденную, приговаривая „Пей молочко! Пей молочко!“, как раздался слабый голос роженицы: „Не надо, пусть живет!“ Но повитуха не сдавалась: „Она такая черная, некрасивая, где ты найдешь ей жениха?“ Но последнее слово все-таки оставалось за матерью. Так моей знакомой была сохранена жизнь».

Юрлова пишет: «Избавление от новорожденной девочки всегда рассматривалось как освобождение от необходимости платить приданое, положенное в данной касте. В случае выдачи дочери замуж с меньшим приданым, а потому и в более низкую группу семей внутри своей же касты, неизменно понижался престиж родителей и всех семей их группы. Поэтому инфантицид[40] не осуждался, а, наоборот, считался правильным, ибо социальный престиж семьи, группы семей и касты не страдал, и в целом все оставалось по-прежнему. Каста строго следила за соблюдением традиционных норм и наказывала тех, кто их нарушал».

Обычай убийства новорожденных девочек сохранился в Индии даже в наши дни. Но теперь вместо этого все чаще прибегают к аборту. В 1994 году в Индии был принят закон, запрещающий определять пол будущего ребенка, но процедура определения слишком проста и ее легко провести нелегально. В результате, по данным переписи 2011 года, женщин в Индии было на 37,2 миллиона меньше, чем мужчин. Вообще, избыток мужчин характерен для обществ, в которых уровень медицины невысок, а девочки рано выходят замуж и рожают много детей. И все же такой огромный перекос не мог возникнуть естественным образом — это следствие кастовых предрассудков, которые живы до сих пор.

Даже сексуально раскованный аскет Ватсьяяна рекомендует мужчинам иметь дело прежде всего с женщинами своей варны: «Согласная с предписаниями любовь к женщине той же варны, не выдававшейся раньше за другого, приносит сыновей, доставляет славу и приличествует мирским обычаям. Противоположна ей и запрещена любовь к женщинам более высокой варны или вышедшим замуж за другого. Любовь к женщинам, принадлежащим к более низкой варне, но не изгнанным из нее, к гетерам и к вдовам, вновь вышедшим замуж, ни рекомендована, ни запрещена, ибо служит лишь для удовольствия».

Впрочем, Ватсьяяна велосипеда не изобрел (по крайней мере в том, что касается социальных запретов) — они существовали задолго до него, еще в ведическое время (между серединой II и серединой I тысячелетий до н. э.), хотя поначалу и не носили такого категорического характера. В Ригведе говорится о мужчинах жреческого сословия, взявших в жены нижестоящих девушек из семей военной знати. А многие вполне почтенные персонажи этой книги даже были сыновьями рабынь или шудрянок. В Яджурведе связь ария с шудрянкой была предметом не столько порицания, сколько шуток при дворе и в жреческих кругах. В индийских текстах упомянуты случаи связи между шудрой и арийской (то есть принадлежащей к одной из трех высших варн) женщиной. Упомянут даже семейный раб, который вполне законным образом женился на вдове своего господина.

Но примерно на рубеже эр так называемые законы Ману положили конец былым вольностям и подробнейшим образом разъяснили индийцам, кому и на ком можно и нельзя жениться, а также расписали все те сакральные последствия, которые ждут нарушителей.

Прежде всего предписания законов Ману касаются высших варн: «При первом браке дваждырожденному[41] рекомендуется жена его варны». Правда, для тех, кто женится по любви, закон делает некоторое послабление: «Для шудры предписана жена шудрянка, для вайшия — шудрянка и своей варны, для кшатрия — те обе и своей варны, для брахмана — те три, а также своей варны». Но разрешая брак с нижестоящей женщиной, закон предупреждает: «Дваждырожденные, берущие по глупости в жены низкорожденных женщин, быстро низводят семьи и потомков к положению шудры». Хуже того, «брахман, возведя шудрянку на ложе, после смерти низвергается в ад; произведя от нее сына, он лишается брахманства». Предки и боги не будут вкушать его приношения, «поэтому он не идет на небо».

По законам Ману, люди, вступающие в связь с низкорожденными женщинами, могли после смерти стать так называемыми «претами», или «голодными духами». Судьба претов действительно незавидна, несмотря на то что у некоторых буддистов принято подкармливать «голодных духов», оставляя для на земле жертвенную пищу. Но самим претам от этого проку очень мало: они остаются голодными, поскольку строение тела — большой живот, рот размером с игольное ушко и узкий пищевод — не дают им возможности насытиться. Преты живут в специально отведенном для них «мире голодных духов», но иногда выходят на землю, копаются в помойках и пугают прохожих жалобными криками, что весьма печально и крайне неприлично, особенно для бывших брахманов.

Чтобы избежать этой скорбной судьбы, закон предлагает нарушителю способ очиститься от греха, но он достаточно обременителен: «Что дваждырожденный совершает в продолжение одной ночи из‐за общения с шудрянкой, то ему полагается искупать в течение трех лет, постоянно питаясь милостыней и повторяя священные тексты». Интересно, что если ночь с шудрянкой считается грехом хотя и тяжким, но не бесповоротным, то один лишь ее поцелуй не оставляет надежды на спасение: «Для целующего шудрянку, для оскверненного ее дыханием, а также для породившего от нее потомство не предписывается искупления».

Понятно, что запуганные таким образом брахманы, как, впрочем, и представители других высших варн, пуще смерти избегали браков со злополучными шудрянками, не говоря уже о неприкасаемых или женщинах, стоящих вне каст.

Впрочем, связь с вышестоящими женщинами (о браке с ними речь в эту эпоху даже не шла) могла окончиться не лучше. Законы Ману гласят: «Шудра, сожительствующий с женщиной дваждырожденных варн, — охраняемою или неохраняемою, — лишается: если с неохраняемою — детородного члена и всего имущества, если с охраняемою — всего, даже жизни. …Если вайший или кшатрий имеют связь с неохраняемой брахманкой, вайшия надо оштрафовать пятьюстами пан[42], а кшатрия — тысячью… Но если они оба согрешили с охраняемой брахманкой, они должны быть наказаны как шудра или сожжены на огне из сухой травы».

По поводу «охраняемых» женщин надо пояснить особо. Законы Ману предписывали мужчинам охранять подвластных им женщин (а других в Индии не было). Правда, те же законы особым параграфом признавали бессмысленность этого занятия: «Вследствие приверженности к мужчинам, непостоянства и природного бессердечия они в этом мире изменяют мужьям, даже тщательно охраняемые». Тем не менее уже следующий параграф гласит: «Зная такую их природу, созданную Праджапати, всякому человеку следует предпринимать крайнее старание к их охране…» Так или иначе, независимо от того, давало это плоды или нет, женщин было предписано охранять, что многие действительно и делали. Причем даже если сами женщины, вследствие своего «непостоянства и природного бессердечия» и находили способ обмануть охрану, то их возможные партнеры должны были десять раз задуматься, стоит ли овчинка выделки, потому что наказание за связь с охраняемой женщиной всегда было намного строже.

Но это, естественно, касалось связей беззаконных. Что же касается законных браков, то индийцу возбранялось жениться не только на девушке из другой варны, но и на той, «у которой нет брата и отец неизвестен», поскольку она могла оказаться родом из презираемой касты или же родственницей жениха (что тоже не дозволялось).

Вообще говоря, в случае сомнений по поводу достоинств будущей невесты родители индийского жениха могли прибегнуть к гаданию. Достаточно было взять восемь комьев земли, подобранных в разных местах: «с алтаря, с борозды, из пруда, из коровника, с перекрестка, с места для игры, с места сожжения трупов и с бесплодного участка», а девятый ком слепить из смешанной земли. По тому, какой ком выбирала невеста, можно было судить, насколько она подходит своему суженому. Но никому не пришло бы в голову предлагать этот выбор невесте из неподобающей варны или же той, чьи родители были неизвестны.

Правда, Страбон, ссылаясь на слова греческого историка и дипломата Мегасфена, посетившего Индию в III веке до н. э., сообщает, что нарушать кастовые запреты было дозволено философам «ради их высоких достоинств». Но поскольку наряду с неподвластными закону философами Мегасфен, по словам того же Страбона, сообщает о живущих в Индии дикарях, у которых «пятки спереди, а ступни и пальцы сзади», о людях, питающихся одними лишь запахами, «так как вместо ртов у них лишь дыхательные отверстия», а также об «одноглазых с собачьими ушами, с глазом посреди лба», то авторы настоящей книги не стали бы слишком буквально воспринимать слова доверчивого дипломата. Судя по другим источникам, философы в Индии женились внутри своей варны, а то и касты, как и все прочие.

Но и внутри своей варны жениться было не так-то просто. Законы Ману сообщают, что при заключении брака надо избегать целого ряда семейств, «даже если они большие и богаты коровами, козами, овцами, деньгами и зерном». Среди них: «семейство, пренебрегающее исполнением обрядов, лишенное мужчин, в котором не изучается Веда, члены которого волосаты, подвержены геморрою, чахотке, плохому пищеварению, падучей, белой или черной проказе». Позднее сборник «Вирамитродая»[43] не рекомендовал родниться с семьей, если в ней попадались люди «слишком высокие или слишком низкие, слишком бледные или слишком темные», а также «воры, обманщики, импотенты, неверующие, живущие незаконными средствами, уроды, склонные к ссорам, государственные преступники, кормящиеся на похоронах, пастухи, люди с дурной репутацией».

Под строжайшим запретом находились браки с родственниками, даже и достаточно дальними. Как и в случае с запретами кастовыми, в ведические времена на это смотрели проще — в одном из «дополнительных» гимнов Ригведы разрешается брак с дочерьми дяди по материнской линии и тетки по отцовской. Но законы Ману уже требуют покаяния от имевшего «сношение с дочерью сестры отца, <…> дочерью сестры матери и родного брата матери». Закон говорит: «Благоразумному человеку не следует брать в качестве жены этих трех; они не должны браться в жены вследствие родства, ибо сочетающийся с ними низвергается в ад». Позднее индийская традиция запретила мужчине «жениться на девушке, которая является ему родственницей по мужской линии до седьмого колена, а по женской — до пятого». Более того, независимо от степени родства не рекомендовалось брать жену из своей «готры» — семейно-родовой группы, или клана. А жених из воинского сословия раджпутов к тому же не мог брать жену из своего клана, из клана своей матери, из клана, в который он отдал замуж дочь, и т. д. Кроме того, в Северной Индии традиционно запрещалось вступать в брак с жителями своей деревни и даже с жителями соседних деревень.

Строгие требования предъявлялись и к самой невесте. Законодатели предостерегали индийцев от женщин, «имеющих лишний член» (к примеру, шестой палец), болезненных, безволосых, слишком волосатых, болтливых и красноглазых. В этот же список, к нашему удивлению, попали и рыжие невесты.

Ватсьяяна отдельно предупреждает о женщинах, с которыми он не рекомендует вступать не только в брачную, но даже и в любовную связь: «Вот женщины, с которыми не следует вступать в близость: прокаженная, безумная, изгнанная из своей касты, не хранящая тайн, соблазняющая на людях, та, чья молодость уже позади, слишком светлая, слишком темная, дурно пахнущая, родственница, подруга, странствующая монахиня, жена родственника, друга, просвещенного брахмана или царя». Кроме того, Камасутра предлагает избегать «носатых, сутулых и потливых» и, разумеется, тех, которые младше жениха «меньше чем на три года», а также тех невест, чьи имена оканчиваются на «л» или «р». В законах Ману тоже перечисляются неподходящие для невест имена: не рекомендовалось брать в жены девушку, «носящую имя созвездия, дерева, реки, название низшей касты, горы, птицы, змеи, слуги или устрашающее имя».

Законы гласят: «Надо брать в жены женщину, свободную от телесных недостатков, имеющую приятное имя, походку лебедя или слона, нежные волосы на теле и голове, красивые зубы, нежные члены».

Вероятно, авторы законов Ману наблюдали слонов несколько чаще, чем авторы настоящей книги, поэтому им виднее. Тем не менее последнее требование (в том, что касается походки) вызывает некоторое недоумение. И уже совсем трудно представить себе невесту, переваливающуюся с ноги на ногу подобно лебедю (впрочем, встречаются же в европейской иконографии гусиные ноги царицы Савской!). Но если подобные сомнения и мучили когда-то индийских женихов, то со временем они исчезли по очень простой причине: невест стали сватать в том возрасте, когда они еще не могли ходить ни подобно лебедю, ни подобно слону, — только ползать (а иногда и этого еще не умели).

Дело в том, что индийские брахманы были вообще склонны к написанию разного рода рекомендаций, в том числе брачных. Возможно, каждая из этих рекомендаций была хороша и полезна, но их количество росло, а требования ужесточались. Примерно на рубеже эр наступил момент, когда выполнить все запреты, касающиеся вступления в брак, стало почти невозможно. Особенно это сказывалось на судьбе невест: ведь если родители не успевали подыскать для них подходящего жениха, время уходило, и они рисковали остаться старыми девами. Теперь, когда в семье рождалась девочка, отец начинал искать для нее жениха немедленно, поскольку эта задача могла растянуться на многие годы. И если в поле зрения вдруг оказывался жених, чья семья подходила по касте и степени родства и к тому же была, как это требовалось, «известна в пяти поколениях с отцовской и с материнской стороны и славна своей ученостью и поведением», этого жениха упускать было нельзя, поскольку второго такого могло в будущем не найтись. Да и невеста в ожидании жениха, который неизвестно когда появится, могла согрешить, а это сводило шансы на замужество к нулю. Поэтому брачный возраст невест, а позднее и женихов, стал стремительно падать. Родители считали, что лучше поженить детей в колыбели, нежели рисковать, что помолвка может расстроиться. Скоро предосторожность была возведена в ранг закона.

Уже в Рамаяне — эпической поэме, основной сюжет которой был известен в IV–III веках до н. э., — упоминается, что Сита вышла замуж, когда ей было шесть лет. Правда, это считается позднейшей вставкой, но вставка тоже достаточно древняя. Дхармасутры[44], записанные во второй половине I тысячелетия до н. э., говорят, что обычно девушка выходит замуж до достижения половой зрелости. В крайнем случае, если ей не успели найти мужа, девушке разрешалось без ущерба для репутации выждать еще от трех месяцев до трех лет. На рубеже эр законы Ману предписывают, что тридцатилетний мужчина должен жениться на двенадцатилетней девочке, а двадцатичетырехлетний — на восьмилетней. Но и это не предел. Более поздние законы подразделяют невест на пять классов: 1) нагника (голая), 2) гаури (восьмилетняя), 3) рохини (девятилетняя), 4) канья (десятилетняя), 5) раджасвала (после десяти лет). Считалось, что лучшая невеста — это нагника.

Поздняя вставка в Махабхарате гласит: «Отец пусть выдает дочь замуж подходящему мужу сразу после рождения. Выдавая дочь замуж в соответствующее время, он обретает религиозную заслугу».

В Брахма-пуране (одной из священных книг индуизма) говорится: «Отец пусть отдает свою дочь красивому мужу, когда она еще ребенок. А если не отдает, на него падет грех. Любым способом пусть выдает замуж свою дочь в возрасте от четырех до десяти лет. Ее следует отдавать замуж, пока она не знает женской стыдливости и играет в песочек. А если не выдает, отец совершает грех».

Конечно, новорожденных девочек никто не укладывал в постель к их мужьям, тем более что сами мужья часто были ненамного старше. Обычно после свадьбы дети отправлялись обратно, каждый к своим родителям, чтобы дорасти до подобающего возраста. Но и этот, подобающий с точки зрения индийцев возраст оставался, по нашим меркам, очень невысоким, особенно для девочки. Ведь если от мужа требовалась физиологическая готовность к браку, то от жены этого обычно не ждали.

После английского завоевания правительство Индии под давлением европейцев начало бороться с детскими браками. В 1860 году был установлен минимальный возраст сексуального согласия[45] для женщин — десять лет. В стране, где внебрачное сожительство — редкость, это было равнозначно минимальному брачному возрасту. В 1881 году он был повышен до двенадцати, а в 1929‐м — до четырнадцати лет. Но в реальности эти постановления не соблюдались. В 1921 году перепись населения обнаружила множество «замужних женщин», которым не исполнилось и года. Может, в половую связь они и не вступали, но законными женами являлись. Махатма Ганди предложил известному юристу Хаар Биласу Шарде подготовить законопроект, направленный против ранних браков. Сам юрист был женат с девятилетнего возраста, но, поскольку закон обратной силы не имеет, ему лично ничего не грозило, а все «прелести» раннего брака были известны Шарде как никому другому. «Закон Шарды» вступил в силу в 1929 году. В 1955 году брачный возраст для женщины повысили до восемнадцати лет, в 1978 году был установлен брачный возраст для мужчин: двадцать один год. Но законы эти и по сей день никто не соблюдает. Например, в штате Раджастхан средний возраст вступивших в брак невест на рубеже XXI века был ниже шестнадцати лет. А согласно переписи 2001 года, около трех миллионов индианок стали матерями, не достигнув пятнадцатилетия.

Современные законы проще смотрят и на браки между родственниками. Теперь допустимой считается пятая степень родства по отцу и третья — по матери. И уж конечно, разрешены браки между жителями соседних деревень. Но традиция очень часто оказывается сильнее закона. На севере Индии до сих пор существуют так называемые «панчаяты» — своего рода советы старейшин, в том числе «кастовые панчаяты», которые разрешают вопросы, связанные с нарушением кастовых норм.

В 2007 году кастовый панчаят в Курукшетре, неподалеку от Дели, приговорил к смертной казни молодоженов, которые, не будучи родственниками, принадлежали к одной готре и жили в одной деревне. Приговор был приведен в исполнение. Правда, все те, кто участвовал в вынесении приговора и в убийстве, в свою очередь были наказаны судом — на этот раз государственным. Но в Индии прошла массовая кампания в их поддержку: очень многие считали, что традиция стоит над законом, а смертная казнь — вполне приемлемое наказание за брак с соседом.

Еще одно подобное судилище состоялось в 2010 году в штате Харьяна — правда, на этот раз обошлось без кровопролития. Кастовый панчаят, объединявший 24 деревни около города Мехем, постановил, что брак Кавиты и Сатиша, поженившихся три года назад и уже имевших девятимесячного ребенка, нарушил традицию. Правда, супруги принадлежали к разным готрам, но они жили в одной деревне. Им было предписано покинуть родные места, а ребенка оставить на попечение отцу Сатиша. Сатиш лишался отцовских прав и объявлялся дядей собственного сына. Отец нарушителя тоже был наказан — ведь сын мог вступить в брак только с его согласия. Поэтому пожилого человека заставили пройти по деревне в ботинками в зубах, а его земля была передана приюту для нищенствующих монахов. Полиция, к которой обратились Кавита и ее родственники, отказалась вмешиваться в это дело.

Очень часто родственники невесты сами убивают молодую женщину, если она без их согласия вступила в брак, нарушающий традиционные нормы. Формальная регистрация брака в данном случае ничего не меняет — честь не только самой женщины, но и всей семьи считается запятнанной. Эти «убийства ради чести» иногда заменяют изгнанием из общины или бойкотом.

Обычно сватовством занимаются родители жениха. Но у раджпутов принято, чтобы инициатива исходила со стороны невесты. Иногда отец девушки выбирает подходящего жениха заочно, с помощью свахи или знакомых. Когда выбор сделан, кандидату посылают кокосовый орех — символ брачного предложения. Орех может быть самым обыкновенным, но часто его украшают драгоценностями. Причем орех посылают именно жениху, а не его родителям, хотя последнее слово, конечно, будет за ними. Известна история о том, как некий раджа в отсутствие сына принял от его имени присланный юноше кокос. Вернувшийся принц отказался жениться: раз отец взял кокос, пусть отец и женится. И раджа, из‐за своего неосторожного поступка, вынужден был взять в жены несостоявшуюся невесту сына. Отказаться от уже принятого кокоса значило нанести тягчайшую обиду, которую нередко смывали кровью.

Но в конце концов выбор сделан и соглашение достигнуто. Само бракосочетание у индийцев испокон века происходило по одной из восьми традиционных форм. Причем четыре из них считались «одобряемыми», а четыре «неодобряемыми», хотя тоже вполне традиционными и допустимыми. Древние законы подробно описывают все восемь форм.

Самым неодобряемым считался брак в форме пайшача. Законотворец говорит: «Когда мужчина тайком овладевает девушкой, которая спит, находится в бессознательном состоянии или опьянении, то это называется способом пайшача». Законопослушные и браколюбивые индийцы отнюдь не рассматривали пайшача как банальное изнасилование. Предполагалось, что в результате женщина становилась официальной женой. Тем не менее столь нецивилизованный способ играть свадьбу не одобрялся.

«Увод девушки силой, в то время как она кричит и плачет, сопровождаемый убийством… ее родственников, называется браком ракшаса». Ракшаса, хотя и считался браком неодобряемым, но все же в табели о рангах стоял выше пайчаши. Жизнь пары-тройки погибших родственников, видимо, не принималась во внимание: родни у индийцев всегда было много. У раджпутов, например, описан такой свадебный обычай. Раджа, имеющий дочь на выданье, рассылает подходящим женихам приглашения прийти и завоевать невесту. Принц, принимающий приглашение, совершает обычные предсвадебные обряды, но затем отправляется не столько на свадьбу, сколько на битву, и берет с собой не шаферов, а воинов. На границе владений тестя его встречает вооруженная армия и разыгрывается нешуточный бой, в котором гибнут сотни людей. Если жених сумеет проявить себя настоящим воином и полководцем, то, похоронив павших, стороны отправляются на брачный пир. Если, конечно, жених останется жив… Но то, что одобряли раджпуты, не одобрялось древними установлениями.

Следующей формой брака была гандхарва. Так назывался «добровольный союз девушки и жениха, любострастный, происходящий из желания». Гандхарва была распространена среди кшатриев, поскольку их молодежь пользовалась наибольшей свободой. Некоторые авторы считали эту форму брака похвальной. Так, в Махабхарате говорится: «Брак желающей женщины с желающим мужчиной, хотя бы и без религиозных церемоний, — это наилучший брак». Но законы Ману гандхарву порицали, потому что брак, совершенный не по выбору родителей, был заведомо аморален. Впрочем, если когда-то родители невест и пребывали в сомнении, кого же слушаться — Махабхараты или законов Ману, то очень скоро эти сомнения исчезли. Вопрос решился сам собой, когда брачный возраст девочек упал до восьми лет и ниже.

Наименее неодобряемой формой брака была асура. Это «выдача дочери, когда жених дает имущество родственникам и невесте столько, сколько может, и добровольно». Асура была популярна в давние времена, когда отцы «придерживали» дочерей, а женихи мечтали их получить, хотя бы и ценою выкупа. Потом ситуация на рынке невест изменилась, а брачный возраст упал. Теперь отцы мечтали не о выкупе, а о том, чтобы хоть кому-то сбагрить дочку, пока у нее не начались месячные — после этого шансы становились нулевыми, а карма отца считалась непоправимо загубленной. Кроме того, существовала и такая точка зрения, что торговать собственными дочерьми нехорошо. «Те, ослепленные алчностью, которые выдают дочерей замуж за деньги, продают самих себя и совершают большой грех. Они попадают в ад и уничтожают заслуги семи предшествующих поколений», — говорилось в одной из дхармасутр. Короче, обычай продавать невест не слишком прижился. Тем не менее он и по сей день существует среди представителей низших каст и даже среди обедневших представителей каст высших — короче, среди тех, кого жизнь вынуждает думать о хлебе насущном, а не о кармической «заслуге семи поколений». Интересно, что при асуре, несмотря на то что муж становится покупателем, а значит и «собственником жены», она не переходит в род мужа, а остается членом рода отца. «Купленная» жена сохраняет право распоряжаться собственным имуществом, и если у нее нет детей, то наследником ее становится не муж, а родственники по отцу. Расторжение брака-асуры теоретически возможно, в том числе и по инициативе жены (хотя развод всегда был в Индии исключительной редкостью).

Асура — единственная из четырех «неодобряемых» форм брака, дожившая до сегодняшнего дня.

Из «одобряемых» форм брака, несмотря на все одобрение, которое им выражали индийские законоучители, до нас тоже дошла только одна. Остальные оказались несоответствующими требованиям дня. Так, отжила праджапатья, при которой «отец отдавал свою дочь жениху, сознавая, что они вместе будут совершать свои гражданские и религиозные обязанности». Не совсем понятно, что же плохого в том, что супруги будут вместе исполнять свои обязанности. Тем не менее в религиозной литературе бытовала точка зрения, что «дарение» невесты жениху должно быть свободным от всяких условий. Захочет жених — будет исполнять гражданские обязанности, а не захочет — не будет. Кроме того, при этой форме брака было принято, чтобы жених сам приходил свататься и, соответственно, обсуждать свои грядущие обязанности с будущим тестем. Когда же возраст женихов упал и стало ясно, что ни о каких обязанностях, кроме как связанных с игрушками и пеленками, с ними говорить нельзя, праджапатья самоликвидировалась.

Форма брака арша считалась более достойной, чем праджапатья. Согласно этой форме, отец невесты получал от жениха две или четыре коровы «для целей, предписанных дхармой». Дхарма в данном случае предписывала, что коров принесут в жертву, так что никаких материальных благ семья невесты не получала и могла законно гордиться своим бескорыстием, а равно и благочестием. Но обычай приносить в жертву коров вышел из моды, а с ним вышла из моды и арша.

По той же самой причине вышла из моды и дайва. В этой форме брака девушка отдавалась в жены жрецу в качестве платы за жертвоприношение. Выдать дочку за жреца считалось весьма почетным. А те, у кого дочек не было, могли расплатиться рабыней, которая становилась не женой, а наложницей. Так формировались брахманские гаремы. Но кровавые жертвоприношения прекратились под влиянием буддизма, а гаремы были объявлены вне закона. И дайва прекратила свое существование.

И наконец, брахма — наиболее похвальная форма брака. «При этой форме девушку выдает отец, давая столько украшений, сколько может, мужчине, обладающему характером и ученостью, которого он сам приглашает по своей воле и принимает с почетом, не беря ничего взамен». Брахма вполне удовлетворяет тех, кто считает торговлю дочерьми за грех. Да и возраст жениха, обладающего «характером и ученостью», не вступает в противоречие с законодательством XX века. В то же время ученость — дело относительное, ее можно приписать практически любому жениху…

Отметим, что хотя в законах Ману и говорится о том, что тесть «сам приглашает» будущего зятя, происходит это лишь после того, как вопрос уже оговорен с его родителями. Инициатива обычно исходит именно с их стороны.

Теоретически от родителей невесты в этой ситуации не требуется приданого, кроме украшений. Но приданое давать в сегодняшней Индии все же принято, если только молодые не принадлежат к самым низам общества. Более того, традиция требует, чтобы оно было достаточно богатым, и на многие семьи эта обязанность ложится тяжелым бременем.

Так или иначе, брахма стала основной формой бракосочетания для высших каст, но не возбраняется и низшим, если родители-вайшьи или шудры готовы отдать дочь без выкупа и обеспечить приданым.

Итак, сегодня в Индии индуисты могут вступать в две формы традиционного брака: «одобряемую» брахму или «неодобряемую» асуру, по выбору. Те, кто исповедует не индуизм, а другие религии, могут вступать в брак по своим собственным традициям. Разрешены и смешанные браки между людьми разных конфессий. Для них в 1954 году был издан закон, который предусматривает вместо религиозного обряда — светскую регистрацию. Вообще говоря, зарегистрировать брак в специальном офисе (нечто вроде нашего ЗАГСа) могут и люди, относящиеся к одной конфессии. Но множество жителей Индии не считают нужным вмешивать государство в свою семейную жизнь и ограничиваются традиционной свадьбой. В Индии огромное число людей состоят в браках, которые запрещены законом, и, как правило, это сходит им с рук. Чаще всего речь идет о браках между несовершеннолетними. Но бывают и другие нарушения.

Например, двадцатисемилетний житель Северной Индии Амар Нат Верма в 2003 году женился сразу на двух невестах. Собственно, его хотели женить на одной. Но у невесты оказалась старшая сестра-инвалид, нуждавшаяся в уходе. Отец девушек поставил перед отцом жениха условие: получите в жены или двух дочерей сразу, или ни одной. Семья Амара размышляла полгода и ответила согласием. Сам жених, хотя и зарабатывал 2500 рупий (около 55 долларов) в месяц, решил, что доброе дело не может быть противозаконным. Свадьбу, одобренную родней, священниками и астрологами, сыграли одновременно. Когда журналисты поинтересовались у адвоката, не будет ли у жениха неприятностей с законом, адвокат ответил, что закон может вмешаться только после жалобы первой жены. А в данном случае жена жаловаться не собирается. Кроме того, первой жены как таковой и нет: оба брака совершились одновременно.

К полигамии (многобрачию) в Индии всегда относились достаточно терпимо. Полигиния (многоженство) была распространена повсеместно. Законы Ману гласят: «Другую жену берут, когда первая жена глупа, дурного нрава, несчастлива, не рожает детей, рожает одних лишь девочек или когда муж непостоянен». Им вторит Ватсьяяна, утверждающий, что если женщина не рожает детей, она сама должна побуждать мужа взять другую жену. «И будучи замещена другою, пусть по мере сил старается доставить новой жене высшее положение по сравнению с собой. При ее приближении пусть обращается с нею, как с сестрой; пусть с ведома мужа усердно заботится о ее вечернем убранстве…»

Но толерантный автор Камасутры не возражает и против полиандрии (многомужества), которая действительно была распространена в некоторых областях Индии вплоть до последнего времени. Он пишет: «В области Граманари в Стрираджье и Бахлике многие юноши находятся на равных правах в женских покоях, будучи женаты на одной и той же, и женщины наслаждаются ими или по одному, или сразу — сообразно своей природе и обстоятельствам. Один держит ее на коленях, один угождает поцелуями и прочим, один ласкает нижнюю часть, один — лицо, один — туловище, и они действуют так, постоянно чередуясь».

Ничего предосудительного в полиандрии индийцы не видели. Например, одна из главных героинь Махабхараты, Драупади, имела пятерых мужей, братьев Пандавов. Практиковался и обычай, согласно которому жена вступала в связь с деверем, если муж не мог иметь детей. Эти древние традиции и сегодня встречаются среди низших каст. Однако законом многомужество, как и многоженство, в наши дни запрещено.

Запрет этот сформировался не сразу. Первыми, еще в XIX веке, стали моногамны индийские зороастрийцы — парсы. В 1865 году был издан закон, по которому второй брак парса, заключенный им при жизни первого супруга, считался недействительным. Потом подобный закон был издан и для христиан (хотя христианская традиция и сама по себе запрещает многоженство). Веком позже моногамия была вменена индуистам. Дольше всех продержались мусульмане — но в 2015 году Верховный суд Индии запретил мусульманам, состоящим на государственной службе, иметь по несколько жен. Конечно, самих жен у них никто отнимать не собирается, но нарушителей закона будут без предупреждения увольнять с работы.

Какую бы форму брака ни выбрали родители-индуисты, свадьба — это набор крайне сложных церемоний, в том числе религиозных. Происхождение их очень древнее, многие можно проследить еще в Ведах. Свадьба всегда происходит в доме невесты. Иногда ее родители специально снимают более подходящий дом с большим двором. Здесь сооружают под навесом специальный помост, увитый цветами. На деревьях развешаны праздничные фонарики, двор обнесен цветной матерчатой оградой, ворота украшены белыми и розовыми гирляндами.

Невесту, как и жениха, еще накануне умастили мазью из ячменя, куркумы и масла. Этих умащений могло быть несколько, их количество определяет брахман. И цель их — не только косметическая, но и ритуальная. Церемония умащения начинается с обращения к слоноголовому богу Ганеше — его почитают как устранителя препятствий и всегда призывают на помощь, начиная важное дело. В былые времена отец невесты ко дню свадьбы дарил жениху слона, желательно живого, но можно и игрушечного, лучше золотого. Сегодня чаще дарят живую корову. А изображение слоноголового бога обязательно помещают под навесом, где будет происходить свадьба.

В день свадьбы оба, жених и невеста, каждый у себя дома, под чтение ведийских стихов совершают ритуальное омовение в ароматизированной воде. На невесту надевают свадебный наряд — он должен быть цвета огня. Красно-желтое или пурпурно-красное сари заткано золотом. Обручальных колец три: одно в носу и два на ногах. Может, они и не совсем обручальные в нашем понимании, потому что жених и невеста этими кольцами не обмениваются, но они — символ замужней женщины. В крыло носа невесты вдевают золотое кольцо с жемчугом или драгоценными камнями; если оно слишком тяжелое, его цепочкой прикрепляют к уху. Два серебряных колечка надевают на вторые пальцы ног — их она снимет, когда ее собственная дочь выйдет замуж. На шею вешают нитку мелких черных и золотых бусинок с двумя золотыми полушариями — это тоже символ брака. На голову невесты водружается корона из фольги и цветов. Такая же корона будет украшать и жениха, когда он приедет на свадьбу.

Не обходится и без ритуальной раскраски. Дело может ограничиться точками, которые идут вдоль бровей, обводят глаза и спускаются до подбородка. Но бывает, что лоб полностью красят в красный цвет, а над линией бровей наносят серебряную полосу. И уж во всяком случае пробор невесты покрывают киноварью. Это — знак замужества, он называется синдур, его женщина будет носить до тех пор, пока она живет с мужем. Иногда для нанесения синдура приглашают особенно счастливую в браке женщину, и она, потершись своим пробором о пробор невесты, дает ей долю в своем счастье. А в конце свадебного ритуала сам жених нарисует синдур на голове своей суженой.

Пока женщины обряжают невесту, жених тоже собирается в путь. По традиции он должен ехать на слоне или на коне. Но найти слона сегодня не просто, а жениха, который с ним умеет управляться, еще труднее. Поэтому дело обычно ограничивается конем. Но зато этого коня наряжают не хуже, чем самого жениха. На него надевают попону огненного цвета, ароматическими составами натирают ноги. И жениху, и коню сурьмят глаза, обоим наносят на лоб пятнышко — тику. Обоих украшают цветочными гирляндами.

Перед женихом в седле сидит его младший брат или племянник. В былые времена он был полноправным участником свадебного обряда: во многих областях Индии процветала полиандрия, и этому мальчику суждено было через несколько лет стать вторым мужем нынешней невесты. А если первому мужу суждено умереть раньше жены, его младший брат должен был унаследовать его супругу и детей. Но сегодня полиандрия — большая редкость и встречается только среди самых низших каст. Повторный брак вдовы — еще бóльшая редкость. Поэтому мальчик, сидящий перед женихом на изукрашенном коне, — не более чем дань традиции. Такая же дань традиции — обнаженный меч в руках у жениха. Этим мечом он будет рубить не головы, а навершие ворот перед домом невесты — дальний отзвук тех дней, когда жених был воином, а дом окружала крепость, которую надо было взять с боем. Сегодня же единственными защитниками «крепости» будут подруги невесты, запускающие в жениха всем, что подвернется под руку, и швыряющие ему в глаза пригоршни красного порошка.

Перед женихом идут музыканты. Над женихом несут на длинном шесте зонт — символ царской власти. А вокруг процессии, которая обычно подходит к дому невесты уже затемно, идут «люди-светильники». Эти закутанные в серую ткань индийцы несут на головах нарядные, увешанные подвесками карбидные лампы. Кстати, до появления электричества, в богатых домах были так называемые «девушки-светильники» — своего рода живые торшеры. Они стояли, держа на головах зажженные лампы, и по приказу хозяев переходили в ту залу, где требовалось освещение. Но сегодня люди-светильники нужны только на свадьбах.

Жених не случайно несет на голове корону, хотя бы и из фольги. Сегодня — он действительно властитель праздника. И даже тесть, встречающий его под навесом, почтительно преподносит ему напитки и омывает ему ноги. Сам жених тем временем декламирует древние стихи: «Я высший среди своих, как Солнце среди молний. Я попираю каждого, кто бы на меня ни напал». Царские почести оказываются и невесте; позднее, по завершении церемонии, жених объявит ей: «Ты будешь отныне моей госпожой и родишь мне десять сыновей. Будь госпожою свекра и свекрови, будь госпожою и других невесток в доме, детей, имущества и всего». Но это — лишь красивые слова. На самом деле молодая жена войдет в новую семью абсолютно бесправным существом и будет по традиции подчиняться и мужу, и свекрови, и женам старших братьев мужа. В больших патриархальных семьях, которые еще очень распространены в Индии, особенно в сельской местности, и бюджет семьи, и ее быт, и методы воспитания детей — все определяет свекровь. И даже приданое, которое принесла с собой молодая жена, даже ее личные вещи поступают в общую собственность. Их могут передать другим членам семьи или отдать в качестве приданого сестрам мужа.

Но это будет потом. А пока под навесом под руководством брахмана происходит сложный свадебный ритуал. Ноги жениха и невесты окрашивают в красный цвет. Отец девушки умащает молодых, им дают вкусить топленого масла. Зачитываются имена предков жениха и невесты на много поколений назад с тем, чтобы никто не мог усомниться в благородстве их семей и в их принадлежности к нужной касте. Отец невесты, передавая дочь жениху, объявляет: «Ради обретения дхармы, артхи и камы (Закона, Пользы и Любви. — О. И.) с ней следует обращаться должным образом». Жених отвечает: «Я буду с ней обращаться должным образом». Что значит «должным образом» — не расшифровывается, но фраза эта повторяется трижды. Затем следует самикшана — обряд смотрения друг на друга. Отнюдь не лишний обряд, если учесть, что жених и невеста порою видятся впервые.

Когда молодые нагляделись, их связывают общей веревкой. Теперь, даже если разглядывание и не удовлетворило одну из сторон, бежать уже не получится. Впрочем, сами индийцы утверждают, что веревка служит охраной от злых духов. Но пока что веревка — это единственное, что связывает молодых, брак считается свершившимся позднее. А сейчас следуют жертвоприношения: в огонь кидают зерна риса и листья шами. Жених произносит священные слова:

Я беру твою руку ради счастья… Давай поженимся, соединим наше семя, произведем потомство, произведем много сыновей и доживем до старости. Любящая, обладающая добрым разумом, пусть мы увидим сто осеней, пусть мы живем сто осеней, пусть мы услышим сто осеней.

Невеста становится ногой на камень, помещенный здесь же, под навесом — это сделает ее твердой в верности мужу. Потом чета обходит вокруг священного огня. И наконец, наступает главная церемония: «обряд семи шагов». Молодые делают семь шагов на север, жених при этом произносит слова:

Один шаг — для жизненных сил, второй — для сока, третий — для благополучия и богатства, четвертый — для удобств, пятый — для скота, шестой — для времен года, с седьмым шагом будь подругой. Итак, будь предана мне.

С этого момента брак считается совершившимся. Но церемонии отнюдь не заканчиваются. Предстоят еще «окропление невесты», «прикосновение к сердцу», «благословение невесты», «смотрение на Солнце и Полярную звезду». Раньше практиковалось еще и «сидение на бычьей шкуре», но потом этот обряд отменили. На бычью шкуру невесту на руках должен был относить кто-то из мужчин, и это в конце концов сочли неприличным. А брахманы после отмены коровьих жертвоприношений стали протестовать против использования бычьих шкур. И церемония, описанная еще в Ведах и просуществовавшая не одну тысячу лет, прекратила свое существование.

Пока в доме невесты играют свадьбу, в доме у жениха тоже может идти веселье. У раджпутов не принято, чтобы родственницы и даже мать жениха участвовали в торжествах, к невесте едут только мужчины. А мать, сестры и невестки жениха тем временем организуют «ложную свадьбу» у себя дома. На эту «свадьбу» собираются все женщины деревни: ставят навес, украшают ворота гирляндами, кого-то из девушек наряжают «женихом», по улице с музыкой и фонарями движется торжественная процессия… Обряд этот не только давал женщинам возможность повеселиться, но и служил их безопасности. Ведь в деревне не оставалось мужчин, и бурное веселье на улицах помогало скрыть этот факт от глаз возможного неприятеля.

Свадьба завершилась. Молодые отправляются в дом жениха. Очень часто — всего лишь на несколько дней. Потом по традиции молодая жена может вновь вернуться в дом своих родителей. В наши дни — только погостить, но раньше это «гостевание» порой затягивалось на годы. Если девочка вступала в брак еще младенцем, то ей предстояло расти в доме отца, уже имея статус «замужней женщины». Если ее «супруг» за эти годы умирал, то малышка становилась вдовой и лишалась шансов выйти замуж: браки вдов были строго запрещены религиозными законами почти на всей территории Индии, по крайней мере для высших каст. Но если все было в порядке, то по достижении «женой» зрелости, то есть восьми-десяти лет, она после повторной, на этот раз сокращенной свадебной церемонии возвращалась в дом «мужа».

Даже если новобрачные достигли возраста зрелости, традиция рекомендует им не спешить с исполнением супружеского долга. В Параскара-грихьясутре (примерно середина I тысячелетия) говорится: «В течение трех суток пусть не едят соленой пищи, пусть спят на земле, пусть воздерживаются от половых сношений в течение года, двенадцати дней, или шести ночей, или, по крайней мере, трех ночей». Автор Камасутры настроен более терпимо, о годе воздержания он даже не упоминает, но на трех ночах стоит твердо. Впрочем, окончание воздержания вовсе не означает, что муж должен немедленно исполнить свой «супружеский долг» так, как это понимают европейцы. В Камасутре подробно, шаг за шагом, описывается, что должен делать молодой муж, чтобы «пробудить доверие» жены. «Ибо женщины подобны цветкам и требуют очень нежного обхождения». И супруги движутся по пути постижения любовной науки…

Наука эта — не из простых. Индийские наставники зовут любовное соединение «шестидесятичетырехчастным». Существуют различные школы, каждая из которых предлагает не только свои методы, но и свою теорию вопроса. Так, «последователи Бабхравьи учат, что существует по восемь различных видов в каждой из восьми групп — в объятиях, поцелуях, царапинах ногтями, укусах, возлежании, произнесении звука „сит“[46], подражании мужчине, аупариштаке[47] — и восемь по восьми составляет шестьдесят четыре». В отличие от них, последователи школы Ватсьяяна протестуют против столь жесткой структуризации, считая, что в этой системе незаслуженно забыты удары и восклицания, да и вообще все не так просто… Некоторые школы учат, что потирание — это вид объятия. Ватсьяяна же остается при своем мнении, утверждая, что «это не так, ибо оно обособлено во времени и отличается по цели»… Многие школы утверждают, что применять различные методы любовных игр следует в точном соответствии с фазами луны, причем учитывать надо не только день, но и час суток. Но при расчетах мало смотреть на часы, надо принимать во внимание и сексуальный тип партнера. Ведь известно, что мужчины бывают «конями», «козлами» и «ослами» (для индийцев это не обидно), а женщины — «газелями», «козами», «слонихами» и «верблюдицами».

Поскольку индийские юноши в основном сохраняют целомудрие до брака, можно себе представить, с каким ужасом листают они трактаты ученых мудрецов, готовясь к первой брачной ночи. Поневоле оценишь древнее требование, по которому жених должен «обладать ученостью».

Впрочем, поначалу супружеские обязанности не слишком сложны. Ватсьяяна пишет: «Первые три ночи новобрачные спят на полу, соблюдают целомудрие и воздерживаются от пищи с сахаром или солью. Затем в течение семи дней они совершают омовение, развлекаются музыкой и пением, наряжаются, вместе принимают пищу, посещают зрелища и оказывают почет родственникам. Это — правило для всех варн».

Впоследствии супружеская жизнь молодой пары будет определяться календарем, приведенным в законах Ману. Календарь сообщает, какие дни являются разрешенными и какие — запретными для любви. Причем мужу не просто разрешается, но и настоятельно рекомендуется в соответствующие ночи входить к жене, в противном случае он «достоин порицания». Запретными считаются четыре ночи полнолуния и четыре — новолуния и шесть суток женского цикла (первые четверо, одиннадцатые и тринадцатые). Календарь предлагает для любви всего лишь десять ночей из двадцати восьми. Но если супруги хотят зачать сына, то из десяти дозволенных ночей им остаются только пять четных — в нечетные ночи, по законам Ману, зачинают девочек.

Признаться, авторам настоящей книги не вполне понятно, как могли индийцы, повиновавшиеся законам Ману, заниматься любовью в нечетные ночи. Ведь, судя по тем же законам, женщины — существа настолько зловредные, что рожать их значит умножать скорбь и вносить в этот мир ложь и разлад. Прародитель Ману «оставил на долю женщин ложе, сиденье, украшение, похоть, гнев, подлость, зловредность характера и дурное поведение». «Женщины немощны, лишены права изучать, повторять мантры, они — воплощенная ложь: таково положение вещей». Женщины стоят настолько ниже мужчин, что «муж, даже чуждый добродетели, распутный или лишенный добрых качеств, добродетельной женой должен быть почитаем как бог». Тем не менее женщины в Индии все же рождались. То ли законы Ману были не в ладу с биологией, то ли супругам трудно было ограничить себя пятью ночами в месяц…

Впрочем, индийские сексуальные наставники видели счастье не в количестве ночей, а в их качестве и разнообразии, каковое разнообразие было тщательно прописано в соответствующих наставлениях (Камасутра — лишь самое известное из многих). По некоторым частным вопросам их авторы противоречат друг другу и спорят со своими предшественниками.

Так, некоторые, устаревшие с точки зрения Ватсьяяны, теории гласят, что поцелуи, царапины и укусы «применяются перед любовным соединением». Ватсьяяна же учит, «что все они применимы во всякое время». Но «при первом наслаждении… пусть применяют их не слишком явно и чередуя. Затем же — с великой быстротой и в особых сочетаниях…» При этом автор Камасутры ограничивает область приложения поцелуев: «Целуют в лоб, локоны, щеки, грудь, соски, губы, внутреннюю часть рта». Правда, он признает, что в некоторых регионах принято целовать также «в место соединения бедер, подмышки, низ живота». Кроме того, «в силу влечения и местных обычаев бывают поцелуи в те или иные места, но их не должен применять каждый… Пусть обращаются с женщиной сообразно обычаям местности», — учит знаменитый аскет.

Что касается царапин, Ватсьяяна советует использовать их по возможности многообразно, но при этом полагаться не только на страсть, но и на теорию вопроса. Он не согласен с маловерными, которые в сомнении восклицают: «Кто же в состоянии постичь все способы нанесения царапин?» Исполненный веры в человека, Ватсьяяна пишет: «Ведь и в искусстве стрельбы из лука и других науках владения оружием обращают внимание на многообразие приемов — тем более здесь». Аскет дает несложные рекомендации на этот счет, сообщая, например, что «отправляющимся в путешествие наносят на память четыре или три сходящиеся линии на бедрах и поверхности груди». А женщинам, которые замужем за другими, следует наносить «особые знаки в сокровенных местах ради памяти и чтобы усилить влечение». Видимо, при написании этого параграфа увлекшийся автор не вспомнил, что в других главах своего трактата он не рекомендовал вступать в связи с замужними женщинами… Что же касается «мест для кусания зубами» — они не зависят от матримониального статуса женщины, это те же места, что для поцелуев, «кроме верхней губы, внутренней поверхности рта и глаз».

Призывая своих учеников к возможному разнообразию приемов, подвижник снова и снова напоминает им: «Не всегда и не со всеми женщинами пригодны все способы любовного соединения — применение их осуществляется сообразно состоянию, месту и времени». Так описав позу, в которой женщина занимается «подражанием мужчине», наставник сообщает, что к ней не следует прибегать ни менструирующей, ни недавно родившей, ни беременной, ни слишком толстой женщине, равно как и женщине, которая относится к типу «газели», то есть с узким влагалищем.

По вопросу о сексе во время менструаций Ватсьяяна расходится во мнениях с законами Ману, которые запрещают его независимо от позы. Один из параграфов закона гласит: «Мужчине, имевшему сношение с самкой животного, с женщиной в период менструаций, противоестественным способом, а также в воде, — полагается исполнить самтапану криччхру» (то есть перемежать суточный пост с питанием, включающим коровью мочу и навоз).

Что же касается запрета на секс в воде, то здесь мнения авторитетов совпадают. Так, Ватсьяяна упоминает «особые соединения в воде — лежа, сидя или стоя» — и признает, что они «легко исполнимы». Тем не менее автор считает, что «их следует избегать, ибо они не рекомендованы в наставлениях».

Немалое внимание уделяется в Камасутре и вопросу о допустимости аупариштаки — орального секса. Ватсьяяна сообщает, что к нему нередко прибегают «распутные и несдержанные женщины, служанки и массажистки», а наставники учат, «что этого не следует совершать, ибо оно противно закону и низко». Но исследователь далек от того, чтобы слепо принять мнение своих предшественников. Он дает небольшой обзор того, в каких местностях Индии и как именно жители совершают аупариштаку. Отдельно повествуется о том, как это делают мужчины: «У некоторых мужчин аупариштаку совершают молодые слуги с блестящими украшениями в ушах. То же совершают и некоторые горожане, желая с возрастанием доверия по обоюдному уговору угодить друг другу. Так же и мужчины исполняют то же самое дело у женщин…»

Вывод аскета свидетельствует о его толерантности и широте взглядов на вопрос: «Поскольку сведущие расходятся во мнениях и слова предания применимы к разным обстоятельствам, пусть действуют согласно местным установлениям и собственным склонностям и понятиям».

Единственные, кого мудрец предостерегает от такого не всеми одобряемого способа любви, это «ученый брахман, или несущий обязанности царского советника». Ватсьяяна пишет, что брахманов и советников не должен побуждать к применению аупариштаки тот факт, что она «предусмотрена наукой». «Пусть знают, — восклицает мудрец, — что содержание науки простирается на все, применение же — лишь на отдельные случаи. Если даже и сказано во врачебной науке, что собачье мясо вкусно, прибавляет силы и способствует пищеварению, разве станет оно от того съедобным для мудрых?» Но несмотря на столь неаппетитное сравнение, вывод великого теоретика, как всегда, толерантен: «Бывают, однако, некоторые мужчины, бывают такого рода места, бывают и времена, для которых эти способы небесполезны. Пусть поэтому, приняв во внимание место и время, обычай и наставление, а также и собственные свойства, прибегают или не прибегают к этим способам».

Ватсьяяна не настаивал на строгом исполнении своих же собственных поучений. Вторая глава Камасутры заканчивается утверждением: «Настолько лишь простирается действие наук, насколько слабо чувство в людях; когда же колесо страсти пришло в движение, то нет уже ни науки, ни порядка».

Для тех же, кто не уверен, что сумеет привести в движение «колесо страсти», Камасутра предлагает дополнительные методы. Для того чтобы стать привлекательным для женщины, можно надеть на правую руку «глаз павлина или гиены, покрытый золотом». Можно воспользоваться специальной мазью, растертой в человеческом черепе. Чтобы муж не оплошал в постели, ему рекомендуют «натирание члена порошком из дхаттуры[48], черного перца и длинного перца, смешанных с медом». Если же дхаттуры под рукой нет, можно приготовить порошок из «листьев, гонимых ветром, цветов, оставшихся от мертвеца, и костей павлина». А если и с костями павлина неувязка, Камасутра предлагает способ, доступный в любых широтах:

Наставники говорят, что кто размочит в горячем топленом масле раздвоенные бобы, вымытые в молоке, вынет, приготовит из них на молоке коровы, имеющей выросшего теленка, напиток с медом и очищенным маслом и отведает это, тот без конца сможет сближаться с женщинами.

Существуют тысячи способов, тысячи рецептов. Индийцы придают удовлетворению женщины особое значение. Может быть, потому, что понимают: женский век в Индии недолог. Даже если женщина и ее супруг живы и здоровы, традиция не рекомендует им заниматься сексом после того, как вступили в брак их собственные дети. Рождение ребенка женщиной, у которой есть внуки, считается позором. И, выдав дочь замуж, женщина снимает с пальцев ног надетые в день свадьбы серебряные колечки — символ супружества. А дочерей в Индии выдают замуж рано…

Несмотря на приверженность индийцев к семейной жизни, преступления против нравственности в Индии, конечно, случались, и законодатели не обошли эту сторону жизни стороной.

Показательны составленные в III веке до н. э. законы Каутильи (Каутальи) — мудреца и политика, написавшего знаменитый политический трактат «Артхашастра», что в переводе означает «Наука о достижении полезного»[49]. Каутилья предлагает своему другу и государю Чандрагупте, основателю династии Маурьев, а также и тем государям, которые придут после него, свод законов, в котором, помимо всего прочего, подробно рассмотрены преступления, связанные с лишением девственности (с изнасилованием или без). Сластолюбцы, лишившие девственности маленьких девочек, караются достаточно строго: «За лишение девственности девочки одинаковой касты, у которой не начались месячные, отрубается рука или же следует штраф в 400 пана…» Если у девушки уже начались месячные, то наказание резко уменьшается, и правонарушителю предлагается жениться на потерпевшей, заплатив отцу соответствующий выкуп:

Тому, кто лишает девственности такую, у которой начались месячные, отрубаются средний и указательный пальцы, или же с него взыскивается штраф в 200 пана, и он обязан уплатить отцу откупную сумму. Если это произошло против желания девицы, то лишивший девственности не должен получить права за нее свататься. Если девица желала этого, то с него взыскивается штраф в 54 пана, а с девицы в половинном размере.

Кары для тех, кто лишил девственности зрелых невест, не предусмотрено. Если девушка уже целых семь месяцев как созрела для брака, но до сих пор не нашла себе жениха, от правонарушителя хотят лишь одного: чтобы он женился (ибо в этом возрасте ни девушке, ни ее отцу уже не до шуток). Ну а что касается тех «старых дев», которые созрели больше трех лет назад и которым, соответственно, уже исполнилось тринадцать, а то и пятнадцать лет, мудрый Каутилья предлагает не только не карать их соблазнителей, но даже и не обращать внимания на их социальный статус:

Лишивший девственности такую, которая имела 7 периодов месячных и после этого не нашла жениха, получает естественным образом право за нее свататься и не должен платить возместительной суммы отцу. Ибо в таких случаях девица выходит из-под власти тех, кто препятствует ее оплодотворению. Если девица имела периоды месячных в течение 3 лет, то не возбраняется равному с ней по положению жить с ней. В случае если она не выходит замуж после указанного срока, хотя и сделалась невестой, то с ней может жить и неравный.

В том, что касается связей с чужими женами, разные индийские авторы высказывают разные точки зрения. Авторы сексологических трактатов таковые связи не одобряют, но при определенных условиях допускают. Ватсьяяна, как мы уже сообщали ранее, рекомендовал: «Пусть мужчина не общается с чужою женой». Тем не менее тот же Ватсьяяна сообщает, что последователи другого известного учителя, Бабхравьи, разрешают связь с любой женщиной, если она уже успела познать пятерых мужчин. «Гоникапутра же учит, что следует избегать даже такую, если она жена родственника, друга, просвещенного брахмана или царя».

Законодатели к изменницам, равно как и к их соблазнителям, гораздо более нетерпимы. Уже упоминавшийся мудрец и политик Каутилья тоже коснулся этой темы. Правда, он не всегда делает различие между замужними и незамужними женщинами, считая, что в случаях особо криминальных (например, при нарушении кастовой чистоты) не так уж и важно, замужем нарушительница или нет. Каутилья пишет:

Если кто имеет сношение с сестрой отца или матери, с женой брата матери, с женой учителя, со снохой, с собственной дочерью или сестрой, то ему отрубаются половые органы и он подлежит смертной казни; женщина, если она согласилась на это, подлежит тому же наказанию. Это относится и к женщине, которая наслаждалась с рабом, со слугой или человеком, отданным в залог. Если кшатрий позволяет себе недозволенные сношения с брахманкой, находящейся под охраной, то с него следует высший вид штрафа — сахаса, если вайшья — то у него конфискуется все имущество, и если шудра — то он должен быть сожжен, будучи окутанным соломой. Если кто-либо позволяет себе сношения с женою государя, то во всех случаях виновник должен быть сварен в котле. Если шудра сходится с женщиной швапаки[50], то на него накладывается клеймо безголового тела и он должен удалиться в другую страну или же сам становится швапакой. Если швапака сходится с арийской женщиной, то он должен быть казнен, а у женщины отрезаются уши и нос.

Во избежание судебных ошибок мудрый царский советник приводит и признаки состава преступления. Факт прелюбодеяния считается свершившимся, «если мужчина и женщина хватают друг друга за волосы, если имеются признаки телесных удовольствий, если люди сведущие подтверждают это или если сама женщина своими словами выдает себя».

Требуя смертной казни для женщины, которая «наслаждалась с рабом», Каутилья допускает некоторое снисхождение в случае, если муж ее был в отъезде и родственник или слуга взял оставленную жену под свое покровительство. «В этом случае такая женщина должна будет ждать возвращения мужа. Если муж отнесется к этому снисходительно, то оба, жена и любовник, освобождаются от наказания. Если же муж того не потерпит, то у женщины должны быть отрезаны уши и нос, а любовника постигает смертная казнь».

Законы Ману не менее суровы к изменницам и их соблазнителям. Преступных жен предлагается «затравить… собаками на многолюдном месте». А волокит «царю следует изгонять, подвергнув наказаниям, внушающим трепет». Кроме наказаний прижизненных, закон предлагает и посмертную кару. Так, жена за измену мужу «возрождается в утробе шакала и мучается от ужасных болезней», а мужчина, вступивший с ней в преступную связь, «становится демоном-брахмаракшасом».

Для признания факта прелюбодеяния законы Ману, в отличие от Каутильи, не требуют, чтобы любовники хватали друг друга за волосы или предъявляли «признаки телесных удовольствий». Теперь процедура опознания упростилась до предела:

Кто любезничает с чужой женой в уединенных местах — где берут воду, в лесу, в роще или при слиянии рек, — должен считаться виновным в прелюбодеянии.

Если кто прикасается к женщине не в надлежащем месте или разрешает ей прикасаться к себе, — все, совершенное по обоюдному согласию, считается прелюбодеянием.

Под ненадлежащим местом законы, как утверждают комментаторы, имели в виду любую часть женского тела, кроме руки. Впрочем, другой параграф закона столь же «ненадлежащим местом» считает и женские украшения. А заодно подводит под статью и тех, кто вовсе не касался никаких мест, даже и надлежащих, а попросту оказался услужливым: «Услужливость, заигрывание, прикосновение к украшениям и одеждам, а также совместное сидение на ложе — все это считается прелюбодеянием».

Беседа с чужой женой «по делу» преступлением не считалась только в том случае, если собеседник ранее не привлекался к ответственности за преступления против нравственности. Если же прецедент имел место, то даже за самую невинную беседу рецидивист должен был заплатить штраф.

Послабление было сделано только для нищих, сказителей, ремесленников и людей, исполняющих подготовительные обряды при жертвоприношении, — представителям этих профессий разрешалось «беседовать с женщинами, если им это не запрещено».

И лишь одна категория женщин могла наслаждаться свободными беседами с любыми мужчинами. Это были жены бродячих актеров и сводников, для которых «измена» являлась своего рода работой.

Особо тяжелым преступлением являлось «осквернение ложа гуру» — связь ученика с женой его учителя. Законы Ману предлагают за него целый спектр наказаний — как в этой жизни, так и в последующих. Осквернитель ложа гуру обречен в последующих перерождениях стократно «пройти через состояние травы, кустарников, лиан, плотоядных животных, снабженных зубами и совершающих жестокие действия».

Осквернивший ложе гуру, признавшись в грехе, пусть ляжет на раскаленное, сделанное из железа ложе, или пусть обнимет раскаленное железное изображение женщины: он очищается смертью.

Или, отрезав сам свой член и мошонку и взяв в соединенные руки, пусть идет в страну Ниррити, пока не упадет мертвым.

Или, нося ножку кровати, в одежде из лыка, отпустив бороду, пусть исполняет один год в безлюдном лесу покаяние криччхра, объявленное Праджапати…

Или надо три месяца, обуздывая чувства, исполнять лунное покаяние, питаясь жертвенной пищей или ячменной кашицей, для искупления вины осквернения ложа гуру.

Надо сказать, что выбор, предложенный осквернителю ложа, несмотря на кажущуюся суровость, не так уж и страшен. Конечно, объятия раскаленной женщины или отрезание мошонки нельзя считать мягким наказанием. Но зато «покаяние криччхра, объявленное Праджапати», хотя и исполняется в безлюдном лесу, да еще и с ножкой кровати в руках, сводится к тому, что кающийся придерживается не слишком обременительной диеты: три дня он ест только по утрам, три дня — только по вечерам, еще три дня — пищу, данную без просьбы, и наконец три дня не ест вообще. Что же касается лунного покаяния, то оно заключается в изменении ежедневного количества пищи в зависимости от фаз луны. Если же и это покаяние казалось осквернителю учительского ложа непосильным, на крайний случай он мог обойтись однократным произнесением гимна Пуруше.

В целом же ученикам гуру надлежало соблюдать чистоту и по крайней мере в годы ученичества не общаться не только с учительской женой, но и какими-либо женщинами вообще. Законы Ману предупреждают: «Природа женщин в этом мире вредоносна для мужчин; по этой причине мудрые остерегаются женщин, ибо женщина способна повести по неверному пути в этом мире не только глупца, но даже ученого, подверженного власти страсти и гнева». Если же ученик был озабочен мыслью о детях, отсутствие коих негативно сказывается на загробном существовании, то его успокаивали сообщением о том, что «многие тысячи целомудренных с юности брахманов достигли неба, даже не оставив потомства».

Надо сказать, что индийцы традиционно не видели большого греха в тех проступках, которые европейцы традиционно считали грехами смертными. Так, за секс с монахиней и соблазнитель, и сама женщина отделывались весьма скромным штрафом. Каутилья писал: «Если кто-либо сходится с монахиней, то с него следует штраф в 24 пана, и монахиня, если она согласилась на это, подлежит тому же наказанию».

Мужчине, «имевшему сношение с самкой животного» или же с женщиной, но «противоестественным способом», законы Ману предлагают исполнить покаяние — самтапану криччхру, которая, как мы уже писали, есть не что иное как диета. Кстати, что бы ни имел в виду законодатель под «противоестественным способом», автор Камасутры, не опасаясь преследования закона, рекомендует своим читателям самые разнообразные способы любви, сообщая в том числе: «„Нижнее“ же наслаждение — через задний проход — распространено у жителей южных областей».

Некоторые нарушения и вовсе не наказываются, а виновным лишь предписывается совершить очищение. Закон гласит: «Дваждырожденный, имев сношение с мужчиной или с женщиной на повозке, влекомой быками, в воде, а также днем, — пусть совершит омовение в одежде». Почему под запрет попал секс именно на повозке, авторам настоящей книги неведомо. Но интересно, что сам факт мужеложства смущает законодателя значительно меньше, чем пресловутая повозка. Правда, в другом параграфе законы Ману сообщают, что мужеложство приводит к «потере касты». Но, например, Каутилья такими ужасами никому не угрожает и, карая за сексуальные преступления, не связанные с насилием и нарушением кастовой чистоты, предлагает ограничиться штрафами: «Если кто имеет сношение с женщиной помимо полового органа, то следует низший вид штрафа… То же следует и за мужеложство… С тех безумцев, которые занимаются скотоложством, взимается штраф в 12 пана, а с тех, кто имеет половые сношения с изображениями божеств, должен взиматься штраф в двойном размере».

Современные индийские законодатели, несмотря на то что мир понемногу идет по пути признания гомосексуальных связей и даже браков, в своей толерантности отстали от Европы: до 2018 года гомосексуальные связи были в Индии уголовно наказуемы. Закон, принятый еще в XIX веке, во времена британского владычества, предусматривал длительное тюремное заключение за «противоречащий природе акт плотской связи».

Интересно, что, хотя теоретически этот закон относился и к лесбиянкам, на практике женщинам удавалось избежать наказания. Дело в том, что к закону есть примечание: «Для применения статьи достаточно наличия доказанного полового акта с проникновением». И поскольку у лесбиянок вопрос о «проникновении» является спорным, известны судебные процессы, которые были выиграны женщинами, состоявшими в однополой связи.

Лесбийские связи у индийцев карались издревле, хотя и не слишком жестоко. Каутилья писал: «Если девушка лишена девственности другою женщиною по своему желанию и является равною с нею по положению, то она платит штраф в размере 12 пан, лишившая же ее девственности — в двойном размере». Законы Ману были строже: «Для девушки, которая растлит другую девушку, полагается штраф в двести пан, пусть она уплатит двойное брачное вознаграждение, а также пусть получит десять розог… А женщина, которая растлит девушку, заслуживает немедленного обрития головы, отрезания двух пальцев, а также того, чтобы ее провезли на осле».

Законы Ману запрещали повторные браки или любовные связи вдов: «Добродетельная жена, пребывающая в целомудрии после смерти мужа, достигает неба, даже не имея сыновей… Но жена, которая из желания иметь потомство нарушает обет верности умершему мужу, встречает презрение в этом мире и лишается местопребывания мужа на небе… Потомство, рожденное от другого, — даже в другом браке, — в этом мире не признается; другой муж нигде не предписан для добродетельных женщин».

Тем не менее повторные браки вдов и даже разведенных женщин в те времена, когда создавались законы Ману, случались, хотя и достаточно редко. И даже сами законодатели рекомендуют бездетным вдовам «при опасности прекращения линии рода» вступить в связь с собственным свекром, деверем или иным «уполномоченным» родственником «в благоприятное для зачатия время». Закон повелевает: «Уполномоченный, умастившись коровьим маслом, пусть ночью молча произведет от вдовы одного сына, но другого — ни в коем случае». При этом «уполномоченного» особо предупреждают, что он не должен «действовать из похоти», а вдове указывают, что она вправе родить сына только от конкретного уполномоченного, а отнюдь не от другого родственника, хотя бы он и приходился ей деверем. После того как «цель поручения в отношении вдовы достигнута согласно правилам», всякие сексуальные или любовные отношения с ней запрещены.

Если законы Ману допускали для вдовы повторный брак или связь с «уполномоченным», то позднее эти вольности попали под категорический запрет на большей территории Индии (конечно, для тех, кто исповедовал индуизм). Считалось, что вдова приносит несчастье всем, с кем она общается. Обычай предписывал ей брить голову и носить траурные одежды, запрещал надевать украшения, появляться на людях и даже обедать за одним столом со своей семьей. Кроме того, поскольку всем было ясно, что у добродетельной женщины боги мужа не отберут, то нравственные качества вдовы подвергались большому сомнению. И даже если она была известна своей добродетелью, это лишь означало, что она грешила в прошлых воплощениях, что нисколько не отменяло ее вины. Поэтому ни один уважающий себя мужчина не женился бы на вдове, тем более что это было прямо запрещено ортодоксальным брахманизмом по крайней мере для высших каст. И тот факт, что «женщина» овдовела, еще лежа в пеленках, ничего не менял — у новорожденной вдовы шансов на повторное замужество не было точно так же, как и у любой другой…

Раньше после смерти мужа вдова оставалась неимущей: она не могла претендовать на наследство, и ее существование зависело только от благотворительности родственников. Лишь в XX веке был принят закон, по которому вдова получала часть мужниного наследства. Повторные браки вдов тоже разрешены современными законами, хотя встречаются по-прежнему редко.

Вдова приносит несчастье всем, кто ее окружает. И только одно деяние — сати, самосожжение — способно изменить ее карму. Власть сати настолько сильна, что и сама женщина, и ее умерший муж, и вся семья получат за него загробное воздаяние. И даже те, кто окажется простым свидетелем обряда, очистятся от грехов. Поэтому после смерти мужа для множества индийских женщин вопрос о сати не обсуждался — это был их безусловный долг. Если вдова протестовала, то родня могла категорически настаивать на его выполнении и сделать жизнь женщины в семье абсолютно невыносимой. Уйти из семьи неимущая вдова, связанная по рукам и ногам не только общественным мнением, но и кастовой системой, не могла. Но зачастую женщины, воспитанные в строгих религиозных традициях, и не стремились уклониться от исполнения последнего долга. В 1829 году церемония сати была официально запрещена. Но и по сей день женщины ее совершают.

В сентябре 1956 года обряд сати собралась исполнить молодая мать четырех детей. Родственники были против, они подняли общественное мнение, и возле дома вдовы собралось около 15 тысяч человек. Пригласили полицию. Но все они оказались бессильны удержать женщину от исполнения «долга» перед мужем и семьей.

Только в 2006 году в Индии было зафиксировано два случая сати. Но поскольку по новейшему законодательству свидетели сати привлекаются к уголовной ответственности наравне с подстрекателями, надо думать, что далеко не все случаи становятся известны. Уголовным преступлением считается даже почитание памяти совершивших сати.

Индийцы вступают в брак, чтобы вместе прожить жизнь и вместе умереть. И сегодня еще можно видеть на берегу Джамны или на окраинах деревень на месте погребальных костров — отпечатки ладоней на белом камне или на стене. Такие отпечатки оставляет женщина перед тем, как живой взойти на костер мужа…

Разводы и особенно повторные браки разведенных женщин встречались в Индии не намного чаще, чем браки вдов. Законы Ману говорят: «Даже та, которая, оставив своего мужа низкого, сожительствует с высоким, достойна осуждения в мире…»

После развода женщины немедленно теряли свой социальный статус, особенно если принадлежали к высшим кастам, и надежд на второе замужество у них, как правило, не было. Причем тот факт, что развод состоялся по вине мужа, ничего не менял. Впрочем, как и в ситуации со вдовами, примерно до рубежа эр разведенные женщины имели шансы на повторное замужество. Юридический трактат «Яджнавалкья-смрити», написанный примерно две тысячи лет тому назад, использует даже специальный термин «свайрини» — «та, которая по желанию оставила собственного мужа и сошлась с другим мужчиной». Но таких желающих в Индии всегда было мало, а позднее женщины потеряли законную возможность разорвать опостылевший брак.

Единственная форма брака, которая допускает сравнительную легкость развода, в том числе для жены, — это «асура». Именно брак-асура, как это ни странно, всегда был самым непрочным из восьми форм индийского брака. И он же допускал развод по инициативе жены (хотя такое случалось и случается крайне редко).

В остальных формах брака развод был возможен только по инициативе мужа. Традиция разрешала мужу оставить жену, если у нее в течение восьми лет супружества не было детей, если в течение десяти лет появлялись только мертворожденные младенцы или же в течение одиннадцати лет она рожала только девочек. Тот факт, что в этом может быть «повинна» не жена, а муж, традиция не учитывает. Но зато она позволяет женщине легко и приятно разрешить проблему мужнего бесплодия. По свидетельству известного советского индолога Натальи Гусевой, «ради приобретения потомства женщины уходят в паломничество к храмам Шивы, где проводят иногда несколько суток и где храмовые жрецы, играя роль нисходящего бога, успешно выполняют обязанности мужа, часто пораженного бесплодием».

В 1955 году в Индии были приняты законы о семье, по которым обе стороны получили право на развод. Но основания для него нужны достаточно веские. Например, женщина может требовать развода, если ее выдали замуж в возрасте до пятнадцати лет. Юные жены имеют возможность развестись со своими мужьями, ссылаясь на нарушение закона. Но они должны сделать это до достижения ими брачного возраста. Как только нарушительнице исполняется восемнадцать, она оказывается прочно связана узами брака. Причем узы эти носят не только прочный, но иногда и насильственный характер. Индийские супруги обязаны жить вместе, и если, например, жена загостилась у родителей и не торопится к мужу, то и она, и приютившие ее родственники могут угодить в тюрьму.

До 1955 года правом насильственно водворять свою «половину» к семейному очагу пользовались только мужчины. Теперь женщины тоже получили право требовать, чтобы супруг жил с ними под одним кровом. Но при этом муж отнюдь не обязан возвращаться к жене, он лишь дает ей возможность следовать за ним. В Индии именно муж решает, где будет жить семья. И если, например, жена хочет переехать в другой город, поскольку для нее там есть работа по специальности, муж может запретить ей это через суд. А жена в аналогичном случае обязана следовать за мужем.

Еще одно свидетельство неравноправия индийских жен: они не могут подать в суд на любовницу мужа. А мужчина может возбудить уголовное дело против любовника жены и даже получить материальную компенсацию. Впрочем, это трудно назвать дискриминацией женщин: ведь закон, позволяющий наказать любовника, оставляет безнаказанными женщин — разрушительниц чужого семейного очага. Тем не менее измена как жены, так и мужа считается в современной Индии веской причиной для развода. Но измену мужа нужно доказать, а чтобы обвинить жену, достаточно если она отсутствовала дома без убедительных объяснений или показалась на улице в обществе постороннего мужчины.

Поводом для развода индийские суды признают «жестокость» одного из супругов. Но что такое жестокость, каждый судья решает по-своему. Например, в 1994 году в индийском штате Андхра Прадеш слушалось дело о разводе. Жену обвинили в том, что она отказалась носить ритуальное ожерелье, которое в Индии считается символом замужества. Суд квалифицировал ее отказ как жестокость и удовлетворил иск мужа о разводе.

Жестокостью считается и нежелание женщины иметь детей, и отказ жить с родственниками мужа. А вот отказ жены готовить, стирать и даже разговаривать с мужем суд штата Керала в 1988 году жестокостью не посчитал. Жена доказала, что хотя она и не разговаривала с мужем, но писала ему письма, в которых сообщала, что молится о его здоровье. И иск мужа о разводе был отклонен.

Несмотря на то что жених и невеста очень часто незнакомы друг с другом и впервые видятся на свадьбе или, в лучшем случае, на коротких смотринах, им предстоит быть вместе до конца жизни. В свадебную ночь жених по традиции показывает невесте на Полярную звезду (которая, как известно, неподвижна и, значит, постоянна) и говорит: «Ты неизменна, я вижу тебя, о неизменная. Будь неизменна ты со мной, процветающая. Брихаспати дал тебя мне, твоему мужу, живи со мной сто осеней».

По принципам «ли» и «фа» (Китай)

«Жена, на которой женился, и лошадь, которую купил, — это чтобы ездить на них и плеткой учить», — гласит старая китайская пословица. А если кому-то не нравится сравнение с лошадью, то есть и другое: иероглиф «семья» в китайском языке состоит из сочетания знаков «крыша» и «свинья». Вот так: свиньи, живущие под одной крышей. Свинья, конечно, животное полезное и даже симпатичное. Но отношения человека и свиньи, как правило, лишены романтики. Точно так же отношения китайца с его женой традиционно лишены не только романтики, но и обычного человеческого тепла. По крайней мере, внешние отношения, продиктованные традицией и ритуалом. В старом Китае считалось абсолютно неприличным, если муж публично или даже в среде родственников оказывал жене какое-либо внимание. Предполагалось, что любовь к жене умаляет его преданность родителям.

Китайская литература редко говорит о любви. В ней, как правило, нет ни страсти, ни флирта. А уж если любовь в виде исключения и возникнет, то исход ее будет печален. Впрочем, любви, как правило, просто негде было возникнуть. Конфуцианская мораль, которая в течение двух с половиной тысячелетий господствовала в китайском обществе, практически запрещала общение между посторонними мужчинами и женщинами.

Хорошо ли поступил человек, протянувший руку утопающей женщине? Вопрос, с точки зрения конфуцианца, весьма спорный: ведь спасатель коснулся ее руки. Далеко не все одобряли такую безнравственность.

Предание гласит, что Конфуций (2-я половина VI — начало V века до н. э.) не рекомендовал мужчинам и женщинам сидеть за одним столом. Если женщина встречала на улице мужчину, то должна была перейти на другую сторону. Конфуций говорил: «В доме труднее всего иметь дело с женщинами и слугами. Если их приблизить, они становятся дерзкими, а если отдалить — озлобляются».

Понятно, что в таких условиях романтические влюбленности в Китае были редкостью. А вот жениться любой китаец считал своим долгом перед семьей: ведь жена — это работница. Поговорка китайских крестьян гласит: «Женщина сильнее мужчины». И эта женщина, попав абсолютно бесправной в новую семью, действительно должна была трудиться как рабыня, беспрекословно подчиняясь свекрови и мужу. Кроме того, китайцу нужны были сыновья: ведь только сын может заботиться о духе отца, когда тот умрет. Поэтому китайские юноши охотно вступали в брак. Впрочем, их согласия никто особенно не спрашивал: все решали родители.

Девушки тоже стремились замуж. С самого детства девочка чувствовала себя чужой в родном доме. В Книге Песен, древнейшем литературном памятнике Китая, который начал складываться еще в XI веке до н. э., говорится: «Когда рождается мальчик, его кладут на постель и дают ему играть с яшмой; когда рождается девочка, ее кладут на пол и дают ей играть с черепками». Девочке запрещалось играть с мальчиками, даже с родными братьями. Но ее приучали повиноваться этим братьям, закладывая основу грядущего повиновения мужу. Китайцы не воспринимали дочерей как членов своей семьи: ведь им все равно предстояло эту семью покинуть. От дочерей часто скрывали секреты семейного ремесла, чтобы они не передали их семье мужа. Если девушка умирала, не успев выйти замуж, ее поминальная табличка не могла стоять на семейном алтаре в родительском доме: ведь в этом доме дочь была лишь временной гостьей. И родители иногда выдавали ее замуж «посмертно», перенеся табличку с ее именем в дом «мужа».

Если девушке не удавалось выйти замуж, ее положение становилось еще печальнее. Женщины без семьи были в Китае изгоями. Не принятые родительской семьей, они часто оканчивали свои дни в специальных «приютах для старых дев» или вынуждены были становиться проститутками. Поэтому, несмотря на то что жизнь замужней китаянки была полна, по крайней мере поначалу, унижений и тяжелой работы, китайские девушки стремились к замужеству.

Государство (до 70‐х годов XX века) тоже поощряло своих подданных к вступлению в брак. Еще во второй половине I тысячелетия до н. э., по свидетельству книги «Чжоу ли», специальный чиновник вел списки мужчин и женщин, которые приближались к предельному с точки зрения добрых конфуцианцев брачному возрасту — двадцать лет для женщин и тридцать лет для мужчин — и принимал меры по их скорейшему обзаведению семьей.

В китайском мире духов тоже имелось лицо, ответственное за то, чтобы жители Поднебесной не оставались холостяками и старыми девами. Его звали Юэ-ся-лао-жень (Старик-под-луной). Старик владел волшебной книгой, зеркалом и красным шнурком. Сам он, согласно преданию, рассказывал о себе следующее:

Я устраиваю брачные союзы в Поднебесной; из этой книги узнаю судьбу каждого человека; зеркало сказывает мне будущее; этим красным шнурком, чьи ноги я свяжу — те раньше или позже, но непременно будут принадлежать друг другу, то есть будут муж и жена, хотя бы находились, когда я их связываю, в непримиримой вражде…

Имелись у Старика и весы, на которых он взвешивал предполагаемых супругов, дабы узнать, составят ли они счастливую пару. Случалось так, что мнение родителей жениха и невесты не совпадало с мнением Старика-под-луной, но это можно было поправить. Если семья терпела неудачу в сватовстве, люди приходили в кумирню, где стояла его статуя. Жрица устанавливала по обе стороны статуи две палки, символизировавшие юношу и девушку, и связывала их красным шнурком. Считалось, что после этого сватовство должно завершиться свадьбой.

История Китая насчитывает больше четырех тысяч лет. Но китайцы привержены традиции, поэтому можно с уверенностью сказать: свадебный обряд, каким его застали этнографы начала XX века, уходит корнями в далекое прошлое. Примерно так создавались семьи сотни, а может быть и тысячи лет назад.

Иногда жившие неподалеку два клана испокон века обменивались невестами, но инициатива исходила обычно от семьи жениха. Его многочисленные родственники собирались на семейный совет. Особо значимым было мнение брата матери, существовала даже поговорка: «На небесах Небесный владыка, на земле — дядя по матери». Родня подробно обсуждала потенциальных невест. Очень важно было, чтобы фамилия невесты не совпадала с фамилией жениха. При этом степень родства не имела значения, в некоторых местностях было принято жениться на двоюродных сестрах. Но брак между однофамильцами был категорически запрещен, и запрет этот, хотя и был юридически отменен в 1911 году, на уровне традиции сохраняется по сей день. Китайцы верят, что его нарушение грозит и семье, и потомству страшными несчастьями.

На юге Китая девушка считалась созревшей для замужества в пятнадцать, а на севере — в шестнадцать-семнадцать лет. Когда подходящая кандидатура была найдена, прежде чем засылать сватов, надо было получить согласие умерших предков. Предкам приносили положенные жертвы, и если они давали согласие на брак (что подтверждалось гадателями), то отец жениха посылал родителям невесты дикого гуся — символ брачного предложения. Это предложение было лишь предварительным. Гусь гусем, но нельзя же вводить в дом невесту, не зная ее гороскопа. Да и семья невесты обычно не сразу принимала предложение. Впрочем, отвергала она его, даже если жених оказывался совсем неподходящим, тоже не сразу: спешить в этом вопросе считалось невежливым. Поэтому сваты бегали туда и сюда и носили подарки, пока, наконец, родители девушки не выдавали им документ, удостоверявший год, месяц, день и час рождения невесты. Тогда родители жениха составляли аналогичный документ, отдавали обе бумаги гадателям, и те выносили окончательный вердикт.

Теперь наставала пора для обмена брачными поручительствами. В них записывали не только сведения о молодых, но и имена, ранги и должности глав обоих семейств на протяжении трех последних поколений; перечислялись проживавшие с ними родственники; обнародовался список всего семейного имущества. Со стороны невесты прилагался еще и список приданого. Здесь же указывали размеры выкупа за невесту. Выкуп этот назывался чайными деньгами, потому что чай считался символом плодородия и супружеской верности. Так что жених как бы давал семье невесты «на чай», но размер выкупа, конечно, был несоизмерим с «чаевыми».

Поручительства писали на листках «счастливого» красного цвета с изображениями дракона и феникса. Вообще красный цвет в Китае, до того как он стал цветом революции, был цветом свадьбы. Недаром эта церемония называлась хун-ши, что значит «красное дело». Красными были и одежда невесты, и паланкин, в котором ее приносили к дому будущего супруга, и свадебные свечи… Наверное, свадебная процессия в средневековом Китае напоминала первомайскую демонстрацию.

Но до этой процессии еще надо было дожить. А пока что и невесте, и жениху, и их семьям предстояло еще немало церемоний. Впрочем, выражение «надо дожить» не совсем корректно — после подписания контракта жить было уже не обязательно. В случае смерти одного из брачующихся брак мог все равно состояться. Случалось, что невеста становилась вдовой еще до свадьбы, но она все равно переходила в дом умершего жениха. А если умирала она сама, то поминальную табличку с ее именем приносили в дом ее супруга, и его дети от других браков должны были почитать умершую как покойную мать.

Но не будем о грустном. Обычно и жених, и невеста были живы-здоровы и семья жениха посылала невесте дары: серьги, браслеты и отрезы материи — естественно, красной. В специальные красные короба были уложены лакомства: дорогой рис, чай, соль… Обязательно присутствовали несколько парных предметов: две бараньих ноги, выпеченные из теста фигурки кролика и крольчихи, две рыбы… Согласно обычаю, семья невесты половину подарков возвращала обратно, добавив к ним свои дары: одежду, обувь, и письменные принадлежности. Конечно, состав и качество этих даров, как и пышность самой церемонии, зависели от благосостояния брачующихся.

Очень часто случалось, что жених впервые мог увидеть невесту только на свадьбе. Но в некоторых районах Китая существовала традиция предварительной встречи молодых. До этого момента от брака еще можно было отказаться, хотя это и случалось очень редко. Но если жених на смотринах втыкал невесте в волосы золотую шпильку, хода назад не было. Если же невеста вместо шпильки получала две штуки шелка, это значило, что шелком она будет утешаться вместо свадьбы… Впрочем, еще во времена династии Мин смотрины были отменены, и теперь молодые впервые встречались, когда невеста в разгар свадебных торжеств переходила в дом жениха.

Но вот день свадьбы назначен гадателями. Тем временем церемонии продолжались. Продолжался и обмен подарками. Семья жениха посылала невесте золотых рыбок (символ плодородия), круглые лепешки из риса или пшеницы. А за три дня до свадьбы девушка получала зажаренную свинью, барана, петуха и курицу и туалетные принадлежности. Родители невесты тем временем отсылали в дом жениха приданое: мебель, постельное белье, личные вещи… В XIX веке было принято перед свадьбой одаривать не только непосредственных участников церемонии, но и предводителя местных нищих — он должен был проследить, чтобы его «коллеги» не беспокоили гостей и не воровали.

Невеста в эти дни должна была еще строже, чем обычно, соблюдать затворничество. Ей надлежало сидеть на женской половине дома и плакать. Плакать помогали приглашенные для этого подружки. А когда плакать надоедало, разрешалось петь песни, поносящие сватов, жениха и даже его родителей. Жених в этих песнях именовался «алчным псом» и «волосатым насекомым». Но употреблять такие выражения по отношению к своему благоверному женщина могла один-единственный раз в жизни. Пройдет совсем немного времени, и законная жена не будет сметь даже глаз поднять на новых родственников. А за ругань в адрес мужа по Танскому уголовному кодексу (с VII века) жена могла схлопотать до года каторжных работ.

Излив в последний раз душу, невеста угощалась ритуальной трапезой из присланных женихом свиньи и петуха. Накануне свадьбы ей полагалось также съесть куриную шейку, крылышко и два вареных яйца.

Жених тем временем пировал в своем доме. Главной фигурой для него сейчас был брат матери, которого он должен был угостить «четырьмя большими блюдами», в том числе обязательной просяной кашей с мясом.

Одновременно в доме жениха готовились к встрече невесты: делали косметический ремонт, белили стены. Впрочем, сам жених в этом обычно не участвовал: готовить дом к свадьбе могли только люди, имеющие детей. Над супружеским ложем они развешивали четыре небольших свертка с вареным рисом и один, центральный, — побольше. Он почему-то назывался «матерью». Под кровать клали пять монет, выпущенных при пяти разных императорах. На кровать ставили деревянную мерку с рисом, сверху клали ножницы, маленькие весы, зеркало и лук со стрелами.

В день свадьбы невеста облачалась в красное платье (иногда его заменяли зеленым) и красный халат. К ее одежде прикрепляли два мешочка, в которых лежали персик и собачья шерсть. Мать вручала девушке кусок шелка или холста — на этой ткани молодая жена должна была представить семье мужа свидетельство своей непорочности. Сложный головной убор невесты напоминал корону императрицы. Это был металлический каркас, украшенный птичьими перьями, стеклянными подвесками, шелковыми помпонами и медальонами, крепившимися на пружинках. Лицо невесты скрывала красная фата с вышитым драконом. А под фатой девушка была густо набелена, нарумянена и накрашена. Косметика — не дань кокетству, а дань ритуалу. И даже самая строгая свекровь не осудит невесту за выщипанные брови и подбритые на лбу волосы, за слой пудры и румян, за пунцовые, нарисованные кружочком губы — так повелось испокон веков. А еще повелось, чтобы это лицо, скорее напоминающее маску, оставалось бесстрастным, подобно маске. И уж конечно, на нем не должна была появляться улыбка: улыбаться, а тем более смеяться и обнажать зубы на людях считалось крайне неприличным.

Впрочем, в день свадьбы невесте было неприлично не только улыбаться, но даже ходить и разговаривать. Когда за ней в определенный гадателем час присылали паланкин, она продолжала неподвижно сидеть на стуле и единственное, что ей дозволялось, это плакать под своей фатой. Хотя плакать она, скорее всего тоже не могла: несмываемой косметики тогда не существовало, а слезы могли нарушить тщательно нанесенную ритуальную раскраску. Так что дозволение плакать, скорее всего, носило символический характер. Но плачущую или не плачущую, неподвижную невесту вместе со стулом загружали в паланкин, вокруг взрывали хлопушки, разбрасывали зерна, и свадебный кортеж отправлялся к дому жениха.

Выглядело это, наверное, достаточно внушительно. Если жених с невестой принадлежали к правящему классу, церемония обязательно проходила ночью. Перед паланкином шли факельщики, за ними — музыканты. Кто-то обязательно нес красный зонт и чайник, цветы, красные свечи…

Когда процессия прибывала к дому жениха, он и его родня были готовы к встрече — но не с невестой, а со злыми духами, которых она могла привезти с собой. Конечно, невесту провожали и несли со всяческими предосторожностями, да и в паланкине у нее кроме мешочков с талисманами, пришитых к платью, лежало бронзовое зеркало, которого, как известно, духи не переносят. Иногда это зеркало вешали ей на грудь. И тем не менее лишний раз подстраховаться никогда не помешает. Поэтому, когда паланкин с невестой вносили во двор, жених прежде всего обстреливал его из лука, дабы поразить тех злых духов, которые не испугались собачьей шерсти и зеркала. Родня помогала ему фейерверками. Потом паланкин проносили над огнем, вокруг раскидывали бобы и орехи — символы плодородия. Иногда паланкин окропляли петушиной кровью, это должно было окончательно добить злых духов, недостреленных женихом. Ну а для духов добрых тут же накрывался маленький столик с яствами. После чего разборки с духами на время прекращались и внимание присутствующих наконец обращалось к невесте.

Паланкин опускали на землю, обратив его дверцу в «счастливую» сторону, и девушка выходила наружу. Ей подносили символические дары: кусочек сахара, сладкие лепешки и два вареных яйца, красное и синее. Были и дары более весомые: еще одно зеркало, гребень и кувшин с драгоценностями — подарок жениха.

И вот наконец невеста направлялась к дому, в котором ей предстояло встретить свою новую семью. Эта семья была огромной, ведь в ее состав входило много поколений и живых, и мертвых. Причем мертвым она должна была представиться в первую очередь… Путь невесты был устлан циновками или ковром неизменного красного цвета. А иногда ее вносили в дом, но делал это не жених (в Китае мужчины не носят женщин на руках — ни в прямом, ни в переносном смысле), а одна из женщин. В дверях невеста переступала через седло, потому что слово «седло» созвучно словам «покой» и «мир», и выходящий ей навстречу жених мог, наконец, впервые разглядеть свою суженую. Впрочем, видел он пока только фигуру, укутанную поверх платья в халат, и лицо, закрытое фатой. Жених подносил девушке два отреза красной ткани и календарь, и молодые шли к алтарям, где стояли таблички с именами умерших предков жениха. Девушка преклоняла колени перед каждым, причем новые родственники подталкивали ее сзади, это символизировало их власть и покорность невесты.

И вот, наконец, после того как молодые поклонились Небу, Земле и предкам, брак считался свершившимся. Теперь невеста могла скинуть фату, и жених, иногда впервые, видел лицо той, с которой он навеки связал свою судьбу (если, конечно, он мог разглядеть что-нибудь сквозь бесстрастную нарисованную маску).

Поскольку за время общения новобрачных с добрыми духами духи злые могли активизироваться, жениху снова надлежало принять против них некоторые меры. Он вел невесту в предназначенную для новой семьи комнату и выпускал в каждый угол по стреле. После чего начинался свадебный пир. Молодым подносили связанные красной нитью бокалы с вином или чаем. На перевернутый вверх дном таз ставили миску с пельменями, символизирующими многочисленное потомство. Иногда жених и невеста обменивались туфлями, это означало, что они хотят дожить вместе до старости. Гости подносили молодым подарки, чаще всего это были конверты с деньгами, причем сумма в каждом из них обязательно была кратна сорока.

Пир длился трое суток. А жених с невестой, завершив необходимые обряды, удалялись в спальню. К этому времени невеста изменяла свою девичью прическу на женскую. Молодые успевали отведать специальную «лапшу долгой жизни», невероятная длина которой должна была способствовать их долголетию. На постель новобрачных стелили полотенце, которое утром предстояло предъявить свекрови. Но исполнить свои супружеские обязанности и должным образом запятнать полотенце молодым было не так-то просто. Демоны, как известно, не дремлют, и для борьбы с ними друзья новобрачных устраивали так называемый «переполох в брачных покоях». Ведь если «переполох» не создадут друзья, его могут создать демоны, а это гораздо опаснее. Впрочем, добросовестные гости творили в рамках «переполоха» такое, что невеста, возможно, предпочла бы демонов, ведь они хотя бы молчат… Друзья же отнюдь не молчали. Они бесконтрольно входили в спальню к молодым, обсуждали внешность невесты, отпускали непристойные шутки, распевали скабрезные песенки. Невеста не вправе была реагировать на это, а молодой супруг мог откупиться от незваных посетителей, но они заявлялись снова и снова или устраивали кошачьи концерты под окном у молодоженов.

На третий день после свадьбы молодые наносили визит родителям жены. К этому времени вступал в силу этикет, согласно которому муж не должен был публично обращать никакого внимания на супругу. Поэтому ехали они каждый в своем паланкине. Вернуться надлежало в тот же день, потому что первый месяц после свадьбы молодой жене не дозволялось ночевать вне дома. Впрочем, в ее интересах было не отлучаться по ночам и постараться как можно скорее забеременеть. Ведь только после того, как жена рожала мужу мальчика-наследника, она начинала пользоваться в своей новой семье хоть какими-то правами. А пока что ей предстояло беспрекословно подчиняться мужу и его родителям, прежде всего свекрови, в непосредственное распоряжение которой она поступала.

Помимо собственно жены мужчина мог ввести в свой дом и наложниц, которые тоже становились членами семьи, своего рода женами, но более низкого ранга. Брак с такими женщинами оформлялся вполне официально: заключался контракт, передавались подарки и «чайные деньги». Играли свадьбу, но по упрощенному обряду. Причем, если жена бывала только одна, наложниц можно было брать «без счета». Иногда невеста, входя в дом мужа, сразу приводила с собой младшую сестру или племянницу.

Положение этих женщин было бесправным и во многом унизительным. Наложница должна была называть главную жену госпожой. Наложница носила траур по главной жене, а главная жена по наложнице траура не носила. Муж тоже не носил траура по своей наложнице, если она не успела родить ему сына. Танский уголовный кодекс за все проступки мужа или чужого человека против наложницы предусматривал наказание на одну-две ступени ниже, чем за проступки против жены. Например, если раб насиловал наложницу хозяина, его наказание было на ступень ниже, чем за изнасилование жены. Муж за убийство собственной наложницы получал наказание на две ступени меньше, чем за убийство постороннего человека. А законная жена и вовсе могла прикончить наложницу без всяких уголовных последствий для себя: ей достаточно было доказать, что убийство совершено непредумышленно. Если же бедная наложница, не вынеся своего бесправного положения, осмеливалась обругать мужа, то ей грозило до полутора лет каторги (жене в аналогичной ситуации — «только» один год).

Все, о чем мы говорили до сих пор, касается обычной китайской семьи. Но была в Китае и особая «семья», где количество жен и наложниц исчислялось порою тысячами. Это — императорский гарем.

Первым в Китае гаремом владел сын Хуан-ди (Желтого Императора — мифического основателя Китая, жившего в III тысячелетии до н. э.). У него была одна главная жена и три наложницы. Вчетвером они символизировали четыре стороны света, а вместе с императором составляли число пять, которое считалось священным. Потом число женщин стало меняться, но это объяснялось не прихотью владыки, а требованиями вселенской гармонии.

В правление древнейшей династии Ся число жен и наложниц было увеличено до двенадцати, в правление династии Инь — до 39. В эпоху Чжоу, начавшуюся на рубеже II и I тысячелетий до н. э., у правителя Поднебесной, кроме главной жены (хоу), имелись три дополнительные жены (или наложницы первого ранга, фужэнь) — их число означало мощную мужскую потенцию. Девять жен (наложниц второго ранга, пинь) символизировали своим количеством изобилие. 27 жен третьего ранга (шифу) были избраны потому, что это число получится, если девять умножить на три. Если же умножение повторить, то получим восемьдесят один — именно столько наложниц (юйци) полагалось императору.

Каждый раз увеличение количества жен объяснялось символическим значением чисел: жен разбивали на группы и разряды, и число женщин в каждом из них было исполнено высшего смысла. Правда, когда император Сюань-цзун (712–756 годы н. э.) довел число обитательниц и служительниц гарема до 40 тысяч, объяснить это нумерологией было уже трудно. Впрочем, в эту же эпоху гарем приобрел законченную структуру. В нем содержались главная жена, четыре младшие жены, девять прислужниц императрицы, девять «ученых девушек» и три группы по двадцать семь «младших девушек».

С точки зрения современного человека, ограничение сексуальных потребностей Сына Неба таким количеством женщин нельзя назвать чрезмерно строгим. Но дело в том, что с многочисленными обитательницами собственного гарема император не мог давать волю своим страстям. Сексуальный союз мужчины и женщины, с точки зрения китайцев, повторял в миниатюре взаимодействие полярных сил природы; недаром облака считали яичниками Земли, а дождь — небесной спермой. Император был фигурой чрезвычайно значимой, олицетворяющей священный порядок мироздания, и дабы в мироздании царила гармония, ей надлежало царить и в личной жизни Сына Неба, в противном случае Поднебесной грозили стихийные бедствия и прочие катаклизмы. А гармонию в сексуальной сфере китайцы порой понимали весьма своеобразно.

В эпоху Чжоу (1045–221 годы до н. э.) для контроля за интимной жизнью императора при дворе появились специальные дамы, «нюйши». Они следили за тем, чтобы с наложницами низших рангов Сын Неба соединялся чаще, чем с высшими, соблюдая при этом надлежащий порядок. Совокупление с высокопоставленными женщинами могло происходить только после того, как император вступит в достаточное количество связей с наложницами попроще (все это, разумеется, в дозволенных рамках гарема). С точки зрения китайцев, во время каждого акта жизненная сила императора (как, впрочем, и любого мужчины) питалась за счет женской энергии, присутствующей в вагинальных выделениях. Умножив таким образом свои достоинства с простыми наложницами, владыка переходил на следующую ступень своего гарема. С главной женой он мог встречаться только раз в месяц, но этот сакральный акт, к которому приложили свои предварительные усилия десятки женщин, должен был дать жизнь достойному наследнику и поддержать мировую гармонию. Таким образом, императрица имела весьма ограниченные права на внимание своего законного мужа. Но зато ей дозволялось оставаться в августейшей спальне всю ночь — наложницы были обязаны покидать Сына Неба до рассвета, что со всей строгостью контролировали нюйши. Для этого дамам, осуществляющим секс-контроль, вовсе не надо было ломиться в неурочный момент в императорскую опочивальню — они ее попросту не покидали. Сверившись со списками очередности и удостоверившись, что день благоприятен, нюйши надевала на правую руку избранной женщине серебряное кольцо, препровождала ее к императору и присутствовала при том, как Сын Неба исполнял свои супружеские, они же государственные и сакральные, обязанности. Потом она перемещала кольцо с правой руки избранницы на левую и делала запись специальной красной кистью в соответствующих документах. Если наложница оказывалась беременна, нюйши выдавала ей золотое кольцо.

Видимо, ритуал этот настолько удачно поддерживал священную гармонию мироздания, что по крайней мере за тысячу с лишним лет он не претерпел принципиальных изменений. Известно, что в VIII веке н. э. каждой женщине, удостоенной высочайшего внимания, вместо кольца ставили на руку печать со словами: «Ветер и луна вечно остаются новыми». Кожу натирали благовониями из корицы, после чего удалить печать было невозможно. Впрочем, едва ли в Поднебесной нашлась бы женщина, которая пожелала бы уничтожить след высочайшего благоволения, — скорее это делалось для того, чтобы исключить притязания самозванок, уверяющих, что печать стерлась.

Под «ветром и луной» имелись в виду сексуальные забавы; китайцам, конечно, виднее, но авторы настоящей книги позволили себе усомниться в том, что услады, которым предавались императоры средневекового Китая, были достойны столь романтического наименования. Дело в том, что со временем дела высочайшего гарема из ведения дам-нюйши перешли в сферу ответственности евнухов, а евнухи — не лучшие наставники в любовных делах.

Правда, у императора было право выбирать одну из рекомендованных ему евнухами женщин: после ужина камердинер подносил повелителю поднос — на нем лежали зеленые карточки с именами жен и наложниц, которым звезды и состояние здоровья позволяли ублаготворить своего владыку. Сын Неба вытягивал одну из карточек, после чего избранницу готовили к ночи любви. Но поскольку евнухи ведали не только любовью, но и охраной императора, то основное внимание они, естественно, уделяли вопросу, в котором больше понимали. Прежде всего надо было удостовериться, что красавица не покушается на жизнь владыки Поднебесной. Для этого ее раздевали догола, осматривали, потом заворачивали в безопасный с точки зрения охраны плед из птичьих перьев, и камердинер на спине относил женщину в августейшую спальню. С этого момента начинался отсчет времени. В отличие от нюйши, евнух не наблюдал за сакральным действом лично, но далеко от подконтрольного ему императора тоже не отлучался. Стоя за дверью, он вел отсчет времени, поскольку во имя мировой гармонии затягивать половой акт не следовало. Надо полагать, что Сын Неба в этой нелегкой ситуации тоже посматривал на песочные часы, прикидывая, сколько времени у него осталось на выполнение сложных сексуальных предписаний, созданных даосскими мудрецами. Но никакие ссылки на мудрецов не могли предотвратить роковой возглас за дверью: «Время истекло!» После третьего возгласа камердинер входил в спальню и извлекал женщину из постели. Если император успел свершить свои «государственные» обязанности и сообщал, что желает иметь ребенка, время свидания заносилось в протокол для дальнейшего рассмотрения астрологами. Если же император по каким-то причинам ребенка не желал, то евнухи принимали соответствующие меры.

Китайская эротическая традиция вообще на удивление лишена романтизма. С одной стороны, она сложилась под влиянием конфуцианства, которое считало женщину существом низшего порядка, а смысл жизни видело в нравственном самосовершенствовании и соблюдении ритуалов. В конфуцианской модели мира эросу места практически не оставалось, разве что в той мере, в какой он вынужденно необходим для деторождения. Сам Конфуций был рожден от брака семидесятилетнего старика по имени Шулян Хэ и шестнадцатилетней девушки. Первая жена Шулян Хэ родила ему восемь девочек. Вторая, на которой он женился на седьмом десятке, родила хромого мальчика, а калеки не могли приносить жертвы душам усопших. Для того чтобы обеспечить себе загробное благополучие, старик женился в третий раз, на этот раз более чем успешно. Он родил не только великого мудреца, но и человека, страстно приверженного ритуалу. Уж кто-кто, а Конфуций исправно заботился о душе усопшего родителя. Но сам Конфуций, рожденный от бесстрастного вынужденного союза, унаследовал и заповедал своим ученикам холодное отношение к женщинам.

С другой стороны, китайцы находились под влиянием даосизма, который придавал большое значение сексу. Даосы верили, что сексуальные техники способствуют здоровью, долголетию и в пределе — бессмертию. Но и здесь отношение к женщине всегда было чисто функциональным, лишенным не только романтики, но даже и простого любования. Даосы называли сексуальные техники «искусством внутренних покоев» и отводили им соответствующее место между гимнастикой, дыхательными упражнениями и использованием разнообразных снадобий из киновари. Живший в IV веке н. э. философ и ученый Гэ Хун, прозванный Баопу-цзы (Мудрец, объемлющий первозданную простоту), сказал:

Хотя вкушение снадобий и является основой продления жизни, можно одновременно с ними заниматься и регуляцией пневмы[51], и польза от такой практики быстро возрастет. Если же нет возможности достать снадобья, тогда достаточно заниматься регуляцией пневмы, и, исчерпав эти методы до конца, можно достичь долголетия в несколько сот лет. Хорошо вкупе с этим знать и искусство внутренних покоев, поскольку те, кто не знают искусства инь и ян, часто терпят истощение сил и им трудно почерпнуть силы из занятий регуляцией пневмы.

В постели конфуцианство и даосизм вступали друг с другом в непримиримое противоречие. Ведь добрые граждане-конфуцианцы исполняли супружеский долг прежде всего для того, чтобы иметь детей (желательно мальчиков). А даосы, напротив, призывали жителей Поднебесной не завершать половой акт выбросом спермы с целью ее сохранения. Они категорически настаивали на задержке семяизвержения и ставили его во главу угла в своих бесчисленных сексуальных техниках, обещая в награду все радости жизни, от здоровья до бессмертия. Запрет на «расход» спермы был одним из основополагающих в даосском «искусстве внутренних покоев».

Кроме того, конфуцианцы вообще стояли за порядок и умеренность во всем, включая половую жизнь. В тексте «Цзо-чжуань», созданном на рубеже IV и III веков до н. э. и входящем в состав канонического конфуцианского «Тринадцатикнижия», говорится: «У женщины есть семья, у мужчины есть опочивальня. И он, и она не оскверняют их. Отклонение от этого означает хаос».

Даосы же, напротив, призывали сограждан вступать в максимальное число связей, как законных, так и незаконных. Вышеупомянутый Гэ Хун считал, что мужчины «извлекают тем большую пользу и благо, чем с большим количеством женщин они общаются». Традиция утверждает, что Пэн Цзу, легендарный долгожитель, которого называют «прародителем китайской нации», ставил своим ученикам в пример Желтого императора, мифического основателя Китая, жившего в III тысячелетии до н. э. Пэн Цзу утверждал: «Желтый император имел сношения с тысячью двумястами женщинами и потому взошел в обитель бессмертных».

Считается, что сам Пэн Цзу имел девятнадцать жен и девятьсот наложниц; это позволило ему прожить более 800 лет и стать одним из подручных бога долголетия. О своих менее продвинутых согражданах мудрец с сожалением говорил: «Обыкновенные люди имеют лишь одну женщину и потому губят свою жизнь».

Чтобы китайцы не губили свою жизнь, даосские мудрецы рекомендовали ученикам за одну ночь вступать в связь с десятью женщинами. Законы, царившие в Поднебесной, это в принципе позволяли: жена китайцу полагалась одна, но количество официальных наложниц не ограничивалось до начала XX века. Кроме того, к его услугам были рабыни и жительницы «веселых кварталов». Тем не менее сексуальные рекомендации даосов категорически противоречили заветам Учителя Куна. А поскольку даосизм и конфуцианство как в стране в целом, так и в жизни каждого отдельно взятого китайца очень часто сосуществовали бок о бок, то этому китайцу приходилось метаться между взаимоисключающими запретами и рекомендациями.

Можно только удивляться, что китайцы, следовавшие наставлениям своих даосских мудрецов, стали самым многочисленным народом на земле. Видимо, в постели конфуцианство одержало над даосизмом убедительную победу.

Даосские сексуальные практики стоят того, чтобы остановиться на них подробнее. «Искусству внутренних покоев» даосы всегда уделяли исключительное внимание, благо, искусство это отнюдь не считалось чем-то запретным, предназначенным для непутевого юношества или эпикурействующих эстетов. Его разрабатывали мудрецы, о нем спорили ученые, им должны были в совершенстве владеть императоры… Почтенные седовласые наставники писали о нем трактаты для своих учеников, мечтающих о духовном подвижничестве, причем употребляли такие выражения, от которых краснеют иные продвинутые европейцы эпохи победившей сексуальной революции (краснели и авторы настоящей книги).

Даосизм как философское учение начал складываться в Китае во второй половине эпохи Чжоу. Его основополагающий трактат, «Дао дэ цзин», о сексе как таковом ничего не говорит, проповедуя лишь отказ от страстей и принцип «недеяния». Лао-цзы, которому традиция приписывает авторство этой книги, жил в VI веке до н. э., был современником Конфуция, но, в отличие от Учителя Куна, вопросами взаимоотношения полов не увлекался. В его великой книге есть лишь упоминание о том, что совершенный человек владеет «животворящей способностью», «не зная союза двух полов». Кроме того, некоторые исследователи считают, что описанные Лао-цзы взаимоотношения великого царства, названного «самкой Поднебесной», и маленького царства, из которых первое ставит себя ниже второго («Великому полагается быть внизу»), в метафорической форме представляют классическую сексуальную позу. Но нам эта трактовка кажется несколько надуманной, и мы решительно не видим в «Дао дэ цзин» никаких сексуальных аллюзий. Впрочем, даже если таковые и имеются, ни запретов, ни советов о том, как вести себя в постели, великий даос в своей книге не дает.

Однако последователи Лао-цзы с избытком восполнили этот пробел и, канонизировав мудреца, истоки своего учения возвели тем не менее к мифическому Желтому императору, который, если верить традиции, правил в XXVII веке до н. э. и имел тысячу двести женщин. От лица этого основоположника китайской цивилизации ведется повествование в многочисленных даосских трактатах, посвященных сексу, — мудрый государь щедро делится с подданными своим опытом; от него не отстают и другие правители и мудрецы, боги и даже богини.

Первый дошедший до наших дней трактат, посвященный сексуальным практикам, был записан на сто одной бамбуковой планке на рубеже IV и III веков до н. э. Он озаглавлен «Десять вопросов» («Ши вэнь»), в нем мудрые государи и бессмертные мудрецы подробно обсуждают вопросы сексологии, причем во главу угла ставится запрет на расходование спермы:

Если во время первого совокупления не расходуется сперма, то зрение и слух обретают зоркость и остроту. Если во время следующего совокупления сперма не расходуется, то голос становится ясным и громким. Если во время третьего совокупления сперма не расходуется, то кожа становится лучезарной. Если во время четвертого совокупления сперма не расходуется, то позвоночный столб и плечи укрепляются настолько, что их нельзя повредить. Если во время пятого совокупления сперма не расходуется, то ягодицы, область таза и ноги укрепляются. Если во время шестого совокупления сперма не расходуется, то все вены начинают хорошо сообщаться между собой. Если во время седьмого совокупления сперма не расходуется, то всю жизнь удастся избегать несчастья недугов. Если во время восьмого совокупления сперма не расходуется, то долголетие может возрасти. Если во время девятого совокупления сперма не расходуется, то достигается проникновение в божественный разум[52].

Надо отметить, что заботясь о «проникновении в божественный разум», даосские мудрецы о получении удовольствия от секса тоже не забывали. Легендарному Пэн Цзу был однажды задан вопрос: «Оргазм считается наивысшей степенью полового удовлетворения. А вы говорите, что следует избегать извержения. В чем же тогда удовольствие?» Мудрец ответил: «Когда семенная жидкость исторгается, наступает усталость, в ушах начинает шуметь, глаза закрываются, в горле пересыхает, конечности расслабляются; пусть какое-то мгновение ты и испытываешь сильное удовольствие, в конце концов оно исчезает. Но если заниматься любовью без семяизвержения, сил будет в достатке, тело расслабится и все чувства обострятся. Чем ты спокойнее, тем больше наслаждение. Ты никогда не устаешь: можно ли это не назвать удовольствием?»

Более умеренные наставники считали семяизвержение допустимым, но злоупотреблять им не советовали. Для простых смертных, которые заботятся не о столько о проникновении в божественный разум, сколько о здоровье и деторождении, даосская медицина рекомендует две-три эякуляции на десять половых сношений. При этом подразумевается, что женщина (или женщины), с которыми имеет дело последователь дао, должны испытать оргазм все десять раз. Весьма рекомендуется практика, при которой продвинутый даос удовлетворяет десять (в крайнем случае — восемь) женщин при одной непрерывно длящейся эрекции.

Интересно, что западная медицина одно время придерживалась сходной точки зрения на экономию спермы (хотя, в отличие от даосских учителей, европейцы рекомендовали не акт без эякуляции, а воздержание от акта). Бытовало мнение, что количество семени, которым обладает мужчина, ограничено; было даже подсчитано, что его хватает в среднем на 5400 эякуляций. Эта точка зрения благотворно сказалась на состоянии европейской нравственности XIX — начала XX века, заставив донжуанов вместо секса заняться математикой. Несложный подсчет показывал, что, если исходить из данной посылки, три половых акта в неделю могут исчерпать возможности обыкновенного человека годам к шестидесяти. Особо озабоченные мужчины обзаводились записными книжечками, в которых вели подробную бухгалтерию. Но в конце концов стало ясно, что к старости ситуация у тех, кто экономил сперму, и у тех, кто пускался во все тяжкие, если и различалась, то отнюдь не так, как предрекали медики. В XX веке возобладала теория о том, что возможности каждого человека индивидуальны, просчитать их заранее невозможно, да и не нужно, и большинство мужчин не успевают исчерпать своих резервов к тому времени, когда у них начинаются проблемы с потенцией.

Некоторые даосские тексты, предвосхищая советы медиков XX века, тоже рекомендовали индивидуальный подход к проблеме «кончать или не кончать». Так, «Канон Чистой девы», в котором знаменитый Желтый император беседует с божеством о тайнах секса, в некоторых случаях позволяет до двух эякуляций в день.

Желтый император обратился с вопросом к Чистой деве: «Следуя по пути-дао, надо стремиться не потерять семя и ценить телесную жидкость. Ну а если ты стремишься к рождению сына, то позволяется ли изливать семя?» Чистая дева отвечала: «Люди бывают могучие и слабые телом, по возрасту разделяясь на старых и молодых. И каждый в зависимости от личностных характеристик дыхания-ци и силы не должен слишком напрягаться, достигая оргазма. Ибо, если оргазм достигается чрезмерным напряжением, это обязательно наносит вред организму. Поэтому, когда мужчине пятнадцать лет и тело у него крепкое, он может кончать два раза в день, а когда в этом возрасте организм слабый — один раз в день. В двадцать лет при крепком сложении можно кончать два раза в день, а при слабом здоровье — один раз в день. В тридцать лет при крепком здоровье можно кончать один раз в день, а при плохом состоянии — один раз в два дня. В сорок лет при крепком здоровье можно кончать один раз в три дня, а при слабом здоровье — один раз в четыре дня. В пятьдесят лет при крепком здоровье можно кончать один раз в пять дней; если же сил мало — лишь один раз в десять дней. В шестьдесят лет при хорошем здоровье можно кончать один раз в десять дней; а если сил мало — лишь один раз в двадцать дней. В семьдесят лет при хорошем здоровье можно кончать один раз в тридцать дней, а при слабом — вообще нельзя кончать».

Надо отметить, что даосы, даже настаивая на экономии спермы, были категорическими противниками полового воздержания. Считалось, что старые девы и холостяки «нарушают свой долг перед последующими поколениями», отчего у них безнадежно портится дыхание-ци[53]. Известен следующий диалог между Желтым императором и божественной Чистой девой.

Хуан-ди спросил у Чистой девы: «Ныне я хочу долго воздерживаться от совокупления. Это можно?» Чистая дева ответила: «Нельзя. Небо и Земля то открываются, то затворяются, силы инь-ян следуют четырем сезонам. Если ныне вы хотите воздерживаться от совокупления, то ваши дух и пневма не раскроются в полной мере, силы инь-ян замкнутся в себе и разъединятся».

Пэн Цзу на вопрос о том, следует ли «мужчине шестидесяти лет сохранять семя и оставаться одиноким», ответил: «Нет, мужчине не следует быть без женщины, потому что в этом случае он становится возбужденным; затем его дух утомляется, а это в свою очередь ведет к сокращению жизни». Правда, мудрец допускал, что некоторые мужчины могут сохранить устойчивость духа, несмотря на воздержание, — таковым целибат не противопоказан. Но подобное совершенство, по словам Пэн Цзу, встречалось лишь у одного из 10 тысяч. Что же касается мужчин менее совершенных, то им воздержание угрожало «кровотечениями, неприятными ощущениями при мочеиспускании и приступами болезни, называемой „прелюбодеяние со злыми духами“». На последнем подвижник останавливается особо:

«Прелюбодеяние со злыми духами» возникает, когда не происходит сочетания инь и ян, а мужчина охвачен пылким желанием. Тогда тебя заставляют совокупляться злые духи в образе людей. И это возбуждает гораздо сильнее, чем сношения с простыми смертными: в результате человека охватывает неприличная страсть, которую он пытается скрыть, потому что не смеет в ней признаться, но в то же время наслаждается ею. В конце концов она губит тебя, и ты умираешь в одиночестве, так что никто об этом и не знает.

Впрочем, несмотря на всю злокозненность «злых духов», лечение от болезни имелось, причем достаточно приятное, хотя и нелегкое: «Способ лечения: мужчина должен беспрерывно — и днем, и ночью — иметь сношения с женщиной, не допуская семяизвержения. Не останавливаться ни на минуту. Таким образом даже в серьезных случаях можно вылечиться за семь дней. Если мужчина устает, ему просто следует глубоко ввести член и замереть. Это тоже хороший способ. Если ты не способен вылечиться, то умрешь через несколько лет».

Примерно с VI века н. э. даосы, по примеру буддистов, начинают организовывать свои монастыри. Семейная жизнь, естественно, была несовместима с монашеством. Что же касается секса, то он настолько прочно вошел в канон даосизма, что достижение совершенства, не говоря уж о бессмертии, без него виделось весьма затруднительным. Монахи открыто посещали публичные дома, а куртизанки изучали трактаты даосских мудрецов, дабы наилучшим образом обслужить клиентов, рвущихся в Обитель Бессмертных. Правда, наиболее последовательные даосы, не отказавшись от полового акта как такового, научились производить его в одиночестве, внутри своего тела, пребывая в это время в глубокой медитации. Про одного из знаменитых даосских мудрецов, по имени Люй Дунбинь, рассказывали следующее.

В Лояне жила куртизанка по имени Ян Лю. Она считалась самой прекрасной женщиной в городе. К ней любил похаживать даосский монах. Он часто дарил ей роскошные подарки, но никогда не ложился с ней в постель. Однажды ночью, будучи пьяной, она попыталась соблазнить его. Монах сказал ей: «Растущие инь и ян соединяются в моем теле. Они любят друг друга подобно мужчине и женщине, и я уже забеременел; вскоре собираюсь родить ребенка: как же я могу еще и с тобой заниматься любовью? Более того, да позволено мне будет сказать тебе, что заниматься любовью внутри самого себя бесконечно приятнее, чем делать это с кем-либо посторонним». И с этими словами монах, не кто иной, как Люй Дунбинь, исчез.

Впрочем, «любовью внутри самого себя» умели заниматься далеко не все даосы, поэтому при некоторых храмах для просветления паствы устраивались ритуалы по «истинному искусству выравнивания ци». Церемонии эти были, по преданию, учреждены семейством знаменитых подвижников Чжанов во II веке н. э. Проводились они по окончании поста, в ночь новолуния или полнолуния. После коллективного танца под названием «сражение дракона и тигра» в храме устраивалось столь же коллективное любовное сражение, причем по ходу дела продвинутые даосы обучали своему искусству неофитов. Правда, с V–VI веков как аскетически настроенные буддисты, так и стыдливые конфуцианцы начали бороться с такими радикальными методами просветления (хотя это их напрямую и не касалось, и они буквально «лезли со своим уставом в чужой монастырь»). В конце VII века общественные праздники «выравнивания ци» прекратились, однако частные лица продолжали практиковать их вплоть до XX века.

Помимо решения радикальных вопросов о сексе и семяизвержении, даосизм предлагает еще огромное множество рекомендаций и ограничений по вопросам более частным. Так, если даос решался потерять драгоценное семя с целью деторождения, эта простая, казалось бы, процедура обставлялась множеством трудновыполнимых условий. Например, Желтый император, по свидетельству даосских авторов, советовал следить, чтобы момент зачатия ребенка не совпал с одним из девяти вредных явлений, или «девяти зол».

Если ребенка зачинают в полдень, то, рождаясь, он мучается от сильной рвоты и удушья. Это первое зло. Если ребенка зачинают в полночь, то есть в момент, когда прекращается сообщение между небом и землей, ребенок рождается или немым, или глухим и слепым. Это второе зло. Если ребенка зачинают во время солнечного затмения, то он родится с повреждениями мышечных тканей тела. Это третье зло. Если ребенка зачинают во время грозы, когда гремит гром и сверкает молния, то есть небо гневается, показывая свою мощь, то он легко впадает в состояние бешенства. Это четвертое зло. Если ребенка зачинают во время лунного затмения, то он принесет несчастье и себе, и матери. Это пятое зло. Если ребенка зачинают во время появления радуги, то во всех делах его будет преследовать неудача. Это шестое зло. Если ребенка зачинают в дни зимнего или летнего солнцестояния, то своим рождением он принесет несчастье отцу и матери. Это седьмое зло. Если ребенка зачинают в дни первой или третьей четверти лунного месяца или на полнолуние, то в будущем он будет служить в мятежных войсках и совершать опрометчивые поступки. Это восьмое зло. Если ребенка зачинают в состоянии опьянения или после обильного пиршества, то он будет страдать от падучей болезни, чирьев, геморроя, язв. Это девятое зло.

Чистая дева добавила к этому дополнительное требование о том, что зачатие должно совершаться «не раньше, чем через три дня после менструации, во время после полуночи, но до петушиного крика».

Другие авторы не рекомендуют зачатие на полный желудок, сразу после купания (ребенок «непременно будет неполноценным»), сразу после мочеиспускания (ребенок «непременно станет оборотнем»), при зажженном светильнике (ребенок «непременно умрет от ран в людном месте») и после тяжелой работы (ребенок «непременно будет хилым и увечным»). Опасно и совокупление на закате дня 12‐го лунного месяца. «В такие вечера сто чертей встречаются вместе и до полуночи не знают покоя. Благородные люди воздержатся от близости в это время, низкие же люди бездумно совокупляются, а их дети непременно будут глухими».

Соитие, независимо от того, предполагалось зачатие или нет, запрещалось в первый и последний дни лунного месяца, дни начала первой и третьей четверти луны, полнолуние, в определенные дни шестидесятеричного цикла, «в дни лунного затмения и когда дует сильный ветер, идет ливень, происходит землетрясение, гремит гром, сверкает молния, стоит сильный холод или сильная жара, в дни наступления весны, осени, зимы и лета, в течение пяти дней свадебного ритуала». Особенно важно было соблюдать эти запреты в год, совпадающий по знаку с годом рождения. Кроме того, соитие было противопоказано «после мытья головы, в состоянии усталости после далекого путешествия и при сильной радости или сильном гневе».

Нарушение некоторых запретов было чревато серьезными опасностями. Так, Чистая дева указывала: «В шестнадцатый день пятой луны происходит соединение женской и мужской сущности неба и земли. В этот день нельзя совершать соитие. И если нарушишь запрет, то не пройдет и трех лет, как поплатишься смертью».

Пэн Цзу различал три вида сексуальных запретов: запреты неба, запреты человека и запреты земли. К первым он относил требования избегать секса при определенных природных условиях: в большие морозы или в сильную жару, при сильном ветре или сплошном ливне, во время лунного или солнечного затмения, при землетрясении или в грозу. Ко вторым мудрец отнес запрет на любовь между пьяными, наевшимися, разгневанными, печальными или устрашенными людьми. И наконец, к «запретам земли» Пэн Цзу отнес запрет на занятия любовью «близ гор и потоков, около алтарей, предназначенных для поклонения духам неба и земли, в других святых местах, у колодца или очага». Мудрец предостерегал, что нарушитель «будет подвержен болезням, а дети его наверняка долго не проживут». Но зато тем, кто следовал его рекомендациям, Пэн Цзу обещал: «Мужчина в возрасте 80 лет может иметь сношения с женщиной 15–18 лет и зачать детей. Если не нарушены запреты, то все дети доживут до преклонного возраста. У женщины 50 лет должен быть молодой муж, тогда она сможет зачать».

Правда, Пэн Цзу, в отличие от некоторых других даосов, все же не верил в безграничные возможности «искусства внутренних покоев» и, будучи реалистом, предупреждал своих учеников, что «если мужчина обзаводится детьми после того, как ему исполнилось сто лет, то многие из них не будут отличаться долголетием». Впрочем, это предостережение само по себе уже говорит в пользу даосской сексологии.

Несмотря на то что Пэн Цзу предлагал пятидесятилетним женщинам рожать от молодых мужей, самим мужчинам он не рекомендовал любить дам почтенного возраста. Он говорил: «Возраст женщины, с которой вступаешь в интимную связь, не должен превышать 30 лет. Если же ей еще нет 30, но она уже рожала, то пользы от такой женщины быть не может. Об этих принципах поведал мне мой учитель, доживший до трех тысяч лет и сохранивший радость жизни. Следуя этим правилам, можно достичь бессмертия».

Учитель Чун Хэ (Разливающаяся Гармония) привел подробное описание женщин, совокупление с которыми возбранялось истинному даосу: «Внешние признаки неподходящей женщины таковы: растрепанные волосы, грубое лицо, длинная шея и выпирающий кадык, неровные зубы и низкий голос, большой рот и длинный нос, мутные глаза, длинные волосы на верхней губе и бакенбарды на щеках, широкие и выпирающие кости, желтоватые волосы и худоба, длинные и жесткие волосы в паху… Половые сношения с такими женщинами лишают мужчину сил и здоровья».

Далее учитель не рекомендует связи с женщинами, у которых грубая кожа, волосатые ноги, непослушные волосы, холодное тело, плохой запах под мышками и чрезмерные выделения из влагалища. Возбраняются связи с фригидными, больными, грустными и плотно наевшимися партнершами. В этом же списке оказались (по причинам, нам неведомым) и партнерши кудрявые. Не обойдены вниманием душевные и интеллектуальные качества: учитель порицает связи с женщинами ревнивыми, недобрыми и чрезмерно образованными, а также с теми, кто имеет «склонность к мужчинам низкого происхождения». Но зато, в отличие от Пэн Цзу, учитель Разливающаяся Гармония более лояльно относился к возрасту женщин, ограничивая допустимые связи лишь с теми, «кому более сорока лет».

Встречались и другие критерии. Так, в книге «Тай цин цзин» говорится, что при определении качеств женщины следует тщательно рассмотреть волосы у нее на лобке: «они должны быть мягкими и блестящими» и расти в нужном направлении. Если же это условие не соблюдено и тем более если к нему присоединяется волосатость рук и ног, то «одно соитие с такой женщиной в сто раз вреднее, чем одно совокупление с женщиной, непригодной по другим признакам». Особо опасными для мужчин названы «женщины, обладающие слишком длинным клитором, который сокращается или увеличивается вместе с фазами луны, равно как прочие гермафродиты…». Кроме того, книга предостерегает от связей с рыжими женщинами, поскольку они «не принесут мужчине никакой пользы».

Но и с теми женщинами, которые не были отбракованы дотошными учителями, можно было заниматься далеко не всеми видами любви, хотя даосские трактаты и предлагают бесчисленные варианты совокуплений. Учитель Разливающаяся Гармония предостерегал своих учеников от секса с открытыми глазами и разглядывания форм тела партнера. Он уверял, что это ведет «к потере зрения и ослаблению чувств», особенно если нарушители после близости еще и начнут читать книги при свете лампы. Впрочем, мудрец предлагал и нехитрый способ лечения: «интимную близость ночью с закрытыми глазами».

Нежелательными, с точки зрения учителя Разливающаяся Гармония, были и некоторые позиции. Так, поза, при которой женщину «кладут на живот и, поддерживая ее за талию, входят в нее сзади», могла привести «к ломоте в пояснице, натужности в животе, усталости в ногах, искривлению спины». А совокупление лежа на боку, когда партнершу обнимают обеими руками, приводило, по мнению учителя, к закупорке сосудов. Впрочем, в обоих этих случаях, для того чтобы вылечиться, достаточно было принять классическую позу и «забавляться, вытянувшись всем телом». Вообще, учитель Разливающаяся Гармония не баловал своих учеников разнообразием рецептов, уверяя, что «такого рода болезни можно вылечить посредством совокупления же, подобно тому, как похмелье лечится вином».

Учитель Дун Сюань, в отличие от учителя Разливающаяся Гармония, не накладывал ограничений на какие-либо позы — напротив, он призывал своих последователей к возможному разнообразию. «Тщательные изыскания», проведенные дотошным учителем, привели его к мысли, что «для совокупления существует не более тридцати поз», которые, если не вдаваться в мелкие отличия, «исчерпывают все существующие возможности». Для того чтобы подрастающее поколение не упустило ни одну из этих возможностей, учитель пунктуально перечислил их все. Наиболее простые и известные любому неофиту, такие как «Выставленные жабры» или «Рог единорога», он привел списком. Более изысканные, такие, например, как «Утки-мандаринки», «Бамбук близ алтаря», «Козел перед деревом», «Ослы в третью весеннюю луну» и «Собаки в девятый день осени», описаны подробнее. Не обойдены вниманием и позы, в которых участвуют сразу трое: «Танец двух самок феникса» и «Кошка и мышка в одной дыре». Дун Сюань приводит и вариант, в которой одна из женщин помогает мужчине удовлетворить вторую, а вторая тем временем удовлетворяет первую. Это называется «Птица в зарослях».

Учитель Дун Сюань описал и разнообразные виды движений во время соития. Наставник подчеркивает, что «каждое из них следует применять в нужный момент, а не ограничиваться только одним, которое больше всего нравится». Причем все это разнообразие следует применять в строгом соответствии с компасом, календарем и часами:

Что же касается ориентации тела по сторонам света и благоприятного времени при сексуальном союзе, то они таковы. Весной лежать головой к востоку. Летом лежать головой к югу. Осенью лежать головой на запад. Зимой лежать головой на север. Положительные, то есть нечетные, дни месяца — благоприятные. Отрицательные, то есть четные, дни месяца пагубны для полового акта. Положительные часы, то есть от часа утра до полудня, — благоприятные. Отрицательные часы, то есть от полудня до одиннадцати вечера, пагубны для полового акта.

По поводу допустимого возраста партнеров у Дун Сюаня была своя точка зрения на вопрос: «Если мужчина вдвое старше женщины, то их совокупление пойдет женщине во вред. Если женщина вдвое старше мужчины, их совокупление пойдет мужчине во вред».

Даос по имени Зеленый Буйвол считал крайне нежелательной супружескую верность, в ней он видел опасность для обоих супругов. Мудрец заявил: «Если постоянно менять женщин, то для мужчины будет огромная польза. Лучше всего, если за одну ночь он сменит более десяти женщин. Если же все время совокупляться с одной и той же, то жизненная энергия такой женщины иссякнет, и она не сможет быть полезной для мужчины. Более того, и сама женщина окажется изможденной».

Рекомендации даосских учителей исполнить не так-то просто. Тем более что с возрастом у мужчины могут возникнуть сложности, против которых опыт бессилен, а виагры во времена древних мудрецов не существовало. Но на то и мудрецы, чтобы разрешать любые проблемы. Мифический даосский учитель Да-чэн советовал своим сексуально озабоченным ученикам для повышения потенции добавлять в пищу мясо птиц, есть весенние воробьиные яйца и возбуждать себя «мясом умеющих кричать петухов», особое предпочтение отдавая семенникам. Кроме того, даосы рекомендовали пить пшенный отвар, есть душистый лук и плоды кипариса.

Современная китайская народная медицина тоже не стоит в стороне от проблемы импотенции, хотя сегодня китайцам с их демографическими проблемами об увеличении потенции заботиться как будто бы не резонно. Но это — на уровне государственной политики. А отдельно взятый китаец может использовать надежный дедовский рецепт: взять молодую курицу, не несшую яиц, внутрь положить 500 г черепашьего мяса, 9 г белого перца (плоды того же растения, что и черный перец, но снятые в зрелом виде и освобожденные от оболочки) и 500 г нерафинированного (коричневого) сахара. Курицу положить в горшок, залить одним литром рисовой водки и варить под крышкой до готовности. Есть небольшими порциями в течение двух-трех дней (бульон тоже выпить!). При необходимости повторить через две недели.

Противостоявшая даосизму конфуцианская мораль в Китае начала распространяться уже при жизни самого учителя Куна, то есть в VI–V веках до н. э., — Конфуций и Лао-цзы были современниками. В каком-то смысле мораль эта даже предшествовала самому Конфуцию — ведь он был ревнителем старины и не столько внедрял новые нравы, сколько пытался упрочить старые. В течение долгих веков конфуцианство и даосизм, а позднее и буддизм, сосуществовали достаточно мирно. Поскольку истины Конфуция были скорее не религией, а этико-политическим учением, китайцы не видели никакого противоречия в том, чтобы следовать пути дао или поклоняться Будде, выполняя при этом в семейной и общественной жизни заветы учителя Куна. Но с даосским отношением к сексу добродетельные конфуцианцы никак не могли согласиться.

Центральная книга конфуцианского канона, «Ли цзи», приписываемая в основном самому Конфуцию и его ближайшим ученикам (но включающая и несколько более поздние тексты), устанавливает строжайшую очередность посещения мужем своих жен и наложниц и должную частоту совокуплений с каждой из них. Так, с наложницей, не достигшей пятидесятилетнего возраста, супруг обязан был совокупляться раз в пять дней. Только трехмесячный траур по родителям давал мужу право на передышку. А отказ от супружеских обязанностей дозволялся конфуцианцам лишь по достижении семидесятилетнего (в некоторых текстах — шестидесятилетнего) возраста. Однако уступая необходимости иметь детей, Конфуций, а вслед за ним и его последователи, женщин и все, что с ними связано, не жаловали и никаких вольностей ни им, ни с ними даже в постели не дозволяли. Входя на женскую половину, мужчина должен был соблюдать сдержанность — ему не следовало напевать или делать какие-либо жесты руками. Даже в моменты интимной близости мужу и жене запрещалось называть друг друга по имени. Конечно, эта непростительная фамильярность возбранялась и за пределами спальни. Впрочем, за пределами спальни добрые конфуцианцы со своими женами почти не виделись — на этот счет «Ли цзи» дает четкие предписания:

Мужчины живут во внешних покоях, а женщины — во внутренних. Последние пребывают в задней части дома, двери в них запираются на ключ и охраняются евнухами. Без уважительной причины мужчины туда не заходят, а женщины оттуда не выходят. Мужчина и женщина не пользуются одними и теми же вешалками. Жена не должна вешать свои одежды на подставку мужа; она не может положить их и в один ящик с ним. Муж и жена никогда не моются вместе…

Не то что мыться, даже ходить к одному и тому же колодцу мужчинам и женщинам запрещалось. Если же супругам вынужденно приходилось направляться куда-то вместе, они должны были идти по разным сторонам улицы: мужчина по правой, а женщина по левой. Поскольку супружеское ложе предполагает большую близость между людьми, чем колодец или улица, то и оно, естественно, оказалось под запретом: «Муж и жена не делят одну и ту же спальную циновку». Даже соприкосновение пальцами не приветствовалось.

За исключением тех случаев, когда они принимают участие в жертвоприношениях или погребальных церемониях, мужчина и женщина не передают ничего из рук в руки. Если мужчина что-то подает женщине, она должна принимать это на бамбуковом подносе, если же такового не оказывается под рукой, то мужчина и женщина приседают, мужчина кладет предмет на пол, после чего женщина его забирает.

Писатель-конфуцианец Лю Сян, составивший в I веке до н. э. «Жизнеописания знаменитых женщин», с восторгом писал о Бо-цзи, вдове сунского правителя Гун-гуна. Когда во дворце случился пожар, Бо-цзи отказалась покинуть горящее здание, поскольку ее доверенная служанка где-то задержалась, а женщине неприлично было выходить из дома без сопровождения «мамки». Бо-цзи сгорела, ее служанка сложила о своей добродетельной госпоже скорбную песню, а через пять веков Лю Сян вдохновился ее «подвигом» и увековечил его в своей книге.

Другая рассказанная Лю Сяном история о знаменитой женщине окончилась благополучно. Впрочем, трагизма, который предшествовал счастливой развязке, авторам данной книги, видимо, постигнуть не дано — остается лишь поверить конфуцианскому писателю на слово. Суть драмы сводилась к тому, что философ V века до н. э. Мэн-цзы (известный в европейской литературе как Менций), «войдя однажды в покои жены, застал ее неодетой». Вопиющее неприличие настолько поразило тонкую душу философа, что он, в нарушение всей конфуцианских норм (впрочем, канон «Ли цзи» тогда еще окончательно не сложился), «перестал приходить к жене». Оскорбленная супруга обратилась к свекрови с просьбой о разводе. Развод был в Китае делом редким и ложился несмываемым пятном на репутацию женщины, но другого выхода жена философа не видела. Существование семьи оказалось под угрозой, но к счастью, «мать Мэна знала, что такое приличия». Она призвала сына к себе и сказала ему: «Приличия требуют, прежде чем войти в дверь, спросить, кто в доме. Тогда будешь достоин уважения. Прежде чем войти в зал, надо громко оповестить об этом, чтобы предупредить людей. Прежде чем войти в ворота, надо непременно осмотреться: не застанешь ли кого-нибудь врасплох. А мой сын, не разобравшись в приличиях, требует приличий от других. Как это далеко от правильного поведения!»

Тогда Мэн-цзы понял, что сам виноват в своей драме, «попросил прощения и уговорил жену остаться». Эта незатейливая с точки зрения современного европейца история четыре века спустя произвела на сурового конфуцианца Лю Сяна такое сильное впечатление, что он с восторгом описал замечательную свекровь, которая смогла найти выход из безнадежного семейного конфликта.

Испокон веков жизнь любого китайца была подчинена двум основным принципам: «ли» и «фа». Ли — это моральные устои, правила гармоничного поведения, которые существовали издревле, а в середине I тысячелетия до н. э. были окончательно сформулированы и утверждены Конфуцием. Фа — нормы государственного закона. Поскольку власть ли, даже и не подкрепленная силою фа, была чрезвычайно велика, то многие области семейного права, а равно и все, что касалось сексуальных запретов и предписаний, долгое время оставались в ведении традиции — законодатели в эти вопросы не вмешивались. Но, видимо, китайцы, вдохновленные примером Желтого императора и понукаемые даосскими учителями, злоупотребляли своей беспредельной свободой. И когда в середине VII века завершилось создание Танского кодекса законов, в нем был положен конец многим былым вольностям.

Танские законы не жаловали внебрачные связи. Теперь вступать в таковые китаец мог только с жительницами «веселых кварталов» и с собственными рабынями. Даже раб и рабыня, имевшие смелость заняться беззаконным сексом, получали по девяносто ударов тяжелыми палками. За добровольный, но внебрачный союз неженатого свободного китайца и столь же свободной от любых уз китаянки каждому из нарушителей полагалось по полтора года каторги. Если же выяснялось, что китаянка замужем, то это считалось отягчающим обстоятельством и приравнивалось к нанесению тяжких телесных повреждений при изнасиловании.

Чиновникам запрещалось брать в наложницы женщин из семей, подчиненных их полномочиям. Нарушитель получал сто ударов тяжелыми палками, а брак расторгался. Даже для своих родственников чиновники, жившие под сенью танских законов, не могли брать наложниц из подчиненных семей. Если же кто-то ему таковую наложницу все-таки предлагал, это считалось взяткой и преследовалось со всей строгостью.

Но особо строго преследовал Танский кодекс любые близко- и даже дальнеродственные связи. Китаец, имевший неосторожность вступить в любовные отношения с родственницей, будь она даже «седьмой водой на киселе», рисковал получить три года каторги. Сексуальные контакты между родственниками входили в число так называемых «Десяти Зол»; они не погашались никакими амнистиями, от наказания не спасали никакие привилегии… Если связь была кровосмесительной в прямом смысле слова — с любой женщиной по прямой восходящей или нисходящей линии рода, — преступников наказывали удушением, причем защита нравственности распространялась на четыре поколения в обе стороны, включая не только праправнучек, но и прапрабабушек возможного нарушителя.

Несколько легче была судьба у сластолюбцев, чьи дамы состояли с ними в родстве по боковой линии. Здесь запрет уходил лишь на одно поколение вниз и на два поколения вверх. Соблазнение дочери брата под отягчающие обстоятельства еще попадало, а вот с внучкой того же брата можно было заниматься любовью сравнительно безнаказанно — таковая связь была запретна лишь потому, что были запретны внебрачные связи вообще. С сестрой же собственного деда или с женой брата собственного деда заниматься любовью было рискованно: соблазнитель наказывался ссылкой на две тысячи ли (около 800 км), как и сама бабушка. Если же она могла доказать, что над ней совершили насилие, незадачливый внук-геронтофил подлежал удушению.

Трудно понять, почему Танский кодекс придавал защите старушек от сексуальных посягательств большее значение, чем защите молодых женщин и девушек. В. М. Рыбаков в статье «Иерархия внебрачных связей по законам периода Тан» попытался проанализировать этот парадокс. Он пишет:

Рассуждая здраво, попытка соблазнить родственницу поколения внука выглядит, казалось бы, более вероятной, нежели попытка соблазнить родственницу поколения деда. Но, возможно, мы опять чего-то не понимаем. Возможно, для жителя Тан в сексуальном контакте с, например, женой старшего брата деда (коль скоро она еще жива) таился некий особый преступный, но и сладостный привкус: шутка сказать, на миг уравняться в правах с досточтимым предком! Возможно, это был куда более сильный стимул, нежели юная привлекательность, например, жены внучатого племянника и, следовательно, чтобы парировать его, надлежало пригрозить более суровым наказанием? Кто знает…

Авторы настоящей книги, полностью соглашаясь с рассуждениями известного синолога (а заодно и известного писателя-фантаста), рискуют высказать еще одно предположение. В стране, где сексуальные практики использовались для достижения долголетия и совершенства (как духовного, так и физического), связь с сестрой деда не должна особо удивлять, поскольку почтенные дамы, десятилетиями практиковавшие «искусство внутренних покоев», могли с возрастом становиться лишь привлекательнее. И хотя большинство даосских сексуальных рекомендаций предназначались мужчинам, кое-что полезное могли из них извлечь и женщины. В трактате «Тайные предписания для нефритовых покоев» сказано, что если во время соития женщине удастся не допустить впитывания мужчиной ее любовной влаги, то ее энергия инь начнет питаться за счет мужской энергии ян. «Благодаря этому она не будет подвержена никаким болезням, ее лицо будет безмятежным, а кожа гладкой. Она продлит срок своей жизни, перестанет стареть и навсегда останется юной девой». В качестве дополнительного стимула трактат обещает, что подвижница «не будет нуждаться в обычной пище, сможет в течение пяти дней оставаться без еды, но при этом не испытывать голода».

Недаром китайский литератор уже XVII века Вэй Юн писал: «Настоящая красавица в каждом возрасте имеет свои прелести. В юности, когда ей лет пятнадцать или шестнадцать, она подобна гибкой иве, благоухающему цветку или весеннему дождю: телом чиста и непорочна, личиком гладка и нежна. В цветущем возрасте она подобна солнцу, сияющему в небесах, и луне, проливающей с высоты свой бледный свет… Когда же подступает старость и любовное чувство в ней ослабевает, к ней приходят мудрость и покой души. В такие годы она подобна выдержанном вину, или мандариновому плоду, тронутому ранним инеем, или же многоопытному полководцу, постигшему все тайны военного искусства».

Современницей Танского кодекса (и его активной нарушительницей) была и знаменитая императрица У Цзэтянь — единственная в истории Китая женщина, принявшая титул императора. Она начала свою карьеру в гареме императора Тайцзуна в скромной роли младшей наложницы. Но ни незначительность ее положения, ни категорические запреты законодателей не помешали юной красавице соблазнить сына и наследника всемогущего владыки Поднебесной. Когда император скончался и его сын Гаоцзун взошел на престол, он вызволил вдову своего отца из буддийского монастыря, куда ей пришлось отправиться по обычаю того времени. Вскоре, несмотря на противодействие закона, возмущение приближенных и наличие у императора законной супруги, У Цзэтянь стала императрицей и родила новому мужу пятерых детей, а заодно и полностью захватила в свои руки реальную власть над Поднебесной. После смерти второго супруга вдова возвела на престол по очереди двух своих сыновей, но ни один из них не оправдал ее надежд, и вдовствующая императрица отстранила от власти их обоих и провозгласила «императором» себя.

У Цзэтянь активно насаждала в стране буддизм, но сама, вероятно, не чуждалась даосских сексуальных практик — по крайней мере своими любовными похождениями она продолжала славиться и в старости. Возможно, именно пример императрицы У вдохновлял Вэй Юна при описании красавиц, подобных «выдержанному вину». Но это «вино» оказалось чересчур «выдержанным» даже с точки зрения китайцев. Знаменитой владычице Поднебесной было уже изрядно за семьдесят, когда она сделала своими любовниками сразу двух братьев из клана Чжан. Неизвестно, как долго могла бы продолжаться эта двойная связь, но после того, как императрице исполнилось восемьдесят, влияние братьев Чжан на их подругу все еще не ослабевало, и группа заговорщиков положила конец любовному треугольнику. Братья были убиты, императрица отстранена от власти, а на трон снова взошел ее старший сын Чжунцзун.

Одним из ограничений, законодательно закрепленных Танским кодексом, был категорический запрет брать жен и наложниц с той же фамилией, что у мужа. Изначальной его целью было пресечь близкородственные связи. Но степень родства при этом никто не выяснял, совпадения фамилий было достаточно, чтобы наложить строжайшее табу на любую форму брака.

Поскольку происхождение наложницы не всегда удавалось установить, кодекс решал проблему достаточно просто: «Если покупают наложницу и не знают ее фамилии, последнюю следует определить посредством гадания». Кроме того, были запрещены браки с наложницами, которые успели побывать замужем за старшими родственниками жениха.

Запрет на браки однофамильцев действовал уже в эпоху Чжоу. Правда, судя по документам, тогда он распространялся только на аристократов, что же касается «нижних людей», то до них, как писали сами китайцы, «ритуалы и церемонии не опускаются». Но историки считают, что простолюдины следовали тем же самым, а порой и еще более строгим ритуалам, даже если записей об этом не сохранилось. Во всяком случае известно, что позднее этот запрет однозначно распространился на все сословия, что поломало немало судеб. Браки по любви в Китае были не слишком приняты, но все же встречались, особенно в крестьянской среде. Однако, если влюбленные оказывались однофамильцами, шансов на семейную жизнь у них не было.

Еще во времена Чжоу с наступлением весны в деревенских общинах устраивались праздники, на которых молодые люди выбирали себе пару. Половые отношения в таких союзах считались вполне допустимыми, а когда наступала осень, любовники могли вступить в брак, причем беременность девушки была для этого веским и вполне пристойным основанием. Но, выбирая себе возлюбленного на молодежных игрищах, девушка должна была прежде всего поинтересоваться его фамилией. Сделать это следовало во имя заботы о судьбе семьи и потомства. Считалось, что брак однофамильцев рискует оказаться несчастным, а детям от него и вовсе ничего хорошего ждать не стоило.

Известен случай, как в 540 году до н. э. тяжело заболел некий князь — правитель государства Цзинь. Никакие способы лечения не помогали, и было высказано предположение, что все дело в женщинах из княжеского гарема — среди них были четыре наложницы из рода самого князя. Один из советников правителя высказался прямо: «Я слышал, что женщин своего же рода не следует допускать в гарем. Их дети умрут в младенчестве, и хотя вначале симпатия между мужем и женой может быть сильной, вскоре она пройдет. И тогда они оба заболеют».

Правда, приглашенный врач придерживался другой точки зрения — он считал, что князь попросту истощил себя любовными играми, к какой бы фамилии ни принадлежали их участницы. Врач заявил: «В соитиях следует соблюдать умеренность… Женщина истощает мужскую силу, и с ней нужно сожительствовать ночью. Если же предаваться излишествам при совокуплениях с ней, это вызовет горячку и сознание помутится. Вы же не соблюдаете умеренности в совокуплениях, занимаетесь этим даже в дневное время. Как же вы могли избежать болезни?»

Теперь уже трудно сказать, кто был прав: советник или медик, но во избежание подобных неприятностей китайцы во все времена старательно уклонялись от браков не только с родней, но и с однофамильцами. А однофамильцев в Китае всегда было очень много — просто потому, что фамилий очень мало.

В сегодняшнем Китае фамилий всего несколько сотен (не считая совсем уж уникальных), причем на сто самых распространенных приходится более миллиарда человек. Например, фамилию Ли носит каждый двенадцатый китаец. Правда, современное законодательство позволяет браки между однофамильцами, но конфуцианские традиции новшеств не одобряют, поэтому китайцы стараются таких браков избегать. Сделать это не всегда легко, особенно тем, кто носит фамилию Ван (их в Китае 93 миллиона), Ли (92 миллиона), Чжан (88 миллионов). Могут возникнуть сложности и у тех, кто зовется Чэнь, Чжоу и Линь — их по 20 миллионов человек.

Проблемы несчастных женихов и невест, которых угораздило оказаться однофамильцами, китайцы пытаются разрешить сегодня на самом высоком уровне. В начале XXI века министерство общественной безопасности КНР предложило проект новой системы регистрации новорожденных. Теперь родители могут давать им новую фамилию, образованную из различных сочетаний отцовской и материнской.

Но вернемся в древний Китай. В течение многих столетий даосские трактаты по искусству внутренних покоев были неотъемлемой частью повседневной культуры китайцев. Однако в эпоху Сун (конец I — начало II тысячелетия) под влиянием неоконфуцианства эти трактаты стали понемногу исчезать, а эротические традиции даосизма все больше вытеснялись строгой конфуцианской моралью.

В XII веке философ и политический деятель Чжу Си наносит решительный удар по даосской сексологии. Вскоре неоконфуцианство становится официальной идеологией сунского Китая, а писатели начинают сочинять трактаты, в которых доказывают аморальность, бесполезность и даже вредность и опасность даосских сексуальных практик.

Сунский автор Цзэн Цао писал: «Я раздобыл книгу „Жу яо цзин“ учителя Цуя, который объясняет „сражение“ при плотском общении с женщинами… <…> Прочтя такое, я преисполнился омерзения и спросил себя: неужели учитель Цуй на самом деле такое говорил? Насколько мне известно, мудрецы древности такими делами не занимались».

Судя по многочисленным и весьма вдохновенно написанным даосским текстам, мудрецы древности, вопреки Цзэн Цао, «такими делами» все-таки занимались, причем весьма активно. Тем не менее, несмотря на крайнее почтение конфуцианцев к древним мудрецам, к концу XIII века, все, что имело отношение к сексу, стало строго табуированным. Под запрет попало даже столь невинное животное, как черепаха, поскольку ее голова на вытянутой шее напоминает мужской половой орган, а в ее привычке втягивать голову под панцирь усмотрели аналогию с мужем, который закрывает глаза на распутство жены. Само слово «гуй» (черепаха) стало запретным, исчезли имена, в которые входил иероглиф «гуй», печати и предметы, на которых было изображено «непристойное» животное, вышли из употребления. Жители провинции Чжэцзян пошли еще дальше и в порядке местной инициативы прекратили использовать слово «утка», поскольку считали, что эти птицы размножаются гомосексуальным путем.

В Поднебесной получают распространение так называемые «Таблицы достоинств и прегрешений» — списки хороших и дурных поступков, каждый из которых оценен некоторым количеством баллов. С помощью несложной математики китаец теперь мог подвести баланс и вычислить уровень своей нравственности. Элементы разных религий могли переплетаться в этих таблицах самым причудливым образом, но по сути они носили сугубо конфуцианский характер. До наших дней дошел, например, текст, озаглавленный «Список заслуг и прегрешений в отношении десяти буддийских заповедей». Разделы трактата действительно совпадают с заповедями, регулирующими жизнь буддистов. Но авторство его совершенно неожиданно приписывается жившему в IX веке даосскому монаху Люй Яню (он же Люй Дунбинь), который, как мы уже писали выше, прославился тем, что посещал куртизанку, занимался любовью «внутри самого себя» и в конце концов обрел эликсир бессмертия и вознесся на небо. После этого примечательного события даосы опубликовали под именем знаменитого подвижника многочисленные эротические сочинения. Но конфуцианцы, по-видимому, тоже решили воспользоваться авторитетом небожителя и приписали ему трактат, содержание которого категорически противоречит основным принципам даосской сексологии, а заодно и образу жизни самого Люй Дунбиня. Трудно представить, чтобы этот друг прекрасной куртизанки Ян Лю осуждал «общение с приятелями, пристрастными к проституткам». Тем не менее в «Списке заслуг и прегрешений» это деяние приносит пятьдесят штрафных баллов. Во столько же таблица оценивает «содержание слишком большого числа жен и наложниц». Чтение «романов и прочих низкопробных произведений» наказуется пятью баллами. За «хранение в рукавах эротических рисунков» полагается по десять баллов за каждый рисунок. Такой же штраф полагается за «чтение стихотворений, пробуждающих глубокие страсти», но баллы не начисляются, если это делается «с воспитательными целями».

Второй текст, столь же безосновательно приписываемый Люй Дунбиню, называется «Таблица достоинств и прегрешений для предупреждения миру». Автор таблицы однозначно показывает, что в вопросах пола никаких вольностей поощрять не намерен. Например, «выказывание предпочтения какой-то одной жене или наложнице» карается пятьюстами баллами — так же как поджог чужого дома. Такой же штраф причитается за один лишь помысел о том, чтобы сделать своей наложницей вдову (напомним, что браки с наложницами носили абсолютно законный и приличный характер). Для сравнения: убийство или изнасилование оценивались в тысячу баллов, то есть мужчина, высказавший предпочтение одной из своих жен и допустивший греховные мысли по поводу молоденькой вдовицы, приравнивался, с точки зрения высокоморальных конфуцианцев, к убийце. К нему же приравнивался создатель эротических книг и песен — ему тоже причиталась тысяча штрафных баллов.

Читая злополучную таблицу, авторы настоящей книги смутились и задумались над тем, является ли их труд эротическим произведением и начислят ли им последователи учителя Куна (буде таковые его прочтут) штрафную тысячу. В этих сомнениях их утешило лишь то, что ответственность разделят с ними и сотрудники издательства — за издание эротических книг полагается все та же пресловутая тысяча баллов.

Обе таблицы, кому бы ни приписывалось их авторство, были составлены, по мнению современных китаистов, не раньше конца XIII века, в эпоху победившего неоконфуцианства; известно их издание рубежа XVI–XVII веков, в правление династии Мин (1368–1644). К этому времени даосские книги по искусству внутренних покоев уже числились в списках запрещенной литературы.

С приходом к власти в середине XVII века маньчжурской династии Цин строгости усилились. То, что раньше входило в круг общей культуры, теперь стало достоянием избранных эстетов. Известно, например, что в ханьское время (примерно по два века до и после рубежа эр) невестам еще до свадьбы вручали свитки с изображением основных позиций и пояснительным текстом, дабы они могли изучить теорию вопроса. Но в романе XVII века «Подстилка из плоти», предположительно написанном его издателем по имени Ли Юй, описывается уже совершенно другая ситуация с половым просвещением невест.

Девица Юйсян, несмотря на то что она была дочерью «истинного последователя пути дао», до свадьбы читала только «серьезные книги, вроде „Повествования о женщинах-героинях“ или „Канона о дочерней почтительности“». Такой пробел в воспитании не замедлил сказаться после свадьбы: когда молодой муж по имени Вэйян просил супругу снять одежды при свете дня, она «тотчас поднимала крик, будто над ней собирались учинить насилие». Но и по ночам Юйсян не слишком радовала своего супруга.

В супружеской жизни молодая жена предпочитала путь Золотой середины, то есть давно проторенный, упорно отвергая все новые и тем более неожиданные тропинки. На просьбу мужа «добыть огонь на горе» она заявляла, что поворачиваться к мужу спиной ей-де неприлично. Когда он заводил разговор об «увлажнении влагой горящей свечи», она ему говорила, что супругу, мол, так будет не слишком удобно. Если Вэйян предлагал ей закинуть ножку повыше к плечам, она уверяла, что это требует от нее больших усилий. Когда приходила минута блаженства, Юйсян никогда не стонала от счастья, как обычно это делают другие женщины («Ох, смерть моя наступила!»), этим самым помогая мужу в ратном деле и укрепляя силы его духа. Юйсян не издавала ни единого звука, будто была немая. Видя, что ее ничем не проймешь, молодой муж весьма огорчился и даже впал в отчаяние.

В конце концов, для того чтобы пробудить чувственность супруги, Вэйян покупает в лавке альбом эротического содержания. Сначала Юйсян, воспитанная, как и все женщины ее времени, на конфуцианской литературе, была возмущена: «Откуда попала сюда эта мерзкая книжка? Она оскверняет чистоту женских покоев!.. Ни за что не поверю, что подобные дела можно назвать приличными!» Но познакомившись с альбомом поближе, молодая супруга не смогла устоять против соблазнительных картинок, снабженных не менее соблазнительными подписями. Например, такими, как изображение и описание позы «Голодный иноходец рвется к кормушке»: «Дева, возлегши на ложе, крепко обнимает возлюбленного, будто хочет привязать его к себе невидимой вервью. Он же, приняв на плечи ее ножки, устремляет нефритовый пест в глубины инь, нисколько не отклоняясь от намеченного пути. Влюбленные уже приблизились к вершине блаженства. Полузакрытые очи устремлены друг на друга, и ловят возлюбленные один другого устами, будто намерены проглотить язычок».

Дело закончилось полной победой даосской практики над конфуцианской теорией. Юйсян не устояла против «Голодного иноходца», равно как и против «Шального мотылька, ищущего аромат»; позднее полюбила она и «Пути обратного увлажнения свечи», и «Добывание огня на горе». После чего вдохновленный муж «купил в лавке много новых книг (не меньше двух десятков), в которых рассказывались истории о „ветре и луне“». Книги эти он разложил на столе так, чтобы жена почаще на них натыкалась, конфуцианские же трактаты, «связав в один тюк, убрал подальше».

Из этого примера видно, что, несмотря на запрет, наложенный властями на эротическую литературу, достать ее можно было без особого труда (по крайней мере, в XVII веке). Подобным же образом обстояло дело и с созданием эротических произведений. При династии Мин, несмотря на все старания авторов «Таблиц достоинств и прегрешений», Китай пережил подлинный расцвет порнографического романа. Правда, при следующей династии Цин, ужесточившей цензуру, эти книги в основном были уничтожены и сохранились либо в японских переводах, либо у редких коллекционеров. Но зато во множестве сохранились гравюры эпох Сун, Юань, Мин и Цин (то есть с середины X до начала XX века), на которых изображены весьма пикантные с точки зрения европейцев сцены.

Например, при любовном акте очень часто присутствуют служанки — они читают вслух стихи, поглаживают своих хозяев или же подносят им освежающие напитки. Иногда служанку или наложницу могли использовать в качестве подушки или подставки, как это показано на альбомных картинках и свитках XIX века. Изображения такого рода в последние четыре века считались неприличными, но тем не менее имели хождение.

При «продленном сношении», которое могло затянуться на полночи (или полдня), трудно обойтись без напитков, да и чтение стихов может скрасить долгие часы даосской практики. Люди занятые — правители, чиновники, торговцы — случалось, принимали в это время посетителей. В романах и в придворных записях часто упоминается, как чиновник проводит совещание или подписывает бумаги, не отрываясь от женщины. Люди более легкомысленные могли заниматься сексом на свежем воздухе, например в саду, принимая к сведению комментарии прохожих и пикируясь с ними через невысокую ограду.

Какие бы нравственные требования ни выдвигали последователи Конфуция к литературе и искусству, у авторов всегда была возможность обойти их. Дело в том, что в китайской литературе и живописи издавна сложился особый код, своего рода эзопов язык, с помощью которого самые обыденные понятия получали эротический подтекст. Так, «воробьем» называли фаллос, две рыбки, игравшие в воде, символизировали сексуальную удовлетворенность, заяц означал мужскую активность, а выражение «ловить зайца» означало «отправиться в публичный дом». «Цветы сливы» ассоциировались у китайцев с девицами легкого поведения, соответственно, если «цветы сливы расцветали второй раз», имелось в виду, что произошло повторное соитие. Выражение «конь бьет копытом» означало одну из поз, уточки-мандаринки тоже обозначали сексуальную позу, но они же служили символом супружеской верности. Сексуальный подтекст имели едва ли не все животные, светила, страны света, музыкальные инструменты, цвета, звуки… Горы на рисунке символизировали женские груди, мост обозначал область между анальным отверстием и влагалищем, задний дворик ассоциировался с гомосексуальным актом… Таким образом, даже самые строгие запреты не мешали китайцам не только заниматься сексом, но и воспевать любые его виды.

Интересно, что конфуцианцы на эротические сюжеты, недопустимые в живописи, смотрели сквозь пальцы, если они были использованы в графике. Графика считалась изначально вульгарным искусством, поэтому и требования моралистов к ней были ниже.

Проведенный голландским китаеведом и дипломатом Робертом Хансом ван Гуликом анализ эротических гравюр эпохи Мин показал, что на половине из них во время акта присутствуют третьи (а иногда и четвертые, пятые и т. д.) лица — участники, помощники, наблюдатели. Кстати, «классическая поза» представлена лишь на каждом четвертом изображении. На каждом пятом женщина занимает позицию сверху, и наконец, на каждом сотом изображены лесбийские пары.

Лесбийская любовь и самоудовлетворение у китайских женщин никогда не считались чем-то постыдным, поскольку обитательницам гаремов приходилось так или иначе решать свои сексуальные проблемы. Гаремы имелись у множества жителей Поднебесной, а уж одна-две наложницы, в дополнение к главной жене, и вовсе были делом обычным. Когда население растет, невест всегда бывает больше, чем женихов, поскольку они обычно моложе и, значит, принадлежат к чуть-чуть более многочисленному поколению. Кроме того, китайские мужчины чаще, чем женщины, принимали монашество. Поэтому наложниц, как правило, хватало на всех. А вот способности удовлетворить их, несмотря на все старания даосских наставников, хватало не всем. Надо полагать, ситуация стала еще острее после того, как изучение сексуальных трактатов стало уделом избранных…

Так или иначе, китаянки активно практиковали то, что в романах поэтически называлось «любовью к ароматной наперснице». А их мужья смотрели на это занятие сквозь пальцы или даже поощряли его. На любом рынке можно было купить искусственные фаллосы, изготовленные из слоновой кости или дерева — исполняя «мужскую роль», женщины закрепляли их с помощью специальных ремешков. Большой популярностью пользовались сухие черные грибы с тугой шляпкой, напоминающие пенис. Во влагалище такой гриб разбухал и становился теплым и упругим. Для ценительниц равноправия был изобретен двусторонний фаллос с шелковыми петлями, привязанными посередине. Обратив свои «яшмовые врата» друг к другу, женщины по очереди тянули за шнуры.

Заметим попутно, что мужчины, имея дело с женщинами, тоже пользовались многочисленными приспособлениями. Идя на свидание, китаец часто имел с собой массажер, который назывался «полировщиком яшмовой ступени», зажимы и колпачки, стимуляторы и возбуждающие мази… Особо популярны были сделанные из нефрита, серебра и слоновой кости кольца, которые надевались на основание пениса — они препятствовали эякуляции и помогали поддерживать эрекцию, а выступ или крючок на таком кольце дополнительно возбуждал женщину.

Индустрия этих изделий непрерывно развивалась, китайцы использовали новейшие достижения. Так, после появления в Поднебесной качественной резины искусственные пенисы для услаждения «ароматных наперсниц» были дополнительно оснащены столь же искусственными мошонками, наполнявшимися теплым молоком. Впрыскивание этого молока позволяло придать больше достоверности происходящему.

Даже после того как власть в Поднебесной перешла к династии Цин и по всей стране началось массовое уничтожение эротической литературы, произведения, в которых воспевалась (без излишнего натурализма) лесбийская любовь, запретными не стали. Уже упомянутый Ли Юй, автор знаменитого романа «Подстилка из плоти», написал пьесу «Лянь сян бань» («Любовь к Благоуханной Подруге»). В центре пьесы — молодая замужняя женщина Ши Юнь-цзянь. Во время посещения храма она влюбляется в красивую и талантливую девушку по имени Юнь-хуа. Счастью юной пары мешают многочисленные житейские перипетии, но в конце концов любовь и добро побеждают: Юнь-хуа входит в семью своей возлюбленной и становится наложницей ее мужа. Женщины соединяют свои судьбы под одним кровом и этим счастливы; счастлив и муж. Пьеса пользовалась успехом, поскольку ее художественные достоинства бесспорны, а сюжет был для жителей Поднебесной делом вполне обычным и никого не смущавшим.

Не смущали толерантных китайцев и женщины, которые по каким-либо причинам избирали в качестве «ароматной наперсницы» самих себя. Правда, надо отметить, что иногда голоса против лесбийской любви и женской мастурбации все же раздавались, но высказывались уже не конфуцианцы, а даосы. Так Пэн-цзу сказал: «Если люди вследствие чрезмерной похотливости долго не живут, козни злых духов не обязательно тому причиной. Некоторые женщины имеют привычку удовлетворять свою страсть, вводя во влагалище мешочек с мукой или же член, сделанный из слоновой кости. Все эти средства крадут годы жизни, преждевременно старят женщину и влекут ее скорую смерть».

На альбомном листе XIX века сохранилось изображение очаровательной китаянки, созерцающей эротический свиток. К ее пятке привязан искусственный фаллос, которым она не без изящества пользуется. А юноша, склонившийся над дамой, наблюдает за ее игрой, получая свою долю изысканных удовольствий.

К мужскому онанизму отношение было значительно более строгим. Сексуальные пособия категорически запрещали его, поскольку он вел к бессмысленной растрате спермы, а значит и жизненной энергии (женская жизненная энергия с сексом связывалась в меньшей степени, она была прежде всего сосредоточена в менструальной крови). Поэтому к онанизму мужчине позволялось прибегать только в исключительных случаях: если он был лишен женского общества и не в достаточной мере владел даосскими техниками, позволяющими направить сперму в нужное русло и превратить ее посредством внутренней алхимии в бессмертный дух.

Даже поллюции во время сна считались очень нежелательными: во-первых, они вели к той же потере семени, а во-вторых, могли означать, что мужчину атакуют злые духи, стремящиеся овладеть его жизненной энергией. Если причиной поллюции была реальная женщина, увиденная во сне, существовала немалая вероятность, что на самом деле она была лисой-оборотнем и ее следовало опасаться и всячески избегать — не только во сне, но и в реальной жизни.

Что же касается гомосексуальных связей — в Китае они были распространены, наверное, не больше и не меньше, чем в странах Европы. В древности они не осуждались, а даосские пособия по сексу о них попросту умалчивают. Конечно, с точки зрения даосизма введение «нефритового перста» в «нефритовую вазу», или «нефритовую пещеру», как китайцы называли влагалище, — дело значительно более духовное, чем введение его в «медный таз», предназначенный для нечистот. Эта идея, кстати, распространялась и на соединение с женщиной: анальный секс китайцы не жаловали, хотя в древних текстах и сохранилось описание того, как «цветущая ветвь» или «нефритовое дерево» приближается к «полной луне». Позднее это занятие получило название «цветы с заднего двора» или «стиль ученых». Но возможно, что последний термин уже говорит об элитарности и слабой распространенности «стиля»… Что же касается союза между двумя мужчинами, он не мог символизировать единение полярных сил мироздания и пользы от него, во всяком случае, было мало. Но и вреда особого не было, поскольку соединение двух однородных «ян» не приводило к потери энергии ни одним из партнеров. В документах и в романах любовь между мужчинами упоминается без всяких моральных оценок как дело достаточно обычное.

Известно, что официальные фавориты были у многих правителей и императоров древности. Так император Вэнь-ди, правивший в середине II века до н. э., вступил в гомосексуальную связь из самых возвышенных религиозных соображений. Он был увлечен даосскими практиками и поиском эликсира жизни. Однажды венценосному подвижнику приснился сон, что молодой и красивый лодочник перевозит его в обитель бессмертных. И когда впоследствии императору довелось встретить на своем жизненном пути реального лодочника, по имени Дэн Тун, который напомнил ему юношу из сновидения, богобоязненный император не рискнул пренебречь знаком свыше. Он сделал Дэн Туна своим любовником и осыпал почестями.

На всю Поднебесную прославился Дун Сянь, фаворит Ай-ди, последнего императора династии Ранняя Хань. Однажды днем любовники заснули на ложе, и Дун Сянь оказался лежащим на рукаве императора. Вскоре Ай-ди вызвали для участия в торжественной аудиенции, но владыка Поднебесной не захотел будить своего возлюбленного — он достал меч и отрезал рукав. С той поры словом «дуаньсю» (отрезанный рукав) стали называть любовь между мужчинами.

Гомосексуальность процветала в среде актеров, потому что в Старом Китае дамы в театр не допускались ни в качестве актрис, ни в качестве зрительниц. Женщин на сцене изображали мужчины, которые часто входили в роль настолько, что продолжали играть ее и в реальной жизни… Были распространены гомосексуальные связи и в даосских, и в буддийских монастырях, где к ней относились во всяком случае более терпимо, чем в монастырях христианских.

Естественно, что гомосексуальная проституция в Китае тоже существовала. Цинский ученый Чжао И писал, что при династии Северная Сун (960–1127) имелась категория мужчин, которые зарабатывали на жизнь проституцией. Они ходили по улицам одетые и напомаженные, как женщины. В начале XII века был принят закон, который за это предписывал сто ударов бамбуковой палкой и большой штраф. Но через несколько лет, уже при династии Южная Сун, порок победил, закону пришлось отступить, а мужчины-проститутки составили особую гильдию.

Лишь с приходом к власти маньчжурской династии Цин, правившей с середины XVII века до 1911 года, нравственность восторжествовала, и гомосексуальные связи — как продажные, так и по любви — были запрещены законом.

Интересно, что тогда же были запрещены и обычные браки между китайцами и маньчжурами — этот указ оставался в силе до 1905 года.

Предшественницами профессиональных проституток и куртизанок (игравших, кстати, большую роль не только в сексуальной, но и в социальной жизни древнего Китая) во времена Чжоу были музыкантши и танцовщицы — нюйюэ. Связи с ними не возбранялись; высокопоставленные китайцы содержали труппы нюйюэ, которые развлекали гостей на банкетах и услаждали их всеми возможными способами. Скорее всего, это были рабыни, во всяком случае их часто дарили или продавали. Документы сохранили сведения о том, как в 513 году до н. э. некий чиновник, имевший проблемы с законом, предложил судье в качестве взятки целую труппу нюйюэ.

Позднее к услугам китайских мужчин — не только мирян, но и монахов — появились публичные дома и «веселые кварталы». И буддизм, и особенно даосизм достаточно терпимо относились к плотским грехам, поэтому посещение женщин монахами было делом достаточно обычным. Поэт Тан Инь писал в XVI веке:

По слухам, монахи ведут святую жизнь, Это люди прямые и твердые, как колонна или луч. Они бреют бороды и стригут волосы, Все у них блестит с головы до ног, И все же ничто не сияет, как то орудие, Которое они то и дело извлекают из своих одежд[54].

Проституция была в Китае делом традиционным и дозволенным. Неженатый мужчина открыто посещал «веселые кварталы» и скорее мог бы подвергнуться осуждению, если бы этого не делал — ведь половой акт был важной составляющей мировой гармонии. Кстати, общаясь с проститутками, мужчина мог нарушать даосские запреты на расход спермы — считалось, что у этих женщин от частой близости с мужчинами вырабатывается очень мощная жизненная сила и они передают ее клиенту, который, даже допуская семяизвержение, получает больше энергии, чем теряет. От общения с проститутками медицинские трактаты стали предостерегать жителей Поднебесной только начиная с XVI века, когда в стране появился сифилис.

К самим продажным женщинам китайцы тоже относились без презрения — их профессия занимала в обществе свою нишу и считалась не менее полезной, чем любая другая. Хотя и здесь была своя иерархия. Куртизанки достаточно высокого ранга пользовались уважением (тем более что это были едва ли не единственные китаянки, имевшие хорошее образование). К проституткам из дешевых борделей относились с пренебрежением, но это было связано не столько с самой их профессией, сколько с тем, что сюда женщины очень часто попадали по приговору суда — в средневековом Китае преступниц могли присудить к службе в государственном борделе, и не только самих преступниц, но и женщин, которые имели несчастье оказаться родственницами осужденных мужчин. По некоторым статьям приговор выносился всем членам семьи осужденного — трем поколениям его родственников по линии отца, матери и жены. В глазах китайцев эти женщины несли заслуженную кару. Кроме того, в борделях нередко оказывались иноземные рабыни. Все эти категории женщин, помимо прочего, не обладали образованием, умениями и талантами, необходимыми для куртизанок высшей категории, поэтому и уважением не пользовались. Но ни презираемой, ни тем более запретной их профессия никогда не считалась.

Интересно, что китайцы не знали публичных поцелуев и относились к ним критически — причем как строгие конфуцианцы, так и сексуально раскованные даосы. Даосы категорически не хотели понять, зачем растрачивать энергию в ласках, которые не приведут к естественной кульминации. Для них это было оскорблением начал инь и ян. Чарльз Хьюман и Ван У в своей работе «Сумеречная сторона любви» писали: «Когда европейцы начали селиться в Шанхае и других городах, то можно было увидеть, как мужья и жены приветствуют друг друга поцелуем или заключают в объятия; китайцы, становившиеся свидетелями этих нежностей, ожидали, что европеец тут же извлечет свой „яшмовый черенок“ и бросится в битву. Еще более конфузили вездесущих китайцев сцены, когда два француза приветствовали друг друга поцелуями в щеки, — это также казалось бесцельными сексуальными приготовлениями». Ну а с точки зрения конфуцианцев, считавших, что мужчины и женщины должны ходить по разным сторонам улицы, публичные поцелуи, даже и супружеские, были признаком крайней распущенности.

Династию Цин сменила Китайская республика, и Китай вступил в очередной период раздробленности, гражданских и прочих войн. Лишь в 1949 году смутное время завершилось победой китайской компартии. Естественно, что такая радикальная смена власти не могла не сказаться на представлениях о нравственности. 80 тысяч обитательниц «веселых кварталов» переквалифицировались в строительниц коммунизма. Претерпела изменения и структура семьи: институт наложниц, имевший в Китае многотысячелетнюю традицию, был отменен. Впрочем, изгонять старых наложниц было не обязательно, их дозволялось сохранить, а вот заводить новых с тех пор категорически возбранялось. Во второй половине XX века в Китае от сексуальных вольностей прошлого осталось одно воспоминание, а точнее, даже и его не осталось, поскольку древние даосские трактаты об «искусстве внутренних покоев» частично были уничтожены, а все уцелевшее попадало под действие закона о порнографии. Подобной участи подверглось и множество европейских книг достаточно невинного содержания, например, роман «Любовник леди Чаттерлей» Д. Г. Лоуренса, который сначала запретили вообще, а потом разрешили распространять, но только «в умеренном количестве».

Кампания по борьбе с порнографией в Китае получила название «сао хуан», или «вычистим желтое». Желтое вычищали долго и старательно, тем не менее власти КНР постоянно были обеспокоены состоянием нравственности на территории Поднебесной. В 1983 году Дэн Сяопин призвал дать отпор «развращению молодежи упаднической буржуазной западной культурой». Что же касается отечественных деятелей искусства, в их адрес Дэн Сяопин выдвинул суровое обвинение: «Отдельные произведения рекламируют даже секс!» Руководящие указания были приняты к исполнению, после чего от секса и от «желтого» в Китае уже мало что осталось. В школах Поднебесной нравственность успела пустить столь глубокие корни, что дети, которых призывали бороться с «желтым», даже не знали, что же такое это самое «желтое». Китайские школьники поняли призыв по-своему и стали активно избавляться от учебников и тетрадок желтого цвета, что, впрочем, лишь свидетельствует о полном успехе кампании.

Позднее, когда стало ясно, что китайцы, бывшие ранее одной из самых сексуально продвинутых наций в мире, вообще не знают, чем супругам положено заниматься в постели, в стране началась кампания по половому просвещению молодежи. Но к этому времени даосские техники были забыты, а коммунисты ничего принципиально нового (как, впрочем, и старого) в этом вопросе предложить не могли. Учителя, разрабатывающие спецкурсы по половому просвещению, жаловались в газете China Daily, что не могут найти подходящих к делу цитат из произведений Маркса, Энгельса, Ленина и Сталина. Впрочем, даже если бы таковые цитаты и нашлись, классикам марксизма пришлось бы удовольствоваться тем, что их заветы применяют весьма ограниченно: страна провозгласила политику строгого контроля рождаемости. Теперь представителям коренной национальности, ханьцам, живущим в городе, предложили, в нарушение всех конфуцианских традиций, обойтись одним ребенком на семью. Селянам разрешили двух детей, но и это достаточно немного. Тут бы и пригодились даосские трактаты по удержанию спермы, но они, увы, давно уже попали под запрет как порнографическая литература.

Поскольку даосские тексты были запрещены, а классики марксизма вопроса об удержании спермы, к сожалению, не касались, китайские коммунисты предпочли другое решение вопроса и сделали акцент на контрацептивах (о которых, впрочем, у пресловутых классиков, насколько нам известно, тоже ничего не говорится). Это расширяло сексуальные права китайцев, дозволяя им завершенный половой акт. Но радость жителей Поднебесной (а вернее, Китайской Народной Республики, в каковую Поднебесная после катаклизмов первой половины XX века превратилась в 1949 году) была преждевременной: в стране ввели закон, воспрещающий женатым китайцам внебрачное сожительство (как с применением контрацептивов, так и без оных).

Впрочем, в сегодняшнем Китае ни любовницу, ни единственную жену найти не так-то просто — женщин брачного возраста здесь значительно меньше, чем мужчин. Все началось в 70‐е годы XX века, когда власти провозгласили политику «одна семья — один ребенок» и за нарушение этого принципа стали штрафовать. Тогда жительницы Поднебесной, узнав, что ожидают девочку, начали массово делать аборты. Ведь по традиции, идущей еще с конфуцианских времен, только мальчик может приносить жертвы душам усопших родителей. Китайские коммунисты жертвы душам предков, быть может, и не приносят, но мальчикам все равно отдают предпочтение.

Правда, сельские жители могли подать заявление с просьбой разрешить им рождение второго ребенка. Иногда, если семья умудрялась доказать, что ей нужны еще одни рабочие руки, эта просьба удовлетворялась — особенно если первый ребенок был девочкой. Кроме того, изрядные послабления были сделаны для национальных меньшинств, а позднее и для супругов, которые сами были единственными детьми у своих родителей. Тем не менее мальчиков в Китае стало рождаться на 10 процентов больше, чем девочек. В результате в 2010 году в стране оказалось почти 50 миллионов «лишних» мужчин.

С 2016 года право на рождение второго ребенка получили все китайцы, но для того, чтобы выровнять дисбаланс, потребуется много лет. Кроме того, если рождаемость падает (а она стараниями властей действительно падала), женихов всегда бывает больше, чем невест, потому что они обычно на три-четыре года старше, а значит, и относятся к чуть-чуть более многочисленному поколению. Женщин для них не хватает, и взять их негде.

Недавно в Поднебесной возник совершенно несвойственный для ее жителей обычай воровства невест. Меняются и другие брачные традиции: раньше жених (точнее, его семья) выбирал невесту; теперь все чаще невеста выбирает жениха. Правда, для того чтобы сделать этот выбор, невестам приходится долго ждать: минимальный брачный возраст составляет в сегодняшнем Китае 20 лет для женщин и 22 года для мужчин.

Те китайцы, которым невест не хватило, оказываются в сложной ситуации: соблазнять чужих жен им запрещено в законодательном порядке. Новая редакции Закона о браке, принятая в 2001 году, гласит: «Супруги должны быть верными друг другу…» Особой статьей запрещено «совместное проживание одного из супругов с другим лицом противоположного пола».

Китайские холостяки, не имеющие возможности обзавестись женой, лишены, в отличие от своих европейских собратьев, даже скромного удовольствия полюбоваться на улице женскими ножками. Правда, короткие юбки китаянки носят — но вот разглядывать то, что из-под них виднеется, запрещено законом. По ножкам (как и по другим открытым частям женского тела) можно лишь скользить равнодушным взглядом. Если же этот взгляд покажется китаянке слишком пристальным, она может привлечь «оскорбителя» к ответственности и добиться для него нескольких дней тюрьмы.

Даже радости порнографии по-прежнему остаются у китайцев под запретом. В наше время к запрету на просмотр порнографических журналов добавился запрет на посещение такого же рода сайтов в интернете — их безжалостно блокируют. Тюремными сроками наказывают не только за производство и распространение, но и за простое хранение порнографической продукции.

Строгость общегосударственных законов по защите нравственности не только не ослабляется необязательностью их исполнения, но, напротив, умножается инициативой на местах. Так, власти Нанкина решили, что и неженатым китайцам вступать во внебрачные связи невместно, и приняли постановление, согласно которому все чиновники города обязаны жениться на своих любовницах, если у них таковые окажутся.

И все-таки многочисленные запреты на секс, казалось бы, одержавшие победу на всей территории Китайской Народной Республики, стали рушиться в конце XX века. Вместо мировой социальной революции, победа которой казалась так близка, китайским коммунистом пришлось лицом к лицу столкнуться с революцией совершенно неожиданной — сексуальной. Если в 1980 году, по свидетельству институтских преподавателей, в любовные связи на первом году обучения вступали один-два студента на курс, то уже в 1993 году таких вольнодумцев было множество. В шести вузах провинции Хунань сексуальных партнеров имели 257 из 627 студентов старших и 283 из 883 студентов младших курсов. Запретный плод к этому времени успела вкусить примерно половина студентов Чжуншаньского университета. Впереди, как и положено, оказались жители столицы: в одной из групп Пекинского университета, согласно опросу, сексуальных партнеров имели 28 студентов из 33. Как они умудрились добиться таких успехов при таком дефиците женщин, авторам настоящей книги неизвестно.

А теперь поговорим о разводах. В средневековом Китае существовали семь утвержденных законом причин, по которым муж мог требовать развода. Одной из них было бесплодие жены. В III веке н. э. поэт Цао Чжи писал: «Нет детей — отправится навек в дом отца преступная жена». Правда, пока жене не исполнялось пятидесяти лет, прогнать ее под предлогом бесплодия было нельзя — муж должен был повторять попытки, пока имелась хоть какая-то надежда.

Другими причинами для развода могли быть неверность жены, ее плохое обращение с родителями мужа, ревнивость, болтливость, неизлечимая болезнь (например, проказа) и склонность к «воровскому использованию семейного имущества». Причем, традиции «ли» не только разрешали, но и прямо предписывали мужу развестись с женой, если она «нарушала супружеский долг» каким-либо из перечисленных способов. А если муж разводиться не хотел, этого могли потребовать его родственники — очень часто инициатором развода выступала свекровь.

Кроме того, существовали еще несколько причин для развода, которые в законе прописаны не были, но традиционное право их признавало. Муж мог выгнать жену, если она оказалась не девушкой, если она пыталась командовать мужем или если она совершила попытку самоубийства. Последнее было очень весомым аргументом в семейных спорах: в случае если женщина действительно погибала, то и мужу, и его родителям грозила месть родственников умершей. Да и неупокоенная душа самоубийцы могла доставить своей семье немало неприятностей. Поэтому женщину, покушавшуюся на самоубийство, либо отсылали обратно к родителям, либо старались впредь не доводить до отчаяния.

Еще одной традиционной причиной развода могло быть бегство женщины от мужа. Если она бежала обратно в отчий дом, то после переговоров, в которых принимали участие родственники, дело заканчивалось либо разводом, либо примирением. Если же беглая жена находила себе второго мужа, то ее судьба могла оказаться значительно печальнее. В «Законах Великой династии Мин», правившей в XIV–XVII веках, говорилось: «Женщины, оставившие мужа, находящиеся в бегах и в связи с этим вторично вышедшие замуж, караются смертной казнью путем удавливания».

Впрочем, бегство китаянок куда бы то ни было затруднялось по одной очень простой причине: китайские женщины не то что бегать, но и выходить из дома могли с большим трудом. В течение примерно десяти веков — с X по XX — в стране существовал варварский обычай бинтования ног у девочек. Сначала он возник в аристократической среде, но потом его подхватили и в низших классах. Девочкам, начиная с пяти-семилетнего возраста, накладывали на ступни тугие повязки, подминавшие все пальцы, кроме большого, внутрь ступни. Иногда для получения большего эффекта кости дробили палкой. Кроме того, ступню выгибали наподобие лука, притягивая основание пальцев к пятке. На ноги надевали крохотную обувь, которую нельзя было снимать даже на ночь. Плоть при этом кровоточила и загнивала, и ее приходилось постоянно обрабатывать квасцами. Каждый шаг причинял страшную боль. Кровообращение в ногах нарушалось, уродовалась походка, от неестественной нагрузки при ходьбе изменялась природная форма ног и бедер. Через несколько лет стопа принимала нужную форму и размер, нарастали мозоли. Нагноения, как правило, прекращались, но боли в изуродованных ногах оставались на всю жизнь и ходить на них было почти невозможно. В результате ступня взрослой китаянки (если образовавшуюся культю, в которой пальцы смыкались с пяткой, можно назвать ступней) не превышала желаемой длины от восьми до двенадцати сантиметров. Но главным эффектом бинтования становилась полная беспомощность женщины, придававшая ей особое очарование в глазах мужчин. Знатная китаянка едва могла сделать самостоятельно несколько шагов. Она передвигалась при помощи слуг, или ее носили в паланкине. Женщины низших классов, конечно, не могли позволить себе такую роскошь, но и они уродовали себе ноги. Девочек из бедных семей увечили умеренно — так, чтобы они могли ковылять по дому и выполнять работу по хозяйству. Любой выход на улицу был для китаянки нелегким испытанием, и муж мог почти не опасаться того, что жена будет в его отсутствие бегать на свидания. Жуткий обычай бинтования запретили лишь в XX веке, после победы Синьхайской революции 1911–1912 годов. Тем не менее он просуществовал еще довольно долго, и последнюю фабрику по производству обуви для маленьких ножек закрыли в 1989 году.

Но если женщина с искалеченными ногами и умудрялась иметь какую-либо личную жизнь на стороне, требовать развода она не могла ни по какой причине. И даже вдовы должны были хранить верность умершему супругу, оставаясь с ним, как сказано в «Ли цзи», одной из книг конфуцианского канона, «в жизни земной и загробной». Долгое время в Китае жениться во второй раз мог только мужчина. Если же выйти замуж намеревалась вдова, то старейшины рода ее мужа могли отобрать у нее имущество умершего супруга и даже ее собственное приданое.

Впрочем, мужу, прогнавшему жену без уважительных причин, тоже приходилось несладко. Если его супруга не подавала ему ни одного из законных поводов для развода, он мог вместо желанной свободы схлопотать до полутора лет каторги. Кроме того, даже когда повод для развода был, муж не имел права отсылать жену, если она носила траур по его старшим родственникам, если она была сиротой и ей некуда было возвращаться и, наконец, если муж разбогател уже после того, как жена вошла в его дом. В этих случаях развод был возможен, только если жена не просто изменила мужу, но была застигнута на месте преступления.

Таким образом, несмотря на обилие законных причин для развода, китайцу, не говоря уж о китаянке, было не так-то просто развестись. Дело несколько облегчалось тем, что, помимо разводов, инициированных в одностороннем порядке, существовал и развод по взаимному согласию: если жена не протестовала, то муж мог отослать ее домой, дав ей разводное письмо. Собственно, разводное письмо с указанием причин развода муж должен был написать жене в любом случае. Но здесь в игру вступали третьи лица: отец жены или другой глава ее прежней семьи мог отказаться принять изгнанницу. Тогда к решению вопроса привлекались местные старейшины, а при необходимости и представители власти.

В народной песне начала XX века поется:

Девушка из семьи Ван и парень из семьи Ли. Когда они выросли, стали мужем и женой. Звучат трубы, бьют барабаны — они входят в брачные покои. Через три дня она приходит поклониться свекрови и тестю. Тесть говорит: «Вот хорошая невестка!» Свекровь говорит: «Зловредная!» Тесть говорит: «Живи хорошо». Свекровь говорит: «Делает много дурного». Девушка говорит: «Я, зловредная, не буду жить в вашем доме. Дурного не сделаю в вашем доме. Лучше дайте мне грамоту о разводе и прогоните меня»[55].

Но все обстояло так просто только в песнях. На самом деле разводы в старом Китае были очень редки, осуждались обществом, а разведенная женщина, как правило, не только не имела надежды на повторное замужество, но и в родной семье становилась изгоем.

С установлением в Китае республиканского правления стали меняться и старые брачные отношения. В 1931 году в стране было принято «Положение о браке», а чуть позже — «Закон о браке», которые провозглашали свободу заключения и расторжения брака. Но Китай в те годы сотрясала гражданская война, и всем было не до разводов, тем более что законы могли меняться вместе с победителями. На растянувшиеся почти на полвека гражданские войны наложилась долгая война с Японией и события Второй мировой войны. И только осенью 1949 года в истерзанной стране наступил мир. А уже весной 1950‐го новое правительство приняло Закон о браке, подтверждающий свободу разводов.

Теперь, чтобы развестись, никакие основания были не нужны, хватало взаимного согласия. Если же один из супругов хотел сохранить семью, районное правительство и суд пытались примирить спорящих. Но если противная сторона настаивала на разводе, суды практически не могли этому препятствовать. Право на развод было ограничено лишь во время беременности жены и в течение года после родов, а также почему-то в семьях военнослужащих, которые по странной бюрократической прихоти оказались приравнены к беременным женщинам. Все остальные могли разводиться почти без ограничений.

В стране начался настоящий разводный бум. В судах дела о разводах составляли до 80 процентов от рассматриваемых гражданских дел. А ведь в это число не входили разводы по взаимному согласию. Подавляющее большинство заявлений было подано женщинами.

Браки по любви в старом Китае были большой редкостью, как правило, молодых женили родители, и очень часто жених и невеста впервые видели друг друга только в день свадьбы. Но такая практика издревле существовала и в других странах, например в Индии (где она принята и по сей день). И тем не менее индийские жены в массе своей вовсе не стремятся к разводу. Но китайские женщины в семье находились под властью конфуцианских «ли», а Конфуций не слишком жаловал представительниц прекрасного пола.

Русский врач Владимир Корсаков, пять лет проживший в Китае в последние годы XIX века, писал: «Жена в семье играет роль низшего существа, она не имеет даже имени, которым ее называли, она только вещь для мужа. Спросить китайца о здоровье его жены — значит сделать величайшее невежество, обидеть его». И в середине XX века миллионы измученных семейной жизнью китаянок ринулись на свободу.

К концу XX века ситуация с разводами сравнительно стабилизировалась. В 2000 году на 8480 тысяч пар, вступивших в брак, пришлось 1210 тысяч разводов, это заметно ниже, чем в России, США или Европе.

В наши дни жениться в Китае значительно труднее, чем выйти замуж. И теперь любой китаец десять раз подумает, прежде чем расходиться с женой, — ведь найти новую будет не так-то просто. С другой стороны, женщинам развод перестал казаться крахом: они знают, что смогут снова выйти замуж. По-видимому, их точка зрения оказалась решающей: статистика разводов в Китае ползет вверх. В 2007 году в Поднебесной развелось около полутора миллионов супружеских пар — на 20 процентов больше, чем в предыдущем году, 16 из каждых десяти тысяч; в 2012‐м — почти три миллиона; в 2016‐м — 4,2 миллиона.

От гейш до бурусэра (Япония)

В старой Японии семейные отношения были, как и в Китае, подчинены конфуцианским нормам. А для того чтобы жены легче постигали заветы учителя Куна, в XVII веке японский моралист Кайбара Эккен написал специально для них трактат, озаглавленный «Величайшее поучение для женщины». Сейчас трудно судить, понравился ли этот трактат самим женщинам, но главам семей он, по-видимому, пришелся по вкусу, потому что с тех пор и по крайней мере до конца XIX века его изучение было обязательным для любой японской девушки.

Авторов настоящей книги трактат Кайбары тоже привел в крайнее восхищение (хотя, вероятно, и не по тем причинам, по которым он восхищал японских мужей), поэтому мы рискнем привести довольно значительные выдержки из него.

Пять самых дурных болезней духа присущи женщине: непослушание, вечное недовольство, любовь к клевете, ревность и глупость. Без всякого сомнения, этими пятью болезнями страдают семь или восемь из десяти женщин и уже отсюда ясна низменность природы женщин сравнительно с природою мужчин. Женщина должна лечить эти болезни с самоуглублением и самоосуждением… Так велика прирожденная ей глупость, что ей надлежит во всех мелочах не доверять себе самой и слушаться своего мужа…

Женщина должна смотреть на своего мужа как на господина, и должна служить ему с благоговением и почтением, никогда не позволяя себе думать о нем с неодобрением или легкомысленно. Великий долг женщины во всю ее жизнь есть послушание. При обращении к мужу как выражение лица жены, так и манеры ее должны быть вежливы, скромны и кротки, и отнюдь не своенравны и сварливы…

Когда муж делает распоряжения свои, жена никогда не должна ослушаться его. В сомнительных случаях она должна переспросить его и послушно следовать его указаниям. Если когда-либо муж обратится к ней с вопросом, она должна внимательно и точно отвечать ему. Необдуманный ответ есть признак грубости. Если когда-либо муж разгневается, то жена должна слушать его со страхом и трепетом, а отнюдь не сердиться на него и не озлобляться против него. Жена должна смотреть на своего мужа, как будто он само небо, и никогда не уставать думать о том, как лучше подчиниться ему и тем избежать небесной кары…

Если муж поступает дурно и неблагоразумно, она должна, прежде чем увещевать его, добиться кроткого выражения лица своего и смягчения своего голоса…

Но семейные добродетели истинной конфуцианки не могли ограничиться почитанием мужа. Кайбара пишет о достойной подражания жене:

Почитая своих собственных родителей, она ни секунды не должна переставать думать о родителях мужа. Женщина не должна переставать ни днем, ни ночью отдавать им должное почтение. Никогда не должна она отказываться ни от какой работы, совершения которой они потребуют от нее… Во всем она должна спрашивать позволения свекра и свекрови и следовать указанному ими направлению… Женщина, если даже они найдут удовольствие ненавидеть тебя и оказывать над тобой насилие, то не сердись на них и не ропщи на них.

Кайбара уверенно обещает японкам, что если женщина выполняет его наставления, то «ее супружеские отношения не могут быть иными, как гармоничными и продолжительными, а ее домашний очаг будет местом мира и согласия». Если же «сбившись с пути, она вынудит мужа развестись с нею, то тем самым покроет себя позором до последнего часа своего…». Автор уверяет, что разведенная женщина «остается покрытой величайшим позором, даже если бы ей удалось вступить во второй брак с человеком богатым и занимающим почетное положение».

Но, видимо, японские жены недостаточно старательно следовали советам Кайбары, потому что разводы в старой Японии были довольно часты. В «Очерках из прошлого и настоящего Японии» Татьяны Богданович (1905) говорится:

До недавнего времени инициатива развода вполне и исключительно принадлежала там мужу, причем дети по закону всегда оставлялись отцу. Мужья довольно бесцеремонно пользовались предоставленным им правом и без особых стеснений отсылали от себя надоевшую им экономку — жену, чтобы заменить ее новой. Разводы, как и браки, до последнего времени не были обставлены никакими особенными трудностями и совершались поэтому очень просто. В среднем в прежнее время на три брака считался один развод.

В эпоху Мэйдзи (1868–1912) Япония вступила на путь европеизации. Новые законы обеспечили женщинам равные права на развод. Они же дали им возможность через суд отказать мужу в разводе, если у него не было на то достаточных оснований. А чтобы заветы Кайбары не слишком смущали добронравных конфуцианок, знаменитый японский просветитель Юкити Фукудзава написал для них новое поучение, в котором убедительно доказал женщинам, что они ничем не хуже мужчин, и предложил с этим сообразовываться.

Принятые после Второй мировой войны новые семейные законы подтвердили равноправие женщин и их право на развод. А общественное мнение, давно уже подготовленное либеральным Фукудзавой, перестало считать разведенных женщин изгоями. Опрос, проведенный газетой «Иомиури» в 1979 году по всей стране, показал, что только 10 процентов японцев считали развод абсолютным злом. Остальные уже тогда относились к нему гораздо более гибко, и разведенные японки, как правило, без труда могли вступить во второй брак. Кстати, далеко не все они к нему стремились. Статистика за те же годы показала, что лишь около трети разведенных женщин Японии хотели снова связать себя узами брака. Интересно, что две трети разведенных мужчин мечтали о повторной женитьбе.

Несмотря на простоту развода, в Японии продолжает существовать такое явление, как «испарившиеся жены» — так в Стране восходящего солнца называют женщин, которые, не попрощавшись со своим благоверным, собирают свои (а иногда и не только свои) вещи и отбывают в неизвестном направлении. В те годы, когда развод по инициативе женщины был невозможен, обычным пристанищем для беглых жен становился буддийский монастырь. Монастыри беглянок не выдавали, и если женщина не хотела возвращаться к мужу, ей приходилось до конца дней оставаться монахиней.

Сегодня японка, помимо суда и монастыря, имеет возможность обратиться в «дом укрытия» — приют для женщин, у которых возникли конфликты с мужьями. И тем не менее жены продолжают «испаряться». У авторов настоящей книги нет статистики этого явления на сегодняшний день, но, по данным японского полицейского управления, в 1978 году из своих домой бежало в неизвестном направлении 12 713 жен, причем каждый год количество беглянок возрастало. Быть может, эти женщины слишком буквально поняли предостережения Кайбары о позоре, который падет на их голову в случае развода, и решили обойтись без оскорбительной процедуры…

Но это все — о семейной жизни. А что же секс? Японцы — народ, с точки зрения европейцев, загадочный, и его отношение к сексу, как и вообще к вопросу о том, что нравственно и что безнравственно, иностранцам не всегда легко постигнуть… В уже упомянутых «Очерках из прошлого и настоящего Японии», изданных во времена, когда быт и нравы Страны восходящего солнца еще не успели европеизироваться, говорится:

Обнажение тела, когда оно вызвано необходимостью или удобством, вовсе не считается в Японии постыдным, тогда как то же самое обнажение с целью показать прелести своего тела является в их глазах совершенно недопустимым. Поэтому в жаркий день… японка спокойно принимает ванну перед открытой дверью своего дома или моется в общем бассейне с мужчинами. И в то же время она с негодованием смотрит на открытые бальные платья европейских дам и вообще на их обтянутые костюмы, обрисовывающие все детали фигуры.

В 30‐е годы XX века в Японии проходила художественная выставка, в которую предполагалось включить знаменитую скульптуру Родена «Поцелуй». Но, увы, жителям Страны восходящего солнца не удалось увидеть работу великого француза — она была признана неприличной. Суровых цензоров смутило отнюдь не то, что скульптор использовал обнаженную натуру, и не то, что тела юноши и девушки сплетаются в объятии, — этим японцев удивить было трудно. Но вот соединенные уста любовников вызвали такой шок, что их было предложено как-то прикрыть. Организаторы выставки согласия на это не дали, и шедевр Родена так и не попал в Японию…

Впрочем, нельзя сказать, чтобы сами японцы никогда не целовались, но у них поцелуй воспринимался как некая особая эротическая причуда, для обозначения которой имелось не вполне приличное слово. Когда в эпоху Мэйдзи, с окончанием самоизоляции Японии, в страну хлынул поток европейской литературы, растерянные переводчики попросту не знали, что делать, ибо нельзя же было приписать столь непристойное занятие, например, вполне респектабельным героям английских романов. В одном из японских изданий выражение «сорвать поцелуй с ваших губ» было стыдливо переведено как «лизнуть ваши губы»… С тех пор японцы освоили европейскую культуру и поняли, зачем и как люди целуются. Тем не менее сегодня, если уж японцу приходит на ум фантазия поговорить в приличном обществе о поцелуях (например, в контексте европейских или американских фильмов), он употребит искаженное английское слово «kiss».

Надо сказать, что запрет на публичные поцелуи был одним из немногих (сравнительно с другими культурами) запретов, которым должны были подчиняться жители Страны восходящего солнца. Предписания традиционных японских верований нельзя назвать слишком обременительными. Синтоизм смягчал строгие требования конфуцианства, которое издревле проникало в Японию, а в XVII веке стало государственной идеологией. Даже буддизм, при всей его склонности к аскезе, попав в Страну восходящего солнца, оказался приправлен изрядной долей гедонизма.

Синтоизм, буддизм и конфуцианство мирно сосуществовали в жизни большинства японцев. Средний японец по праздникам выполнял традиционные синтоистские ритуалы; в надежде на благополучное посмертное перерождение или просветление посещал буддийские храмы и занимался дзенскими медитациями, а в повседневной жизни старался выполнять заветы учителя Куна. Смягчая друг друга, все эти учения составляли некое достаточно гармоничное целое, в котором не было места аскетическим крайностям. Что же касается христианства, то оно стояло несколько в стороне от этого всеобщего братства религий и к сексу относилось гораздо менее терпимо. Но первые европейские миссионеры появились в Стране восходящего солнца только в XVI веке, а уже в начале XVII века их в числе всех иностранцев выслали обратно и христианство было запрещено вплоть до конца XIX века.

Религиозные ограничения на сексуальную жизнь касались в Японии прежде всего монахов — буддийских, поскольку синтоизм монашества не знал, равно как и конфуцианство, которое вообще не является религией в полном смысле слова. Чисто теоретически монахи, конечно же, должны были соблюдать воздержание. Однако на практике буддизм часто смотрит на нарушение целибата сквозь пальцы. А именно в Японии монахи относились к своим обетам особенно вольно. В XVII веке знаменитый писатель Ихара Сайкаку писал в стихотворении «Наложница бонзы[56] в храме мирской суеты»:

Монахи потихоньку лакомятся рыбой и ласкают женщин. Самая легкая жизнь — только в храме[57].

Впрочем, по свидетельству многочисленных авторов, монахи далеко не всегда грешили «потихоньку». Уже в начале X века Миёси Киёюки (Куёцура), выдающийся математик, литератор и историк, писал в своей «Памятной записке» о принятии монашества людьми, которые вовсе не собирались предаваться какой-либо аскезе. В Японии практиковалось массовое пострижение в монахи в случае, если стране грозили напасти, например при болезни кого‐то из членов императорской семьи. Тогда постриг принимали до тысячи человек одновременно, и строгий Миёси Куёцура сообщал (вероятно, не без оснований), что среди них «больше половины плохих и испорченных». Автор «Памятной записки» сетует, что крестьяне, которых он без лишних церемоний называет «бесстыжими типами», принимают монашество, чтобы уклониться от налогов, после чего продолжают жить с женами и детьми и творить много других безобразий.

Ихара Сайкаку в романе «История любовных похождений одинокой женщины» писал: «Чем больше в наше время богатеют храмы, тем больше священники погрязают в распутстве. Днем они носят облачение священнослужителей, а ночью, как светские любезники, надевают хаори. В кельях своих устраивают тайники, где прячут женщин… Днем бонзы скрывают своих наложниц в тайниках, а ночью ведут в свои спальни».

Впрочем, существовало в японском буддизме и течение, которое вообще не требовало от своих служителей какой-либо аскезы. В результате объединения китайского буддизма «Чистой Земли» и местной школы «Истинной Веры» возникло направление под названием «Истинная Школа Чистой Земли». Ее основатель Синран провел молодость в монастырях и принял постриг. Но потом он пересмотрел свое отношение к целибату и даже женился на монахине. Последователям Синрана сексуальные утехи не возбранялись, как, впрочем, и любые другие, — важно было лишь верить в безграничное сострадание Будды Амиды и как можно чаще повторять формулу «Наму Амида Буцу» («Я принимаю убежище у Будды Амиды»).

Конечно, в Японии встречались и аскетичные монахи, которые соблюдали строгий целибат, но в целом служители культа не были стеснены слишком жесткими рамками и пользовались достаточной свободой.

Что же касается мирян, то их ни обычай, ни традиция тем более особо не ограничивали. Если ограничения и случались, они накладывались особо ретивыми государями и чаще касались брачно-семейного законодательства.

Тем не менее какие-то запреты, конечно, существовали и у японцев-мирян. Древнейшие летописи Японии, «Кодзики» и «Нихон сёки», повествуют, как примерно в IV веке н. э. смерть настигла Тюая, полумифического государя страны Ямато, известного прежде всего тем, что он был мужем столь же полумифической императрицы Дзингу, стоявшей у истоков японской государственности. Поскольку безвременная смерть государя, с точки зрения древних жителей Ямато, произойти от естественных причин не могла, то безутешные подданные всерьез задумались над своей жизнью и «отыскали прегрешения разные», в том числе и такие, как «соитие родителей и детей, соитие с лошадьми, соитие с коровами, соитие с курами», после чего провели «великую церемонию изгнания грехов».

Видимо, грехи были изгнаны успешно, потому что наследница Тюая, упомянутая государыня Дзингу, дожила до ста лет. А ее преемникам пришлось в основном регулировать уже не такие изысканные преступления против нравственности, как соитие с коровами, а обычное брачно-семейное законодательство. В средневековой Японии строго порицались, а иногда и запрещались браки между людьми разных сословий. Возбранялись браки свободных с рабами, браки с любыми родственниками по мужской линии, браки с однофамильцами (хотя этот запрет не носил такого категорического характера, как в Китае, и позднее его перестали соблюдать). Многоженство было запрещено, но наложниц мужчина мог заводить в неограниченном количестве. Не приветствовалось общественной моралью и повторное замужество вдов. Правда, вдовы, несмотря на всеобщее осуждение, замуж выходили достаточно часто (что и не удивительно, поскольку институт наложниц провоцирует дефицит женщин). Но законодатели не сочувствовали ни вдовам, ни холостякам, которым не хватило жен, и в конце концов издали постановление, согласно которому вдова, повторно вышедшая замуж, лишалась своей доли наследства первого мужа.

В 701 году в Японии был составлен первый настоящий свод законов, над которым работала комиссия в составе 18 человек, потом этот кодекс продолжали совершенствовать. В нем, в частности, отразилось конфуцианское требование о том, что будущие молодожены не должны вступать в половые отношения до брака (идеи учителя Куна к этому времени уже распространились в Стране восходящего солнца). Собственно, требование невинности новобрачных, особенно невесты, существовало у многих народов, но, как правило, в случае его нарушения именно законный брак спасал ситуацию — им «прикрывали грех». «Свод законов Тайхорё» зафиксировал противоположное требование: если выяснялось, что муж и жена вступили в беззаконную связь еще до свадьбы, брак расторгался.

Потом законодатели не раз возвращались к вопросам нравственности, браков и разводов. В начале XVII века Токугава Иэясу завершил объединение Японии под властью сёгунов династии Токугава. Новый правитель счел нужным укрепить старинные нравы; для этого он поставил христианство вне закона, изгнал из страны всех иностранцев (кроме немногочисленных голландцев), а самим японцам под страхом смертной казни запретил покидать родину. Страна на 250 лет оказалась за «железным занавесом», точнее, за занавесом водным — японцам было запрещено строить суда, способные преодолеть морские просторы, а иностранным кораблям — швартоваться в гаванях Японии. Единственное исключение было сделано для голландских, корейских и китайских кораблей, которым два раза в год было дозволено входить в порт Нагасаки.

Личная жизнь подданных контролировалась сёгунами самым тщательным образом. Так, японским крестьянам запретили в непраздничные дни есть рис и тратить его на производство сакэ, предписали заменить шелковую одежду на льняную и хлопковую, которую теперь можно было шить только строго определенного покроя. Токугава не обошел своим вниманием и жилищное строительство: дома не должны были превышать установленный размер, а их украшение ограничивалось.

Естественно, что контролируя дома и даже тарелки своих подданных, сёгун не мог оставить без внимания и их постели. Токугава был сторонником конфуцианских добродетелей и непроходимых сословных границ. Теперь браки были запрещены не только между свободными и рабами, не только между «добрыми» и «подлыми» сословиями, но и между разными категориями «подлых». Был подтвержден запрет на добрачную половую жизнь с обязательным расторжением брака для нарушителей. Впрочем, сохранить невинность до свадьбы было не так уж трудно: закон установил минимальный брачный возраст для мужчин — пятнадцать лет и для женщин — тринадцать.

Наложниц теперь дозволялось иметь только представителям высшего сословия, причем заводить их можно было лишь с согласия жены, да еще и с условием, что эти женщины — не проститутки и не гейши. В целом институт наложниц в Японии не прижился — большинство мужчин удовлетворялись моногамной семьей, хотя это и не мешало им иметь дозволенные законом и традицией развлечения на стороне. Что касается жен, то им развлечения на стороне не дозволялись: муж, заставший жену с любовником, мог без суда расправиться с обоими.

Вообще же надо отметить, что исполнение средневековых японских законов, в том числе и законов о нравственности, наталкивалось на одно крайне странное с точки зрения европейца препятствие — эти законы не публиковались. Знание их считалось привилегией избранных, действовал принцип «Следует выполнять, а не знать». Кое-что, конечно, до сведения народа доводили, но в целом японцам приходилось управляться на свой страх и риск. Так, например, Кодекс 1742 года хранился в тайне, и к нему имели доступ только три высших правительственных чиновника.

Несмотря на требования закона и конфуцианских авторитетов, определенные свободы у японских любовников все-таки были. Так, существовал праздник Танабата, во время которого юношам и девушкам дозволялось уединяться для любовных утех. Праздник этот был связан с древней легендой о некой божественной Ткачихе (она же — звезда Вега в созвездии Лиры), которая жила в доме у своего небесного отца и ткала небесную парчу — облака. Увлечение рукоделием не помешало ей влюбиться в Пастуха (Альтаир в созвездии Орла). Однако отец Ткачихи решил разлучить влюбленных, разделив их непроходимой рекой Млечного пути. С тех пор Ткачиха и Пастух могли видеться лишь один раз в году, когда Вега и Альтаир максимально сближались. В этот день сороки, пожалевшие влюбленных, выстраивали из своих крыльев мост, на котором и происходило свидание. Пока Ткачиха и Пастух предавались радостям любви на небесах, люди отмечали праздник Танабата и предавались аналогичным радостям на земле. Но строгие конфуцианцы не могли мириться с подобным попранием нравственности. Запретить сближение Веги и Альтаира они не могли, сороки под их юрисдикцию тоже не попадали, но земным любовникам они таки испортили праздник. В 1842 году вышел указ, согласно которому отмечать Танабата было можно, а вот заниматься незарегистрированной любовью в этот день было нельзя.

К проституции японцы всегда относились достаточно лояльно, и жрицы любви не считались изгоями в Стране восходящего солнца. Конечно, их профессия не была особенно почетной, но особенно постыдной она тоже не была, а посещение продажных женщин не считалось зазорным для мужчины. В XIII веке Ходзё Сигэтоки, представитель влиятельного клана Ходзё, занимавший поочередно должности губернатора провинции Суруга и представителя сёгуна в Киото, написал книгу под заглавием «Послание учителя Гокуракудзи». Книгу эту он адресовал своему внуку и изложил в ней правила чести, которых должен был придерживаться достойный мужчина воинского сословия. Почтенный государственный деятель отнюдь не предостерегал юношу от связей с продажными женщинами, но очень заботился о том, чтобы его внук обращался со жрицами любви с должным уважением и тактом. Ходзё Сигэтоки писал:

Общаясь с продажными женщинами и танцовщицами, не думай, что если они таковы, то можно позволять себе вольности и разговаривать с ними чересчур фамильярно. Веди себя и говори с ними просто. Заходя слишком далеко, ты можешь оскандалиться. Выбирая себе одну из нескольких продажных женщин, бери ту, которая непривлекательна и не очень хорошо одета. Мужчина полюбит красивую девушку, а некрасивая останется без партнера. Более того, если ты выберешь некрасивую девушку, то сердце твое не будет задето, поскольку это будет всего лишь на одну ночь. А она, наверное, тоже получит удовольствие.

Начиная с XVII века проституция в Японии попала под государственный контроль: Токугава, окруживший страну «железным занавесом», решил окружить особыми стенами и зоны продажной любви. На окраинах городов выделялись специальные районы — в них и только в них было теперь дозволено торговать собой. Районы эти обносили стенами и тщательно охраняли; вход туда был дозволен не всем — например, пользоваться услугами жриц любви было запрещено ронинам — бродячим самураям или бежавшим от своего хозяина слугам, своего рода «людям без прописки». Сами проститутки тоже не имели права выходить наружу — это дозволялось им только в случае тяжелой болезни родственников, для посещения врача или для визита в суд по повестке. Интересно, что любование сакурой в период ее цветения приравнивалось к посещению суда — таковое любование считалось делом настолько важным, что в эти дни жрицы любви имели право покидать свои резервации.

Несмотря на такой жесткий контроль, а может быть и благодаря ему (ведь проститутки в Японии были не сращены с криминалом, а встроены в государственную структуру и платили налоги, как добрые граждане), жрицы любви, как и во времена Ходзё Сигэтоки, не были презираемы в Стране восходящего солнца. В уже упоминавшихся «Очерках из прошлого и настоящего Японии» рассказывалось о посещении европейцами Йошивары — токийского квартала «красных фонарей» — на рубеже XIX и XX веков. Гости были поражены тем, что «не только мужчины приходят туда совершенно открыто, не опасаясь быть узнанными, — но там прогуливаются даже женщины, даже женщины с детьми». Богданович пишет о проститутках: «Конечно, профессия их считается очень низкой, но на них самих она не накладывает неизгладимой печати позора. Девушка, поступившая туда под гнетом безвыходной нужды или благодаря каким-нибудь исключительным обстоятельствам, не считается отверженной, и ее бывшие подруги часто поддерживают с ней отношения. По выходе оттуда она может снова занять свое прежнее положение, и брак с прежней жоро[58] далеко не является исключительной редкостью».

С падением «железного занавеса» вокруг Японии отношение к жрицам любви стало меняться под влиянием европейцев. В начале XX века проституция уже считалась в Стране восходящего солнца позорным занятием и стали появляться законы, направленные против продажной любви. В 1947 году император опубликовал указ, по которому вовлечение женщин в проституцию становилось уголовно наказуемым. Однако сами жрицы любви могли легально практиковать избранную профессию. И только в 1958 году проституция была поставлена вне закона, публичные дома закрыты, а их жительницы массово оказались на улице. Но если для представителей других профессий понятие «оказаться на улице» обычно означает увольнение, то для проституток это была лишь смена места работы. Толпы жительниц «веселых кварталов» хлынули на улицы японских городов. Это было для них тем более несложно потому, что, запретив торговлю женским телом, толерантные японцы не предусмотрели за нее уголовного наказания, по крайней мере для самих проституток. Законодатели опасались, что их обвинят во вмешательстве в частную жизнь граждан. После чего вопрос завис в стадии «если нельзя, но очень хочется, то можно». Согласно закону, проститутки подлежали наказанию, лишь когда особенно настойчиво предлагали свои услуги прохожим. Полиция могла задержать уличную проститутку, но наказать ее, если она не была слишком назойлива, было нельзя, и в качестве полумеры жриц любви стали направлять в специальные «воспитательные дома» для реабилитации. Но проститутки в массе своей реабилитироваться не хотели, тем более что у них появились новые возможности для карьерного роста. После того как публичные дома были закрыты, а любого рода посредничество и организация услуг в сфере платной любви стали наказуемы, предприимчивые японцы начали открывать дома свиданий, бани, массажные кабинеты, ночные клубы и прочие заведения, которые оказывали секс-услуги в завуалированной форме.

Впрочем, сегодня особо законопослушные проститутки могут заниматься любимой профессией, не нарушая закона, еще и потому, что запретным является именно платное «совокупление» в прямом смысле этого слова; многочисленные изыски вроде, например, орального секса под действие закона не попадают. А ведь кроме орального секса в этой области существует немало самых разнообразных и при этом вполне легальных возможностей.

В последние годы в Японии стали популярны так называемые «бурусэра» — девушки, которые обеспечивают мужчинам абсолютно законное, но не слишком дешевое дистанционное удовольствие. Бурусэра сдают в магазины свое ношеное, но нестираное белье, пропитанное запахом молодого женского тела. Комплект упаковывается в герметичный пакет, к нему прикладывается фотография девушки и пленка с записью ее голоса.

После запрета на обыкновенные публичные дома в Японии стали возникать публичные дома кукольные, где за умеренную плату можно насладиться не игрушечным, а настоящим сексом с очаровательной партнершей из резины и пластика.

Большим спросом пользуется в Стране восходящего солнца «эндзё косай» — подростковая проституция. Но японцы вкладывают в это понятие совсем не то, что вы подумали (и что подумали поначалу авторы настоящей книги). Случается, конечно, что несовершеннолетние японки становятся жрицами любви в прямом и грубом смысле этого слова. Но обычно «эндзё косай» подразумевает, что школьница за умеренную плату прогуливается с пожилым любителем нимфеток при луне, любуется с ним цветущей сакурой или ужинает в ресторане. Девочка таким образом зарабатывает мелочь на карманные расходы, а мужчина получает свою долю романтики, не вступая в противоречие с законом.

Впрочем, любители невинных прогулок со столь же невинными нимфетками ограничивают свои страсти не только из страха перед законом, но и потому, что японцы сегодня все более равнодушно относятся к сексу, и запреты здесь совершенно ни при чем. Еженедельник «Иомиури Уикли» опубликовал шокирующие результаты социологического исследования, проведенного в начале XXI века среди японских менеджеров в ранге от начальника отдела и выше. Более половины из них сообщили социологам, что последний раз занимались сексом больше года назад. Это могло бы навести на ассоциации с известным русским анекдотом о том, что лучше — секс или Новый год. Но даже в качестве анекдота в России трудно было бы принять информацию о людях (активно работающих и, следовательно, нестарых), которые в последний раз занимались сексом более пяти лет назад, а среди менеджеров Страны восходящего солнца таких оказалось 22,5 процента. В том же, что секс — дело «очень хорошее», уверена лишь четверть опрошенных; 2,5 процента считают, что это «поистине ужасное» занятие. И даже среди супружеских пар больше трети вообще не занимается сексом.

Уровень воздержания, который не могли обеспечить ни проповеди священнослужителей, ни монашеские обеты, ни конфуцианские каноны, оказался автоматически достигнут благодаря специфике японского образа жизни в условиях индустриализации. Сегодняшние японские мужчины почти не видятся со своими семьями. Они проводят на работе весь день, вечером отправляются с коллегами поужинать и возвращаются домой слишком поздно и слишком усталыми, чтобы их мысли приняли игривое направление. Выходные дни принято проводить с друзьями и сослуживцами, например в баре. А если у японца и выдается время (и силы) на то, чтобы заняться сексом, очень часто ему попросту негде осуществить свои желания. Маленькие квартиры, где нередко живут три поколения сразу и где стены сделаны из бумаги, не позволяют супругам расслабиться — ведь сегодняшние представления о нравственности требуют от них уединения. Законные мужья иногда приглашают своих не менее законных жен в «отели любви». Конечно, в таких отелях можно встретить изысканные приспособления, вроде зеркальных комнат, водяных матрацев или «любовных качелей». Но для многих японцев отель — это единственное место, где можно лечь в постель с собственной женой, не опасаясь свидетелей и слушателей.

Впрочем, помимо жены или, скажем, запрещенной, но вполне доступной проститутки, у японца была и есть еще одна возможность для легального секса: в Стране восходящего солнца разрешена однополая любовь. Разрешена не только законом, но и древней традицией. Японцы называют ее «нансёку» («мужские цвета», в некоторых переводах «путь мужчин»), связывают с самурайским культом мужества и верности, с эстетизацией мужского тела и считают важным элементом своей культуры.

Крупнейший российский социолог и антрополог, исследователь проблем секса Игорь Кон писал в своей книге «Любовь небесного цвета»:

Самой терпимой к однополой любви азиатской страной вплоть до XIX в. была Япония… В средневековой Японии любовь к женщинам и мужчинам считалась одинаково нормальной, одна не исключала другую. «Зима и лето, день и ночь сменяют друг друга. Никто не может отменить весеннее цветение или осенний листопад. Так как же можно критиковать Путь Мужчин или Путь Женщин?» Исключительное предпочтение одного пола считалось редким и странным. Мужчин, любивших только мальчиков, называли не по объекту их влечения, а по объекту избегания — оннагираи (женоненавистники).

Ямамото Цунэтомо в книге «Сокрытое в листве» (1716), ставшей кодексом чести японских воинов, ссылался на знаменитые строки, принадлежавшие перу Ихары Сайкаку: «Подросток без старшего любовника — все равно что женщина без мужа». Правда, Цунэтомо категорически выступает против половой распущенности: «Мы отдаем свои чувства только одному человеку на всю жизнь… Молодой человек должен проверять старшего в течение по крайней мере пяти лет. Если за это время он ни разу не усомнился в его хороших намерениях, тогда он может ответить ему взаимностью». Точно так же и старший воин должен «проверять подлинные намерения младшего». Если же один из любовников оказался неверен, с ним следует незамедлительно порвать, а в случае назойливости «нужно зарубить его на месте». Ссылаясь на знаменитых самураев древности, Ямамото возглашает: «Отдавать свою жизнь во имя другого человека — вот основной принцип мужеложства. Если он не соблюдается, это позорное занятие».

Влюбленные самураи нередко обменивались обетами верности. Сохранился документ 1542 года, в котором двадцатидвухлетний Такэда Сингэн, впоследствии один из величайших полководцев и воинов в истории Японии, письменно обещал верность шестнадцатилетнему Касуге Генсуке. Он заверял ревнивого Касугу, что, хотя и пытался в свое время добиться взаимности другого юноши, Ёсихиро, но успеха не имел, теперь же полностью отказался от своих намерений. «Поскольку я хочу сблизиться с тобой, отныне, если у тебя будут какие-нибудь сомнения на этот счет, я хочу, чтобы ты понял, что я не собираюсь повредить тебе. Если я когда-нибудь нарушу эти обещания, пусть меня постигнет божественная кара…»

Ихара Сайкаку посвятил «нансёку» отдельную книгу — «Великое зерцало мужской любви». Собственно, женскую любовь писатель тоже не обходил вниманием, но ее он ставил не слишком высоко. Он написал цикл новелл под общим заголовком «Пять женщин, предавшихся любви» — причем четыре новеллы из пяти написаны на материалах реальных уголовных дел, которыми закончилась слишком пылкая женская любовь. И лишь пятая новела оканчивается благополучно. Ее герой, мужчина по имени Гэнгобэй, «предавался только любви к юношам, любви же к слабым длинноволосым существам не испробовал ни разу». Для того чтобы соблазнить его, девушке пришлось переодеться мужчиной. Когда замысел ее раскрылся, философски настроенный Гэнгобэй подумал: «А какая, в сущности, разница между любовью к юношам и любовью к женщинам?» — и удовлетворил притязания красавицы. Некоторое время супруги были верны друг другу. Но когда на них свалилось неожиданное богатство, мысли Гэнгобэя вновь устремляются к тому, чтобы «купить любовь всех артистов, сколько их есть в Эдо, в Киото, в Осаке…». А артистами в традиционном японском театре кабуки могли быть только мужчины.

Артистическая среда была второй, после военных, субкультурой, в которой была развита гомосексуальность. Молодые актеры часто имели любовников, в том числе среди высшей знати. Актерская проституция была не только дозволенным, но и престижным занятием, и к профессионалам этого жанра японцы относились с уважением. А в XVII–XVIII веках японские мужчины освоили и другие легальные формы проституции, в том числе в банях и борделях.

Третьей субкультурой, в которой процветали гомосексуальные связи, были буддийские монастыри. Причем многие монахи, предаваясь любви с юными послушниками, вовсе не считали, что нарушают свои обеты — бытовала точка зрения, что к однополой любви обет воздержания не относится. Особо продвинутые монахи могли давать на этот счет отдельные обязательства, причем не всегда такие уж аскетичные. Сохранился текст обета, данного в 1237 году 36-летним монахом: «Я пробуду в храме Касаки до достижения сорока одного года… Переспав уже с 95 мужчинами, я обещаю, что их общее число не превысит за это время 100 человек… Я не буду любить и содержать никаких мальчиков, кроме Рию-Мару».

В эпоху Мэйдзи, когда Япония вступила на путь европеизации, ее законодатели решили, что теперь им и любовью следует заниматься по-европейски. А поскольку в странах Европы гомосексуальность в те годы, как правило, осуждалась, то и в Стране восходящего солнца любовь «нансёку» попала под запрет в 1873 году. Но закон этот просуществовал всего лишь семь лет, после чего его отменили. Сегодня однополая любовь в Японии считается абсолютно легальной, только возраст, начиная с которого ею можно заниматься, в некоторых префектурах установлен более высокий, чем для традиционных пар.

По законам ритуальной чистоты (иудаизм)

Согласно еврейской традиции, прародители человечества, получив от Бога заповедь «плодитесь и размножайтесь», не стали затягивать с ее исполнением. Задолго до того как они вкусили запретный плод от древа познания, Адам и Ева успели вступить в полноценный брачный союз и прямо в раю родить своего первого сына. Таким образом, секс у иудеев не является чем-то греховным или грязным — для них это не уступка человеческой слабости, а заповеданное Богом занятие, которое не возбраняется даже в таком священном месте, как рай. И отношения человека с Богом иудаизм уподобляет не только и не столько сыновним, но прежде всего супружеским. О народе Израиля со времен пророков говорится как о «супруге Всесвятого», а значит, и сами отношения между мужем и женой возносятся на величайшую высоту. В каббалистическом[60] трактате «Игерет Акодеш» (Письмо святости), предположительно принадлежащем перу великого еврейского философа и богослова XIII века Моисея Нахманида (Моше бен Нахмана) по прозвищу Рамбан, говорится:

Когда близость происходит надлежащим образом, в правильное время и с правильными мыслями, она свята и чиста. Совершенно неправильно думать, что в близости есть что-то постыдное или безобразное, ведь она называется «познанием», как написано: «И познал Элькана Хану[61], жену свою»… Когда капля семени выходит в святости и чистоте, она притягивает силы Даат (знания) и Бина (понимания), которые находятся в мозгу. <…> Если предположить, что интимная связь — постыдна, то и половые органы — нечто постыдное, а ведь их создал Творец! Как может быть, что Он создал нечто ущербное или позорное?

Идеи аскетизма, столь любезные, например, христианам, у иудеев отклика не встречают. Ни монастырской жизни, ни умерщвления плоти иудаизм не предусматривает. В древности в Израиле были так называемые «назареи» — люди, принявшие обет аскезы в религиозных целях. Но воздержание назареев не было сколько-либо обременительным для их супружеской жизни, и вся их аскеза сводилась к тому, что они не могли пить вино, есть виноград и любые продукты из него, стричь ногти и прикасаться к умершим. Однако, поскольку любой аскетизм противоречит самому духу иудаизма, даже эта скромная практика не одобрялась Талмудом[62] и в конце концов прекратилась.

Еврей, который почему-либо уклоняется от супружеской жизни (а вне брака любой секс запрещен или, во всяком случае, не приветствуется религиозным законодательством), всегда считался в среде правоверных иудеев явлением ненормальным. Холостяк не мог стать раввином, его не допускали к изучению каббалы…

«Тот, кто живет без жены, не знает добра и пребывает без радости, благословения, помощи и искупления грехов, — говорится в Талмуде. <…> Сыны Израиля были избавлены из египетского рабства благодаря добродетельности женщин. Тот, кто находит добродетельную жену, приравнивается к тому, кто исполнил все заповеди Торы»[63].

Марк Котлярский и Петр Люкимсон в книге «Тайны еврейского секса» пишут, что в иудаизме секс — это не вынужденная уступка природе, и цель его — отнюдь не только деторождение. «Секс в иудаизме — это высшая, священная форма близости между людьми». И даже постижение его законов является важным действом, могущим быть приравненным к изучению Торы. В подтверждение авторы «Тайн» приводят талмудическую историю о том, как ученик одного из великих еврейских мудрецов спрятался под кроватью своего учителя, «чтобы во всех деталях постичь искусство обращения с женщиной», и стал «ловить каждое слово, каждое движение почтенных супругов». В конце концов добросовестный ученик был обнаружен разъяренным мудрецом, однако виноватым себя не посчитал и заявил: «Ты сам говорил, учитель, что искусство обращения с женщиной — это часть Торы. И мне пришлось спрятаться под твоей кроватью для того, чтобы изучить эту часть!» После чего гнев раввина мгновенно улетучился, ибо он признал чистоту намерений своего ученика. Признает их и Талмуд, в котором рассказывается эта история.

У древних иудеев браки заключались преимущественно по принципу «если нельзя, но очень хочется, то можно». К ним как нельзя лучше подходят слова, сказанные намного позже о России: строгость законов смягчается необязательностью их исполнения. С одной стороны, Господь запретил иудеям вступать в брак с иноверцами, дабы жены-язычницы не смущали мужей, поклоняясь чуждым богам. Моисей (Моше) говорил: «И не бери из дочерей их жен сынам своим, дабы дочери их, блудодействуя вслед богов своих, не ввели и сынов твоих в блужение вслед богов своих»[64]. С другой стороны, сам Моисей был женат на «эфиоплянке». За это Мариам (Мирьям) и Аарон (сестра и брат пророка) пытались порицать его, но Бог вступился за Моисея самым решительным образом, наказав Мариам проказой (правда, она вскоре исцелилась).

Не исключено, что пророк, запрещая смешанные браки, имел в виду только браки с народами, населявшими Ханаан[65] (по крайней мере, именно так разъясняются эти строки в «Толковой Библии» Лопухина[66]). Но позднее тот же Моисей заповедал, что при разделе военной добычи израильтянин вправе выбрать себе «женщину, красивую видом», «войти к ней и сделаться ее мужем». Что евреи и стали делать, несмотря на то что среди «женщин, красивых видом» встречались и обитательницы Ханаана.

Моавитянка Руфь (Рут), чьим именем названа одна из канонических книг Танаха (Ветхого Завета), была иноплеменной жительницей Ханаана. Тем не менее иудей Махлон взял ее в жены, и это не вызвало ничьего неодобрения. Когда же Махлон умер, с его вдовой, «чтобы оставить имя умершего в уделе его», вступил в левиратный брак родственник усопшего, праведный иудей Вооз (Боаз). Этот «запретный» с точки зрения Моисея брак был одобрен народом и старейшинами, а одним из потомков Руфи и Вооза стал знаменитый царь Соломон (Шеломо), который, кстати, известен еще и тем, что ввел в свой гарем женщин множества национальностей.

Особенно участились смешанные браки в период вавилонского пленения (начало — середина VI века до н. э.). Но затем священник, книжник и реформатор Ездра (Эзра) решил навести в матримониальных делах строгий порядок, а заодно и устранить некоторые противоречия между заповедями Моисея. Как выяснилось, народ Израиля успел за годы плена породниться как с однозначно запретными женщинами хананеев, хеттеев, ферезеев, иевусеев, аммонитян и аморреев, так и с не столь однозначно запретными после истории с Руфью моавитянками и даже с египтянками, которые, в случае если они были захвачены в качестве военной добычи, под запрет вообще не попадали. Ездра не стал разбираться со степенью запретности и потребовал, чтобы иудеи, которые «сделали преступление» и «взяли себе жен иноплеменных из народов земли», немедленно развелись. Сначала мужья пытались саботировать приказание своего духовного лидера и оттянуть время расставания, ссылаясь на то, что «время теперь дождливое… да и это дело не одного дня и не двух; потому что мы много в этом деле погрешили». Однако Ездра был неумолим и добился того, что «сделали они заседание… для исследования дела сего». В конце концов был составлен список из нескольких десятков нарушителей, которые «дали руки свои во уверение, что отпустят жен своих, и что они повинны принести в жертву овна за свою вину».

Но печальный пример разведенных и оштрафованных Ездрой мужей ничему не научил остальных. И когда вскоре в Иерусалим прибыл Неемия (Нехемия) — будущий автор одноименной библейской книги и еврейский наместник персидского царя в Иудее, — он застал примерно ту же ситуацию, которую безуспешно пытался исправить Ездра. Неемия сообщает: «…я видел иудеев, которые взяли себе жен из азотянок, аммонитянок и моавитянок; и оттого сыновья их вполовину говорят по-азотски или языком других народов и не умеют говорить по-иудейски. Я сделал за это выговор и проклинал их, и некоторых из мужей бил, рвал у них волоса и заклинал их Богом, чтобы они не отдавали дочерей своих за сыновей их и не брали дочерей их за сыновей своих и за себя». Наместник напоминал единоверцам о Соломоне: «Он был любим Богом своим, и Бог поставил его царем над всеми Израильтянами; и однако же чужеземные жены ввели в грех и его». Неизвестно, оказался ли столь поучительным пример Соломона, или же подействовали силовые методы, во всяком случае, в конце своей книги Неемия с удовлетворением сообщает: «Так очистил я их от всего чужеземного».

Надо отметить, что запрет на смешанные браки был провозглашен Моисеем с единственной целью: предотвратить возрождение язычества среди евреев и оградить молодой народ от поклонения кумирам, каковое неизбежно возникло бы (и возникало) в смешанных семьях. К национализму как таковому, равно как и к ущемлению прав инородцев, это не имело отношения. Тот же Моисей заповедал: «Когда поселится пришлец в земле вашей, не притесняйте его: пришлец, поселившийся у вас, да будет для вас то же, что туземец ваш; люби его, как себя; ибо и вы были пришельцами в земле Египетской». Запрет на смешанные браки никогда не был особо строгим — в том смысле, что за него не призывали карать слишком жестоко (в отличие, например, от инцеста или скотоложства). Тем не менее по букве религиозного закона связь с иноверцем не может расцениваться в иудаизме как брак и встречает осуждение со стороны верующих. В современном государстве Израиль два свидетеля должны подтвердить в местном религиозном совете, что и жених, и невеста — евреи. Только после этого выдается разрешение на брачную церемонию.

Одной из важнейших заповедей, которые были даны Израилю еще Моисеем, был запрет на близкородственные связи. В число таковых (для мужчины) входили связи с матерью, мачехой, сестрами (в том числе единокровными и единоутробными), тетками по отцу и по матери, женами и вдовами сыновей, братьев и братьев отца, дочерьми и внучками, а также родственницами жены по восходящей и нисходящей линиям: ее дочками и внучками, матерью и даже бабушкой… Попавшая в список бабушка жены не должна слишком удивлять — ведь ветхозаветные патриархи и их супруги жили порою сотни лет и рожали в весьма преклонном возрасте. Позднее этот список был уточнен. Отмечается, например, запретность для мужчины брака с «матерью своего деда», а для женщины — «с мужем бабушки и ее предками»…[67] Интересно, что браки между двоюродными братьями и сестрами в иудаизме разрешены. Разрешен и брак дяди с племянницей, в отличие от брака тетки с племянником…

Но в эпоху становления иудаизма близкородственные браки (как и браки с иноверцами) практиковались — в Пятикнижии описано немало случаев, когда праведники вступали в связи с ближайшими родственниками. Правда, делали они это еще до того, как Моисей объяснил евреям запретность таковых. Например, Лот был близок с обеими своими дочерьми, которые и родили от него сыновей. Сыновья эти стали родоначальниками языческих народов моавитян и аммонитян, что лишний раз подчеркивает греховность кровосмесительных связей, да еще и совершенных в состоянии алкогольного опьянения. Тем не менее Лот числится праведником.

Сыновья Иакова, согласно одному из мидрашей[68], были женаты на своих сестрах-близнецах — кроме Иуды (Йыуда) и Иосифа (Йосэйф).

Сам Моисей был рожден от брака Амрама с его родной теткой Иохаведой (Йохэвэд). Правда, этот союз тоже был заключен до того, как Господь объявил такие браки запретными.

До наших дней дошли отголоски знаменитого скандала, разразившегося в начале I века н. э., когда правитель Галилеи царь Ирод Антип, нарушил заповедь: «Наготы жены брата твоего не открывай…» История эта описана у евангелистов, но особенно подробно — у Иосифа Флавия. Суть ее заключалась в том, что царь Ирод Антипа (один из тех сыновей Ирода Великого, которые разделили между собой власть после смерти отца), женатый на дочери аравийского царя Ареты, полюбил жену собственного брата Иродиаду.

Иродиада была племянницей своего мужа Ирода Филиппа I (такой брак дозволен иудейским законодательством) и жила с ним в Риме (напомним, что римляне тоже легализуют браки с племянницами через несколько лет, в правление императора Клавдия). Ирод Филипп I, хотя и был сыном Ирода Великого, не претендовал на власть и предоставил братьям самим хозяйничать в Палестине. Но однажды Ирод Антипа навестил столицу империи и влюбился в невестку. Иродиада ответила ему взаимностью. Влюбленные договорились, что преступная жена бежит от мужа и приедет в Галилею к своему возлюбленному. Слухи эти дошли до законной супруги Ирода Антипы. Не дожидаясь прибытия разлучницы, она сама оставила мужа и потребовала от отца, чтобы он покарал изменника. Арета начал войну, и войско Ирода Антипы было полностью уничтожено. Преступный муж воззвал к Риму, и император Тиберий решил вступиться за своего вассала. Назревала серьезная война, которую предотвратила только смерть Тиберия. После чего Ирод Антипа, лишившийся жены, войска и поддержки Рима, все-таки женился на Иродиаде. Новый цезарь Калигула смотрел на прегрешения далекого восточного вассала сквозь пальцы (ибо сам жил с тремя своими сестрами), подданные самого Ирода молчали, и только один человек не переставал обличать преступную пару — Иоанн Креститель.

Ирод к обличениям Иоанна относился достаточно спокойно. Он заточил его в темницу, однако же, по сообщению евангелиста Марка, «берег его», считая, что он «муж праведный и святый» и «с удовольствием слушал его». Собственно, Ирод слушал в основном советы мудреца. Но Иродиада, в адрес которой поступали не столько советы, сколько обличения, слушала Иоанна со значительно меньшим удовольствием. Тем более что Ирод действительно «многое делал, слушаясь его», и царица не могла не понимать, что рано или поздно это может плохо кончиться для нее самой. Согласно евангелистам, Иродиада уговорила свою дочь от первого брака, Саломею, чтобы та, воспользовавшись обещанием царя выполнить любую ее просьбу, потребовала голову Иоанна. Это было исполнено.

Единственным исключением, когда «открыть наготу жены брата» было не только можно, но и дóлжно, являлся левиратный брак. После смерти бездетного мужчины его брат должен был «восстановить семя» его жене. Во Второзаконии[69] говорится:

Если братья живут вместе и один из них умрет, не имея у себя сына, то жена умершего не должна выходить на сторону за человека чужого, но деверь ее должен войти к ней и взять ее себе в жену, и жить с нею, и первенец, которого она родит, останется с именем брата его умершего, чтоб имя его не изгладилось в Израиле. Если же он не захочет взять невестку свою, то невестка его пойдет к воротам, к старейшинам, и скажет: «деверь мой отказывается восставить имя брата своего в Израиле, не хочет жениться на мне»; тогда старейшины города его должны призвать его и уговаривать его, и если он станет и скажет: «не хочу взять ее», тогда невестка его пусть пойдет к нему в глазах старейшин, и снимет сапог его с ноги его, и плюнет в лице его, и скажет: «так поступают с человеком, который не созидает дома брату своему». И нарекут ему имя в Израиле: дом разутого.

Многоженство было у древних иудеев разрешено, но с некоторыми ограничениями. Моисей заповедал: «Не бери жены вместе с сестрою ее, чтобы сделать ее соперницею». Тем не менее именно в таком браке состоял праведник Иаков (Яаков) — он был женат на двух сестрах сразу. Впрочем, Иаков жил до Моисея, кроме того, он отнюдь не стремился к полигамии. Он честно отработал семь лет у будущего тестя в качестве выкупа за желанную девушку, но в брачную ночь вместо любимой Рахили (Рахэйль) ему привели ее старшую сестру Лию (Лэа). Поскольку супружеская близость у иудеев традиционно происходит в темноте, подмена открылась только наутро. Правда, через неделю Иаков получил Рахиль в качестве второй жены, но отрабатывать выкуп ему пришлось заново.

Двумя законными женами Иаков не ограничился, и опять-таки не по своей воле. Бездетная Рахиль вынуждает его вступить в связь со служанкой Валлой (Била): «Пусть она родит на колени мои, чтобы и я имела детей от нее». Что та и сделала, родив для Рахили двоих детей. Лия, уже имевшая от Иакова четырех детей, тем не менее подхватила эстафету и в свою очередь предложила мужу свою служанку Зелфу (Зилпа). Это было традиционным разрешением проблемы.

Впрочем, с полигамией как таковой у древних иудеев дело вообще обстояло сравнительно просто: она не приветствовалась, но и не возбранялась. Господь дал Адаму одну жену и ни слова не сказал о том, что их может быть больше. Но и о запретности вторых и третьих жен Господь Адама тоже не предупреждал — возможно, потому, что в райском саду других женщин, кроме Евы (Хавва), попросту не было. О Лилит, подруге Адама, в Пятикнижии нет ни слова — она появляется лишь в Талмуде. Кроме того, Лилит — это не женщина, а демон, и, говоря о законных браках, ее можно, пожалуй, в расчет не брать.

После изгнания из рая в течение некоторого времени люди (народ Израиля из них еще не выделился) соблюдали моногамию. Но уже Ламех (Лэмэх), живший шестью поколениями позже, взял за себя двух жен, предвосхитив позднейший юридический принцип: что не запрещено, то дозволено. После чего количество жен варьировалось, как правило, в пределах от одной до трех. В заповедях, данных Моисею, многоженство уже предусмотрено и особо оговорены права детей, рожденных от любимой и нелюбимой жены. Правда, царь Давид, имевший многочисленных жен и наложниц, пренебрег этими указаниями и посадил на царство одного из младших сыновей, Соломона, рожденного любимой Вирсавией (Бат-Шэва). Сам же Соломон довел свой гарем до 700 жен и 300 наложниц.

Но потом полигамия стала выходить из моды. Из 2800 мудрецов, упоминающихся в Талмуде, двух жен имел только один. На рубеже I и II тысячелетий рабби Гершом издал постановление, запрещающее полигамию на тысячу лет вперед, и оно было принято большинством евреев. Правда, выдающийся богослов и философ Моше бен Маймон (Маймонид) в XII веке допускал, что женатый иудей может вступить в левиратный брак с бездетной вдовой своего брата. Еще одним законным поводом для того, чтобы взять вторую жену, иудеи по сей день считают бесплодие или тяжелое (например, психическое) заболевание жены первой. В этом случае религиозный суд может дать разрешение на второй брак, особенно если первая жена не возражает. Но это большая редкость, и сегодня на весь Израиль насчитывается около 300 многоженцев. А чтобы их число не умножалось, перед свадьбой любой жених должен привести в раввинатский суд двух свидетелей, которые подтвердят, что он не женат.

Впрочем, не исключено, что скоро эти строгости будут отменены и у любого еврея появится законная возможность обзавестись гаремом. Напомним, что запрет на полигамию был назначен на тысячу лет. Назначенное время истекло, и среди раввинов начались споры, что же имел в виду средневековый мудрец под «тысячей лет» — было ли это символом вечности или конкретно исчисленным сроком. Большинство из них склоняется к первому варианту…

Впрочем, сегодня и одну жену в государстве Израиль завести не так-то просто. Здесь не существует гражданской регистрации брака, а для проведения религиозной церемонии жениху и невесте приходится немало побегать. Прежде всего они должны получить разрешение от местного религиозного совета. А для этого надо привести двух свидетелей, которые подтвердят, что оба, и жених, и невеста, — евреи. Причем свидетели должны быть хорошими знакомыми молодых или их родителей, но не родственниками. Кроме того, если жених или невеста жили в этом городе меньше полугода, они должны принести справку с последнего места жительства о том, что они не состояли в браке. Впрочем, справку хотя и требуют, но верить ей никто не собирается, поэтому о грядущей свадьбе сообщают в газетах и на специальной доске: если к браку имеются препятствия, законопослушные граждане успеют сообщить об этом. Если же невеста беременна, то нужна еще и справка о том, кто является отцом ребенка. А если один из кандидатов разведен или овдовел, то ситуация осложняется вдвойне. Для особо сложных случаев существует специальный религиозный суд…

Короче, все это было бы безумно сложно, но практичные израильтяне нашли простое решение вопроса. В Израиле признаются законными браки, заключенные за рубежом. Поэтому, если кто-то не может вступить в брак в самом Израиле или если ему лень собирать справки и искать свидетелей, то можно по-быстрому смотаться за границу. А можно даже и в самом Израиле договориться с каким-нибудь иностранным консульством и зарегистрироваться там. После чего МВД Израиля обязано признать такой брак (по закону, уже свершившийся брак, будь он религиозным или зарубежным, надо постфактум зарегистрировать в МВД).

Относительно недавно, в начале XXI века, в Израиле разгорелся скандал, когда гомосексуальная пара, вступившая в законный брак в Канаде, потребовала от МВД Израиля признать его. Возмущенные чиновники отказались, но Верховный суд удовлетворил иск новобрачных. Любой брак, заключенный за рубежом, признается израильскими законами, которые не содержат никаких поправок на пол супругов.

Но какие бы сложности ни существовали в Израиле с регистрацией брака, сама свадьба — это очень радостный праздник. «Люби жену как самого себя и оказывай ей уважение в большей степени, чем себе. Не заставляй женщину плакать, потому что Всевышний внимателен к ее слезам», — говорится в Талмуде. И невеста на свадьбе слез, даже и ритуальных, не льет. Кстати, за девушками по законам Моисея признавалось определенное право выбора. Хотя они и должны были выходить замуж только внутри «колена отца своего», но зато им предлагалось «быть женами тех, кто понравится глазам их». Редкая свобода для начала I тысячелетия до н. э.!

В труде Маймонида Мишне Тора разъясняется, что раньше, до появления Торы, для вступления в брак мужчине достаточно было просто ввести женщину в свой дом. Теперь же, после дарования Торы, требуется определенный обряд, который совершается в присутствии двух свидетелей-иудеев. По современному религиозному кодексу бракосочетание может провести любой иудей, отнюдь не обязательно раввин. По израильским законам требуется, чтобы это был раввин, имеющий разрешение от местного религиозного совета. Впрочем, получить это разрешение несложно.

Накануне свадьбы невеста должна совершить ритуальное омовение в микве — специальном водоеме. Кроме того, опытная женщина проводит с ней беседу об особенностях «галахических», то есть религиозных требований к супружеской жизни. Иногда жених и невеста в день свадьбы постятся с утра и до начала свадебного пира, хотя это требование и не является строго обязательным. А вот требование о том, чтобы целую неделю перед свадьбой жених и невеста никак не общались, обычно соблюдается. Конечно, в наши дни молодые люди могут многое себе позволить до помолвки. Но после того, как к делу подключаются родители, родственники и духовенство, жениху не рекомендуется не только целовать невесту и дотрагиваться до нее, но и вообще видеться с ней в последнюю неделю перед свадьбой. В некоторых общинах даже разговоры по телефону считаются недопустимой близостью.

Исключение для молодых людей традиционно делали лишь горские евреи — у них сложился обычай, получивший название «гечелей» — «ночной визит». После обручения в доме невесты устраивались посиделки, на которые приходили и подружки, и жених с друзьями. Потом молодежь постепенно расходилась, оставляя жениха и невесту одних в темноте. Терять девственность невесте в этой ситуации не полагалось, но некоторые вольности, которые в традиционных обществах принято позволять только мужу, она допустить могла.

Свадебный обряд традиционно проходит под хупой — большим балдахином, который символизирует дом жениха. Сюда жениха приводят отец и тесть, и здесь он вместе с раввином ожидает невесту. Невеста приходит с матерью и свекровью и семь раз подряд обходит вокруг своего суженого. Не отсюда ли пошло выражение «окрутить жениха»? Раввин наливает вино, произносит благословления, и жених с невестой по очереди пьют из одного бокала.

Кульминационный момент свадьбы — надевание обручального кольца. Причем кольцо на еврейской свадьбе только одно. Жених надевает его на указательный палец правой руки невесты (хотя потом она будет носить его на безымянном). «Вот, ты посвящена мне этим кольцом по закону Моисея и Израиля», — произносит он священную фразу. С этого момента брак считается свершившимся.

Теперь звучат семь традиционных благословений. Их может произнести раввин, а могут — самые уважаемые из гостей. Но текст их неизменен уже много веков:

Благословен Ты, Господь Бог наш, Царь мироздания, сотворивший веселье и радость, жениха и невесту, ликование, пение, торжество и блаженство, любовь и братство, мир и дружбу! Господь Бог наш, да зазвучат вскоре в городах Иудеи и на улицах Иерусалима голос радости и голос веселья, голос жениха и голос невесты, ликующий голос из-под свадебного балдахина и песни пирующих юношей. Благословен Ты, Господь, радующий жениха с невестой!

Жених с невестой снова пьют вино, а потом жених должен совершить еще один важный ритуал: разбить бокал, но не тот, из которого они пили, а другой, специально принесенный. Это делается в память о разрушении Иерусалимского храма и свидетельствует о том, что до тех пор, пока он не восстановлен, радость молодой семьи не может быть полной. Но это — единственная мрачная минута. Потом жениха и невесту отводят в уединенную комнату, где они должны ненадолго остаться вдвоем. У входа в комнату родные кладут серебряную ложку, и жених, а потом и невеста должны перешагнуть через нее правой ногой. Это долгожданный момент, ведь перед свадьбой они целую неделю не могли не только видеться, но даже разговаривать. Но уединение длится недолго: в праздничном зале молодых ждут друзья и родственники. Предстоящее застолье — это не просто возможность повеселиться и угоститься, ему придается важное ритуальное и даже религиозное значение. И если есть такая возможность, пир будет продолжаться целую неделю — в домах у родни и друзей, по очереди.

На свадьбе обязательно подписывается документ — кетуба, составленный на арамейском языке. Подписывают его жених и двое свидетелей. Невеста свою роспись не ставит, но свидетели удостоверяют ее согласие на брак. Жених же подтверждает, что сказал своей невесте следующее: «Будь мне женой по закону Моисея и Израиля. Я буду работать для тебя, и почитать тебя, и обеспечивать тебя пропитанием и всем необходимым, ибо сказано: сыны Израиля работают ради своих жен, обеспечивают их всем необходимым и почитают их…»

В кетубе указывается и сумма, которую муж обязан выплатить жене в случае развода. Она во всяком случае должна быть больше стоимости приданого. Впрочем, несмотря на то что разводы разрешены, случаются они достаточно редко. Ведь «если мужчина разводится с женой, даже жертвенник в Храме плачет».

Но вот свадьбу сыграли. Теперь супружеские отношения молодой пары будут определяться законами ритуальной чистоты. Супружеский секс у иудеев считается делом богоугодным и праведным. Но здесь существует такое количество правил, ограничений и предписаний, какого нет, наверное, ни в одной религии мира. Конечно, по тщательной проработанности сексуальных техник иудеям далеко, например, до даосов. Но по количеству запретов они безусловно лидируют.

Начинаются предписания уже в день, точнее, в ночь свадьбы. Эту ночь молодые, как бы ни утомила их свадебная церемония, должны увенчать физической близостью. Мужчина, женившийся на девственнице, может наутро не ходить в синагогу и даже не читать обязательную утреннюю молитву, но выполнить «супружеский долг» обязан. Однако обязан лишь в том случае, если свадебная ночь не пришлась с пятницы на субботу (сутки по еврейскому календарю начинаются с вечера). Вообще говоря, обычно супружеский секс по субботам не только разрешен, но и приветствуется — дело в том, что Лилит, похищающая сперму набожных сынов Израиля, по субботам теряет свою магическую силу, поэтому супруги могут вволю заниматься любовью, а женщины зачинать, не опасаясь козней демонической соперницы. Но первая близость между супругами равносильна тому, что муж «приобретает» свою будущую жену, а приобретение чего-либо в субботу запрещено. Этот запрет в древности стал одной из причин того, что свадьбы по пятницам не играют. Позднее его отменили (только для девственных невест), но традиция осталась.

Конечно же, свадьбу, независимо от того, девственна невеста или нет, можно назначать лишь на те дни, когда женщина находится в состоянии ритуальной чистоты, — их в каждом месяце чуть больше половины. А кроме того, рекомендуется подгадать свадьбу к полнолунию, дабы семейная жизнь оказалась такой же обильной, как луна.

Но даже если луна будет полной, а до субботы далеко, супружеская близость в первую же ночь молодым, несмотря на настояния законоучителей, не гарантирована. Если у невесты от волнения из‐за переезда в другой город или еще по каким-то причинам собьется цикл и месячные начнутся прямо на свадьбе, это значит, что по завершении церемонии молодые не смогут даже взяться за руки. Теперь им придется ждать, пока пройдут и сами месячные, и обязательные семь «чистых» дней, следующих за ними. А чтобы избежать соблазна, к молодой паре очень часто приставляют маленькую девочку — обычно сестру или племянницу невесты. Теперь малышка будет не только всюду сопровождать новобрачную, но и спать с ней в одной постели, пока не закончится период, называемый «нида» («нидда») — период ритуальной нечистоты.

Не только новобрачные, но и все супружеские пары, живущие по законам иудаизма, воздерживаются от супружеской близости в течение недели после прекращения любых кровянистых выделений, но не менее двенадцати дней от начала менструации. Даже если менструация длится три дня, семь «чистых» дней начинают отсчитывать, только когда пройдут пять дней, то есть с шестого. Для молодой пары, только что совершившей дефлорацию, срок сокращается на один день — семь «чистых» дней начинают отсчитывать не с шестого, а с пятого дня (если, конечно, к этому времени кровотечение прекратилось).

В течение всего запретного периода муж и жена должны не только воздерживаться от секса, но и соблюдать множество других достаточно обременительных правил. Например, супругам запрещено наливать друг другу вино и доедать еду из тарелок друг друга. Законы Галахи[70] гласят, что мужу в это время «нельзя смеяться и вести себя легкомысленно» со своей женой.

Не следует касаться ее даже мизинцем и не следует передавать ей из рук в руки даже длинные предметы; и также не следует ничего брать из ее рук; перебросить что-либо из его рук в ее, а также наоборот, тоже запрещено.

Не следует есть с ней за одним столом, кроме как в случае, когда в обычное устройство трапезы внесены некоторые изменения, то есть на стол поставлена некоторая вещь, разделяющая его и ее миски, причем это должна быть такая вещь, которую в обычных ситуациях на стол не ставят…

Не следует им спать в одной кровати, даже если это не ее специальная кровать. Даже если каждый из них спит одетым, и даже если они не касаются один другого, и даже если каждый спит на своем собственном постельном белье, и даже если они спят каждый на своей кровати, но эти кровати соприкасаются — все это запрещено. Если же они спят на полу, им не следует спать лицом друг к другу, кроме как в случае, когда они спят на большом расстоянии друг от друга. И тот же закон относится к ситуации, когда они спят на двух кроватях, соприкасающихся длинными сторонами, так что иногда они оказываются спящими лицом к лицу: несмотря на то что кровати не касаются одна другой по-настоящему, это запрещено, если расстояние между кроватями небольшое. И мужу запрещено даже сидеть на кровати, предназначенной лично для жены, даже если она при этом не присутствует; жене же запрещено спать на кровати, предназначенной специально для мужа. Однако нет необходимости запрещать ей сидеть на его кровати.

Им запрещено сидеть вдвоем на длинной скамье, если она не закреплена неподвижно. Если же между ними сидит кто-то еще — это разрешено. И им не следует ехать в одной повозке или плыть на одном корабле, если они просто прогуливаются, скажем, по садам и т. д. Если же они едут по делу из одного города в другой, им это разрешается, даже если они едут только вдвоем; только они должны сидеть так, чтобы не касаться друг друга.

Правил этих множество. А поскольку менструации у женщин не всегда бывают в одно и то же время, а кроме того, существуют еще и кровотечения по другим причинам, то для определения периода чистоты и нечистоты существует бесчисленное количество правил, включающих не только регулярный самоконтроль, но и консультации у духовных авторитетов. В случае сомнений муж может отнести испачканное белье или ватный тампон раввину, чтобы тот определил, считать ли этот случай кровотечением или нет. Для особо стыдливых супругов в Израиле существует служба, в которой проверку белья выполнят анонимно.

Особые проблемы — так называемое «галахическое бесплодие» — возникают у женщин, имеющий сокращенный цикл: ведь супружеская близость разрешается только на двенадцатые-тринадцатые сутки (если менструация началась вечером, прошедший день тем не менее засчитывается). Для женщин, имеющих обычный, 28-дневный цикл, это совпадает с овуляцией. Но у тех, кто имеет цикл длительностью 21 день, овуляция к этому времени успевает завершиться и женщина не может забеременеть. В течение многих веков эти абсолютно здоровые женщины считались бесплодными, и только современная медицина смогла наконец определить, в чем же дело. Она же в какой-то мере может прийти на помощь проблемным парам, столкнувшимся с галахическим бесплодием. Но нередко раввины, вооруженные современными знаниями об овуляции, в виде исключения и только для того, чтобы зачать ребенка, разрешают сократить отсчет «чистых» дней с семи до трех или пяти.

В наше время существет только два дня в году, в которые супружеская близость всем иудеям запрещена. Это Судный день и девятое ава — дата, которая была несчастливой для еврейского народа во всю историю его существования (достаточно сказать, что именно девятого ава был подожжен Первый иерусалимский храм и разрушен Второй). Поэтому девятого ава наиболее строгие традиционалисты отказываются не только от жены, но и от постели и спят на полу, положив под голову камень. Некоторые законоучителя считают также, что определенная сексуальная умеренность приличествует в дни войны, голода и других всенародных бедствий. Но строгих ограничений не существует, и все остальное время, кроме этих двух дней, супружеские обязанности можно и дóлжно исполнять (если, разумеется, жена является ритуально чистой).

Что же касается поста девятого ава (пост «пятого месяца») и связанного с ним воздержания, то существует надежда, что и от него в один прекрасный день можно будет отказаться — пророку Захарии (Зехарйа), жившему в VI веке до н. э. (после разрушения Первого храма), был божественный глас, сообщивший, что этот пост (как, впрочем, и другие, менее строгие посты) со временем сделается «радостью и веселым торжеством». Пророк поделился вестью с единоверцами, но поначалу надежды Захарии не оправдались — после его беседы с ангелами и Богом ситуация продолжала ухудшаться, и Храм был повторно разрушен. Однако с 1967 года, после воссоединения Иерусалима, в религиозных кругах Израиля стал обсуждаться вопрос о том, что ритуалы девятого ава действительно можно бы и смягчить. Пока что эта идея не нашла решающей поддержки, но так или иначе два дня поста и воздержания в году трудно назвать чрезмерной аскезой. Особенно на фоне строгих требований законов ритуальной чистоты.

Но вот наконец долгие дни воздержания завершились. Однако это не значит, что супружеская пара может немедленно отправляться в спальню. Сначала жена должна совершить ритуальное омовение в специальном бассейне — микве, наполненном дождевой водой. Традиционно в микву следовало отправляться только вечером. Но у женщины, которая одна выходит из дома в темное время суток, могут возникнуть проблемы. В разное время раввинам приходилось в виде исключения разрешать женщинам своих общин дневные омовения — причины для этого были самые разные, от львов и разбойников, которые выходили на промысел по ночам, до вечерней сырости или комендантского часа. В конце концов возобладало мнение, что погружаться в микву при необходимости можно и днем. Делать это следует так, чтобы вода омыла все тело целиком, поэтому предварительно женщина снимает с себя не только браслеты и кольца, но и пластыри и вставные зубы (если их конструкция это допускает). Препятствием для очищения считаются даже лак на ногтях и загрубевшая кожа на ступнях.

Раввин Ариэль Зильбигер писал о ритуальном омовении:

Наступает новый этап. Теперь, когда процессы созидания в организме женщины в основном завершились, она окунается в воды микве — естественные воды, символизирующие природу в том виде, в каком она была создана в семь дней Творения, то есть еще до вмешательства человека. Это действие переводит женщину из состояния «нида» — ритуальной нечистоты — в состояние «таора» — ритуальной чистоты, когда супружеские отношения вновь разрешены. Этот новый этап можно уподобить лету, когда цветы достигают всей полноты цветения, а плоды — полной зрелости. Настало время радоваться им и наслаждаться ими.

А пока женщина возвращается из миквы домой (стараясь, чтобы ее взор ни в коем случае не упал на что-нибудь некрасивое или неприятное), муж с волнением ожидает ее за накрытым праздничным столом. Долгие периоды воздержания позволяют супругам в течение многих лет сохранять свежесть чувств. Это тем более важно, что особого разнообразия в постели иудаизм не предусматривает.

Супружеская близость даже с женой, находящейся в состоянии ритуальной чистоты, по законам иудейских мудрецов разрешается далеко не всюду и не всегда. Она должна совершаться только в темное время суток или в комнате, где нет окон. Включать свет не рекомендуется, но если все-таки супруги зажгли свечу, она должна быть отгорожена непрозрачным экраном. Второе важное требование — в комнате не должно быть никого, кроме самих супругов, даже домашние животные считаются нежелательными свидетелями. Младенец может спать в родительской спальне в своей кроватке, но и его придется выселить, когда ему исполнится год. Хотя супружеская близость у иудеев отнюдь не считается греховной уступкой слабостям плоти, а, напротив, приравнивается к богослужению, держать в спальне священные книги тоже не следует. В крайнем случае они должны находиться в закрытом шкафу. Никакие звуки из спальни не должны проникать наружу. Если супруги ночуют в гостях, то им придется либо воздерживаться, либо попросить, чтобы их поселили в достаточно изолированном помещении. Но при всех условиях постельное белье они могут использовать только свое собственное… Запрещена близость и в том случае, если хотя бы один из супругов не вполне здоров или устал, например после долгого пути. Ребенок должен быть зачат здоровыми и бодрыми супругами, лишь тогда к нему с полным основанием можно будет отнести слова из псалма царя Давида: «И будет он, как дерево, посаженное при потоках вод, которое приносит плод свой во время свое, и лист которого не вянет; и во всем, что он ни делает, успеет».

Мужу, ложащемуся с женой в постель, следует поторопиться и не откладывать выполнение супружеских обязанностей на поздний час. Если жена уснет, то будить ее или тем более вступать в близость запрещено — это приравнивается к насилию. А любое сексуальное насилие иудаизмом категорически запрещено. В уже упоминавшемся каббалистическом трактате «Игерет Акодеш» Рамбан писал: «Муж никогда не должен брать жену силой, ибо Божественный дух не снисходит на того, чьи сексуальные отношения происходят без желания, любви и свободной воли… Талмуд учит нас, что как лев набрасывается и безжалостно разрывает свою жертву, так и невежественный человек бесстыдно набрасывается и спит со своей женой. Лучше согрейте ее сердце приятной беседой и соблазнительными словами…»

Запрещен и утренний секс, сразу после пробуждения. Утренняя эрекция у мужчины вызвана не близостью спящей рядом жены, а сновидениями и ночными фантазиями, посылаемыми злокозненной Лилит, на провокации которой поддаваться не следует.

Позы тоже разрешены не любые. На этот счет среди мудрецов нет единой точки зрения, но, во всяком случае, преобладает мнение, что классическая, или, как ее называют христиане, «миссионерская» поза во всяком случае является беспроигрышной. Когда палестинского мудреца рабби Достая бен Яная[71] попросили объяснить, почему во время полового акта мужчина лежит лицом вниз, а женщина — лицом вверх, он сказал: «Потому что каждый из них смотрит на то, из чего он создан: мужчина — на землю, а женщина — на мужчину».

Каббалисты считали, что во время интимной близости супруги должны следовать универсальному закону Вселенной: при передаче любого вида энергии тот, кто сообщает ее, находится выше того, кто ее получает, а лица их должны быть обращены друг к другу.

Поза «женщина сверху» запрещена однозначно, ведь именно по этому поводу и возникли в свое время разногласия между первым на земле мужчиной и его первой подругой Лилит. Адам считал, что сверху должен быть он, ибо он глава и мужчина. У Лилит была своя точка зрения, и в результате происшедшей ссоры она сбежала от своего суженого и стала спутницей Сатаны. Чтобы не уподобиться злокозненной сопернице, еврейки должны избегать запретной позы. Кроме того, живший в XIX веке рабби Шломо Ганцфрид, автор популярной книги по еврейскому законодательству «Кицур Шульхан Арух», особо подчеркивает: «Осуществлять половую близость следует со всей возможной скромностью. Если она сверху, а он снизу — это способ наглых».

Несколько менее криминальной считается поза «мужчина сзади». Маймонид против нее протестовал, считая неестественной, но другие авторитеты ее дозволяют. Зато многие из них не дозволяют другие, достаточно невинные (с точки зрения человека, далекого от иудаизма), вольности. Талмуд сообщает, что рабби Йоханан бен Дахабай предостерегал супругов от четырех возможных ошибок в постели: «Дети рождаются хромыми оттого, что их родители „переворачивают стол“, немыми потому, что те целуют „это место“, глухими, поскольку те разговаривают во время полового акта, слепыми, если те смотрят на „это место“».

По поводу того, что имел в виду стыдливый мудрец под «переворачиванием стола», сегодняшние комментаторы расходятся во мнениях, но во всяком случае это не «миссионерская позиция». С остальными положениями все более или менее понятно. Смотреть на «это место» действительно нельзя, впрочем, в темноте, которая обязательно сопутствует половому акту, его все равно не увидишь. По поводу того, можно ли «это место» целовать, существуют разные точки зрения. Во всяком случае, оральный секс если и дозволяется, то лишь когда супруги не могут возбудиться как-нибудь иначе — завершиться половой акт должен традиционно, дабы сперма попала только в предназначенное для нее природой место. Поскольку соблюсти все эти правила (а также и многочисленные другие), соблюдая полную немоту, не всегда возможно, то многие законоучителя, вопреки Йоханану бен Дахабаю, говорить в постели все-таки разрешают, но лишь о том, что напрямую относится к делу. Некоторые разрешают даже бранную лексику, лишь бы она пошла на пользу. А вот думать о чем-то (а главное, о ком-то) постороннем во время акта нельзя. Муж и жена должны не предаваться отвлеченным сексуальным фантазиям, а полностью сосредоточиться друг на друге.

В целом по поводу четырех запретов, наложенных рабби Йохананом бен Дахабаем, его тезка, палестинский мудрец III века, высказался так: «Все, сказанное выше, — мнение рабби Йоханана бен Дахабая. Однако мудрецы сказали, что закон — не по его мнению! Но как муж желает заниматься любовью с женой, так он и может поступать».

Кстати, вопреки распространенной точке зрения о том, что особо добродетельные евреи занимаются сексом через отверстия в простыне, дабы не видеть и не касаться друг друга, все сексуальные руководства для иудеев сообщают: это не более чем досужая выдумка. Родилась она, возможно, потому, что ортодоксальные иудеи действительно носят ритуальную нижнюю одежду, скроенную по принципу пончо, — прямоугольник с отверстием посередине. Но одежда эта не имеет к сексу никакого отношения.

Наш современник Шмулей Ботеах, раввин Оксфордского университета, в своей книге «Кошерный секс» пишет по этому поводу:

Еврейский закон не только не оговаривает как обязательное использование простыни, но и даже запрещает это, если пара желает прибегнуть к «простынному» сексу из‐за чрезмерного стремления к благочестию. Древние раввины не разрешали мужу и жене иметь на себе какие-либо предметы одежды во время занятий любовью. Секс должен приносить с собой мощную волну эмоций, которая заставляет пару чувствовать близость, и эта волна просыпается тогда, когда тело соприкасается с другим телом. Пара может делать все, что ей хочется во время любовной прелюдии, чтобы возбудить друг друга — супруги могут использовать французское белье, футбольные шлемы и наколенники, если это разжигает их фантазию. Однако сам половой акт должен проходить без каких бы то ни было предметов одежды, чтобы на пути близости, которой достигает пара, не было никаких барьеров.

Ботеах подчеркивает, что в этом же ключе рассматривается в иудаизме и использование презервативов. «Презервативы — это барьер для близости», — пишет раввин. Кроме того, иудаизм, поощряя деторождение, к любым контрацептивам относится настороженно, по крайней мере пока в семье не родилось достаточное количество детей. Тем не менее контрацептивы разрешены, но предпочтение отдается таблеткам или спиралям, которые позволяют супругам ощутить максимальный физический контакт.

Надо сказать, что законоучители, настаивающие на сексуальном раскрепощении супругов, не только заботились об их удовольствии, но и проводили мудрую демографическую политику. Иудеи считают, что половой акт, завершившийся оргазмом женщины, приведет к зачатию мальчика. Если же супруг поспешил, то больше чем на девочку он рассчитывать не может. Поэтому еврейская традиция, подобно даосской, огромное внимание уделяла удовлетворению женщины. Существовала и точка зрения, что зачатию мальчика способствуют два половых акта за одну ночь.

Иудаизм настаивает, что муж должен удовлетворять жену по первому ее требованию (разумеется, если она находится в состоянии ритуальной чистоты). Если же она никаких требований не предъявляет, мудрецы Талмуда сами позаботились об этом вопросе. Они постановили, что материально обеспеченный человек, не занятый физическим трудом, должен радовать жену ежедневно (впрочем, это «ежедневно» относится в лучшем случае к 16 дням из 28). Люди, занимающиеся физическим трудом, должны делать это не реже двух раз в неделю. Погонщики ослов — раз в неделю. И наконец, погонщик верблюдов должен удовлетворять жену ежемесячно. Такая разница между погонщиками ослов и верблюдов не должна удивлять. Ведь осел — животное, предназначенное для коротких расстояний; что же касается верблюжьих караванов, то у тех, кто их сопровождает, не всегда есть возможность вернуться к жене в указанный Талмудом срок… Самое вольное сексуальное расписание предусмотрено для моряков — обязательно хотя бы одно сношение в шесть месяцев. Некоторые послабления сделаны и для евреев, которые хотят полностью посвятить себя изучению Торы. Несмотря на то что они попадают под первую категорию — людей, не занятых физическим трудом, — для них обязателен один половой акт в неделю, лучше всего в субботнюю ночь. И конечно же, для всех иудеев (кроме разве что моряков и погонщиков верблюдов) обязательна близость с женой в ту торжественную ночь, когда она возвращается из миквы. Впрочем, в отсутствие мужа его супруга не посещает микву, приберегая этот ритуал к его возвращению (если женский цикл позволит).

Несмотря на множество мелочных запретов и рекомендаций, которые, с точки зрения непосвященного, «приземляют» кошерный секс и делают его слишком рассудочным и контролируемым, супружеские отношения у евреев носят очень эмоциональный характер. Частые периоды воздержания лишь способствуют этому. И не случайно фаллос на иврите может обозначаться тем же словом, что и соловей. Ну а роза во множестве культур мира всегда была символом женского лона. Любовь соловья к розе — можно ли найти лучший символ возвышенных супружеских отношений!

Помимо супружества в реальной жизни существуют еще и внебрачные связи. О них во Второзаконии сказано: «Если найден будет кто лежащий с женою замужнею, то должно предать смерти обоих: и мужчину, лежавшего с женщиною, и женщину; и так истреби зло от Израиля». Но на практике смертная казнь за прелюбодеяние если и применялась, то очень редко. А позднее законоучители Талмуда постановили, что с разрушением Храма (в 70 году н. э.) Синедрион (иудейский религиозный суд) вообще утратил право приговаривать кого бы то ни было к смертной казни, и вот уже почти две тысячи лет прелюбодеи могут жить сравнительно спокойно.

Кроме того, измену еврейской жены доказать достаточно трудно. Во времена Первого Храма этот вопрос решался проще: тогда муж приводил подозреваемую в Храм, с нее срывали головной убор и при стечении народа давали выпить «горькую воду, наводящую проклятие» — святую воду, в которую были добавлены земля из святилища и пепел сожженного свитка с заклинаниями. Священник при этом возглашал: «Если никто не переспал с тобою и ты не осквернилась и не изменила мужу своему, то невредима будешь от сей горькой воды, наводящей проклятие; но если ты изменила мужу твоему и осквернилась и если кто переспал с тобою кроме мужа твоего… да предаст тебя Господь проклятию и клятве в народе твоем, и да соделает Господь лоно твое опавшим и живот твой опухшим». После этого правда должна была выйти наружу: «…если она нечиста и сделала преступление против мужа своего, горькая вода, наводящая проклятие, войдет в нее, ко вреду ее, и опухнет чрево ее и опадет лоно ее, и будет эта жена проклятою в народе своем; если же жена не осквернилась и была чиста, то останется невредимою и будет оплодотворяема семенем».

Если самочувствие и внешность женщины во время испытания не менялись, то подозрения с нее снимались. Ее голову вновь покрывали платком. Ревнивый муж во искупление своей подозрительности должен был купить ей дорогой подарок, кроме того, он навсегда лишался права на развод. Но иногда случалось, что лицо испытуемой покрывалось трупными пятнами, а живот на глазах разбухал, — тогда ее вина считалась доказанной. Известно, что однажды преступная жена послала на испытание вместо себя свою сестру-близнеца. Та была верной женой, и «горькая вода» ей не повредила. Однако, когда сестры встретились и поцеловались, на теле неверной жены проявились искомые признаки, как если бы воду выпила она сама.

Процедура эта была достаточно проста, надежна и необременительна, но уже в эпоху Второго Храма люди заметили, что она перестала действовать — во всяком случае, разоблачения неверных жен прекратились. Это, конечно, могло означать, что все жены отныне были верными, но такое решение вопроса не пришло в голову священнослужителям, которые хорошо знали свою паству. И они объявили, что дело не в безгрешности жен, а в греховности их мужей — на жену мужа-прелюбодея испытание не действует.

С тех пор для того, чтобы доказать супружескую измену, стали требоваться показания двух непосредственных свидетелей грехопадения. Причем косвенные улики во внимание не принимались. Известно, что однажды, уже в наши дни, раввинатский суд отказал в иске мужу, который предъявил видеозапись, на которой его жена лежала в постели с посторонним мужчиной, одетая в нижнее белье. Ведь возлежание еще не есть измена как таковая, а платье можно снять из‐за жары… Впрочем, это не означает, что религиозные нормы дозволяют еврейкам ложиться в постель с посторонними мужчинами. Наоборот, Галаха — свод законов и правил, управляющий повседневной жизнью евреев, — категорически запрещает женщине даже просто оставаться наедине с посторонним мужчиной в закрытой комнате.

Если же прелюбодеяние все-таки доказано, для преступной жены предусмотрено наказание: она не имеет права ни остаться с прежним мужем, ни выйти замуж за соблазнителя. Таковую жену ее муж должен отвергнуть (это не только его право, но и обязанность, даже если он готов все простить). А для вступления в новый брак прелюбодейке придется искать себе кого-нибудь другого — брак с «соучастником» категорически запрещен. Детей, рожденных от этой связи, объявляют «мамзерами» — неполноправными иудеями, которым разрешены браки либо с такими же мамзерами, как они, либо с прозелитами.

Но вернемся во времена Пятикнижия. Обрученная невеста в случае прелюбодеяния полностью разделяла судьбу замужней женщины (как и ее соблазнитель):

Если будет молодая девица обручена мужу и кто-нибудь встретится с нею в городе и ляжет с нею, то обоих их приведите к воротам того города и побейте их камнями до смерти: отроковицу за то, что она не кричала в городе, а мужчину за то, что он опорочил жену ближнего своего; и так истреби зло из среды себя.

Особая кара полагалась грешницам из сословия священнослужителей: «Если дочь священника осквернит себя блудодеянием, то она бесчестит отца своего; огнем должно сжечь ее».

Но зато рабыни могли грешить в условиях сравнительной безнаказанности: «Если кто переспит с женщиною, а она раба, обрученная мужу, но еще не выкупленная или свобода еще не дана ей, то должно наказать их, но не смертью, потому что она несвободная…»

Мужчине, соблазнившему рабыню-невесту, надлежало принести в жертву овна, «и прощен будет ему грех, которым он согрешил». Что же касается самой девушки, то ее наказание никак не оговаривалось и, возможно, она отделывалась легким испугом или же каралась своим господином по его усмотрению.

Значительные поблажки делались для невест и в ситуации, которую можно было истолковать как изнасилование:

Если же кто в поле встретится с отроковицею обрученною и, схватив ее, ляжет с нею, то должно предать смерти только мужчину, лежавшего с нею, а отроковице ничего не делай; на отроковице нет преступления смертного: ибо это то же, как если бы кто восстал на ближнего своего и убил его; ибо он встретился с нею в поле, и хотя отроковица обрученная кричала, но некому было спасти ее.

Возможность изнасилования «в поле» замужней женщины почему-то здесь не рассматривается. Впрочем, проблема эта иудаизмом все-таки решена: изнасилованная женщина оскверненной не считается и может вернуться к мужу. Исключение составляют лишь жены коэнов — мужчин-священнослужителей из рода потомков Аарона. Коэн не имеет права жить с женщиной, которая подверглась изнасилованию, и обязан развестись с ней.

А вот мужчина, который изнасиловал необрученную девицу, разойтись уже не сможет никогда. Моисей заповедал: «Если кто-нибудь встретится с девицею необрученною, и схватит ее и ляжет с нею, и застанут их, то лежавший с нею должен дать отцу отроковицы пятьдесят сиклей серебра, а она пусть будет его женою, потому что он опорочил ее; во всю жизнь свою он не может развестись с нею».

Эта заповедь могла бы не понравиться изнасилованным девицам, которым, таким образом, предлагалось весь свой век вековать с обидчиком, храня ему верность и рожая ему детей. Но Талмуд уточняет, что брак с насильником возможен только с согласия его жертвы. В противном случае виновный подлежит уголовному суду. Интересно, что при групповом изнасиловании к смерти могли приговорить только первого из преступников. Остальные отделывались штрафами, поскольку считалось, что главный ущерб — моральный и физический — жертве уже причинен, а остальные его только усугубляют.

Если свадьбой надо было «прикрыть грех», Моисей позволял девушкам брать женихов вне родного колена (на которые, как известно, делится народ Израилев). В остальных же случаях им предлагалось выходить замуж только внутри «колена отца своего», хотя они и имели право выбрать тех, «кто понравится глазам их».

Несмотря на то что девушка имела право отказаться от брака с насильником, с практической точки зрения ей было лучше этого не делать. Иудеи очень щепетильно относились к девственности невесты. Особое предупреждение было адресовано ее родителям: «Не оскверняй дочери твоей, допуская ее до блуда, чтобы не блудодействовала земля и не наполнилась земля развратом». Во Второзаконии о невесте говорится, что если жених «не нашел у нее девства» и смог доказать это, «то отроковицу пусть приведут к дверям дома отца ее и жители города ее побьют ее камнями до смерти, ибо она сделала срамное дело среди Израиля, блудодействовав в доме отца своего; и так истреби зло из среды себя». Впрочем, напомним, что по крайней мере последние две тысячи лет такие крайние меры не применялись.

Чтобы жених мог еще до свадьбы удостовериться в непорочности своей невесты, у иудеев существовал древний обычай: девушку сажали над сосудом с освященным вином, и раввин по запаху определял, грешила она или нет. А на случай, если обоняние подводило священнослужителя, свадьбы было принято (и сейчас принято) играть в один из дней с воскресенья по среду включительно, с учетом расписания работы раввинатских судов, чтобы уже на следующее утро обманутый новобрачный мог подать жалобу. Вдовы и разведенные женщины, которых это не касается, могут выходить замуж и в четверг, хотя по пятницам суд не работает.

Добрачную половую жизнь иудаизм запрещает и по сей день, не отличаясь в этом смысле, например, от христианства. Впрочем, и соблюдается этот запрет современными евреями примерно так же, как и христианами.

Прочие запреты, изложенные в Пятикнижии, в целом не отличаются оригинальностью и характерны в том или ином виде для многих традиционных (и не только) обществ. Например, запрещено скотоложство — виновного полагается предать смерти. А заодно такая же кара назначается и ни в чем не повинному животному. «Кто смесится со скотиною, того предать смерти и скотину убейте. Если женщина пойдет к какой-нибудь скотине, чтобы совокупиться с нею, то убейте женщину и скотину; да будут они преданы смерти, кровь их на них», — так говорится в книге Левит[72].

Мидраши дополнительно сообщают, что скотоложство было одним из тех грехов, которым человечество предавалось в допотопные (в буквальном смысле) времена. Именно тогда от противоестественных связей людей с животными рождались бродившие по земле чудовища. Но всемирный потоп уничтожил их, после чего потомки Ноя (Ноах), видимо, предавались этому греху в меньшей степени или, по крайней мере, не рожали от своих четвероногих партнеров. Поэтому чудовища с лица земли исчезли, запрет же был на всякий случай подтвержден Моисеем.

Еще один строжайший запрет, провозглашенный Моисеем и поддержанный как иудаизмом, так и христианством, — запрет на гомосексуальные связи. «Не ложись с мужчиною, как с женщиною: это мерзость», — говорится в книге Левит. И далее: «Если кто ляжет с мужчиною, как с женщиною, то оба они сделали мерзость; да будут преданы смерти, кровь их на них».

За одну лишь попытку предаться мужеложству были жесточайшим образом наказаны жители Содома, а грех этот и по сей день носит название «содомского». Правда справедливости ради надо отметить, что мужчины из злополучного города покусились не на других мужчин, а на ангелов (что впрочем, лишь отягощает их вину). Ангелы же в иудаизме — существа, наличие пола у которых весьма спорно. Так, «Электронная еврейская энциклопедия» сообщает, что живший в XII веке мудрец Аврахам ибн Эзра утверждал: «Ангелы тождественны нематериальным или простейшим формам идеального бытия», что дает серьезные основания сомневаться в наличии у них пола. А великий Маймонид и вовсе предлагал рассматривать ангелов как «обособленные разумы», а также природные и физические силы.

Но какого бы пола ни были ангелы на самом деле, жители города Содома принимали их за мужчин… Напомним, что праведник Лот, живший в Содоме, пригласил к себе в гости двух ангелов, принявших облик обычных мужей, «сделал им угощение и испек пресные хлебы». Неизвестно, знал ли Лот, каких высоких гостей приютил он под своим кровом, но его земляки явно этого не знали и «простейшие формы идеального бытия» в пришельцах не усмотрели. Они окружили его дом «…и вызвали Лота, и говорили ему: где люди, пришедшие к тебе на ночь? Выведи их к нам, мы познаем их». Лот отказался нарушить обычай гостеприимства, он даже пытался предложить взамен своих девственных дочерей. Но налетчики были неумолимы; они тем более не желали прислушаться к Лоту, что сам он не был коренным жителем Содома и появился в этих местах сравнительно недавно. Содомиты заявили: «Вот пришелец, и хочет судить? Теперь мы хуже поступим с тобой, нежели с ними». Насильники хотели выломать дверь, но терпение ангелов истощилось, и они поразили нечестивцев слепотой, а потом уничтожили огненным дождем и весь город, предварительно выведя оттуда Лота с семейством. Заодно был уничтожен и город Гоморра — впрочем, про его жителей Господу давно было известно, что они тоже грешники: «…вопль Содомский и Гоморрский, велик он, и грех их, тяжел он весьма».

Отметим, что Игорь Кон, посвятивший немало сил изучению сексуальных меньшинств, считает, что жители Содома были наказаны не столько за свои гомосексуальные наклонности, сколько за нарушение законов гостеприимства. Он проводит параллель между историей содомитов (горожан) и другой подобной историей, рассказанной в книге Судей Израилевых[73].

В городе Гиве Вениаминовой некий старик приютил на ночь двух путешественников: мужчину и его наложницу. Но «жители города, люди развратные, окружили дом, стучались в двери и говорили старику, хозяину дома: выведи человека, вошедшего в дом твой, мы познаем его». Хозяин дома, как когда-то Лот, пытался усмирить их и даже предложил им свою дочь. Однако от дочери старца налетчики отказались и в конце концов удовлетворились наложницей гостя, которая была им выдана и умерла после того, как «ругались над нею всю ночь».

В этом случае преступники отнюдь не настаивали на однополом сексе, но и от девственницы тоже отказались — главным для них было надругаться над кем-то из гостей. Именно это, по мнению Кона, и было самым страшным преступлением в глазах иудеев. За такое же преступление (правда, не успевшее свершиться), как он считает, и был уничтожен Содом, независимо от того, собирались ли его жители насиловать ангелов естественным или противоестественным образом. Отметим, что точка зрения российского ученого хорошо и подробно им разъяснена (чем и воспользовались авторы настоящей книги), но при этом не слишком оригинальна — в том или ином виде ее высказывали многие богословы.

Что же касается жителей Гивы, они тоже были наказаны — правда не непосредственно Богом, а «сынами Израилевыми», которые собрались «как один человек» и потребовали от колена Вениаминова: «Выдайте развращенных оных людей, которые в Гиве; мы умертвим их и искореним зло из Израиля». Преступники выданы не были, и тогда возмущенные израильтяне разгромили и сожгли город.

Впрочем, мужеложство в иудаизме каралось и само по себе, независимо от того, было оно связано с нарушением законов гостеприимства или нет. Греховно было и растрачивание семени впустую (будь связь гомо- или гетеросексуальной) — это не позволяло «плодиться и размножаться». Всем известна история о том, как Онан отказался «восстановить семя» своему умершему брату Иру.

Отец обоих братьев приказал Онану вступить в левиратный брак с вдовой Ира — дети, родившиеся от такого брака, числились бы детьми покойного. Онан не посмел ослушаться, но «знал, что семя будет не ему; и потому, когда входил к жене брата своего, изливал на землю, чтобы не дать семени брату своему». Злополучный Онан не был виновен непосредственно в том занятии, которому позднее дали его имя, — он не мастурбировал, а, судя по всему, практиковал прерванный половой акт. В одном из мидрашей даже сообщается, что делал он это не от пренебрежения к памяти брата, а от того, что полюбил его вдову и не хотел, чтобы она забеременела и подурнела. Кроме того, левиратный брак мог быть расторгнут после того, как «семя восстановлено», чего Онан, видимо, тоже не хотел. Так или иначе, Онан был наказан за свой проступок: «Зло было пред очами Господа то, что он делал; и Он умертвил его».

Собственно, любое напрасное пролитие семени издревле считалось у иудеев если не преступлением, то проступком. Детей приучали спать на спине, положив руки на одеяло. Запрещено было наблюдать любые сцены, которые могут привести к возбуждению вне брака. Само собой, что половой акт между супругами должен происходить без свидетелей, но и смотреть на совокупляющихся животных или рассматривать вольного содержания картинки тоже не рекомендуется. Запрещены верховая езда без седла и облегающие брюки. Считается, что непроизвольными поллюциями ведает дьяволица Лилит — губительница новорожденных младенцев и мать бесчисленных демонов, с которой лучше не иметь никаких дел. Мужчина, у которого произошла поллюция, до вечера считается «ритуально нечистым», и от запрета входить на территорию Храма его в наши дни спасает только то, что Храм еще не восстановлен. В уже упомянутой книге «Кицур Шульхан Арух» говорится: «Если с человеком случилось, Б-же упаси, случайное семяизвержение ночью, то когда он проснется, должен омыть руки и сказать с сокрушенным сердцем: „Властелин мира! Я сделал это ненамеренно, только из плохих размышлений и плохих мыслей. Поэтому по воле Твоей, Г-сподь, Б-г мой и Б-г отцов моих, сотри в милосердии Своем преступление это и спаси меня от этих и подобных плохих размышлений навсегда, амен, и да будет такова Твоя воля“…»

Именно запрет на пролитие семени в иудаизме приводит, по словам Игоря Кона, к тому, что «„верхний“, „активный“ партнер в гомосексуальном акте виновен больше „пассивного“, не потому, что он инициировал греховное действие (это надо было еще доказать), а потому что именно он изливает семя в неподобающий „сосуд“».

И по той же самой причине лесбийская любовь в иудаизме карается не слишком строго. Ведь в традиционном обществе лесбиянки, чем бы они ни занимались наедине, выходят по воле родителей замуж и рожают детей ничуть не хуже, чем остальные женщины. В Торе о них не сказано ни слова, Талмуд же предлагает побить нарушительницу палками и дать ее мужу право на развод. Девушка, уличенная в лесбийской любви, не может стать женой раввина, а чтобы и соблазна такого не возникало, двум девушкам запрещено спать в одной постели даже одетыми.

На мужчин этот запрет не распространяется, и они, если уж так сложилось, могут спать вместе (разумеется, безгрешно). Правда, одно время ученые мудрецы пытались и мужчин развести по разным постелям, но поправка не прошла. Маймонид в XII веке объявил, что мужеложства среди евреев не наблюдается. Потом оно, вероятно, стало наблюдаться, потому что тремя веками позже Иосеф Каро, вздыхая о славных временах Маймонида, пишет: «В наше время большой распущенности не следует двум мужчинам уединяться или спать в одной постели». Но еще через 200 лет очередной законоучитель сообщил, что не понимает этих слов, поскольку в своей общине никаких следов гомосексуализма не видит…

Вопрос остался нерешенным, хотя дальнейшие события показали, что гомосексуальные связи среди евреев таки да, встречаются. На сегодняшний день проблема эта стоит в Израиле весьма остро. Некоторые направления иудаизма стали пересматривать свое отношение к «содомитам», декларируя, что осуждают само явление, а не тех людей, которые ему подвержены по своей природе. В рамках реформистского иудаизма, возникшего в начале XIX века в Германии и затем распространившегося по всему миру, однополая любовь в конце концов и вовсе была объявлена легитимной. Запрет, содержащийся в Пятикнижии, реформисты отнесли только к однополой проституции, а все, что происходило по любви, разрешили. Вопрос о том, может ли гомосексуал быть раввином, теперь рассматривался каждой общиной самостоятельно. Кое-где стали заключать однополые браки по древнему еврейскому обычаю — под ритуальным навесом — хупой. В Тель-Авиве, а потом и в Иерусалиме с большой помпой начали проводить гей-парады. В 2004 году суд Израиля признал право гомосексуала на наследство, оставшееся после его партнера, тем самым приравняв это сожительство к браку. Тогда же один из солдат Армии обороны Израиля (ЦАХАЛ) подал протест против депортации из страны его гомосексуального партнера. По закону супруги и невесты военнослужащих ЦАХАЛ действительно не подлежат депортации, и хотя подразумевалось, что супруги должны быть разного пола, но в законе эта тонкость прописана не была, и депортацию «супруга» отменили. В наши дни Всеизраильская ассоциация геев и лесбиянок активно борется за то, чтобы однополым парам разрешили усыновлять детей…

Но надо сказать, что ортодоксальные раввины категорически не приемлют всех новшеств, связанных с легализацией однополой любви. Максимум, на что готовы пойти некоторые из них, — это рассмотреть природу гомосексуальности с точки зрения каббалы и признать, что женская душа могла по ошибке вселиться в мужское тело. Однако эту ошибку учителя рекомендуют не реализовывать в постели, а исправлять, следуя законам Торы.

К проституции евреи всегда относились негативно, но без фанатизма. С одной стороны, Моисей заповедал: «Не должно быть блудницы из дочерей Израилевых, и не должно быть блудника из сынов Израилевых». Но уже в следующих строках пророк признал, что блудницы и блудники среди дочерей и сынов Израилевых все же есть, причем бороться с ними судебно-административными методами Моисей не призывает, он лишь запрещает принимать от них пожертвования на религиозные нужды. Позднее, начиная с эпохи Второго Храма, то ли еврейские мудрецы стали терпимее относиться к проституции, то ли денег на содержание Храма перестало хватать, но среди законоучителей послышались голоса о том, что запрет на пожертвования относится только к женщинам, которые изменяют мужу или вступают в преступные связи с родственниками. Если же незамужняя проститутка зарабатывает деньги, обслуживая посторонних ей мужчин, то эти деньги в Храм можно пожертвовать. А если продажная женщина бросит свое ремесло, то ей и стать женой коэна не возбраняется. Впрочем, это все были вопросы дискуссионные.

Священные книги сохранили истории о блудницах, которые завоевали у иудеев (а с их легкой руки и у христиан) немалую славу. Так блудница Раав (Рахав), жившая в Иерихоне, пустила к себе в дом двух соглядатаев, посланных Иисусом Навином (Йеошуа, сын Нуна) при осаде города. Вообще говоря, блудница, принимающая ночью незнакомых мужчин, может и не задаваться вопросом об их национальности, отношении к военной службе и дальнейших намерениях. Но Раав оказалась женщиной дальновидной и политически грамотной. Когда царь иерихонский потребовал выдать ему ночных гостей, Раав сообщила, что действительно принимала у себя неизвестных ей мужчин, но они покинули ее дом. Сама же «скрыла их в снопах льна, разложенных у нее на кровле», направив погоню по ложному следу. Раав поступила так не из любви к своим новым знакомцам — она прямо объяснила им, что наслышана о непобедимости иудейского войска, что «все жители земли сей пришли от вас в робость» и что она просит сохранить жизнь ей и ее близким. После чего выпустила лазутчиков наружу из окна в городской стене.

Деяние иерихонской блудницы во все времена и у всех народов именовалось изменой Родине и предательством. Некогда так же точно поступила римлянка Тарпея, открыв ворота родного города воинам сабинского царя Тита Тация. Но сабинцы, воспользовавшись услугой изменницы, потом с презрением погребли ее под грудой щитов (Тарпея попросила в качестве награды то, что сабинский воин носит на левой руке, имея в виду золотой браслет и не предусмотрев, что щит держат в той же руке). Иудеи оказались людьми менее щепетильными (но и более благодарными). Они не только выполнили свое обещание спасти семью изменницы — самой Раав позволили принять иудаизм, и она, согласно мидрашам, стала женой Иисуса Навина и праматерью нескольких знаменитых библейских пророков. Христиане тоже высоко оценили знаменитую предательницу — ей посвятил несколько теплых строк апостол Павел в своем «Послании к Евреям». Род деятельности Раав, конечно, не имел никакого отношения к тому почету, которым окружили ее апологеты обеих религий. Но, во всяком случае, ее профессия ничуть не помешала ни возвышению блудницы, ни ее блестящему браку.

Священное Писание сохранило и упоминание о двух блудницах, которые обратились к царю Соломону с просьбой рассудить, кому должен принадлежать спорный младенец. Эти блудницы ни в каких военно-политических играх замешаны не были, и царь, рассудив их спор, мирно отправил женщин по домам. Во всяком случае, эта история свидетельствует о том, что блудницы могли не только легально жить и работать в Иерусалиме, но и допускались ко двору и могли лично беседовать с царем.

С тех пор и поныне раввины, порицая проституцию как явление, порицая проституток за их профессию, тем не менее отстаивали при необходимости юридические и человеческие права самих продажных женщин. Что же касается мужчин, которые пользуются их услугами, то в этом вопросе рекомендуется индивидуальный подход. Если мужчина, имеющий здоровую жену, наведается к проститутке, это приравнивается к супружеской измене. Но если вдовец или муж, чья жена давно и тяжело больна, не могут совладать с голосом пола, к ним отношение иное. По мнению некоторых раввинов, посещение проститутки для них во всяком случае меньшее зло, чем онанизм. В критической ситуации можно даже обратиться за благословением на посещение публичного дома к раввину — и иногда такое благословение действительно дается. Но обычно с оговоркой, что вынужденное грехопадение должно совершиться достаточно далеко от дома.

О разводе в Танахе говорится довольно часто — видимо, он был делом обыденным. Даже описывая взаимоотношения Израиля с Богом, пророк Иеремия (Йирмейа) для пущей образности сравнивает свой народ с разведенной женой:

Говорят: если муж отпустит жену свою и она отойдет от него и сделается женою другого мужа, то может ли она возвратиться к нему? Не осквернилась ли бы этим страна та? А ты со многими любовниками блудодействовала, — и однакоже возвратись ко Мне, говорит Господь.

Чтобы понять это сравнение, надо знать, что повторный брак разведенных супругов был по законам Моисея категорически запрещен, если женщина успела побывать в следующем браке. Во Второзаконии говорится:

Если кто возьмет жену и сделается ее мужем, и она не найдет благоволения в глазах его, потому что он находит в ней что-нибудь противное, и напишет ей разводное письмо, и даст ей в руки, и отпустит ее из дома своего, и она выйдет из дома его, пойдет, и выйдет за другого мужа, но и сей последний муж возненавидит ее и напишет ей разводное письмо, и даст ей в руки, и отпустит ее из дома своего, или умрет сей последний муж ее, взявший ее себе в жену, — то не может первый ее муж, отпустивший ее, опять взять ее себе в жену, после того, как она осквернена, ибо сие есть мерзость пред Господом…

Второзаконие сохранило еще два установления, относящихся к разводу. Устами Моисея Господь объявил, что муж, который пытался оклеветать свою жену, утверждая, что она не была девственной, «не может развестись с нею во всю жизнь свою», если доказано обратное. Запрещался развод и мужчине, который изнасиловал «девицу необрученную», после чего по закону был вынужден на ней жениться.

Других законов, регламентирующих разводы древних иудеев, Танах не сохранил. Однако разведенные женщины в нем упоминаются достаточно часто. Интересно, что инициатором развода во всех случаях, когда это оговаривается, выступает муж: он отсылает от себя жену, дав ей разводное письмо. Жена, судя по всему, не могла оставить мужа самовольно. Впрочем, развод в какой-то мере ложился пятном на репутацию женщины. Во всяком случае, неоднократно упоминается, что священники не могут жениться на разведенных: «Они не должны брать за себя блудницу и опороченную, не должны брать и жену, отверженную мужем своим…»

Хотя разведенных жен Моисей и не жаловал, сами по себе разводы в те далекие времена особых нареканий не вызывали. Напомним, что священник, книжник и государственный реформатор Ездра (живший, правда, несколько позднее Моисея) организовал массовый развод иудеев, которые «взяли себе жен иноплеменных из народов земли».

Живший в III или II веке до н. э. автор Книги премудрости Иисуса, сына Сирахова (Премудрость Бен-Сиры), тоже рекомендует развод, правда, не в случае национальных и религиозных противоречий, а в случае, если жена «не ходит под рукою твоею», то есть не в должной мере покоряется мужу. «Соглашусь лучше жить со львом и драконом, нежели жить со злою женою, — восклицает автор книги. — Злость жены изменяет взгляд ее и делает лице ее мрачным, как у медведя». С таковой женой сын Сирахов рекомендует развестись. Впрочем, это его личная точка зрения, поскольку в иудейский религиозный канон эта книга не входит (а христиане считают ее полезной, но не богодухновенной). Кроме того, справедливости ради можно отметить, что сын Сирахов вовсе не женоненавистник. Уделив немало внимания женам порочным, он под конец поминает и жен кротких и стыдливых. Таковая жена, по мнению автора, прекрасна с головы до ног: не только лицо похоже на сияющий светильник (что резонно), но даже и «прекрасные ноги ее на твердых пятах» — «что золотые столбы на серебряном основании».

Несколько в стороне от этой традиции стоит Книга пророка Малахии (Малахи; V век до н. э.). Малахия, в отличие от предыдущего автора, не исследует влияния добродетели на стройность ног и не вдается в подробности о том, похожа злая жена на медведя или нет. При всех условиях «она подруга твоя и законная жена твоя», — пишет он. Малахия сочувствует отвергнутым женщинам, которые «обливают слезами жертвенник Господа с рыданием и воплем», и предостерегает мужей: «Никто не поступай вероломно против жены юности твоей». Правда, что именно говорит Малахия о собственно разводах, не вполне понятно. В синодальном переводе Библии устами пророка возглашается: «Если ты ненавидишь ее (жену. — О.И.), отпусти, говорит Господь Бог Израилев…», — что не вполне согласуется с предыдущими заявлениями автора Книги. Крупный российский богослов Александр Лопухин в своей «Толковой Библии» пишет, что перевод этого стиха неясен, и предлагает, со ссылкой на Павла Тихомирова[74], другой перевод: «Ибо я ненавижу развод, говорит Иегова Бог Израилев…» В такой версии все становится на свои места, и можно с уверенностью зачислить пророка Малахию в число противников развода.

В I веке н. э. вопрос о том, какие причины развода могут быть признаны уважительными, стал причиной серьезных разногласий между двумя школами мудрецов. Ученики Шамая (Шаммай) считали, что «не должен муж разводиться с женой, если только не доказано, что на ней лежит вина в том, что она не соблюла чистоту». Последователи Гилеля (Хиллель) утверждали, что причин может быть гораздо больше и что развод с женой, которая, к примеру, плохо готовит, вполне оправдан. В то же время ессеи и саддукеи настаивали на том, что разошедшиеся супруги не должны вступать во второй брак, пока один из них жив.

Споры длились до разрушения Второго Храма в 70 году. После этого у евреев появились более насущные проблемы, и вопрос о разводах, вероятно, перестал занимать умы. Во всяком случае, дискуссии прекратились и было принято однозначное решение признать правоту школы Гилеля.

Впрочем, хотя мужчины и получили возможность разводиться не только с изменницами, но даже с плохими кулинарками, развод в иудаизме никогда не поощрялся. «Если мужчина разводится с женой, даже жертвенник в Храме плачет», — эти слова рабби Элиэзера, жившего в эпоху разрушения Храма, вошли в Талмуд. Вскоре был введен ряд законов, которые усложняли развод и которые в основном действуют и по сей день. Так, в ритуальном брачном контракте (кетубе), без подписания которого немыслима еврейская свадьба, обязательно оговаривается сумма, которую муж должен выплатить жене в случае развода. Было постановлено, что разводное письмо (гет) можно писать только на определенном пергаменте, специальными чернилами и по строго регламентированной форме. И даже писец, к которому обращался за помощью жаждущий свободы муж, не имел права написать такое письмо без разрешения еврейского суда своей общины. А суд, как правило, пытался сохранить семью. В 1000 году у ашкеназских евреев было принято постановление (действующее и поныне), по которому муж вообще не имеет права разводиться с женой против ее воли, если только она ему не изменила.

Были определены и ситуации, при которых развод не только дозволялся, но и считался необходимым: супружеская измена, выяснившееся кровное родство супругов и их бездетность в течение десяти лет. Впрочем, последний закон был в конце концов отменен.

Со временем некоторыми правами на свободу стали пользоваться и женщины: у жен появилась возможность требовать развода через суд, например, если муж занят недостойным делом. Великий Маймонид и вовсе выступал за свободу разводов. Он писал: «Если женщина говорит: „Мой муж отвратителен мне, и я отказываюсь жить с ним“, мужчина должен написать разводное письмо, потому что жена не может быть приравнена к пленнице, которая лишена права поступать в соответствии со своим желанием». А для того чтобы мужья охотнее соглашались на развод, Маймонид предложил сечь упорствующих до тех пор, пока они не подпишут разводное письмо.

Хотя сегодня мужчины и женщины имеют практически равные права, но формальный документ о разводе подписывает именно муж. До тех пор пока гет не подписан, женщина считается замужем. Это вызывает очень серьезные проблемы для женщин, чьи мужья пропали без вести: они не могут развестись, но и вдовами не являются. Повторный брак для них невозможен.

Чтобы не ставить своих жен в столь двусмысленное положение, некоторые заботливые мужья, отправляясь в дальнее странствие, оставляют разводные письма «на всякий случай». В архиве известного собирателя караимских древностей Авраама Фирковича сохранился интересный документ — свидетельство об условном разводе караима Давида бен Ре’убена Наккаша (Накиша) с его женой Мас’удой. Он был написан в Каире в 1743 году, и в нем не только оговаривается право жены взять развод через два года после отъезда мужа (что заверено свидетелями), но и подробно описывается вся предыстория.

Давид отправлялся в Стамбул, на монетный двор (видимо, он работал там гравером). «Но перед тем как ему ехать, сказала ему теща его, почтенная, скромная — да будет она благословенна между женами шатра! — дочь старца Йосефа, именуемого Ца’ир, — да будет душа его в раю! — „Ты собираешься ехать и оставляешь мою дочь так — не свободной и не связанной“. И ответил он ей: „Ты права — да будет суд по закону!“» После чего Давид по очереди навестил нескольких свидетелей и всюду объявлял: «Я собираюсь ехать и истинной клятвой, именем бога — да будет оно благословенно! — заявляю следующее: если я буду отсутствовать более двух лет, и жена моя Мас’уда — да будет она благословенна между женами шатра! — дочь почтенного Аврахама Фируза по имени Даббах — да будет душа его в раю! — изъявит недовольство и захочет взять развод, то разводное письмо будет находиться у вас, о присутствующие, и вы вручите ей его». Свидетели не только согласились помочь, но и приложили руку к документу — он написан разными почерками. «И согласно этому упомянутая Мас’уда получила следующий документ: „Если я буду отсутствовать больше двух лет, и она захочет взять разводное письмо, то никто не будет препятствовать ей в этом“. И это было определено истинной клятвой, при свидетельстве всех, кто поставил свою подпись, и объявили они это прочным и ясным, скрепленным и постоянным».

Сегодня законодательство государства Израиль не чинит особых юридических препятствий тем супругам, которые разводятся по взаимному согласию. Но формальностей им тем не менее приходится пройти немало, дело обязательно рассматривается в раввинатском суде. И если Израиль признает браки, заключенные за рубежом (очень многие его граждане, чтобы избежать бюрократической волокиты, ездят жениться на близлежащий Кипр), то развестись за границей израильтяне не имеют права. А если один из супругов не согласен на развод, дело может тянуться годами.

Женщина вправе требовать развода, если у мужа есть физические недостатки, которые появились или о которых жена узнала уже после свадьбы, если он импотент или бесплоден, если он уклоняется от исполнения супружеских обязанностей или от содержания жены, нарушает религиозные законы, оскорбляет жену или изменяет ей.

Основания, на которых может требовать развода муж, очень похожи. Кроме того, муж-иудей, как когда-то Гай Юлий Цезарь, имеет право развестись с женой, если она дала ему повод для подозрений. Доказывать измену нет необходимости: если два свидетеля подтверждают, что супруга своим поведением дает повод для сплетен, этого достаточно, независимо от того, совершилось грехопадение или нет. Ну а если оно действительно совершилось, то развод — это не только право, но и обязанность супругов. Причем изменившая жена может требовать на этом основании развода, даже если муж готов все простить.

Разведенной женщине можно вступать в новый брак, но нужно выждать девять месяцев, чтобы точно знать, не беременна ли она. Если беременна, то запрет продлевается на два года — срок, достаточный, чтобы выкормить младенца. Даже если жених молодой матери не возражает, он не может жениться на ней во время ее беременности и кормления — ведь права прежнего мужа на ребенка тоже надо учитывать. Весь период кормления женщина не должна вступать в связь с другим мужчиной — считается, что его семя (через молоко) повлияет на личность младенца, который станет в каком-то смысле сыном двух отцов.

Если б я был султан… (ислам)

У мусульман и бракосочетание, и развод представляют собой достаточно простую процедуру. И это резонно: ведь разрешенное шариатом количество жен — до четырех одновременно. На одних свадьбах можно разориться! Поэтому пышная церемония совсем не обязательна. Разрешена даже свадьба в отсутствие невесты и жениха (их могут представлять доверенные лица).

Впрочем, четыре жены, хотя и дозволены шариатом, совсем не обязательны. В среднем в исламском мире процент полигамных браков составлял и по сей день составляет около 5 процентов от общего их количества. При этом полигамная семья мусульманина вовсе не похожа на тот гарем, который обычно рисуется воображению европейца (многочисленные жены дружно возлежат у фонтана в окружении евнухов). Никакого общего фонтана, и вообще никакого общежития шариат не предусматривает. Муж, если уж он решился завести нескольких жен, должен каждую обеспечить отдельным жилищем. Это могут быть разные квартиры или разные хижины, но в любом случае хозяйка в доме всегда одна, и фонтан, если он имеется, у каждой должен быть свой.

Те, кто бывал в ханском дворце в Бахчисарае, видели, конечно же, большой и пышный дом главной султанской жены. Но мало кто из посетителей знает, что этот дом был окружен небольшими домиками наложниц. Положение этих наложниц было абсолютно бесправным, и даже рожденных ими сыновей у них отбирали еще в раннем детстве: мальчики получали воинское воспитание и формировали гвардию своего отца. Но и эти бесправные наложницы, не смевшие и мечтать о статусе жены, имели каждая свое отдельное жилье.

В таком разделении женщин существует немалый резон: все знают, что даже две хозяйки на одной кухне — это сложно. А если четыре? Не говоря уж о большом гареме…

В султанском дворце Топкапы в Стамбуле, который сегодня превращен в музей, посетителям гарема показывают так называемую «золотую клетку». Это просторная комната с небольшими окнами, забранными частой решеткой. В нее с рождения помещали мальчика, который должен был стать наследником турецкого султана. В этой комнате он проводил безвыходно первые четырнадцать лет своей жизни, отлучаясь только в баню, да и то под неусыпной охраной евнухов. Ни в другие помещения дворца, ни во двор доступ ему не разрешался. А самого ребенка могли посещать только отец, мать и главный евнух. Так, никогда не видя солнца и деревьев иначе, как сквозь решетку окна, не умея ни бегать, ни играть со сверстниками и зная о существовании других мужчин кроме отца только по книгам, несчастный мальчик проводил четырнадцать лет. После чего его извлекали из «клетки», на скорую руку учили ездить верхом и держать саблю, и он становился реальным претендентом на трон. По крайней мере, именно так рассказывают экскурсоводы. Можно только удивляться, что династия таких правителей царствовала до 1918 года… А в заточении ребенок пребывал потому, что его жизнь подвергалась слишком большой опасности со стороны жен и наложниц султана. Каждая хотела видеть на троне не чужого, а своего сына, и до того, как придумали «золотую клетку», отравления были в гареме обычным делом.

Впрочем, как уже говорилось, гарем вовсе не является нормой шариата. Как бы ни развлекались султаны, обычный мусульманин имеет от одной до четырех жен, каждую из которых он должен поселить отдельно и обеспечить материально. И посещать своих жен мусульманин должен не «как захочется», а в порядке строгой очередности, нарушать которую можно только в том случае, если одна из жен почему-либо согласилась уступить другой «свою» ночь. Кроме того, завести следующую жену можно только с согласия предыдущих. А если женщина хочет оставаться единственной, она может внести соответствующий пункт в брачный контракт.

В Коране по поводу многоженства говорится: «…женитесь на тех, что приятны вам, женщинах — и двух, и трех, и четырех. А если боитесь, что не будете справедливы, то на одной…»

При этом Пророк говорит: «И никогда вы не в состоянии быть справедливым между женами, хотя бы и хотели этого». Некоторые теоретики ислама понимают этот стих как призыв к моногамии. Впрочем, Мухаммед и так ограничил многоженство, ведь до провозглашения ислама количество жен в Аравии не регламентировалось.

У самого Пророка было за его жизнь тринадцать жен, но одновременно — не больше девяти. Впрочем, будут не правы те, кто обвинит Мухаммеда в особом женолюбии. В течение многих лет он был верен своей первой жене Хадидже, которая, кстати, была на шестнадцать лет старше его самого. И только после ее смерти Пророк, которому уже было за пятьдесят, завел гарем. Но в основном его браки носили благотворительный или политический характер. Мухаммед женился на вдовах или разведенных женщинах, нуждавшихся в поддержке, или на дочерях своих возможных политических союзников.

Современный исламский богослов Юсуф Абдулла Аль-Кардави пишет: «Каждый из браков Пророка (да благословит его Аллах и приветствует) заключал в себе какой-то смысл. Основным поводом к ним послужило объединение племен и призыв их к исламу путем установления с ними родственных отношений, учитывая огромную роль родственных связей в арабском обществе того времени».

Единственной девственницей среди невест Пророка была Айша, дочь его сподвижника Абу Бакра. Они заключили формальный брак, когда Айше было шесть лет. Через три года этот брак стал фактическим.

Что касается столь юного с точки зрения европейцев возраста невесты, Мухаммед не был исключением. Ислам не слишком жестко регламентирует брачный возраст. Мухаммед оставил указание, что в брак можно вступать, достигнув зрелости. На Востоке первая менструация у девочек достаточно часто случается в девять лет — этот возраст и был принят некоторыми исламскими мазхабами (богословско-правовыми школами) за минимальный брачный возраст для женщин. С этого возраста свидетельства девочки о том, что она созрела, достаточно для того, чтобы выдать ее замуж. Впрочем, сегодняшние исламские богословы, как правило, не рекомендуют невестам так торопиться. Если же наступление менструаций у девушки по каким-то причинам задерживается, то разные имамы по-разному называют возраст, начиная с которого она может выходить замуж, — некоторые советуют ждать до пятнадцати и даже до семнадцати лет. По достижении этого возраста девушка может вступать в брак, даже если менструаций у нее нет.

Готовность мальчика к браку определяется прежде всего началом поллюций (иногда учитывается рост лобковых волос и волос под мышками). Некоторые мазхабы ограничиваются одними поллюциями, но свидетельство об их начале принимается не раньше чем мальчику исполнилось двенадцать лет. Обычно мусульманин к пятнадцати годам уже считается взрослым. Но при отсутствии явных признаков взросления этот срок, по рекомендации некоторых имамов, может затянуться и до более позднего возраста.

По законам шариата совершеннолетнюю девушку рекомендуется как можно быстрее выдавать замуж. По этому поводу существует хадис — изречение Мухаммеда: «Счастлив тот отец, который выдал свою дочь замуж до того, как у нее появилась первая менструация». Впрочем, вступать со своей юной женой в половую связь мусульманин все равно может лишь после того, как она созреет для реального брака или (при отсутствии менструаций) достигнет брачного возраста.

Что касается юношей, им тоже не рекомендуется засиживаться в холостяках. Пророк Мухаммед сказал: «О юноши! Тот, кто способен к половым сношениям, должен жениться. Это прибавляет ума и радости. А кто не способен, тот должен поститься. Пост — уничтожение похоти».

В исламе, как и в других религиях, существует целый ряд ограничений на близкородственные браки. Браки с иноверцами разрешены ограниченно. Мужчина-мусульманин может без всяких проблем жениться на девушке-христианке или иудейке (потому что и христиане, и иудеи — монотеисты, «люди Писания»). И какие бы конфликты ни существовали у мусульман с представителями этих религий, такие браки безусловно разрешены Кораном. Запрещает их лишь одно из направлений суннизма. С «язычниками», например индуистами или буддистами, мусульманам «делить» как будто нечего. Однако жениться на язычнице мусульманин может только при условии, что его жена собирается, хотя бы в дальнейшем, обратиться в ислам. Что же касается мусульманских женщин, им вступать в смешанные браки категорически запрещается. Девушка-мусульманка может выйти замуж только за мусульманина.

Ислам, в отличие от христианства, вовсе не считает, что браки совершаются на небесах. Брак для мусульманина — вполне земное установление. Поэтому брачная церемония — это прежде всего заключение договора. Шииты разрешают даже временные браки, лишь бы стороны пришли к соглашению.

Временные браки — «сиге» — очень популярны, например, в Иране. Заключить такой брак можно на любой срок, даже на несколько часов. Для поиска жен-сиге существуют специальные агентства и сайты. Женщины сообщают там свои расценки на «брачные услуги», в зависимости от продолжительности «брака». С точки зрения европейцев, все это в какой-то мере напоминает узаконенную проституцию, однако имеет ряд принципиальных отличий. Женщина в браке «сиге» — не товар, а равноправная участница сделки. Брачный контракт заключается с участием муллы, и в нем оговорены права временных супругов. Дети, родившиеся от такого союза, хотя бы он и продлился всего одну ночь, являются законными и имеют право на отцовское наследство.

Что касается обычных, долгосрочных браков, при их заключении тем более подписывается контракт. Кроме того, церемония заключается в чтении Корана и формулы бракосочетания на арабском языке. Впрочем, если арабского никто не знает, в виде исключения можно прочесть формулу и на другом языке, лишь бы присутствующим было понятно. Жених и невеста (или их представители) обмениваются клятвенными заверениями и заключают брачный договор. В мечеть для этого идти не следует. И даже присутствие духовных особ не обязательно, хотя обычно имама местной мечети приглашают. Сама церемония порой занимает всего несколько минут. Пышная свадьба, которая за этим может последовать, никакого отношения к собственно исламу не имеет и является просто народной традицией, в каждом регионе — своей.

Согласие жениха и невесты на брак шариатом предусматривается, но не категорически. В принципе, родители могут заключить брачный договор и не спрашивая новобрачных, тем более что сделать это можно даже в их отсутствие. Но считается, что уже после заключения брака молодые все же должны дать на него согласие.

Девушка, выходя замуж по законам шариата, должна получить разрешение на этот брак от отца или деда по отцу. Для вдовы или разведенной такое разрешение не нужно.

Вдова Пророка Айша, оставившая о нем обширные воспоминания, сообщает, что однажды она спросила Мухаммеда, требуется ли от девушки, в интересах которой опекунами устраивается брак по сговору, согласие на брак. Он ответил: «Да, требуется!»

Вторая сторона «заземленности» мусульманских браков — их безусловная сексуальная направленность. Секс в исламе дозволен не потому, что духовные авторитеты снисходят к человеческой слабости (как, например, у христиан). Напротив, ислам не одобряет воздержания, и монашества в нем нет. Живший в IX веке крупнейший теоретик ислама Муслим приводит слова Пророка: «Жена и муж, делящие брачное ложе, достойны восхваления и благословения Аллаха». Однако секс вне брака строго осуждается, а супружеская измена считается абсолютно недопустимой, и за нее полагается самое строгое наказание вплоть до смертной казни.

В исламском браке главой семьи однозначно считается муж. В Коране сказано: «Мужчины имеют власть над женщинами… А добродетельные жены проявляют свое послушание… А тех, от которых опасаетесь непослушания, наставляйте, бегите их ложа и бейте…» Впрочем, послушным женам бояться побоев не стоит, поскольку мужьям даются на их счет миролюбивые рекомендации: «…если они повинуются вам, то не ищите пути к обидам…» и «будьте добры с ними в обращении».

Неравенство в браке имеет, однако, и другую, приятную для женщин сторону: именно мужья должны обеспечивать семью. Даже если жена богаче мужа, даже если она работает, это не снимает с супруга обязанности содержать ее. Мусульманки шутят: «Мои деньги — это мои деньги, а твои деньги — это наши деньги».

Имам аль-Бухари (IX век) так трактует взаимоотношения в мусульманской семье:

Мужчина — глава своей семьи, и в Судный день ему предстоит держать ответ за то, что возложено на него. Женщина — глава в доме мужа своего, и в Судный день ей предстоит держать ответ за то, что возложено на нее.

Развод в исламе, несмотря на его разрешенность и доступность (по крайней мере, по сравнению с нормами христианства и иудаизма), не поощряется. Мухаммед говорил, что из всех дозволенных действий развод более всего ненавистен для Всевышнего. Пророк оставил много указаний по поводу того, как супруги должны обращаться друг с другом, чтобы поддерживать мир в семье. Но если мир сохранить невозможно, мусульмане разводятся, причем развод не ложится пятном на репутацию женщины и она может снова выйти замуж.

Знаменитый персидский историк рубежа XIII–XIV веков Рашид ад-Дин писал:

Человека, который любит жену, нельзя разлучить с нею и сотней хитростей и понуждений, а тем, у которых нет согласия, лучше разойтись как можно скорее, дабы избавиться друг от друга и обоим была польза, так как опытом установлено, что есть некоторые жены, которых мужья не любят, но когда им дают развод, их сватают другие и любят, следовательно, развод содержит в себе пользу для обеих сторон.

Развод возможен как по инициативе мужа, так и по инициативе жены. Брачный контракт, который обязательно подписывается на свадьбе, может включать условия развода, в том числе и равноправные для супругов. Если же это отдельно не оговаривается, то шариат предлагает несколько традиционных форм.

«Талак» происходит только по инициативе мужа. У людей, плохо знакомым с исламом, бытует мнение, что мужу-мусульманину достаточно трижды произнести формулу развода, и он становится свободен, а жена должна убираться из дома. Но на самом деле это совсем не так. Быть может, какие-то торопливые супруги и ускоряют развод вопреки правилам, но по нормам шариата талак — это достаточно долгая и сложная процедура. Прежде всего, его можно объявить далеко не в любое время, а только в так называемый «чистый период» — когда менструация у женщины уже закончилась, а в половые отношения с мужем она еще не вступала. Это дает гарантию того, что женщина не беременна. Только в эти недолгие дни муж имеет право произнести заветную фразу: «Завджати Фатимату талик» — «Жена моя Фатима свободна» (или любую другую из семнадцати узаконенных ритуальных формул). Но фраза эта пока что чисто риторическая: супруги еще далеко не свободны друг от друга. Муж должен по-прежнему содержать жену и заботиться о ней, а жена обязана жить в доме мужа в течение трех менструальных циклов или трех месяцев, если менструаций у нее по каким-либо причинам (кроме беременности) нет. От такого долгого ожидания освобождаются только те супруги, которые поссорились сразу после свадьбы, не успев вступить в брачные отношения. А если женщина беременна, то супругам придется дождаться родов.

Все это время у супругов остается возможность помириться. Мужу для этого достаточно произнести фразу: «Я вернул тебя». А если он помириться не хочет, но в половые отношения со своей женой нечаянно вступит, то отсчет времени придется начать сначала. Если же супруги (или, во всяком случае, муж) верны своим намерениям, то через три месяца развод получает законную силу. Теперь жена может забрать полученный от мужа «брачный дар» и другое имущество, которое причитается ей по договору, и выйти замуж за другого мужчину. Но может и не выходить: у нее есть право снова выйти за своего прежнего мужа, если он этого захочет. Впрочем, захотеть придется достаточно сильно: ведь в этом случае муж должен повторить свой брачный дар и заново сыграть свадьбу. Если супруги после новой свадьбы поссорятся снова, то все начнется сначала, и так до трех раз. После третьего талака воссоединение супругов запрещено.

Встречаются решительно настроенные мужья, которые не оставляют жене надежды на примирение и хотят разойтись раз и навсегда. Таковым мужьям дозволяется без всяких промежуточных примирений произнести формулу развода трижды. Но делать это надлежит с месячными интервалами. Так что развод так или иначе произойдет через три месяца, но будет уже необратимым.

После того как талак произнесен трижды, ни примирение, ни повторный брак уже невозможны. Теперь женщина должна выйти замуж за другого мужчину. И только после развода с ним она снова может вернуться к своему прежнему мужу, если вдруг бывшие супруги все-таки решат помириться. Это странное на первый взгляд правило имеет глубокий смысл: оно удерживает мужей от слишком вольного обращения с формулой развода. Не будь такого правила, некоторые мужья могли бы так и гонять своих жен туда-сюда, из своего дома в родительский и обратно. Мысль о том, что жена изгоняется не к родителям, а к другому мужчине и что примирение с ней в ближайшие несколько месяцев, по крайней мере до ее нового замужества и развода, будет невозможно, может сыграть роль серьезного барьера — ведь фиктивные браки в исламе запрещены… Бывает, что раскаявшийся муж сам подбирает для бывшей жены нового супруга, с которым уже оговорены условия грядущего развода. Но брак этот должен быть полноценным, если только его участники не желают нарушать нормы шариата.

Интересно, что талак может быть предостерегающим, «условным». Например, муж говорит жене: «Ты разведена, если войдешь в дом соседей». После этого талак вступает в силу в тот момент, когда жена нарушает предписание мужа.

Для развода «талак» согласия жены не требуется, но и материальных расходов она при этом не несет: это самый щадящий для ее кошелька вариант. Женщина при талаке забирает с собой и брачный дар, и свое личное имущество, а в некоторых странах может выговорить себе алименты. Но возможен и развод супругов по взаимному согласию: этот развод называется «мубара’ах». Формально он тоже происходит по инициативе мужа, но в таком случае женщина несет некоторые убытки: как правило, теряет часть брачного дара. Процедура этого развода может утверждаться через шариатский суд.

Существует и развод по инициативе женщины — «хул’». Жена вправе через суд требовать развода по некоторым уважительным причинам, например, при отказе или неспособности мужа материально содержать семью или выполнять свои супружеские обязанности. Если ее претензии будут признаны законными, она сохранит свое имущество и свадебный дар. Но если уважительной причины нет, а совместная жизнь кажется невыносимой, хул’ дает жене возможность «откупиться» от мужа. Она предлагает ему некоторую сумму, которая может равняться брачному дару или даже превышать его. Это считается справедливой компенсацией мужу за его попранные чувства (ведь он разводится против своей воли), а также за понесенные им расходы.

И наконец, существует так называемый развод «ли’ан» — к нему прибегает муж, который обвиняет жену в супружеской измене. Впрочем, хотя кара за измену по нормам шариата бывает очень суровой, доказать ее почти невозможно: она должна подтвердиться независимыми показаниями четырех непосредственных свидетелей. А поскольку жена, если уж она изменяет мужу, обычно делает это не в присутствии столь многочисленной публики, доказать измену очень трудно, тем более что свидетелям, если их показания не подтвердятся, в свою очередь грозит суровое наказание. Впрочем, суд может принять к рассмотрению клятвы обвинителя и обвиняемой. Но даже если вина женщины не доказана, брак, подвергшийся столь тяжкому испытанию, обычно расторгают, как непримиримый.

У шиитов, в отличие от суннитов, есть еще одна возможность расторгнуть брачные узы — у них разрешены временные браки, которые сами собой распадаются по истечении срока брачного контракта. Впрочем, развестись можно и до истечения этого срока.

Мухаммед советовал мусульманам всеми силами сохранять семью, но можно отметить одну ситуацию, когда он прямо призывал к разводам. Дело в том, что до возникновения ислама мужчины Аравийского полуострова могли иметь любой гарем. Однако кораническим откровением, ниспосланным Пророку, количество жен для мусульманина ограничивалось четырьмя. Поэтому арабы-многоженцы, принявшие ислам, должны были отпустить «лишних» жен. Мухаммед сказал: «Выбери из них четырех и разведись с остальными». Самому Пророку было позволено сохранить тех жен, которые были у него на этот момент.

Несмотря на то что права мужчины и женщины в браке по шариату не равны и женщина находится в подчиненном положении, дети после развода чаще остаются с матерью. Считается, что ребенок должен жить с матерью до тех пор, пока нуждается в ее опеке. Четкие сроки шариат не называет, в разных странах они определяются по-разному. Но обычно мальчик остается с матерью по крайней мере до семилетнего возраста, а девочка — до совершеннолетия (которое у девочек, согласно исламскому праву, может наступать в девять лет). Нарушается это правило только в том случае, если разведенная жена повторно выходит замуж. Известна история о том, как одна женщина обратилась к Пророку со словами: «О посланник Аллаха! Поистине, мое чрево было для моего дитя жильем, а мое молоко было для него питьем, а теперь его отец развелся со мной и хочет забрать его у меня!» Мухаммед ответил: «До тех пор пока ты не выйдешь замуж за другого, у тебя больше прав на ребенка».

Преимущественные права на ребенка имеет и его бабушка по матери. Однажды к Абу Бакру, ближайшему сподвижнику и тестю Мухаммеда, обратились разведенный отец и бабушка мальчика — каждый хотел, чтобы ребенок жил с ними. Абу Бакр решил спор в пользу женщины.

Принимается во внимание и желание самих детей, если они достаточно велики, чтобы осмысленно высказать его. Известно, что однажды разводящиеся супруги обратились к Мухаммеду с вопросом, кто из них должен воспитывать сына. Пророк сказал ребенку: «Это — твой отец, а это — твоя мать. Возьми за руку того, кого захочешь». Мальчик выбрал мать, и они ушли вместе… Впрочем, кто бы ни воспитывал ребенка, обеспечивать его материально должен отец.

Несмотря на недвусмысленные указания, которые оставили на этот счет и Мухаммед, и Абу Бакр, приоритет матери соблюдается не у всех мусульман. Например, у курдов Ирана было принято, что дети после развода родителей оставались с отцом и мать могла видеть их только с разрешения бывшего мужа.

Кстати, у курдов существовало немало интересных обычаев, связанных с разводом. Этнограф А. А. Аракелян пишет, что курдские судьи «кази» держали специальных агентов, которые в народе носили прозвище «ослов казия» — они, вопреки запрету, за вознаграждение вступали в фиктивные браки с разведенными женами, чтобы затем вновь передать их мужьям, которые поторопились с разводом. Но некоторые мужья боялись оставлять любимых, хотя и разведенных, жен наедине с представителями этой сомнительной профессии. Тем более что агенты порой отказывались расторгать свой вполне «законный» брак с приглянувшимися им женщинами. Чтобы устранить это недоразумение, курдские мужья ввели обычай, который, конечно, имеет к исламу достаточно косвенное отношение, однако прижился в народной традиции. Аракелян пишет: «Они сочетают браком разведенную жену с люлеином (глиняный кувшин для совершения омовения); жена спит несколько ночей с этим люлеином, держа его в объятиях». В такой ситуации муж мог быть вполне спокоен за жену, но увы, даже раскованная фантазия курдов не могла сделать так, чтобы кувшин, не обладающий собственной волей, «развелся» с женой. Поэтому «супруга» надлежало «убить», то есть разбить, после чего его «вдова» могла с чистой совестью вступить в новый, а точнее, старый брак. Но благородные курды считали, что убивать можно лишь на поле брани. Убить соперника, пусть даже он и предстал в облике кувшина, считалось у них бесчестьем. «И вот есть люди, — пишет Аракелян, — которые по бедности соглашаются за известное вознаграждение совершить такой большой грех, как разбить люлеин-супруга. Разбит люлеин — и жена свободна. Но эти „убийцы-курды“ презираемы всеми».

Вопреки распространенному мнению, что инициатором развода у мусульман обычно является мужчина, это далеко не всегда и не всюду бывало так, и процессы глобализации здесь ни при чем. Например, по статистике, в 1866 году среди мусульман Уфимской губернии России было зарегистрировано 268 разводов «талак» по инициативе мужей и 1313 разводов «хул’» по инициативе жен. Впрочем, этнограф Анвар Асфандияров, который приводит эти цифры, уверяет, что далеко не все эти жены хотели разводиться. Талак невыгоден для мужчины, поэтому многие мужья, решив развестись, попросту делали жизнь своих жен невыносимой и толкали их на вынужденный развод «хул’». С другой стороны, тот же Асфандияров отмечает, что среди башкир женщин всегда было меньше, чем мужчин (о причинах этого он не говорит), поэтому жены достаточно легко соглашались на развод, зная, что за новым замужеством дело не станет.

Муж оформлял разводное письмо, а мулла делал запись в метрической книге. В уфимских архивах сохранилось, например, такое разводное письмо, написанное почти два века назад:

1846 года, генваря 18 дня, я, нижеподписавшийся, будучи в здравом рассудке, дал сие разводное письмо о том, что я при свидетелях добровольно развел жену свою Кинзесултану Мухаметгалину с получением от нее кобылу мухортою, жеребца сивого, штофнаго халата, быка и всех вещей, какия были мною отданы в калым. В чем башкирец Абдултариф Арсланбаев руку приложил. Значующиеся в сем письме лошади и вещи, отдав мужу Арсланбаеву, я по доброй воле развелась с ним, и в том женка Кинзесултана Мухаметгалина тамгу приложила.

Даже в расположенных в разных местах общинах одного и того же народа взгляд на развод может очень сильно отличаться. Так, Антуан-Бартелеми Кло, проведший пятнадцать лет в Египте и выпустивший в 1840 году труд «Египет в нынешнем своем состоянии», писал: «Арабы более всего употребляют во зло право развода. Некоторые из них переменяют жен более пятидесяти раз». В Аравии же, как сообщал в 1815 году «Вестник Европы», «без самых сильных причин арабы никогда не пользуются правом бросать жену, потому что сей поступок считается постыдным в глазах тех людей, которые заботятся о добром своем имени».

Сегодня законодательства очень многих стран мусульманского мира, стараются, не вступая в прямое противоречие с нормами шариата, все-таки ввести разводы в административное русло. В Египте принят закон, по которому после объявления талака муж должен заверить его у нотариуса и передать копию документа жене. Вопросы алиментов рассматриваются в суде. Если египтянин разводится с женой просто потому, что она ему надоела, он обязан обеспечить ее материально на два года безбедной жизни, а если брак длился достаточно долго, то сумма может возрасти. Сын должен оставаться с матерью по крайней мере до десяти лет, а дочь — до пятнадцати. Суд может продлить этот срок до пятнадцати лет для мальчика и до замужества для девочки.

В Брунее муж тоже обязан регистрировать свой талак у судьи, а судья может обязать его обеспечить разведенной жене тот уровень жизни, который она имела до замужества.

Марокканские мужья тоже регистрируют талак в присутствии жены и двух свидетелей. После этого сыновья остаются с матерью до совершеннолетия, а дочери — до замужества.

В Иране талак действителен только после его утверждения судом. А женщина может требовать развода не только по традиционным поводам, но и в том случае, если муж на три года угодил в тюрьму, завел вторую жену без согласия первой, на полгода уехал из дома без уважительной причины или же замечен в «плохом поведении» и общается с «дурной компанией».

Свободолюбивые северянки (страны северной Европы)

В Европе так сложилось, что женщины, жившие на севере, обычно пользовались большими правами, чем их южные сестры (за исключением разве что римлянок). Яркий пример тому — кельтские женщины. Хотя равноправие и свобода — не одно и то же, и можно посочувствовать ирландским женщинам, которые несли воинскую повинность до самого конца VII века. Но зато и в любовные битвы они могли вступать по собственному усмотрению.

Ирландские саги, повествующие о событиях, происходивших на рубеже эр, рассказывают о женщинах, которые свободно вступали в добрачные связи. Например, Дехтире, мать знаменитого героя Кухулина, забеременела еще в девушках. Правда, случилось это по самой невинной причине: она выпила воду, в которой заключалось семя некоего бога. Вообще ирландские женщины, если верить сагам, довольно часто беременели от того, что неосмотрительно выпили или проглотили что-нибудь сомнительное. Но в случае с Дехтире никто не догадался, что все дело в выпитой воде, и ирландцы долго гадали, от кого же понесла сестра короля Конхобара. Некоторые сходились на мысли, что виновником был ее родной брат. Но ни кривотолки, ни беременность не помешали личному счастью Дехтире — вскоре к ней посватался знатный житель королевства Ульстер, Суалтам. Правда, сама Дехтире стыдилась взойти к нему на ложе, будучи беременной, и избавилась от плода, после чего родила сына — героя Кухулина — уже от законного мужа.

Сам Кухулин, придерживался иных взглядов на невинность: он объявил, что «никогда бы не согласился взять в жену ту, которая знала мужа до меня». Но уже факт, что это требование было объявлено специально и что невесту для Кухулина долго искали по всей Ирландии, говорит о вольных нравах кельтских девушек.

Правда, у Кухулина был еще ряд пожеланий к будущей жене: она должна была равняться ему самому «по возрасту, по облику, по происхождению, по уму и по ловкости, и чтоб была она при этом лучшей мастерицей в шитье». Когда такая девушка, Эмер, была наконец найдена, Кухулину сначала предложили в жены ее старшую сестру. Но она не подошла, так как уже «знала мужа», о чем поговаривали без осуждения.

Выбирать себе супруга ирландские девушки тоже могли сами. Кухулин и Эмер обручились, даже не ставя в известность родителей. И когда потом к Эмер посватался король Лугайд и отец девушки дал согласие, Эмер прямо объявила, что она обещала себя другому и что если ее отдадут королю, это будет «ущербом для ее чести». Неудалый король отступился — правда, не столько из уважения к свободолюбию невесты, сколько из страха перед ее знаменитым женихом.

Кстати, ирландские мужчины собой могли располагать далеко не всегда. В саге «Любовь к Этайн» рассказывается о короле Эохайде, который, вступив на трон, созвал своих подданных, «чтобы назначить им подати и повинности». Однако подданные отказались исполнить приказ короля на том основании, что он не был женат. И королю пришлось срочно искать себе жену, дабы утвердиться на троне.

С разводами у древних ирландцев дело обстояло достаточно просто. Ирландский эпос сохранил историю многочисленных разводов, в которых участвовали герои и сиды — божества кельтской мифологии. Неоднократно разводился или, по крайней мере, расходился со своими женами великий герой Кухулин. Впрочем, он был настолько хорош собой, что ирландские женщины попросту не могли устоять при виде него — ведь у знаменитого красавца было четыре зрачка в одном глазу и три в другом, на руках и на ногах имелось по семи пальцев, «две голубо-белые, как кровь, красные щеки, надуваясь, метали искры и языки пламени», а голову героя украшали «три слоя волос разного цвета». Когда же Кухулин приходил в боевую ярость, «один глаз его так глубоко уходил внутрь головы, что журавль не мог бы его достать, а другой выкатывался наружу, огромный, как котел, в котором варят целого теленка»… При такой впечатляющей с точки зрения ирландок внешности можно только удивляться, что Кухулин обошелся весьма скромным количеством жен.

Первой супругой героя была Уатах, дочь богатырши Скатах, у которой Кухулин обучался воинскому мастерству. Знаменитый ирландец был в то время обручен с красавицей Эмер и обещал хранить ей верность, но дочка учительницы настаивала на браке, причем на браке законном — с благословения матушки и со свадебным даром, «как полагается». Страсть к учебе и почтение к учительской семье оказались сильнее верности, и герой женился. Впрочем, когда срок обучения подошел к концу, Кухулин расстался с женой и отправился обратно в Ирландию. Перед этим он успел жениться на побежденной им в единоборстве королеве Айфе. Впрочем, хотя Кухулин и называл связь со своей пленницей браком и обещал признать зачатого королевой сына, семейного очага с воинственной Айфе у него не было, поэтому и разводом их разрыв можно назвать лишь с определенной натяжкой.

В конце концов герой расстался со своими первыми женами и вступил в счастливое супружество с Эмер. Но женщины Ульстера, потрясенные красотой знаменитого воина, не собирались отказываться от своих притязаний, и это приводило к печальным для всего королевства последствиям, ибо влюбленные дамы «кривели на один глаз ради сходства с ним, из любви к нему». Интересно отметить, что остальные жительницы Ульстера, которые остались равнодушны к чарам Кухулина, были влюблены либо в Конала Победоносного (и в подражание ему горбились), либо в Кускрайда Заику (и, соответственно, заикались). В таком окружении Кухулин без особого труда хранил верность если не жене, то семейному очагу, и хотя любовниц имел, но менять полноценную супругу на кривую или горбатую не собирался.

Но пока герой без особого труда отбивал атаки своих поклонниц, случился развод в семействе сидов: бог моря Мананнан покинул свою жену Фанд, и свободная красавица «устремила свою любовь» к Кухулину. Фея не потребовала развода героя с прежней женой, но ограничиваться случайной связью не собиралась и послала к нему в качестве свата свою сестру. Так Кухулин стал многоженцем. Он охотно оставался бы в этом статусе, но Эмер решила избавиться от соперницы. «Она взяла нож и отправилась в назначенное место, в сопровождении пятидесяти женщин, чтобы убить девушку». Однако смертоубийства не произошло. Присутствовавший здесь Кухулин указал своей предыдущей супруге на достоинства супруги новой: «Прекрасна она собой и из высокого рода, искусна в вышиванье и всяком рукоделье, разумна, тверда в мыслях, рассудительна. Богата она конями и всяким скотом…» После чего Эмер немедленно раскаялась и не стала убивать столь достойную особу.

Неизвестно, чем бы кончилось соперничество женщин, но прежний муж Фанд, Мананнан, узнал о том, что его брошенная жена «выдерживает неравную борьбу против жен Улада»[75]. Он поспешил к ней, предложил восстановить семью, и все закончилось ко всеобщему удовлетворению. Друиды дали Кухулину и Эмер «напиток забвения», чтобы они не вспоминали о взаимных обидах. А Мананнан «потряс своим плащом между Фанд и Кухулином, чтобы они никогда больше не встречались».

Но далеко не всегда соперничество женщин с феями заканчивалось столь благополучно. Ирландская сага «Смерть Муйрхертаха, сына Эрк» рассказывает о том, как некая Син, принадлежащая к волшебному племени сидов, влюбила в себя ирландского короля Муйрхертаха. Фея взяла с короля клятву, что он принесет ей любой дар, какой бы она ни попросила. После чего потребовала его развода с женой и изгнания последней: «Пусть Дуайбсех со всеми детьми уйдет прочь из дома…» Король так и повелел, после чего разделил не только ложе, но и дом и трон с красавицей-феей. Однако в те годы изгнать жену из дома было уже не так просто. Ирландия была крещена (это произошло в V веке), и отвергнутая супруга направилась прямиком «к другу души, святому епископу Кайрнеху, и поведала о своем горе». Епископ был возмущен изгнанием ничем не повинной жены и наложил проклятие на короля. В свою очередь злодейка-фея, как выяснилось, вступила в брак с королем отнюдь не ради любви, а с целью погубить его. В конце концов злосчастный Муйрхертах, гонимый с одной стороны епископским проклятием, а с другой стороны — кознями духов, погиб позорной смертью, явив собой назидательный пример для неверных мужей: он пытался спастись от пожара в бочке с вином, «и сгорело его тело на пять футов длины, остальную же часть предохранило вино от огня».

В кельтских сагах разлучницами, уводящими мужей от семейного очага, очень часто бывают красавицы-сиды. Но в реальной жизни сиды встречались редко, и причины развода бывали вполне земными. Например, по древнему обычаю валлийцев — жителей Уэльса — жена могла оставить мужа, сохранив приданое, если он страдает проказой или импотенцией, а также «если выдыхания его неблаговонны». Если же супруги-валлийцы разводились по взаимному согласию, все имущество делилось строго пополам. Дележ производила жена, но муж имел право выбора между предложенными ему однородными вещами. Некоторые вещи делились согласно традиции: коза и овца считались предметами однородными, но овца доставалась мужу, а коза — жене. Жена могла забрать перину, а муж — одеяла. Вещи, имевшиеся в единственном экземпляре, разрубались надвое.

Впрочем, валлийский эпос сохранил и примеры похвальной верности, когда супруги не только не стремились к разводу, но и всеми силами пытались сохранить семью. Так, короля Пуйлла — героя валлийского цикла повестей «Мабиногион» — несколько раз пытались разлучить с его женой Рианнон, но каждый раз безуспешно. Первую попытку сделал Гваул, сын Клида, отвергнутый жених Рианнон, — он торжественно прибыл на свадебный пир Пуйлла и Рианнон и заявил, что хочет обратиться к королю с просьбой. Пуйлл, в соответствии с кельтскими обычаями, ответил, что выполнит любую просьбу, лишь бы та была в его силах, и Гваул потребовал отдать ему Рианнон вместе со свадебным пиром. После чего молодые с большим трудом, с помощью хитрости, отстояли собственную свадьбу.

Королевский брак был успешно заключен, но через три года подданные потребовали от Пуйлла развестись с женой: «…мы видим, что ты старше многих мужей этой страны, и печалимся, что нет у тебя потомства от твоей жены. Возьми другую жену, от которой ты сможешь иметь детей». Впрочем, король попросил отсрочку, и в течение года Рианнон родила сына. Новорожденного поместили в спальне королевы, в которой должны были бодрствовать шесть женщин. У семи нянек, как известно, дитя без глазу. У шести вышло еще хуже: все шестеро, естественно, заснули, а проснувшись, не обнаружили новорожденного и не придумали ничего лучше, как обвинить молодую мать в детоубийстве. Добрые валлийцы вновь потребовали от Пуйлла развестись с Рианнон; король на это ответил, «что они не вправе требовать развода по иной причине, кроме как отсутствие детей», а Рианнон, хоть и детоубийца, но не бесплодна.

Верность Пуйлла была вознаграждена: через несколько лет пропавший ребенок нашелся, королева была реабилитирована, и все закончилось хорошо.

Первый дошедший до нас свод англосаксонских законов был принят на рубеже VI и VII веков кентским королем Этельбертом. Многие его положения посвящены взаимоотношениям полов. Этельберт издавал свои законы в те времена, когда в стране активно внедрялось христианство; под давлением своей жены принял новую веру и сам король. Тем не менее толерантный правитель смотрел на прелюбодеяния своих подданных сквозь пальцы:

Если свободный человек будет уличен в преступной связи с женой свободного, он должен уплатить свой [его?] вергельд[76] и на свой счет достать ему другую жену и привести ее к нему.

Все прочие прегрешения против нравственности, включая похищения женщин и изнасилования, тоже можно было искупить деньгами. Впрочем, никаких других наказаний, кроме штрафов, Этельберт вообще ни за что, включая убийства, не предусматривал. Штраф за изнасилование зависел исключительно от статуса женщины: от 50 шиллингов за насилие над свободной девушкой или же ценной королевской рабыней до полутора шиллингов за третьеразрядную рабыню простого крестьянина (кэрла). Для сравнения: человек, вошедший в чужой двор без разрешения, платил четыре шиллинга, а сломанная ограда стоила шесть.

Так что девичью честь кентцы ценили не слишком высоко. Но зато женщины у них пользовались свободой развода — чтобы оставить надоевшего мужа, достаточно было одного лишь желания жены. Закон гласит: «Если она желает уйти [выделиться из хозяйства мужа] с детьми, она получит половину имущества».

Потом нравы стали строже. В начале XI века датский король Кнут (Кнуд) Великий, завоевавший Англию, постановил:

Если кто-либо нарушает супружескую верность, то да искупит он это, смотря по тому, что было сделано.

Дурно то нарушение супружеской верности, когда женатый человек сожительствует с незамужней, но гораздо хуже, когда он сожительствует с женой другого или с монахиней.

Если при жизни мужа женщина сожительствует с другим мужчиной и это станет явным, пусть она станет для всех людей предметом отвращения, а ее супруг пусть получит все, чем она владела, и пусть она лишится носа и ушей.

Правда, назначив наказание преступной жене, Кнут так и не разъяснил, как надлежит поступить со столь же преступным мужем.

Скандинавы относились к нарушениям нравственности очень терпимо. Шведский свод законов, вошедший в историю под названием «Вестгёталаг» (Закон Вестьётов) и созданный приблизительно в XIII веке, перечисляет целый ряд таких нарушений:

Если человек лежит со своей дочерью, то это дело должно быть разрешено поездкой из ланда[77] в Рим. Если отец и сын обладают одной женщиной, если два брата обладают одной женщиной, если сыновья двух братьев обладают одной женщиной, если сыновья двух сестер обладают одной женщиной, если мать и дочь обладают одним мужчиной, если две сестры обладают одним мужчиной, если дочери двух сестер или двух братьев обладают одним мужчиной, это мерзкое дело.

Но кара за кровосмесительные связи была не слишком жестокой: «За все мерзкие дела епископ имеет три марки».

Жена, изменившая мужу, тоже отделывалась достаточно легко. «Вестгёталаг» не давал мужу права карать изменницу — их дело должен был рассмотреть суд. Если жена оказывалась оклеветанной, муж платил ей три марки. Если же измена была доказана, жене надлежало «идти со двора и дворовой постройки в своей затрапезной одежде».

Измены считались внутрисемейным делом. Шведское городское право «Бьёркёарэттен» (сохранившееся в рукописи XIV века, но составленное раньше) гласило: «…Никто не привлекает женатого мужчину или замужнюю женщину к ответственности за прелюбодеяние, кроме как супруги друг друга».

Женщины у скандинавов издавна пользовались большой свободой и были материально независимы от мужа. Жених платил за невесту выкуп, который переходил в ее собственность. Кроме того, муж должен был сделать молодой жене так называемый «утренний дар». А отец давал дочери приданое, которое, если муж оставлял жену, тоже становилось ее собственностью. Позднее это было закреплено законодательно. Закон Вестьётов говорит о супругах: «Как только они лягут вместе на перину и под простыню, тогда она владеет третьей частью имущества и тремя марками из его доли как утренним даром».

На шведском острове Готланд примерно в те же годы был издан свод законов «Гуталаг». Здесь, как и на материке, большинство вопросов, связанных с прелюбодеянием, предлагалось разрешать по возможности мирно:

Если мужчина совершит прелюбодеяние, то пусть заплатит 3 марки тингу[78] и 6 марок истцу. Если мужчина, ученый или неученый, совершит двойное прелюбодеяние, то пусть заплатит 12 марок стране и другие 12 истцу. Если женатый мужчина совершит прелюбодеяние с незамужней женщиной, то он должен дать ей hogsl[79]. Если женщина, будучи в законном браке, совершит прелюбодеяние с неженатым мужчиной, то он не должен давать ей hogsl. Если мужчина, ученый или неученый, будет схвачен с женой другого мужчины, то он должен отдать 40 марок или жизнь, и истец пусть решает, что он больше хочет, его добро или его жизнь.

Особая статья закона посвящалась любителям потискать посторонних женщин. Она так и называлась: «О хватании женщин».

О хватании женщин этот закон. Если ты собьешь с женщины шапку или платок, и это будет сделано не случайно, ее голова обнажится до половины, плати тогда 1 марку пеннингов. Если вся голова обнажится, то плати 2 марки. Пусть у нее будет слово доказательства со свидетелями, которые это видели, обнажена ли была вся голова или половина. Но несвободная женщина получает штраф за удары и не более.

Если ты сорвешь с женщины крючок или петлю, то плати 8 эртугов. Если сорвешь и то и другое, то плати половину марки. Если это упадет на землю, то плати марку.

Если ты сорвешь шнурки с женщины, то плати полмарки за каждый, вплоть до высшего штрафа. И отдай ей все обратно. Она свидетельствует сама, когда все будет отдано.

Если ты толкнешь женщину так, что ее одежда придет в беспорядок, то плати 8 эртугов. Если поднимется до половины голени, то плати полмарки. Если поднимется так, что будут видны коленные чашечки, то плати одну марку пеннингов. Если поднимется так высоко, что будет видно бедра и стыд, то плати 2 марки.

Если ты схватишь женщину за запястье, то плати полмарки, если она захочет привлечь к суду. Если возьмешь ее за локоть, плати 8 эртугов. Если ты возьмешь ее за плечо, то плати 5 эртугов, если ты возьмешь за грудь, то плати 1 эре. Если возьмешь за лодыжку, плати полмарки. Если возьмешь между коленом и икрой, то плати 8 эртугов. Если возьмешь сверху колена, то плати 5 эртугов. Если возьмешь еще выше, то это стыдный захват и называется захватом глупца; тогда никакие штрафы недействительны…

Этот же свод законов разъяснял готландцам, как можно и как нельзя играть свадьбы. Здесь говорилось:

О едущих в повозках [с приданым] предписывается, что в каждой должно ехать не больше двоих. Следование родственников верхом запрещено. Свадебная месса пусть поется там, где находится молодой муж и должна праздноваться свадьба. Пусть молодой муж пошлет трех человек к своей невесте… Свадьба должна праздноваться со всем народом два дня. И пусть дары дает тот, кто хочет, согласно своему желанию. Брать еду с собой на свадьбу запрещено… После поминовения Марии пусть каждый получит разрешение ехать домой, и пиво пусть больше не вносят. Тот, кто это нарушит, пусть заплатит 12 марок стране. И тот, кто придет без приглашения на свадьбу или на пир, пусть заплатит 3 эре пеннингов.

Правивший в XIV веке шведский король Магнус II Эрикссон пошел еще дальше и строго ограничил не только сроки проведения свадьбы, но и количество гостей, разрешив пригласить «одного епископа и сопровождающих его каноников, и двух других каноников, восемь рыцарей, сорок оруженосцев, двадцать бондов и десять священников». А ежели кто являлся на свадьбу незваным, он должен был заплатить штраф, размер которого колебался от 40 марок для члена королевского совета до 3 марок для наймита. Деньги эти делились между королем и хозяевами дома, которых незваные гости ввели в расход. Это была огромная сумма: наймит, который не мог заплатить ее, должен был одну марку отрабатывать в течение года. Поэтому, надо думать, незваные гости на шведских свадьбах перевелись мгновенно. А званые тоже не засиживались, потому что тех, кто гостил дольше двух дней, штрафовали.

Вопросы нравственности не обошло стороной и норвежское законодательство. В XIII веке король Магнус VI Хаконсон, прозванный «Исправителем законов», утвердил исключительно мягкие санкции, направленные против неверных жен: «…если женщина ложится с другим мужчиной, а не со своим мужем, или расходится с ним вопреки божьим законам и людским, в таком случае она лишается своего свадебного дара». Муж изменницы получал право «распоряжаться всеми частями имущества», но лишь в том случае, если он готов простить неверную супругу и «предлагает ей жить вместе, а она не хочет». Если же муж не делал попыток спасти семью, то терял не только супругу, но и имущество, что, наверное, было не вполне справедливо, но зато способствовало росту толерантности. «А если они мирятся, и он берет ее обратно к себе после этого, пусть поступают так, как будто их дело чисто». Лишь повторная измена жены давала мужу право лишить ее приданого, не делая попыток примирения: «И если она снова совершит такое злодеяние, пусть он распоряжается всеми частями ее имущества, пока она жива, даже если он больше не хочет сходиться с ней». Впрочем, владельцем жениного имущества муж не становился ни при каких условиях — он мог лишь пользоваться им, а после смерти изменницы должен был возвратить приданое ее наследникам.

Магнус не чинил никаких препятствий разводящимся супругам: «Если какая-либо причина нарушает совместное проживание супругов… пусть каждый из них получит свое имущество».

Немало подробностей о свадебных обрядах и семейной жизни древних скандинавов сохранили исландские саги. Очень часто в них норманны берут жен из числа пленниц, и даже конунги, нимало не смущаясь, женятся на рабынях. «Сага об Инглингах» рассказывает, как шведский конунг Адильс, сын Оттара, захватил во время набега скот, который пасли рабы и рабыни. «Среди рабынь была девушка дивной красоты. Ее звали Ирса… Вскоре оказалось, что она умна, красноречива и во всем сведуща. Она всем очень понравилась, и всего больше — конунгу. Кончилось тем, что он сыграл с ней свадьбу. Ирса стала женой конунга Швеции, и пошла о ней добрая слава».

А если во время такого набега будущий жених убивал родню невесты, столь мелкое недоразумение не мешало их счастливому супружеству. Эта же сага повествует, как Гудрёд Великолепный посватался к Асе, дочери Харальда Рыжебородого, но получил отказ. Тогда нетерпеливый жених спустил свои корабли на воду и осадил упрямого тестя. «Произошла битва. У Гудрёда был большой перевес сил. Харальд и Гюрд, его сын, пали. Гудрёд-конунг взял большую добычу. Он увез с собой Асу, дочь Харальда-конунга, и сыграл с ней свадьбу».

Впрочем, если женщина не желала жить с убийцей отца и брата (хотя такое странное по тем временам упрямство случалось редко), ей ничего не стоило развестись со своим похитителем. Мы мало знаем о брачных законах норманнов, но несколько причин, позволявших женщине разойтись, известны. Среди них — импотенция мужа. Ну а если с этим делом все было в порядке, достаточно было уличить супруга в том, что он носит женское платье.

«Сага о людях из Лососьей долины» рассказывает о некой Гудрун, которая вышла замуж за богача Торвальда. Согласно брачному контракту, Гудрун сама управляла семейным имуществом и половина его стала ее собственностью. Кроме того, супруг обязался «покупать для нее украшения, так что ни у одной из женщин, равных ей по богатству, не должно быть лучших украшений». Но скоро между супругами возникли споры по поводу должного количества ювелирных изделий. А кроме того, у Гудрун появился любовник… Короче, все основания для развода назрели. Тогда жена по совету любовника сшила для Торвальда рубаху, вырез которой был скроен по женскому образцу. Обманутому мужу было не до того, чтобы изучать тонкости кроя, а скорее всего, он и вовсе не разбирался в модах. Неудачливый супруг надел злополучную рубаху и тем самым подписался под собственным разводом, а заодно и разделом имущества. «Этой же весной Гудрун объявила, что она разводится с Торвальдом, и вернулась в Лаугар. После этого разделили имущество Торвальда и Гудрун, и она получила половину всего, и была теперь богаче, чем раньше».

Скандинавские и исландские мужчины тоже имели право прогнать жену, надевшую мужское платье, а именно — штаны. Но иногда им даже и такого повода не требовалось.

«Сага о Ньяле» рассказывает, как некто Траин приехал в гости на свадьбу со своей женой Торхильд. Женщины у скандинавов пировали вместе с мужчинами, хотя и сидели на специальной «женской скамье». На пиру Траин увлекся другой девушкой, и когда жена попеняла ему за это,

…он тут же поднялся из‐за стола, назвал своих свидетелей и объявил о разводе с ней.

— Я не потерплю ее насмешек и брани, — сказал он.

Он так рьяно взялся за дело, что не пожелал дольше оставаться на свадебном пиру, если она не уедет. И она уехала. После этого все снова уселись на свои места, стали пить и веселиться.

Своей неожиданно обретенной свободой Траин воспользовался немедленно: он тут же, на пиру, попросил у Хёскульда руку его внучки Торгерд. Хёскульд не возражал, но скандинавы не решали такие вопросы без участия женщин. Жених со сватом подошли к женской скамье. «Гуннар спросил мать и дочь, согласны ли они на сговор. Те ответили, что не возражают, и Халльгерд помолвила свою дочь».

В «Саге о Ньяле» очень подробно расписан и еще один бракоразводный процесс. Некто Хрут обручился с Унн, дочерью Мёрда. Отец невесты поставил условие, что в доме мужа приданое жены должно увеличиться на треть, если же Унн родит детей, то ей будет принадлежать половина семейного имущества. Сговор состоялся, но свадьбу отложили, и жених отправился в Норвегию искать приключений и добычи. Повоевать ему случилось, и не без успеха, но главной добычей викинга стала любовь Гуннхильд, матери норвежского короля. Высокопоставленная особа оказывала своему фавориту немалое покровительство, а когда настала пора разлуки, наложила на него заклятие: «Если моя власть над тобой так велика, как я думаю, то не будет у тебя утехи в Исландии с женщиной, что у тебя на уме. А с другими женщинами ты добьешься чего хочешь».

Герой-любовник вернулся в Исландию, женился на ничего не подозревающей Унн и увез ее на свой хутор. Через некоторое время молодая жена навестила отца и пожаловалась, что ей плохо живется с мужем. Унн недвусмысленно намекала на развод, но Мёрд поговорил с соседями и домочадцами дочери о ее муже, а те «отозвались о нем очень хорошо и сказали, что она распоряжается всем в доме, как хочет».

Тогда Мёрд сказал: «Поезжай-ка ты домой и живи со своим мужем, потому что все свидетели говорят в его пользу, а не в твою». И вот Хрут с женой вернулись с тинга домой и жили в добром согласии все лето. Но когда наступила зима, дело у них разладилось, и чем ближе к лету, тем больше.

Унн снова отправилась к отцу и наконец решилась признаться ему во всем: «Я хочу развестись с Хрутом, и вот почему. Нет мне от него как от мужа никакого проку, хотя силой мужской он не обижен… <…> Когда он приходит ко мне, плоть его так велика, что он не может иметь утехи со мной, и как мы оба ни стараемся, ничего у нас не получается. Но по всему видно, что по силе своей мужской он не хуже других мужчин».

Видимо, заклятие королевы оказалось действенным. Мёрд согласился, что у дочери есть уважительная причина оставить мужа. Теперь, чтобы развод имел законную силу, о нем следовало объявить трижды: у супружеского ложа, у дверей дома и на Скале Закона, возле которой собирался альтинг — всеисландский тинг. Но если с первыми двумя объявлениями проблем не возникало, то до Скалы Закона надо было еще добраться: муж или его родственники могли попросту не выпустить жену из дома. Поэтому отец посоветовал дочери вернуться домой, притвориться ласковой, а потом и вовсе сказаться больной, «чтобы за тобой ухаживали как можно лучше». А когда муж и другие мужчины уедут на тинг, Унн следовало собрать свои вещи и созвать близких людей: «Ты призовешь их в свидетели у твоего ложа и объявишь себя разведенной с ним так, как об этом полагается объявлять на альтинге и в согласии с законом. То же самое повтори у дверей дома». После этого Унн следовало «тайной дорогой» ехать к отцу, а он возьмет дело в свои руки.

Унн все исполнила в точности, после чего Мёрд «пошел на Скалу Закона и объявил о ее разводе с Хрутом. Это было новостью для всех. Затем Унн поехала с отцом домой и больше никогда не возвращалась туда, на запад».

Позднее Мёрд начал тяжбу с Хрутом по поводу приданого дочери, «предъявив иск на девятьсот локтей сукна. Он требовал немедленной уплаты, а также возмещения в три марки в случае отказа от немедленной выплаты». Но брошенный муж настаивал, чтобы дело решил судебный поединок, и отец отказался от своих притязаний. Однако от них не отказалась бывшая жена. После смерти отца Унн обратилась за поддержкой к своему родственнику Гуннару. Тот, в отличие от старика Мёрда, был воин хоть куда, и теперь уже Хрут отказался от поединка. В результате Унн, хотя и с запозданием, но получила все, что ей причиталось при разводе. А Хрут получил хороший урок о том, что не стоит изменять невесте со сведущими в ворожбе женщинами, хотя бы и с королевами…

Кроме законных жен, и у викингов, и у более поздних скандинавов нередки были наложницы, чей статус не слишком отличался от статуса жены. С ними играли так называемые «неполные свадьбы» с сокращенным обрядом. Имущественные права наложниц были ограничены. «Сага об Эгиле» рассказывает, как после смерти Бьёргольва его сын от законной жены выгнал из дома наложницу отца и ее детей. Тем не менее в Норвегии известно несколько случаев, когда незаконный сын короля наследовал власть и корону.

Варварские государства, возникшие на развалинах Западной Римской империи, лавировали между новыми религиозными нормами и традиционной свободой браков и разводов. И если коронованные особы должны были учитывать мнение Рима, то для простых граждан и закон был попроще.

«Салическая правда», утвержденная королем франков Хлодвигом в начале VI века, с одной стороны, насаждает христианские нормы и требует расторжения брака даже с дальними родственницами. Так, «если кто сочетается преступным браком с дочерью сестры или брата или какой-нибудь дальнейшей родственницы, или женою брата или дяди, он подлежит наказанию в том смысле, что разлучается от такого супружества». С другой стороны, вопреки Церкви, закон допускал расторжение брака де-факто: «Если кто… уведет чужую жену от живого мужа, присуждается к уплате… 200 солидов». Сама беглая жена никакого наказания не несла, что же касается наказания для похитителя, оно не было слишком обременительным. Для сравнения можно сказать, что одна из глав «Салической правды», озаглавленная «Если кто отрежет хвост у павшего коня без ведома хозяина», требует за это преступление уплаты 30 солидов. То есть увод жены приравнивался примерно к отрезанию семи лошадиных хвостов. За воровство двухгодовалой свиньи платился штраф в размере 15 солидов (помимо штрафа, преступник должен был вернуть и саму свинью). Украденную жену, в отличие от свиньи, поначалу не возвращали — отделывались штрафом. Позднее в законе появилось дополнение о том, что, даже заплатив штраф, жену все же надо вернуть.

«Аламаннская правда», составленная в VII веке для германцев племени аламаннов (алеманов), еще лояльнее относилась к расторжению брака. Здесь увод жены от мужа оценивался в 80 солидов при условии последующего возврата жены. Впрочем, закон ничего не имел против того, чтобы беглая жена не возвращалась к мужу, но тогда похититель был обязан уплатить 400 солидов. Для сравнения: человек, отбивший другому палец, уплачивал 12 солидов. Впрочем, логика «варварских правд» не всегда доступна современному человеку. Так, убийство пастуха той же «Аламаннской правдой» каралось штрафом в 40 солидов, но лишь при условии, что убитый «имел в стаде 40 свиней, ученую собаку, рог и поросят». Как оценивалась ученость собаки и можно ли убивать пастуха, у которого нет рога, закон умалчивает.

«Баварская правда», тоже составленная в VII веке, испытала сильное влияние христианства. Здесь отдельно и очень подробно рассматриваются преступления против Церкви и ее служителей, в частности похищение монахини из монастыря, каковое приравнивалось к двойному уведению жены от мужа и, соответственно, наказывалось двойным штрафом. «Мы знаем, что является виновным в преступлении тот, кто похищает чужую жену, и тем более виновным в преступлении является тот, кто осмелится похитить невесту Христа, — говорится в законе. — А если тот не пожелает искупить своей вины и возвратить монахиню, то должен быть изгнан из провинции».

Интересно, что Салическая и Аламаннская правды из всех дел, которые касаются разводов, упоминают только похищение жен. Создается впечатление, что жившие под сенью этих законов варвары то ли не разводились, то ли решали такие вопросы без участия верховной власти. «Баварская правда» впервые поднимает вопрос о разводе по инициативе мужа. Причем, несмотря на сильное влияние христианства, развод у баварцев совершался совершенно по-варварски, то есть без особых проблем:

Если кто-либо свободный свою жену свободную, без всяких пороков, из ненависти, прогнал из дому, то должен уплатить 40 и 8 солидов родственникам. Женщине же должен уплатить приданое, согласно ее происхождению, и все то, что она принесла в дом из имущества своих родных, должно быть возвращено той женщине.

Близкие законы можно встретить в «Ливонских правдах» — сводах законов, которые действовали на территориях, завоеванных Ливонским орденом и примерно совпадающих с нынешней Латвией и Эстонией. Члены ордена преследовали серьезные духовные задачи, носили на мантиях знак креста и ратовали за «успехи веры христианской». Однако в одобренном ими законодательстве новозаветные заповеди о браке были попраны самым решительным образом. Рыцари сохранили на подвластных им землях полную свободу развода как для женщин, так и для мужчин. Если развод происходил по инициативе жены, то муж должен был отдать ей «все, что она принесла с собой из дома». Если же инициатором был муж, жена могла взять с собой приданое и подарок, полученный от мужа при помолвке.

«Наслаждаться совершенно не дозволяется…» (христианство)

Согласно Библии, прародители человечества Адам и Ева никаких сексуальных запретов не знали; напротив, первыми словами, с которыми Бог обратился к первым людям земли, была заповедь «плодитесь и размножайтесь, и наполняйте землю…». Как именно они должны были это делать, не оговаривается — судя по всему, технические и нравственные вопросы оставались на усмотрение самих супругов. Во всяком случае, еще до того как коварный змей обольстил Еву, в райском саду уже прозвучали слова: «…оставит человек отца своего и мать свою, и прилепится к жене своей; и будут одна плоть». Об этом говорится во второй главе Книги Бытия.

Правда, некоторые толкователи Библии считают, что союз Адама и Евы в раю носил платонический характер, а слова «одна плоть» надо понимать в чисто духовном смысле. Они обосновывают свою точку зрения тем, что первое упоминание о плотском контакте прародителей встречается только в четвертой главе книги Бытия, уже после грехопадения и изгнания из Эдема: «Адам познал Еву, жену свою; и она зачала…» В этой трактовке секс оказывается непосредственным следствием грехопадения — занятием, которому не было места в раю. Однако было бы странно думать, что люди, получив непосредственно из Божьих уст столь соблазнительное указание, отложили его на неопределенное будущее. Недаром автор «Толковой Библии» Александр Лопухин пишет:

Многие склонны думать, что в раю не существовало общения и что оно возникло лишь со времени грехопадения в качестве одного из его следствий. Но такое мнение ошибочно, так как оно стоит в противоречии с божественным благословением о размножении, преподанном самим Богом первозданной чете еще при самом ее сотворении. Самое большее, что можно предположительно выводить отсюда, это то, что райское состояние, вероятно, продолжалось очень недолго, так что первые люди, всегда поглощенные высшими духовными запросами, еще не имели времени отдать дань физической, низшей стороне своей природы.

Несмотря на то что человечество в лице Адама и Евы получило от Бога самое непосредственное указание стать «одной плотью» и размножаться, первые христиане к сексу, даже и супружескому, относились настороженно. Считалось, что конец света близок, и в этой ситуации деторождение казалось неуместным. Апостол Павел писал: «Время уже коротко, так что имеющие жен должны быть как не имеющие…» Однако категорического запрета на супружеские отношения толерантный апостол не накладывал: «Будьте вместе, чтобы не искушал вас сатана невоздержанием вашим. Впрочем, это сказано мною как позволение, а не как повеление… Безбрачным же и вдовам говорю: хорошо им оставаться, как я; но если не могут воздержаться, пусть вступают в брак; ибо лучше вступить в брак, нежели разжигаться».

Святой Ефрем Сирин в IV веке считал, что супружеские пары после крещения должны прекратить всякие сексуальные отношения. Его младший современник Блаженный Августин утверждал, что безбрачие гораздо желаннее брака. Живший в III веке теолог и один из отцов Восточной церкви Ориген, по сообщению Евсевия Кесарийского[80], оскопил себя. Правда, некоторые историки сомневаются в достоверности этой информации, но добровольное оскопление Оригена (независимо от того, состоялось оно или нет) снискало похвалу многих его единоверцев. Евсевий пишет: «Димитрий, предстоятель Александрийской церкви, изумился отваге Оригена, похвалил за усердие к вере и ее искренность…»

Иоанн Златоуст в IV веке уверял, что у христиан не должно быть потребности в продолжении рода:

Когда еще не было надежды на воскресение, но господствовала смерть и умиравшие думали, что после здешней жизни они погибают, тогда Бог давал утешение в детях… Когда же, наконец, воскресение стало при дверях и нет никакого страха смерти, но мы идем к другой жизни, лучшей, нежели настоящая, то и забота о том сделалась излишнею…

Кроме того, у Златоуста имелась своя оригинальная точка зрения на причины зачатия: «А рождение детей, конечно, происходит не от брака, но от слов, сказанных Богом: плодитесь и размножайтесь, и наполняйте землю; это доказывают те, которые, вступив в брак, не делались отцами».

При таких условиях половая жизнь становилась если и не греховной, то, во всяком случае, исполненной тщеты, а посему и совершенно избыточной. В «Книге о девстве» Златоуст прямо пишет: «Бог хочет, чтобы все люди воздерживались от брака…» Этот тезис он, пренебрегая формальной логикой, выводит из слов апостола Павла: «…желаю, чтобы все люди были, как и я (то есть воздерживались. — О. И.); но каждый имеет свое дарование от Бога, один так, другой иначе». Впрочем, противореча самому себе, знаменитый богослов тут же сообщает: «…я не поставляю брака в числе худых дел, но даже очень хвалю его… Запрещаю я блуд и прелюбодеяние, но брак никогда». Сам Иоанн Златоуст противоречия в своих словах не видит и объясняет, что брак «есть пристань целомудрия для желающих хорошо пользоваться им, не позволяя неистовствовать природе», и дозволен лишь для того, чтобы удерживать «волны похоти» и сохранять людей «в великом спокойствии». Впрочем, не вполне понятно, как должны супруги противостоять «волнам похоти», поскольку Златоуст, разрешая им плотское соитие, тем не менее предупреждает, что «наслаждаться совершенно не дозволяется». Никаких технических указаний, как провести половой акт, избегнув наслаждения, автор не оставил.

Тем не менее у многих других богословов — современников Златоуста — уже была иная точка зрения на секс, более отвечавшая требованиям времени. Поскольку на дворе стоял IV век, а конец света все еще не наступил, вопрос с продолжением рода человеческого надо было так или иначе решать, тем более что далеко не все отцы церкви разделяли точку зрения Златоуста на причины зачатия. Поэтому помимо проповеди целибата пастыри все больше внимания начинают уделять регламентации сексуальной жизни христиан.

Святой Василий Кесарийский, известный также как Василий Великий, сравнительно толерантно относился к сексу не только в браке, но даже и вне брака. Конечно, он осуждал внебрачные сожительства, но, понимая их неизбежность, пытался навести в них хоть какой-то порядок. К добрачным связям святой достаточно терпим: «Блуд не есть брак, и даже не начало брака. Посему совокупившихся посредством блуда лучше разлучать, если возможно. Если же всемерно держатся сожития, то да приимут епитимию блуда, но да оставятся в сожитии брачном, да не горшее что будет».

Василий Великий категорически осуждал измену жены — он считал, что прелюбодейка не имеет права вернуться к обманутому мужу. Но при этом он вполне лояльно смотрел на измену мужа: «Соблудивший не отлучается от сожительства с женою своею, и жена должна принять мужа своего, обращающегося от блуда, но муж оскверненную жену изгоняет из своего дома». «Причину сему дати не легко, — признавался святой, — но тако принято в обычай». Отметим, что незадолго до того, в 326 году, император Константин (который примет христианство только через одиннадцать лет) издал закон, воспрещавший женатым мужчинам иметь любовниц. Таким образом, святой Василий в этом смысле оказался даже более толерантным, чем государственные законы Римской империи, которая еще была в значительной мере языческой.

Святого Василия волнует судьба брошенного мужа: «Жена, оставившая своего мужа, есть прелюбодейца, аще перешла к другому мужу, а муж оставленный достоин снисхождения». Снисхождение святого к брошенному супругу простирается настолько, что даже женщина, «сожительствующая с ним, не осуждается».

А вот к девушке, которая дала обет целомудрия, а потом нарушила его, святой крайне строг. Сохранилось его письмо «К падшей деве», в котором Василий Великий упрекает отступницу в самых резких выражениях. «Где же твоя степенная наружность, — восклицает святой, — где благопристойный нрав, и простая одежда, приличная деве, прекрасный румянец стыда, и благолепная бледность, цветущая от воздержания и бдения, и сияющая приятнее всякой доброцветности?» Мы не смогли из текста письма понять, вступила ли нечестивая дева в брак или попросту предалась блуду — судя по всему, этот вопрос мало волновал святого. Так или иначе бедняжку, впавшую в «бесчестное и нечестивое растление», ожидали «огонь неугасимый, червь бессмертно мучительствующий, темное и ужасное дно адово, горькое рыдание, необычайные вопли, плач и скрежет зубов». Но надежда на спасение у падшей девы оставалась: «Можно избежать сего ныне. Пока есть возможность, восставим себя от падения; и не будем отчаиваться в себе, если исправимся от худых дел». Святой не предлагает грешнице свершать тяжелые подвиги покаяния: «Тебя ищет добрый Пастырь… Исправься только, и когда еще будешь далеко, Он притечет, падет на выю твою, и в дружеские объятия заключит тебя, очищенную уже покаянием. …И объявит день веселия и радости Своим, и Ангелам, и человекам, и всячески будет праздновать твое спасение».

Несмотря на проповедь целомудрия и аскезы, раннее христианство достаточно терпимо относилось к падшим женщинам. Первые христианские императоры, вместо того чтобы направлять проституток на путь истинный, облагали их налогами, нимало не смущаясь происхождением денег, текущих в казну. Что же касается христианских проповедников, то они прежде всего осуждали супружескую измену и лишь во вторую очередь — грехопадение незамужних женщин. Если же грехопадение завершалось раскаянием, то у вчерашней блудницы было едва ли не больше шансов оказаться причисленной к лику святых, чем у других подвижниц.

Созданное в VII веке «Житие Марии Египетской» повествует о блуднице, удалившейся в пустыню. Здесь после долгого подвижничества она встретилась со святым старцем Зосимой, который «чуть что не с пелен был взрощен в монастырском обычае и трудах». Мария честно поведала Зосиме о своих прегрешениях:

При жизни родителей я в двенадцать лет, презрев любовь к ним, ушла в Александрию. Когда я потеряла чистоту и сколь неудержимо и жадно влеклась к мужчинам, я совещусь даже вспоминать, ибо стыд теперь не позволяет мне говорить. Коротко скажу, чтобы ты узнал, как похотлива я была и как падка до наслажденья: 17 лет, да простишь ты мне это, я торговала собой и, клянусь, не ради корысти, ибо часто отказывалась, когда мне предлагали плату. Поступала я так, безвозмездно совершая то, чего мне хотелось, чтобы привлечь к себе большее число желающих. Не думай, что я не брала денег, потому что была богата: мне приходилось просить подаяние или прясть, но я была одержима ненасытной и неудержимой страстью пятнать себя грязью. Это была моя жизнь: я почитала жизнью постоянное поругание своего тела.

Но несмотря на столь бурное прошлое (а может быть, в какой-то степени и благодаря ему), Мария удостоилась высших христианских почестей, искупив свои греховные годы равным количеством лет покаяния. К концу жизни она обрела умение ходить по воде, старец Зосима назвал ее «ангелом во плоти, которого недостоин мир», а лев вырыл для святой могилу своими когтями.

Византийский текст V века «Раскаяние святой Пелагии» рассказывает о том, как будущая святая, в бытность свою куртизанкой, считалась, и не без оснований, «разубранным пристанищем диавола». Она проживала в Антиохии под именем Маргарито и славилась как «первая из антиохийских танцовщиц». Однако же когда куртизанка выразила желание принять крещение и стать «честной» женщиной, ее окрестили без проволочек. Единственное дополнительное требование, которое пришлось соблюсти, — «не крестить блудницу без поручителей, чтобы она вновь не впала в тот же грех». Но поручители нашлись, и уже через два дня после крещения вчерашняя грешница одержала замечательную победу над дьяволом:

Спустя два дня диавол опять приходит, когда Пелагия спала в опочивальне со своей крестной матерью, и будит рабу Божью и говорит: «Госпожа моя, Маргарито, что я сделал тебе дурного? Разве не одел золотом и перлами? Не осыпал серебром и золотом? Умоляю, скажи, чем я огорчил тебя? Ответь, и я припаду к тебе и оправдаюсь. Только не покинь меня, дабы я не сделался посмешищем христиан». А раба Божия, перекрестившись и дунув на него, заставила диавола исчезнуть, сказав: «Да накажет тебя Господь Иисус Христос, исторгший меня из твоей пасти и укрывший в Своем брачном чертоге на Небесах». Затем, разбудив диаконису Роману, говорит ей: «Молись за меня, матушка, потому что диавол, словно лев, кидается на меня». А Романа отвечает ей: «Не бойся, дитя, и не страшись его, ибо он отныне трепещет и боится даже твоей тени».

Если же девушка грешила не по зову плоти, не ради обогащения, а во имя какой-либо достойной цели, это и вовсе не считалось грехом. Так, Амвросий Медиоланский, один из отцов церкви, живший в IV веке, в своей книге «О девственницах» рассказывает о девушке-христианке из Антиохии, которая во время гонений была поставлена перед выбором: принести жертву на алтарь языческих богов или отправиться в публичный дом. Христианка без колебаний предпочла второе, за что и удостоилась Царствия небесного.

На блудниц Церковь смотрела более или менее сквозь пальцы в надежде дождаться от них раскаяния и грядущих подвигов благочестия. Многобрачные христиане подвергались гораздо более жесткой критике. С первых веков христианства новая религия не только наложила запрет на полигамию, но и ограничила последовательные браки. Очень остро стоял вопрос о том, можно ли христианам разводиться с женами. Напомним, что в Римской империи до победы христианства существовала полная свобода разводов. Но теперь нравы новой религии вступали в противоречие с имперским законодательством.

Несмотря на то что Ветхий Завет вполне допускает развод, христиане с самого начала своей истории относились к нему резко отрицательно. Уже в Нагорной проповеди Христос, противопоставляя новые религиозные заветы прежним, объявил: «Сказано также, что если кто разведется с женою своею, пусть даст ей разводную. А Я говорю вам: кто разводится с женою своею, кроме вины любодеяния, тот подает ей повод прелюбодействовать; и кто женится на разведенной, тот прелюбодействует». Александр Лопухин, комментируя этот текст, объясняет, что имеется в виду следующее: тот, кто разводится по любой другой причине, кроме прелюбодеяния, тот толкает на прелюбодеяние оставленного супруга.

Позднее, когда фарисеи задали Иисусу провокационный вопрос о разводах, разрешенных Моисеем, Он подтвердил свой запрет: «…что Бог сочетал, того человек да не разлучает», — и пояснил: «Моисей, по жестокосердию вашему, позволил вам разводиться с женами вашими; а сначала было не так». Теперь же послабления отменялись, поскольку последователям Иисуса предлагалось стать «совершенными, как Отец ваш Небесный». Однако ученики Христа на тот момент то ли еще не были готовы к такому совершенству, то ли не видели вокруг себя достойных кандидатур для бессрочной семейной жизни. Согласно Евангелию от Матфея, ученики сказали Учителю: «Если такова обязанность человека к жене, то лучше не жениться».

Вопрос о том, что лучше, жениться или не жениться, впоследствии долго обсуждался у ранних христиан — тем более что монашества, как альтернативы семейной жизни, поначалу не существовало. Но вопрос о разводах был таким образом решен почти однозначно. Правда, апостол Павел в «Первом послании к коринфянам» несколько расширил границу дозволенного, разрешив христианам разводиться со своими неуверовавшими супругами, если эти последние настаивали на разводе: «Если же неверующий хочет развестись, пусть разводится; брат или сестра в таких случаях не связаны…» Что же касается всех остальных, им развод возбранялся, в том числе и тем христианам, которые жили в супружестве с иноверцами: «…если какой брат имеет жену неверующую, и она согласна жить с ним, то он не должен оставлять ее; и жена, которая имеет мужа неверующего, и он согласен жить с нею, не должна оставлять его…»

Апостол подтвердил: «…вступившим в брак не я повелеваю, а Господь: жене не разводиться с мужем… и мужу не оставлять жены своей». А поскольку слаб человек, то для жен, которые все-таки не вынесли бремени супружеских уз, было дано еще одно указание: «если же разведется, то должна оставаться безбрачною, или примириться с мужем своим…» Лопухин, комментируя это место, утверждает, что это требование касается в равной мере мужчин и женщин и что апостол запрещает повторный брак только виновной стороне. «О невиновной стороне, которая остается одинокой после ухода виноватого супруга, апостол ничего не говорит и тем самым дает ей возможность вступить в новый брак». Лопухин подчеркивает, что государство, «применяясь к состоянию человеческих нравов», иногда разрешает повторный брак и виновной стороне, но «Церковь не может благословлять такие браки».

Надо отметить, что апостол Павел, обращаясь к коринфским христианам, запретил им выступать инициаторами развода, но при этом ни словом не упомянул о данном Христом разрешении разводиться в случае прелюбодеяния одного из супругов. Однако известно, что такие разводы случались и не осуждались. Так, святой Иустин Мученик, живший во II веке, без осуждения пишет о женщине, которая ушла от своего распутного мужа-язычника: «…оставила его против его воли». Впрочем, эта дама «и сама была прежде распутною». Но потом она познала учение Христа и постаралась объяснить своему супругу, «что для тех, которые живут не целомудренно и не согласно с здравым разумом, будет мучение в вечном огне». Но муж не поверил или же не в должной мере испугался, во всяком случае он «продолжал те же распутства». Сначала христианка, «почитая нечестием долее разделять ложе с таким мужем», решила развестись с ним, благо, по законам Римской империи это было несложно. Однако близкие уговорили ее «потерпеть еще, в надежде, что муж когда-нибудь переменится». Муж, однако, не переменился, а, напротив, «вдался в дела еще худшие». «Тогда она, чтобы оставаясь в супружестве и, разделяя с ним стол и ложе, не сделаться участницею его непотребства и нечестия, дала ему так называемый развод и удалилась от него», невзирая на его протесты. Это не вполне согласовывалось с заветами апостола Павла и, кстати, привело к трагическим последствиям: муж добродетельной дамы обиделся и «представил против нее обвинение, объявляя, что она христианка». В результате последовавшего разбирательства были казнены трое ее единоверцев. О судьбе самой разведенной женщины святой Иустин умалчивает.

Иоанн Златоуст сравнивает брак с рабством и со свойственным ему красноречием описывает все те унижения и лишения, которым порой подвергается в браке скромная и богобоязненная жена. Тем не менее он считает, что «однажды связанному (браком) не следует разрывать его, ибо это влечет за собою много скорбей». Казалось бы, обилие скорбей не должно пугать истинную христианку, но нет — развод с мужем жене не дозволен. Взамен добродетельная христианка получает ценный совет: «У тебя есть другая возможность избавиться и освободиться. Какая же? Ожидай его смерти».

В конце IV века христианство утвердилось на всей территории Римской империи в качестве государственной религии. А сама империя, после неоднократных разделений и слияний, окончательно раскололась на Западную и Восточную. К этому времени наметились и первые признаки грядущего раскола между западными и восточными церквями[81]. В середине VI века византийский император Юстиниан I Великий сделал последнюю попытку воссоединения государства. Рим к тому времени уже пал под ударами варваров. Однако Юстиниан, будучи владыкой Восточной империи, завоевал значительную часть осколков империи Западной, в том числе Италию, и на всех подвластных ему территориях ввел общеимперский свод законов — составленный по его приказу грандиозный «Корпус гражданского права», который в основном опирался на римское право, но при этом учитывал нормы христианской морали.

«Корпус» Юстиниана запретил разводы по взаимному согласию, кроме случаев поступления кого-то из супругов в монастырь. Кроме того, уважительными причинами для одностороннего развода считались плен одного из них или неспособность к половой жизни. В остальных случаях разводящийся супруг должен был доказать вину супруга брошенного, и виновному грозили тяжелые последствия. Так, жене, которая хотела избавиться от мужа, надо было доказать, что он был отравителем, или колдуном, или прелюбодеем, или осквернителем могил, или государственным изменником, или укрывал угонщиков скота, или, на крайний случай, избивал жену бичом. Муж мог возбудить дело о разводе примерно по тем же самым причинам. Кроме того, он мог обвинить жену в том, что она без его разрешения делает аборты, участвует в пирах или увлекается конными ристалищами, театральными и цирковыми представлениями.

Интересно, что супруга самого Юстиниана, Феодора, до замужества не только делала многочисленные аборты, но и имела самое прямое отношение к театральным и цирковым представлениям. Ее современник, византийский историк Прокопий Кесарийский (не путать с одноименным святым), писал о ней в своей «Тайной истории»: «Как только она подросла и созрела, она пристроилась при сцене и тотчас стала гетерой из тех, что в древности называли „пехотой“. Ибо она не была ни флейтисткой, ни арфисткой, она даже не научилась пляске, но лишь продавала свою юную красоту, служа своему ремеслу всеми частями своего тела. Затем она присоединилась к мимам, выполняя всяческую работу по театру и участвуя с ними в представлениях, подыгрывая им в их потешных шутовствах… Если говорить подробно обо всем том, что она вытворяла за время жизни на сцене, не хватит и целого века…»

Тем не менее сам Юстиниан с женой разводиться не собирался и жил с нею в любви и согласии до самой ее смерти, а потом остался верен ее памяти и до конца своих дней более не женился. Но то, что прощалось императрице, не дозволялось простым смертным, и посещение театра могло стать законной причиной развода. При всех условиях жена после развода не могла вступить во второй брак в течение года, а если виновницей распада семьи была она, этот срок могли увеличить до пяти лет.

После смерти Юстиниана государство снова стало разваливаться на куски; территории, ранее принадлежавшие Западной Римской империи, обрели независимость. Но «Корпус гражданского права» лег в основу законодательства не только Византии, но и большинства стран Европы, в том числе и Древней Руси (в частности, «Кормчей книги»), а потом и России. Правда, наследник Юстиниана I Юстин II снова разрешил византийцам разводиться по взаимному согласию, но правил он недолго, а его преемники стояли на страже христианской нравственности.

Ограничения Восточных церквей на разводы были в конце VII века подтверждены документами VI Вселенского (Трулльского) собора[82]: «Жена, оставившая мужа, аще пойдет за инаго, есть прелюбодейца», «Законно сопряженную себе жену оставляющий, и иную поемлющий… повинен суду прелюбодеяния». Таковым прелюбодеям Церковь предписывала длительное покаяние: «год быти в разряде плачущих, два года в числе слушающих чтение Писаний, три года в припадающих, и в седмый стояти с верными, и тако сподобитися причащения, аще со слезами каятися будут».

Западные церкви (позднее объединенные под эгидой Рима) к разводу относились еще менее терпимо. Собственно развода в полном смысле слова Римско-католическая церковь не признает вообще — она допускает лишь «разлучение» супругов, после которого они, хотя и могут жить раздельно, вступать во второй брак не имеют права. Любая связь на стороне при этом, естественно, считается блудом. Единственная возможность полностью расторгнуть постылый брак — это объявить его изначально недействительным, для чего имеется не так уж и мало поводов: выяснившееся дальнее родство супругов, их нечаянное кумовство, доказательство того факта, что один из супругов вступил в брак по принуждению, — и многие другие. Тем не менее у католика очень мало шансов освободиться от брачных уз и вступить в новый союз. И если восточные церкви понемногу склонялись к тому, что надо идти навстречу человеческим слабостям и дозволить развод хотя бы в случае прелюбодеяния одного из супругов (как допускал Христос), то Запад твердо стоял на позиции «что Бог сочетал, того человек да не разлучает»… Но о том, как расторгались браки в лоне Римско-католической церкви, мы поговорим позднее, потому что это отдельная, достаточно интересная и очень обширная тема.

Русская православная церковь к разводам всегда относилась сравнительно лояльно. В XII веке новгородский епископ Нифонт, отвечая на вопросы ученого и церковного писателя Кирика Новгородца, сказал, что жена вправе оставить мужа (и это при том, что Церковь негативно относится к разводам), если он не исполняет свои супружеские обязанности: «Если муж не лазит на жену свою без совета, то жена не виновата, идучи от него».

В Российской империи церковные и государственные законы о разводах были хорошо согласованы и развестись было трудно. Это продолжалось вплоть до Октябрьского переворота и отделения церкви от государства. Потом новая власть объявила полную свободу разводов, и Церковь проявила достойную гибкость. В 1917–1918 годах Поместный собор Российской православной церкви принял документ «Определение о поводах к расторжению брачного союза, освященного Церковью». Законными причинами были признаны отпадение одного из супругов от православия, прелюбодеяние и противоестественные пороки одного из супругов, неспособность к брачному сожительству, наступившая до брака или явившаяся следствием намеренного самокалечения, заболевание проказой или сифилисом, безвестное отсутствие, присуждение супруга или супруги к длительному тюремному заключению, посягательство на жизнь или здоровье супруги или детей, снохачество, сводничество, извлечение выгод из непотребств супруга, вступление одной из сторон в новый брак, неизлечимая тяжелая душевная болезнь и злонамеренное оставление одного супруга другим.

В 2000 году к этому списку были добавлены заболевание СПИДом, хроническая наркомания или алкоголизм, совершение женой аборта без согласия мужа. Было также постановлено, что «если распад брака является свершившимся фактом — особенно при раздельном проживании супругов, — а восстановление семьи не признается возможным, по пастырскому снисхождению также допускается церковный развод».

Сегодняшняя точка зрения многих православных церквей на развод хорошо сформулирована церковным историком, протопресвитером Православной церкви в Америке, Иоанном Мейендорфом:

Как таинство, брак — не магическое действие, а дар благодати. Участники его, будучи людьми, могут ошибиться и просить о благодати брака, когда они еще не готовы принять ее или сделать ее плодотворной. По этим причинам Церковь допускает, что благодать могла быть «не воспринята», и позволяет расторжение брака и второй брак. Конечно, Церковь не поощряет второбрачия, даже… второбрачия во вдовстве — по причине вечного и неразрывного характера брачной связи; Церковь лишь допускает второй брак, когда в определенных случаях находит его лучшим решением для человека.

Запрет, налагаемый церковью на разводы, носил, по крайней мере до конца I тысячелетия, несколько двусмысленный характер: дело в том, что церковного брака поначалу не существовало, а позднее он очень долго считался необязательным. В Евангелии от Матфея сказано: «…что Бог сочетал, того человек да не разлучает». Но участие Бога или по крайней мере Церкви в браках первых христиан и даже христиан средневековых представлялось весьма спорным. В Византии священники стали благословлять молодых только в IV веке, но это носило добровольный характер. Например, святой Григорий Богослов, патриарх Константинопольский, считал, что лучше, если свадебный обряд совершит отец жениха.

Лишь в VI веке утвердилась традиция, по которой патриарх благословлял браки императоров. Примерно в VIII–IX веках некоторые новобрачные, по желанию, стали получать благословение в церкви: они становились перед алтарем и священник читал короткую молитву: «Владыко, ниспосли руку Твою от святаго жилища Твоего, и сочетай раба Твоего и рабу Твою; сопрязи я в единомудрии, венчай я в плоть едину, яже благоволил еси сочетаватися друг другу; честный их брак покажи, нескверное их ложе соблюди, непорочное их сожительство пребывати благоволи».

Но этот обряд был не обязательным, а иногда и невозможным. Так, если молодые уже жили «в блуде», им, конечно же, рекомендовалось вступить в законный брак, но венчать их было нельзя: брачный венец считался символом победы над страстью, а те, кто такой победы не одержал, права на него не имели. Константинопольский патриарх святой Никифор Исповедник писал в начале IX века: «Если вдовец хочет жениться на вдове, он должен приготовить пир и позвать на него десять соседей, и в их присутствии объявить: „Знайте, господа и братья, что я беру эту женщину за супругу“, а никакого обряда не дозволяется».

Некоторые отцы церкви вообще протестовали против повторных браков. Еще во II столетии христианский философ Афинагор писал: «Отступающий от первой жены, хотя бы она и умерла, есть прикровенный прелюбодей. Он преступает распоряжение Божие, ибо в начале Бог сотворил одного мужа и одну жену».

Святой Василий Кесарийский пишет в IV веке: «Правило устанавливает один год отлучения от Церкви для тех, кто женится во второй раз. Другие правила даже требуют двух лет. Те, кто женится в третий раз, часто отлучаются в течение трех или четырех лет. И такой союз не называют браком, но многобрачием или скорее наказуемой внебрачной связью…»

Святой Григорий Богослов писал: «Если бы было два Христа, могло бы быть два мужа или две жены; но так как Христос — один — одна глава Церкви — существует также одна плоть; вторая должна быть отклонена. И если бы вы запрещали второй брак, вы позволили бы третий? Первый является законным, второй — допустимым, третий — незаконным, а следующий — свинским…»

Но мнением святых отцов в те годы можно было пренебречь, и граждане, желавшие жить в «свинском», с точки зрения святого Григория, браке, имели на это полное право. Тем более что вдовцам и вдовам путь ко второму браку был открыт еще апостолом Павлом, который снисходительно относился к человеческой слабости. Признавая такие браки, Церковь не всегда соглашалась их венчать — например, каноны уже упомянутого патриарха Никифора запрещали венчание любого брака, кроме первого. Но браки венчанные и браки невенчанные мирно сосуществовали в молодом христианском мире, и поначалу особых проблем ни у кого не возникало.

В 795 году византийский император Константин VI решил развестись со своей женой Марией Пафлагонской и вступить в брак с ее придворной, Феодотой. Законы Юстиниана это разрешали, если первая жена согласна была стать монахиней. Но венчанная жена императора, мать двоих законных детей, вовсе не хотела в монастырь. Положение осложнялось тем, что император не желал жить со своей новой избранницей во грехе, а простая свадьба без венчания его не удовлетворяла — он желал венчаться. Чтобы положить конец «греху», Константин решил пойти на преступление и обвинил жену в попытке отравить его. Он был уверен, что императору поверят на слово. А когда этого не случилось, продемонстрировал патриарху Тарасию сосуд с какой-то мутной жидкостью, уверяя, что именно этим ядом его и пыталась отравить Мария. Но патриарх остался непреклонен, объяснив императору, что даже если жена и пыталась отравить его (что маловероятно), с точки зрения Церкви это еще не повод для развода — единственным поводом могло быть прелюбодеяние императрицы, а она, как назло, была верна своему мужу.

Патриарх грозил мятежному императору отлучением, а люди императора угрожали патриарху оружием. В конце концов Тарасий закрыл глаза на происходящее, а Константин заточил жену в монастырь и отпраздновал пышную свадьбу с Феодотой — гуляния продолжались сорок дней. Благословить брак Тарасий все же не решился — это сделал другой священник. Но развод в августейшем семействе привел к серьезным волнениям в государстве. Саккудийский монастырь — главный центр возмущения — был разгромлен. Результатом смуты стал государственный переворот, в процессе которого император был арестован и ослеплен, а к власти пришла его мать Ирина. Дети императора от второго брака были признаны незаконными.

Интересно, что Константин VI, хотя развелся сам, для других любителей свободы перекрыл существовавшую тогда лазейку в законе. Дело в том, что по решению Трулльского собора духовное родство (обретаемое при обряде крещения) было объявлено более значимым, чем родство кровное. Соответственно, всем, кто был связан этим родством, воспрещалось вступать в брак, причем запрет распространялся на несколько поколений потомков. Если таковой брак все же был заключен, например по незнанию, он подлежал расторжению. И случалось, изнемогшие от совместной жизни супруги решали, что «духовное родство» будет для них не столь обременительно, сколь реальное. Родив очередного ребенка, один из них становился его крестным отцом или матерью и, соответственно, кумом или кумой собственного мужа или жены. Брак в таком случае немедленно расторгался, поскольку «духовное родство», раз уж оно свершилось, имело приоритет перед всеми прочими. Но в правление Константина VI был издан закон, по которому разведенный таким образом супруг мог заплатить за свободу денежным штрафом или телесным наказанием и семилетним изгнанием. Кроме того, желанную свободу он обретал уже навсегда: ему запрещалось вступать в новый брак.

На рубеже IX и X веков византийский император Лев VI Мудрый постановил: «Мы в настоящее время также повелеваем, чтобы браки утверждались священным благословением». С этого момента венчание браков в Византийской империи стало обязательным.

Забегая вперед, отметим, что церковное венчание брака за всю историю христианства было не таким распространенным и не таким обязательным, как это часто представляется сегодня. Если на территории Восточной Римской империи для его окончательного внедрения понадобилась почти тысяча лет, то Запад сопротивлялся венчанию еще дольше. После объединения западных церквей под сенью римского престола ситуация долго не менялась — венчание входило в обычай постепенно, прежде всего среди аристократии.

В 866 году папа римский Николай I в послании болгарам описал церковный обряд заключения брака. Но затем он пишет: «Однако не будет грехом, если всего этого не будет при брачном договоре, достаточно лишь согласия тех, о браке которых идет речь…»

Папа Александр III в конце XII века подтверждает, что брак может быть заключен или перед священником, или перед нотариусом и свидетелями.

В XVI веке Тридентский собор, утвердив обязательную форму брака для католиков, тоже не ввел обязательного венчания. Было постановлено, что при заключении брака священник должен присутствовать в качестве свидетеля, а венчание желательно, но не обязательно…

Во Франции церковное венчание брака стало обязательным лишь к концу XVI века. Но не прошло и двух веков, как грянула Великая французская революция. Одним из первых ее деяний была конституция 1791 года, которая декларировала: «Закон рассматривает брак только как гражданский договор».

Русская православная церковь сегодня, хотя и рекомендует христианам церковное освящение браков, невенчанные союзы не обязательно считает греховными. Священник Лев Шихляров, заведующий кафедрой вероучительных дисциплин Российского православного института, пишет: «Совершенно ошибочно считать, что невенчанный брак не является браком и тем более, как часто приходится слышать, является блудом. Люди, любящие друг друга и желающие быть вместе навсегда, нести ответственность друг за друга и осуществить свое единение в детях, участвуют в тайне брака даже тогда, когда они не ведают, Кто является Источником любви и Законодателем брачных отношений».

В документе «Основы социальной концепции Русской Православной Церкви», принятом Архиерейским собором РПЦ в 2000 году, сказано, что даже браки, заключенные между православными и нехристианами, Церковь, отказываясь их венчать, тем не менее признает «в качестве законных», «не считая пребывающих в них находящимися в блудном сожительстве».

Но вернемся к императору Льву VI и его намерению обвенчать всех византийских новобрачных. У императора возникли проблемы с исполнением собственного постановления: он был трижды вдовцом, а его невеста — вдовой. С точки зрения Церкви очередной брак Льва VI был, по выражению святого Григория, «свинским», и патриарх не разрешил венчания. Тогда мятежные новобрачные нашли священника, который обвенчал их против воли патриарха, но тот в отместку надолго запретил императору входить в церковь. В конце концов несговорчивого патриарха пришлось сослать, после чего его преемник признал законность «свинского» брака.

Если такие проблемы возникали у вдовцов, то положение разведенных было еще хуже. До сих пор они могли вступать в законный гражданский брак, что все, кроме особо амбициозных императоров, и делали. Теперь этот путь был отрезан. Но вдов, вдовцов и разведенных было так много, что закрыть на них глаза было невозможно. И византийская церковь мало-помалу стала смягчать свои строгие требования к нерасторжимости брака и узаконивать другие, помимо прелюбодеяния, причины для развода; их список понемногу расширялся.

В 920 году был издан так называемый «Томос единения». Он разрешил вторые браки вдовцов, ограничил третьи и категорически запретил четвертые. В третий брак теперь дозволялось вступать лишь бездетным вдовцам, не достигшим сорокалетнего возраста. Признавая их право на семейную жизнь, Церковь тем не менее подвергала таких брачующихся пятилетней епитимии за невоздержание. Все это сообразовывалось и с точкой зрения святого Григория Богослова на «свинство», и с потребностями императоров, которые в основном ограничивались тремя браками. Еще раньше, в самом конце VII века, Трулльский собор подтвердил запрет на браки с иноверцами и еретиками, запретил браки двух братьев с двумя сестрами и запретил браки с крестными отцами, матерями и кумовьями.

Для повторных браков стали употреблять специальный обряд, который, хотя и включает венчание, но в сущности является только расширенным обрядом помолвки и имеет покаянный характер.

Так в Византийской империи сложилась система брака, которой и по сей день с теми или иными изменениями придерживаются церкви, возникшие в русле восточной традиции. Законы соответствующих государств более или менее подгонялись под церковные установления.

Одной из таких церквей была, например, Апостольская церковь Армении. В V веке Шаапиванский собор Армянской апостольской церкви определил меры, которые следует применить за сексуальную невоздержанность:

Итак, если кто попрал благословенную жизнь и наслаждение, полученные от святой церкви в прославление Господа, и осквернил Богом данный благословенный брак, предался блуду, и прелюбодеянию, и пьянству, такого человека старейшины должны исправлять поркой и назидательными речами, и, отлучив от церкви, оштрафовать в пользу церкви и раздать бедным (за то, что он опорочил церковь и осквернил венец благословения)… Канон этот применяется и к мужу, и к жене.

Если же кто-либо до брака находился в блуде, будь то с посторонней или с нареченной, — взыскать штраф за бесчестие, сколько затребуют отец и мать девицы (как и повелел Моисей в законах). Если пожелает он ту же девицу взять себе в жены, сперва оба должны очиститься покаянием.

Если жена уйдет от мужа, пусть задержат ее и вновь возвратят к мужу.

Если же муж сам злонравный или блудник, или кутила и пьяница, или страдает каким-либо иным пороком, то пусть проучат его поркой и наставлением и примирят их.

Пусть никто не осмеливается брать в жены близкого родного и сородича или же прелюбодействовать с ней.

Один из параграфов документа, принятого Шаапиванским собором, гласит: «Если же кто, выступая против, скажет — почему же в Никейских канонах не предусмотрены столь тяжелые наказания, то следует знать, что тогда никто не мог предвидеть, сколь много зол и преступлений будет совершаться в мире, не то тогда же без промедления искоренили бы злой корень погибели».

В 1265 году в армянском Киликийском царстве был издан «Судебник» Смбата Спарапета. Законных причин для развода судебник называет немало: например, муж мог развестись с женой по причине ее сварливости, нечистоплотности и дурного запаха. Недовольный характером или запахом жены муж имел право обойтись не только без церковного, но и без судебного разбирательства — достаточно было выдать жене расписку, что она свободна и может выйти замуж за кого ей угодно. А чтобы сварливой и нечистоплотной даме было легче найти себе нового мужа, муж старый должен был отдать отвергнутой жене все имущество. Причем сам он жениться повторно не имел права. Интересно, что сварливая жена оказывалась в лучшем положении, чем жена непослушная: таковая при разводе получала лишь собственное приданое и половину приплода животных.

Киликийские армяне допускали и развод по причине несходства характеров — но в таком случае инициатор развода лишался права на повторный брак (до тех пор, пока был жив оставленный супруг). Впрочем, это правило можно было обойти, если прежний супруг и епископ не возражали. Епископ решал и те разводные дела, которые были связаны с бесплодием женщины. Но исследовать он должен был не причины бесплодия, а материальное положение супругов. Если они были достаточно богаты, чтобы стоило волноваться о наследнике, развод разрешался. В противном случае им предлагалось не беспокоиться или же разводиться по какой-нибудь другой причине.

Интересно, что «Судебник» Смбата, разрешая мужу развод с женой-прелюбодейкой, запрещал развод жене мужа-прелюбодея. Обманутая жена могла требовать расторжения брака, только если изменник к тому же не обращал на нее внимания и не кормил. Зато, в отличие от законов большинства стран, суд мог оставить детей с разведенной матерью, если виновником распада семьи был отец.

Надо отметить, что, хотя средневековые армяне (по крайней мере, подданные Киликийского царства) могли разводиться сравнительно беспрепятственно, сегодня Армянская апостольская церковь стоит на страже семьи и относится к разводу более непримиримо, чем некоторые другие восточные церкви. Он разрешен только в случае прелюбодеяния, неизлечимой заразной болезни, помешательства или безвестного семилетнего отсутствия одного из супругов. Но даже и в этих случаях армяне свое право на развод стараются не использовать. Еще в XIX веке армянский этнограф Липарит Назарьянц писал: «Что касается развода, то народ не только не одобряет, но даже не признает его, и муж скорее убьет виновную жену, чем согласится просьбой о разводе сделаться „притчей во языцех“». Негативное отношение к разводам сохранялось и в советское время; например, в 1970 году по всем тридцати пяти сельским районам Армении было зарегистрировано меньше ста разводов.

В Болгарии во второй половине IX века был издан судебник под названием «Закон судный людям». В нем, в частности, говорится:

Монаху, который совершает блуд, следует по светскому закону отрезать нос, а по церковному закону полагается ему пост в течение 15 лет…

Если кто возьмет в жены свою куму, то по светскому закону следует обоим отрезать нос и разлучить, а по церковному закону разлучить, и в пост на 15 лет отдаются… Такому же наказанию подвергается… также и тот, кто вступит в связь с замужней женщиной.

Надо сказать, что такие крайности, как отрезание носа за женитьбу на куме, для христианского мировоззрения в целом не характерны. Сексуальные взаимоотношения с кумой (будь то в браке или вне оного) Церковью действительно не поощряются (хотя народная мудрость и гласит: «Та не кума, что под кумом не была»). Но церковное понятие о том, кто такие кум и кума, не совпадает с расхожим. Категорического запрета на вступление в брак для людей, крестивших одного младенца, вопреки устоявшемуся народному мнению, не существует. На сайте санкт-петербургской церкви Святого Иоанна Предтечи в подробнейшей статье, посвященной таинству брака, говорится:

Духовное родство существует между крестным отцом и его крестником и между крестной матерью и ее крестницей, а также между родителями воспринятого от купели и восприемником того же пола, что и воспринятый (кумовство). Поскольку согласно канонам при крещении требуется один восприемник того же пола, что и крещаемый, второй восприемник является данью традиции и, следовательно, нет канонических препятствий для заключения церковного Брака между восприемниками одного младенца. Строго говоря, по той же причине между крестным отцом и его крестницей и между крестной матерью и ее крестником также не существует духовного родства. Однако благочестивый обычай запрещает такие браки, поэтому во избежание соблазна в таком случае следует испросить специальных указаний от правящего архиерея.

То есть запрет распространяется лишь на брак крестного отца ребенка с его биологической матерью и на брак крестной матери с биологическим отцом. Кого именно имели в виду под «кумой» авторы болгарского судебника, авторам настоящей книги выяснить не удалось.

Противоречия между западными и восточными церквями стали возникать уже в первые века существования христианства; они касались и того, в какие брачно-семейные отношения можно и в какие нельзя вступать духовным лицам. Независимые «церковные провинции» управлялись каждая своим епископом. И если по основным богословским вопросам, по крайней мере первое время, какое-то соглашение достигалось и на еретиков (например, ариан) обрушивались объединенными силами, то дела житейские, в частности вопросы браков и разводов, решались всюду по-своему. Западные церкви в основном высказывались в пользу воздержания и меньше были склонны потворствовать плотским желаниям.

Так, на Эльвирском соборе в Испании в 306 году было постановлено: «предписать епископам, пресвитерам и диаконам и всем занимающим церковные должности клирикам — вовсе воздерживаться от своих жен». Этой позиции придерживалась и Римская церковь: священникам рекомендовалось безбрачие, а тем, кто успел жениться, предлагалось либо склонить жен к монашеству, либо, на крайний случай, жить с ними, как с сестрами. В 325 году на Никейском вселенском соборе была сделана попытка распространить это правило на всех священников. Но представители восточных церквей насильственно разводить священнослужителей отказались.

В 385 году римский епископ Сирикий издал специальный документ, предписывающий безбрачие всему духовенству. Василий Болотов[83] в своих «Лекциях по истории Древней Церкви» отмечает, что папа римский Лев I в V веке рекомендовал епископу Рустику, «чтобы принявший священный сан не расходился со своей женой, но в то же время жил так, как будто бы ее не имел вовсе, чтобы супружество из плотского переходило в духовное. Таким образом, фактически брак как бы расторгался, но супружеская любовь оставалась в полной силе».

Однако в те дни институт папства еще не сложился окончательно, и римские епископы не были указом для других епископов запада. Кроме того, далеко не все пастыри были уверены, что супружеская любовь останется «в полной силе» в условиях абсолютного воздержания. Например, Синезий Киренский, будучи избран епископом Птолемаидским, прямо заявил, что не собирается ни разводиться, ни воздерживаться: «Бог, закон и священная рука Феофила дали мне жену. И теперь я прямо и открыто перед всеми заявляю, что я не хочу ни разлучаться с нею, ни жить с нею тайком, как будто в непозволенной связи. Первое противно благочестию, второе — законам; но я желаю иметь от нее много прекрасных детей». Было это в первые годы V века.

В конце VII века Трулльский собор, на котором собрались представители восточных церквей, тоже принял решение, что жены лиц, принявших епископский сан, должны постригаться в монастырь. Но священников меньшего ранга это не касалось. Впрочем, они тоже должны были придерживаться в своей семейной жизни некоторых ограничений. Еще в древности возник обычай, запрещавший священникам, дьяконам и иподьяконам близость с женами перед совершением литургии. На Трулльском соборе эти традиции были возведены в ранг закона. Кое-где они обрастали дополнительными местными запретами. Например, в середине V века Шаапиванский собор Армянской апостольской церкви постановил:

Если священник находится в скверне или блуде или в других дурных делах и дела эти будут выявлены показанием, отстранить его от священничества, оштрафовать на 300 драм и раздать бедным и оставить его в сане чтецов… А если жену иерея или дьякона уличат в блуде, то пусть они выбирают — или церковь и священничество или жену.

Отметим, что Русская православная церковь разрешает браки дьяконов и священников. Более того, еще недавно в России приходским священником мог быть только женатый человек; овдовевший же терял место. Сегодня этот вопрос решается более гибко. Монашеский чин и целибат обязательны только для архиереев (епископов, архиепископов, митрополитов и патриархов).

Что же касается католиков, в 1139 году на II Латеранском соборе было утверждено полное и абсолютное безбрачие для всего духовенства Римско-католической церкви, которая к тому времени окончательно отделилась от церквей восточной ориентации.

Движение Реформации объявило об отмене целибата, и по сей день большинство протестантских церквей его не признают. Но католики в борьбе с Реформацией высоко несли знамя воздержания и вновь утвердили его на Тридентском соборе в 1563 году. Исключения делаются, но в редчайших случаях. Так, например, оставаться женатыми позволяется протестантским пасторам, перешедшим в католичество.

Пожалуй, единственный брачно-семейный вопрос, в котором Римско-католическая церковь проявляет крайнюю снисходительность, — вопрос о повторных браках вдовцов и вдов: им разрешается вступать в новые браки неограниченно.

Исключительную непримиримость Ватикан проявляет и по поводу контрацепции. Другие христианские конфессии ее тоже не одобряют, но с разной степенью категоричности. Так, епископат Элладской православной церкви декларировал: «Что касается противозачаточных средств, каких бы то ни было, настоятельно требуем полностью отказаться от них… Многие вынуждены искать какой-то выход из своих сложных ситуаций. Но единственно приемлемым для христианина выходом может быть супружеское воздержание».

Русская православная церковь решает эти вопросы значительно мягче. Конечно, контроль рождаемости не слишком поощряется, и в «Основах социальной концепции РПЦ» сказано: «Намеренный отказ от рождения детей из эгоистических побуждений обесценивает брак и является несомненным грехом». Но в этом же документе говорится и следующее: «Религиозно-нравственной оценки требует также проблема контрацепции. Некоторые из противозачаточных средств фактически обладают абортивным действием, искусственно прерывая на самых ранних стадиях жизнь эмбриона, а посему к их употреблению применимы суждения, относящиеся к аборту. Другие же средства, которые не связаны с пресечением уже зачавшейся жизни, к аборту ни в какой степени приравнивать нельзя».

Митрополит Антоний Сурожский в XX веке писал, что супруги вправе прибегнуть к контрацепции, если они не смогут обеспечить ребенку счастливую жизнь. В этом случае «законно прибегнуть к контрацепции, то есть не дать ребенку родиться в такие обстоятельства, где он встретит только страдание, изуродование жизни, смерть, в жизни которого ничего не будет светлого…».

Разные пастыри имеют на этот счет разные мнения. Во всяком случае, официальной анафеме с высоких трибун ни презерватив, ни таблетки не предавались. Как правило, прихожане обсуждают этот деликатный вопрос со своим духовником и приходят к приемлемому решению. Или же в простоте принимают его сами, ибо принцип «что не запрещено, то разрешено» анафеме тоже не предавался.

Что же касается Ватикана, проблема презервативов волнует его вот уже несколько десятилетий. Особенно остро выступил по этому поводу в середине XX века папа Павел VI. Позднее его поддержал, хотя и с некоторыми оговорками, Иоанн Павел II. Бенедикт XVI допускал, что со временем, быть может, разрешит использование презервативов супругам, один из которых болен СПИДом, но на столь радикальную меру так и не решился. Когда католическая церковь Испании разрешила использовать презервативы людям, которые «не могут уступить искушению и вступают в сексуальную связь, не дающую полной гарантии от СПИДа», Ватикан выразил решительный протест. По-видимому, Бенедикт XVI считал, что лучше уж СПИД, чем использование столь богомерзкого изобретения, как презерватив. Во всяком случае, для принятия окончательного вердикта папа сформировал в 2006 году специальную комиссию. Тем временем презерватив оставался под запретом, и супругам предлагалось воздерживаться или заражать друг друга по их выбору. В 2009 году Бенедикт XVI, посетив Африку — континент, где эпидемия СПИДа приняла страшные размеры, — высказался против использования презервативов африканцами, чем вызвал бурю негодования во всем мире. И только в 2010 году он наконец признал, что столь нелюбезный ему кондом — все-таки меньшее зло, чем СПИД, и очень осторожно высказался за допустимость его использования в проституции, прежде всего гомосексуальной. Впрочем, поскольку проститутки (как и их клиенты), по мнению Церкви, так или иначе обречены на геенну огненную, не вполне понятно, почему именно об их здоровье проявлена особая забота. Что же касается добродетельных католиков, их, насколько нам известно, нововведения Бенедикта XVI не коснулись.

В 2013 году на ватиканский престол взошел новый папа — Франциск. В 2016 году он опубликовал 260-страничный документ «Amoris Laeticia»[84], посвященный проблемам семьи и брака. В этом документе, а также в некоторых интервью, Франциск призвал верующих, и прежде всего духовенство, быть милосерднее и пересмотреть некоторые догмы, не соответствующие реалиям XXI века. Нельзя сказать, чтобы заявления Франциска были революционными, но подвижки в сексуальных вопросах он допускает, а его фраза о кроликах стала знаменитой: «Некоторые думают, что — извините за это выражение — чтобы быть хорошим католиком, нужно вести себя как кролики! Нет. Отцовство — это ответственность!»

Франциск подчеркнул, что существуют разрешенные способы контрацепции и что семьи, которые ответственно подходят к своим родительским обязанностям, должны ими пользоваться. Но технические подробности остались неуточненными. Что же касается презервативов, папа однозначно разрешил применять их в тех регионах, где распространяется вирус Зика.

Кроме того, Франциск призвал лояльнее относиться к бракам, заключенным без венчания. Он пишет: «В таинстве брака служителями выступают брачующиеся мужчина и женщина», поэтому, хотя Церковь и настаивает на ряде формальностей, следует признать «действительность других браков, заключенных без присутствия рукоположенного служителя».

К сексу понтифик тоже относится без предубеждения: «Сам Бог сотворил сексуальность как чудесный дар для своих творений».

Франциск выступает против однополых браков и подчеркивает, что их нельзя уравнивать в правах с браками традиционными. Но при этом он заявил: «Мы хотели бы прежде всего подчеркнуть, что нужно уважать достоинство и принимать с уважением любую личность, независимо от ее сексуальной ориентации».

Вопрос о гомосексуальных связях далеко не всегда решался Церковью так мирно, как сегодня. В 390 году император Феодосий I, ненадолго объединивший под эгидой христианства распавшуюся Римскую империю и активно насаждавший новую нравственность, издал закон, по которому пассивная гомосексуальность в борделях наказывалась сожжением заживо. Через полвека император Восточной Римской империи Феодосий II распространил эту кару не только на профессионалов, но и на любителей. Юстиниан в середине VI века велел подвергать смертной казни всех гомосексуалистов, независимо от сексуальной позиции, объявив, что «из‐за таких преступлений возникают голод, землетрясения и мор». Но уже в VIII веке папа римский Григорий III, имевший свою точку зрения на причины землетрясений, предложил карать однополые сексуальные контакты скромным сроком покаяния: 160 дней для женщин и один год для мужчин. Видимо, такая кара мало кого пугала, потому что в начале XII века архиепископ Ансельм Кентерберийский сетовал: «Этот грех стал таким распространенным, что почти никто даже не краснеет из‐за него…»

С появлением святой инквизиции «содомитов» начинают приравнивать к еретикам, и в большинстве европейских стран наказание за однополые связи резко ужесточается. Теперь гомосексуалов сжигают, кастрируют и подвешивают за ноги, обезглавливают… Заодно преследуют и тех, кто занимается нетрадиционным сексом с представителями противоположного пола. Так, в конце XV века в Венеции одного рыбака казнили за «частую содомию с собственной женой». Из 30 тысяч дел, расследованных португальской инквизицией, 900 касались гомосексуальных связей. Впрочем, по этим обвинениям сожжено было только 50 человек, к остальным, прежде всего подросткам, проявили снисхождение.

С наступлением Ренессанса отношение к гомосексуалам начинает меняться, а законы, преследующие их, смягчаются. Живший в XVI веке великий скульптор Бенвенуто Челлини дважды привлекался к суду за связи с мальчиками. Первый раз вина его не была доказана, но во второй раз художника вынудили признаться. Однако приговорили его не к смерти, а всего лишь к штрафу и четырем годам тюрьмы, куда он, кстати, так и не попал. Вместо этого он продолжал выполнять церковные заказы и пользовался покровительством высоких духовных особ. Когда его враг и соперник Баччо Бандинелли публично назвал Челлини содомитом, тот ответил: «Дал бы Бог, чтобы я знал столь благородное искусство, потому что мы знаем, что им занимался Юпитер с Ганимедом в раю, а здесь на земле им занимаются величайшие императоры и наибольшие короли мира. Я низкий и смиренный человечек, который и не мог бы, и не сумел бы вмешиваться в столь дивное дело».

Примерно в те же годы в Англии был обвинен в содомии с собственными учениками директор знаменитой школы в Итоне священник Николас Юдалл. Но его наказание ограничилось годом тюремного заключения, после чего Юдалл был назначен приходским священником в Брейнтри, а впоследствии — директором Винчестерской церковной школы.

Сегодня среди разных христианских конфессий отношение к гомосексуальности колеблется от полного неприятия до столь же полного приятия. Католическая церковь, признавая, что гомосексуалы чаще всего не виноваты в своих наклонностях, тем не менее до последнего времени призывала их если не к смене ориентации (что, как правило, невозможно), то по крайней мере к полному воздержанию. Папа римский Бенедикт XVI сравнил распространение гомосексуализма с экологическим бедствием. Чтобы спасти от этого бедствия хотя бы клир, Конгрегация по вопросам католического образования издала инструкцию, согласно которой священнический сан запретен для людей, имеющих «настоящие глубокие гомосексуальные наклонности» или поддерживающих «так называемую „гей-культуру“», в течение последних трех лет с момента вступления в семинарию. Но несмотря на то что папа непогрешим и мнение Ватикана обсуждению не подлежит, у некоторых католических священников имелась своя точка зрения на вопрос, и они ее публично высказывали. В основном они выступали за то, чтобы если и не венчать однополые браки, то по крайней мере признавать моральную допустимость однополых партнерств.

В отличие от Ватикана, многие протестантские церкви ничего против гомосексуальных связей не имеют. Так, Евангелическая лютеранская церковь в Америке, Евангелическая церковь Германии, Протестантская церковь Нидерландов не только признают допустимость однополых союзов, но и дозволяют своим служителям состоять в таковых. Церковь Швеции венчает однополые браки наравне с традиционными. Список этот можно продолжить.

Представители «либерального христианства» считают гомосексуалов группой, которая подвергается незаслуженной общественной дискриминации. Лауреат Нобелевской премии мира, бывший англиканский архиепископ Кейптауна Десмонд Туту сравнил гомофобию с апартеидом и назвал ее «преступлением против человечества». Он сказал:

Мы боролись против апартеида в Южной Африке, поддерживаемые людьми всего мира, потому что чернокожие считались существами порицаемыми и созданными для страданий за нечто, с чем мы ничего не могли поделать: такова наша природная кожа. То же самое происходит с сексуальной ориентацией. Это нечто данное… Мы относимся к ним как к париям и выталкиваем их из наших сообществ. Мы заставляем их сомневаться в том, что они тоже дети Бога, и это необходимо приравнивать близко к крайнему богохульству. Мы обвиняем их за то, что они таковы, каковы есть.

В России, несмотря на то что церковные нравственные нормы оказывали серьезное влияние на законодательство, уголовного наказания за содомию до XVIII века не предусматривалось. Конечно, она считалась тяжелым грехом. Недаром в XVI веке преподобный Максим Грек писал, обращаясь к содомитам:

Познайте себя, окаянные, какому скверному наслаждению вы предались!.. Постарайтесь скорее отстать от этого сквернейшего вашего и смраднейшего наслаждения, возненавидеть его, а кто утверждает, что оно невинно, того предайте вечной анафеме, как противника Евангелия Христа Спасителя и развращающего учение оного. Очистите себя искренним покаянием, теплыми слезами и посильною милостынею и чистою молитвою… Возненавидьте от всей души вашей это нечестие, чтобы не быть вам сынами проклятия и вечной пагубы.

Тем не менее наказание за содомию грозило лишь душе грешника, а не его телу; покаяние налагалось священником лишь после признания на исповеди и исполнялось добровольно. Законы против гомосексуализма стали появляться в России лишь начиная с петровских времен, причем не под влиянием Церкви, а под влиянием Запада.

Сегодня позиция Русской православной церкви по отношению к однополым связям сформулирована в ее «Основах социальной концепции». Здесь говорится, что Церковь «считает гомосексуализм греховным повреждением человеческой природы, которое преодолевается в духовном усилии, ведущем к исцелению и личностному возрастанию человека». «Содомитам» рекомендуется врачеваться «таинствами, молитвой, постом, покаянием, чтением Священного Писания и святоотеческих творений, а также христианским общением с верующими людьми, готовыми оказать духовную поддержку». Церковь относится к таковым грешникам «с пастырской ответственностью», но в то же время «решительно противостоит попыткам представить греховную тенденцию как „норму“, а тем более как предмет гордости и пример для подражания».

В 2009 году патриарх Московский и всея Руси Кирилл заявил, что хотя он и против уравнивания гомосексуальных отношений с естественными отношениями между мужчиной и женщиной, но он тем не менее выступает «против любой дискриминации людей нетрадиционной сексуальной ориентации». «Мы принимаем любой выбор человека, в том числе в сфере сексуальной ориентации, — сказал патриарх, — это личное дело человека».

Вопрос о разводах, как мы уже упоминали, восточными церквями решался и по сей день решается по-разному. Что же касается западных церквей, здесь все разногласия завершились к началу IX века, когда они окончательно признали главенство Рима. В середине того же века папа Николай I утвердил идею папского всевластия. Интересно, что одна из последних точек в решении вопроса о том, кто в Римской церкви главный, была поставлена именно бракоразводным процессом. Лотарь II, король Лотарингии и правнук императора Карла Великого, хотел развестись с женой Титбергой и вступить в брак с некой Валдрадой. Он обвинил жену в измене и кровосмесительной связи. Титберга оправдалась на Божьем суде, пройдя испытание кипятком, но это не устроило короля. Он созвал в Ахене собор, на котором заставил архиепископов расторгнуть его брак с постылой женой, после чего обвенчался с женою новой и короновал ее. Тогда Титберга обратилась за правдой к Николаю I. Папа созвал новый собор, в Меце, но и тот решил дело в пользу преступного мужа.

Теперь уже трудно сказать, проникся ли папа жалостью к брошенной жене, усомнился ли в законности развода или же решил проявить свою власть, но он отменил постановление собора и лишил сана двух его участников: архиепископов Кёльнского (Гюнтера) и Трирского (Титго). Однако ни преступный многоженец, ни архиепископы не признали за папой права судить их. Они потребовали суда митрополитов, а брат Лотаря, король Италии Людовик II, ввел свои войска в Рим во устрашение папы.

Быть может, Николай I и устрашился, но случилось непредвиденное: Людовик заболел лихорадкой, устрашился сам и спешно помирился с пастырем. После чего папа для пущего устрашения отлучил одного из мятежных епископов от Церкви. Теперь уже устрашились все. Епископы — не только Гюнтер и Титго, но и все те, кто принимал решение о расторжении злополучного брака, срочно покаялись перед папой. После чего бедному Лотарю оставалось только бросить новую жену и вернуться к старой. А папа убедительно доказал, что с ним лучше не спорить (эта точка зрения существует у католиков и по сей день).

Но на этом бракоразводный процесс Лотаря II не закончился. Победивший папа неожиданно умер, и у злосчастного мужа вновь появилась надежда на свободу от постылых уз. Новый папа, Адриан II, согласился встретиться с королем, и хотя разрешения на развод не дал, но предложил созвать в Риме собор епископов для рассмотрения вопроса. Увы, Лотарь не дожил до этого дня — он скончался по дороге домой из Рима. Обе его жены приняли постриг. Дети Лотаря от Валдрады, несмотря на то что она была венчанной женой и коронованной королевой, были признаны незаконными. Поскольку детей от нелюбимой Титберги у Лотаря не было, королевство Лотарингия было поделено между дядьями Лотаря — королями Франции и Германии.

Надо отметить, что злополучный Лотарь претендовал не на развод в прямом значении слова — Римско-католическая церковь его не признает. Он добивался лишь признания его первого брака недействительным. Венчание тогда было делом добровольным, обязательная для католиков форма брака с участием священника была, как мы уже говорили, введена решением Тридентского собора только в 1542 году (значительно позже, чем в Византии). Однако Церковь, не вмешиваясь в заключение брака, категорически препятствовала его расторжению. Развод в полном смысле этого слова был запрещен Римом, запрещен он и по сей день.

Забегая вперед, скажем, что в 1983 году папа Иоанн Павел II утвердил очередной Кодекс канонического права, одна из статей которого, 1141-я, гласит: «Заключенный законно и свершившийся брак не может быть расторгнут человеком ни по какой причине, кроме смерти». Велосипеда папа не изобрел, и то, что католики иногда в простоте называют «разводом», является (и всегда являлось) не расторжением брака, а признанием его недействительным. Расторгнуть действительный брак не может даже папа. А вот признать, что брака как такового не было, а было лишь беззаконное сожительство, могут специальные церковные трибуналы. Причины для этого найти нетрудно, было бы желание. Как правило, у трибунала его нет: Римско-католическая церковь всеми силами стремится к сохранению семьи. Но формально едва ли не любой брак может попасть под категорию недействительного.

Кроме признания брака недействительным, католицизм допускает и так называемое «разлучение от стола и ложа» — это означает, что супруги могут жить раздельно. Но при этом они обязаны не только не вступать в новый брак, но и сохранять полнейшее целомудрие, оставаясь супругами если не в быту, то перед Богом.

Одной из причин «недействительности» может стать «несуществующее брачное намерение». Если доказано, что супруги с самого начала сознательно отвергали какую-либо сторону супружеской жизни, например решили не иметь детей, брак может быть аннулирован. Теоретически, заявление любого из супругов, что он семейной жизнью жить не собирался и вступил в брак без серьезных намерений, может стать поводом для расторжения союза. То же самое происходит, если человек не хотел вступать в брак, а его принудили.

Именно под таким предлогом был в середине XVII века расторгнут брак Гастона Орлеанского, брата Людовика XIII, и Маргариты Лотарингской, причем помимо воли самих новобрачных. Король был категорически против этого брака, заключенного, кстати, абсолютно корректно с точки зрения и закона, и Церкви. Людовик велел своим юристам найти любую причину для его расторжения. Причина нашлась: брак, заключенный по принуждению или «умыканию», незаконен. Юристы доказали, что Маргарита обольстила Гастона, а следовательно, применила к нему своего рода психологическое «насилие» и «умыкнула» его. После чего было нетрудно объявить, что брак с самого начала был недействительным, по поводу чего и был издан специальный декрет.

Недействительным можно признать и брак, к которому изначально имелись препятствия, например слишком юный возраст супругов, данный одним из них публичный обет, неспособность к брачному сожительству (но не бесплодие). Препятствием считается и отдаленное кровное или духовное родство (кумовство). А поскольку члены правящих семейств Европы таковым родством были повязаны почти все, то при заключении брака о нем деликатно забывали, но зато извлекали его на свет Божий при разводе.

Так, когда в середине X века политические интересы Наварры потребовали, чтобы наследник престола, будущий король Гарсия I Санчес, сочетался браком с дочерью графа Арагона Андреготой Галиндес, пятилетнего мальчика обручили с женщиной на двадцать лет старше него, которая к тому же приходилась ему двоюродной сестрой. Лет через десять подростка-короля обвенчали, и ни родня, ни Церковь, ни народ против этого брака не возражали. Однако, когда через несколько лет повзрослевшему монарху понадобился союз с королевством Леон, брак без труда был признан недействительным как близкородственный. Впрочем, хотя брак и оказался недействительным, сын от него родился вполне настоящий. Впоследствии он унаследовал наваррскую корону. А пока что Гарсия I Санчес подарил первой жене монастырь в Айбаре, куда ее и спровадил, и женился на леонской принцессе Терезе Рамирес.

В X–XI веках католическая церковь разрешала браки с родственниками не ближе восьмого колена — из числа возможных претендентов исключались все вплоть до шестиюродных кузенов. По подсчетам французского историка Жана-Луи Фландрена, это означало, что средний француз при этом лишался права вступать в брак примерно с 11 тысячами человек, то есть практически со всеми, с кем он общался в рамках своего социального круга. Соблюсти такой запрет было немыслимо. В результате при желании почти любой брак можно было расторгнуть, хотя на практике это и случалось достаточно редко. Ситуация становилась абсурдной, и в 1215 году на IV Латеранском соборе ограничения на брак были сужены до родственников четвертого колена.

Отметим для сравнения, что Русская православная церковь сегодня запрещает браки до четвертой степени родства. Запрещены браки и между людьми, которые связаны близким свойством — то есть породнились через брак своих родственников. Для определения степени свойства существуют достаточно сложные правила, но однозначно запретными друг для друга считаются, например, теща и зять, невестка и свекр, шурья и свояченицы…

Годилось для расторжения брака и кумовство, возникшее уже после свадьбы. Так, франкский король Хильперик I, живший в середине VI века, имел законную жену королеву Аудоверу и любовницу Фредегонду. Фредегонда была всего лишь служанкой, однако метила выше и решила развести своего любовника. Когда в отсутствие мужа Аудовера родила дочь, коварная служанка посоветовала королеве не утруждать себя поисками крестной матери и крестить ребенка самостоятельно. Аудовера не была сильна в богословии и на том пострадала. Она стала крестной матерью королевской дочери и, соответственно, кумой королю. Когда Хильперик вернулся домой, ничего уже нельзя было поделать, и брак был признан недействительным. Ему осталось только жениться на коварной Фредегонде.

Правда, этот брак тоже долго не продержался. Видимо, служанка не могла удовлетворить честолюбивые мечты короля, и он, по словам историка VI века святого Григория Турского, «посватался к Галсвинте[85]… обещая ей при этом через послов оставить других жен, если только он возьмет в жены женщину, достойную себя и королевского рода». Кого имел в виду король под «другими женами», не вполне понятно, но Фредегонда, во всяком случае, была в их числе. Галсвинту король «даже очень любил; ведь Галсвинта привезла с собой большое богатство. Но из‐за любви короля к Фредегонде, прежней его жене, между ними возник большой раздор». В конце концов король решил избавиться и от этой жены. Но снова искать повод для расторжения брака Хильперик не стал: «…он приказал слуге удушить ее и как-то нашел ее мертвой в постели… После того как король оплакал смерть Галсвинты, он спустя немного дней женился на Фредегонде».

Еще одним законным поводом для расторжения католического брака может стать нарушение формы при его заключении. Это пусть редко, но все же случается. Поскольку значимых нарушений формы в средневековой Европе авторы настоящей книги не обнаружили (что говорит скорее об их неосведомленности, чем об отсутствии таковых нарушений), то, забегая вперед, они решили проиллюстрировать это положение на примере российских католиков начала XX века. В 1909 году министр внутренних дел Петр Столыпин издал указ, по которому браки между православными и католиками признавались только в том случае, если они заключались в православных церквях. Это противоречило каноническим законам, и в ответ римско-католические епископы всех епархий в свою очередь издали циркуляры, которыми объявили недействительными все браки, заключенные католиками в церквях православных (ранее католическая церковь такие смешанные браки признавала). В результате немало супругов, состоявших в законном браке, неожиданно для себя оказались живущими во грехе. Указ Столыпина религиозно настроенные граждане могли, в крайнем случае, проигнорировать и жить вопреки министру в браке «незаконном». Но проигнорировать постановление собственной епархии правоверным католикам было труднее, ибо оно вело не в административные кабинеты и даже не в участок, а в геенну огненную.

Безвестное отсутствие супруга не может быть причиной для расторжения католического брака. Известно, что после Третьего крестового похода, в конце XII века, жены крестоносцев, не имея надежд на скорое возвращение мужей, а зачастую и считая их пропавшими без вести, обратились к папе Клименту III с просьбой разрешить им повторное замужество. Они ссылались на «юный возраст» и «хрупкость плоти». Но папа не внял страданиям соломенных вдов. Он ответил: «Неким женщинам, которые своих мужей, уведенных в плен или ушедших в паломническое путешествие, ожидают сверх семи лет и не могут узнать о том, живы они или мертвы, Церковь своей властью не должна разрешать вступить во второй брак, пока не получат они точное известие о смерти мужа».

Однако не у всех женщин была возможность выполнить волю папы. Как раз в это время в осажденном Иерусалиме подданные, а с ними вместе и наводнившие город крестоносцы заставили наследницу иерусалимского престола Изабеллу развестись с молодым и горячо любимым мужем Онфруа IV де Тороном. Онфруа был всем хорош, но скромен и мягок в обращении, а в военное время на троне был нужен человек решительный. Таким человеком оказался Конрад, маркграф Монферратский.

Чтобы расторгнуть брак Изабеллы, решили считать, что она вышла замуж за Онфруа в слишком юном возрасте — ей было восемь лет. Онфруа на это возразил, что, став совершеннолетней, Изабелла подтвердила договоренность и в течение трех лет состояла в действительном и счастливом браке. Но один из присутствовавших на разбирательстве баронов заявил, что королева никогда согласия на брак не давала, — то есть прилюдно обвинил Онфруа во лжи. Такие дела традиционно решались судебным поединком, и у Изабеллы были все шансы стать не разведенной женой, а вдовой (что вполне устроило бы ее приближенных), но Онфруа отказался сражаться и тем самым подписался под собственным разводом. Изабеллу заставили сообщить папскому легату, что она жила с мужем против своей воли и согласия на брак не давала. Единственное, что Изабелла смогла сделать для брошенного супруга, — это потребовать, чтобы ему вернули земли, которыми он владел до брака и которые были присоединены к иерусалимской короне.

Помимо любви Изабеллы к первому мужу, вторая заминка состояла в том, что Конрад тоже был женат, причем, по слухам, имел одну жену в родной Ломбардии и другую, столь же законную, — в Константинополе. Впрочем, это не смутило никого, кроме папы Иннокентия III, который отказался признать развод и новый брак Изабеллы. Но не прошло и двух лет, как Конрад погиб нелепой для короля смертью — был заколот на улице. Тогда Онфруа вспомнил о бывшей жене (а может быть, и о короне) и попытался вернуть Изабеллу, уверяя, что ее второй брак не мог быть законным хотя бы потому, что Конрад был женат. Но Изабелла успела забыть свою первую любовь — она вышла замуж за Генриха Шампанского, которому и отдала корону Иерусалима.

Впрочем, не прошло и пяти лет, как третьего супруга Изабеллы постигла смерть еще более нелепая: он вывалился из окна замка и разбился. Папа Иннокентий III приписал обе смерти праведному Господнему гневу. Он объявил: «На Востоке женщина была посредством низкого союза отдана одному за другим двум претендовавшим на нее супругам; и сии недозволенные браки получили согласие и даже публичное одобрение духовенства Сирии. Но Бог, дабы устрашить тех, кто вздумал бы последовать этому отвратительному примеру, разит местью быстро и неумолимо!»

Испанцы, которые всегда славились своей набожностью и верностью христианским традициям, в начале II тысячелетия, судя по всему, имели свою, отличную от папской, точку зрения на разводы. В знаменитом испанском эпосе «Песнь о моем Сиде» рассказывается о двойной свадьбе и последующем двойном же разводе дочерей знаменитого Родриго Диаса, известного под прозвищем Сид. Девушки были выданы за двух «инфантов из Карриона», причем в качестве свата выступал сам Альфонсо VI, король Кастилии и Леона. Брак скрепили в «храме святой приснодевы», и епископ дон Жером «союз благословил, отслужил им обедню». Молодые мужья два года жили с женами в Валенсии, у тестя. Но вассалы Сида насмехались над юношами за то, что они оказались плохими воинами. Вместо того чтобы обидеться на самих себя или, в крайнем случае, на сидовых вассалов, молодые мужья обиделись на Сида, а заодно и на жен. Юноши отправились с супругами в родной Каррион, прихватив с собой их приданое и немало прочего добра, но по дороге бросили женщин в лесу, предварительно раздев их и отхлестав плетью.

Узнав о происшествии, Сид, конечно же, возмутился, но грядущая судьба дочек тем не менее представлялась ему вполне благополучной. Он заявил:

Не пройдет это даром инфантам де Каррион. А дочек моих обеих я замуж выдам легко[86].

Сиду вторил его племянник и соратник Педро Бермудес:

Донья Эльвира и донья Соль, забудьте досаду, Коль скоро вы снова и живы и здравы. Не удался ваш брак, но лучший не за горами.

Вопрос о том, как будет Сид выдавать замуж дочек, мужья которых, при всем их коварстве, были живы, здоровы и даже не совершали прелюбодеяния, ни у кого не возник: ни у Сида, ни у его приближенных, ни у автора и читателей «Песни». Все так и вышло, как предсказал славный дон Педро. Сид потребовал королевского суда, и в присутствии строгого Альфонсо VI неудалые зятья вернули приданое и подарки. Правда, они пытались оправдаться тем, что бросили своих жен по праву:

…дочки гидальго никак нам не чета. Оттого, что по праву мы бросили их там, Мы собой гордимся еще больше, чем всегда.

Но коварные мужья были побеждены рыцарями Сида на судебном поединке и изгнаны с позором:

Кто женщину безвинную обидит и прогонит, Тот дождется такого ж или худшего урона.

Что касается брошенных жен, то к ним в тот же день, когда шел королевский суд, посватались принцы Наварры и Арагона. Король, который чувствовал некоторую неловкость за то, что был сватом инфантов из Карриона, был рад поправить дело:

Согласился я на все, что вам будет угодно. Эти две свадьбы порешим мы сегодня.

Тем самым первые мужья были вдвойне посрамлены, ибо их бывшие жены стали королевами, которым они должны были «служить… на стыд себе». Процедура развода, если она и была, никого не затруднила и не смутила:

Донья Эльвира и донья Соль обвенчаны снова. Первый брак был почетен, а второй еще боле…

Произошло ли это на самом деле, неизвестно. Брак дочерей Сида с наваррским и арагонским принцами отражен в хрониках, но о предыдущем их браке и разводе с инфантами Каррион документы умалчивают. Но даже если эта история была выдумана автором «Песни», во всяком случае такой скоропалительный развод без обращения в Рим и немедленное повторное венчание не смущали ни автора, ни читателей: по-видимому, это было делом достаточно обычным.

О том, как легко расторгались и вновь заключались средневековые браки, можно судить по истории семейства сеньоров Монпелье. В 1181 году Гильом VIII, сеньор Монпелье, женился на дочери византийского императора Евдокии. Но через пять лет жена прискучила мужу. Во-первых, Евдокия за эти годы родила супругу дочь, а не чаемого сына. Во-вторых, Гильом влюбился в Агнессу, родственницу арагонского короля. Гильом решил поменять жену и обратился к папе с просьбой о признании брака недействительным, «дабы иметь сына». Но папа не счел этот довод уважительным и направил неверному мужу приказание сохранить семью под угрозой отлучения от Церкви. Однако Гильом послушался не папу, а голоса сердца. Он заточил надоевшую супругу в монастырь и привез Агнессу в Монпелье. Новая избранница была дамой голубых кровей, за ее спиной стоял король Арагонский, и она не могла занимать положение простой наложницы. Агнесса была объявлена законной женой и соправительницей. Тщетно папа Целестин III выносил специальный приговор, аннулирующий брак с Агнессой, — ее старший сын стал наследником, Гильомом IX.

Тем временем дочка от Евдокии Мария подросла. Когда ей исполнилось двенадцать лет, отец выдал ее замуж, но вскоре она овдовела. Пятнадцатилетнюю Марию вновь выдают замуж — ее второй муж Бернар IV, граф Комменжа, уже успел расторгнуть два брака. Вскоре он расстается и с Марией, чтобы вступить в четвертый брак, несмотря на отчаянные протесты папы Иннокентия III. Развод Марии, конечно же, не был «законным», но это не помешало ей вновь выйти замуж за овдовевшего арагонского короля Педро II. Вскоре Педро тоже начинает дело о разводе. Он ведет переписку с Иннокентием III, требуя расторжения брака. Признать этот брак недействительным не составило бы труда, поскольку предыдущий развод Марии папой признан не был. Однако понтифик оказался тверд. Сама Мария, изгнанная мужем, уехала в Рим и умерла раньше, чем король договорился с папой. Поговаривали, что супруг подослал к ней отравителей.

Не избежала участия в сложных бракоразводных делах и дочь киевского князя Ярослава Мудрого Анна, ставшая королевой Франции после своего брака с Генрихом I. Еще при жизни мужа Анна вступила в длительную и серьезную связь с Раулем III, графом Крепи-и-Валуа. Развода ни Анна, ни король не потребовали, но Генрих пожаловался папе римскому на неверность супруги, и папа обратился к королеве с увещевательным письмом. Однако письмо не подействовало. Неизвестно, как бы разворачивались дальнейшие события, но король умер, не дождавшись завершения скандала. Анна разыграла безутешную вдову и удалилась в монастырь, но была похищена оттуда любовником, после чего обвенчалась с ним, несмотря на то что он уже был женат, и назначила его своим соправителем-регентом при малолетнем Филиппе I, про которого до сих пор неизвестно, чьим же сыном он был и имел ли он право на французский престол.

Тем временем законная жена Рауля тоже обратилась к папе: она жаждала наказания соперницы и возвращения мужа — ведь ее брак не был расторгнут, а следовательно, и венчание Анны, и регентство Рауля были абсолютно незаконны. Папа потребовал, чтобы Рауль вернулся к предыдущей жене, но новоявленный владыка Франции вовсе не был настроен отказываться ни от королевы, ни от власти. Папу опять проигнорировали, и супруги благополучно жили до самой кончины Рауля, последовавшей через четырнадцать лет после скандальной свадьбы.

Вопреки утверждению, что короли не могут жениться по любви, история Европы предлагает нам немало примеров, когда короли женились по любви и разводились во имя любви. Показательна судьба Алиеноры Аквитанской, которая швырнула к ногам своего возлюбленного французскую корону…

Алиенора еще подростком, после смерти родителей и братьев, стала владычицей Аквитании — богатейшего герцогства на юго-западе Франции. Согласно завещанию отца Алиеноры, ее опекуном был король Франции Людовик VI Толстый, который и выдал пятнадцатилетнюю девушку за своего сына, тоже Людовика. Молодые впервые увидели друг друга в день свадьбы, которая состоялась в Бордо в 1137 году. А когда они, сопровождаемые пышной свитой, во главе праздничной процессии подъехали к воротам Парижа, их ждало печальное известие: король скончался. Так Алиенора, едва успев стать женой Людовика (теперь уже Людовика VII), стала королевой Франции.

Супруги жили в согласии. Алиенора родила мужу дочь. Она участвовала с ним во Втором крестовом походе, проделала верхом около шести тысяч километров, не раз выступала впереди войска и однажды даже попала в окружение и едва не оказалась в плену. Молва приписывала ей многих любовников, от рыцарей-крестоносцев до султана Саладина, и в Париж супруги вернулись порознь. Однако потом они помирились, и у них родилась вторая дочь. Ничто не предвещало разрыва. И уж тем более трудно было предположить, что королева Франции добровольно снимет корону со своей златокудрой головы. Но однажды в Париж приехал Жоффруа, граф Анжуйский, зять английского короля, а с ним — его семнадцатилетний сын Генрих.

Алиенора была старше своего нового возлюбленного на одиннадцать лет. Он был всего лишь графским сыном, а она — королевой Франции и герцогиней Аквитании и Гаскони, матерью королевских детей. Но страсть вспыхнула мгновенно. Вскоре после отъезда гостей Алиенора объявила мужу о разводе. Король был в ярости, но Алиенора потребовала признания брака недействительным, поскольку она приходилась мужу дальней родственницей. Папа признал законность ее требований, и в марте 1152 года брак был расторгнут. А уже через два месяца влюбленные обвенчались, нарушив при этом свои вассальные обязательства перед Людовиком: оба они как его вассалы обязаны были получить его разрешение на брак.

Король пошел войной на анжуйские земли, но потом оставил это предприятие и решил, по крайней мере, воспользоваться неожиданно свалившейся на него свободой. Он женился на молоденькой Констанции Кастильской. Тем временем юный супруг Алиеноры, получивший от нее герцогство Аквитанское, а от неожиданно умершего отца — графство Анжуйское, стал всерьез претендовать на английскую корону. И он получил ее — почти чудом — всего лишь через два года после женитьбы, приняв имя Генрих II и основав династию Плантагенетов. Так Алиенора, оставившая ради любви французский трон, неожиданно стала королевой Англии. Она родила новому мужу восьмерых детей, в том числе знаменитого Ричарда Львиное Сердце.

Но в конце концов этот блестящий брак Алиеноры тоже распался, теперь по вине мужа: Генрих открыто приблизил к себе некую Розамунду де Клиффорд. А Алиенора перебралась в Пуатье, где создала «Двор любви». Подразумевалось, что это был двор куртуазной, то есть утонченной любви, однако кое-кто при этом дворе хвастался достаточно близкими отношениями с его хозяйкой. Об Алиеноре снова стали ходить сплетни. Ей посвящали восторженные, но не слишком почтительные стихи:

Когда б я был царем царей, Владыкой суши и морей, Любой владел бы девой. Я всем бы этим пренебрег, Когда б проспать бы ночку смог С английской королевой[87].

Формального развода не последовало, но фактически супруги разъехались. И когда сыновья короля решили захватить власть и пойти войной на собственного отца, Алиенора попыталась присоединиться к ним. Она бежала из дворца, переодевшись в мужское платье, но была задержана и заключена в замок Шинон. Алиенора провела в заточении шестнадцать лет. Впрочем, Генрих II не стал требовать расторжения брака, и Алиенора до конца своих дней осталась супругой короля Англии. Она была освобождена в глубокой старости и окончила свои дни во французском монастыре.

Если венценосные особы, как правило, все-таки пытались обставить свои разводы какими-то формальностями и при возможности старались получить разрешение папы, то католики попроще очень часто разводились без особых церемоний. Папа был далеко и об их прегрешениях не знал, а с местным духовенством можно было как-то договориться. А если жену нельзя было выгнать, то иногда ее можно было попросту продать. В архивах города Франкфурта сохранились сведения о том, что в 1459 году некий горожанин нашел покупателя и продал свою супругу. Правда, добрые франкфуртцы не одобрили такое начинание и подвергли незадачливого продавца посрамительному наказанию: бросили в лужу.

Но его пример оказался недостаточно назидательным — не прошло и четырех лет, как житель того же Франкфурта, дворянин Рорбах, купил жену у одного каменщика. Товарищи продавца по цеху довели историю до сведения ратуши, но на этот раз горожане никого бросать в лужу не стали и ограничились выговором покупателю.

Сегодняшним католикам продать жену непросто. Но развестись с ней еще труднее. Собственно развод, как мы уже говорили, невозможен, а признание брака недействительным — сложная и очень долгая процедура. Даже папа Франциск выступил за то, чтобы упростить ее. Пастырь признает, что в некоторых случаях «раздельное проживание неизбежно. Порой оно может даже оказаться нравственно необходимым, если необходимо оградить более уязвимого супруга или маленьких детей от тяжелых ран, наносимых насилием, жестокостью, унижением, эксплуатацией, пренебрежением и безразличием». Папа Франциск предложил «сделать более доступными и простыми, а по возможности — полностью бесплатными, процедуры признания недействительности брака» и уже издал конкретные документы, которые будут этому способствовать.

В XVI веке в Европе грянула Реформация. Вожди протестантов затеяли церковные реформы, конечно же, не для пересмотра брачно-семейного законодательства — но и не сказать своего слова по проблеме разводов они не могли. И слово это было достаточно либеральным. Так, глава Реформации Мартин Лютер считал, что развод возможен в случае прелюбодеяния одного из супругов, импотенции и неисполнения супружеских обязанностей. Кроме того, он разрешил разводиться с неверующим супругом (если таковой сам проявит инициативу). Разрешил Лютер и повторные браки — но, разумеется, только тем, кто не спровоцировал развод своим прелюбодеянием. Лютер объяснил, что прелюбодействующий супруг для супруга честного является все равно что мертвым, посему и повторный брак для невиновной стороны возможен точно так же, как он возможен для вдовцов.

Правда, в свете теории предопределения, автором и горячим проповедником которой был Лютер, не вполне понятно, зачем надо вообще придерживаться каких-либо нравственных и религиозных норм. Лютер утверждал, что Господь сам выбирает тех, кто должен спастись, и тех, кто будет осужден на муки, независимо от их личных достоинств. В своей книге «О рабстве воли» Лютер писал: «…как может быть справедливо то, что Он увенчивает недостойных, — для нас непостижимо, однако мы увидим это, когда придем туда, где уже не верят, а видят лицом к лицу. И еще непостижимее, как может быть справедливо то, что Он осуждает тех, кто не заслужил этого, но поверят и в это, когда явится Сын Человеческий».

Идея предопределения была подхвачена и доведена до полного блеска последователем Лютера Жаном Кальвином. В свете его утверждений становилось не так уж и важно, прелюбодей ты или добродетельный христианин. Но тем не менее протестанты стремились к духовному совершенству и прелюбодеяний старались избегать. Что касается разводов, базовая точка зрения кальвинистов сформулирована в «Вестминстерском исповедании веры» — кратком своде кальвинистской религиозной доктрины, принятом в XVII веке:

Хотя греховность человека такова, что он готов рассматривать доводы к расторжению брака, не должно разводить тех, кого Бог соединил в браке; поэтому ничто, кроме случая супружеской неверности или такого намеренного оставления семьи, которое уже никоим образом не может быть исправлено ни Церковью, ни гражданской властью, не является достаточным основанием для расторжения брачных уз. Расторжение брака должно проходить гласно и законным образом. Непозволительно оставлять такие случаи на усмотрение и волю самих супругов.

Примерно в этом же ключе относились к разводам и другие протестантские конфессии, которые стали возникать на базе реформ Лютера.

С одной стороны, протестанты, в отличие от католиков, разрешили развод и повторный брак, хотя и обставили их рядом сложновыполнимых условий. Но, с другой стороны, они запретили признание брака недействительным, которое так широко практиковалось и практикуется у католиков. Поэтому трудно сказать, кому стало легче получить свободу от брачных уз, — все зависело от обстоятельств конкретного брака. Впрочем, теперь у желающих обрести свободу появилась возможность сменить религию.

Победа протестантизма в Англии стала побочным следствием бракоразводного процесса. Отказ папы римского признать недействительным брак английского короля Генриха VIII привел к тому, что король решил поменять религию во всей стране, запретить католицизм и создать под знаменем протестантизма свою собственную Англиканскую церковь. Впрочем, шесть браков и четыре развода Генриха VIII заслуживают отдельного разговора.

Первая жена Генриха VIII, испанская инфанта Екатерина Арагонская, досталась ему уже вдовой. Еще ребенком она была заочно (по доверенности) обвенчана со старшим братом Генриха, принцем-наследником Артуром. Достигнув совершеннолетия, Екатерина прибыла в Англию, где состоялось повторное венчание. Но вскоре после него новобрачный заболел и скончался. Некоторое время Екатерина продолжала жить в Англии на неопределенных правах непонятно чьей невесты, ибо ей так или иначе предстояло выйти за кого-то из членов королевский семьи для укрепления испано-английских связей. В конце концов Екатерину обвенчали с новым наследным принцем — братом ее покойного мужа. Такие близкородственные браки Церковь не признавала, вдове пришлось дать клятву в том, что ее первый брак не довершился должным образом и она осталась «девицей непорочною, мужа не знавшей». Поверил ли папа римский клятве или решил не мешать играм большой политики, но он дал разрешение на брак.

Свадьбу сыграли по приказу короля, но дальновидный новобрачный еще задолго до свадьбы составил тайный документ, в котором выразил свой протест против предполагаемого брака: Генрих утверждал, что он слишком молод, чтобы жениться. Впрочем, когда его повели под венец, ему исполнилось восемнадцать лет и ссылки на молодость явно устарели. Женился он, уже унаследовав трон после смерти отца, за несколько дней до коронации. Тем не менее через шестнадцать лет после свадьбы Генрих извлек свой документ на свет Божий. Дело в том, что жена никак не могла родить королю наследника: дети умирали в младенчестве, и в живых осталась только одна девочка. Правление королев еще не успело стать английской традицией, и Генрих мечтал о сыне. Кроме того, он полюбил неприступную красавицу Анну Болейн… Короче, у короля были все основания желать развода.

Реформация в Англии, да и во всей Европе, была еще делом новым, и король по старинке обратился к папе римскому, утверждая, что брак его незаконен, поскольку он, во-первых, с самого начала против него протестовал (о чем имеется свидетельство), а во-вторых, жениться на вдове брата грешно. Суд в присутствии представителей Рима состоялся в Лондоне. Екатерина обратилась к неверному мужу со следующими словами:

Сир, заклинаю вас, во имя той любви, что была меж нами… не лишайте меня правосудия, возымейте ко мне жалость и сострадание. <…> К вам я прибегаю как к главе правосудия в этом королевстве. <…> Гóспода и весь мир призываю в свидетели, что я была вам верной, смиренной и послушной женой… и родила я вам много детей, хоть и угодно было Господу призвать их к себе из этого мира. <…> Когда вы приняли меня впервые, то — призываю Гóспода в судьи — я была девицей непорочною, мужа не знавшей. Правда ли это или нет, я предоставляю вашей совести. Если найдется по закону дело справедливое, которое вмените вы против меня… то я согласна удалиться. <…> Если же нет такого дела, то нижайше умоляю вас, позвольте мне пребывать в прежнем состоянии моем.

Папа внял жалобам несчастной жены и отказал королю в его иске. Тем более что Екатерина Арагонская была родной теткой Карла V — императора Священной Римской империи и короля Испании, над владениями которого не заходило солнце, — а ссориться с ним у папы в то время не было никаких оснований.

До этого момента Генрих VIII был верным сыном Римско-католической церкви. В юности, до того как смерть старшего брата открыла ему дорогу к престолу, он готовился к принятию сана. Потом он, правда не без помощи Томаса Мора, написал трактат «В защиту семи таинств», направленный против Лютера, за что удостоился от папы титула «защитник веры». Но жажда избавиться от постылой жены оказалась сильнее веры в католические таинства. Король отрекся от Рима, созвал «Парламент Реформации» и объявил себя главой реформированной английской Церкви. Он назначил нового архиепископа Кентерберийского, ранее безвестного Томаса Кранмера, которому и поручил дело о разводе.

Положительное решение не заставило себя ждать, и вскоре счастливый жених был обвенчан с Анной Болейн тем же Кранмером. Дочь короля от первого брака была признана незаконнорожденной. А специальным актом о престолонаследии было объявлено, что всякое «предубеждение, оклеветание, попытки нарушить или унизить» новый брак короля приравниваются к государственной измене.

Папа римский Климент VII отлучил короля от Церкви, но это уже не волновало мятежного монарха. Он казнил многочисленных священнослужителей и политиков, не пожелавших примириться с реформой, закрыл все монастыри и конфисковал их имущество, а заодно вскрыл и разграбил мощи некоторых святых. После чего в Англии воцарился протестантизм. Но брак с Анной, ради которого всей стране пришлось поменять религию, оказался несчастливым. Во-первых, Анна родила королю девочку. Впоследствии эта девочка станет знаменитой Елизаветой I, правление которой назовут «золотым веком Англии». Но Генрих этого знать не мог и был разочарован. Кроме того, Анна покупала себе слишком дорогие украшения и устраивала слишком пышные праздники, иногда в отсутствие короля… А главное, у Генриха появилась новая фаворитка, Джейн Сеймур.

На этот раз король не удовольствовался разводом, но решил отомстить опальной жене за все обиды: был сфабрикован процесс о заговоре, и Анну отправили на эшафот. Но казнить жену показалось королю неприличным, поэтому неизменный Кранмер в срочном порядке расторг и этот брак. Анна была обезглавлена на следующий день после развода.

Сам Кранмер, разводя короля, попадал под действие акта о «попытке нарушить или унизить» августейший брак. Поэтому законопослушный король для спасения своего любимца издал новый акт о престолонаследии. В нем подтверждалась виновность тех, кто протестовал против брака с Анной ранее, но снималась вина с тех, кто делал это в последнее время и из лучших побуждений. Кроме того, были объявлены изменниками все, кто посмеет усомниться в законности обоих королевских разводов.

Король женился в третий раз. Но жена его, кроткая и богобоязненная Джейн Сеймур, сохранившая, кстати, верность католицизму, вскоре умерла родами.

Через некоторое время Генрих женился на дочери герцога Клевского Анне. Молодые были незнакомы друг с другом, и, хотя брак преследовал политические цели, Генрих мечтал о красивой жене. Он заказал портрет предполагаемой невесты знаменитому художнику Гансу Гольбейну Младшему. Но художник схалтурил и работал не с натуры, а с другого, уже существующего портрета. В результате, когда невеста прибыла в Рочестер на встречу с суженым, король не узнал свою нареченную. Он пришел в ужас от ее внешности, и в течение нескольких оставшихся до свадьбы дней королевские юристы искали способ избавить своего монарха от брака.

Повода юристы не нашли, и король отправился под венец. Но вскоре политический альянс с герцогом Клевским оказался неактуален. Генрих не знал, куда деваться от постылого брака, который, как он утверждал, так и не увенчался интимной близостью. Впрочем, Анна оказалась сговорчивой, что, возможно, спасло ей жизнь. Для расторжения брака были объявлены целых две причины — неспособность Генриха к брачному сожительству с женой и ранее заключенная помолвка Анны с герцогом Лотарингским. Анна признала обе причины уважительными, Англиканская церковь — тоже. На радостях король назвал Анну своей «любимой сестрой» и пожаловал ей несколько поместий и солидное содержание. После чего, немало не смущаясь тем, что его брак был расторгнут из‐за неспособности к брачному сожительству, женился на Екатерине Говард.

Эта пятая жена Генриха приходилась кузиной злосчастной Анне Болейн и повторила участь своей родственницы. Она окончила жизнь на эшафоте по обвинению в измене (на этот раз не государственной, но супружеской).

Шестая жена Генриха VIII Екатерина Парр прожила с ним четыре года. Быть может, король избавился бы и от нее, но он сам умер раньше, в возрасте пятидесяти шести лет. Что было благом как для его возможных будущих супруг, так и для Англии, ибо казнями жен король не ограничивался: в его 38-летнее правление в стране было отправлено на плаху около 72 тысяч человек.

Англиканская церковь, сравнительно легко расторгая королевские браки, была далеко не так снисходительна к разводам простых граждан. Хотя самим своим существованием она была обязана бракоразводному процессу, она оказалась в этом смысле гораздо менее уступчивой, чем другие протестантские церкви, — без особых проблем давала разрешение на разлучение супругов, но развод с правом повторного брака не одобряла.

В эпоху Реформации и у брачующихся, и у разводящихся появилось немало новых сложностей, но и немало новых возможностей. Во многих странах были люди, чья религия не совпадала с государственной. Во Франции в конце XVII века протестантское духовенство было изгнано из страны, но протестанты остались. Они хотели жениться и выходить замуж, но по канонам своей религии. В результате немногие протестантские пасторы, скрывавшиеся в лесах и пещерах, стали совершать так называемые «браки пустыни». В одном только 1752 году они обвенчали 150 тысяч пар. В глазах государства эти браки стояли, конечно же, вне закона.

В Англии эпохи Реформации опальных пастырей было принято навещать не в пещерах, а в тюрьмах. Особенно популярны были священнослужители, сидевшие за долги. Священник — он и в тюрьме священник, и призванная им благодать не становится менее благодатной от того, что пастырь пребывает на нарах. А вот самому пастырю за нарушение закона о браке ничего грозить не может, потому что он уже и так сидит с конфискацией, и сидеть будет долго. Поэтому новобрачные, не согласные с официальной религией или имеющие какие-либо проблемы с законами о браке, валом валили в тюрьмы. В начале XVII века среди женихов и невест особенно популярна была тюрьма Флит в Лондоне. Сидевшим там священникам помогали рекламные и брачные агенты, дело было поставлено на широкую ногу. Джон Гэйнам сидел и работал во Флите чуть больше тридцати лет. Он носил прозвище «дьявол из ада», что не помешало ему скрепить узами брака и призвать Божью благодать на 36 тысяч супружеских пар.

В течение многих веков христианские пастыри довольно строго контролировали сексуальную жизнь своих прихожан, даже если те состояли в законном браке. Среди многочисленных запретов, которых должны придерживаться супруги, всегда был запрет на близость в определенные дни. Так, александрийский патриарх Тимофей I, автор авторитетных канонических правил, в IV веке рекомендовал супругам «удалятися» от телесной близости в ночь перед причастием, а также в субботу и воскресенье, «потому что в сии дни духовная жертва приносится Господу».

Уже упоминавшийся Кирик Новгородец сообщает вычитанную им точку зрения, что если ребенка зачнут в воскресенье, в субботу или в пятницу, «то будет или вор, или блудник, или разбойник». Правда, его собеседник, епископ Нифонт, на это ответил, что «такие книги… нужно сжечь». Но зато Нифонт предупреждает о том, что половая близость запрещена в течение восьми дней после начала менструации или после родов. «Если же сблудит до 8 дней, дать за то епитимью 20 дней. А если очень не терпится, то 12 дней».

Наш современник, иерей Иаков Коробков, в статье «О супружеском воздержании во время поста» пишет:

С древних времен Церковь призывала своих чад положить себе правилом и нормой воздержание во дни всех четырех постов, накануне великих праздников, перед участием в таинстве Евхаристии, а так же накануне среды, пятницы и воскресенья в течение всего года. Апостол Павел так писал об этом: «Не уклоняйтесь друг от друга, разве по согласию, на время, для упражнения в посте и молитве, а потом опять будьте вместе, чтобы не искушал вас сатана невоздержанием вашим» (1Кор. 7:5). Такое воздержание — настоящий подвиг, который люди брали на себя ради Бога по обоюдному согласию, и от которого получали великую пользу. Нарушение этих норм опасно не только для родителей, но и для их потомков. Как-то преподобный Леонид Оптинский принимал у себя супругов, имевших психически больного сына. Святой разъяснил, что эта болезнь есть кара Господня за их сексуальное невоздержание накануне больших церковных праздников. Преподобный Серафим Саровский говорил, что из‐за несоблюдения нравственной чистоты супружеских отношений в посты и постные дни дети могут появиться на свет мертворожденными. А жены нередко умирают в родах, если не почитают церковные праздники и воскресные дни.

Раньше некоторые особо ревностные священники отказывались крестить детей, которые, по их подсчетам, были зачаты в постные дни. Но встречались и пастыри, которые с пониманием относились к сексуальным запросам своих духовных чад. Записанная на Руси в XIII веке «Заповедь ко исповедующимся сынам и дщерям» гласит: «Во святой великий пост хорошо бы воздержаться молодоженам от близости, а если не могут, то в первую неделю и последнюю неделю поста да сохранятся».

Сегодня многие священники, трактуя слова апостола Павла, делают акцент не на идее воздержания во время поста, а на словах «Не уклоняйтесь друг от друга, разве по согласию». Рекомендуя воздержание, они тем не менее советуют супругам не делать из него культа, если это может привести к разладу в семье. Но близость в Великий пост, во всяком случае, не приветствуется.

Известный афонский подвижник XX века, схимонах Паисий Святогорец, писал: «Супружеские отношения есть тема, которая не может быть четко определена, поскольку все люди не могут жить по одному шаблону <…>. Есть такие, кто, заключив брачный союз, родили одного, двоих, троих детей, а затем живут в чистоте. Другие вступают в супружескую близость лишь на время деторождения, а остальное время живут, как брат и сестра. Иные воздерживаются лишь в период постов, а затем имеют близкие отношения. Некоторым и того не удается исполнять. Есть имеющие общение в середине недели, чтобы быть в чистоте три дня перед Божественным Причастием и три дня после Божественного Причастия. Некоторые и тут спотыкаются…»

Преподаватель Калужской Духовной семинарии кандидат богословия протоиерей Димитрий Моисеев придерживается следующей точки зрения: «Три дня после Причастия воздерживаться нет необходимости. Тем более, если мы обратимся к древней практике, то увидим: супружеские пары перед венчанием причащались, в этот же день венчались, и вечером была близость. Вот вам и день после. Если в воскресенье утром причастились, день посвятили Богу. А ночью можно быть вместе с женой». Кроме того, Димитрий Моисеев напоминает супругам, что в православии не разрешается супружеская близость в критические дни. Что же касается воздержания во время длительного поста, он считает, что супруги должны соизмерять силы друг друга, потому что «если жена будет строго поститься, а мужу будет невтерпеж до такой степени, что он любовницу себе заведет, — последнее будет горше первого». Но, нарушив воздержание, даже и по инициативе мужа, женщина должна совершить покаяние.

В православии дискутируется вопрос о том, можно ли вступать в супружеские отношения в комнате, где есть иконы, и не надо ли их завешивать. По этому поводу Кирик записал ответ епископа Нифонта: «Если в комнате иконы висят и честный крест, можно ли в ней с женой лежать, не грех ли? Рече: своя жена положена… и в комнате, где иконы и крест, тут же лежи с женою. А крест с себя снимать ли? Ответ: если со своею женою, то нет».

Списки и подробные описания основных, в том числе и сексуальных, грехов можно найти в специальных пособиях для священников, принимавших исповеди. Многие из них сохранились в списках IX и X веков, автором их часто значится живший в VI веке константинопольский патриарх Иоанн Постник. Возможно, некоторые из этих пособий действительно частично принадлежат ему, хотя при их составлении использовались тексты, восходящие еще к Василию Великому. Позднее они легли в основу покаянного устава Русской православной церкви.

Цитаты из Номоканона Иоанна Постника[88] мы предлагаем вниманию читателей.

В Номоканоне даются подробные описания самых разнообразных грехов. Священнику надлежало, не дожидаясь признания от самого верующего, развернуть перед ним живописную картину возможных преступлений против нравственности, дабы грешнику было легче вспомнить, что из этого он делал и что нет.

На первое место в списке всех возможных грехов человечества автор Номоканона выносит малакию (рукоблудие). О ней сказано:

Есть два вида малакии: первый есть тот, который совершается своей рукой, который мы знаем из исповеди многих, и который известен всем. Другой знают очень немногие и совершается рукой постороннего, как я слышал о ней от делавших эту злую страсть, ибо гнушаясь мерзостно собственной рукой делать, призвав иных услуживающих им свободных или рабов, руками их производят злое и блудное излияние…

Несмотря на столь яростное обличение малакии, автор сообщает, что первые христиане наказания за нее не накладывали, «так как среди многих вновь обращенных, даже выдающихся, страсть та была сильно развита». Но потом «святые отцы не оставили без внимания эту страсть» и определили за нее сравнительно легкую епитимию: сорокадневное воздержание от причастия плюс «ежедневно 50 коленопреклонений, трижды „помилуй мя“, 100 „Господи помилуй“, 50 „Господи, очисти мя грешного“ и 50 „Господи, согреших, прости мя“».

Автор Номоканона был сторонником четких определений:

Блуд различается: падение с вдовой и блудницей. Блудницей же называется не единожды падшая, или дважды и более, или по насилию заблудившаяся, но намеренно и наглостно совершающая грех.

О прелюбодеянии. Прелюбодеем называем падшего с замужней женой или падшую с женатым мужем, точно также и схимника, монаха или монахиню, если падут…

Блуд в представлении древнего моралиста был примерно в два раза менее тяжким преступлением, чем прелюбодеяние: за них полагалось, соответственно, семь и пятнадцать лет отлучения от причастия.

За мужеложство виновные получали пятнадцать лет, несмотря на то что оно, с точки зрения автора, «имеет 3 различия: ибо иное пострадать от другого, или по молодости, или ради бедности, или через насилие, и эти суть грехи более легкие…». Особо отмечается, что существует «женское мужеложство, в котором мужья, помраченные и ослепленные врагом, оставив естественное дело, в задний проход блудят с несчастными женщинами…». Для таковых покаяние назначается «много больше и тяжелее… сравнительно с другими мужеложниками».

Автор отмечает и «другой грех, который больше малакии, но меньше мужеложства, когда двое мужчин без женщины в седалищную кость или бедра, или две женщины без мужчины исполняют» — за него причиталось семь лет покаяния.

Растление детей наказывалось не слишком строго: двенадцать лет за совращение девочки (меньше, чем за мужеложство) и шестнадцать — за мальчика.

Грех скотоложства автор разделяет на категории: «Скотоложство и птицеложство по-видимому имеет один вид, но в нём два вида, ибо мне от многих доводилось узнавать на исповеди, что оно бывает как с самками, так и с самцами». Впрочем, такое разделение ничего не меняет в судьбе самого грешника, ибо за скотоложство, «будет ли то с животными или с птицами» и, по-видимому, независимо от пола крылатого или четвероногого партнера, причиталось пятнадцать лет отлучения — меньше, чем за растление мальчика, но больше, чем за совращение девочки, невинность которой оценена автором Номоканона ниже, чем невинность курицы.

«Блуды со своими родственниками», по утверждению автора, «многовидны и многообразны», поэтому он сам предупреждает читателя, что «почитается невозможным все письменно поведать». Впрочем, те блуды, о которых он все-таки поведал (включая приводимый им случай «злого и противного природе мужеложства», когда «три брата одного отца и одной матери соблудили между собой»), тоже достаточно многообразны, хотя и наказуются достаточно однотипно: разными сроками отлучения. Максимальный (вплоть до пожизненного) причитается за многократные сношения с собственной матерью или дочерью. Минимальный — семь лет — за связь со вдовами не слишком близких родственников. Для сравнения можно отметить, что за разные виды невольных и умышленных убийств назначается покаяние от десяти до тридцати лет (конечно, покаяние, наложенное на исповеди, никак не заменяет возможного уголовного наказания).

Правда, автор Номоканона сообщает, что в последнее время (к IX–X векам) святые отцы смягчили наказания за некоторые виды сексуальных преступлений: «…Если кто в неестественные грехи впадет — в скотоложство или мужеложство и подобные, или со своими родными впадет: с невесткой — женой брата, или женой брата отца, или другими подобными родными, и поспешно оставит, не упорствуя в этом деле, придет в раскаяние искреннее и исповедует грехи свои, отлучается на три или четыре года от причастия». Кроме того, некоторая скидка причиталась грешникам, не достигшим тридцатилетия, «так как до 30 лет неразумие и волнение страстей сильно захватывает человека».

На Руси «епитимийники» — своеобразные «вопросники» для исповедей — приводят примерно тот же список основных грехов. Причем блуд как таковой считается грехом не слишком тяжким. Написанные в XIII веке «Два правила монахам» сообщают, что «если чернец засмеется в монастыре, то это как блуд сотворил». «Если чернец берется за лоно или глядит на него, то это как блуд сотворил».

«Вопрошанье-исповеданье» XIV века порицает тех, кто «сзади блуд створил», «помыслил с похотью на чужую жену», затеял с кумом или с ближним «игру до семени», «был с женою, а умыться забыл», «руку втыкал или сквозь порт блуд творил блуднице или своей жене», «целовал, язык затолкнув в рот», «вступил на ногу с похотью», «тыкал в лоно жене сквозь одежду рукою» — всем им причитается разное количество дней или недель «сухояста» — еды всухомятку. Очень скромное наказание полагается «вознамерившемуся совершить кровосмешение — до вечера пост».

Отдельным списком идут «великие грехи», наказание за которые исчисляется уже не днями, а годами покаяния: «Содомский грех — 3 года. Мужеложство — 3 года. Ручной блуд в свою или в чужую жену — 3 года. Многие есть, которые со своими женами нелепство сотворяют в задний проход, или обычаем злым, или в подпитии. — От года епитимья. А иные на себя жен вспущают, понуждая их, — 7 лет… А иные с присными своими родственниками беззаконье сотворяют в рот — 5 лет. Кто соромные уды дает лобызати женам своим и сами лобызают соромные уды жен своих — 2 года сухо есть. Которые со скотом, и со свиньями, и со псы, и со птахами блудят — лето едино сухо есть. С черницами блуд творящие — 2 года сухо есть. Со схимницами — 5 лет. Со вдовами, и с замужними женщинами, и с девицами — 5 лет».

В требнике XIV века из библиотеки Чудова монастыря предлагаются вопросы женам: «А на подругу возлазила ли, или подруга на тебе творила, как с мужем, грех? А на мужа на пьяна или на трезва на спяща возлазила ли? В задний проход или сзади со своим мужем? …Сама своею рукою в свое лоно пестом или чем тыкала ли, или вощаным сосудом, или стеклянным сосудом?»

Другой требник того же времени сообщает: «Всякий, кто кроме только деторождения… блудит, сей дьяволу жертвует свое семя без потребы. Так же точно и свое семя в противоестественных грехах растрачивает. И тем людям повелеваем, что им не достоит причащаться четыре года и больше…»

Сегодня Русская православная церковь достаточно либерально решает вопросы сексуальной жизни своей паствы.

В «Основах социальной концепции Русской православной церкви» говорится: «Церковь отнюдь не призывает гнушаться телом или половой близостью как таковыми, ибо телесные отношения мужчины и женщины благословлены Богом в браке, где они становятся источником продолжения человеческого рода и выражают целомудренную любовь, полную общность, „единомыслие душ и телес“ супругов, о котором Церковь молится в чине брачного венчания…»

И хотя некоторые священники порицают своих прихожан, например за оральный секс или «содомские отношения» с женой, но все чаще звучит мнение: «То, что происходит между мужем и женой в постели, вне компетенции священника».

Уже упоминавшийся протоиерей Димитрий Моисеев сказал: «…Для обычного духовника есть постановление Священного синода, запрещающее вмешиваться в частную жизнь. То есть священники могут дать совет, но не имеют права принуждать людей к исполнению своей воли. Это категорически запрещено, во-первых, святыми отцами, во-вторых, специальным постановлением Священного синода от 28 декабря 1998 года, который лишний раз напомнил духовникам об их положении, правах и обязанностях. Следовательно, священник может порекомендовать, но его совет не будет обязательным для исполнения».

Правда, Димитрий Моисеев все же не рекомендует супругам увлекаться изучением сексуальных техник:

Дело в том, что основой супружеской близости должна быть любовь между мужем и женой. Если ее нет, то никакая техника в этом не поможет. А если любовь есть, то никакие приемы здесь не нужны. Поэтому для православного человека заниматься изучением всех этих техник, я считаю, бессмысленно. Потому что наибольшую радость супруги получают от взаимного общения при условии любви между собой… В конце концов, любая техника надоедает, любое удовольствие, не сопряженное с личным общением, приедается, и потому требует все большей и большей остроты ощущений. И эта страсть бесконечна. Значит, стремиться нужно не к совершенствованию каких-то техник, а к совершенствованию своей любви.

Протоиерей Лев Шихляров высказывает еще более решительную точку зрения:

Священник должен очень осторожно, с духовной, а не с «сексопатологической» стороны подходить к брачным проблемам, а монаху, кроме исключительных случаев особой духовной опытности, вообще не следует заниматься этими проблемами — это не его «сфера». В этом вопросе некоторые церковные писатели прошлого явно выходили за пределы своей компетенции: так, например, в женском исповедальнике начала века можно встретить вопрос «не ложилась ли на мужа?», исходящий из предрассудка, что только положение «муж на жене» дозволяется православной нравственностью. Рискнем в связи с этим коснуться следующего вопроса: какие формы половых отношений и ласк между супругами можно считать нравственно допустимыми, так как сейчас вновь получили огромное распространение орально-генитальные и другие виды отношений? Ответ таков: допустимы те формы отношений, которые помогают супругам лучше выразить свою взаимопомощь в интимно-любовной сфере и не оскорбляют обоюдных чувств.

Выступая на форуме православной молодежи в Пензе в 2010 году, митрополит Илларион сказал:

Иногда Церковь и ее учение воспринимают как систему нравственных запретов: верующему человеку нельзя чего-то, что можно другим людям. Это совершенно неправильное представление. Действительно, существуют определенные запреты или скорее рекомендации, которые дает Церковь человеку, — например, воздерживаться от того, от чего обычно не воздерживаются люди, живущие в миру. Но эта система запретов или рекомендаций направлена исключительно на то, чтобы человек, в конечном итоге, жил счастливее, лучше, чтобы жизнь его была полноценной, чтобы он понимал, зачем живет… Те запреты и рекомендации, которые православная церковь очень твердо хранит, несмотря ни на какие веяния времени, направлены не на то, чтобы ограничить человека и сделать его несчастным, а на то, чтобы дать ему полноценную жизнь.

Сегодня венчание в российских православных храмах — это торжественный и красивый обряд. Соединение мужа и жены благословляется по подобию союза Христа с Церковью, и им испрашивается благодать к рождению и воспитанию детей.

Молодым рекомендуется исповедоваться и причаститься. Это можно сделать накануне или перед самым венчанием. Вначале совершается обручение. Раньше эти два обряда были разделены во времени. Обручение сопутствовало помолвке и могло быть расторгнуто. Сегодня оно стало частью брачного обряда. При обручении священник вручает молодым зажженные свечи — символ тепла и радости. Он же надевает кольца: жениху — золотое, уподобляя его солнцу, невесте — серебряное, уподобляя ее луне, которая светит отраженным от солнца светом. Жених и невеста троекратно обмениваются кольцами. В конце концов золотое кольцо остается у невесты, а серебряное — у жениха. Впрочем, сегодня материалу, из которого изготовлены кольца, принципиального значения не придают, и если оба кольца будут золотыми, святость брака от этого не нарушится.

После обручения священник ведет молодых на середину храма, к аналою. Он спрашивает у жениха и невесты о том, имеют ли они свободное и искреннее намерение вступить в брак. Затем следуют молитвы, призывающие Божие благословление на молодую пару:

Боже Святой! Ты создал из праха человека и воссоздал из его ребра жену и соединил его с ней, подобной ему, помощницей, ибо так угодно было Тебе, Величественному, чтобы человек не один был на земле. Ты Сам, Владыка, и теперь простри Твою руку из Твоего Святого жилища и соедини этого Твоего раба (имя) с этой Твоей рабой (имя), ибо только Одним Тобою сочетается жена с мужем; соедини их в единомыслии, венчай их в единство плоти и, даровавши им деторождение, умножь их потомство, ибо Твоя власть и Твое есть Царство и сила, и слава, Отца, и Сына, и Святого Духа, ныне, и всегда, и во веки веков. Аминь.

Потом на голову молодых возлагаются венцы — богато украшенные короны, подобные царским. Это — символ их целомудрия и власти над будущим потомством. Жених и невеста пьют вино из общей чаши в память о браке в Кане Галилейской, где Иисус обратил воду в вино и благословил брачующихся. Священник соединяет руки новобрачных и трижды обводит жениха и невесту вокруг аналоя под пение свадебных тропарей. В завершение перед царскими вратами, у алтаря, священник произносит несколько назидательных слов. Теперь родственники и друзья могут поздравить супружескую пару: брак свершился. Во всяком случае, на небесах.

«Пятнадцать радостей» европейского брака

Как бы ни регулировала Церковь брачную и сексуальную жизнь своей паствы, многие вопросы решались светским законодательством, традицией или модой.

В Средние века некоторые супруги брали на себя подвиги добродетели, которые многократно превышали требования религии — например, в браке сохраняли полное целомудрие. Так, Григорий Турский, автор «Истории франков», описывая в конце VI века бракосочетание клермонтского сенатора Инъюриоза с некой богатой и добродетельной девицей, сообщает, что, оказавшись наедине с собственным мужем, молодая жена категорически отказалась исполнять супружеские обязанности. Выяснилось, что достойная девица дала обет безбрачия, но почему-то не удосужилась предупредить об этом своего жениха. И теперь она лила слезы над тем, что «должна была удостоиться участи небесной, а ныне опускается в бездну». Поначалу юноша, не столь твердый на стезе добродетели, пытался спорить. Но никакие доводы о том, что они — единственные дети у родителей, никакие мысли о необходимости продолжения рода не могли смутить чистоту девицы. В конце концов добродетель победила. «После этого они прожили вместе, почивая на одном ложе, много лет и сохраняли невинность, достойную похвалы».

Весьма популярной была традиция, согласно которой супруги даже в постели не раздевались и порой до конца жизни не видели друг друга обнаженными, хотя четких религиозных требований на этот счет не существовало. На рубеже XIII–XIV веков итальянский куртуазный писатель Франческо да Барберино упоминает некоего Иоанна де Брансильву: «Жена его после кончины мужа, превознося его похвалами, сказала, что она видела лишь его шею, руки, лицо и изредка ноги».

Римско-католическая церковь никогда не ограничивала браки вдовцов, но народ, решивший быть «святее папы», почему-то счел эти браки аморальными. Во Франции на рубеже XIV и XV веков стали популярны так называемые «шаривари» — кошачьи концерты и хулиганские выходки возле церквей, где венчали вдовцов, или возле домов таких новобрачных. Запреты церкви на «шариварщиков» не действовали, но вовремя уплаченный выкуп, как правило, помогал.

Начиная с XI века в Европе становится популярна куртуазная любовь между рыцарем и «прекрасной дамой». Поскольку любовь эта не сводилась к простому чувству и его столь же простому удовлетворению, а была обставлена сложнейшими правилами и ограничениями, их надлежало кодифицировать. На рубеже XII и XIII веков в Париже Андрей Капеллан пишет трактат «О любви», в котором обобщает опыт своих предшественников и подробно разъясняет, что можно и дóлжно, а чего нельзя делать тем, кто хочет преуспеть в куртуазной любви. Автор трактата был клириком, сам трактат написан на латыни и претендует на всестороннее научное освещение вопроса.

Андрей Капеллан рассматривает, «чтó есть любовь, и откуда ее название, и каково ее действие, и меж кем может быть любовь, и как достигается любовь, удерживается, умножается, умаляется, кончается…». Автор сразу накладывает ограничения, сообщая, что «дано ей быть лишь между лицами разного пола: меж двумя мужчинами или между двумя женщинами любовь себе места не имеет, ибо думается, что два лица одного пола нимало не приспособлены к любовной взаимности и к естественным любовным действиям; а в чем естеством отказано, того и любовь устыжается». Даются и указания по подбору достойного любовника:

…непросвещенная любовница простого звания полагает, что в любовнике ничего не надобно, кроме лишь пригожего вида и лица и ухоженного тела. Осуждать такую любовь я не упорствую, но и восхвалять ее не почитаю основательным. <…> …разумная женщина изыскивает себе такого любовника, который достохвален доблестью нрава, а не такого, который женственно умащается или украшает тело уборами…

Мужчине тоже надлежит искать себе возлюбленную, которая не слишком увлекается «всяческим притираниями», ибо ведомо, «что женщина, на телесные румяна уповающая, не почасту бывает добронравием украшена». Андрей Капеллан четко указует: «Не отвергнет ученый любовник или ученая любовница того, кто видом некрасив, но обилует добрыми нравами». Впрочем, предпочтение, отдаваемое добронравным и ученым любовникам, имеет, с точки зрения автора трактата, прежде всего практический смысл: «Разумный с разумным солюбовником любовь свою всегда сокрыть сумеют с легкостью». Что же касается «любовников неосторожных и неразумных», их отношения недолго останутся тайной — «разглашенная любовь не украшает любовника, а лишь пятнает его честь дурною молвой».

Будучи клириком, Андрей Капеллан особо останавливается на том, разрешена ли любовь служителям церкви. С одной стороны, автор признает, что «не подобает клирику пребывать в служении любовном, а повинен он всякое плотское наслаждение отринуть и от всякого телесного осквернения охранять себя незапятнанным перед Господом…». Но, с другой стороны, понимая, что «едва ли кому надо прожить без плотского греха», и особо упирая на то, что «клирики житьем их продолжительным во праздности и в изобильной пище предо всеми прочими людьми естественно предрасположены к искушению телесному», Андрей Капеллан дает клирику (и, судя по всему, себе самому) наставление: «Да принадлежит и он к любовному воинству».

Но утехи, которые либерально настроенный автор дозволяет служителям Церкви, оказываются, с его точки зрения, запретными для монахинь. Правда, Капеллан сообщает, что он был «небезведом в науке обольщать монахинь». Тем не менее близость с монахиней он считает «несказуемым грехом».

По целому ряду вопросов Капеллан ссылается на мнение знаменитой королевы Алиеноры Аквитанской, двор которой славился традициями куртуазной любви. Так, королева осудила даму, которая, отдаваясь своему любовнику, его не любила в должной степени, однако же пыталась удержать возле себя. Осудила она ее, естественно, не за то, что дама (вероятно, замужняя) отдалась рыцарю, а за то, что она его «с равной взаимностью не любила». Осудила королева и даму, которая из двух претендентов — юноши, «никакими достоинствами не отмеченного», и «пожилого рыцаря, приятного всеми качествами» — предпочла первого. Алиенора сочла, что «неразумно поступает женщина, в любви предпочитая недостойного, а тем паче, когда ищет любви ее муж доблестный и душевным вежеством сияющий».

Строгий приговор вынесла королева и даме, которая приняла подарки от влюбленного в нее рыцаря, однако же «в любви от этого не смягчилась и в отказе своем ему упорствовала». Алиенора постановила: «Пусть та женщина или отвергнет подарки, поднесенные с любовным усмотрением, или отдарит их любовным снисхождением, или же претерпит, что причтут ее к продажным женщинам».

Куртуазная любовь существовала, как правило, между рыцарем и замужней знатной дамой. Измена мужу, согласно принятым правилам игры, не возбранялась, какого бы мнения ни придерживалась по этому поводу Церковь. И королева, осуждая даму за воздержание, прямо предписывала ей внебрачную связь. Но с некоторыми другими религиозными и светскими законами Алиенора, а вслед за ней и Андрей Капеллан все-таки призывали считаться. Так, автор трактата рассказывает о некоем рыцаре, который «по неведению соединился любовью с родственницей, а узнав о таком грехе, стал искать уйти от нее». Дама же «стремилась удержать его в любовном повиновении, утверждая, что грех им не вменяется, ибо приступили они к любви, не зная вины». Приговор королевы по этому поводу был строг: «Женщина, под любым покровом заблуждения ищущая скрыть кровосмесительность любви своей, явственно поступает против права и пристойности».

Описывает Капеллан и обратный случай. «Некоторая дама, узами достойнейшей любви связанная, вступив впоследствии в почтенное супружество, стала уклоняться от солюбовника и отказывать ему в обычных утехах». Поведение этой дамы автор называет «недостойным». Он ссылается в своем приговоре на мнение виконтессы Нарбоннской, которая сказала: «Несправедливо, будто последующее супружество исключает прежде бывшую любовь, разве если женщина вовсе от любви отрекается и впредь совсем не намерена любить». А вот любовь между разведенными супругами та же виконтесса признать отказалась: «Кто был связан любого рода супружеским союзом и затем любого рода разлучен разъединением, то любовь между ними мы решительно полагаем нечестивою».

Андрей Капеллан, вслед за знатными дамами, осуждает женщину, изменившую своему любовнику во время его долгого отсутствия, когда «все уже отчаялись в его прибытии». Суд графини Шампанской был таков: «Неправо поступает любовница, отрекаясь от любви за долгим отсутствием любовника, если только он первым не отпал от любви или явно не нарушил любовную верность…» Осуждению подверглась и дама, любовник которой «потерял в бою свой глаз или иное телесное украшение». Дама эта отказала увечному «в обычных объятиях», за что и снискала приговор виконтессы Нарбоннской.

Еще одно дело о нарушении правил куртуазной любви было рассмотрено графиней Шампанской «в собрании шестидесяти дам». К женскому суду прибегнул рыцарь, чья возлюбленная изменила ему с его же наперсником, которого он просил быть посредником в любовных делах. Дамы вынесли преступникам суровый приговор: «Да будут они отлучены от чьей бы то ни было любви, да не будет вхож ни тот, ни та в рыцарский сход или дамский свет, ибо он попрал верность, свойственную рыцарскому сословию, а она попрала женский стыд, позорно преклонясь к любви наперсника».

В конце своего трактата Андрей Капеллан приводит список правил, которых должны придерживаться куртуазные любовники. Список это содержит более 30 пунктов, например:

Супружество не есть причина к отказу от любви.

Что берет любовник против воли солюбовника, в том вкусу нет.

Мужской пол к любви не вхож до полной зрелости.

О скончавшемся любовнике пережившему любовнику памятовать двумя годами вдовства.

Без довольных оснований никто лишен любви быть не должен.

Не пристало любить тех, с кем зазорно домогаться брака.

Всякий любовник перед взором, солюбовным ему, бледнеет.

Кто терзается любовным помыслом, тот мало спит и мало ест.

Любовь любви ни в чем не отказывает.

Любовник от солюбовника никакими утехами не насыщается.

Одну женщину любить двоим, а двум женщинам одного отнюдь ничто не препятствует.

Но светское законодательство обычно не разделяло куртуазного взгляда на взаимоотношения полов и к внебрачному сексу относилось строго. Сохранились судебники королевства Кастилия, составленные в XII–XIII веках, — они сложились, по мнению ученых, на основе обычного кастильского права, хотя и под влиянием римско-вестготского и обычного германского. Испанцы и тогда уже были людьми горячими и к преступлениям против нравственности относились не так терпимо, как северяне: «Всякий, кто свою жену обнаружит с другим в постели и убьет ее, не платит за убийство и не становится врагом, если убьет с нею и любовника…» Таким образом, убийство любовника в этой ситуации законом поощрялось. Поощрялось и убийство жены: если муж убивал или ранил любовника, но жену оставлял невредимой, он должен был заплатить штраф.

Распутных женщин испанские законодатели не жаловали; наказание тем, кто убьет такую женщину, было невысоким, причем закон дает вполне четко определение, какую женщину следует считать распутной: «Если действительно алькальды выяснят расследованием, что от двух до трех мужчин с ней сходились». О том, к какой категории следует отнести женщин, согрешивших с большим количеством мужчин, закон умалчивает.

Особое внимание уделено сексуальным преступлениям мансебо — наемных работников. Почему законники посчитали бедных мансебо особо склонными к нарушению нравственности, авторам настоящей книги неизвестно. Тем не менее испанские законы рассматривают самые разнообразные варианты их грехопадений, причем наказание варьируется от убийства до изгнания из дома:

Если мансебо, получающий плату, или пастух, или волопас, или огородник, своему господину наставит рога, господин убивает его с женой согласно фуэро[89]; или пусть его убивает прилюдно согласно фуэро, если сможет доказать это со свидетелями; и если не сможет этого доказать, пусть обвинит их в предательстве и они отвечают в поединке…

Если мансебо, получающий плату, вступит в связь с дочкой господина, то он теряет плату, которую заслужит, если господин сможет это доказать со свидетелями, и становится он врагом всех родственников господина навсегда…

Если мансебо, получающий плату, вступит в связь с кормилицей своего господина и из‐за этого случая молоко будет испорчено и ребенок умрет, то мансебо становится врагом навечно и платит штрафы за убийство…

Если мансебо, получающий плату, будет иметь какую-либо связь с ключницей своего господина, и он (господин) сможет это доказать со свидетелями, то мансебо теряет плату, которую заслужил, и выгоняют его из дома без какого-либо штрафа.

Впрочем, связь не только с ключницей, но даже и с женой господина каралась испанцами сравнительно мягко по сравнению с другими «грехами»:

Всякого, кто будет уличен в содомском грехе, надлежит сжечь; и всякий, кто скажет другому: «я тебя е… в зад», если может быть доказано, что тот грех является правдой, то надлежит сжечь обоих; если нет, пусть сожгут того, кто сказал о таком грехе.

И предвосхищая грядущие костры инквизиции, испанские законодатели издают законы, направленные против соединения христианок с «неверными»:

Также всякого мавра, которого обнаружат с христианкой, надлежит сбросить, а ее сжечь; и если он будет отрицать, говоря, что не совершал этого, пусть это доказывается с двумя христианами и с одним мавром, которые знают правду или которые его (мавра) видели, и пусть будет исполнен приговор, как выше сказано.

Всякого еврея, которого обнаружат с христианкой, надлежит сбросить и ее сжечь; и если будет он отрицать, говоря, что он не совершал этого, пусть это доказывается с двумя христианами и с одним евреем, которые знают правду или которые его (еврея) видели, и пусть будет вынесен приговор, как выше сказано.

К этому времени христианство уже успело победить по всей Европе, и насаждаемые им запреты становились определяющими не только в религиозном, но и в светском законодательстве. Такие экстремальные законы, как процитированные выше, к счастью, были редкостью. Впрочем, к собственно христианству они прямого отношения не имеют, из текста Библии не вытекают и являются, скорее местными инициативами.

Светские законы, ограничивающие сексуальные свободы, существовали по всей Европе. В некоторых германских городах в Средние века женщин за измену мужьям закапывали живыми в землю или топили. За смягчение этих законов выступил в конце XVI века палач города Нюрнберга Франц Шмидт — он настоял на том, чтобы прелюбодеек обезглавливали. Впрочем, возможно, это было вызвано не столько требованиями гуманности, сколько какими-то профессиональными соображениями. А профессионалом Франц Шмидт был высококвалифицированным и уважаемым. Он унаследовал свою профессию от отца, обучался ей сызмальства, и его как мастера часто приглашали в другие города; а когда Франц, отдав любимому делу 34 года жизни, скончался, родной город Бамберг устроил ему пышные похороны, которые почтило своим присутствием немало знатных особ. Франц был человеком образованным и не чуждым литературных талантов. Он оставил дневник, в котором описал свою нелегкую работу и поделился секретами ремесла.

Нередко Францу приходилось казнить преступников, обвиненных в сексуальных преступлениях. Так, он казнил некую Анну Пеленштайн, которая обвинялась по нескольким очень тяжелым статьям сразу. Анна изменила своему супругу, причем с двумя мужчинами, которые к тому же были женаты. Вина усугублялась еще и тем, что ее любовники приходились друг другу отцом и сыном. Но преступнице в определенном смысле повезло: к тому времени, когда ее должны были казнить, Франц уже добился замены прежних наказаний на более гуманное отсечение головы. Интересно, что муж преступницы тоже понес наказание за попустительство: его изгнали из города.

Однажды Францу Шмидту довелось обезглавить человека, который изнасиловал 16 девочек — это были ученицы школы, которую преступник содержал вместе со своим отцом… Случилось ему казнить человека, обвиненного в содомском грехе с четырьмя коровами, двумя телятами и овцой. Пострадала от рук палача и одна из коров — ее сожгли вместе с телом обезглавленного преступника.

Статьи за мужеложство существовали в большинстве европейских стран от Средневековья до второй половины и даже до конца XX века. Например, знаменитый английский писатель Оскар Уайльд за связь с юным поэтом, лордом Альфредом Дугласом, был приговорен к двум годам каторжной тюрьмы.

В Германии на рубеже XIX и XX веков с законами против гомосексуализма безуспешно боролись Август Бебель, Карл Каутский, Альберт Эйнштейн, Герман Гессе, Томас и Генрих Манны, Райнер Мария Рильке, Стефан Цвейг… Но их усилия были тщетны. В 1928 году нацисты официально объявили: «Те, кто допускает любовь между мужчинами или между женщинами, — наши враги, потому что такое поведение ослабляет нацию и лишает ее мужества». Придя к власти, нацисты резко ужесточили наказание за гомосексуальные связи, причем под статью теперь попадали и «похотливый взгляд», и совместное купание обнаженных мужчин. За годы нахождения Гитлера у власти общее число немцев, осужденных за однополые связи или их попытку, составило более пятидесяти тысяч человек. Мужчины-гомосексуалы в гитлеровских лагерях были выделены в отдельную категорию и как опознавательный знак должны были носить розовый равносторонний треугольник углом вниз.

Легализация однополой любви в Европе и в Америке началась лишь во второй половине XX века. Сегодня существует несколько стран, в которых геи и лесбиянки имеют право на полноценный брак, — среди них Голландия, Бельгия, Испания, Канада… Во многих странах узаконены «однополые партнерства», практически приравненные к браку. Кстати, Америка в этой ситуации значительно отставала от Европы — законодательство некоторых штатов даже в начале XXI века запрещало не только мужеложство, но и любые анальные и даже оральные контакты. Впрочем, законы эти существовали уже скорее в качестве музейной редкости, и уголовных дел по ним давно не возбуждалось. В 2011 году американская армия официально признала за геями право на военную службу (раньше они могли служить, но при условии исполнения нехитрого правила «Don’t ask, don’t tell» — «Не спрашивай, не говори»). А в 2015 году в Штатах был принят федеральный закон, легализовавший однополые браки на всей территории страны.

В Исландии закон, разрешающий однополые браки, был единогласно принят парламентом в 2010 году. Теперь юридическое определение термина «брак» подразумевает союз не только между мужчиной и женщиной, но также между двумя мужчинами или двумя женщинами. Йоханна Сигурдардоттир, премьер-министр Исландии в 2009–2013 годах, стала первым в мире руководителем государства, открыто заявившим о своей нетрадиционной ориентации. Первый брак премьера был гетеросексуальным, в нем у Йоханны родились двое сыновей (кроме того, у нее есть приемный сын). Но позднее она вступила в незарегистрированный брак с журналисткой Йониной Леосдоттир — этот союз был узаконен в 2010 году, вскоре после того, как парламент легализовал однополые браки.

Но вернемся к гетеросексуальным отношениям. На рубеже XIV и XV веков анонимным французским автором был написан блистательный трактат «Пятнадцать радостей брака».

Брак заключает в себе пятнадцать состояний, кои женатыми людьми почитаются за великое блаженство и сладчайшее утешение, мною же, из ума еще не выжившим, сочтены горчайшими и жестокими муками, тяжелее коих не видано на земле, ежели не поминать, конечно, о четвертовании и пыточном колесе. Но заметьте при том, я женатых отнюдь не осуждаю, напротив, хвалю и одобряю поступок их от всей души, ибо для чего же и рождаемся мы на свет, как не для того, чтобы каяться, страдать да смирять грешную нашу плоть, тем самым прокладывая себе дорогу в рай.

Пятнадцать глав трактата описывают брак с пятнадцати разных сторон. Автор рассказывает о том, как жена будет требовать от мужа денег и нарядов, как она наводнит дом родственницами и служанками, как будет изменять, как пустит по ветру состояние супруга.

Вот, к примеру, хочется ему посидеть за беседою, а его спать отсылают. Или взбрело ей в голову свершить что-либо тайное, так она разбудит мужа в полночь и, спихнув с постели, напомнит про какое-нибудь якобы неотложное дело или же пошлет в паломничество по обету, что сама дала, потому как ей в бок вступило; куда денешься — поплетется бедный в любую погоду, в дождь и в град.

Имение его придет в упадок, сам он состарится да высохнет, что твои мощи. И тщетно станет он заботиться о своем доме и оберегать добро от разорения — дела его расстроятся, все пойдет кувырком. Так и суждено ему маяться в брачных сетях, куда угодил он, приняв семейные мучения за радости; не попади он в сети, не кончил бы столь плачевным образом и не спознался бы с эдакими бедствиями.

Иногда доведенный до отчаяния муж решается разыскать жену и «вовсю расчихвостить ее, а то и убить до смерти, каковое намерение вовсе не хорошо и не разумно». Но в дело вмешиваются многочисленные родственники, и муж, как всегда, оказывается виноватым. «Вот как попадаются простаки в брачные сети, не ведая о том, что их там ждет, а кто еще не попался, рано или поздно тем же кончит: загубит в браке свою жизнь и в горестях окончит свои дни».

Не перечесть тех мук, которые ждут страдальцев, связавших себя узами брака. Но конец у всех мужей один. Этим рефреном «…и в горестях окончит свои дни» заканчивается каждая из пятнадцати глав трактата.

В ту эпоху, когда создавались «Пятнадцать радостей брака», церковное венчание во Франции было еще необязательным. Лишь к концу XVI века французские браки, заключенные помимо церкви, стали считаться недействительными. Но не прошло и века, как грянула Великая французская революция. Одним из первых ее деяний была конституция 1791 года, которая декларировала: «Закон рассматривает брак только как гражданский договор». А на следующий год в революционной Франции была объявлена полная свобода развода.

Правда, Наполеон, придя к власти, таковую свободу не одобрил и права жен ограничил. Так, жена по Гражданскому кодексу 1804 года могла разводиться не при любой измене мужа, а лишь если он «держал свою сожительницу в общем доме». Впрочем, следующие пункты гласили, что супруги вправе требовать развода «вследствие тяжелых обид», а также при взаимном согласии. Поскольку понятие «тяжелых обид» не уточнялось, то жены времен Наполеона могли разводиться без особых проблем, что они, по сохранившимся сведениям, неоднократно и делали.

А вскоре император получил возможность самому опробовать разводные статьи собственного Кодекса в действии — его брак с Жозефиной Богарне, несмотря на большую взаимную склонность, оказался бездетным, хотя у обоих были дети: у Жозефины от первого мужа, у Наполеона на стороне. Но императору был нужен наследник… Впервые он предложил жене развод в 1807 году. Но многочисленные измены императора императрица считать поводом к разводу не пожелала, наносить ей тяжелых обид Наполеон, очевидно, не хотел, сожительниц во дворце не держал, и ему пришлось два года добиваться взаимного согласия. 15 декабря 1809 года французский сенат специальным указом утвердил развод августейшей пары. С отвергнутой женой Наполеон был щедр по-императорски: она сохранила титул императрицы, получила три дворца и три миллиона франков годового содержания, остался принцем ее сын от первого брака Евгений Богарне…

Теперь женой императора должна была стать принцесса. Сразу после развода Наполеон попросил руки сестры императора Александра I, но получил мотивированный молодостью предполагаемой невесты вежливый отказ и немедленно сделал предложение другой принцессе. 2 апреля 1810 года был заключен брак Наполеона, императора Франции, и Марии Луизы, дочери императора Австрии.

Но к досаде всех не успевших вовремя развестись французов, император потерпел военное поражение и был сослан — сперва на остров Эльба у берегов Италии, а после Ста дней — на остров Святой Елены в центре Южной Атлантики. Вернувшиеся к власти Бурбоны восстановили католический брак, а развод запретили совсем, заменив его старым принципом признания недействительности брака. Под сенью этого законодательства французские супруги промаялись до 1884 года, когда для них были сделаны некоторые послабления. И лишь в 1975 году во Франции окончательно восторжествовали гражданский брак и свобода разводов.

В Англии брачные реформы тоже произошли на волне революции. Обязательный гражданский брак «перед судьей» был введен Кромвелем. Но гражданам не понравилось, что на супружескую жизнь их благословляет тот же самый судья, который посылает людей на виселицу. А поскольку виселица за годы парламентского правления и протектората всем изрядно приелась, после реставрации 1660 года закон отменили.

Вопросы браков и разводов снова перешли под юрисдикцию церкви. Впрочем, с конца XVII века англичане получили возможность обращаться за разводом в парламент. Первым, кто воспользовался этой возможностью, был Джон Маннерс, лорд Рос (Ros, или Roos), немного позднее развелся герцог Норфолк. Всего за неполные сто лет парламент расторг около 300 браков, из них только четыре — по инициативе женщин.

Те англичане, которые почему-либо не хотели венчаться в церкви, могли совершить небольшое путешествие в Шотландию. В XVIII веке это стало особенно актуально: с 1753 года Англия признавала только церковный брак, причем заключенный только в лоне государственной Англиканской церкви. Но Шотландия, хотя и входила в состав Соединенного Королевства, английским религиозным законам не подчинялась. Она еще раньше отделилась от Рима, и реформация здесь проходила по-своему. Поэтому шотландцы могли вступать в брак как хотели, не оглядываясь на Англию. А хотели они как проще, и для признания брака законным жениху и невесте достаточно было заявить о своем согласии в присутствии хотя бы одного свидетеля.

Мятежным английским новобрачным, не желавшим иметь дело с Англиканской церковью или с церковью вообще, достаточно было перейти границу и подойти к первому же дому на окраине ближайшего селения. На окраине, как правило, живет кузнец. И он, как правило, всегда на месте. Так возник обычай заключать браки в кузнице. Это, кстати, вполне вписывалось в индоевропейскую фольклорную традицию (в том числе и античную, и славянскую), по которой «брачные узы» кует кузнец. Вряд ли юные англичане, стремившиеся к радостям брака, думали о фольклорных традициях, но факт остается фактом: в Шотландии браки стали регистрироваться кузнецами. Большой популярностью пользовалась кузница в деревне Гретна-Грин на английской границе. Это прибыльное дело переходило от отца к сыну, велись учетные книги…

Кроме того, специальный «брачный» катер регулярно курсировал на остров Мэн, который пользовался определенным самоуправлением.

В 1836 году в Англии была разрешена гражданская регистрация брака. Но традиция ездить к шотландским кузнецам укоренилась. В конце концов англичане обиделись и запретили своим молодоженам вступать в брак в Шотландии, если они не прожили там хотя бы трех недель.

Что же касается разводов, в этот вопрос жизнь тоже внесла свои коррективы. Мы уже говорили о том, как в XV веке продавали своих жен католики — жители Франкфурта. Англичане, после того как буржуазная революция открыла дорогу частному предпринимательству, переняли эту традицию, и мужья, не имевшие возможности развестись, стали попросту продавать своих жен на сторону.

Английские хроники XVIII–XIX веков сохранили многочисленные упоминания о продаже жен, причем очень часто — за самую символическую сумму. Видимо, за этими продажами стояло не столько желание заработать, сколько мечта избавиться от своей благоверной. Так, в 1765 году столяр Гигинсон из Саусерка продал свою жену товарищу по цеху. В 1773 году в Бирмингеме жена была продана за шиллинг. В 1805 году на рынке в Таксфорде молодым мужчиной была продана не только его жена, но и ребенок. В 1820 году почтенного вида мужчина привел свою жену на скотный рынок в Кентербери. Базарный смотритель отказался привязать женщину к столбу, тогда находчивый муж нанял навес, где и продал жену за вполне приличную сумму в пять шиллингов. В 1832 году в городе Карлейле мелкий арендатор Джозеф Томсон дал объявление, что 7 апреля в 12 часов утра будет продавать свою жену на местном рынке. Все так и произошло: жену, на шее у которой красовалась веревка, поставили для удобства обозрения на стул и обменяли на лошадь и ньюфаундленда. Присутствовавшие тут же друзья и родственники семейства не препятствовали сделке — видимо, жена была так же рада избавиться от мужа, как и муж от жены. Надо отметить, что цена на жен в Объединенном Королевстве стабильно росла, и в 1877 году один предприимчивый англичанин умудрился продать жену уже за 40 фунтов; сделка была удостоверена у нотариуса.

В 1857 году в Англии был наконец принят закон, по которому можно было развестись через суд, не утруждая парламент и не выводя жену на рынок. Но развод дозволялся только при условии прелюбодеяния одного из супругов. Причем, если женщине было достаточно попросту изменить мужу, то мужское прелюбодеяние шло в зачет только в том случае, если оно сопровождалось отягчающими обстоятельствами: кровосмешением, изнасилованием, жестоким обращением с женой… У юристов такое прелюбодеяние носит название «квалифицированное». Свободу разводиться, не совершая в обязательном порядке квалифицированных прелюбодеяний и прочих преступлений против нравственности, англичане получили только в 1969 году.

Сегодня в большинстве стран Западной Европы существует гражданская форма регистрации брака (обязательная или по желанию) при полной или относительной свободе развода. Обычно расторжение брака не встречает препятствий при взаимном согласии супругов. Если же один из них не согласен, то дело может затянуться, особенно если в семье есть дети. Законодательства многих стран требуют от разводящейся стороны привести определенные причины для развода. Но, как правило, список допустимых причин носит достаточно расплывчатый характер. Например, термин «жестокое обращение» отнюдь не обязательно подразумевает, что муж избивает жену — достаточно и мелких придирок или простой невнимательности. Фактическое оставление одного из супругов другим тоже принимается во внимание.

До самого последнего времени разводы были запрещены на Мальте, но в 2011 году после всенародного референдума (и после того как оппозиция потребовала отставки противящегося разводам премьер-министра) парламент страны разрешил мальтийцам разводиться.

Очень затруднены разводы в Ирландии и Италии. В Ирландии на референдуме 1986 года большинство населения высказалось против разводов, с чем и пришлось сообразовываться законодателям. В 1995 году был проведен еще один референдум, и с 1997 года разводы были наконец разрешены. Но жаждущие свободы супруги должны доказать, что они уже четыре года живут раздельно.

В Италии разводы формально были разрешены с 1970 года, но они носили скорее лишь характер «разлучения», поскольку вступать в новый брак супруги не имели права. Потом ситуация упростилась, но, прежде чем супруги смогут развестись, им надо пройти через период «сепарационе» — раздельной жизни. Еще недавно он длился три года. Сегодня его сократили до года, а если супруги разводятся по взаимному согласию, то до шести месяцев. После этого, если они не надумали помириться, начинается сам бракоразводный процесс. До принятия в 2015 году нового закона он мог длиться от полутора до семи лет. Сегодня все стало проще, но лишь если между супругами нет разногласий и если у них нет зависимых от них детей… Это, впрочем, никак не отменяет принципа нерасторжимости католического брака. Но теперь супруги сами выбирают, где им скреплять и где расторгать свой брак: в церкви или в мэрии.

«Чин свадебный» (Россия)

О сексуальных традициях дохристианской Руси информация сохранилась достаточно скудная. Одним из первых упоминаний можно считать записки арабского писателя Ибн Фадлана о его путешествии на Волгу в 921–922 годах. Автор сообщает о русах:

Они прибывают из своей страны и причаливают свои корабли на Атыле[90] — а это большая река — и строят на ее берегу большие дома из дерева. И собирается их в одном таком доме десять и двадцать — меньше или больше. У каждого из них скамья, на которой он сидит, и с ними сидят девушки-красавицы для купцов. И вот один из них сочетается со своей девушкой, а товарищи его смотрят на него. А иногда собирается целая группа из них в таком положении, один против другого, и входит купец, чтобы купить у кого-либо из них девушку, и наталкивается на него, сочетающегося с ней. Он же не оставляет ее, пока не удовлетворит своей потребности.

Рассказывает Фадлан и о «царе русов», который круглые сутки проводит время в «очень высоком замке» в окружении 400 мужей «из числа богатырей, его сподвижников». Царь возлежит на ложе, инкрустированном драгоценными самоцветами. «И с ним сидят на этом ложе сорок девушек для его постели. Иногда он пользуется как наложницей одной из них в присутствии своих сподвижников… И этот поступок они не считают постыдным». При каждом из сподвижников тоже имеются две девушки: одна для услуг и вторая, которой «он пользуется как наложницей в присутствии царя».

Вообще говоря, сделать из этого текста уверенные выводы о вольных нравах, царивших среди славянских торговцев и при дворе русских князей (царей тогда, естественно, еще не было), достаточно трудно хотя бы потому, что не вполне понятно, кого путешественник имел в виду под «русами». Скорее всего, скандинавов. Впрочем, поскольку скандинавские купцы и дружины на Руси были не редкостью, то сообщение арабского путешественника во всяком случае имеет к русской истории некоторое отношение. Тем более что похожие сообщения о нравах русских князей имеются и в других источниках.

При жизни Владимира на Руси стала создаваться первая летопись, которая позднее неоднократно перерабатывалась, — она вошла в историю под названием «Повесть временных лет». Здесь о самом князе Владимире говорится:

Был же Владимир побежден похотью. Были у него жены: Рогнеда, которую поселил на Лыбеди, где ныне находится сельцо Предславино, от нее имел он четырех сыновей: Изяслава, Мстислава, Ярослава, Всеволода и двух дочерей; от гречанки имел он Святополка, от чехини — Вышеслава, а еще от одной жены — Святослава и Мстислава, а от болгарыни — Бориса и Глеба, и наложниц было у него триста в Вышгороде, триста в Белгороде и двести в Берестове, в сельце, которое называют сейчас Берестовое. И был он ненасытен в блуде, приводя к себе замужних женщин и растлевая девиц. Был он такой же женолюбец, как и Соломон, ибо говорят, что у Соломона было семьсот жен и триста наложниц.

«Повесть временных лет» вкратце упоминает и сексуальные традиции некоторых славянских народов:

Поляне имеют обычай отцов своих кроткий и тихий, стыдливы перед снохами своими и сестрами, матерями и родителями; перед свекровями и деверями великую стыдливость имеют; имеют и брачный обычай: не идет зять за невестой, но приводит ее накануне, а на следующий день приносят за нее — что дают. А древляне жили звериным обычаем, жили по-скотски: убивали друг друга, ели все нечистое, и браков у них не бывало, но умыкали девиц у воды. А радимичи, вятичи и северяне имели общий обычай: жили в лесу, как и все звери, ели все нечистое и срамословили при отцах и при снохах, и браков у них не бывало, но устраивались игрища между селами, и сходились на эти игрища, на пляски и на всякие бесовские песни, и здесь умыкали себе жен по сговору с ними; имели же по две и по три жены.

Упоминается в «Повести» и скифское племя «гилии». Правда, к тому времени никаких скифов на свете уже не было, но память о них, видимо, продолжала волновать умы: «Другой закон у гилий: жены у них пашут, и дома строят, и мужские дела совершают, но и любви предаются сколько хотят, не сдерживаемые вовсе своими мужьями и не стыдясь…»

Так или иначе, создается впечатление, что жители Древней Руси не слишком обременяли себя сексуальными ограничениями. Традиции, идущие из глубины веков, достаточно долго не могло разрушить даже христианство. В начале XVI века игумен одного из псковских монастырей жаловался на празднества, устраиваемые в «день Рождества Иоанна Предтечи» (на Ивана Купала): «И тогда во святую ту нощь мало не весь град взмятется и взбесится… стучат бубны и глас сопелей и гудят струны, женам же и девам плескание и плясание… всескверные песни, бесовские угодия свершаются, и хребтам их вихляние, и ногам их скакание и топтание, тут есть мужам и отрокам великое прельщение и падение, то есть на женское и девическое шатание блудное воззрение, такоже и женам замужним беззаконное осквернение и девам растление».

Семейное и брачное право на Руси впервые зафиксировано на рубеже тысячелетий. Князь Владимир издал «Устав князя Владимира Святославича о десятинах, судах и людях церковных». Этим уставом многочисленные категории гражданских дел, в том числе о браках и разводах, о прелюбодеяниях и об изнасилованиях, переходили в ведение церковного суда. Как именно должны были пастыри разрешать споры и наказывать провинившихся, князь умалчивает, неопределенно ссылаясь на «греческий Номоканон». Но об этом более подробно говорится в первом письменном своде законов — «Уставе князя Ярослава о церковных судах», который был издан в середине XI века и расширен преемниками князя.

Ярослав Мудрый, как и его отец, доверил церкви разрешение семейных споров и сексуальных преступлений. Церковное венчание еще не привилось: венчались только князья и бояре, а простой люд заключал помолвки и играл свадьбы по старинке. Однако развестись по старинке уже не получалось: поругавшиеся супруги бежали искать княжеской правды, а найти ее можно было только в церковном суде. Церковь охотно взяла на себя разрешение семейных споров даже в том случае, когда семья была невенчанной. Тем более что она, по мудрому решению князя, получала бóльшую компенсацию, чем даже потерпевшая сторона. Так, если жених после помолвки отказывался жениться, то невеста согласно указу Ярослава получала за свой позор три гривны, а митрополит, хотя позора и не терпел, — шесть гривен. Еще одна гривна доставалась родителям невесты «за сыр» — обряд разрезания сыра был главной частью помолвки.

Предусмотрел Ярослав и санкции против умыкания невесты, причем карались как «добровольное» умыкание, так и насильственное. Но направлен этот закон был не на защиту самой невесты, а на защиту родительских прав. Согласно указу, родители имели право поженить детей без их согласия. Впрочем, «если девушка не захочет замуж, а отец и мать выдадут силой, а она что-либо сделает над собой, отец и мать отвечают перед митрополитом». Закон ставил в трудное положение родителей, у которых дочери вообще не хотели замуж: выдашь насильно — будешь отвечать перед митрополитом. Не выдашь — опять-таки будешь отвечать: «если девушка из великих бояр не выйдет замуж, родители платят митрополиту пять гривен золота, а меньших бояр — гривна золота, а нарочитых людей — двенадцать гривен серебра, а простой чади — гривна серебра».

К XVI веку на Руси сложилась церемония свадьбы, соединяющая религиозные и народные традиции. А для того чтобы молодые и их родичи не запутались в многочисленных правилах, был записан «Чин свадебный» — руководство по проведению сватовства, свадьбы и последующих пиров. В «Чине» расписано все: и как приезжают сваты, и как «садятся по чинам за стол: какие приехали с женихом — на лавке, а здешние — на скамье», и как священник перед сговором вспоминает «праотцев Авраама и Сарру», и как пишут «записи договорные и рядную грамоту, условясь, и сколько за договор, и сколько приданого…» Указывается даже, кто, с кем и как должен целоваться при заключении брачного договора. Так, теща и ее боярыни после подписания договора целуются через платок со всеми приезжими. Невесте же целоваться не дóлжно. Простолюдинка, впрочем, могла наблюдать чужие поцелуи, стоя подле матери, а боярышне не дозволялось даже присутствовать при решении своей судьбы. И позднее, когда назначен день свадьбы и начинается всеобщая суета, автор «Чина» рекомендует: «и с обеих сторон тут съезжаются, перебирают наряды, лошадей, а невесту положат за занавеской на постели».

Свадьбу играют в доме невесты. В этот день, после того как в обоих домах отслужили службу, к жениху отправляется торжественный поезд. Но везут пока еще не молодую жену — везут постель. Столь важный предмет супружеской жизни должны доставить к дому жениха его дрýжка, пятеро-шестеро конников, одетых в шитые золотом одежды, и десять пеших сопровождающих.

А в санях две лошади сивые, а около саней боярские слуги в нарядном платье, на облучке же станет постельничий из старших в золоте, держит образа. А за постелью следом поедет сваха в наряде, а наряд бы был: желтый летник, шубка красная, а еще в платке и в бобровом оплечье.

После многочисленных церемоний постель водружают в подклети[91], в сенцах. Ее укладывают на стоящие стоймя «тридевять» ржаных снопов.

В головах же поставят образ, а по четырем углам на прутьях по паре соболей, да по калачику крупитчатому, да поставец[92], а на нем двенадцать кружек с разным питьем, с медом и с квасом, да ковш один, да чарку одну же, чтобы была она гладкая и без выступов; или братину[93] круглую без носка.

Не забыл автор «Чина» и блюдо, на котором невеста оставит свое монисто, и миски, в которые будут уложены жениховская шляпа и невестина кика[94]. В углу, за занавеской, надлежало положить пуховик и поставить «большой кумган[95] теплой воды, два таза, большую лохань да две обычные». Когда все устроено, дрýжки запечатывают двери сенцов своими печатями, но этой предосторожности мало: комнату остаются стеречь двое постельничих, «и быть им, постельничим, без еды».

Так, шаг за шагом, описывается в «Чине» весь ход брачной церемонии. И то, как накрывают стол, на котором должны быть «скатерть, и посуда, и хлеб, и калачи одни и те же для всех, до самого последнего гостя». И как должны быть одеты званые боярыни: «на всех летники[96] желтые и шубки красные, в платках с оплечьями бобровыми, а зимой в меховых шапках». И кто с какой стороны должен подходить к столу, и кто где сидеть: боярыни с одной стороны, а бояре — напротив. И в какой именно момент невесте полагается плакать… И как должна сваха расчесывать головы молодым, возложив после этого кику на расплетенные волосы невесты… И как после венчания новобрачные должны разбить чашу: «вниз ее не швырять, а просто выпустить из рук и осколки разбить ногою». И кто именно должен раздевать молодую пару в сенцах, перед тем как уложить в постель.

Этим рекомендациям нет числа. И лишь одно оставляет автор «Чина» на усмотрение самих новобрачных: «…и когда свекровь, и дрýжка, и сваха из сенцев выйдут, жених с невестой что хотят, то и делают».

Следующее руководство, тоже созданное в XVI веке, относится уже не к свадьбе, а к семейной жизни. Это знаменитый Домострой, записанный духовным наставником Ивана Грозного Сильвестром в виде наставления сыну Анфиму, служившему «в царской казне у таможенных дел». Домострой дает юному таможеннику детальнейшие советы на все случаи жизни. Достаточно почитать заголовки: здесь и «Как тайнам Божиим причащаться… и Страшного суда ожидать», и «Как порядок в избе навести хорошо и чисто», и «Как в погребе хранить всякие припасы соленые… икру, рыжики, грузди». Есть и глава «Как дочерей воспитать и с приданым замуж выдать». Впрочем, по поводу выдачи замуж рекомендации Сильвестра ничего принципиально нового не открывают и касаются в основном сбора приданого. Наставник рекомендует откладывать его со дня рождения дочери: «добавлять всегда понемножку, а не все вдруг, себе не в убыток, и всего будет полно. Так дочери растут, страху Божью и знаниям учатся, а приданое их понемногу прибывает». Сильвестр настаивает также на том, что дочь надо отдавать замуж «беспорочной», ибо тогда «великое дело совершишь и в любом обществе похвалишься».

Сильвестр высоко ценит добродетельных, трудолюбивых и молчаливых жен, утверждая, что «получше то камня драгоценного». Хорошая жена «даст… пищу дому и дело служанкам», «руки свои протягивает к прялке, а персты ее берутся за веретено». Она «умеет и печь, и варить, и любое дело домашнее знает, и всякое женское рукоделье умеет». Она ни на час не остается без рукоделия, «разве что заболеет». Она не любит «хмельного питья», и пьет лишь «бесхмельную брагу и квас и дома, и на людях». Она «тайком от мужа не ест и не пьет и захоронков еды и питья втайне от мужа своего не держит». Она ходит в гости и зовет гостей только с позволения мужа. С гостями она беседует «о рукоделье, и о домашнем хозяйстве, и о праведном христианском житии». Она не насмешничает и не болтает, и не допускает «песен бесовских, и всякого сквернословия, и блудливых речей». Она не общается ни с волхвами, ни с колдунами и «всяких заговоров не знает»…

Не любая жена является таким кладезем добродетелей, поэтому «следует мужьям поучать жен своих с любовью и примерным наставлением… Но если жена науке такой и наставлению не следует, и того всего не исполняет… должен муж жену свою наставлять-вразумлять один на один и в трепете, а поучив — простить, и попенять, и пожурить любовно да вразумить, но при том ни мужу на жену не сердиться, ни жене на мужа — всегда жить в любви и в согласии».

Чтобы рекомендуемые любовь и согласие были полными, мужу при поучении жены предлагается «за любую вину ни по уху, ни по глазам не бить, ни под сердце кулаком, ни пинком, ни посохом не колотить, ничем железным или деревянным не бить». Бить жену предлагается исключительно плетью, «по вине смотря». Но даже и здесь Сильвестр рекомендует гуманность и осмотрительность: «Плетью же в наказании осторожно бить: и разумно, и больно, и страшно, и здорово, но лишь за большую вину, под сердитую руку, за великое и за страшное ослушание и нерадение». После чего поумневшую жену рекомендуется «успокоить, пожалеть и приласкать». И тогда «года свои проживут они в добром мире; за хорошую жену похвала мужу и честь».

Надо полагать, Иван Грозный, человек начитанный и владевший неплохой библиотекой, был знаком с сочинением своего духовника. Но, вероятно, он недостаточно прислушивался к советам мудрого пастыря, потому что семейная жизнь царя не задалась. Иван Васильевич был женат семь раз и по крайней мере пять из них — неудачно. Несложившаяся семейная жизнь царя тем более удивительна, что жен ему подыскивали всем миром по всей России. Когда молодой самодержец надумал жениться, по городам и весям были разосланы специальные комиссии, состоявшие из придворных и дьяков с подьячими. Они должны были отобрать подходящих кандидаток, учитывая их происхождение, возраст, внешность и состояние здоровья как самих девушек, так и их родителей. Заодно подыскивали невесту и царскому брату, слабоумному князю Юрию.

Царские сваты были отправлены «на Коломну, и на Коширу, и в Серпухов, и в Торусу», «в Боровеск, и в Колугу, и в Козелеск, и в Воротынеск», «во Тферь и в Торжек», «на Кострому», «в Переславль», «в Ростов и в Ярославль», «в Володимер, в Суздаль, в Юрьев», «в Муром, в Новгород в Нижней», «на Углеч и в Бежитцкой Верх» и «в Новгород в Великой». Им были даны грамоты для передачи родителям потенциальных невест с сообщением, что комиссия будет «смотрити у вас дочерей девок нам невесты… А которой вас дочь девку у себя утаит… тому от меня быть в великой опале и в казни».

Бояре, однако, не торопились предъявлять своих дочек царским сватам. Они понимали, что это лотерея, где шанс на выигрыш ничтожен, а хлопот и позора от таких смотрин может быть предостаточно. Тем более что у невесты, не прошедшей по конкурсу к царю, имелась опасность достаться его слабоумному брату, который, несмотря на свое происхождение, вряд ли был завидной партией. Сохранилась «Отпись кн. И. С. Мезецкого и дьяка Г. Щенка Белого о ходе смотра невест в Вязьме и Вяземском уезде». Растерянные сваты сообщали царю: «И мы, государь, живем в Вязьме две недели, а ни один князь или сын боярской сами у нас не бывали и дочерей своих к нам не везут. А у городцких, государь, людей дочерей таковских нет, люди все молоды, не дородны». Другая комиссия писала тем временем из Ростова: «И после того есмя, государь, жили в Ростове неделю, и к нам, государь, из Ростовского уезду не бывал никаков человек».

Неудачливый жених разослал по городам и весям новые грамоты «с опалою» для нерадивых родителей: «И вы то чините не гораздо, что наших грамот не слушаете. И вы б однолично часа того поехали з дочерьми своими ко князю Ивану Семеновичи Мезецкому да к дворцовому дияку к Гаврилу к Щенку. А которой вас к ним з дочерьми своими часа того не поедет — и тому от меня быти в великой опале и в казни».

То ли родители невест испугались «опалы и казни», то ли поняли, что в условиях массового саботажа шансы участников повышаются, но невесты стали понемногу поступать. Около 2 января 1547 года князь Мезецкий с дьяком Щенком отсылают царю «Отпись» о смотре княжны Гундоровой, дочери князя Василия Гундорова: «Княжна Овдотья, а лет ей 12, телом ровна, ни тонка, ни толста, очи находили на черно, нос по лицу не долог, волосы темнорусы. А про болезнь князь Василей сказал, что дочь его Овдотья была в ребячестве огновою[97] больна, а нынече дал Бог болезни нет…»

В конце концов царь женился на Анастасии Романовой, которая была его женой в течение шестнадцати лет до самой своей кончины.

Похоронив в 1569 году вторую жену Марию Темрюковну (дочь кабардинского князя), царь снова решил жениться и снова воспользовался услугами сватов, разосланных по всей Руси. Теперь он подыскивал невесту сразу себе и своему старшему сыну Ивану.

О том, как происходил смотр невест, с возмущением пишут ливонцы Иоганн Таубе и Элерт Крузе, некоторое время служившие в опричнине и впоследствии дезертировавшие.

Сначала в 70 году послал он нескольких лиц во все края, где только ни простиралась его обширная страна, осмотреть всех девушек, молодых и старых, высшего и низшего сословия, заметить и описать их имена, рост и наружность, чтобы не могло быть никакого подмена и обмана, и велел всех их, в количестве 2000, привести в Александровскую слободу.

Когда они все собрались со всех концов и краев, осматривал он их следующим образом, для чего употребил почти целый год. Каждую особу или девушку приказал он привести в дом, где она должна была одеться наряднейшим образом. Затем он входил в комнату вместе с двумя или тремя доверенными лицами, тоже разодетыми самым тщательным образом, кланялся им, говорил с ними немного, осматривал их и прощался с ними. Указанным образом поступил он со всеми; тех, кто не понравился ему, употреблял он для позорного плотского сладострастия, раздавал им кое-что и выдавал их замуж за своих палачей, или они были вовсе прогнаны безжалостным образом. Из всех осталось 24, и, подержав их доброе время одну за другой, выбрал он из них 12, и когда мы 26 июня 1571 г. были у него в Александровской слободе, избрал он для себя и своего сына тех, кого он хотел, следующим образом: они должны были снять все украшения и платья и дать осмотреть себя безо всякого затруднения и сопротивления нагими. При этом присутствовал его доктор, и он должен был осмотреть их мочу в стакане и определить и высказаться относительно их природы, свойств и здоровья. После всего этого выбрал он одну себе, дочь незнатного купца по имени Григория Собакина, а сын — псковского происхождения из рода Сабуровых, и обе были взяты в жены, и в день св. Михаила состоялась свадьба.

Как проходили царские свадьбы XVI–XVII веков, мы знаем из подлинных документов, хранящихся ныне в Российском государственном архиве древних актов. Начинались торжества в воскресенье или в четверг (обязательно в мясоед) и продолжались от двух до четырех дней. Свадьбу играли в парадном зале Грановитой палаты. Здесь застилали полы дорогими коврами и сукнами. Место, на котором должны были восседать молодые, приподнимали над полом, украшали бархатом, соболями и шитыми золотом подушками. Для новобрачных ставили отдельный стол; стол для гостей располагали вокруг, «покоем». В день свадьбы жених и невеста не могли видеть друг друга. Жених, одетый как для коронования, сидел у себя, а невеста ждала в золотой царицыной палате.

Торжества начинались приходом царя со всем его «поездом» в палату к невесте. Общаться молодые еще не могли, и царь через своего дрýжку повелевал невесте отправляться в Грановитую палату. Невеста шла первой, ее сопровождали свахи, боярыни и постельницы. Специальный «окольничий» вместе с дьяком «берегли путь», а протопоп кропил этот путь святой водой. Царь отправлялся следом, его сопровождал «тысяцкий» — главный свадебный распорядитель со стороны жениха — и дрýжки. Тут же шли свечники, каравайники, фонарщики…

Свадебный стол встречал новобрачных символическими хлебом-солью и сыром. Но доставалось это скромное угощение не им. Пока дрýжки жениха кормили гостей, сваха — обычно жена тысяцкого — чесала молодым волосы, смачивая гребень в вине и в меду. Так что похвастаться пышной свадебной прической будущая царица, в отличие от современных невест, не могла. Потом на ее слипшиеся волосы накидывали фату, молодых обсыпали хмелем (символом достатка и плодородия) и обмахивали соболями (знаком царственного богатства). Подаркам невеста тоже порадоваться не могла: согласно ритуалу именно она должна была сделать через своего дрýжку подарок царственному жениху. А потом, строго по списку, стольники от имени молодых подносили подарки их родителям и близким.

Венчание проходило в Благовещенском соборе Кремля. А в 1671 году царь Алексей Михайлович перенес его для пущей торжественности в кафедральный Успенский собор, где было принято отмечать особо значимые для страны события. С этого момента свадьба царя из его семейного дела превратилась в дело первостепенной государственной важности.

Зимой жених ехал к венчанию верхом, а невеста в санях. Если же свадьбу играли летом, то молодые попросту шли пешком, взявшись за руки. Им под ноги кидали ковровые дорожки, а над ними по всей Москве звонили колокола.

Потом в Грановитой палате начинался свадебный пир. Но жениху и невесте ни есть, ни пить было нельзя. Впрочем, по традиции, дрýжка царя забирал для них со свадебного стола хлеб, соль и курицу, заворачивал в скатерть и относил в спальню. Так что свою супружескую жизнь изголодавшиеся молодые, по-видимому, начинали не с любовных утех, а с поедания курицы. Впрочем, для любовных утех тоже все было подготовлено. Перед входом в спальню сваха еще раз осыпала молодых хмелем. На свахе теперь была надета овчинная шуба навыворот — символ плотского начала. Роскошная постель, увенчанная балдахином, была уложена на ритуальные ржаные снопы, застланные ковром, многочисленными перинами и шелковой простыней. Сверху лежали одеяла на выбор: холодные и теплые, на собольем или куньем меху. В ноги клали ковер или шубу. Все эти «утепляющие» мероприятия были данью не только традиции, но и элементарной необходимости: царева спальня не отапливалась.

Наутро новобрачные шли в баню — «мыленку». Воду сюда привозили водовозы, а в 1633 году появился водопровод, с помощью специальной машины подававший воду из Москвы-реки через Водовзводную башню Кремля. Впрочем, молодых в этот день мыли не столько водой, сколько вином и медом. Вряд ли они становились от этого чище физически, но ритуальное очищение таким образом обеспечивалось.

А потом снова начинались праздничные пиры, в которых новобрачные наконец могли принимать участие. Происходила и раздача подарков: они причитались всем, кто так или иначе имел отношение к царской свадьбе.

Так женились цари. Но свадьбы простого люда проходили примерно по той же схеме. Подробнейшее описание русских свадеб оставил немецкий дипломат и ученый-энциклопедист Адам Олеарий, посетивший Россию с торговым посольством в 30‐е годы XVII века.

Россия — и не только русские свадьбы, но и Россия в целом — чистоплотному, добродетельному и законопослушному немцу категорически не понравилась. Ему не понравились женщины, которые «все румянятся и белятся, притом так грубо и заметно, что кажется, будто кто-нибудь пригоршнею муки провел по лицу их и кистью выкрасил щеки в красную краску». Не понравились дети — «не умеющие назвать ни Бога, ни отца, ни мать, уже имеют на устах это: „б. т… м. ть“». Не понравились «ссоры и бабьи передряги» на улицах. Не понравилось, что «на улицах видишь лежащих там и валяющихся в грязи пьяных» и что «никто из них никогда не упустит случая, чтобы выпить или хорошенько напиться, когда бы, где бы и при каких обстоятельствах это ни было».

И можно было бы обидеться на придирчивого немца, если бы не подспудное ощущение, что фактов добросовестный дипломат не передергивает. Поэтому оставим на совести Олеария нравственные оценки и, понадеявшись на его немецкий педантизм, обратимся к фактам, которые он излагает.

Обыкновенно, все сколько-нибудь знатные люди воспитывают дочерей своих в закрытых покоях, скрывают их от людей, и жених видит невесту не раньше, как получив ее к себе в брачный покой. Поэтому иного обманывают и, вместо красивой невесты, дают ему безобразную и больную, иногда же вместо дочери какую-либо подругу ее или даже служанку. <…> Поздно вечером жених со всеми своими друзьями отправляется в дом невесты… <…> Вверху стола для жениха, пока он стоит и говорит с друзьями невесты, оставляется место, на которое садится мальчик; с помощью подарка жених должен опять освободить себе это место. Когда жених усядется, рядом с ним усаживается закутанная невеста в великолепных одеждах, и чтобы они не могли видеть друг друга, между ними обоими протягивается и держится двумя мальчиками кусок красной тафты. Затем приходит сваха невесты, чешет волосы невесты, выпущенные наружу, заплетает ей две косы, надевает ей корону с другими украшениями и оставляет ее сидеть теперь с открытым лицом. <…>

Сваха чешет и жениха. Тем временем женщины становятся на скамейки и поют разные неприличности. Затем… приносят на носилках очень большой круг сыру и несколько хлебов; все это увешано отовсюду соболями. <…> Потом приносят большое серебряное блюдо, на котором лежат: четырехугольные кусочки атласной тафты… плоские четырехугольные кусочки серебра, хмель, ячмень, овес — все вперемешку. Блюдо ставится на стол. Затем приходит одна из свах, снова закрывает невесту и с блюда осыпает всех бояр и мужчин… <…>

После этих церемоний сваха ведет невесту, усаживает ее в сани и увозит ее с закрытым лицом в церковь. Лошадь перед санями у шеи и под дугою увешана многими лисьими хвостами. Жених немедленно позади следует со всеми друзьями и попами. Иногда оказывается, что поп уже успел столько вкусить от свадебных напитков, что его приходится поддерживать, чтобы он не упал на пути с лошади, а в церкви при совершении богослужения. Рядом с санями идут некоторые добрые друзья и много рабов. Тут говорят грубейшие неприличности. <…>

Когда венчание начинается, поп прежде всего требует себе жертвы, как то: пирогов, печений и паштетов. Затем над головами у жениха и невесты держат большие иконы и благословляют их. <…> …попу подают деревянную позолоченную чашу или же только стеклянную рюмку красного вина: он отпивает немного в честь брачующихся, а жених и невеста три раза должны выпивать вино. Затем жених кидает рюмку оземь и вместе с невестою растаптывает ее на мелкие части, говоря: «Так да падут под ноги наши и будут растоптаны все те, кто пожелают вызвать между нами вражду и ненависть». После этого женщины осыпают их льняным и конопляным семенем и желают им счастья; они также теребят и тащат новобрачную, как бы желая ее отнять у новобрачного, но оба крепко держатся друг за друга. Покончив с этими церемониями, новобрачный ведет новобрачную к саням, а сам снова садится на свою лошадь. Рядом с санями несут шесть восковых свеч, и вновь откалываются грубейшие шутки.

Прибыв в брачный дом, то есть к новобрачному, гости с новобрачным садятся за стол, едят, пьют и веселятся, новобрачную же немедленно раздевают, вплоть до сорочки, и укладывают в постель; новобрачный, только что начавший есть, отзывается и приглашается к новобрачной. <…> Слуга, сторожащий у комнаты, должен время от времени спрашивать: «Устроились ли?» Когда новобрачный ответит «Да», то об этом сообщается трубачам и литаврщикам, которые уже стоят наготове, держа все время вверх палки для литавр… <…>

После свадьбы жен держат взаперти, в комнатах… <…>

Если у них часто возникают недовольство и драки, то причиною являются иногда непристойные и бранные слова, с которыми жена обращается к мужу: ведь они очень скоры на такие слова. Иногда же причиной является то, что жены напиваются чаще мужей или же навлекают на себя подозрительность мужа чрезмерною любезностью к чужим мужьям и парням. Очень часто все эти три причины встречаются у русских женщин одновременно.

Когда вследствие этих причин жена бывает сильно прибита кнутом или палкою, она не придает этому большого значения, так как сознает свою вину и к тому же видит, что отличающиеся теми же пороками ее соседки и сестры испытывают не лучшее обращение.

Затрагивает Олеарий и внебрачный секс:

Прелюбодеяние у них не наказывается смертью, да и не именуется у них прелюбодеянием, а просто блудом, если женатый пробудет ночь с женою другого. Прелюбодеем называют они лишь того, кто вступает в брак с чужою женою.

Если женщиною, состоящей в браке, совершен будет блуд, и она будет обвинена и уличена, то ей за это полагается наказание кнутом. Виновная должна несколько дней провести в монастыре, питаясь водою и хлебом, затем ее вновь отсылают домой, где вторично ее бьет кнутом хозяин дома за запущенную дома работу. <…>

Насколько русские охочи до телесного соития и в браке, и вне его, настолько же считают они его греховным и нечистым. Они не допускают, чтобы при соитии крестик, вешаемый при крещении на шею, оставался на теле, но снимают его на это время. Кроме того, соитие не должно происходить в комнатах, где находятся иконы святых; если же иконы здесь окажутся, то их тщательно закрывают.

Точно так же тот, кто пользовался плотскою утехою, в течение этого дня не должен входить в церковь, разве лишь хорошенько обмывшись и переодевшись в чистое.

Более совестливые в подобном случае тем не менее остаются перед церковью или в притворе ее и там молятся. Когда священник коснется своей жены, он должен над пупом и ниже его хорошенько обмыться и затем, правда, может прийти в церковь, но не смеет войти в алтарь.

Не обходит дотошный немец и тему гомосексуальных связей:

Они так преданы плотским удовольствиям и разврату, что некоторые оскверняются гнусным пороком, именуемым у нас содомиею; при этом употребляют не только pueros muliebria pati assuetor[98] (как говорит Курций), но и мужчин, и лошадей. Это обстоятельство доставляет им потом тему для разговоров на пиршествах. Захваченные в таких преступлениях не наказываются у них серьезно. Подобные гнусные вещи распеваются кабацкими музыкантами на открытых улицах или же показываются молодежи и детям в кукольных театрах за деньги.

Таковы русские свадьбы, русская супружеская жизнь и русские сексуальные традиции XVII века глазами иностранца. «В общем, они живут плохо», — подытоживает Адам Олеарий… Можно обидеться… Можно задуматься… А можно почитать другие документы эпохи.

Сохранилась челобитная, которую в январе 1610 года сын боярский Андрей (фамилия не читается из‐за повреждений документа), проживающий в Вотской пятине, направил царю Василию Шуйскому. Андрей жалуется государю на то, что его сосед, «сын боярский Увар Борков», ограбил свадебный поезд, едущий из церкви. В тот день Андреев холоп Иван Дылдин женился на девке Акулине. Молодые венчались в деревянной церкви на Тесовском погосте в 40 верстах от Новгорода. Венчание благополучно завершилось, и супруги с друзьями и родственниками возвращались из церкви. Внезапно на свадебный поезд налетела пьяная банда, которую возглавлял Увар Борков, не так давно дезертировавший из действующей армии. Нападавшие разогнали поезд, до полусмерти избили жениха, а невесту увезли с собой. Андрей возмущенно пишет:

А грабежу, государь, взял с человека моего однорядку[99] лазореву, не страфил, больша зело, да кафтан заячей с поддею подзеленою, …да шапку лисью под сукном под черленым черкаскую, да на женке, государь, платья опашен[100] черленой, да ферези[101] заечьи под зенденью[102] под лазоревою, да о[же]релья жемчюжное с пугвицы, …да сапоги, да два мерина, мерин сер да мерин ворон, с седлми и с хомуты, да две епанчи[103]. А всего, государь, грабежу взял с человека с моего и на жонке платья и лошадей на тритцать на три рубли с полтиною.

Царь не слишком торопился вмешаться в судьбу несчастных новобрачных. Два с лишним месяца томилась Акулина в имении у захватчика. Не будь Увар дезертиром, он мог бы сколь угодно долго пользоваться чужой женой. Но Акулине повезло: вина перед царем, в отличие от вины перед изнасилованной женщиной, государством все-таки взыскивалась. В апреле 1610 года князь Матвей Микитич Ржевский, ведавший поимкой дезертиров, изловил беглеца, пожурил и отправил его обратно в армию. А Акулина отправилась к мужу…

Но несмотря на боярское беззаконие и вопреки «злопыхательствам» Адама Олеария, свадьбы на Руси все-таки играли весело. Хотя невесте и полагалось в течение нескольких дней перед свадьбой и во время свадьбы поплакать и попричитать, причем не как-нибудь, а по специально заученным текстам. В помощь невесте нередко приглашали специальную женщину — «вытницу». По традиции вытница часто бывала старой девой и о горестях замужней жизни знала лишь понаслышке. Но это не мешало ей вместе с невестой оплакивать девичество.

«Выть» полагалось не только дома. В некоторых местностях вытница с невестой и ее подругами разъезжали по гостям, и всюду их встречал накрытый стол, а иногда и подарки. Так что «вытье» превращалось в веселый праздник. Но сами песни были, конечно, печальными:

Вы подруги мои милые, Отгуляла, видно, с вами я. Увезут меня в неизвестный край, Поселят меня во чужу семью. Не певати мне с вами звонких песенок. Вот уж наши ворота отворяются, На лихих лошадях во двор въехали, Незнакомый люд по двору идет. Что-то, девушки, меня страх берет. Входят в сени нашей горенки. Эти люди увезут меня, А куда увезут — мне неведомо. Попрошу, подруги милые, Умоляю вас, красавицы, Не оставьте вы меня одну, Уж как мне-то горько станется, Горько станется расставатися, Со родным домом мне прощатися.

Впрочем, на предсвадебных вечеринках, на которые приезжал жених со своими родственниками и друзьями, девушки нередко сменяли «вытье» на «посрамление» жениха:

Твой жених не хорош, не пригож — На горбу роща выросла; В этой рощице грибы ростут, Грибы ростут березовые; В голове же мышь гнездо завила; В бороде деток вывела.

Однако за 10–20 копеек, подаренных женихом (в ценах 1877 года), девушки добрели и меняли текст:

Твой жених и хорош и пригож; Его кудри наложеные; Черные брови наведеныя, Ясны очи, как у сокола; Его щоки — что твой маков цвет, Его губы — что твой мед сотовой.

Еще одно развлечение девушек — приготовление забавного свадебного пирога. В селах под Нижним Новгородом подруги невесты утром в день свадьбы по традиции лепили из пресного теста пирог с начинкой. В этот пирог втыкали лучинки, покрытые тестом, на одну из них насаживали фигурку поросенка, сделанного из того же теста. Верхом на поросенка водружали пастуха, в руки ему вручали кнутик из ниток. После того как пирог был испечен, его украшали веточками, увитыми лентами и разноцветной бумагой, так что самого пирога не было и видно, только пастух с поросенком высовывались наружу. Этот пирог подавали на стол днем после венчания.

В свадебных обычаях переплелись традиции христианские и языческие. Все они по сей день прекрасно уживаются друг с другом. И даже священнослужитель М. М. Поспелов, опубликовавший в конце XIX века прекрасную статью о свадебных обычаях Нижегородской губернии, без всякого осуждения пишет, что когда молодые собираются в церковь, «обыкновенно жениху и невесте кладут в карманы по луковице и втыкают в одежду иголки — для того чтобы их не испортили. Те же предосторожности принимают и все поезжане». Но и обвешанный иголками жених не так-то легко довозит невесту до церкви: по дороге ему мешают девушки, пытаются отбить подругу. Потом при выезде из деревни мужики загораживают дорогу и не пропускают поезд, пока их не угостят водкой. А тем временем невестин брат направит лошадей в другую сторону или вывалит невесту в снег.

После венчания чаще всего свадебный поезд возвращается в дом невесты. Здесь все садятся за обеденный стол, но это еще не пир: спиртного не подают, да и молодых за столом нет, они обедают отдельно. Зато в центре внимания — тот самый забавный пирог, который все утро пекли подруги невесты. Тысяцкий выкупает его у девушек, а дружка должен так его разрезать, чтобы не уронить ни одного бантика. Потом лучинки с бантиками девушки унесут к себе домой — на счастье.

Не успел закончиться обед, как начинается свадебный пир. Теперь уже и молодые за столом, и вино льется рекой. А впереди третий пир, на соседней улице или в соседней деревне — в доме у жениха.

Так или примерно так проходили, а иногда и сейчас проходят свадьбы под Нижним. Впрочем, по всей России традиции схожи. А если и отличаются — это не главное. Главное — всеобщее напутствие: «Совет да любовь».

Невинности невест в крестьянских семьях большинства регионов России, как правило, особого значения не придавали. Этнографы XIX века сообщают, что в Архангельской губернии девушка, родившая ребенка, имела больше шансов на замужество. Здесь бытовала пословица: «Девушка не травка, вырастет не без славки». В книге, посвященной этнографии Вологодской губернии, говорится, что «в большей части деревень девичьему целомудрию не придается строгого значения». А в некоторых деревнях «девка, имевшая ребенка, скорее выйдет замуж, чем целомудренная, так как она, знают, не будет неплодна». Крестьяне говорили этнографам: «Редкая из наших девок не гуляет до замужества». Парни вступали в первые связи лет с пятнадцати и до свадьбы успевали сменить нескольких подружек. По сообщению врача из Рязанской губернии, в деревнях нельзя было найти девушки старше 17–18 лет, которая сохранила бы невинность.

Надо отметить, что сексуальные вольности, которые существовали в деревнях, хотя и имели древние традиции, правительством Российской империи не поощрялись. Другое дело, что невинность или греховность крестьянских девок, как правило, попросту не попадала в сферу внимания властей. Но в тех редких случаях, когда греху давалась огласка, дело могло кончиться уголовным разбирательством.

В архивах города Бежецка сохранились так называемые «блудные дела». Одно из них относится к 1757 году. Воеводской канцелярией по обвинению в блуде была арестована крестьянская девка Марина, Федотова дочь, бывшая в услужении у купца Федора Пономарева. На следствии она показала, что имела связь со своим работодателем и что он обещал на ней жениться. Купца призвали к ответу. Связь он признал и принес за нее «всенижайшее и рабское извинение» — правда, не обманутой девушке, а на высочайшее имя, но жениться категорически отказался. Судья не стал разбираться, кто виноват, и в простоте приговорил обоих любовников к наказанию плетьми, что и было исполнено. Но урок не вразумил ни любострастного купца, ни его служанку. Не вполне понятно, кто и как сумел добыть доказательства их повторного падения, тем не менее документы сообщают, что через три недели «они, купец Пономарев и девка Федотова, по освобождении ее из Бежецкой канцелярии ис-под следствия по прежде бывшему о блуде делу вторично между собою полюбовное блудожительство подлинно имели». Купца снова наказали плетьми и приговорили к штрафу, а Марину отослали в воеводскую канцелярию — выражаясь современным языком, арестовали.

Территорией сравнительной сексуальной свободы в России всегда был прежде всего Север. Русские, несмотря на церковные гонения, праздновали там Ивана Купалу. «Чудь» (то есть финно-угорские народы) от них не отставала, нарушая установленные Церковью брачные правила и творя «законопреступные» и «блудные дела», как выражались в своих грамотах новгородские архиепископы Макарий и Феодосий в середине XVI века.

У карелов и вепсов, как и у других финно-угров, живших на территории России, века до XIII, а по некоторым данным и до XVI, существовал групповой брак. А когда такая форма брачных отношений устарела, карелы, обгоняя время и предвосхищая достижения XXI века, стали широко практиковать пробный брак. Молодежь здесь пользовалась большой свободой. На игрищах была популярна «длинная игра», которая сводилась к тому, что парни и девушки парами уходили в лес. Потом возвращались и менялись напарниками. Впрочем, в лесу, как правило, ничего предосудительного не происходило: суть игры сводилась к тому, чтобы продемонстрировать свой выбор и в свою очередь быть выбранным как можно большим числом игроков. Правда, у северных карел такие игры осуждались.

На посиделках, бесёдах и летних игрищах, по словам этнографа И. Благовещенского, «парень не стыдился целовать свою собеседницу, обнимать всевозможным способом». Что подразумевалось под «всевозможным способом» скромный этнограф не расшифровывает. Но, видимо, способ был все-таки не самый «всевозможный», потому что добрачные связи осуждались.

Формально решение о браке у финно-угров принимали родители жениха и невесты. Но на практике у молодых было несколько вполне законных способов отстоять свою свободу выбора. И если они никак не могли договориться с родителями, применялся «увод на уголке платка». Это нехитрое действо заключалось в том, что парень публично протягивал девушке угол своего платка, а она бралась за него и шла вслед за парнем в его дом. Законность обряда под сомнение не ставилась, помешать ему было нельзя. И молодые становились признанными мужем и женой, несмотря на возмущение родственников.

Кроме того, у девушки всегда была возможность избежать нежеланного брака. Обряд сватовства традиционно завершался так называемым «крещением глаз» — зажиганием свеч перед образами. Если отец или брат невесты зажигали свечу в присутствии сватов, значит, предложение принято. Но девушка могла задуть свечу. Иногда свечу зажигали снова и снова, и тут уж побеждал самый упорный. Если у невесты хватало выдержки, сваты уходили ни с чем. А если девушка была согласна, то брачное сожительство иногда начиналась едва ли не в ту же ночь: свеча, горящая перед образом, могла заменить и церковное венчание, и свадьбу в целом. Хотя свадьбу обычно тоже играли.

Перед свадьбой невесте полагалось много дней плакать и причитать — «причитывать» под руководством специальной «плачеи». Плакала невеста не бескорыстно: в каждом доме, куда она заходила попричитать, ей давали подарок. А в перерывах между причитаниями невеста весело развлекалась в обществе жениха. Были приняты совместные катания на санях, а летом — на лодках, вечеринки в домах жениха и невесты, танцы. Но и во время танцев невеста должна была время от времени прерваться и «попричитывать».

Накануне свадьбы невесту мыли в бане. А потом обливали молоком и на этом молоке пекли свадебный пирог, предназначенный для жениха и его родни. Вообще магических действий перед свадьбой, на свадьбе и после свадьбы совершалось множество. И хотя венчались молодые в церкви, но главным действующим лицом и при сватовстве, и на самой свадьбе был колдун-патьвашка. Перед тем как свадебный поезд жениха отправлялся в дом к невесте, он раздавал всем участникам тлеющие кусочки трута с наказом проглотить их — это уберегало от злых духов. Потом, при обмене подарками, патьвашка обезвреживал их своим посохом на случай, если в каком-то из подарков притаился злой дух, не убоявшийся тлеющего трута. Патьвашка проделывал сложные манипуляции с хлебами, закладывая внутрь щепотки соли. Он ставил молодых правыми ногами на железную сковородку и воздвигал вокруг них защиту своим посохом. Время от времени, удостоверившись, что жених в процессе всех этих манипуляций еще не передумал жениться, патьвашка сообщал: «С нашей стороны дело, как белка, по дереву вверх поднимается!» Отец невесты со своей стороны тоже подтверждал, что «дело поднимается, как белка». И магические действия продолжались.

Завершались свадебные торжества, как и положено, большим пиром: сначала в доме у невесты, потом в доме у жениха. Здесь молодые сидели за столом на почетном месте. Правда, место это, занятое поначалу подружками невесты, жених должен был выкупать. Сидеть за столом молодые должны были в перчатках или рукавицах. Прибор им ставили один на двоих, а дружка кормил их из рук, заставляя по очереди откусывать от одного куска пирога. Короче, вдоволь попировать молодым не удавалось. Но и голодными они от стола не вставали.

Это все — о традиционных браках и связях. Что же касается связей нетрадиционных, они, если верить Адаму Олеарию, на Руси тоже были весьма распространены. Тем более что уголовной ответственности за них не полагалось, а полагалось лишь церковное покаяние. В отличие от большинства стран Европы, где гомосексуальные связи в той или иной мере преследовались, на Руси первый закон, направленный против мужеложства, был введен Петром I в 1706 году. Впрочем, это был не всеобщий закон, а лишь один из пунктов воинского «Краткого Артикула». Этот «Артикул», по повелению Петра, был установлен Александром Меншиковым «для наилучшего, порядочного и честного управления в кавалерии Его Царского Величества», с тем чтобы офицеры и драгуны могли «от объявленных вин остерегаться». Меншиков сообщает, что «Артикул» составлен на основе «древних христианских воинских прав», — но «права» эти были, вероятно, заимствованы из западных уставов и к русской традиции отношения не имели. Исследователи считают, что царский фаворит поручил написание «Артикула» какому-то немцу, поскольку издан он был сначала на немецком языке и лишь потом переведен на плохой русский (видимо, тоже иностранцем).

Один из пунктов «Артикула» гласит: «Кто ненатуральное прелюбодеяние с скотиною учинит, или муж с мужем стыд сочинят, оный казнен и созжен быти имеет…» Такое же наказание полагалось и тем, «которые блуд чинят с ребятами».

Впрочем, через десять лет Петр издал новый «Артикул» — этот документ уже касался не только кавалерии, но и любых видов войск и к приверженцам нетрадиционного секса относился более гуманно:

Артикул 165. Ежели смешается человек со скотом и безумною тварию и учинит скверность, оного жестоко на теле наказать.

Артикул 166. Ежели кто отрока осквернит, или муж с мужем мужеложствует, оные яко в прежнем артикуле помянуто, имеют быть наказаны. Ежели же насильством то учинено, тогда смертию или вечно на галеру ссылкою наказать.

Кроме того, документ предусматривал строгие наказания за изнасилование («голову отсечь или вечно на галеру послать, по силе дела»), за прелюбодеяние, за двоеженство и за кровосмешение. Отдельно сообщалось: «Никакия блудницы при полках терпимы не будут, но ежели оные найдутся, имеют оныя без рассмотрения особ, чрез профоса раздеты и явно выгнаны быть».

Интересно, что при всем недопущении блудниц «при полках» «Артикул» призывал не допускать насилия в отношении этих женщин. «Ибо насилие есть насилие, хотя над блудницею или честною женою, и надлежит судье не на особу, но на дело и самое обстоятелство смотреть…»

Разумеется, «Артикул» касался только людей военных. «На гражданке» тоже существовало уголовное наказание за изнасилование, но за гомосексуальные связи штатские содомиты несли ответственность исключительно перед своим духовником. И лишь в 1832 году в российском уголовном кодексе появилась статья, по которой мужеложство наказывалось лишением всех прав состояния и ссылкой в Сибирь на 4–5 лет.

После Октябрьского переворота гомосексуальные связи в Российской Советской Республике довольно долго не преследовались (хотя в некоторых других республиках Советского Союза соответствующие статьи имелись), за что первое в мире социалистическое государство удостоилось похвалы на Копенгагенском конгрессе Всемирной лиги сексуальных реформ в 1928 году. Сегодня об этой лиге большинство россиян знает только из романа «Золотой теленок» — именно туда Остап советует обратиться Паниковскому, который жалуется, что его не любят девушки. Некоторые читатели (как когда-то и авторы настоящей книги) по наивности думают, что Остап попросту пошутил над бедным «сыном лейтенанта Шмидта». Но это не так — Всемирная лига сексуальных реформ действительно существовала в первой половине XX века и внесла немалый вклад в дело грядущей сексуальной революции.

Однако похвалы сексуальных реформаторов оказались преждевременными. Прошло всего лишь пять лет, и в Советском Союзе была введена уголовная ответственность за мужеложство, которое объявили продуктом разложения эксплуататорских классов, а позднее — проявлением «морального разложения буржуазии». Закон этот был отменен только в 1993 году.

Разводы на Руси были приняты издавна. Они упоминаются в «Уставе» князя Владимира и подробно регламентируются в «Уставе» Ярослава Мудрого. Развод по инициативе мужа карался в зависимости от социального статуса супругов:

Аще же пустит боярин жену великих бояр, за сором ей 300 гривен (гривна «кун», равная примерно 1/60 золотой гривны. — О. И.), а митрополиту 5 гривен золота, а менших бояр гривна золота, а митрополиту гривна золота; а нарочитых людии 2 рубля, а митрополиту 2 рубля…

Интересно, что сумма, которую получала жена «за сором», совпадала с суммой, которую получал митрополит, хотя он «сорому» и не терпел. Кроме того, она в точности совпадала с размером штрафа за изнасилование и за словесное оскорбление женщины — Ярослав не баловал своих подданных разнообразием штрафов и за оскорбление словом и делом карал одинаково:

Аще кто пошибает [изнасилует] боярскую дочерь или боярскую жену, за сором ей 5 гривен золота, а митрополиту 5 гривен золота…

Аще кто зовет чюжую жену блядию, а будет боярьская жена великих бояр, за сором 5 гривен золота, а митрополиту 5 гривен золота…

За развод по взаимному согласию штрафовали по-разному, в зависимости от того, был ли брак венчанным. Развод невенчанных супругов стоил шесть гривен, венчанных — двенадцать. Впрочем, в те годы простой народ на Руси в основном жил в невенчанных браках — церковь этому не препятствовала и такие браки признавала (в отличие от безбрачного сожительства, за которое девиц и вдов помещали «в дом церковный», то есть передавали на церковное подворье в ведение епископа). Венчание прививалось постепенно, и только в 1774 году Святейший синод издал указ, угрожающий анафемой тем, кто жил без венца.

Развод стоил недешево, и, вероятно, не переводились мужья, которые вступали во второй брак, не удосужившись расторгнуть первый. Штрафы для таких мужей «Уставом» Ярослава предусмотрены не были, но двоеженцев насильственно возвращали к прежнему семейному очагу. Судьба их вторых жен оказывалась еще печальней: их отдавали в «дом церковный». Туда же отдавали и жен, которые изменяли мужу или самовольно уходили к другому супругу — их, в отличие от мужей-двоеженцев, в первую семью не возвращали.

«Устав» Ярослава запрещал разводиться с женой, которую поразил «лихой недуг», слепота или «долгая болезнь». С больным мужем тоже нельзя было разводиться. Не рекомендовалось и разводиться с женами, которые были изобличены в чародействе, волшбе и изготовлении зелий, — таковых жен мужьям надлежало воспитывать. Побои, наносимые мужу женой, не рассматривались как причина для развода: «Аще жена бьет мужа, митрополиту 3 гривны». А побои, наносимые жене мужем, вообще «Уставом» не рассматривались, и митрополит от таковых побоев никакой прибыли не имел. Значительно выгоднее для него оказывались мужья, которые били жен чужих: «Аще который муж бьет чюжую жену, за сором ей по закону, а митрополиту 6 гривен».

«Устав» предусматривал и законные причины для развода — все они были связаны с провинностями жены. Так, мужу следовало бросить жену, которая, узнав о готовящемся покушении на князя, не сообщила об этом своему супругу. В числе прочих причин были доказанное прелюбодеяние, покушение на убийство мужа или недонесение о готовящемся на него покушении, а также воровство у мужа. Интересно, что по другой статье того же «Устава» воровку надлежало не разводить, а воспитывать (заплатив традиционный штраф митрополиту), — видимо, князья, редактировавшие «Устав» в течение полутора веков, не всегда внимательно вчитывались в сочинения своих предшественников.

Кроме того, мужу предлагалось развестись с женой, которая «без мужня слова имет с чюжими людьми ходити, или пити, или ясти, или опроче мужа своего спати» или «опроче мужа ходити по игрищам».

У жен, живших по «Уставу», не было права не только на игрища, но и на развод, если только муж сам не хотел избавиться от своей благоверной. Значительно либеральнее подходили к этому вопросу новгородцы: они разрешали женщинам разводиться с мужьями-импотентами. Если муж «начнет красть одежду жены или пропивать», развод новгородцами не поощрялся, но допускался: обворованная жена могла купить себе свободу ценой трехлетней епитимьи. И наконец, та же епитимья разрешала проблему, «если будет очень худо, так что муж не сможет жить с женой или жена с мужем».

Новгородцы, видимо, вообще смотрели на развод достаточно просто. Сохранилась берестяная грамота, в которой некая Гостята, жившая в Новгороде во второй половине XII века, жалуется Василю, вероятно, своему родственнику, на бросившего ее мужа:

От Гостяты к Василю. Что мне дал отец и родичи дали впридачу, то за ним. А теперь, женясь на новой жене, мне он не дает ничего. Ударив по рукам (в знак новой помолвки — переводчик), он меня прогнал, а другую взял в жены. Приезжай, сделай милость[104].

Иногда мужья отсылали жен под самыми неожиданными предлогами. Так, в середине XIV века великий князь владимирский и московский Симеон Гордый развелся, уверяя, что жену «испортили» на свадьбе и ночью она кажется ему мертвецом. Впрочем, второй муж Евпраксии, фоминский князь Федор, ничего подобного за женой не заметил и благополучно родил с ней четырех сыновей.

Все вольности с разводами, о которых сказано выше, относились в основном к первым двум бракам — третий брак на Руси в те годы церковью не признавался и уж во всяком случае не венчался (впрочем, венчание, как мы уже говорили, долгое время было необязательным, по крайней мере для простого народа). Лишь в XV веке митрополит Фотий разрешил «поимети» третью жену, «аже детей не будет ни от перваго брака, ни ото втораго». Но к этому времени и у жен появились дополнительные права. Так, жена могла бросить мужа, если он перед свадьбой скрыл от нее свое холопское состояние или позднее продал свою свободу без ведома супруги — ведь по закону жена холопа тоже становилась холопкой, а к этому никто не мог принудить женщину без ее воли. А в XIV веке сборник «Правосудие митрополичье» разрешил супругам разводиться, если один из них был тяжело болен.

Документы XV века свидетельствуют, что развод разрешался, «аще муж не лазитъ на жену свою без совета» и «аще муж на целомудрие своея жены коромолит» — то есть клевещет. При этом, если в семье были дети, муж должен был оставить им и жене все свое имущество. Жена, муж которой в течение трех лет не возвращался с войны, тоже получила право вступить в новый брак — во всяком случае, духовенство смотрело на это сквозь пальцы. Этим судьба русских женщин выгодно отличалась от судьбы жен крестоносцев, которые в свое время обратились к папе римскому со слезным письмом, но так и не получили чаемого разрешения. Кроме того, развод разрешался при поступлении одного из супругов в монастырь, которых к этому времени на Руси было уже немало. Правда, на это требовалось обоюдное согласие супругов, но на практике надоевшую жену могли отправить в монастырь волевым решением мужа.

В 1525 году великий князь московский Василий III решил разойтись со своей женой Соломонией, урожденной Сабуровой, происходившей из старинного боярского рода. Брак этот был вполне благополучным, но бездетным, и после 20 лет бесплодных усилий князь решил поменять жену. Было объявлено, что Соломония, «видя неплодство из чрева своего», собралась в монастырь по доброй воле, а любящий супруг вкупе с митрополитом долго отговаривали ее от опрометчивого шага, но наконец дали свое согласие. Однако сохранился рассказ австрийского дипломата Сигизмунда Герберштейна, который присутствовал при постриге великой княгини. Он пишет, что Соломонию отвезли в Покровский монастырь Суздаля, «несмотря на ее слезы и рыдания». Когда митрополит «обрезал ей волосы, а затем подал монашеский куколь, она не только не дала возложить его на себя, а схватила его, бросила на землю и растоптала ногами». Но согласие бесплодной жены никого уже не интересовало. Дворецкий и советник Василия III Иван Шигона-Поджогин ударил великую княгиню плетью, после чего она поняла безнадежность своего протеста и приняла постриг под именем Софьи. А через месяц великий князь уже праздновал новую свадьбу с Еленой Глинской.

Впрочем, этот развод осуждался некоторыми приближенными Василия, и они расплатились за это опалой и ссылкой. А когда сын от нового брака Иван Васильевич, по прозвищу Грозный, залил страну кровью и поставил ее на грань катастрофы, многие считали это Божьей карой за противный закону развод и нечестивый брак. К этому времени былой свободе разводов постепенно стал приходить конец. И если список узаконенных причин для расторжения брака был еще достаточно длинным, то развод беспричинный, за который либеральный Ярослав в свое время лишь штрафовал мужей, теперь стоял вне закона.

Сам Иван Грозный, несмотря на ужесточение законодательства и свою крайнюю религиозность, сильно превзошел собственного отца по части смены жен. Первые три супруги царя умерли своей смертью (хотя про вторую ходили упорные слухи, что она была отравлена мужем). После этого Грозный решил жениться снова, но столкнулся с серьезной проблемой: церковь не венчает четвертый брак, даже если это брак государя. Царь созвал специальный церковный собор и поклялся, что не успел вступить со своей третьей женой в супружеские отношения, поскольку она была больна еще до свадьбы. Это было очень маловероятно, так как царские невесты проходили обязательный и очень тщательный медицинский осмотр. Но собор оставил правдивость этого заявления на совести царя, наложил на него церковное покаяние и епитимью и разрешил венчаться в четвертый раз. Однако жена Анна Алексеевна Колтовская, доставшаяся Грозному с таким трудом, чем-то не угодила супругу — не прошло и полугода, как царь развелся с ней, отправив молодую жену в монастырь.

Венчаться в пятый раз нельзя было уже никак даже царю. Поэтому в пятый брак Грозный вступил без официального благословения церкви, и Анна Григорьевна Васильчикова была «гражданской» супругой царя, впрочем, тоже очень недолго — скоро она умерла. Вскоре после брака умерла и шестая жена Грозного Василиса, вдова дьяка Мелентия Иванова, с которой царь вместо венчания «имал молитву». Сохранились не вполне достоверные данные, что перед этим царь успел заточить ее в монастырь; впрочем, официальным разводом это назвать нельзя за отсутствием официального брака. И лишь последней жене царя Марии Федоровне Нагой довелось пережить мужа. Их сыном был царевич Дмитрий, погибший в Угличе в 1591 году.

По мере того как церковь сужала круг допустимых для развода причин, отправка неугодных жен в монастырь становилась одним из самых доступных способов расторжения брака. А для жен особо деспотичных мужей и монастырь мог показаться благом. Через сто с лишним лет после Герберштейна, описавшего постриг Соломонии, другой австрийский дипломат, барон Августин Мейерберг, писал в своих путевых заметках о России:

Монастыри… в Московии очень многочисленны, но девицы там редки, много вдов, а всего более жен, разведенных с мужьями; однако ж в этих монастырях не очень-то процветает неуклонное соблюдение священных уставов. Потому что, по извращенному тамошнему порядку, комнаты замужних женщин охраняются, если не стыдливостью, то, по крайней мере, несокрушимою крепостью решеток. А ограды монахинь не запираются никакой решеткой, ни запором. Следовательно, этот любопытный пол, не сдерживаемый никаким законом затворничества, принимает к себе мужчин и, отстояв свою службу на клиросе еще до рассвета, своевольно шатается по городу везде.

Возможно, барон кое-что и преувеличил, однако дыма без огня не бывает, а от женщин, принявших постриг по необходимости, вряд ли стоит ожидать особого благочестия. Впрочем, если говорить о формальностях, то развод, при котором один из супругов постригался в монастырь, обычно сопровождался заключением специального документа — «разводной записи», в котором супруги расписывались в своем взаимном согласии. Так, в 1675 году некая Меланья, жена посадского человека Ивана Земляникина, дала мужу отпись, что «добровольно своей охотою, а не от мужни изгонки изволила постритца во иноческое житие по упрощению и по совету с мужем своим для своей немощи и скорбности». Парасковья, жена крестьянина Григория Тиханова, принявшая постриг в 1697 году, письменно разрешила «мужу повольно на иной жене законным браком ожениться».

Впрочем, уделом разведенной жены в XVII веке не обязательно становился монастырь. Сохранилось разводное письмо, которое в 1687 году Никифор Илларионович Исленьев дал своей жене Соломониде Петровне, урожденной Кожиной. Обстоятельства дела из письма не вполне ясны, но развод, судя по всему, произошел по инициативе жены — муж обещает признать развод после утверждения его патриархом и более «не бить челом», претендуя на восстановление супружества. И поскольку таковое «битье челом» представлялось возможным, то жена явно не собиралась отправляться в монастырь. Вопросы материального обеспечения жены не обсуждаются, но отвергнутый муж обещает обеспечить приданым всех трех прижитых с женой дочерей.

Супруг также обещает «жену свою Соломаниду после сей записи и розводу мне Никифору не бранить и не бесчестить, и не упрекать, и ничем не порочить». Обещает он не бесчестить и не порочить и «ее сродников». Судя по всему, бранью и упреками Никифор и довел бедную Соломониду до того, что она решилась бросить мужа, от которого родила троих детей, и обратиться за правдой к патриарху. А поскольку веры к отвергнутому мужу жена более не имела, документ предусматривает штрафные санкции:

А буде я Никифор впредь после сей записи и розводу ее жену свою Соломаниду стану бранить и безчестить, или упрекать, или чем порочить, или стану бить челом, чтоб с нею женою своею Соломанидою после сей записи и розводу жить, или сродников ее стану бранить и безчестить, и упрекать, или чем порочить, или дочерей своих девок Устинью, Татьяну и Анну, как они будут в возрасте, замуж не выдам и приданного по сту рублей за всеми тремя… не дам, или хотя в чем против сей записи, что писано в сей записи, в малом не устою… взять ей жене моей Соломониде и сродникам ее после сей записи за всякую неустойку по триста рублев денег.

В начале XVIII века петровские реформы, всколыхнувшие самые основы государства, не обошли и семейное законодательство. С этого времени процедура развода усложняется, через некоторое время развод по взаимному согласию попадает под запрет. Правда, у жен теперь была вполне реальная возможность избавиться от мужа, обвинив его в жестоком обращении, но это вело не к разводу, а только к разлучению супругов. Отделаться от первого мужа таким способом было возможно, а вот обзавестись вторым — нет. Позволялся также развод с супругом-нехристианином или сумасшедшим.

Новшеством стало провозглашенное указом Петра I прекращение брака с лицами, осужденными на вечные каторжные работы. Впервые за многие годы государственная власть вторгалась в сферу власти церковной. Впрочем, Петр весьма логично обосновал свое постановление: ссылка приравнивалась к гражданской смерти, поэтому ссыльный становился «подобно якобы умре», а значит и супруг его автоматически приравнивался ко вдовцу или вдовице.

Неспособность одного из супругов к брачному сожительству признавалась уважительной причиной для развода, но ее приходилось долго доказывать. Например, Белгородский архиерей в 1728 году издал распоряжение об освидетельствовании некоего Григория Губина. В документе говорится, что в июле 1727 года Матрена из села Покровское Усердского уезда обратилась к валуйскому протопопу с прошением о разводе. Матрена сообщила, что в апреле прошлого года была выдана замуж за однодворца Григория Губина, но по сей день «сопряжения с ним не имеется, понеже де у его Григория естества нет». Григорий был вызван к протопопу и поклялся, что не имел сношений с женой «того ради, что у меня естество малое». Неудалый муж обещал «дать Матрене свободу», но архиерей, получив от протопопа заявления обоих супругов, не удовлетворился их добровольным признанием и наложил резолюцию: «Сей сказке не верить, покамест не освидетельствуют того естества подлинно». А чтобы «в том не было подлогу, оного Григория Губина выслать в Белгород».

Впрочем, подозрительность пастыря имела под собой основания, потому что симуляции, видимо, случались. Так, сохранились протоколы по делу о некоем Захарии Бобрицком, жившем в конце XVIII века. Тесть Захария просил избавить свою дочь Евфросинию от брака с мужем по причине его неспособности к плотскому совокуплению. Неспособность эта была засвидетельствована лекарем, после чего супруги получили чаемую свободу и Евфросиния вступила в новый брак. Но через некоторое время решил вступить в повторный брак и Захарий. Для этого он вновь отправился к врачу и получил справку о том, что прежняя его неспособность происходила от «раны близ естественного уда, по случаю тогда приключившеюся». Но «как ныне он совершенно выздоровел от раны и все части уда его пришли в надлежащий свой порядок и действие, то нет ни малейшего сумнения ко вступлению ему в законный брак». В консистории, куда Захарий обратился за разрешением венчаться, его направили на повторное освидетельствование, но и оно показало полную пригодность жениха. После чего консистории только и осталось «дозволить ему, Бобрицкому, по молодым его летам, которых он имеет тридцать один, вступить в законный брак».

Но все-таки основной причиной, по которой церковь в синодальный период (с 1700 по 1917 год) допускала развод, становится прелюбодеяние, причем не только жены, но и мужа (раньше муж отделывался епитимьей). Практическая невозможность разойтись по любой другой причине, кроме прелюбодеяния, толкала супругов на необходимость выслеживать друг друга и поливать грязью. Этого порой не могли избежать даже самые достойные в других отношениях люди.

Так, знаменитый полководец Александр Суворов в челобитной, которую он подал в духовную консисторию, писал о жене, что «…сперва оная Варвара, отлучась своевольно от меня, употребляла тогда развратные и соблазнительные обхождения, неприличные чести ее», что, «презрев закон христианский и страх Божий, предалась неистовым беззакониям явно с двоюродным племянником моим С.‐Петербургского полка премьер-майором Николаем Сергеевым сыном Суворовым, таскаясь днем и ночью, под видом якобы прогуливания, без служителей, а с одним означенным племянником одна по дворам, пустым садам и другим глухим местам…».

Консистория не сочла прогулки женщины, даже и по глухим местам, в присутствии родственника достаточным основанием для развода. Но Суворов с присущим ему напором продолжал бомбардировать святых отцов подробными описаниями «бесчинств» своей супруги. В разводе ему все-таки было отказано. Тогда полководец попросту отослал от себя свою супругу с сыном, которого он отказался признать своим. Дочь, которую отец все-таки признал, была определена им в Смольный институт с категорическим запретом на общение с матерью.

Варвара Ивановна многие годы жила в крайней бедности (Суворов выделил ей на содержание сына 1200 рублей в год). Она писала мужу: «Не имея дома, экипажа, услуги, …живу у брата… И так рассуди милостиво: при дряхлости и старости каково мне прискорбно не иметь себе пристанища верного и скитаться по чужим углам». На «дряхлость и старость» сорокапятилетняя супруга полководца жаловалась, по-видимому, преждевременно, но проблемы у нее действительно были — она просила мужа о материальной помощи (22 тысячи рублей на погашение долгов; для сравнения — годовой оклад полного генерала в екатерининские времена составлял около 4200 рублей), а также о том, чтобы он разрешил ей общаться с дочерью. Однако Александр Васильевич отказал жене, и только вмешательство Павла I привело к тому, что этот весьма небедный человек, имевший 50 тысяч рублей ежегодного оброка, согласился выплачивать супруге пенсию в размере 8 тысяч рублей в год.

Но если бы официальный развод Суворовых состоялся, положение его супруги могло бы стать еще хуже. После развода виновной стороне не только запрещалось вступать в повторный брак — разрушитель семейных уз мог понести и дополнительную кару в зависимости от своей вины и социального положения. Это могла быть насильственная отсылка к родителям, пострижение в монастырь, наказание плетьми…

Впрочем, чтобы прелюбодеяние считалось доказанным, нужны были показания нескольких свидетелей, а таковых далеко не всегда можно было найти. Так, в 1748 году жена вице-сержанта Петра Языкова Мария подала прошение о разводе ее с мужем по причине его прелюбодеяния. В ответ муж подал встречный иск об измене жены. Собственно, и муж и жена хотели одного и того же — свободы. Торг шел из‐за права вступить в повторный брак, каковое предоставлялось только потерпевшему. Но к тому времени, когда развод завершился, этот вопрос потерял актуальность: процесс длился 20 лет. В конце концов он был выигран женой (при поддержке императрицы).

Невозможность получить законный развод привела к тому, что в XVIII веке среди низших слоев населения получили распространение так называемые «разводные письма», которые не имели юридической силы, но все же придавали фактическому разрыву супругов какую-то видимость приличия в глазах окружающих. Супруги подписывали эти письма друг для друга, после чего порой вступали в новый «брак», который не признавался ни законом, ни Церковью, но иногда признавался друзьями и родственниками. Это было продолжением традиции, идущей еще со времен Ярослава. Нередко случалось, что такие письма, вопреки указам Синода, оформляли для своих прихожан сами священники. Ведь Синод был далеко, а от прихожан священник, особенно сельский, находился в определенной зависимости.

В 1730 году Синод издал указ, в котором осудил эту практику и пригрозил нарушителям «тяжким штрафом и лишением священства». Однако отвращение к постылому браку оказывалось у многих сильнее, чем страх перед законом. Так, в 1732 году супруги Костылевы были по решению Синода наказаны плетьми за «самовольно совершенное ими разлучение от сожительства друг с другом». Кроме того, преступный муж был осужден на полгода принудительных работ по месту его службы и обоих супругов обязали впредь жить совместно. Известен и приговор священнику, который за написание разводного письма был лишен священства и бороды и сослан в Кириллов монастырь в качестве «низкого рабочего». Но такие строгости ничего не изменили по существу, и спустя сорок лет Синоду пришлось издавать новый указ на эту же тему.

Людям знатным приходилось еще сложнее: они были на виду, и разводное письмо их устроить не могло, даже если бы и нашелся священник, согласный его написать. А Синод все реже удовлетворял прошения о разводе. В середине XIX века княгиня Софья Нарышкина решила избавиться от мужа, которого обвинила в целом комплексе грехов: прелюбодеянии, «дурной болезни» и импотенции. Правда, княгиня сама признавала «кажущееся противоречие рождения мною детей при бессилии мужа», но она объяснила, что муж справляется со своими обязанностями «чрез возбуждение посредством онанизма», что лишает княгиню «тех ощущений, которые испытывает любящая женщина».

Медицинская экспертиза подтвердила мужское бессилие князя (признав, впрочем, что оно излечимо «при употреблении надлежащих врачебных средств и соблюдении должного при сем образа жизни»). Но было не совсем понятно, для чего восстанавливать мужские силы князя, — эта же экспертиза подтвердила, что князь не просто болен сифилисом, но имеет «третичные и вторичные припадки сифилитической болезни», а заодно и первичные «недавнего происхождения». Причем, «судя по месту нахождения язв», заражение произошло «через совокупление с женщиной». Таким образом подтвердился и факт прелюбодеяния. Но к этому времени былые вольности с разводами в России давно отошли в прошлое. Бессилие мужа было сочтено недоказанным, ибо от князя родились дети. А для доказательства измены были затребованы свидетели, которых в таком деле непросто найти. В результате брак был сохранен после бракоразводного процесса, который продолжался более 20 лет.

Проблема развода очень волновала великого русского писателя Льва Толстого. Собственно, значительная часть романа «Анна Каренина» посвящена тому, что бывает, когда люди расходятся. Правда, развестись в полном смысле слова, с оформлением соответствующих документов, Карениным не пришлось. Обманутый муж Алексей Александрович проконсультировался с адвокатом и выяснил, что условия, на которых он может требовать развода, не вполне допустимы для порядочного человека. Поскольку ни физических недостатков, ни безвестного отсутствия одного из супругов в данном случае не наблюдалось, Каренину оставался только развод на основании прелюбодеяния. Адвокат сообщил, что «улики должны быть добыты прямым путем, то есть свидетелями». И он же подчеркнул, что «отцы… протопопы в делах этого рода большие охотники до мельчайших подробностей». Адвокат считал, что «самое обычное и простое… есть прелюбодеяние по взаимному согласию». Алексей Александрович, однако, «был так расстроен, что не сразу понял разумность прелюбодеяния по взаимному согласию». Не понял он ее и в дальнейшем, отказавшись возбуждать судебный иск о разводе.

Анна становится фактической женой Вронского. Но она теряет возможность видеть сына — при всем благородстве ее бывшего мужа в те времена даже он не мог допустить, чтобы «падшая женщина» общалась с его ребенком. Собственно, Анна после того как покинула дом, на это почти и не претендует. От Анны отворачиваются практически все ее бывшие друзья. И даже сестра Вронского отказывает ему в просьбе приехать к Анне. Она говорит брату: «Ты пойми, что я не могу этого сделать. У меня дочери растут, и я должна жить в свете для мужа». Визит Анны в театр оканчивается скандалом: дама в соседней ложе сказала, что ей «позорно» сидеть рядом с ней…

Положение жены, оставившей мужа, было невыносимым. Развод был невероятно сложен, дорог, малодоступен и обставлен множеством унизительных процедур. Результатом такого положения вещей становится ситуация, описанная Львом Толстым в пьесе «Живой труп». История пьесы восходит к реальному уголовному процессу: молодая дворянка Екатерина Гимер была осуждена к ссылке в Енисейскую губернию «за двоемужество».

Муж Екатерины Николай Гимер был уволен со службы за пьянство. После того как он окончательно спился и перестал не только содержать, но и навещать семью, Екатерине пришлось поступить акушеркой в больницу. Здесь она полюбила своего сослуживца, некоего Чистова. Молодые люди мечтали обвенчаться, но между ними стоял первый муж Екатерины. Собственно, Николай ничего не имел против того, чтобы жены была счастлива, но обеспечить развод он не мог: даже при признании им любой вины, включая прелюбодеяние, процесс требовал больших денег, а их не было ни у кого из участников этого треугольника. И тогда Екатерина убеждает мужа совершить фиктивное самоубийство. Николай соглашается и оставляет на берегу Москвы-реки свою старую одежду, документы и записку с просьбой никого не винить… Через несколько дней Екатерина, вызванная в полицию, «опознала» очередного утопленника и похоронила его честь честью.

Бывший муж, ставший «живым трупом», отправляется в Петербург, подальше от людей, которые могут его узнать. Но попав случайно в участок, спьяну признается во всем… Суд приговорил обоих «преступников», и мужа, и жену, к ссылке в Сибирь. Но чтобы туда попасть, осужденные должны были за свой счет оплачивать дорогу и конвой. В противном случае им предстояло идти пешком «по этапу», и слабое здоровье Екатерины не позволяло надеяться, что она дойдет до Енисейской губернии живой. На счастье обоих супругов об их злоключениях узнал известный общественный деятель и юрист Анатолий Кони. По его ходатайству приговор был пересмотрен и заменен годичным тюремным заключением.

Впрочем, свобода от семейных уз уже была для всех желающих не за горами. Сразу после Октябрьского переворота в стране были изданы два декрета: «О гражданском браке» и «О расторжении брака». Они объявляли полную свободу развода. Теперь развестись можно было через гражданский суд, причем в одностороннем порядке. Конечно, «развенчать» церковный брак гражданские власти не могли, зато они могли и без этой процедуры выдать молодоженам новое брачное свидетельство. Заключение брака теперь происходило незамедлительно, а расторжение — очень быстро и просто.

Всем, наверное, памятны брак и развод Остапа Бендера с гражданкой Грицацуевой, происшедшие в конце 1920‐х годов. Остап женился на «знойной женщине», как только узнал, что у нее находится вожделенный стул, — никакого срока на обдумывание своих намерений от молодых не потребовали. Сколько времени потребовалось «бриллиантовой вдовушке» на развод, история умалчивает. Но в романе «Золотой теленок», прибыв в Черноморск, великий комбинатор думает: «Сейчас я, кажется, холост. Еще недавно старгородский загс прислал мне извещение о том, что брак мой с гражданкой Грицацуевой расторгнут по заявлению с ее стороны и мне присваивается добрачная фамилия О. Бендер». Как можно видеть, ни согласие, ни даже присутствие мужа не понадобились.

Российская православная церковь значительно расширила права супругов на развод практически одновременно с советской властью (на соборе 1917–1918 годов). Когда новые церковные законы еще только обсуждались, член Поместного собора, крестьянин из Ярославской губернии, Н. Г. Малыгин сказал: «Не губите деревни принятием этой статьи; там эта статья совершенно неприменима. Если принята будет эта статья, то в деревне хоть каждый день разводись». Подобной точки зрения придерживался и крестьянин из Олонецкой губернии, член отдела церковной дисциплины А. И. Июдин — он опасался, что теперь мужья будут нарочно избивать жен, чтобы те подали на развод, и заявил, что свобода разводов приведет «к служению антихристову».

Впрочем, в России в те годы были другие, более веские основания опасаться царства антихриста. А новая власть через некоторое время ужесточила процедуру гражданского развода, хотя он и остался вполне доступным для желающих.

Советский Союз, а потом и Россия, в вопросе сексуальных реформ, как и в некоторых других вопросах, шли своим путем, пугая мир революционными прорывами, скатываясь в махровую контрреволюцию и в конце концов, с небольшим опозданием, перенимая завоевания Запада.

Ленин, как сообщает Клара Цеткин, говорил: «Формы брака и общения полов в буржуазном смысле уже не дают удовлетворения. В области брака и половых отношений близится революция, созвучная пролетарской революции». Правда, в той же самой беседе вождь победившей социальной революции о предсказанной им революции сексуальной выразился туманно, сообщив, что «избыток половой жизни не приносит с собой жизнерадостности и бодрости, а, наоборот, уменьшает их. Во время революции это скверно, совсем скверно». После чего порекомендовал молодежи «здоровый спорт, гимнастику, плавание, экскурсии, физические упражнения всякого рода…». Так что не вполне понятно, как именно видел Ильич грядущие сексуальные преобразования и в чем должна была заключаться их революционность. Но плохая проработанность теоретической базы была с избытком восполнена инициативой победившего пролетариата на местах.

В марте 1918 года на улицах Саратова появился расклеенный на домах и заборах документ следующего содержания:

ДЕКРЕТ

Настоящий декрет провозглашается свободным объединением анархистов. В соответствии с решением Совета Рабочих и Крестьянских Депутатов, отменяется частное владение женщинами. Социальное неравенство и законный брак, существовавшие в прошлом, служили орудием в руках буржуазии. Благодаря этому орудию лучшие образцы всего прекрасного были собственностью буржуазии, что препятствовало подобающему воспроизводству человеческой расы. Настоящим декретом устанавливается:

1. С 1 марта право частного владения женщиной в возрасте от 17 до 32 лет отменяется.

2. Возраст женщины устанавливается по свидетельству о рождении, по паспорту или по показаниям свидетеля. В случае отсутствия документов возраст определяется Черным Комитетом, который будет судить по внешности.

3. Декрет не распространяется на женщин, имеющих детей.

4. Прежние владельцы сохраняют право пользования женами вне очереди.

5. В случае сопротивления бывшего мужа, предыдущий параграф не него не распространяется.

6. Настоящим декретом все женщины исключаются из частного владения и объявляются всенародной собственностью.

7. Распределение и управление изъятых из частной собственности женщин находится в ведении Клуба Анархистов Саратова. В трехдневный срок по издании этого декрета, все женщины, передаваемые для всенародного использования, должны явиться по указанному адресу и представить требуемые сведения.

8. Каждый гражданин, заметивший женщину, уклоняющуюся от исполнения декрета, обязан сообщить о ней по указанному адресу, сообщив адрес, полное имя и имя отца женщины-нарушителя.

9. Граждане мужского пола имеют право пользоваться одной и той же женщиной не чаще трех раз в неделю по три часа, при соблюдении нижеприводимых правил.

10. Каждый мужчина, желающий воспользоваться общественной собственностью, должен представить справку заводского комитета, профессионального союза или совета рабочих, солдатских и крестьянских депутатов, удостоверяющую, что он принадлежит к рабочему классу.

11. Каждый работающий обязуется вносить отчисление в 2 процента от своей заработной платы в общественный фонд…

12. Граждане мужского пола, не принадлежащие к рабочему классу, для того, чтобы пользоваться теми же правами, обязуются платить 100 рублей в месяц в общественный фонд.

14. Все женщины, объявляемые настоящим декретом общественной собственностью, получают выплату из фонда в 238 рублей в месяц.

16. Рожденные дети в возрасте 1 месяца помещаются в учреждении, где они образовываются до 17 лет за счет общественных фондов.

18. Все граждане, мужчины и женщины, обязуются следить за своим здоровьем и раз в месяц делать анализ крови и мочи. Обследования проводятся ежедневно в лаборатории народного здравоохранения «Здоровье Поколения».

19. Виновные в распространении венерических заболеваний подлежат строгому наказанию… <…>

22. Все отказывающиеся исполнять данный декрет считаются саботажниками, врагами народа и контранархистами и подлежат строгой каре.

ПОЯСНЕНИЯ К ДЕКРЕТУ

Местный Комиссариат Надзора гарантирует каждой девушке, достигшей возраста 18 лет, полную неприкосновенность личности. Любой, покусившийся на девушку 18 лет оскорбительным языком или попытавшийся изнасиловать ее, будет ответственен по всей мере революционной законности перед Революционным Трибуналом. Всякий, изнасиловавший девушку, не достигшую 18 лет, считается государственным преступником и приговаривается к 20 годам тяжелой каторги, если он отказывается жениться на пострадавшей. Пострадавшая, обесчещенная девушка имеет право жениться на насильнике, если она того желает. По достижении 18 лет девушка считается государственной собственностью… Зарегистрировавшись в Бюро Свободной Любви, девушка получает право выбрать из мужчин в возрасте от 19 до 50 лет мужа-сожителя.

Примечания: (1) Согласие мужчины в этом случае не требуется. (2) Мужчина, на которого падает выбор, не имеет права протестовать. Мужчинам также предоставляется право выбирать из девушек, достигших возраста 18 лет. Возможность выбора мужа или жены предоставляется раз в месяц…

Документ этот, как утверждает в своей статье доктор исторических наук, профессор Алексей Велидов, был фальсификацией — его сфабриковал владелец саратовской чайной, некто Михаил Уваров, желая дискредитировать то ли анархистов, то ли советскую власть, то ли всех сразу. Но каково бы ни было происхождение декрета, он был напечатан достаточным тиражом и вызвал в городе бурные волнения. Чайная Уварова была разгромлена разъяренными анархистами, ее хозяин убит. Однако история декрета на этом не окончилась, и текст его пошел гулять по революционной России. Его перепечатали многие газеты. В различных вариантах он стал появляться в разных городах страны, где победивший пролетариат охотно подхватывал саратовскую инициативу.

Власти города Владимира объявили, что «после 18-летнего возраста всякая девица объявляется государственной собственностью. Если она не вышла замуж, то обязана встать на учет в бюро свободной любви». В Пермской губернии советские органы в 1918 году выдавали мандаты следующего содержания: «Настоящим удостоверяем, предъявитель сего… уполномочивается на право приобретения себе барышни, и никто ни в коем случае не может сопротивляться, на что даются ему широкие полномочия…»

Обобществление женщин было все-таки местной инициативой, шедшей «снизу», из недр народной жизни, но и центральные власти внесли свою лепту в грядущую сексуальную революцию. Одними из первых декретов победившей революции были декреты о гражданском браке и о свободе разводов. Теперь вступать в брак и разводиться можно было неограниченное количество раз, причем для развода не требовались никакие другие причины, кроме желания одного из супругов.

С легкой руки советских лидеров стала популярна так называемая теория «стакана воды», согласно которой вступить в случайную половую связь и удовлетворить мимолетное желание следовало с той же легкостью, с какой человек утоляет жажду. Но отвергая буржуазные нравственные и сексуальные запреты, коммунисты очень скоро поняли, что такую важную сферу, как секс, нельзя пускать на самотек. Вопросы любви и половой жизни начинают обсуждаться на комсомольских и партийных собраниях. А в 1924 году врач и бывший психоаналитик, а теперь яростный противник Фрейда и столь же пламенный строитель социализма Арон Залкинд пишет статью «Революционные нормы полового поведения и молодежь» и публикует ее в брошюре «Революция и молодежь», выпущенной издательством Коммунистического университета имени Я. М. Свердлова. В эту статью входят и так называемые «Двенадцать половых заповедей революционного пролетариата» (название было дано публикаторами 1990‐х, цитировавшими «заповеди» фрагментарно).

Вчерашний фрейдист возмущается «современным половым хаосом» и выдвигает поистине новаторский лозунг: «Чисто физическое половое влечение недопустимо с революционно-пролетарской точки зрения». Но поскольку какое-то влечение победившие пролетарии все-таки испытывать должны, Залкинд рекомендует: «Основной половой приманкой должны быть основные классовые достоинства, и только на них будет в дальнейшем создаваться половой союз».

Но и приманив своими классовыми достоинствами соответствующего партнера, пролетарий должен помнить, что половая жизнь допустима «лишь в том ее содержании, которое способствует росту коллективистических чувств, классовой организованности, производственно-творческой, боевой активности, остроте познания…» Впрочем, даже и такую половую жизнь следовало ограничивать: «Рабочий класс должен быть чрезвычайно расчетлив в использовании своей энергии, должен быть бережлив, даже скуп, если дело касается сбережения сил во имя увеличения боевого фонда. Поэтому он не будет разрешать себе ту безудержную утечку энергетического богатства, которая характеризует половую жизнь современного буржуазного общества…»

Сексолог-новатор приводит в пример «отдельные, смелые, крепкие группки», которые «пытаются уже связать себя определенными твердыми директивами в области половой жизни», действуя в контакте с местными партийными и комсомольскими ячейками, профсудом, партколлегией и контрольной комиссией. Особые надежды автор возлагает на пионеров: «Наши дети — пионеры — первыми сумеют довести дело полового оздоровления до действительно серьезных результатов. С них и надо начать».

ДВЕНАДЦАТЬ ПОЛОВЫХ ЗАПОВЕДЕЙ РЕВОЛЮЦИОННОГО ПРОЛЕТАРИАТА

1. Не должно быть слишком раннего развития половой жизни в среде пролетариата. <…>

2. Необходимо половое воздержание до брака, а брак лишь в состоянии полной социальной и биологической зрелости (то есть 20–25 лет). <…>

3. Половая связь — лишь как конечное завершение глубокой всесторонней симпатии и привязанности к объекту половой любви.

Чисто физическое влечение недопустимо с революционно-пролетарской точки зрения. <…> Половое влечение к классово-враждебному, морально-противному, бесчестному объекту является таким же извращением, как и половое влечение человека к крокодилу, к орангутангу…

4. Половой акт должен быть лишь конечным звеном в цепи глубоких и сложных переживаний, связывающих в данный момент любящих. <…>

5. Половой акт не должен часто повторяться. <…>

6. Не надо часто менять половой объект. Поменьше полового разнообразия. <…>

7. Любовь должна быть моногамной, моноандрической (одна жена, один муж). <…>

8. При всяком половом акте всегда надо помнить о возможности зарождения ребенка — и вообще помнить о потомстве. <…>

9. Половой подбор должен строиться по линии классовой, революционно-пролетарской целесообразности. В любовные отношения не должны вноситься элементы флирта, ухаживания, кокетства и прочие методы специально полового завоевания.

Половая жизнь рассматривается классом как социальная, а не как узколичная функция, и поэтому привлекать, побеждать в любовной жизни должны социальные, классовые достоинства, а не специфические физиологически-половые приманки, являющиеся в своем подавляющем большинстве либо пережитком нашего докультурного развития, либо развившиеся в результате гнилоносных воздействий эксплоататорских условий жизни. <…>

10. Не должно быть ревности. <…>

11. Не должно быть половых извращений. <…>

12. Класс, в интересах революционной целесообразности, имеет право вмешаться в половую жизнь своих сочленов. Половое должно во всем подчиняться классовому, ничем последнему не мешая, во всем его обслуживая. <…>

Так наметившаяся было сексуальная революция оказалась подавлена на корню, и если буржуазные нравственные нормы и были искоренены, то свободы от этого отнюдь не прибавилось. В 1944 году закон отменил существовавшую ранее равноценность фактического и зарегистрированного браков. В паспортах появилась графа о семейном положении. Была сильно ужесточена процедура развода. У детей, рожденных вне брака, в графе «отец» теперь ставили прочерк, заведомо объявляя таких детей неполноценными. Половые отношения вне брака стали вновь считаться аморальными, о «стакане воды» давно забыли. В 1947 году был принят указ, запрещающий браки с иностранцами. Супружеская неверность становилась предметом обсуждения на партийных и профсоюзных собраниях…

Некоторые послабления в области секса принесла в страну хрущевская оттепель, тем более что она совпала с европейской и американской сексуальной революцией, отзвуки которой докатились и до Советского Союза. Но окончательную победу сексуальная революция, о которой так долго говорили большевики, одержала в России только с падением советской власти. Это, конечно, не означает вседозволенности и отмены любых моральных и законодательных норм. Тем не менее, по статистике, сегодняшняя москвичка меняет за жизнь в среднем четырех половых партнеров, а москвич — девять. В 1993 году в России вне брака родилось 250 714 детей, в 2003 году их количество удвоилось. Опять-таки, это не означает, что дети обязательно растут без отцов, просто очень многие пары не регистрируют свои отношения, поскольку ни моральные, ни юридические нормы этого сегодня не требуют. Интересно, что самая высокая внебрачная рождаемость в России — в Коми-Пермяцком, Чукотском, Корякском автономных округах и Туве (51,2–62,7 процента). Это значительно выше, чем даже в странах Европы, и свидетельствует лишь о том, что люди, живущие по законам традиционных обществ (а таких немало, например среди чукчей), вступают в брак согласно своим национальным обычаям, не считая нужным обращаться в ЗАГСы.

Что же касается российских законов, регулирующих сексуальные отношения, они сегодня достаточно необременительны. Уголовный кодекс Российской Федерации не предусматривает наказания за множество прегрешений, которые раньше считались противозаконными. Так, не существует уголовной ответственности за скотоложство — она может наступить только в случае жестокого обращения с животным. Не является преступлением и добровольная сексуальная связь между совершеннолетними родственниками. Отменена ответственность за однополые связи.

Но надо отметить, что после периода полного равноправия, которым представители ЛГБТ-сообщества пользовались в конце XX — начале XXI века, примерно с 2006 года ситуация в России стала меняться. Например, в марте 2006 года прокуратура Ростовской области запретила местным телеканалам показывать бегущей строкой смс-сообщения, «пропагандирующие нетрадиционные формы сексуальной ориентации». В том же году власти Тюменской области отказались зарегистрировать ЛГБТ-организацию «Радужный дом». Сделано все это было вопреки существовавшим на тот момент законам. Но тогда же в России был принят первый региональный закон, ограничивающий права сексуальных меньшинств: Рязанская область запретила «публичные действия, направленные на пропаганду гомосексуализма (мужеложства и лесбиянства) среди несовершеннолетних».

В период с 2011 по 2013 год подобные законы были приняты в нескольких регионах России. Несмотря на то что формально они были направлены на защиту только несовершеннолетних, практически этим запрещались вообще любые публичные действия по пропаганде или оправданию гомосексуальности. А в 2013 году Государственная дума приняла федеральный закон, запрещающий «пропаганду нетрадиционных сексуальных отношений среди несовершеннолетних».

Все, наверное, помнят фразу из кинофильма «Кавказская пленница»: «Мне теперь из этого дома есть только два пути: или я ее веду в ЗАГС, либо она меня ведет к прокурору». Действительно, в советское время, похитив невесту, можно было не только связать себя брачными узами, но и схлопотать срок. В сегодняшней России это не столь однозначно, и граждане де-факто имеют право воровать девушек. Правда, похищать их можно только с брачными целями, причем не чиня им никакого физического насилия помимо запихивания в мешок. И потом, рано или поздно, хотя бы у дверей ЗАГСа, или церкви, или мечети девушку надо из мешка вынуть. Тогда это квалифицируется как «добровольное освобождение». Дело в том, что в Уголовном кодексе РФ нет особой статьи, предусматривающей наказание за похищение невест, — есть лишь статья за похищение «человека вообще». Чтобы повысить шансы жертвы на благополучное возвращение домой, эта статья предусматривает, что похититель не понесет ответственности, если добровольно освободит своего пленника живым и здоровым.

В 2008 году Народное собрание Республики Ингушетия выступило с призывом все-таки ввести уголовную ответственность для слишком ретивых женихов. Дело в том, что законодатели не учли одной малости: у горских народов помимо традиции похищения девушек есть еще и традиция мести похитителю. Конечно, бывают случаи похвального примирения, когда дело кончается веселой свадьбой. Но бывают и случаи, когда родственники прочат девушке совсем другую судьбу и вовсе не желают выдавать ее за незнакомого джигита, который может оказаться и пьяницей, и уголовником. В отличие от закона, они не ждут «добровольного освобождения» и не выясняют, какое насилие девушке чинилось, а какое нет. Тем более что сама девушка в это время далеко и по поводу чинимого ей насилия родственники пребывают в полной неизвестности. Поэтому они просто берут в руки оружие и идут разбираться с похитителями. Будь на их стороне закон, они, возможно, и позвонили бы в полицию. Но, поскольку звонки дела не решают, его решают выстрелы.

Однако Государственная дума, видимо, решила, что кровавая месть похитителям тоже является красивой народной традицией, и поддержать ингушскую инициативу отказалась. По статистике МВД Ингушетии, 75 процентов случаев похищения происходит с ведома и согласия невесты. Но оставшиеся 25 процентов — это девушки, которых парни, чаще всего незнакомые, заталкивают в автомобили и увозят в неизвестном направлении. Тем не менее судьба девушек не вызвала жалости у депутатов, а вызвала похвальные для законодателей размышления о нарушении равноправия полов.

«С учетом конституционного принципа равенства граждан перед законом независимо от пола представляется необоснованным установление самостоятельного состава преступления только в отношении похищения женщины, поскольку не исключена ситуация, связанная с похищением мужчины с целью вступления в брак», — сказано в заключении думского комитета (2008).

Действительно, если уж вводить санкции против похитителей невест, то надо вводить равные санкции против похитителей женихов. Но поскольку таковых похитителей не наблюдается и санкции против них вводить трудно, то пусть все будет как есть. Депутатов можно понять. В самом деле, обидно: почему девушек воруют, а мужчин нет? Почему мужчины, в нарушение принципа равенства полов, должны удовлетворяться жалкими словами «не исключена ситуация»? Почему, несмотря на то что «ситуация не исключена», никому не приходит в голову украсть с честными брачными целями, например, спикера Госдумы? Или, на крайний случай, помощника депутата? Что ж они, хуже скромных горских девчонок, которых воруют, нарушая право депутатов на половое равноправие? И поправка была отклонена тридцатью девятью голосами.

В те дни, когда писалась эта книга, весной 2017 года, Народное собрание Ингушетии вновь внесло на рассмотрение Государственной думы законопроект, предусматривающий уголовную ответственность за похищение человека для вступления в брак. Но пока что судьба этого проекта неизвестна.

Надо отметить, что российские законы отличаются исключительной лояльностью к похитителям. Для сравнения можно вспомнить «Салическую правду» — свод законов, составленный королем франков Хлодвигом на рубеже V–VI веков. Германцы в те времена считались дикими варварами, однако же девичью честь и свободу защищали: «Если три человека похитят свободную девушку, они обязаны уплатить по 30 солидов каждый». Причем имелось в виду именно похищение, так как изнасилование каралось особо. Даже за прикосновение к женщине без ее согласия «варвары» наказывали: «Если какой-нибудь свободный человек схватит свободную женщину за руку, за кисть или за палец и будет уличен, присуждается к уплате 15 солидов. Если же сожмет кисть, присуждается к уплате 30 солидов…»

(Для сравнения: три солида в те времена стоила корова или кобыла, двенадцать — боевой конь.)

Двумя веками позднее свод «Баварской правды», еще не знакомый с принципом равноправия полов, утверждал, что за любое преступление, совершенное по отношению к женщине, «надо платить вдвое, потому что женщина не может защищаться с оружием в руках и должна получить двойную компенсацию…». Этот свод налагал крупные штрафы на тех, кто похитит вдову или «девицу против ее воли или воли родителей», так как «такое дерзкое насилие должно быть запрещено и защита от него должна лежать на Боге, герцоге и судьях». Видимо, все дело в том, что в России нет герцогов. Во всяком случае, девушек у нас пока что можно воровать безнаказанно.

Но при этом надо иметь в виду, что далеко не всякую российскую девушку можно украсть с брачными целями. Причем смотреть надо не только на саму девушку, но и на ее паспорт, а прежде всего — на регион, где эти цели будут претворяться в жизнь. Брачный возраст в России сегодня — восемнадцать лет. По всей территории страны его могут при необходимости понизить до шестнадцати. Но в некоторых регионах его понижают до пятнадцати и даже до четырнадцати лет (например, в Ростовской области и в Татарстане).

Впрочем, при всей либеральности ростовских и татарстанских законодателей, они все-таки стоят на страже нравственности современных лолит. Дело в том, что местные органы власти могут понижать только брачный возраст, но не возраст сексуального согласия. В России этот возраст — по всей стране — шестнадцать лет. Это означает, что с лицами, которым уже исполнилось шестнадцать, можно вступать в любовную связь даже и без брачных целей. А с лицами, которым шестнадцати лет не исполнилось, ни в какие связи, кроме дружеских, вступать нельзя. Ответственность не наступает только в том случае, если оба партнера несовершеннолетние. И брак этого закона не отменяет. То есть жениться в случае особой нужды можно и на четырнадцатилетней, а вот исполнять свои супружеские обязанности, не рискуя вступить в противоречие с законом, придется через два года. В некоторых странах это могло бы вызвать серьезные казусы, ведь кое-где обязанность сексуально удовлетворять своего супруга прописана в законодательстве. В России такого закона нет, поэтому и супружеских обязанностей нет, а есть только права, и права не для всех, а для тех, чьи жены достигли шестнадцатилетия… Впрочем, обязанность ли это или еще что-нибудь, а мужья четырнадцатилетних жен, надо думать, исполняют ее не хуже других, и пока никого к ответственности не привлекли.

Короли и шуты

Говорят, короли не могут жениться по любви… Достаточно обозреть мировую историю, чтобы понять: могут! На то они и короли, чтобы позволять себе любые браки, в том числе самые экзотические.

Император Нерон помимо трех законных жен (по очереди) имел еще одного законного мальчика-жену и одного столь же законного мужа. Гомосексуальные браки стали регистрировать почти двумя тысячелетиями позднее, но это не смутило продвинутого императора. Римский историк Светоний пишет, что Нерон женился на мальчике по имени Спор, «которого он сделал евнухом». Император «справил с ним свадьбу со всеми обрядами, с приданым и с факелом, с великой пышностью ввел его в свой дом и жил с ним как с женой…». Римляне острили, что им бы крупно повезло, если бы у Неронова отца была такая жена. Но император, нимало не смущаясь злословием, одел Спора как императрицу и всюду возил его за собой.

Через некоторое время Нерону наскучило быть женатым, и он решил выйти замуж. В мужья он избрал своего отпущенника, которого Светоний называет Дорифором, а Тацит — Пифагором. Но как бы ни именовался императорский муж, Нерон справил с ним свадьбу по всем правилам. Тацит пишет, что на «невесте» было «огненно-красное брачное покрывало, присутствовали присланные женихом распорядители; тут можно было увидеть приданое, брачное ложе, свадебные факелы, наконец, все, что прикрывает ночная тьма и в любовных утехах с женщиной». А Светоний добавляет, что в свою первую брачную ночь с молодым супругом император «кричал и вопил, как насилуемая девушка».

Примеру Нерона последовал другой римский император, Гелиогабал, который «вышел замуж» за некоего Зотика. «Жених» был сыном повара, но император решил стать выше сословных предрассудков и сыграл пышную свадьбу, убедительно доказав, что монархи могут не только жениться, но даже и замуж выходить по любви.

Как известно, потом на многие века гомосексуальные свадьбы заглохли и возобновились лишь в конце XX века. В 2006 году в брак вступила первая в мире пара геев, которая оформила суррогатное отцовство. Барри Дрюитт и Тони Барлоу сыграли свою свадьбу с размахом и с фантазией. Они приехали на брачную церемонию в карете, сделанной в форме тыквы и запряженной шестеркой лошадей. Напоминание о Золушке было вполне уместно: свадьбу сыграли с королевским размахом, истратив на нее более полутора миллионов долларов.

Впрочем, полтора миллиона — не деньги. Есть короли, которые позволяют свои детям куда большую роскошь. Дочь металлургического короля Великобритании Ваниша Миттал и банкир Амит Бхатиа для своего бракосочетания арендовали Версальский дворец под Парижем. Здесь, в резиденции французских королей, была сыграна поистине королевская свадьба. На нее было истрачено 60 миллионов долларов, и она считается самой дорогой свадьбой в истории.

Во сколько обходятся свадьбы «настоящих» королей, очень часто остается тайной. Но известно, что на свадьбе королевы Елизаветы и принца Филиппа в 1947 году было съедено девять тортов по 180 килограммов каждый.

Однако не всегда королевские и царские свадьбы проходят в благостном поедании тортов. Случается, что они связаны с большой политикой, и тогда участникам бывает не до пиров. Мировая история знает самые экзотические свадьбы, сыгранные по политическим соображениям, в том числе трагические и кровавые.

В III веке н. э. римский император Антонин, вошедший в историю под именем Каракалла, по словам его современника, историка Геродиана, «захотел получить прозвание Парфянского и поразить римлян известиями о покорении варваров Востока». Поскольку Парфянская держава, будучи «варварской», имела тем не менее прекрасное войско, Антонин направил царю Артабану не послов с объявлением войны, а сватов с предложением породниться. Артабан долго отнекивался, утверждая, что его дочь говорит с римлянином на разных языках и не сможет усвоить его обычаи. Но Антонин настаивал и не скупился на подарки. В конце концов свадьба была назначена. Император в сопровождении войска отправился «за невестой».

Повсюду для него совершали жертвоприношения, украшали венками алтари, подносили благовония и курения, и Антонин делал вид, что варвары этим очень угодили ему. Когда, продвигаясь вперед, он прошел уже большую часть пути и приближался к резиденции Артабана, царь, не дожидаясь его, вышел в поле на подступах к городу, чтобы там встретить жениха дочери и своего зятя. Варваров было много, все они были в венках из цветов, растущих в тех землях, и в одежде, расшитой золотом и пестро разукрашенной; они ликовали, в лад подпрыгивая под звуки флейты и сиринги, под удары тимпанов, — они ведь любят этот своеобразный танец, особенно когда порядочно напьются. Собравшись все вместе и сойдя с коней, они отложили в сторону колчаны и луки и занялись возлияниями и кубками. Так вот, собралось великое множество варваров, и все они стояли в беспорядке, как попало, не ожидая ничего дурного и думая лишь о том, как бы получше разглядеть жениха.

Однако «жених» меньше всего был настроен на брачные утехи. В разгар торжества он подал сигнал к нападению. Гости были перебиты или превратились в пленников, а свадебные дары стали боевыми трофеями. Потом император «отправился назад, сжигая города и деревни, разрешая воинам грабить все, что только кто сможет, и брать то, что ему хочется иметь».

Максимилиан I, император Священной Римской империи, интересен не только тем, что объединил под своей властью пол-Европы, но и тем, что неоднократно участвовал в самых оригинальных, с точки зрения современного человека, брачно-политических авантюрах. Впрочем, первый брак будущего императора, а в то время короля Германии, был, по нормам XV века, вполне обычным. Отец юноши, император Фридрих III, просватал за своего наследника Марию Бургундскую, дочь герцога Карла Смелого.

Первую свадьбу играли в Брюгге. Получив церковное благословение, Мария на глазах у многочисленных придворных взошла на брачное ложе. Взошла она туда, как и положено, не одна. Но жених в это время пребывал далеко, и на ложе вместо него улегся его официальный представитель герцог Баварский. Впрочем, единственной частью мужского тела, которую молодая жена увидела в эту «брачную ночь», было колено: по традиции герцог обнажил его еще раньше, когда в серебряных доспехах явился в церковь, чтобы скрепить союз с новобрачной. «Молодые» провели ночь, положив между собою обнаженный меч.

Очаровательная невеста и пышная церемония произвели впечатление на подданных Марии (она после смерти отца была единоличной правительницей Бургундии), и жители Гента потребовали сыграть свадьбу еще раз, у них. Мария не возражала и после «премьеры» в Брюгге повторила свадьбу в Генте. После чего, уже в качестве жены, стала ожидать своего суженого, которого до сих пор видела только на портретах.

Ждать пришлось четыре месяца. И вот наконец свадебный кортеж Максимилиана — около тысячи рыцарей, придворных и священников — подошел к воротам Гента. 50 гвардейцев в белоснежных одеждах торжественно препроводили жениха в крепость. После подписания необходимых документов был устроен пышный пир, во время которого принц преподнес невесте великолепные бриллианты. Ее ответный дар был скромен, но весьма пикантен, в духе куртуазных нравов того времени. Мария предложила Максимилиану самому найти цветок, который она для него спрятала. Неопытный восемнадцатилетний юноша растерялся. Помог ему, как ни удивительно, архиепископ Трирский, который, хотя и был лицом духовным, оказался более сведущ в любовных играх. По его подсказке жених расстегнул корсаж невесты и нашел на ее груди гвоздику — символ супружеской любви.

На следующий день, уже после первой ночи, проведенной вместе, молодые вновь отправились в церковь. Точнее, «вновь» отправилась Мария, для которой это венчание было уже третьим по счету. На невесте было платье, полностью покрытое золотом, и горностаевая мантия. В волосах сверкала бургундская корона. Жених, как и положено рыцарю, был облачен в доспехи. После венчания Максимилиан надел на палец невесте кольцо и произнес: «Этим кольцом я даю тебе обет верности». Ответ невесты носил политический характер: «Я обещаю тебе верность и любовь. Обещаю также соблюсти все договоренности между нашими родителями в отношении моих стран и провинций».

Затем Максимилиан вручил невесте 13 золотых монет в знак того, что он теперь будет обеспечивать ее. Мария была значительно богаче своего суженого, и даже деньги на свадебные расходы жениху послала мачеха Марии, Маргарита Йоркская, — она очень любила падчерицу, а без этих денег брак оказывался под угрозой. Но символ есть символ, и Мария приняла от своего супруга деньги, присланные собственной мачехой. Потом молодые преломили хлеб, выпили из одного кубка и скрепили свой брак поцелуем.

Несмотря на то что юную пару поженили, не спрашивая их согласия (отец Марии умер уже после сговора), брак оказался счастливым. Но, к сожалению, недолгим: Мария умерла в возрасте 25 лет, оставив двадцатитрехлетнего Максимилиана вдовцом.

Будущий император двенадцать лет воздерживался от повторного брака. Но настал момент, когда он решил жениться снова. Свою невесту, двенадцатилетнюю Анну, дочь герцога Бретани Франциска II, он, как водится, никогда не видел. Присутствовать на собственной свадьбе король по традиции тоже не стал. Один из придворных так описывает эту свадьбу:

Король Максимилиан послал подданных, одного по имени Херболо фон Польхайм, в Бретань для встречи королевской невесты, его встретили с почестями в городе Ренне, и там же фон Польхайм спал с королевской невестой, как это следует по княжескому обычаю, когда их посланники спят с княжескими невестами в латах, обнажив правую руку и правую ногу, а между ними положили обнаженный меч. Так делали древние князья, и обычай еще сохранился. Когда все это исполнили, с большим усердием совершили крестный ход со службой для освящения брака.

Так Анна, совсем недавно унаследовавшая Бретонскую корону после смерти своего отца, и Максимилиан, не видя друг друга, стали мужем и женой.

Дочь Максимилиана Маргарита, трехлетней девочкой отправленная во Францию и обвенчанная с юным дофином Карлом, жила в это время при дворе своего «мужа», уже ставшего королем. Но Карл мечтал присоединить Бретонскую корону к короне Франции. Узнав, что его тесть Максимилиан хотя и «женился» на Анне, но пребывает вдали от нее, Карл, позабыв о своей юной «жене», повел войско на Бретань, штурмом взял Ренн, где находилась его новоявленная «теща», и силой потащил ее к алтарю. Вовлеченный в политические игры папа Иннокентий VIII после некоторых сомнений благословил этот брак. Так четырнадцатилетняя Анна получила второго мужа, не успев толком вступить в брак с первым.

Возмущенный Максимилиан, лишившийся сразу и жены, и зятя, разбил французов в битве у Салина, но жену обратно не потребовал, удовлетворившись тем, что ему вернули Бургундское графство и «разведенную» дочь…

Третий брак будущего императора носил не столько политический, сколько экономический характер. Бианка Мария, племянница Лудовико Моро[109], правителя Милана, принесла ему огромное приданое. Свадьбу сыграли с фантастическим размахом. Известнейшие художники Италии под руководством Леонардо да Винчи разработали проект праздничного украшения города. Под звон свадебных колоколов в роскошно убранной карете Бианка Мария ехала венчаться по улицам Милана. На ней было сверкающее красное платье, его «крылышки» были расшиты драгоценными камнями. На голове сияла диадема с бриллиантами и рубинами, волосы поддерживала жемчужная сетка. Готические колонны Миланского собора были задрапированы шелками и парчой, пол застлан дорогими коврами, уставлен свечами и живыми цветами. Венчание сопровождалось пушечной канонадой. В залах дворца был сервирован роскошный пир… Но жених не видел всего этого великолепия. Верный своим традициям, Максимилиан не стал присутствовать на собственной свадьбе.

На встречу с женой супруг тоже не торопился. Документы были подписаны, венчание проведено, а приданое (фантастическое по стоимости — 400 тысяч дукатов) получено. После чего Максимилиан счел вопрос решенным и занялся своими делами. А поскольку он не имел постоянной резиденции, то невеста, с огромными трудностями перевалив со всем своим свадебным поездом через зимние Альпы, оказалась в чужой стране, совершенно не представляя, где же ей искать собственного мужа. Первая встреча была намечена во Фрайбурге, но Максимилиана там не оказалось. Он предложил супруге перебраться в Аугсбург, но и туда не приехал. Через некоторое время растерянная Бианка Мария получила от Максимилиана указание ехать в Инсбрук. Там вместо мужа ее встретил эрцгерцог Зигмунд, передавший ей от Максимилиана самые сердечные приветы и пожелания…

Шло время. Молодая «жена» слала «мужу» письма и просила о встрече. Максимилиан отговаривался занятостью. В конце концов король приказал Бианке Марии ехать в город Галл. Там он наконец познакомился с женщиной, которая вот уже несколько месяцев была его женой. Максимилиан проводил ее в отведенные для нее покои и провел ночь в беседе с епископом и миланским послом. В пять часов утра новобрачный отправился к своей королеве. А в шесть часов вышел от нее, чтобы заняться очередными делами…

Через несколько лет, в 1515 году, Максимилиан вновь принимал участие в необычной свадьбе, причем он впервые сделал это лично. Но жену император брал не для себя. Он женился на Анне Богемской и Венгерской от имени своих отсутствующих внуков. Но, поскольку император еще сам не решил, через кого из внуков он хочет породниться с Владиславом, королем Чехии и Венгрии, то Анну выдали замуж «за императорского внука вообще». Владиславу это было в общем-то все равно, лишь бы пристроить дочку в императорскую семью. А что касается самой невесты, то ее не спрашивали, тем более что ей едва исполнилось двенадцать лет и она могла подождать. А чтобы ждать было не так обидно, девочку тут же короновали. Император Максимилиан во время венчания в соборе Святого Стефана в Вене лично возложил корону на голову невесты. Но и корона была столь же неопределенной, как и жених. Поскольку оба «жениха» были наследными принцами, то до выяснения вопроса Анна оставалась не только женой неизвестно какого мужа, но и принцессой неизвестно какого королевства. Однако свадьбу справили со всей возможной пышностью. Благословить новобрачных приехал даже папский нунций. По всей Вене были расставлены праздничные столы. Подданные императора Максимилиана пили бесчисленные бокалы за здоровье молодых. И поскольку столы были обильными, а вина и яства роскошными, никого не смущало, что невеста одна, а женихов двое и тех нет[110].

В этот же день, здесь же, в Вене, Максимилиан выдал замуж свою внучку Марию за брата Анны Богемской и Венгерской Людвига. Брак этот был предрешен, когда Мария лежала в колыбели, а рождения Людвига только ожидали. Если бы он родился девочкой, история Европы сложилась бы иначе. Но Людвиг уже во чреве матери оправдал надежды политиков и родился женихом. Жениху было девять, а невесте десять лет, они говорили на разных языках и понять друг друга не могли. Было решено, что после венчания супругам не следует видеться, и их развезли по разным странам: Людвиг вернулся на родину, а молодая «жена» осталась с дедушкой.

Впрочем, короли играют не только политические свадьбы. Иногда при дворах устраиваются еще и свадьбы «потешные». Такие свадьбы были очень популярны в России в начале XVIII века. Правда, иногда их «потешность» у современного человека вызывает серьезные сомнения. Но царям нравилось…

В 1701 году Петр Великий женил одного из своих шутов. Этой свадьбой Петр предвосхитил игры исторических реконструкторов, столь популярные в современной России. Всем гостям было велено одеться в костюмы рубежа XV–XVI веков. Даже на лошадей надели серебряные конские доспехи, подобающие случаю. Женщины ехали в старинных колымагах. Во время свадебного пира гостям подавали напитки и кушанья, принятые на Руси 200 лет назад. Джон Перри, оставивший воспоминания об этой свадьбе, писал:

Напитки были невкусные, и самые лучшие из них, как в старинное время, сделаны были из водки и меду; и все обязаны были пить их… в этот день никто не получил ни одного стакана хорошего пива и ни капли какого бы то ни было вина. Им говорили, что отцы их не пили этого напитка, а потому и им пить его не следует.

Сам Петр, одетый в платье «обычного» боярина, веселился среди гостей. А роли царя и патриарха исполняли ряженые.

Следующей «потешной» свадьбой при дворе Петра стала свадьба Никиты Моисеевича Зотова. Когда-то Зотов был учителем Петра и обучал юного царевича чтению и письму. Царь высоко ценил своего учителя, сделал его заведующим своей походной канцелярией и возвел в графское достоинство. Но когда Никита Моисеевич, будучи глубоким стариком, решил жениться на молодой вдове, Петру, видимо, вспомнились и чистописание, и псалтырь, и прочие обиды детства. Царь решил превратить свадьбу своего учителя в маскарад. Напрасно сын Зотова, Конон, просил Петра избавить отца от посмеяния. 400 гостей были наряжены в национальные костюмы разных народов. Приглашения на свадьбу разносили самые сильные заики, каких смогли найти по всей России. Скороходами назначили толстяков. Шаферами и дружками — древних стариков. Ганноверский резидент в Петербурге Фридрих Христиан Вебер в своей книге «Преображенная Россия» так описывает эту свадьбу:

Сам царь одет был Фризским крестьянином и вместе с тремя другими генералами искусно выколачивал на барабане. При такой обстановке и под звон колоколов, маски сопроводили неровную брачную чету в главную церковь и поставили ее пред алтарем, где и обвенчал ее столетний священник. Перед этим последним, потерявшим уже зрение и память, и еле стоявшим с очками на носу, держали две свечи, и в уши кричали ему, какие он должен был читать молитвы перед брачною четою. Из церкви процессия отправилась в царский дворец, где веселое пированье продолжалось несколько дней и сопровождалось катаньем на санях, во время которого также проделывались разные забавные потехи; но дальнейший рассказ о них был бы утомителен, и описанного довольно, чтобы показать, что при всех тяжких заботах своих по управлению, царь может думать и о забавах и обладает богатою для того изобретательностию.

Но свадьбой Зотова изобретательность российского монарха не ограничилась. В 1710 году Петр с интервалом в два дня сыграл еще две свадьбы: 11 ноября он выдал замуж свою племянницу, будущую императрицу Анну Иоанновну, за герцога Курляндского. А 13 ноября для увеселения себя, двора и новобрачных по такому же сценарию сыграл потешную свадьбу карликов, на которую были свезены карлики со всей России. Впрочем, на первой свадьбе карлики тоже были. Вот как описывает свадебный пир Анны Иоанновны все тот же Вебер:

В числе блюд, принесенных только на показ на два главных стола, были два пирога огромной величины, каждый около пяти четвертей, которые, простоявши некоторое время на столе, при снятии кушаний, вскрыты были Его Величеством, и из каждого пирога появилось по одной карлице, превосходно разодетых. Его Величество перенёс карлицу со стола князя Меншикова на стол новобрачных, и здесь эти две малютки протанцевали менуэт.

Обе свадьбы играли в доме князя Меншикова. На свадьбе Анны Иоанновны под домом было установлено 15 шестифунтовых пушек, из которых палили после каждого тоста за новобрачных, а с Невы им вторила залпами из 14 пушек лейб-яхта «Лизетта».

На свадьбе карликов канонаду пришлось отменить: сын Меншикова лежал при смерти тут же в доме. В этот же день он скончался. Но от этого свадьба не пострадала, и родители умирающего должны были веселиться на ней вместе со всеми. Вебер пишет:

Его Царское Величество в знак высокой милости своей сам держал венец над невестою, по Русскому обычаю. По окончании обряда венчания, все отправились водою во дворец князя Меншикова, по прибытии в который сели за стол. Для этого обеденного стола занята была та же самая зала, в которой Его Величество угощал свадебных гостей при бракосочетании герцога Курляндского. Жених и невеста, вместе со всею остальною компаниею карликов, одетых в нарядные и богатые Немецкие платья, размещены были за несколькими столами, посреди покоя… И продолжались эти танцы до 11‐ти часов ночи, и во всё это время карлики очень веселились по-своему и веселили других. Какие чудные штуки, гримасы и позитуры, за танцами и за столом, выделывали эти малютки, легко себе представить, и как забавили и смешили эти их проделки всех высоких, знатных свадебных гостей, в особенности же самого Его Царское Величество! При том, в числе этих 72‐х карлов было такое разнообразие пород и множество таких странных фигур, что без смеху нельзя было смотреть на них. Одни были с высокими горбами и маленькими ножками, другие с толстыми брюхами, третьи с искривленными ногами, как у барсучьих собак, иные с огромными широкими головами, криворотые, и длинноухие, другие с маленькими глазками, раздутыми щеками и множество других уморительных образин. Поздно вечером жених и невеста отвезены в царский дом, где приготовлена была для них постель в царской опочивальне.

Анна Иоанновна, став императрицей, решила не отставать от своего венценосного дядюшки и тоже учинила «потешную» свадьбу. Невестой была придворная шутиха царицы, обращенная в православие калмычка Авдотья Буженинова. А женихом — князь Михаил Алексеевич Голицын по прозвищу Квасник.

История жизни князя трагична. Способный юноша был в свое время отправлен Петром за границу для получения европейского образования. После окончания Сорбонны он поехал в Италию и там вступил в брак с местной уроженкой. Для этого русскому князю пришлось принять католичество. И брак, и перемена религии держались в тайне, но тайна была раскрыта, и опальный князь отозван на родину. Возмущенная императрица определила его на должность придворного шута. Постигшие несчастья помутили разум князя, и он стал играть назначенную ему роль, не вполне отдавая себе отчет в унизительности своего положения. Теперь князь Голицын должен был вступить во второй брак — брак с придворной шутихой.

Свадьбу играли в знаменитом Ледяном доме, специально для этого построенном в центре Петербурга, невдалеке от Зимнего дворца. Свадебная процессия состояла из трехсот с лишним ряженых, одетых в костюмы разных народов. Современник событий Василий Нащокин в своем дневнике так описывает свадебную процессию:

Жених с невестою сидел в сделанной нарочно клетке, поставленной на слоне, а прочий свадебный поезд вышеписанных народов с принадлежащею каждому роду музыкалией и разными игрушками следовал на оленях, на собаках, на свиньях. Также курьезные были сделаны сани наподобие зверей и рыб морских, а некоторые в образе птиц странных. А подклеть молодых была в вышеупомянутом ледяном доме <…> при том ледяном доме для оной свадьбы <…> сделана была ледяная баня: наподобие бревен оточен был лед и с углами, как бревенчатому быть надлежит; внутри — печь с каменкою; вместо каменья оточеный лед; полки, лавки и принадлежащая к бане посуда — все ледяное, и как во льдяных покоях молодых положили, тогда баню затопили соломой; одним словом, оная свадьба была убрана великим курьезом, что было всем в удивление. Поезд странным убранством ехал так, что весь народ мог видеть и веселиться довольно, а поезжане каждый показывал свое веселье, где у которого народа какия веселья употребляются, в том числе ямщики города Твери оказывали весну разными высвистами по-птичьи. И весьма то было во удивление, что в поезде при великом от поезжан крике слон, верблюды и весь упоминаемый выше сего необыкновенный к езде зверь и скот так хорошо служили той свадьбе, что нимало во установленном порядке помешательства не было.

Удивительная свадьба и особенно убранство ледяного дома, где изо льда были сделаны не только предметы утвари и чепцы новобрачных, но даже и стреляющие настоящим порохом пушки у входа, — все это поразило современников. Сохранились множество описаний знаменитой свадьбы и подробные чертежи Ледяного дома. Авторы их восхищаются фантазией и самой Анны Иоанновны, и ее распорядителей. И только французский посланник маркиз де ла Шетарди под благовидным предлогом отказался от личного приглашения императрицы прибыть на «потешную» свадьбу и в своем письме из Петербурга заметил, что жених «все-таки принадлежит к знатной фамилии и его посрамление неуместно».

«Потешные» свадьбы ушли в прошлое, но свадьбы необычные и занятные играются и сегодня. Итальянцы Маурицио Андреози и Даниэла Консоларо решили сыграть свою свадьбу под водой, назначив на роль свидетелей 19 живых акул. Молодожены надели свадебные костюмы поверх скафандров и спустились в аквариум-заповедник. Мэр города, регистрировавший брак, нырять за ними не решился, он произнес традиционную речь и оформил документы на суше.

Еще один подводный брак состоялся в Эйлате. Но англичанка Шарон Тандлер спускалась под воду не ради развлечения: ее избранник просто не мог выйти на берег и последовать за невестой в мэрию. Дело в том, что жених — дельфин. Они познакомились пятнадцать лет назад, и с тех пор Шарон по нескольку раз в год приезжала повидаться со своим избранником. А недавно обратилась к руководству рифа, на котором проживает Сэнди, с предложением провести брачную церемонию. Идея получила поддержку, на необычную свадьбу собрались сотни людей. Оформив документы, Шарон в белом платье нырнула к мужу.

В 2003 году на орбите Земли состоялась первая космическая свадьба. В брак вступили командир Международной космической станции Юрий Маленченко и американская гражданка Екатерина Дмитриева. Правда, в космос за женихом Екатерина не полетела. Но по законам штата Техас право на оформление брачных документов можно передать своему адвокату. Поэтому в то время, что жених летал, невеста под прицелом многочисленных телекамер отмечала свадьбу на Земле. Обычай, по которому вместо жениха в постель может лечь его доверенное лицо с обнаженным мечом и таким же коленом, отошел в прошлое. Поэтому для пущей зрелищности невеста обнималась с картонной фигурой мужа. Такая замена всех удовлетворила, по крайней мере телевизионщиков.

Триста лет тому назад Джонатан Свифт писал: «Что делают в раю, мы не знаем; зато мы точно знаем, чего там не делают: там не женятся и не выходят замуж». Времена меняются. И вот уже браки заключаются если не в раю, то на небесах, и не в переносном, а в самом прямом смысле. Трудно даже представить, куда жизнь забросит свадебных экстремалов еще через триста лет. Но в общем, не так уж важно, где и как играть свадьбу. Гораздо важнее, с кем ее играть и что из этого всего получится дальше. Желаем всем, чтобы получилось что-нибудь удачное.

Библиография

Абдул-Гани аль-Майдани, [шейх]. Определение совершеннолетия по ханафитскому мазхабу // https://darulfikr.ru/articles/fikh/opredelenie-sovershennoletija-po-hanafitskomu-mazhabu (дата обращения: 18.04.2020).

Авл Геллий. Аттические ночи. Кн. I–X / пер. с лат. под ред. А. Я. Тыжова. СПб.: ИЦ «Гуманитарная академия», 2007.

Аймоин (Эмуан) из Флери. Пять книг истории франков. Кн. III / пер. с лат. Ю. В. Фарафонова // http://www.vostlit.info/Texts/rus17/Aimoin_Fleury_2/text31.phtml (дата обращения: 18.04.2020).

Авдиев В. И. Военная история древнего Египта: В 2 т. М.: Советская наука; Изд-во АН СССР, 1948–1959.

Аверкиева Ю. П. Индейское кочевое общество XVIII–XIX вв. М.: Наука, 1970.

Алекперли Ф. Тысяча и один секрет Востока. Баку: Нурлан, 2001. Т. II. Кн. VI. Брак и семья.

Амсель Н., рабби. Гомосексуализм и ортодоксальный иудаизм // http://www.lookstein.org/russian/galaha/homesexualism.php (дата обращения: 18.04.2020).

Аникст А. Джон Мильтон // Мильтон Дж. Потерянный рай. Стихотворения. Самсон-борец. М.: Художественная литература, 1976. С. 5–24.

Аполлодор. Мифологическая библиотека / пер. с древнегр., ст., прим. В. Г. Боруховича. Л.: Наука, 1972.

Апулей. Апология / пер. с лат. С. П. Маркиша // Апулей. Апология. Метаморфозы. Флориды. М.: Изд-во АН СССР, 1956. С. 101–316.

Аревшатян С. Шаапиванские каноны — древнейший памятник армянского права // Историко-филологический журнал. 1959. № 2–3 (5–6). С. 334–348.

Аристотель. Афинская полития / пер. с древнегр. С. И. Радцига // Аристотель. Политика. Афинская полития. М.: Мысль, 1997. С. 271–343.

Аристотель. Никомахова этика / пер. с древнегр. Н. В. Брагинской // Философы Греции. М.: ЭКСМО-ПРЕСС, 1997.

Аристотель. Политика / пер. с древнегр. С. А. Жебелева // Аристотель. Сочинения. М.: Мысль, 1983. Т. IV. С. 375–644.

Аристофан. Женщины на празднике Фесмофорий / пер. с древнегр. Н. Корнилова // Аристофан. Лисистрата. Комедии. Харьков: Фолио, 2001. С. 215–298.

Арнобий. Против язычников / пер. с лат., введ., указ. Н. М. Дроздова под ред. А. Д. Пантелеева. СПб.: Изд-во СПбГУ, 2008.

Арский Ф. Н. Перикл. М.: Молодая гвардия, 1971.

Артемидор. Онейрокритика / пер. с древнегр. под ред. Я. М. Боровского. СПб.: Кристалл, 1999.

Артхашастра, или Наука о политике / пер. с санскр. С. Ф. Ольденбурга, Ф. И. Щербатского, Е. Е. Обермиллера, А. И. Вострикова, Б. В. Семичова; подгот. изд. В. И. Кальянова. М.: Наука, 1993.

Артикул воинский // Российское законодательство X–XX вв.: В 9 т. Т. 4. Законодательство периода становления абсолютизма. М.: Юридическая литература, 1986. С. 327–365.

«А се грехи злые, смертные…»: любовь, эротика и сексуальная этика в доиндустриальной России (X — первая половина XIX в.) / подгот. изд. Н. Л. Пушкарёвой. М.: Ладомир, 1999.

Астров Н. А. Удельный князь Федор Юрьевич Фоминский // Журнал министерства народного просвещения. 1872. Ч. CLXIII. С. 61–75.

Асфандияров А. З. Брак и развод у башкир в XVIII — первой половине XIX в. // Демографические процессы на Урале в эпоху феодализма. Свердловск, 1990. С. 137–146.

Афиней. Пир мудрецов. Кн. I–VIII / пер. с древнегр. Н. Т. Голинкевича. М.: Наука, 2003.

Ахилл Татий. Левкиппа и Клитофонт / пер. с древнегр. В. Н. Чемберджи // Античный роман. М.: Художественная литература, 2001. С. 7–166.

Ахильгова Э. С. Семейно-правовое положение женщины в мусульманских странах. Автореф. дис. … канд. юрид. наук. М., 2003.

Ахмаров Г. Свадебные обряды казанских татар // Известия Общества археологии, истории и этнографии. Казань, 1907. Т. XXIII. Вып. 1. С. 1–38.

Банщикова А. А. Женские образы в художественных произведениях древнего Египта. М.: ЛИБРОКОМ (УРСС), 2009.

Баранников А. П. Бхарат — Индия. М.: Наука, 1977.

Барберино Ф. да. Комментарий к «Предписаниям любви» / пер. с итал. А. С. Бобовича, М. Б. Мейлаха, пер. стихов М. Л. Гаспарова, С. В. Петрова // Жизнеописания трубадуров / сост., вступ. ст. М. Б. Мейлаха. М.: Наука, 1993. С. 405–435.

Барковская Е. Ю. Семейное право и законодательство на мусульманском Востоке // Восток. 2006. № 4. С. 120–130.

Бахметова Г. Ш. Джон Мильтон и его взгляды на проблему развода // Вопросы истории. 2008. № 9. С. 158–162.

Белицкий М. Шумеры. Забытый мир / пер. с польск. О. Немчинского, И. С. Клочкова. М.: Вече, 2000.

Белозерова Д. И. Карлики в России XVII — начала XVIII века // Развлекательная культура России XVIII–XIX вв. Очерки истории и теории. СПб.: Дмитрий Буланин, 2000. С. 143–152.

Белякова Е. Бабьи стоны // Родина. 2002. № 7. С. 63–67.

Бенгтсон Г. Правители эпохи эллинизма / пер. с нем., предисл. Э. Д. Фролова. М.: Наука, 1982.

Бессмертный Ю. Л. К изучению матримониального поведения во Франции XII–XIII вв. // Одиссей. 1989. М., 1989. С. 98–113.

Библия. Синодальный перевод.

Бикмурзина Э. Достойное имя как повод для гордости // http://www.vokrugsveta.ru/telegraph/theory/909/ (дата обращения: 08.08.2020).

Богораз В. Г. Чукчи. Часть 1. Л.: Изд-во Института народов Севера, 1934.

Бойс М. Зороастрийцы: Верования и обычаи / пер. с англ. И. М. Стеблина-Каменского. СПб.: Петербургское востоковедение, 1994.

Болотов В. В. Лекции по истории древней Церкви: В 4 т. Мн.: Белорусский экзархат, 2008. Т. I–II.

Большаков В. А. Царица Тии из самой блестящей эпохи древнеегипетской истории // Вопросы истории. 2003. № 1. С. 148–153.

Ботеах Ш. Кошерный секс / пер. c англ. И. Ревякина // https://www.gumer.info/bogoslov_Buks/Iudaizm/Bot/index.php (дата обращения: 18.04.2020).

Брак и свадебные обычаи у народов Дагестана в XIX — нач. XX в. Махачкала, 1986.

Брак у народов Центральной и Юго-Восточной Европы. М.: Наука, 1988.

Брухнов М. Чака. М.: Молодая гвардия, 1974.

Бутаев И. Наступление совершеннолетия согласно Исламу // https://islamcivil.ru/nastuplenie-sovershennoletiya-soglasno-islamu (дата обращения: 18.04.2020).

В глубине тысячелетий. Женский вопрос 4000 лет тому назад // Наука и техника. 1926. № 11. С. 1–3.

Валенсен Ж. Кошерный секс. Евреи и секс / пер. с фр. Н. Хотинской, А. Дикарева, А. Васильковой. М.: Крон-Пресс, 2000.

Валерий Максим. Достопамятные деяния и изречения [отрывки] / пер. с лат. А. А. Павлова // Историческое произведение как феномен культуры. Вып. 3. Сыктывкар, 2008. С. 124–141.

Валерий Максим. Достопамятные деяния и изречения. Кн. I–V / пер. с лат. С. Ю. Трохачева. СПб.: Изд-во СПбГУ, 2007.

Валерия Максима изречений и дел достопамятных книг девять: В 2 ч. / пер. с лат. И. Алексеева. СПб.: При Императорской Академии наук, 1772.

Ван Гулик Р. Сексуальная жизнь в древнем Китае / пер. с англ. А. М. Кабанова. СПб.: Петербургское востоковедение, 2000.

Васечко В. Н. Сравнительное богословие. М.: Изд-во ПСТГУ, 2009.

Василий Великий. Письма. М.: Московское подворье Свято-Троицкой Сергиевой Лавры, 2007.

Васильев Л. С. История религий Востока. М., 2006.

Васильев Л. С. Культы, религии, традиции в Китае. М.: Восточная литература, 2001.

Ватсьяяна М. Камасутра / пер. с санскр., вступ. ст., комм. А. Я. Сыркина. М.: Наука, 1993.

Вебер Ф.-Х. Записки Вебера / пер. с нем. П. П. Барсова // Русский архив. 1872. № 6. С. 1060–1169; № 7–8. С. 1334–1458; № 9. С. 1614–1704.

Велидов А. «Декрет» о национализации женщин (1919 г.) // Московские новости. 1990. № 8.

Вергилий. Буколики. Георгики. Энеида. М.: Художественная литература, 1979.

Верченко А. Л. Изменения в семейно-брачных отношениях в Китае и на Тайване после Синьхайской революции // Синьхайская революция и республиканский Китай: век революций, эволюции и модернизации. М.: Институт востоковедения РАН, 2013. С. 145–159.

Вильчевский О. Л. Мукринские курды // Переднеазиатский этнографический сборник. Вып. 1. 1958. С. 180–222.

Владимиров В. Путешествие в далекое и близкое. М.: Советская Россия, 1963.

Властелины Рима. Биографии римских императоров от Адриана до Диоклетиана / пер. с лат. С. Н. Кондратьева под ред. А. И. Доватура. М.: Наука, 1992.

Военной устав с Артикулом военным, при котором приложены толкования, также с кратким содержанием процессов, экзерцициею, церемониями, и должностьми полковых чинов. СПб., 1748.

Вознюк С. М. Библейский взгляд на повторный брак. Дис. … магистра Библии и теологии. Киев: Евангельская теологическая семинария, 2004.

Воронов А. Г. Юридические обычаи остяков Западной Сибири и самоедов Томской губернии // Сборник народных юридических обычаев. Т. II. СПб.: Тип. Киршбаума, 1900. С. 1–50.

Всемирная энциклопедия афоризмов. Собрание мудрости всех народов и времен / сост. Е. Агеева. М.: АСТ; Астрель, 2009.

Вступление в брак. Информация для репатриантов. Интернет-публикация еврейского культурно-религиозного центра «Маханаим» // http://www.machanaim.org/yearroun/family/zenitba.htm (дата обращения: 18.04.2020).

Галерея знаменитых женщин: В 2 т. Т. I. М.: Олма-Пресс, 2001.

Гельцер М. Л., Гиоргадзе Г. Г. Рецензия на: H. Klengel, Geschichte Syriens im 2. Jahrtausend v. u. Z. Teil 2. Mittel- und Südsyrien. Deutsche Akademie der Wissenschaften zu Berlin, Institut für Orientforschung, Veröffentlichung № 70, B., Akademie-Verlag, 1969 // Вестник древней истории. 1970. № 3. С. 112–118.

Геродиан. История императорской власти после Марка / пер. с лат. под ред. А. И. Доватура. М.: РОССПЭН, 1996.

Геродот. История / пер. с древнегр., прим. Г. А. Стратановского. Л.: Наука, 1972.

Гесиод. Теогония (О происхождении богов) / пер. с древнегр. В. В. Вересаева // Эллинские поэты. VIII–III вв. до н. э. Эпос, элегии, ямбы, мелика / отв. ред. М. Л. Гаспаров. М.: Ладомир, 1999. С. 29–50.

Гесиод. Труды и дни / пер. с древнегр. В. В. Вересаева // Там же. С. 50–68.

Гигин. Мифы / пер. с древнегр. Д. О. Торшилова под общ. ред. А. А. Тахо-Годи // http://annales.info/ant_lit/gigin/index.htm (дата обращения: 14.05.2020).

Гигин. Астрономия / пер. с лат., комм. А. И. Рубана. СПб.: Алетейя, 1997.

[Псевдо-]Гиппократ. О воздухе, водах и местностях // Кавказ и Дон в произведениях античных авторов. Ростов-на-Дону: Русская энциклопедия, 1990. С. 61–67.

Гоголев А. И. История Якутии (Обзор исторических событий до начала ХХ в.). Якутск: Якут. гос. ун-т им. М. К. Аммосова, 1999.

Гоголь Н. В. Женитьба // Гоголь Н. В. Полное собрание сочинений: В 14 т. Т. 5: Женитьба: Драм. отрывки и отдел. сцены. М.: Изд-во АН СССР, 1949. С. 5–61.

Гомер. Одиссея / пер. с древнегр., прим. В. В. Вересаева. М.: Художественная литература, 1953.

Гончарова Т. В. Еврипид. М.: Молодая гвардия, 1984.

Гортинские законы / пер. с древнегр. Л. Н. Казамановой // Мякин Т. Г. История Древней Греции и Древнего Рима. Учеб. пособие и хрестоматия к семинарам. Новосибирск: Новосиб. гос. ун-т, 2005. С. 35–50.

Госэйбай сикимоку / пер. с яп. А. А. Толстогузова // Восток. 1992. № 1. С. 127–139.

Грамм М. И. Занимательная энциклопедия мер, весов и денег. Челябинск: Урал, 2000.

Грейвс Р. Мифы древней Греции / пер. с англ. К. П. Лукьяненко, под ред., с послесл. А. А. Тахо-Годи. М.: Прогресс, 1992.

Грёссинг З. Максимилиан I / пер. с нем. Е. Б. Каргиной. М.: АСТ, 2005.

Григорий Турский. История франков / пер. с лат., сост., прим. В. Д. Савуковой. М.: Наука, 1997.

Гусева Н. Р. Многоликая Индия. М.: Наука, 1987.

Гусева Н. Р. Положение женщины в Индии // Советская этнография. 1949. № 4. С. 134–146.

Данилова Г. М. Аламаннское и баварское общество VIII и начала IX веков. Петрозаводск: Карелия, 1969.

Дворкин А. Л. Очерки по истории Вселенской Православной Церкви. Курс лекций. Нижний Новгород: Изд-во Братства во имя св. князя Александра Невского, 2005.

Дворкин, Андреа. Гиноцид, или китайское бинтование ног // Антология гендерной теории. Мн.: Пропилеи, 2000. С. 7–29.

Демосфен. Речи: В 3 т. Т. II. М.: Памятники исторической мысли, 1994.

Дерягин Г. Б., Сидоров П. И., Соловьев А. Г. Социально-психологические аспекты женских сексуальных действий с животными // Российский психиатрический журнал. 1999. № 5. С. 4–7.

Дикарёв А. Секс не пройдет? // Азия и Африка сегодня. 1993. № 4. С. 64–65.

Диль Ш. Византийские портреты / пер. с фр. М. Безобразовой. М.: Искусство, 1994.

Диоген Лаэртский. О жизни, учениях и изречениях знаменитых философов / пер., прим. М. Л. Гаспарова, общ. ред., вступ. ст. А. Ф. Лосева. М.: Мысль, 1979.

Диодор Сицилийский. Греческая мифология (Историческая библиотека) / пер. с древнегр., ст., комм., указ. О. П. Цыбенко. М.: Лабиринт, 2000.

Дионисий Галикарнасский. Римские древности: В 3 т. Т. I / пер. с древнегр. Н. Г. Майоровой, И. Л. Маяк. М.: ИД «Рубежи XXI», 2005.

[Дмитрий Ростовский, св.] Жития святых святителя Дмитрия Ростовского — Четьи Минеи // http://idrp.ru/zhitiya-svyatih-lib26 (дата обращения: 18.04.2020).

Добросельский П. В. Супружеские отношения и грань греха. М.: Благовест, 2009.

Дьяконов И. М. Законы Вавилонии, Ассирии и Хеттского царства // Вестник древней истории. 1952. № 3. С. 197–303. № 4. С. 205–311.

Дэвид-Ниль А. Мистики и маги Тибета. Ростов-на-Дону: МП «Журналист», 1991.

Дюби Ж. Куртуазная любовь и перемены в положении женщин во Франции XII в. // Одиссей. М., 1990. С. 90–96.

Евсевий Памфил [Кесарийский]. Церковная история / пер. с древнегр. М. Е. Сергеенко. М.: Изд-во Спасо-Преображенского Валаамского монастыря, 1993.

Еремеев В. Е. Традиционная наука Китая. М.: Компания Спутник +, 2011.

Ефимов С. В., Рымша С. С. Оружие Западной Европы XV–XVII вв.: В 2 кн. Кн. I. СПб.: Атлант, 2009.

Жак К. Нефертити и Эхнатон / пер. с фр. Т. А. Баскаковой. М.: Молодая гвардия, 1999.

Женщина в античном мире. М.: Наука, 1995.

Жидков О. А., Крашенинникова Н. А. История государства и права зарубежных стран. М.: НОРМА-ИНФРА, 1998.

Жизнь царицы цариц Тамар / пер., введ. В. Д. Дондуа, исслед., прим. М. М. Бердзенишвили. Тбилиси: Мецниереба, 1985.

Житие Марии Египетской, бывшей блудницы, честно подвизавшейся в иорданской пустыне / пер. с греч. С. Поляковой // Жития византийских святых. СПб.: Corvus; Terra Fantastica; РоссКо, 1995. С. 185–213.

Загоровский А. О разводе по русскому праву. Харьков: Тип. М. Ф. Зильберберга, 1884.

Законы вавилонского царя Хаммурапи / пер. с аккад. В. А. Якобсона // http://www.hist.msu.ru/ER/Etext/hammurap.htm (дата обращения: 24.04.2020).

Законы Вахтанга VI / пер., введ., прим. Д. Л. Пурцеладзе. Тбилиси, 1980.

Законы Гулатинга в редакции короля Магнуса Исправителя Законов 1274 г. / пер. с норв. М. В. Панкратовой // http://norse.ulver.com/src/other/landslov/index.html (дата обращения: 24.04.2020).

Законы Ману / пер. с санскрита С. Д. Эльмановича. М.: НИЦ «Ладомир», 1992.

Залкинд А. Б. Революция и молодежь. М.: Изд-во Коммунистич. ун-та им. Я. М. Свердлова, 1924.

Зеленин Д. К. Табу слов у народов восточной Европы и северной Азии. Часть I. Запреты на охоте и иных промыслах // Сборник Музея антропологии и этнографии. Вып. VIII. Л., 1929. С. 1–151.

Зубкова Е. В круге ближнем. Частная жизнь советского человека // Родина. 2008. № 7. С. 130–136.

Зуев Ю. П. К истории государственно-конфессиональных отношений в России: Церковь и государство в Древней Руси (конец X — середина XIII вв.) // Государство, религия, церковь в России и за рубежом. 2009. № 1. С. 20–33.

Ивик О. История разводов. М.: Текст, 2010.

Ивик О. История свадеб. М.: Текст, 2009.

Ивонин Ю. Е. Генрих VIII Тюдор // Вопросы истории. 2008. № 8. С. 44–63.

Из ранней истории шведского народа и государства. Первые описания и законы / сост., отв. ред. А. А. Сванидзе. М.: РГГУ, 1999.

Иларион (Алфеев), митрополит. Христианство — религия сильных духом // Церковь и время. 2010. Вып. 50. С. 63–74.

Ильф И., Петров Е. Двенадцать стульев. Золотой теленок. М.: Художественная литература, 1979.

[Иоанн Златоуст]. Творения святого отца нашего Иоанна Златоуста, архиепископа Константинопольского. Т. I–XII. СПб.: Изд. С.-Пб. Духовной Академии, 1898–1906.

Иосиф Флавий. Иудейские древности: В 2 кн. / пер. с древнегр. Г. Генкеля. М.: АСТ; Ладомир, 2007.

Ирландские саги / пер. А. А. Смирнова. Л.: Academia, 1929.

История боевых искусств: В 4 т. Т. IV: От Нового Света до Черного континента. М.: АСТ, 1997.

История Византии: В 3 т. / отв. ред. С. Д. Сказкин. Т. I. М.: Наука, 1967.

Иустин Мученик. Вторая апология // Сочинения святаго Иустина философа и мученика. М.: Университетская типография, 1892. С. 105–121.

Их Цааз («Великое уложение»). Памятник монгольского феодального права XVII в. / пер. с ойратского, пред. и комм. С. Д. Дылыкова. М.: Восточная литература, 1981.

Казанцев Л. Н. О разводе по римскому праву в связи с историческими формами римского брака. Киев: Тип. Императорского ун-та св. Владимира, 1892.

Казеев К. Иран. Быть женатым хорошо, иметь временную жену — еще лучше // Азия и Африка сегодня. 2000. № 6. С. 69.

Камасутра / пер. с санскр. А. Я. Сыркина. М.: Наука, 1993.

Каменский А. Б. Девиантное поведение в русском городе XVIII в. // Одиссей. 2005. М., 2005. С. 367–392.

Капеллан А. О любви / пер. с лат. М. Л. Гаспарова // Жизнеописания трубадуров. М.: Наука, 1993. С. 383–401.

Квашнин В. А. Законы о роскоши в Древнем Риме эпохи Пунических войн. Вологда: Русь, 2006.

Квилинкова Е. Н. Некоторые элементы обычного права гагаузов, связанные с семейно-брачными отношениями // Закон и жизнь. Кишинев, 2005. № 8.

Кеничи Инуи Накаяма. Правовой контроль над проституцией в Японии // Правоведение. 1990. № 2. С. 96–100.

Керимов Г. М. Шариат. Закон жизни мусульман. СПб.: ДИЛЯ, 2007.

Китайский эрос. М.: СП «Квадрат», 1993.

Кифер О. Сексуальная жизнь в Древнем Риме / пер. с англ. Л. А. Игоревского. М.: Центрполиграф, 2003.

Клавдий Элиан. Пестрые рассказы / пер. с лат. С. В. Поляковой. М.; Л.: Изд-во АН СССР, 1963.

Климанов Л. Г. Обретение Венецией моря: право, политика, символы // Причерноморье в средние века. Вып. 3. М., 1998. С. 145–163.

[Клот-Бэй А. Б.] Египет в прежнем и нынешнем своем состоянии. Сочинение А. Б. Клота-Бэя. Ч. 1. СПб., 1843.

Князькина О. Царская свадьба: взгляд через столетия // Наука и жизнь. 1999. № 8. С. 106–110.

Кобрин В. Б. Иван Грозный. М.: Московский рабочий, 1989.

Ковалев С. И. История Рима. Л.: Изд-во ЛГУ, 1986.

Кодекс царя Ур-Намму // http://engur.ru/422 (дата обращения: 28.04.2020).

[Коллинс С.] Нынешнее состояние России, изложенное в письме к другу, живущему в Лондоне. Сочинение Самуэля Коллинса, который девять лет провел при Дворе московском и был врачом царя Алексея Михайловича // http://www.vostlit.info/Texts/rus11/Collins/text2.phtml?id=716 (дата обращения: 28.04.2020).

Кон И. С. Введение в сексологию. М.: Логос; Высшая школа, 1999.

Кон И. С. Вкус запретного плода: сексология для всех. М.: Семья и школа, 1997.

Кон И. С. Лунный свет на заре. М.: Олимп, 1998.

Кон И. С. Любовь небесного цвета. СПб.: Продолжение жизни, 2001.

Коптев А. В. Брак Гая Силия и Валерии Мессалины в изложении Корнелия Тацита // http://ancientrome.ru/publik/article.htm?a=1261575781 (дата обращения: 28.04.2020).

Коптев А. В. Римское право в архаическую эпоху // http://ancientrome.ru/publik/article.htm?a=1302811460 (дата обращения: 28.04.2020).

Коран / пер. с араб. Б. Я. Шидфар. М.: Умма, 2003.

Коробков И., иерей. О супружеском воздержании во время поста // http://www.eparhia-saratov.ru/Articles/article_old_5105 (дата обращения: 28.04.2020). http://www.eparhia-saratov.ru/index.php?option=com_content&task=view&id=5105&Itemid=64.

Коростовцев М. А. Литература Среднего царства (XXII–XVI вв. до н. э.) [Литература Древнего Египта] // История всемирной литературы: В 9 т. Т. I. М.: Наука, 1983. С. 65–72.

Корочанцев В. Бой тамтамов будит мечту. М.: Мысль, 1987.

Котлярский М., Люкимсон П. Евреи и секс. Культура. Традиции. Современность. СПб.: Институт соитологии, 2005.

Котлярский М., Люкимсон П. Тайны еврейского секса. Ростов-на-Дону: Феникс, 2008.

Крамер С. Н. Мифология Шумера и Аккада / пер. с англ. В. А. Якобсона // Мифологии древнего мира. М.: Наука, 1977. С. 122–160.

Краткая еврейская энциклопедия. Иерусалим, 1976–2005.

Крафт Г. В. Подлинное и обстоятельное описание, построенного в Санкт-Петербурге в январе месяце 1740 года Ледяного дома и всех находившихся в нем домовых вещей уборов с приложенными при том гридорованными фигурами, также и некоторыми примечаниями о бывшей в 1740 году во всей Европе жестокой стуже, сочиненное для охотников до натуральной науки // Хрестоматия по русской истории / сост. М. Коваленский. Т. III. М.: Изд. т-ва «Мир», 1917. С. 21–24.

Крачковский А. П. Книга Ахмеда Ибн-Фадлана о его путешествии на Волгу в 921–922 гг. Харьков: Изд-во ХГУ им. А. М. Горького, 1956.

Крашенинникова Н. А. Источники древнеиндийского права и их развитие в средневековой Индии // Правоведение. 1980. № 1. С. 76–81.

Кренцер Ф. Завтра мы снова будем верить: Основы католического вероучения / пер. с нем. М.: Дом Марии, 1993.

Крупа Т. Н. Женщина в свете античной эротики: традиционные взгляды и реальность // Зеркало Лаиды. Истории античных гетер: первый опыт феминизма. М.: ОЛМА-ПРЕСС, 2002. С. 225–240.

Крылов А. Развод по-суворовски // Новая Юность. 2003. № 6. С. 178–184.

Крюков М. В., Решетов А. М. Китайцы // Системы личных имен у народов мира. М.: Наука, 1989. С. 164–170.

Ксенофонт Афинский. Домострой / пер. с древнегр. С. И. Соболевского // Ксенофонт Афинский. Сократические сочинения. М., 2003. С. 210–280.

Кудаев М. Ч. Карачаево-балкарский свадебный обряд. Нальчик: Эльбрус, 1988.

Кузнецов Ю. Д., Навлицкая Г. Б., Сырицын И. М. История Японии. М.: Высшая школа, 1988.

Кулинич Д. Д. Анна Ярославна, королева Франции // Вопросы истории. 1967. № 2. С. 217–218.

Кулишер М. И. Развод и положение женщины. СПб.: Типо-лит. Вольфа, 1896.

Кульчицкий А. Брак у китайцев // Китайский благовестник. 1908. № 7–8. С. 21–24; № 9–10. С. 17–25; № 16–17. C. 17–22; № 23–24. С. 2–12; № 25–26. С. 14–19; № 29–30. С. 20–24; № 31–32. С. 23–27.

Кун Н. А., Нейхардт А. А. Легенды и сказания древней Греции и древнего Рима. М.: Правда, 1990.

Курогло С. С. Семейная обрядность гагаузов в XIX — начале XX в. Кишинев: Штиинца, 1980.

Кучера С. Женщины при чжоуском дворе // Кучера С. История, культура и право древнего Китая. М.: Наталис; Институт востоковедения РАН, 2012. С. 128–142.

Кучерская М. А. Константин Павлович. М.: Молодая гвардия, 2005.

Кычанов Е. И. Правовое положение наложниц в средневековом Китае (VII–X в.). (По материалам Танского кодекса) // Девятая научная конференция «Общество и государство в Китае». М.: Наука; ГРВЛ, 1978. С. 181–187.

Ландслаг короля Магнуса Эрикссона / пер. со швед. С. Д. Ковалевского // Средние века. Вып. 26. М., 1964. С. 184–203.

Ланьков А. Н. Корея — будни и праздники. М.: Международные отношения, 2000.

Лао Цзы. Дао дэ цзин / пер. с кит. Ян Хин-шуна. СПб.; Калининград: Аврора; Янтарный сказ, 2005.

Латышев В. В. Очерк греческих древностей. СПб.: Тип. В. Безобразова и комп., 1897–1899.

Латышев И. А. Семейная жизнь японцев. М.: Наука, 1985.

Ле Боэк Я. Римская армия эпохи ранней Империи / пер. с фр. М. Н. Челинцевой, науч. ред. В. Н. Токмаков. М.: РОССПЭН, 2001.

Лебедев А. С. О брачных разводах по архивным документам Харьковской и Курской консисторий // Чтения в Императорском обществе истории и древностей российских. 1887. № 2. С. 1–31.

Лебедев В. В. Караимский документ 1743 г. из Каира // Письменные памятники Востока. 1971. М.: Наука; ГРВЛ, 1974. С. 38–49.

Левин Е. Еврейская Кама Сутра // Еврейская старина. 2004. 4 июля. № 19; http://berkovich-zametki.com/AStarina/Nomer19/Levin1.htm (дата обращения: 02.05.2020).

Левин Е. Секс в талмудической традиции // Лехаим. 2008. № 6.

Леквиевская Е. Мифы русского народа. М.: АСТ; Астрель, 2005.

Леонтович Ф. И. К истории права русских инородцев. Калмыцкое право. Часть I // Записки Императорского Новороссийского университета. Одесса, 1880. Т. XXIX. Ч. 3. С. 1–440.

Ливанцев К. Е. История средневекового государства и права. СПб.: СПбГУ, 2000.

Лирика Древнего Египта / пер. А. Ахматовой, В. Потаповой. М.: Художественная литература, 1965.

Листов В. В. Пока молчат вулканы… (Очерки о Панаме). М.: Мысль, 1990.

Литценбергер О. А. Применение норм семейного права Римско-католической церкви в Российской Империи // Религия и право. 2003. № 1. С. 34–37.

Лихт Г. Сексуальная жизнь в древней Греции / пер. с англ. Н. А. Поздняковой. М.: Центрполиграф, 2003.

Лукиан Самосатский. Две любви / пер. с древнегр. Н. П. Баранова // Лукиан Самосатский. Сочинения: В 2 т. СПб.: Алетейя, 2001. Т. 2. С. 58–80.

Лукиан Самосатский. Диалоги гетер / пер. с древнегр. В. Б. Казанского // Лукиан Самосатский. Сочинения. Т. 1. С. 137–159.

Лукреций. О природе вещей / пер. с лат. Ф. А. Петровского. М.; Л.: Изд‐во АН СССР, 1945.

Лучицкая С. И. Быт, нравы и сексуальная жизнь крестоносцев // Женщина, брак, семья до начала Нового времени. М.: Наука, 1993. С. 56–78.

Лю Сян. Жизнеописания знаменитых женщин // Проблемы Дальнего Востока. 1990. № 6. С. 150–167.

Любкер Ф. Реальный словарь классических древностей / пер. с нем. М.: ОЛМА-ПРЕСС, 2001.

Люшер А. Французское общество времен Филиппа-Августа (конец XII — нач. XIII в.) / пер. с фр. Г. Ф. Цыбулько. СПб.: Евразия, 1999.

Мабиногион. Волшебные легенды Уэльса / пер., вступ. ст., прим. В. В. Эрлихмана. М.: Аграф, 2002.

[Майерберг А.] Путешествие в Московию барона Августина Майерберга… в 1661 году, описанное самим бароном Майербергом. М.: в Универс. тип. (Катков и К), 1874.

Максимова Т. Развод по-русски // Родина. 1989. № 9. С. 55–60.

Максуд Р. Ислам / пер. с англ. В. Новикова. М.: ФАИР-ПРЕСС, 1999.

Малая церковь. Настольная книга прихожанина. М.: Русский мир, 1992.

Малов В. Н. Меровинги // Вопросы истории. 2000. № 6. С. 150–157.

Малявин В. В. Молния в сердце. Духовное пробуждение в китайской традиции. М.: Наталис, 1997.

Малявин В. В. Китайская цивилизация. М.: АСТ; Астрель, 2003.

Малявин В. В. Конфуций. М.: Молодая гвардия, 1992.

Манухина О. Процесс изменения семейного права в Китае (1911–2001 гг.) // Проблемы Дальнего Востока. 2006. № 6. С. 121–129.

Манштейн Х. Г. Записки Манштейна о России 1727–1744 // Хрестоматия по русской истории / сост. М. Коваленский. Т. III. М.: Изд. т-ва «Мир», 1917. С. 19–21, 27–28.

Марциал [Марк Валерий Марциал]. Эпиграммы / пер. с лат., вступ. ст. Ф. А. Петровского. М.; Харьков: АСТ; Фолио, 2000.

Маслов А. А. Традиционное корейское общество в средневековой Корее // https://web.archive.org/web/20080701004232/http://www.humanities.edu.ru/db/msg/47103 (дата обращения: 14.05.2020).

Массон Ф. Наполеон и женщины / пер. с фр. И. Г. Гольденберга. М.: Современные проблемы, 1912.

Матье М. Э. Из истории семьи и рода в Древнем Египте // Вестник древней истории. 1954. № 3. С. 45–75.

Махабхарата. Книга XIV. Ашвамедхикапарма, или Книга о жертвоприношении коня / пер. с санскр. С. Л. Невелевой. СПб.: Наука, 2003.

Межгосударственные отношения и дипломатия на Древнем Востоке / отв. ред. И. А. Стучевский. М.: Наука, 1987.

Мейендорф И. Христианский брак в Византии: каноническая и литургическая традиция // http://www.golubinski.ru/ecclesia/meyen/marriage.htm (дата обращения: 03.05.2020).

Менабде Э. А. Хеттское общество. Тбилиси: Мецниереба, 1965.

Менандр. Фрагменты / пер. с древнегр. О. Смыки // Менандр. Комедии. Фрагменты. М., 1982. С. 288–350.

Меретуков М. А. Калым и приданое у адыгов // Ученые записки Адыгейского НИИ языка, литературы и истории. Вып. XI. Майкоп, 1970. С. 181–219.

Мертц Б. Древний Египет. Храмы, гробницы, иероглифы / пер. с англ. Б. Э. Верпаховского. М.: Центрполиграф, 2003.

Мертц Б. Красная земля, черная земля. Древний Египет: легенды и факты / пер. с англ. А. И. Коршунова. М.: Центрполиграф, 2003.

Миронов Б. Н. Жалованье офицеров русской армии в XVIII — начале XX века // Военно-исторический журнал. 2016. № 2. С. 45–53.

Мифы народов мира. Энциклопедия: В 2 т. М.: БРЭ; Олимп, 1997–2000.

Михеев Г. Татарская свадьба — туй // Парламентская газета (Татарстан). 2000. 14 ноября. № 216 (0596).

Можейко И. В. Тайны истории. М.: Дрофа-плюс, 2007.

Монтэ П. Египет Рамсесов / пер. с фр. Ф. Л. Мендельсона; послесл. О. В. Томашевич. М.: Наука, 1990.

Мухаммад ибн Салих аль-‘Усаймин. Брак и развод в Исламе / пер. с араб. // https://static.toislam.ws/files/biblioteka/biblioteka_pdf/05_fiqh/06_brak_nikah/02_brak_i_razvod.pdf (дата обращения: 04.05.2020).

Мякин Т. Г. История Древней Греции и Древнего Рима: Учеб. пособие и хрестоматия к семинарам. Новосибирск: Новосибирский гос. ун‐т, 2005.

Назаров В. Д. Свадебные дела XVI в. // Вопросы истории. 1976. № 10. С. 110–123.

Назарова Е. Л. «Ливонские Правды» как исторический источник // Древнейшие государства на территории СССР. 1979. М.: Наука, 1980. С. 5–171.

Назарьянц Л. И. Свадебные обычаи и обряды и брачное право у новых армян Шаруро-Даралагезинского уезда Эриванской губернии // Этнографическое обозрение. 1901. № 3. С. 109–128.

Народы Австралии и Океании / Под ред. С. А. Токарева, С. П. Толстова. М.: Изд-во АН СССР, 1956.

Народы Западной Сибири: Ханты. Манси. Селькупы. Ненцы. Энцы. Нганасаны. Кеты / отв. ред. И. Н. Гемуев, В. И. Молодин, З. П. Соколова. М.: Наука, 2005.

Насекин Н. А. Корейцы Приамурского края // Журнал Министерства народного просвещения. 1904. № 3. С. 1–68.

Нижник Н. С. Институт семьи и брака: трансформации в контексте государственно-правовой эволюции в первые годы Советской власти // Эволюция политической и правовой культуры России. Региональные особенности и влияние европейского фактора. Ч. 3: Эволюция государственных институтов как фактор развития политической и правовой культуры: историческая перспектива и региональный аспект / отв. ред. Б. Н. Ковалев, Е. А. Макарова. Великий Новгород: НовГУ им. Ярослава Мудрого, 2006. С. 162–170.

Никитюк Е. В. Быт античного общества: Учеб. — метод. пособие по спецкурсу. СПб.: СПбГУ, 2005.

Нихон Сёки. Анналы Японии / пер. с яп. Л. М. Ермаковой, А. Н. Мещерякова. Т. 1. М.: Гиперион, 1997.

Номоканон св. Иоанна Постника // http://yakov.works/acts/canons/postnik.htm (дата обращения: 24.04.2020).

Нонн Панополитанский. Деяния Диониса / пер. с древнегр. Ю. А. Голубца. СПб.: Алетейя, 1997.

О супружестве арабов и о домашней их жизни. Из Abrege de Voyages / пер. с фр. В. Рагозина // Вестник Европы. 1815. Ч. 83. № 18. С. 90–110.

Овидий [Публий Овидий Назон]. Элегии и малые поэмы / сост., предисл. М. Л. Гаспарова, комм., ред. пер. М. Л. Гаспарова и С. А. Ошерова. М.: Художественная литература, 1973.

Овидий. Метаморфозы / пер. с лат. С. В. Шервинского. М.: Художественная литература, 1977.

Овчинников В. В. Ветка сакуры. М.: Молодая гвардия, 1971.

Олеарий А. Описание путешествия в Московию / пер. с нем. А. М. Ловягина. М.: Русич, 2003.

Очерки из прошлого и настоящего Японии / сост. Т. Богданович. СПб.: Просвещение, 1905.

Павлов А. Синодальное постановление Константинопольского патриарха Харитона (1177–1178) о третьем браке, редактированное Феодором Вальсамоном // Византийский временник. Вып. 2. СПб., 1895. С. 388–393.

Павсаний. Описание Эллады: В 2 т. / пер. с древнегр. С. П. Кондратьева под ред. Е. В. Никитюк, предисл. Э. Д. Фролова, Е. В. Никитюк. М.: АСТ; Ладомир, 2002.

Памятники права средневековой Испании / под ред. В. А. Томсинова, пер., предисл. Г. В. Савенко. М.: Зерцало, 2004.

Памятники римского права: Законы XII таблиц. Институции Гая. Дигесты Юстиниана. М.: Зерцало, 1996.

Пандей Р. Б. Древнеиндийские домашние обряды (обычаи) / пер. с англ. А. А. Вигасина. М.: Высшая школа, 1990.

Пара Э. Инцест // Психология любви и сексуальности. М.: Искусство — XXI век, 2006. С. 140–159.

Пачкунова Е. Э. Возможности реконструкции частной жизни новгородцев XI–XV вв. // Берестяные грамоты: 50 лет изучения / отв. ред. В. Л. Янин. М.: Индрик, 2003. С. 125–133.

Пекарский П. Маркиз де-ла Шетарди в России 1740–1742 годов. Перевод рукописных депеш французского посольства в Петербурге. СПб.: в тип. Иосафата Огризко, 1862.

Первые шаги в православном храме / сост. В. Сидоров. М.: Столица; МП «Ликус», 1991.

Перепелкин Ю. Я. Кэйе и Семнех-кэ-рэ. К исходу солнцепоклоннического переворота в Египте. М.: Наука, 1979.

Перепелкин Ю. Я. Переворот Амен-Хотпа IV: В 2 ч. Ч. 1. М.: Наука, 1967.

Перну Р. Крестоносцы / пер. с фр. А. Ю. Карачинского, Ю. П. Малинина, науч. ред. Ю. П. Малинин. СПб.: Евразия, 2001.

Перну Р. Ричард Львиное Сердце / пер. с фр. А. Г. Кавтаскина. М.: Молодая гвардия, 2000.

Перри Дж. Другое и более подробное повествование о России / пер. с англ. О. М. Дондуковой-Корсаковой // Чтения императорского Общества Истории и Древностей Российских. М.: Универ. тип., 1871. № 2. С. 39–180.

Песнь о нибелунгах / пер. со средневерхненем. Ю. Б. Корнеева. СПб.: Азбука, 2001.

Песнь о Сиде / пер. с исп. Б. И. Ярхо, перераб. Ю. Б. Корнеевым и А. А. Смирновым. М.; Л.: Изд-во АН СССР, 1959.

Печатнова Л. Г. История Спарты (период архаики и классики). СПб.: Гуманитарная академия, 2001.

Печатнова Л. Г. Кризис спартанского полиса. СПб.: Изд-во СПбГУ, 1999.

Печатнова Л. Г. Спартанские цари. М.: Эксмо, 2007.

Пилкингтон С. М. Иудаизм / пер. с англ. Е. Г. Богдановой. М.: ФАИР-ПРЕСС, 1999.

Пиндар, Вакхилид. Оды. Фрагменты / пер. с древнегр. М. Л. Гаспарова. М.: Наука, 1980.

Пиотровский А. И. Античный театр (театр древней Греции и Рима) // Очерки по истории европейского театра / под ред. А. А. Гвоздева и А. А. Смирнова. Пб.: ACADEMIA, 1923. С. 7–54.

Платон. Законы / пер. с древнегр. А. Н. Егунова // Платон. Сочинения. Т. III. Ч 2. СПб.: Изд-во С.-Петерб. ун-та; «Изд-во Олега Абышко», 2007. С. 91–513.

Платон. Пир / пер. с древнегр. С. К. Апта // Платон. Избранные диалоги. М.: Художественная литература, 1965. С. 118–184.

Плиний Младший. Панегирик Плиния Траяну / пер. с лат. В. С. Соколова // Письма Плиния Младшего. М.: Наука, 1982. С. 283–285.

Плутарх. Древние обычаи спартанцев / пер. М. Н. Ботвинника // Плутарх. Застольные беседы. Л.: Наука, 1990. С. 331–335.

Плутарх. Застольные беседы / пер. Я. М. Боровского // Там же. С. 5–179.

Плутарх. Изречения спартанских женщин / пер. М. Н. Ботвинника // Там же. С. 336–339.

Плутарх. Римские вопросы / пер. Н. В. Брагинской // Там же. С. 180–222.

Плутарх. Сравнительные жизнеописания: В 2 т. / изд. подгот. С. С. Аверинцев, М. Л. Гаспаров, С. П. Маркиш. М.: Наука, 1994.

Победоносцев К. П. Курс гражданского права. Ч. II. М.: Статут, 2003.

Повесть временных лет / пер. с древнерус. О. В. Творогова // Библиотека литературы Древней Руси. Т. I: XI–XII века. СПб.: Наука, 1997. С. 62–315.

Покровский И. А. История римского права. СПб: Изд. юридического книжного склада «Право», 1917.

Полонский П. Евреи и христианство // http://psylib.org.ua/books/polon01/index.htm (дата обращения: 25.04.2020).

Поппэ А. В. О брачном контракте на Руси (на основании грамоты на бересте № 9) // Берестяные грамоты: 50 лет изучения. С. 39–44.

Послание Иоганна Таубе и Элерта Крузе / пер. М. Г. Рогинского // Русский исторический журнал. 1922. № 8. С. 8–59.

Поспелов М. М. Свадебные обычаи Ветлужского края Макарьевского уезда // Нижегородский сборник. Вып. VI. Нижний Новгород, 1877. С. 107–155.

Поучение Птаххотепа (строки 249–456) / пер. с древнеег. О. А. Камнева // Древний Восток и античный мир. Вып. 7. М.: ЭкоПресс-200, 2005. С. 207–223.

Похищение быка из Куальнге / пер. с ирл. С. В. Шкунаева, Т. А. Михайловой, В. И. Швыряева. М.: Наука, 1985.

Почагина О. Новая редакция закона КНР о браке // Проблемы Дальнего Востока. 2002. № 3. С. 22–33.

Правила Святого Василия Великого // http://yakov.works/library/11_k/kanony/0370vasi.html (дата обращения: 04.05.2020).

Правила Тимофея, епископа Александрийского // https://molitvoslov.today/kanonyi/kanonyi-pravoslavnoj-czerkvi/pravila-timofeya-episkopa-aleksandrijskogo.html (дата обращения: 04.05.2020).

Предания и мифы средневековой Ирландии / пер. с ирл. С. В. Шкунаева под. ред. Г. К. Косикова. М.: МГУ, 1991.

Предисловия и примечания к изданию Торы с комментарием Сончино // http://www.machanaim.org/tanach/in_sn.htm (дата обращения: 04.05.2020).

Прокопий Кесарийский. Тайная История / пер. с греч. С. П. Кондратьева // Вестник древней истории. 1938. № 4. С. 272–356.

Протопопова О. В. Становление и развитие законодательства о браке и семье в Китае // Пробелы в российском законодательстве. Юридический журнал, 2016. № 6. С. 70–73.

Пушкарева Н. Л. Женщины Древней Руси. М.: Мысль, 1989.

Пушкарева Н. Л., Казьмина О. Е. Российская система законов о браке в XX веке и традиционные установки // Этнографическое обозрение. 2003. № 4. С. 67–89.

Пятнадцать радостей брака и другие сочинения французских авторов XIV–XV вв. / сост., отв. ред. Ю. Л. Бессмертный. М.: Наука, 1991.

Разводная запись XVII века // Родина. 1992. № 10. С. 96–97.

Рак И. В. Египетская мифология. СПб.: Журнал «Нева»; Летний сад, 2000.

Рамбан. Игерет Акодеш: «Письмо святости» / пер. с иврита П. Зидмана. Иерусалим: Авида [Сегулот], 2010.

Раскаяние святой Пелагии / пер. с греч. С. Полякова // Жития византийских святых. СПб.: Corvus, Terra Fantastica, 1995. С. 59–73.

Рашид ад-Дин. Сборник летописей. Т. III / пер. с перс. Л. К. Арендса. М.; Л.: АН СССР, 1946.

Редько Т. И. Прозаическое творчество Ихара Сайкаку // История всемирной литературы: В 9 т. Т. IV. М.: Наука, 1987. С. 516–522.

Решетникова Л. Где женщины почитаются, там боги радуются // Планета «Семья». 2004. 10 февраля.

Решетов А. М. О полиандрии и полигамии у тибетцев (в связи с проблемой их общественного строя) // Центральная Азия и Тибет. Новосибирск, 1972. С. 68–72.

Ришар Ж. Латино-Иерусалимское королевство / пер. с фр. А. Ю. Карачинского. СПб.: Евразия, 2002.

Розенгейм М. П. Очерк истории военно-судебных учреждений до кончины Петра Великого. СПб.: Тип. М. Эттингера, 1878.

Роллесстон Т. Мифы, легенды и предания кельтов / пер. с англ. Е. В. Глушко. М.: Центрополиграф, 2004.

Роуз Ф. Аборигены Австралии. Традиционное общество / пер. с англ. Е. В. Говора. М.: Прогресс, 1989.

Рыбаков В. М. Иерархия внебрачных связей по законам периода Тан // Петербургское востоковедение. Вып. 2. СПб.: Водолей, 1992. С. 20–52.

Сага о людях из Лососьей долины / пер. с древнеисл. В. Г. Адмони, Т. И. Сильмана // Исландские саги: В 2 т. Т. I. СПб.: Летний сад, 1999. С. 217–410.

Сага о Ньяле / пер. с древнеисл. С. Д. Кацнельсона, В. П. Беркова, М. И. Стеблина-Каменского // Там же. Т. II. С. 47–370.

Сага об Эгиле / пер. с древнеисл. С. С. Масловой-Лашанской, В. В. Кошкина // Там же. Т. I. С. 21–216.

Сайкаку Ихара. Пять женщин, предавшихся любви / пер. с яп. Е. Пинуса, В. Марковой. СПб.: Азбука-Классика, 2005.

Сакс Г. Прежалостная история о князе Конкрете, играемая десятью персонами и пять действ имеющая / пер. с нем. С. В. Петрова // Жизнеописания трубадуров. М.: Наука, 1993. С. 470–485.

Салическая правда / пер. с лат. Н. П. Грацианского. М.: Образц. тип. им. Жданова, 1950.

Светоний [Гай Светоний Транквилл]. Жизнь двенадцати цезарей / пер. М. Л. Гаспарова. М.: Наука, 1991.

Селин А. А. Об одной сельской свадьбе при царе Василии Шуйском // http://adrianselin.narod.ru/art_r/3.htm (дата обращения: 27.04.2020).

Семашко И. М. Гендерный аспект брачно-семейного законодательства у индуистских народов Индии // Гендерные стереотипы в прошлом и настоящем. М.: ИЭА РАН, 2003. С. 201–216.

Семейное право. Учебное пособие // http://www.allpravo.ru/library/doc100p0/instrum102/ (дата обращения: 27.04.2020)

Семенов Ю. И. Пережитки первобытных форм отношений полов в обычаях русских крестьян XIX — начала XX в. // Этнографическое обозрение. 1996. № 1. С. 32–48.

Семонид Аморгосский. О женщинах / пер. с древнегр. Я. Голосовкера // Эллинские поэты. VIII–III вв. до н. э. Эпос, элегии, ямбы, мелика / отв. ред. М. Л. Гаспаров. М.: Ладомир, 1999. С. 237–240.

Сенека [Луций Анней Сенека]. Нравственные письма к Луцилию / пер. с лат., прим., подгот. С. А. Ошерова. М.: Наука, 1977.

Сергеенко М. Е. Жизнь древнего Рима. СПб.: Журнал «Нева»; Летний сад, 2000.

Серошевский В. Л. Якуты: Опыт этнографического исследования. М.: РОССПЭН, 1993.

Сильвестр. Домострой / пер. с древнерус. В. В. Колесова // Библиотека литературы Древней Руси. Т. X: XVI век. СПб.: Наука, 2000. С. 116–215.

Симпсон М. Викинги. Быт, религия, культура / пер. с англ. Н. Ю. Чехонадской. М.: Центрполиграф, 2005.

Синицын А. Самураи — рыцари Страны восходящего солнца. История, традиции, оружие. СПб.: Паритет, 2001.

Сказки и повести Древнего Египта / пер. с древнеег., комм. И. Г. Лившица, отв. ред. Д. А. Ольдерогге. Л.: Наука, 1979.

Славяне и скандинавы / пер. с нем.; под общ. ред. Е. А. Мельниковой. М.: Прогресс, 1986.

Слепинин К. Азы православия. СПб.: Сатисъ, 1999.

Смирнов К. Ф. Савроматы. Ранняя история и культура сарматов. М.: Наука, 1964.

Снорри Стурлусон. Круг Земной / пер. с древнеисл., прим. М. И. Стеблина-Каменского, подгот. А. Я. Гуревича. М.: Наука, 1980.

Соколов Н. П. Образование венецианской колониальной империи. Саратов: Изд-во Саратовского ун-та, 1963.

Среднеассирийские законы // http://www.hist.msu.ru/ER/Etext/assyr.htm (дата обращения: 05.05.2020).

Стингл М. Таинственная Полинезия / пер. с чешск. В. А. Каменской, О. М. Малевича; послесл., прим. П. И. Пучкова. М.: Наука, 1991.

Страбон. География / пер. с древнегр. Г. А. Стратановского; общ. ред. С. Л. Утченко. Л.: Наука, 1964.

Стрижак М. С. К вопросу о дифференцировании женских и мужских комплексов в «савроматской» культуре на территории Южного Приуралья и Нижнего Поволжья // Нижневолжский археологический вестник. Вып. 8. Волгоград, 2006. С. 35–49.

Стукалин Ю. Энциклопедия военного искусства индейцев Дикого Запада. М.: Эксмо, 2008.

Сукиасян А. История Киликийского армянского государства и права (XI–XIV вв.). Ереван: Митк, 1969.

Султанмагомедов С. Н., Гаджиев М. П. Подарок новобрачным. Махачкала: Отдел исламского просвещения ДУМД, 2007.

Сурхаско Ю. Ю. Карельская свадебная обрядность (конец XIX — начало XX в.). Л.: Наука, 1977.

Сычев Н. В. Книга династий. М.: АСТ; Восток-Запад, 2006.

Табак Ю. Православие и Католичество. Основные догматические и обрядовые расхождения. СПб.: Встреча, 2002.

Тальберг Н. Д. История Русской Церкви. М.: Изд-во Сретенского монастыря, 2009.

Тацит [Публий Корнелий Тацит]. Анналы / пер. с лат. А. С. Бобовича // Корнелий Тацит. Сочинения: В 2 т. Т. 1: Анналы. Малые произведения. М.: Наука, 1969. С. 7–326.

Тер-Саркисянц А. Е. Современная семья у армян (по материалам сельских районов Армянской ССР). М.: Наука, 1972.

Тит Ливий. История Рима от основания Города: В 3 т. / пер. с лат. В. М. Смирина под ред. М. Л. Гаспарова, Г. С. Кнабе. М., 2002.

Толковая Библия, или Комментарий на все книги Св. Писания Ветхого и Нового Завета / под ред. А. П. Лопухина // http://lopbible.narod.ru (дата обращения: 05.05.2020).

Толстой Л. Н. Анна Каренина. Л.: Гослитиздат, 1950.

Толстой Л. Н. Живой труп // Толстой Л. Н. Полное собрание сочинений: В 90 т. Т. 34. М.: ГИХЛ, 1952. С. 7–99.

Торчинов Е. А. Тексты по «искусству внутренних покоев» (эротология Древнего Китая); [перевод с китайского: ] Гэ Хун. «Мудрец, объемлющий первозданность» (Баопцу-цзы); Эротологический трактат «Десять вопросов» (Ши вэнь) // Петербургское востоковедение. Вып. 4. СПб., 1993. С. 117–156.

Троицкий С. В. Христианская философия брака. Париж, [б. д.].

Тюлар Ж. Наполеон, или миф о спасителе / пер. с фр. А. П. Бондарева, вступ. ст. А. П. Левандовского. М.: Молодая гвардия, 1996.

У Чан-Чжень, Кириллова М. Я. Основания и порядок расторжения брака в Китайской Народной Республике // Правоведение. 1959. № 2. С. 142–150.

Уайльд О. Женщина, не стоящая внимания / пер. с англ. Н. Дарузес // Уайльд О. Избранные произведения: В 2 т. М.: ГИХЛ, 1960. Т. 2. С. 69–138.

Уайльд О. Портрет Дориана Грея / пер. с англ. М. Абкиной // Там же. Т. 1. С. 29–235.

Уголовные установления Тан с разъяснениями («Тан люй шу и»). Цзюани 9–16 / пер. с кит., комм. В. М. Рыбакова. СПб.: Петербургское востоковедение, 2001.

Уложение Георгия V‐го Блистательного / подгот. груз. текста, рус. пер., примеч., глоссарий, указ. Д. Л. Пурцеладзе. Тбилиси: Мецниереба, 1988.

Уразманова Р. К. Этнография татарского народа. Казань: Магариф, 2004.

Урусханов А. А. Кому остается ребенок после развода? // https://web.archive.org/web/20090815102201/http://www.ingushetia.org/islam/publ/jenshina_i_semiya/471.html (дата обращения: 14.05.2020).

Усов В. Последний император Китая. Пу И. М.: ОЛМА-ПРЕСС, 2003.

Успенская Е. Н. Раджпуты: рыцари средневековой Индии. СПб.: Евразия, 2000.

Успенская Е. Н. Раджпуты: Традиционное общество. Государственность. Культура. СПб., 2003.

Флоря Б. Н. Иван Грозный. М.: Молодая гвардия, 2002.

Фоменкова А. В. Из ранней истории шведского народа и государства. Первые описания и законы. М.: РГГУ, 1999.

[папа] Франциск. Amoris laetitia (О любви в семье) // http://w2.vatican.va/content/francesco/ru/apost_exhortations/documents/papa-francesco_esortazione-ap_20160319_amoris-laetitia.html (дата обращения: 14.05.2020).

Фрэзер Дж. Золотая ветвь: Исследование магии и религии / пер. с англ. М. К. Рытлина. М.: Политиздат, 1980.

Фрейд З. Очерки по психологии сексуальности / пер. с нем. М. В. Вульфа, предисл. И. Д. Ермакова. М.: МЦ «Система» при МК ВЛКСМ, 1989.

Фюстель де Куланж Н. Д. Гражданская община древнего мира / пер. с фр. А. М. под ред. проф. Д. Н. Кудрявского. СПб.: Тип. Б. М. Вольфа, 1906.

Хазанов А. М. Социальная история скифов. М.: Наука, 1975.

Хазова О. А. Брак и развод в буржуазном семейном праве (Сравнительно-правовой анализ). М.: Наука, 1988.

Хейердал Т. Мальдивская загадка / пер. с англ. Л. Л. Жданова под ред., с предисл. И. М. Войтова. М.: Прогресс, 1988.

Хрестоматия памятников феодального государства и права стран Европы / под ред. акад. В. М. Корецкого. М.: Госюриздат, 1961.

Хрестоматия по всеобщей истории государства и права: Учеб. пособие / под ред. проф. З. М. Черниловского; сост. В. Н. Садиков. М., 1994.

Хрестоматия по истории средних веков: В 3 т. / под ред. и с введ. акад. С. Д. Сказкина. Т. 1. М.: Соцэкгиз, 1961.

Хрестоматия по этике и психологии семейной жизни: Учеб. пособие для учащихся ст. кл. / сост. И. В. Гребенников, Л. В. Ковинько. М.: Просвещение, 1986.

Хроника Эрика / пер. со старошвед. А. Ю. Желтухина, комм. А. Ю. Желтухина, А. А. Сванидзе. М.: РГГУ, 1999.

Худа Хаттаб. Справочник мусульманской женщины / пер. с англ. Т. В. Гончаровой. М.: Умма, 2002.

Цаллаев Х. К. Традиции и обычаи осетин. Владикавказ, 1993.

Цатурова М. К. Прекращение брака по русскому семейному праву XVIII в. // Вестник МГУ. Право. 1990. № 5. С. 59–65.

Цеткин К. Воспоминания о Ленине. М.: Госполитиздат, 1955.

Цицерон [Марк Туллий Цицерон]. О государстве / пер. с лат. В. О. Горенштейна // Марк Туллий Цицерон. Диалоги. О государстве. О законах / изд. подгот. И. Н. Веселовский, В. О. Горенштейн, С. Л. Утченко. М.: Наука, 1966. С. 7–88.

Цицерон. Письма Марка Туллия Цицерона к Аттику, близким, брату Квинту, М. Бруту. Т. II, годы 51–46 / пер. с лат. В. О. Горенштейна. М.; Л.: Изд-во АН СССР, 1950.

Цицерон. Речь в защиту Марка Целия Руфа / пер. с лат. В. О. Горенштейна // Марк Туллий Цицерон. Речи: В 2 т. / изд. подгот. В. О. Горенштейн, М. Е. Грабарь-Пассек. М.: Наука, 1962. Т. II (62–43 гг. до н. э.). С. 155–180.

Цыпин В., [прот.]. Церковное право: Учеб. пособие. М.: Круглый стол по религиозному образованию в Рус. Правосл. Церкви; МФТИ, 1996.

Чехов А. П. Жених и папенька (Нечто современное). Сценка // Чехов А. П. Полное собрание сочинений и писем: В 30 т. Т. 4. М.: Наука, 1976. С. 88–92.

Чин свадебный / пер. с древнерус. В. В. Колесова // Библиотека литературы Древней Руси. Т. X. С. 216–239.

Чумакова Т. В. «В человеческом жительстве мнози образы зрятся». Образ человека в культуре Древней Руси. СПб.: Санкт-Петербургского философское общество, 2001.

Шайдуллина Л. Брак и развод по мусульманскому праву // Арабские страны. История. М.: Изд-во восточной литературы, 1963. С. 203–211.

Шарифуллина Ф. Традиционная свадебная обрядность татар Приуралья (конец XIX — начала XX вв.) // Журнал «Идел». 1995, № 5–6. С. 64–69.

Шестакова О. Ю. «Брачная стела» Рамсеса II из Абу-Симбела. Перевод и комментарий // Египет и сопредельные страны. Электронный журнал. Вып. 1. 2017. С. 24–75.

Шестой Вселенский Собор — Константинопольский // http://www.agioskanon.ru/vsobor/006.htm (дата обращения: 05.05.2020).

Шифман И. Ш. Культура древнего Угарита (XIV–XIII вв. до н. э.). М.: Наука, 1987.

Шихляров Л. Христианство и проблемы половых отношений. М., 1994.

Шкляж И. М., Поздняков А. В. Зулусский вождь свидетельствует… // Советская этнография. 1991. № 3. С. 126–134.

[рав] Шломо Ганцфрид. Кицур Шульхан Арух / пер. с иврита А. Кутукова. М.: Конгресс Еврейских Религиозных Организаций и Объединений в России, 1999.

Шпилевский С. Семейные власти у древних славян и германцев. Казань: Унив. тип., 1869.

Щапов Я. Н. Брак и семья в Древней Руси // Вопросы истории. 1970. № 10. С. 216–219.

Энциклопедический словарь Брокгауза и Эфрона. СПб., 1890–1907.

Энциклопедический словарь Гранат. 7‐е изд. М., 1910–1948.

Эратосфен. Хронография // Бартонек А. Златообильные Микены / пер. с чешск. О. П. Цыбенко. М.: Наука, 1991. С. 315–317.

Эрлихман В. Алиенора — мятежница на троне // Вокруг света. 2006. № 9. С. 184–192.

Эрман А. Жизнь в Древнем Египте / пер. с англ. И. Петровской. М.: Центрполиграф, 2008.

Ювенал [Децим Юний Ювенал]. Сатиры / пер. с лат. Д. С. Недовича, Ф. А. Петровского. СПб.: Алетейя, 1994.

Юрлова Е. С. Женщина в индийской семье // Этнографическое обозрение. 1999. № 1. С. 97–106.

Юрлова Е. С. Индийские женщины. Традиции и современность // Азия и Африка сегодня. 2013. № 4. С. 20–27.

Юрлова Е. С. Кастовое насилие над женщинами // Азия и Африка сегодня. 2011. № 6. С. 45–53.

Ямамото Цунэтомо. Хагакурэ / пер. с яп. Р. В. Котенко, А. А. Мищенко // Книга самурая. СПб., Евразия. 2000.

Hales B. C. Fanny Alger and Joseph Smith’s Pre-Nauvoo Reputation // Journal of Mormon History. Vol. 35. No. 4. P. 112–190.

Quintilian’s Institutes of oratory; or, Education of an orator. L.: George Bell, 1891. Vol. 1.

Ресурсы сети Интернет

Всероссийский центр изучения общественного мнения: https://wciom.ru

Демоскоп Weekly: http://demoscope.ru

Журнал «Вокруг света»: http://www.vokrugsveta.ru

Загадочная Япония: http://leit.ru

Ислам и семья: http://islamisemya.com

Тора онлайн: http://www.toraonline.ru

Хасидус по-русски: http://www.chassidus.ru

Электронная еврейская энциклопедия: http://www.eleven.co.il

Theoi greek mythology: http://www.theoi.com

Культурно-религиозный центр Маханаим: http://www.machanaim.org

Российская и Ново-Нахичеванская Епархия Армянской Апостольской Церкви: http://armenianchurch.ru

Отдел внешних церковных связей Русской Православной церкви: http://www.mospat.ru/ru

Санкт-Петербургская духовная академия: http://spbda.ru

Федеральная служба государственной статистики: http://www.gks.ru

Церковь Св. Иоанна Предтечи (Чесменской): http://www.liturgy.ru

Islam.ru http://www.islam.ru

Jewish.ru http://www.jewish.ru

Umma.ru http://www.umma.ru

Синология. Ру: история и культура Китая: http://www.synologia.ru

Sarhul Festival in Orissa // http://www.sarhulfestival.org/sarhul-festival-in-orissa.html

Сайты СМИ и новостных агентств