Осень перешла в зиму, потом и зима уступила место весне.

Слухи — возможно, и слухи. Или сплетни, но для сплетен чересчур уж нравоучительного свойства. Страшная сказка для взрослых. Якобы поселилось в Городе между мостами чудище, бродит по ночам в переулках, и не дай бог грешнику с ним повстречаться. О внешности свидетели отзываются по-разному. Рост высокий — тут-то, положим, сходятся все. Лицо… даже и лицом назвать нельзя. Не человек — это точно. Какие-то остатки волос есть, но, можно сказать, лысый. Другие знают побольше, сами видели: вместо руки — черный коготь. Повстречался с ним — конец. Никакой надежды. Откуда взялся — тоже неизвестно. Поговаривают странное: дескать, тот самый, никто другой, именно он сжег детский дом в Хорнсбергете. Подпалил, не рассчитал и сам сгорел. Неслыханное преступление, даже в преисподнюю не пустили. Вот и бродит там, где жил когда-то. Искупает грехи. Но обиженным судьбой бояться нечего — на этом сходятся все.

Кардель проморгался, потряс плечами, чтобы согреться, тяжело поднялся с откидной койки и открыл дверь. Бледное личико под головным платком. Одна из многих, кого он защитил в какой-то драке, а в какой именно — забыл напрочь. Сделала книксен, застеснялась и уставилась в пол. Видно, застенчивость помешала выразить благодарность по-другому. А может, и не застенчивость; Кардель уже привык: мало кто выдерживает смотреть ему в лицо. Девочка ничего плохого в виду не имела, но, как ни крути, лишнее напоминание: после пожара смотреть на него без ужаса невозможно.

— Рыбаки вернулись. Костры жгут, отсюда видать.

Как же ее зовут? Имя не вспомнить, но кое-какие детали всплыли. Она служила у купца в Русском подворье — тип, который регулярно ее обсчитывал, а в утешение предлагал собственную постель.

— Спасибо.

Она зачем-то опять сделала книксен, довольно изящно. Научена горьким опытом: что бы ни происходило, лучше подчиниться и выказать почтение.

— А ты-то как? Не голодна, часом?

Слава богу, покачала головой. Иначе пришлось бы предложить залежавшуюся в хлебной банке горбушку, настолько жесткую, что даже для его привычных челюстей задача не из легких. Стыдно.

Еще один книксен, и она исчезла так беззвучно, что он даже не расслышал топота маленьких ножек по лестнице.

Кардель с трудом сжевал горбушку и натянул пальто, которое только что вывернул наизнанку. Ткань на локтях настолько истерлась, что напоминает марлю.

Меларен уже вырвался из зимних оков. Озеро, подпитываемое тающим снегом со всей округи, напоминает вздувшийся мускул, толкающий перед собой огромные белые плоты льда. Вполне можно представить на них плотогонов с длинными шестами. У опор Северного моста льдины наползают друг на друга, встают дыбом. Пешеходы торопливо перебегают мост — многие помнят, как пятнадцать лет назад ледяные груды снесли опоры, а если не помнят, наверняка слышали рассказы. И наконец, огромные льдины ломаются, а обломки прорываются в балтийские воды, чтобы без помех таранить корпуса стоящих на рейде кораблей. Стоит такой грохот, что невозможно разговаривать, люди кричат в ухо друг другу.

Кардель перешел мост — быстро, но и без особой спешки. Он давно понял: фатализм — лучший способ перетерпеть жизнь. Если все время думать о грозящих тебе опасностях, лучше сразу ложиться в гроб. Миновал Красные Амбары, где уже снуют рабочие. Темнота отступает, весна на пороге, надо готовиться к коммерции. Работают быстро — не столько из усердия, сколько чтобы не замерзнуть. Там, где мыс сужается и заостряется, — мост через озеро Клара. Куда более жидкий по сравнению с Северным, но и не подвергающийся таким яростным атакам ледохода.

Ухватился здоровой рукой за канат, заменяющий перила. И вгляделся: девчушка права. Рыбаки с верховьев Меларена уже здесь. Лодки вытащили на берег, греются у костров, их дым и в самом деле виден из любой точки города.

Идти по берегу не так легко. Отмерзающая земля расставила коварные ловушки: то тут, то там нога проваливается в холодную жижу, вот-вот зачерпнешь сапогом или споткнешься о вывихнутый морозом из своего гнезда булыжник. Кардель, сопровождая каждый шаг замысловатыми ругательствами, подошел к ближайшему костру. В землю криво воткнуты колья. На них сушатся сети, вокруг суетятся дети и женщины, латают бечевкой прошлогодние дыры. Мужчины хлопочут у лодок — чем именно они заняты, выше его понимания. Он вообще всегда удивлялся, как можно решиться выйти в море на такой маленькой и ненадежной посудине. Эти рыбаки, должно быть, такие же фаталисты, как и он сам.

Постоял в нерешительности, не зная, к кому бы обратиться, пока не поймал на себе пристальный взгляд одного из рыбаков, и двинулся к нему. Бородач со спутанными волосами устроился на шаткой табуретке у целого ряда коптилен. Не так легко определить: то ли в седой бороде все еще попадаются черные волосы, то ли это сажа от дыма. Видно, из-за почтенного возраста его посадили на легкую работу: следить, чтобы не было пожара. Он уставился на Карделя с явным подозрением. Скорее всего, приметил казенные сапоги, а может, и белый пояс под вывернутым наизнанку пальто. И, конечно, устрашающая обожженная физиономия. Большое дело — Кардель уже привык к брезгливым взглядам.

— И как улов? — Он небрежно откашлялся.

Старик неопределенно пожал плечами.

— А табак есть?

Он даже вздрогнул от неожиданности: тонкий, почти женский голос. Но при этом надтреснутый и слабый, словно без участия легких; слова формируются тем малым количеством воздуха, что поместился в беззубом рту. Собственно, вопрос риторический: кисет у пояса и дурак бы заметил. Развязал кисет и протянул старику. Тот отрезал приличный кусок маленьким ножичком, словно соткавшимся из дымного воздуха. Только что его не было, и вот — на тебе. Сунул в рот и начал медленно жевать, время от времени сплевывая коричневую жижу.

Кардель заметил рядом плоский камень и присел, стараясь перенести опору на ноги, чтобы не промочить пальто. Торопить не надо: аванс внесен, осталось дождаться ответа. Старик довольно долго не произносил ни слова: жевал с полузакрытыми глазами и сплевывал, жевал и сплевывал.

— И что?

— Ищу с прошлой осени. На Кунгсхольмене каждую собаку спрашивал, кто-то вроде видел. Там видел, сям видел — и всё. Здесь, у Клары, след обрывается. Да… тут, конечно, приболел я маленько и не успел — уже лед встал. С тех пор и жду, пока вы вернетесь.

Рыбак коротко кивнул, словно странное вступление ничуть его не удивило. Но промолчал. Кардель подождал немного и продолжил:

— Девушка. Светлые волосы и одежда не то чтобы грязная… в общем, закопченная. Ну да… после пожара-то. В Хорнсбергете, осенью… сам знаешь. Анна Стина зовут.

Рыбак сплюнул в последний раз и прочистил горло.

— Я уже старый. Отец утонул, мать померла в лихорадке. Родись мы в один год, я бы их давно пережил. А теперь, сам видишь, ни на что больше не гожусь. Разве что за угольками приглядывать. Но на что, на что, а на поразмышлять времени выше головы.

Кардель только теперь заметил, что в левом глазу на месте зрачка — мутное белое пятно, похожее на мраморный шарик.

— Глаз совсем плохой. Бельмо растет и растет. Я его и сам вижу. То там, то тут… между деревьев, на воде и даже на парусе. Знаешь, что думаю? Думаю, смерть на меня уже тень набрасывает, с каждым днем все ближе. Вот о ней и думаю. За каждым она придет, за каждым. Хорошо бы знать, когда.

Он мотнул подбородком в сторону мальчишки, латающего сеть.

— И за ним придет. И за большим, и за малым. Неверный шаг у релинга — и до свиданья. Нет, ничего плохого не скажу — кое-кому и в радость, но, как говорится, держи стол накрытым и следи, чтобы очаг не погас. Конечно, надо бы бояться, ан нет. Боюсь, конечно, но не так уж чтобы. Вот сказал я — хорошо бы знать, а теперь думаю — ни к чему. Ничего хорошего. В море на службу не пойдешь, слово Божье уж и не помню, когда в последний раз слышал. Но, знаешь, никому не стоит тащить свои грехи в могилу. Вот и думаю: надо все свои дела привести в порядок, пока время есть. Расплатиться с долгами.

Порыв холодного ветра заставил старика поплотнее закутаться в одеяло.

— С чего бы это здоровенному мужику искать девушку? Много, конечно, причин, но похвальными их не назовешь.

Кровь ударила Карделю в лицо, перехватило дыхание.

— Я не желаю ей зла.

Он набрал горсть почерневшего снега и растер горящий лоб и шею. Немного успокоился.

— Не ты один хочешь расплатиться с долгами.

Старик помолчал, долго размышлял, стараясь оценить слова Карделя, потом коротко кивнул:

— Помню я ее. Хотел бы помочь, но… заноза до сих пор сидит. Знаешь, сколько ртов на плечах? Сами еле перебиваемся. Каждый должен делать свое, иначе не выживешь. Скоро и от меня проку не будет. Что ж… скорее утоплюсь, чем буду сидеть у других на шее. Но я рад, что ты пришел. Может, хоть теперь чем-то ей помогу.

Он пожевал губами и сплюнул. Слюна все еще желтая от табачного сока. Кардель опять протянул ему кисет. Старик благодарно кивнул и отрезал еще кусок.

— На следующий день после пожара. Колокола всю ночь трезвонили. Зарево-то мы видели, и что ж теперь… у вас, сухопутных, свои беды. Ваши беды — не наши беды, а наши — не ваши. Пришло утро, дым помаленьку рассеялся, а она так и сидит на берегу. Точно как ты сказал: светленькая, одежка черная от копоти.

Он кивнул в сторону полощущей ветви в воде плакучей ивы. Совсем недалеко, сто локтей. Не больше.

— Вон там и сидела. Может, и двигалась, но вроде и нет. И на следующее утро: глядим, а она так и сидит. Послали детей спросить, как и что — ни слова. Как каменная. А что мы? Оставили ее в покое, что ж еще… Лучше не знать, что с ней не так, почему она людей не замечает. А я сидел, точно вот как сейчас сижу, и вот что я тебе скажу: за три дня она и пальцем не шевельнула. Лицо все в саже, только белые полоски от слез, отсюда видно было.

— А дальше?

— А дальше пришел какой-то мальчуган. Лет десять, ну, двенадцать, это от силы. Что-то там он ей говорил, потом уселся рядом. Может, знакомая, откуда мне знать. Потом взял за руку и поднял. День был ясный, как сейчас помню. Повел ее под ручку, будто кавалер какой. А куда пошли — тут и соображать нечего. — Он кивнул в сторону Города между мостами.

Отсюда, в осаде ледяных таранов и катапульт, город выглядел довольно жалко. Шпили церквей вздымались в небо, как руки в мольбе о помощи.

— Теперь ты знаешь все, что знаю я. Больше мне сказать нечего. Не мешай. Держать огонь в узде — занятие не хуже, а может, и важнее других. Но ты и сам это знаешь, судя по твоей физиономии.

Настойчивый стук вытолкнул его из беспорядочного сна.

Эмиль Винге встал и пошел к двери. Мальчишка-посыльный из дома Индебету. Наверняка незаконный сын кого-то из полицейских. Или кто-то сжалился над уличным бродяжкой, дал пару рундстюкке — тоже не исключено.

Светлые волосы взлохмачены, вряд ли мыл голову за последние пару месяцев. Одет не по погоде, под носом — хрустальная вожжа соплей. Видно, что обрадовался поручению — бег помогает согреться.

— За вами послали. Ждут в Топорном переулке.

— Погоди пять минут… впрочем, нет, незачем тебе ждать. Беги назад, скажи, сейчас приду.

Винге зажег свечу. Пришлось несколько раз покачать вправо-влево часы Бьюрлинга, чтобы крошечные бриллиантики на циферблате поймали свет. Начало шестого. Сырое утро, занятое не столько своими весенними обязанностями, сколько воспоминаниями о прошедшей зиме.

Оделся, набросил пальто и спустился в переулок. Темно, еле-еле светит один-единственный фонарь — остальные уже высосали ночной рацион масла и погасли. Город между мостами по-прежнему не принимает его всерьез. Хотя он и научился кое-как разбираться в паутине переулков, то и дело приходится останавливаться на развилке и вспоминать: а дальше как? Направо? Налево? Он уже давно обнаружил: самый лучший ориентир — Мушиный парламент. Если запах есть — значит, ветер южный. Нет запаха — северный. А сегодня, как назло, — холодно, но ни ветерка.

Они никогда не встречались в доме Индебету — из опасений, как бы не заметил случайно появившийся Ульхольм. С Винге он не знаком, но Эмиль настолько похож на брата, что у полицеймейстера никаких сомнений не возникло бы. А Сесил для Ульхольма был чуть ли не олицетворенной Немезидой в сюртуке. Исаку Райнхольду Блуму их сотрудничество с Эмилем Винге стоило многих бессонных ночей, да и днем он наверняка вздрагивал при мысли, что все может открыться.

Вот и сейчас — Блум встряхнулся, чтобы отогнать страхи и заодно согреться, открыл глаза и выпрямился. Ну нет — дать задний ход он не имеет права. Средства, возможно, слегка сомнительные, но цель ясна и благородна.

Что-то мелькнуло в углу глаза… не более того. Игра света и тени, внезапно возникший мираж. Какое-то движение. Даже не движение — намек на движение.

Эмиль закрыл глаза. В душевном сумраке, где нет других хозяев, кроме него самого, он может сам выбирать смысл и значение галлюцинации.

— Оставь меня. Ты — ничто. Прихоть памяти, навязчивая идея. Пару рюмок — и тебя нет. Утонешь, как слепой котенок в кувшине перегонного. Жаль, цена слишком высока.

В памяти возникает вовсе не тот Сесил, который явился к нему в прошлом году в переулке — разлагающийся труп с застывшей предсмертной гримасой. Нет, это другой Сесил. Тот, кого он запомнил по их последнему свиданию. Блистательный студент, вернувшийся в родительский дом погостить на праздники. В расцвете сил, с открытым на все страны света будущим. Брат, которого он помнит с младенчества, но в то же время чужой человек. И он этого человека совсем не знает.

— Все это твоя работа. Ты — как шанкр, даже смерть не может прервать его гниение. Если бы ты не попросил Жана Мишеля о помощи два года назад, ничего бы и не было. Но как же… тебе нужна была его помощь. Ты нагрузил его сверх меры, он даже после твоей смерти пытается делать то, что намного превосходит его возможности. Ты использовал его, как инструмент, как рычаг, когда тебе не хватало собственных физических сил. А теперь… теперь настала его очередь, и он сделал то же самое. Но он сделал скверный выбор. В чем я могу его обвинить? Разве что в своих собственных ошибках. Он, само собой, хотел только хорошего, но этого мало. Этого мало, Сесил! Наши благие желания обернулись гибелью более чем ста детей.

Порыв холодного ветра с востока недвусмысленно намекнул: жди непогоды. Эмиль вздрогнул и потер озябшие плечи.

— Я еду на север, Сесил. Блум нашел уезд, где родился и вырос Сетон. Не скажу, что знаю, что меня ждет. Если б знал, сказал бы. Но, если удача не отвернется окончательно, какая-то польза, может, и будет. Ничего другого придумать не могу — это раз. А два — Стокгольм у меня как кость в горле. Как ты мог здесь жить — вне моего понимания.

Эмиль оглядел свое имущество и не нашел почти ничего, что стоило бы взять с собой.

И эта девушка… Она исчезла, нигде не появляется, но Жан Мишель места себе не находит. Она не оставляет его в покое. С этим надо как-то кончать, любой ценой.

Он начал паковать кофр. Что-то все-таки надо взять, дорога неблизкая. Совал все подряд — кофр большой.

Ясное дело — что бы он ни говорил, это, несомненно, любовь. Я ему не завидую. Если она, как Кардель говорит, уже оттолкнула его раньше, то с чего бы теперь ей бросаться к нему в объятия? Он и есть главный виновник. А что касается внешности, он и так особой красотой не отличался, а уж после пожара…

Эмиль прервал размышления и тряхнул головой, будто хотел сбросить наваждение, и произнес вслух:

— Ничем я ему не обязан! Какое право он имеет ждать моей помощи? Придет время, и я с чистой совестью сделаю шаг в сторону. Пусть идет своей дорогой и разбирается сам.

В тишине тиканье роскошных часов Сесила казалось оглушительным. Эмиль прекрасно помнил: почти всякий раз, когда логика вступала в противоречие с чувствами, Сесил испытывал затруднение. Это воспоминание почему-то его разозлило. Он вслушался в эхо произнесенной фразы: «…разбирается сам…» — и она показалась ему неубедительной. Посмотрел в зеркало — в очередной раз поразило почти портретное сходство.

— Всю жизнь я хотел быть похожим на тебя, Сесил. И только теперь, когда я понял, чего стоит их восхищение… Шулерство и ложь. Ничего так не хочу, как повернуться к ним спиной, и поскорее. Как только доделаю все, что должен доделать. Я всю жизнь под замком… сначала отец, потом сестра, потом вино, а в итоге — я сам. Я и есть моя тюрьма. Но ты и сам знаешь, ты же у нас ученый: ничто новое не прорастет, пока не расчистишь старое. Вот этим я и занимаюсь. Ничем другим. Я тоже хочу жить, как и все. И чем дальше отсюда, тем лучше. Теперь я понял: не хочу быть, как ты, Сесил. Я хочу оставаться собой, мне плевать, что делают и говорят остальные.

Эмиль наклонился поближе к зеркалу и встретился глазами с братом.

— И ты скоро исчезнешь. Ты привидение, мираж, тебя не существует. Галлюцинация. Когда закончится вся эта история, твоя роль в пьесе окончена. Для меня каждый шаг в этом расследовании — каинов шаг. Но погоди… оставлю Стокгольм, исчезнешь и ты. Я про тебя забуду.

На улице под окном кто-то затянул пьяную песню. Эмиль покрылся гусиной кожей — настолько явственно представилось ему жгучее и ласковое прикосновение перегонного к слизистой глотки, как оно без сопротивления, будто раскаленная стрела, проникает в тело, освещает самые темные уголки сознания и помогает понять: они пусты.

В такие моменты ему особенно тяжело.

Зажмурился и прошептал:

— Я докажу вам, что вы ошибались. И ты, и отец. Я докажу вам, что выбранные вами пути — не единственные. Все будет, как я того захочу.

В толпе она видится ему постоянно. Но это не она. Каждый раз не она. А во сне — как живая. Один и тот же сон, поэтому он старается не спать. Зимой было нетрудно: как бы ни ложился, какую бы позу ни принимал — тут же вскакивал от боли. Даже прикосновение одеяла ощущалось как ожог, будто языки пламени опять и опять лижут тело. Он мог только сидеть, и то в строго определенной позе, вынужденной, как сказал Винге. Но теперь волдыри прошли, и ничто больше не удерживает его в бодрствующем состоянии. Кожа кое-как зажила и напоминает оплывшую свечу: на месте бывших ожогов остались грубые рубцы. Еще болезненные при прикосновении, но Кардель не обращает внимания. Невыносимое жжение, что в первые недели облегало все тело, как плотно сидящее белье, отступило. Осталась только резь в культе, но это не привычная жующая ломота, не ощущение постоянно перемалывающей кости якорной цепи «Ингеборга». Это острая боль, появившаяся в кошмарные секунды, когда он топил Эрика Тре Русура в овечьем корыте. Боль, ни за что не желающая отступать. Он даже вскрикивает иногда, а ведь в свое время молча, сжав зубы, следил, как фельдшер ржавым рашпилем обтачивает острые края отпиленной кости.

Пришел май, но весенняя прохлада никак не хочет уступить долгожданному лету. Ночные заморозки в середине апреля оказались последними, больше не повторялись, и все же почти побежденная зима не сдалась. Несколько теплых дней подряд подарили надежду — ну вот, наконец-то! — и тут же зарядил холодный колючий дождь. Для Карделя, да и не только для него, — худшее, что способна подкинуть природа. То же, что глубокая осень. Город между мостами зажат между морем и озером, вечная жертва прихотливых игр и единоборств восточных и западных ветров. Недостаточно холодно, чтобы преодолеть сырость; когда на улице мороз, даже снег, можно хотя бы одеться потеплее, но в такую погоду не помогает ничто. То обрушивается ливень, то часами сеется моросящий ледяной дождь. Влага проникает под одежду, добирается до костного мозга, куртка промокает насквозь, воротник сдавливает шею, как объятия утопленника. Все кругом серо, цвета радуги то ли смешались в один, то ли выжидают где-то в архипелаге. А может, боги погоды решили показать Ройтерхольму убожество и никчемность его бесконечных указов; барону, конечно, обидно, но страдают-то люди. Хмурые, обозленные лица, никто не останавливается поболтать, никто не улыбается. Те, у кого есть возможность, носа на улицу не высовывают. У Карделя такой возможности нет. Неутомимо топчет он насквозь промокшими подметками мостовые города.

Дорога не так уж длинна, если считать в локтях и саженях. Можно мерить и по-иному. Вроде бы недалеко, но как посмотреть. С плохо скрытым раздражением Магнус Ульхольм перебежал Дворцовый взвоз и прошел через арку на огромный внутренний двор. Не успел он в начале прошлого года заступить на должность и начать обживать дом Индебету, сразу почувствовал царящий там дух неустойчивости и временности. Полиция для власти всегда была чем-то вроде падчерицы. Но и дворец мало чем отличался. Модель всего королевства: угасшее величие. Упадок, растерянность, глупость и несообразность, воплощенные в граните и мраморе и застывшие в виде огромного каменного параллелепипеда с бесконечными залами, переходами и коридорами, будто прорытыми жуками-древоточцами. Многочисленная челядь, у которой, как кажется, и других обязанностей нет, кроме как из года в год следить, чтобы коридоры эти использовались в строгом соответствии с рангом проходящих и принятыми правилами.

Каждый раз, приходя во дворец, он блуждал, словно в лабиринте, хотя изо всех сил и не раз старался запомнить расположение многочисленных служб. Готов был поклясться — все эти помещения от месяца к месяцу менялись местами. Камергер с презрительной миной проводил его до дверей нужной конторы. Еле сдержав ярость, полицеймейстер сухо кивнул, постучал и, открыв дверь, с облегчением увидел именно того, кого искал: за столом сидел Юхан Эрик Эдман. Краем уха услышал, как подальше по коридору монотонно диктует секретарю министр юстиции Луде, и тут же отметил, что и там обнаружили его присутствие: дверь поспешно захлопнули.

— Юхан Эрик… как дела?

Эдман развел руками над заваленным бумагами столом.

— Кончаем с густавианцами. С последними. Граф Руут предстанет перед судом еще до конца месяца. По обвинению в растрате.

— И в самом деле что-то растратил?

Эдман добродушно рассмеялся. От этого смеха у Ульхольма побежали мурашки по коже.

— А какое это имеет значение? Тот, кто ставит подобные вопросы, ничего не смыслит в приоритетах. Но он и вправду сильно облегчил нам задачу: то ли потерял, то ли не смог найти счета нашего усопшего… святейшего монарха. А если нет расписок, поди докажи, что ты не отправил золото в собственный карман. Если не сможет выплатить, будет сидеть в крепости. А даже если сможет — уже сломан. А у тебя что?

Приподнятая бровь Эдмана заставила Ульхольма поторопиться. Он достал из кармана сложенное вдвое письмо, положил на кучу бумаг на столе и присел на стул для случайных посетителей.

— Депеша от Дюлитца. Принес один из его подручных, весь в поту. Прикормленный пальт видел девицу Кнапп.

Эдман начал было читать письмо, но быстро потерял терпение.

— Почему он ее не схватил на месте?

— Парня еще при Уттисмальме ткнули штыком в колено. Он мало за кем способен угнаться. Зато любовался на нее довольно долго в театре и даже нарисовал портрет углем. И ее, и какого-то мальчишки, который с ней был.

— И что дальше?

— Дюлитц далеко не дурак. Он сразу поставил людей у всех мостов. Ясно одно: Кнапп в городе. Я велел размножить рисунки. Начнем все сначала.

Эдман поднялся с кресла и подошел к высоченному окну. Посмотрел на конюшни на острове Святого Духа, на Стрёммен[6], все еще не признавший безнадежность весеннего штурма опор недостроенного моста.

— Будем надеяться, что письмо Руденшёльд по-прежнему у нее… Готов сожрать собственные сапоги, если там не найдется имя графа Руута. Судебная волокита сократится на много недель, а его сообщники попадут за решетку без досадных промедлений. Густавианский заговор можно разгромить за одну ночь.

В дверь постучали. На пороге появился слуга.

— Прошу прощения, но господин Эдман повелел, чтобы я незамедлительно сообщал о важных событиях. Говорят, весь Копенгаген в огне.

С одного постоялого двора на другой — все его путешествие укладывается в это короткое описание. На выезде из города коляска катила по широким, мощеным трактам, два экипажа разъезжаются без труда. Но чем дальше в глубь страны, тем у́же дороги. Уже и хуже. Разбитая тяжелыми колесами и копытами колея в раскисшей глине. Если попадется хоть раз в час отмечающий каждую милю[7] придорожный камень с намалеванной цифрой — считай, повезло. Кучера это нисколько не раздражало: он никуда не торопился и напевал что-то под нос, стараясь, не всегда, впрочем, удачно, попасть в такт шагу своей лошадки.

Изредка попадались встречные экипажи. Тут же начинались ругань и споры — кому уступать дорогу, сдавать назад или съезжать в чавкающую грязь по обочинам. Винге пребывал в несколько меланхолическом расположении духа, чего не скажешь о его попутчиках. Те ввязывались в каждую ссору, предлагали свои способы разъезда, отчего продвижение замедлялось дополнительно. В конце концов кое-как, задев друг друга осями, разъезжались. Эмилю ничего не оставалось, как молча наблюдать за этими баталиями и поплотнее заворачиваться в свое пальто. На рыбьем меху, как говорит Кардель. Ему еще повезло: коляска попалась крытая, дождь не страшен, а от пронизывающего ветра можно защититься, пристегнув на окно специально выкроенный прямоугольник ветхой кожи.

Какой-то шум на нижнем этаже. Шум, тут же отозвавшийся взрывом памяти.

Польша, детство, преследования, погромы, необходимость постоянно скрываться. В короткие секунды между сном и явью Дюлитц вновь чувствует себя ребенком, завернутым во влажную простыню, с колотящимся от ужаса сердцем. Но и медленно возвращающееся сознание ничего хорошего не сулит. Стареющее тело тоже дает о себе знать. Пока работает более или менее исправно, но жалобы предъявляет все чаще. Если раньше любая болячка не вызывала никаких чувств, кроме «а, ерунда, пройдет», то теперь все по-иному: «А вдруг не пройдет? А вдруг навсегда?» Шею во сне запирает так, что трудно повернуть голову, спина разгибается все хуже.

Шум переместился на улицу. Потирая затекшую руку, дохромал до окна — как раз вовремя, чтобы увидеть Оттоссона — тот бежал вверх по взвозу такими прыжками, что каждый из них мог закончиться сальто-мортале. Дюлитц успел заметить: слуга зажимает рукой окровавленный нос. Он мысленно перебрал перерасчеты и деловые конфликты — интересно, который из них мог повести к столь драматическим последствиям. Кряхтя, накинул поверх ночной рубашки халат, отодвинул засов и приоткрыл дверь. И первое, что услышал, — стоны Эрлинга, своего слуги.

Дело серьезное. Потер тыльной стороной ладони глаза, вычистил карикатурные остатки сна и начал спускаться по лестнице. Рассвет набирает силу, самые усердные уже спешат на работу.

— А над головами-то нашими, мальчик, высоко-высоко, отсюда не видно, — весы. Нынче одна чаша вниз поползет, завтра — другая. Но скоро, скоро все переменится и сложится, и тогда уравняются они, весы-то, успокоятся, запомни мои слова.

Тут нам и конец придет, мысленно закончил за нее Винге. Вряд ли он правильно истолковал загадочно-философские фразы старухи. Северный выговор, странные, чужие выражения. Возраст угадать трудно — стара, как само время. Может, сто лет, а может, все двести. Крошечная, сгорбленная, ни единого зуба, глубокие морщины с навечно въевшейся печной сажей. Глаза посажены очень глубоко, об их наличии можно судить разве что по заблудившемуся лучу света, которому повезло проникнуть под набрякшие веки.

Понять невозможно: то ли впала в детство, то ли предпочитает отвечать на его вопросы загадками.

— Пересядь-ка, сынок.

За стеной хижины сначала тихо, потом все громче слышался молитвенный шепот дождя. Впрочем, дом ее и хижиной-то назвать трудно. Конура. Покосившиеся стены вот-вот свалятся на очаг, потолок протекает как раз над ним. Она подбрасывает в печь кривые сучья. Не сразу, по одному. И говорит не переставая, но не с ним. С огнем.

Теплый, почти уже летний рассвет. Кто-то приходил. Не кто-то — Винге. Накорябал куском угля на двери: Корабельная набережная, 12. Нынешнее число и подпись: В.

Вернулся, значит. И место встречи не случайно выбрано. Одно из немногих мест, где Эмиль чувствует себя спокойно. Уже год, как перестал вести беседы с мертвой сестрой, но пространство, широкое, ничем не закрытое небо привлекают его по-прежнему. И толпы прохожих, среди которых можно затеряться и чувствовать себя невидимым — именно потому, что каждый из них случаен, по пути из одного неизвестного ему места в другое. Странный все же человек — брат Сесила.

Но сейчас еще рано. Кардель снял куртку и рубаху, налил воды в таз. Сполоснул лицо, промокнул рубахой. Отмыл от крови протез. Он уже давно не закрывал окно, спал с открытым. Даже легкий бриз приносит облегчение. Его тянет к лежанке, как муху — к коровьей лепешке, но сейчас спать нельзя — пропустишь встречу.

Преодолел желание лечь. Но что стоя, что лежа, что во сне, что наяву, — мысли постоянно крутятся вокруг нее. Дело еще хуже, чем он думал. Оказывается, он не один ее ищет. Гонка, в которой их возможности несопоставимы с его собственными. И если они найдут первыми — что с ней будет?

Сон щиплет глаза, соблазн велик: только во сне ему удается ее найти — и то как видение. Болотный огонек. Найти и тут же проснуться с разочарованием и облегчением. А если ляжет, тревога будет подбрасывать его на лежанке, как пружина. Он представил себе глухие углы Города между мостами, где тело может лежать годами. Нет, прочь из дома. Все лучше, чем полные соблазнов сны и сердечные судороги при пробуждении.

Кардель, не успев войти в комнату, сел на стул, откинулся и провалился в сон.

И вот он опять мальчишка. Лет, наверное, тринадцати, но уже работает наравне с отцом — высоким, крепким мужиком, с ладонями как донца от бочек, постоянно раздраженным нехваткой денег. Их надел — крайний, дальше лес; никто не знает, где он кончается. Может, кто-то и знает, но тот, кто узнал, назад ни разу не возвращался. Хутор, если его можно так назвать, — деревянный сруб, проконопаченный мхом, с утрамбованным земляным полом, усыпанным для тепла еловым лапником. А надел на склоне холма — одни слезы. Сплошные камни. День за днем проходят в вечной борьбе: выкорчевывать камни и неизвестно откуда появляющиеся корни. Кардель еще в детстве понял: камни — тоже живые существа. Существа, противоположные человеку по самой сути. Их жизнь протекает в обратном направлении: из недр земли к ее поверхности. Рождаются где-то в глубине, можно сказать, в могиле, терпеливо поднимаются к свету и, достигнув цели, замирают. Копнешь — и появляется младенчески лысый череп здоровенного валуна, в прошлом году его точно не было. Иначе как объяснить, что на их земле урожай камней всегда больше, чем ржи? Была бы хоть какая-нибудь руда в этих камнях, семья бы разбогатела. И ладно бы, мелкие — чуть не каждую весну, не успеет прогреться и оттаять земля, обнаруживается новый камень с бочку величиной. Пока не выкорчуешь его ломами и лопатами, ничего не посеешь. Какие еще чувства может вызвать такая работа, кроме тоски и разочарования?

Юный Кардель ждет не дождется желанного дня, когда он сможет ответить на отцовские побои чем-то более существенным, чем слезы и сопли. Оттого и помогает так охотно в самой тяжелой работе, постоянно сравнивает свою силу с отцовской — и понимает, что разница с каждым годом становится все меньше.

А в хижине хлопочет мать. Он не знает точно, сколько ей лет, но ей бы больше к лицу были внуки, настолько состарилась она от побоев и выкидышей. В церковь ходит, прихрамывая и закрыв лицо платком, стесняется синяков.

— Что ж… погода, как видите, приняла сторону экзекуторов.

День и в самом деле жаркий, ни единого облачка, солнце сияет в гордом одиночестве, постепенно подкрадываясь к зениту. Кардель оглядел толпу — именно такое сборище он и ожидал увидеть. Поперечный срез населения. Впрочем, не совсем поперечный. Заметен перекос в сторону бедноты и недавно прибывших, еще не успевших вкусить все прелести городской жизни. Приговоренных высшего сословия казнят на площади, чтобы не оставлять пятен крови на дорогих одеждах знатных зрителей. Здесь-то такие пятна почитаются за особую удачу, но в Хаммарбю отсечение головы происходит редко. Здесь правит бал виселица.

У Карделя нет никакого желания глядеть на процедуру. Видел много раз, вряд ли его чем удивишь. Они нашли место немного в стороне.

— Он наверняка делает все, чтобы оставаться инкогнито. — Винге вынул из рта погасшую белую трубку и наугад ткнул в сторону толпы. — Изменил внешность… что-нибудь в это роде.

— И как мы его тогда найдем?

— Не думаю, чтобы он ожидал нас увидеть. Я и не рассчитываю, что мы его опознаем. Я рассчитываю, что он опознает нас и выкажет страх. Или удивление. Или, по крайней мере, беспокойство. Естественная реакция — сразу отвернуться, спрятать лицо и ретироваться. Вот среди таких и надо искать.

Они замолчали, вглядываясь в толпу. Пастор у виселицы читает молитву. Скоро все закончится, и тогда у них нет ни единого шанса. Публика начнет расходиться, и пойди найди среди расходящихся пытающегося скрыться…

— Жан Мишель… ваш протез. Не могли бы вы его снять и, к примеру, повесить на плечо. Мы должны сделать все, чтобы бросаться в глаза.

— Ну, знаете… — Кардель опешил, но выполнил просьбу. Осторожно развязал ремни, чтобы не тревожить культю, которую сам же и разбередил ночью.

Последний задушенный вопль повешенного, перешедший в угасающее глиссандо предсмертного хрипа.

Винге встал на цыпочки и вертел головой, как заводная кукла.

— Ну что? По-прежнему никого? — спросил он лишенным надежды голосом.

Кардель промолчал. Его внимание привлек некто в плаще и широкополой шляпе с опущенными полями, с бородой. Встретился он с ним взглядом или нет — точно не скажешь, но неизвестный внезапно развернулся и смешался с толпой.

— Вон там… смотрите. У самой виселицы. Видите?

— Сетон?

— Может быть. А может, и нет.

— Тогда быстро. Лучше потревожить постороннего, чем упустить такой шанс.

Они пустились бежать, Кардель впереди. Он рассекал толпу зевак, как нос корабля рассекает набегающие волны. Хотя этой весной он только и делал, что бродил по городу, марш-бросок — нечто совсем иное. Мышцы протестуют, дает о себе знать спина, ломит бедра. Толпа все реже. Скоро он оказался на возвышении, где ничто не заслоняло обзора.

И он его увидел. Бородач быстро, почти бегом спускался по склону. Кардель бросился вдогонку. Вниз бежать еще хуже — каждый шаг, словно ломом по коленям, от пыли слезятся глаза. Сетон, если это он, бежит так, будто сверху летит каменная глыба, и ему во что бы то ни стало надо успеть покинуть смертельно опасную зону. Расстояние между ними пока еще велико, но сокращается с каждым шагом, и гримаса боли на лице Карделя все сильнее напоминает волчью ухмылку: добыча не уйдет. Вон таможня с поднятым по случаю праздника повешения шлагбаумом, а дальше и спрятаться негде: пустырь с редкими, отдельно стоящими хижинами. Свистящий привкус крови во рту, в селезенку будто пику воткнули — плевать. Главное другое: победа близка. Очень близка.

А может, и еще ближе: Сетон остановился у шлагбаума и о чем-то заговорил с одним из прикомандированных по случаю необычного скопления народа полицейских. Показал в сторону преследователя. Кардель оглянулся через плечо: отсюда фигура Винге на висельном холме кажется совсем крошечной. Черт, ему надо бы быть под рукой с его полицейским мандатом. Выругался, побежал дальше и через мгновение оказался в окружении полицейских. Руки в перчатках подняты в предупреждающе-угрожающем жесте.

Кардель попытался что-то объяснить, но запаленное дыхание не дало такой возможности; из гортани вырвался только свирепый, больше похожий на рычание хрип.

Плюнул и сделал попытку возобновить погоню, но куда там!.. Самое малое полдюжины полицейских набросились, скрутили и заставили встать на колени. Унижение придало ему силы, и на какое-то время все, в том числе и он, катались по земле, сцепившись в клубок, где невозможно различить, кто есть кто. Наконец подбежал Винге, тоже задохнувшийся. Не сразу удалось ему вылить масло на водоворот тел, успокоить дерущихся и объяснить, кто есть кто и на чьей стороне право. Полицейские неохотно поднялись и стали приводить в порядок свои мундиры, бросая на Карделя ненавидящие взгляды.

Сетон исчез.

— Это был он?

— Кто ж еще? Бритва у него давно заржавела, бородища как у русского купца, но шляпу свою он потерял, и я… о черт, чтоб его…

Эмиль открыл рот, хотел что-то сказать, но промолчал: понял, что не время.

— Черт, черт… чтоб ему дьявол яйца поотрывал!

Винге кротко кивнул, соглашаясь, — да. Хорошо бы.

Кардель счистил грязь с панталон.

— Все. Ни на что не гожусь.

Они медленно двинулись в город. Винге нервно теребил часовую цепочку.

— Конечно, он, — неожиданно настоял Кардель. — Иначе с чего бы ему так драпать?

— Сетон не один в этом городе, у кого есть причины убегать, если почует, что его преследуют. У каждого второго неоплаченные долги, и кредиторы наступают на пятки. А среди кредиторов если и попадаются добродушные, то редко. Так что лучше удрать, чем пытаться выяснять, есть причина для бегства или нет.

— Нет-нет… я видел шрам. То есть… почти уверен, что видел.

— Наши неудачи продолжаются в геометрической прогрессии, — внезапно сообщил Винге, не заботясь, понял его Кардель или нет. — Мало того что Сетон ускользнул, он теперь еще и знает, что мы его ищем. Все очень плохо, и я боюсь, что будет еще хуже. Нам остается только ждать. Боюсь, скоро мы увидим еще один труп с его фирменной печатью.

— Что? Что нам остается ждать?

— На висельный холм он теперь и носа не сунет. Так что будет искать свои любимые развлечения где-то еще… очень и очень плохо, — повторил Винге. — Мы словно сами приглашаем его разыгрывать спектакли.

Они шли по Почтовому холму. Винге пнул ногой камень, и тот, подпрыгивая, покатился по склону.

— О черт… забери его преисподняя к такой-то матери…

Кардель посмотрел на него с удивлением, потянулся рукой к поясу проверить, не потерялся ли в драке кисет с табаком, и довольно кивнул.

— Вот это да… вы учитесь, Эмиль.

Воскресный день. Петтер Петтерссон ненавидит воскресенья всей душой. Колокола по всему городу призывают на воскресную службу, даже ядовито-писклявый колокол в капелле Прядильного дома и тот старается изо всех сил. Еще одна издевка, символ общенационального ханжества, предназначенный только для того, чтобы пробудить в нем муки совести. Ты хуже других, Петтер. Ты намного хуже других. Твое место в аду, а памятью о тебе будет презрение. Ты даже не можешь следовать образу, который сам себе выдумал.

Вот это самое худшее. Молния истины в тщательно оберегаемой и недоступной прочим тьме сознания.

Тяжело сел в постели. Ему показалось, что мозги сделались жидкими и перемещаются в черепе, стараются занять параллельное земной поверхности горизонтальное положение. Так вела бы себя на их месте любая другая жидкость.

Встал и пошел к рукомойнику. Налил воды, опустил лицо в воду и ждал до последнего, когда уже невыносимо загорелись легкие. Потом, набирая воду в горсть, плеснул на шею и живот. Член, как всегда, эрегирован, больно прикоснуться, но он по опыту знает: самоудовлетворение невозможно. Еще один повод для стыда. Только по ночам получает он облегчение, в лихорадочных снах. Просыпается с бьющимся сердцем и с липкими ляжками — как ребенок, еще не научившийся пользоваться ночным горшком.

Почему же так получилось? Сколько ни перемалывает в голове обстоятельства, вывод всегда один: во всем ее вина, этой девки Кнапп.

Дала слово и не сдержала. Врала прямо в лицо. И бросила, как глупого жениха, попавшегося на очередное женское коварство. Сто кругов, сказала. Небось даже и в мыслях такого не держала. Поймала в ловушку.

Это отвратительный обман не давал Петтерссону покоя. Мрачный, с темными кругами под глазами, ходил он по двору и срывал зло на ни в чем не повинных, голодных пряхах. Не раз зажмуривался — стряхнуть наваждение. Часто казалось: вот же она, девица Кнапп. И возвращался в свою комнату, но и там не находил покоя. Рваный, тревожный сон, полный дразнящими мечтами, как могло бы все сложиться…

Франц Грю просидел в «Последнем эре» с открытия до вечера. В одиночестве — единственным его компаньоном была свирепая жажда мести за пережитое унижение. Даже спать стал плохо. Эх, не будь он так пьян, показал бы ему… да что там: даже и пьяный — догадайся пораньше, с кем имеет дело, разве позволил бы так с собой обойтись! Хоть бы топор подвернулся или тесак — уж кому, как не ему, знать, как пустить его в ход! И вдобавок еще и Лотта Эрика вернулась, вечное напоминание о его позоре.

— Микель!

Тоненький голосок. Мало ли кого так зовут.

— Микель!

На этот раз он обернулся. От стайки подружек отделилась девочка и махала рукой — именно ему, никому другому. Обычные корзинщицы, серенькие худышки. Жмутся к стене, головы повязаны платками.

Лотта Эрика перебежала мощеную площадь. Корзинка пуста. Кардель обнял ее за плечи и отвел под колоннаду Биржи — там не так печет. Лето идет к концу, но солнце словно наверстывает весенние упущения.

— Лотта… как ты?

Девочка молча пожала плечами. Ответ он знал и сам: одежда в порядке, никаких пятен, свидетельствующих, что ей приходится спать на улице. Чистая мордашка, задорные глазенки. Никаких синяков на руках. Явно не ночует на улице. Бездомных отличить легко.

— Ничего.

— А дома как?

Отвернулась и сплюнула через плечо — пока, мол, все ничего, не сглазить бы.

— Но как он на меня смотрит, Микель! Глаза масленые. Моюсь, только когда его нет. Точно начнет подглядывать, это как «аминь» в церкви. Но не трогает, все, как ты сказал.

— Ты хоть немножко откладываешь?

— Сколько могу. Да что там… найти бы где-нибудь службу, чтоб с конурой — сразу бы сбежала.

— Да… — произнес Кардель и посмотрел на каменного льва, ритмично выплевывающего струи воды.

У фонтана свары вперемежку с хохотом — обычная история. Какой-то совсем юный подмастерье развлекает растущую толпу затейливой руганью, явно позаимствованной из лексикона учителя.

— Значит, вот что… во-первых, во-вторых и в-третьих. Он собирается тебе мстить. Как — не знаю. Как напьется, бормочет твое имя, а глаза… как у росомахи.

— Были и поумнее, и покрепче, чем Франц Грю.

— Он злющий. Особенно когда трезвый.

— Еще что?

— Ты говорил, ищешь какого-то дядьку. Я попросила девчонок… — Она махнула одной из корзинщиц.

Та оглянулась, словно хотела убедиться, что зовут именно ее. Убедилась, подошла и сделала неожиданно образцовый книксен. Кардель одобрительно кивнул.

— Это Лизабет. Младшая сестра одной тут… в общем, та у Гертруды ходит. Расскажи дяде Микелю, что ты видела.

Маленькая, плотненькая, на пару лет моложе Лотты.

— Там мужчина живет. В квартале Кассиопея то есть. От нас рукой подать. Поселился осенью, всю зиму носа не показывал. Мой двоюродный брат таскает ему дрова, ну там, еду, выпивку… уж не знаю. За плату, само собой.

— Вот как? Интересно…

— Теперь у него борода. А когда переехал, не было. Тогда у него шрам был на щеке — жуть одна.

— На какой?

Девочка задумалась, потом приложила палец к левому уголку рта и оттянула в сторону.

Кардель не успел попросить показать поточнее, как вмешалась Лотта. Ей не терпелось изложить третье дело, наверняка казавшееся самым важным. Она помахала рукой еще одной подружке с отцветающим синяком под глазом. Та покраснела до ушей и, только когда подошла вплотную, вынула руки из-за спины и вручила Карделю затейливо сплетенные в косичку цветы. Девочки торжественно молчали. Даже сквозь сомнительные запахи Большой площади пробивается горьковатый и волнующий аромат полевых цветов.

— Это мы у таможни собрали, — пролепетала подошедшая и тоже сделала книксен, правда, не такой элегантный, как подруга.

Кардель сильно разволновался, хотя не очень ясно представлял, что будет делать с этим подарком. Дарительница, сначала пятясь, а потом почти бегом отошла к подружкам, и они исчезли всей стайкой. Серые рваные платья будто растворились в стенах домов. Осталась только та, что живет в квартале Кассиопея.

Кардель сунул цветочную косичку за пояс и двинулся за провожатой.

Они ждут. Выше по лестнице — полицейский. Винге на всякий случай попросил о подкреплении — перекрыть путь к бегству. Парень делает все, чтобы оставаться инкогнито: пальто поверх мундира, бляху засунул под ворот.

Комната маленькая. Клопы висят гроздьями: ручные, терпеливые создания, привыкшие к долгому ожиданию. Воздух затхлый, почти тюремный. Карделю хорошо знаком этот запах; запах месяцами не проветриваемого жилья. Так пахло в доме для душевнобольных в Данвике, в Кастенхофе, так пахло в трюме «Ингеборга», в военных бараках, в подвалах Индебету. Собственно, и его съемный угол прошедшей зимой пах не лучше.

Кардель потряс головой — отогнал малоприятные воспоминания. Даже удивительно, как в таком незначительном пространстве находится место для горячих сквозняков. Дует отовсюду: из-под гнилых досок потолка, из-под пола, из щелей, где деревянные рамы с очевидным отвращением соприкасаются с каменной кладкой. И сквозняки довольно скверного свойства: мало того что не приносят прохлады, им загадочным образом удается гонять застоявшийся воздух из угла в угол, не заботясь, чтобы заменить его на свежий. А зимой — даже подумать страшно; при таких щелях даже изразцовая печь бессильна против холода, как ее ни топи.

— Если это и вправду убежище Сетона, то мы преувеличиваем его возможности. Конечно, стокгольмские квартиросдатчики — мерзавцы, каких мало; думаю, нечистый уже приготовил им место в самом горячем котле. Но даже они за такую крысиную нору много не потребуют.

— Вот и хорошо, Жан Мишель. Вы понимаете, что это значит? Это значит вот что: ему пока не удалось примириться со своими братьями по ордену. Если бы удалось, он жил бы получше.

Эмиль двумя пальцами вытащил из-под койки книгу. Знакомые буквы, но понять ничего нельзя.

— Французский? — наугад спросил Кардель.

Винге кивнул.

— Эту книгу упоминал Тре Русур в своих записках. Взял, чтобы убить время обратного плавания. Взять-то он взял, но не думаю, что читал. «Злосчастье добродетели»… — Винге бледно улыбнулся. — Кому захочется это читать? И в чью больную голову пришло дать такой подзаголовок довольно-таки шаловливой «Тысяче и одной ночи»?

На дне сундука — узел из промасленной тряпки. Кардель поднес его к окну и торжествующе рявкнул:

— Черт бы меня побрал! Я, конечно, полный профан в геральдике, если не считать уроков вашего брата. Но черт бы меня побрал, — повторил он с нажимом. — Черт бы меня побрал, если это не фамильный герб Тре Русуров. Поглядите на розы! Это же розы! Розы, розы, не спутаешь. А уж до трех-то я считать как-нибудь умею.

Винге развернул сверток.

— Пистолет Эрика. С монограммой, все как полагается. Тот самый, что Шильдт брал с собой в Куль-де-Сак. Теперь Тихо Сетон у нас в руках, Жан Мишель. Теперь он уличен и в других преступлениях, не только в тех, которыми хвастался сам.

— Все, что можно было продать, уже продано, — заключил Винге. — А если он держит все деньги при себе, вряд ли их очень много.

Кардель кивнул и задумался.

— А разве вы, Эмиль, не чувствуете запаха?

— Здесь много запахов. Какой именно вы имеете в виду?

— Запах отчаяния и обреченности.

На этот раз угощает Кройц. Наливает Францу Грю еще стаканчик, хотя тот и без того пьян. Но какой дурак откажется от угощения? Будешь пьян сегодня — глядишь, и завтра проснешься пьяным; такие чудеса случаются время от времени. Уже несколько часов Кройц терпеливо выслушивал флотские воспоминания, чередующиеся с ругательствами в адрес Карделя. Грю горячился все больше, орал так, что, наверное, на том берегу слышали — правда, с каждым стаканчиком все менее разборчиво, временами просто гневно мычал, как недоенная корова. А Кройц держался. Он, конечно, нуждался в горячительном — набраться смелости, но не настолько, чтобы потерять соображение. В делах, подобных этому, куда более крепкие мужики ломали шею. Он все время поглядывал на тех двоих, у дверей, — в обычные дни он бы постарался с ними не встречаться. Хватит ли им по кувшину пива на каждого, чтобы не терять терпение? В кабаке все шумнее, дым разъедает глаза — не пора ли от ругательств перейти к делу?

Кройц передвинулся по лавке и дружески обнял Грю за шею.

— Я же пришел не только войну вспоминать. Я тут поспрашивал кое-кого… Ты думаешь, ты один такой, кому Кардель насолил? — Нагнулся еще ближе и шепотом продолжил: — Я теперь знаю, где логово этого гада. Что скажешь, Франц? Можем ведь и прогуляться по Скорняжному переулку?

Грю уговаривать не надо. Он совершенно уверен в своей боеспособности, хотя на ногах стоит так себе, приходится поддерживать под локоть. Кройц кивнул тем, у двери, пригляделся внимательно — нет, вроде не слишком набрались. Два крепких парня с востока. Он нашел их в гавани. Готовы на любые предложения, если только намекнуть: не бесплатно. Убить кого? Почему нет… все лучше, чем когда тебе рвут задницу, пока ты стоишь на коленях за сортиром. У каждого нож, Кройц глянул — как раз то, что нужно. По лезвиям видно — побывали в деле. Сталь помутнела от частых встреч с бруском. Что ж… вперед. Передал им полубесчувственного Грю и двинулся в путь. Парни ухмыльнулись и привычно подхватили Грю под руки с обеих сторон. Видно сразу: не впервые приходится им провожать подгулявшего товарища. Франц пустился с ними в разговор, нимало не заботясь, что они не понимают ни слова.

Перешли Стрёммен. Дальше, в Городе между мостами, дорогу показывал Кройц.

И сам бы не мог сказать, спал он или не спал, — как только Винге появился на площадке, тут же открыл глаза. Вернее, один глаз. Он сидел на полу, прислонившись спиной к каменному столбу, по которому вилась спираль винтовой лестницы. Из бойницы в пролете сочился пасмурный утренний свет. Карделю показалось, лучи не падают прямо, как им полагается по закону, а ползут по спирали. Сообразил, что кружится голова, зажмурился — надо же снять наваждение.

— Доброе утро, Эмиль.

— Жан Мишель! Вы меня испугали. Что случилось?

— Случился… э-э-э… как бы вам сказать… ночной визит. Довольно скандальные посетители. Что хотели сказать — не знаю… удрали, как зайцы. Вот и решил убедиться, уж не собрались ли они и к вам заглянуть.

— И вы просидели тут всю ночь?!

Кардель потянулся и покачал головой:

— Куда там — всю ночь. Всю ночь я бы не высидел. Всего-то несколько часов. Даже и ждать не собирался, пока вы меня обнаружите. А тут мести начали — ш-ш-шу — ш-ш-шу, ш-ш-шу — ш-ш-шу… ну и прикорнул.

Винге присмотрелся: рукав синего форменного кителя потемнел.

— У вас кровотечение.

Кардель спрятал руку за спину.

— Чепуха. Царапина. Нож скользнул — и всех дел. Не о чем говорить.

Он с некоторым усилием, но довольно бодро поднялся. Постарался выглядеть как можно бодрее.

— Кто это был?

— Удивляться нечему. Я за последнее время немало осиных гнезд разворошил. А это дело такое: рано или поздно ужалят.

— И все же? Что произошло?

— Я вообще-то вернулся поздно, порядком за полночь. Даже лечь не успел, слышу — какой-то шум на улице, а потом и на площадке. Если уж пустились на такое дело, могли бы и потише. А с другой стороны — сами подумайте. Время такое, что кто бы сомневался — я уже давно задаю храпака. Ну, тут что… двое протаранили дверь. Задача нетрудная — я же месяцами вышибалой подрабатывал… а вышибале за что деньги платят?

— Чтобы вышибал, насколько я соображаю, — улыбнулся Винге.

— В чем, в чем, а в сообразительности вам не откажешь. Вот я их и вышиб. Но они оставили за собой труп. Я к этому отношения не имею, но вообще-то он мне знаком. Еще по флоту. Боевой товарищ… только никакой он мне не товарищ. Я его навестил весной… назвать это товарищеской встречей мало кто решится.

— А тело?

— Отнес на улицу и посадил на углу. А старуху-служанку из хозяйского флигеля попросил прибраться. Она мне обязана кое-чем, а держать язык за зубами ее учить не надо.

— А зачем они… одного из своих? Очень странно.

— Черт их знает. Ножом в спину ударили. Крови столько… думаю, прямо в сердце. Но вонь такая, будто у него в жилах не кровь, а перегонное. Если его приятели пили с ним, могли и по ошибке заколоть. Темно, да еще кровь играет.

— Вы так думаете?

Кардель покачал головой:

— Ну нет. Я так не думаю. Если бы я так думал, нашел бы получше место, чем ваша площадка… Но, как сказано, не знаю. Как ваш брат говорил — есть такой закон. Закон парности случаев. Вот чтобы никакой парности не вышло, решил к вам забежать.

Винге вернулся в комнату и через секунду появился уже в накидке. Тщательно запер дверь.

— Я сейчас иду к Блуму. Узнаю, какой урожай убитых нынче ночью. Но вряд ли эта история на совести Тихо Сетона.

Кардель проводил его вниз, и только теперь, на свету, Винге заметил, насколько бледен его напарник.

— Жан Мишель… позвольте осмотреть вашу рану.

Схема одна и та же, еще с начала года. Эмиль приходит на место встречи в квартале Цефей и ждет. Если ночь прошла без приключений, никто не является — через условленные четверть часа можно уходить. Если Исак Блум заподозрил что-то необычное, является сам, а когда события не выходят за пределы вполне тривиальных, приходит посыльный с оставленными на рассвете докладами ночной стражи. Либо устными, либо кое-как накорябанными в журнале. Кляксы и чудовищные ошибки свидетельствуют как о серьезных пробелах в образовании ночных рыцарей, так и об их сомнительной трезвости. Ничего не остается, как самому начинать обход моргов. Единственная ценная информация в этих докладах — географическая. Где именно произошло убийство. Винге приходится самому обходить морги. Могильщики его уже знают. Некоторые сопровождают каждое его появление злобными комментариями. Их можно понять: лето, жара, хоронить надо как можно быстрее — иначе не продохнешь от мух и другой нечисти. Другим наплевать, даже рады отсрочке — не надо сразу браться за лопаты.

Но на этот раз все наоборот: Блум пришел сам. Мало того, пришел раньше. Нетерпеливо топчется и поглядывает на часы. Что-то не так.

Винге прибавил шаг. Как только Блум его заметил, многозначительно прищурился.

— Говорил со старшим в ночной страже, — произнес он, не здороваясь. — Нашли труп. Думаю, для вас представит интерес…

— Где нашли? — прервал его Эмиль.

— В Королевском саду.

Винге, ни слова не говоря, повернулся на каблуках. Хитрого, многозначительного взгляда Блума и единственного произнесенного им слова вполне достаточно.

— Эмиль! Да погодите вы. Пусть толпа у моста схлынет.

— Какая еще толпа?

— Полиция на каждом углу. Мой вам совет — дождитесь вечера, пока приберутся. Сейчас в городе истинный свинарник.

— Зачем? Почему именно сейчас?

— Очередная попытка Ройтерхольма заслужить расположение горожан. Все лето только и писали, что город кишит бродягами и бездельниками, и, похоже, барон решил принять меры. Ничего хорошего не жду. Боюсь, канавы покраснеют от крови еще до захода.

Свет режет глаза.

Надо поднять руку, защититься от света, хотя эта сторона улицы в тени, это Кардель прекрасно понимает. Потом изменяет слух. Городской нестройный шум взлетает к небесам, и уже будто там, в недоступной выси, скрипят несмазанные колесные оси, грохочет свалившееся с повозки кровельное железо… мерно цокают копыта по булыжнику, кричит женщина — то ли кончает, то ли кончается — и взывает о помощи. Он пытается защититься от этих звуков, но не может; дергается, ни с того ни с сего отскакивает в сторону — прохожие оглядываются и смотрят, как на пьяного или помешанного. С ним никогда такого не бывало. Кардель пустился бежать: надо поскорее добраться до своей комнаты.

Прихватил по пути кувшин с водой, сел на край откидной койки и, неуклюже придерживая подбородком, засучил рукав. Пора наконец заняться раной. Уже несколько дней прошло.

Неумолимо приближается ночь. Круглая восковая рожа луны уже ухмыляется с быстро темнеющего неба. Колокола звонят не смолкая… нет, это обман чувств. Но идти он может, в ногах судорог нет. Хуже всего лицо. Сначала возникает эта издевательская, с оскаленными зубами, ухмылка, за ней следуют шея и плечи, будто их стягивают ремнем в тугой узел. Затем выгибается спина — так, что позвонки хрустят, мышцы бедер делаются каменными. Предсказать невозможно, никакой регулярности. Он послушал колокола на башне Святого Никласа и досчитал до тысячи, прежде чем малый колокол пробил первую четверть и начался очередной приступ.

Гордый город… как он по нему тосковал! Когда-то у него было почетное место на трибуне на гладиаторских боях, город был его другом и любовником, но, как все любовники, изменил в первую же трудную минуту и теперь с трудом выносит его присутствие. Он загнан в лабиринт страха, то и дело слышит поступь однорукого и неутомимого минотавра. Тихо Сетон почти не выходит в город, всегда в шляпе с широкими свисающими полями и в шарфе, намотанном на отросшую за зиму бороду. Чужое, видно отданное кем-то в залог пальто с замахрившимися полами чуть не до пола, воротник поднят. Пригибаясь, идет он крысиными тропами от квартала к кварталу, заглядывая за угол, чтобы увидеть, кто там движется навстречу. Неудачное столкновение — и все кончено. Он уже выучил приливы и отливы города и решается высунуть нос, либо смешавшись с толпой, либо на вовсе пустых улицах с погашенными фонарями. Хуже всего субботы: надо идти от Слюссена через весь Сёдермальм к Хаммарбю, на Висельный холм. Но противостоять этой тяге он не может. Не может и не хочет: не хлебом единым жив человек.

Иногда по вечерам он поднимает голову и смотрит на освещенные окна богатых домов. Именно там происходит то, что заслуживает называться жизнью. Жизнью, которой он жил и сам, а теперь лишен. Скоро длинные пиршественные столы уберут и начнутся танцы. Город, с которым Тихо Сетон возобновил знакомство, тот же самый, но и совершенно иной, потому что теперь он видит его под иным углом зрения. Тот, прежний, знакомый ему город — город роскоши и изобилия. Дворцы и усадьбы в сверкающих кварталах, полы, по которым можно ходить в башмаках на атласных подметках, залы и спальни с высокими потолками, где в намалеванном небе с облаками парят голенькие купидоны. Драгоценные ткани, переливающиеся в свете люстр и канделябров золотом и киноварью.

А Стокгольм, в который он провалился, совсем иной. Город крыс и вшей. Потолки такие низкие, что рискуешь набить шишку, если неосторожно выпрямишься во весь рост. Сальные свечи и фонари с конопляным маслом на улицах вряд ли выполняют свое предназначение: чтобы за производимым ими чадом разглядеть источник света, нужна привычка и снисходительное расположение духа. Постоянный полумрак фильтрует все цвета, кроме серого; серые дома, серые улицы и переулки, серые тени людей, о чьих намерениях можно только догадываться. Природа более законопослушна, чем люди; уж она-то исправно выполняет закон о запрете на роскошь: какая-нибудь яркая лента в волосах уличной девчонки тут же блекнет в сером скучном тумане.

Нечистоты на улицах, которые приходится обходить за сажень — приглашение на танец, но танец особого рода. Так танцует медведь на цепи — злобно и неохотно. А если подует со стороны Мушиного парламента и Кожевенного залива… И что? Даже это соревнование в зловонии не многим хуже, чем спертый воздух в его каморке.

Хуже всего оказалась весна, когда обнажились милосердно скрытые снегом нечистоты. Он прижимается к грубо оштукатуренным стенам домов в Жженной Пустоши, пропускает почтовые дилижансы и смотрит, как из них высыпают прибывшие в надежде на лучшую жизнь провинциалы. Как уличные мальчишки, стараясь заработать лишний рундстюкке, помогают разгружать тяжелые сундуки. Мало того — успевают кланяться и улыбаться приезжим, как давно ожидаемым дорогим гостям. Услужливость заведомо притворная — Тихо Сетон с удовольствием смотрит, как добровольным помощникам удается прихватить что-то и, хохоча, пуститься наутек. Сорванцы прекрасно знают: в паутине переулочков и проходных дворов их не догнать.

Забыть бы эту омерзительную зиму, но память никогда не была его союзницей: то и дело подкидывает картинки, которые он вовсе не хотел вспоминать. Неделя за неделей в насквозь продуваемой каморке, коптящий фитиль лампы на рыбьем жире. Единственный посетитель — мальчишка, хозяйский сын. Условленный стук в дверь, дрова, еда из трактира в соседнем доме — одна и та же слизистая каша, но каждый раз с новым названием. Книги, наугад выбранные на распродаже его собственного, оставшегося без хозяина имения.

Изобретательность клопов не знает границ, хотя времени для военных действий больше чем достаточно. Оборонительная стратегия проста: давить, давить и давить. Со временем стало даже сподручнее: на пальцах появились твердые, как тиски, мозоли. Тоска копится, как вода перед запрудой, давление нарастает с каждым днем, и не всегда ясно, где проходит грань между тоской и безумием. Сложная система ставок в играх жизни постепенно упрощается, пока не остается последняя ставка и последняя игра, которую надо выиграть во что бы то ни стало: сама жизнь.

Выжить. Остаться среди живых.

Люди, которых он встречает, ему отвратительны. Уродливые дети, шлепающие по бесконечной луже земного существования без единой разумной мысли. Кто-то старается ублажить свою плоть, которая все равно скоро его предаст и бросит в пучину страданий, другие, кому любовь купить не на что, находят утешение в перегонном. И самое главное — его пугает сила, с которой они цепляются за эту ничтожную жизнь. Сапожный подмастерье с израненными, кровоточащими руками, секретарь из какой-то коллегии в кривых очках с поцарапанными стеклами, щеголь, которому втридорога всучили нарядные тряпки с обещанием, что все будут завидовать, беременная неизвестно от кого, не поднимающая глаз от срама служанка… Вяло и неохотно занимают они свои места в партере театра земного существования, не понимая, что тут делают. Цель и смысл жизни загадочны с рождения и до могилы, но они над этой загадкой не размышляют. Надо думать, это их и спасает.

Спустился на Корабельную набережную. Крутой уклон ускоряет и без того торопливый шаг. За статными домами вздыхает море, тихо поскрипывают якорные цепи кораблей. И как всегда — кучки пьяных матросов, бормочущих что-то на непонятных языках. А может, на одном и том же, но все равно непонятном.

Поначалу казалось: все продумано. Исчезнуть с глаз на несколько месяцев. На сколько? Ровно на столько, чтобы остыл след и поубавился энтузиазм ищеек. Эти месяцы невольного безделья он посвятит чтению и раздумьям. Дождаться солнца, как дожидается его змея, прячась в щелях скал, — спокойно и мирно. Но не прошло и недели, как он понял: вместо уютного гнездышка ему достался ад — грязная, кишащая насекомыми и к тому же холодная дыра, в которой даже свое собственное, казалось бы, неисчерпаемое общество, быстро стало в тягость. В январе три недели провалялся в лихорадке, ничего не ел, кроме нескольких глотков бульона за весь день, — и что же? Эти недели оказались едва ли не лучшими: бредовые видения куда приятнее, чем действительность.

У всех на устах имя Линдегрена — оказывается, упсальский юноша, известный озорными застольными песенками, несколько лет назад ошеломивший публику «Слепым любовником», написал новую пьесу — неслыханный успех обеспечен. Пьесу в театре обсудили, одобрили, отрепетировали — и, как говорят, ждут триумфа. Билеты на премьеру давно проданы. Счастливчикам приходится отбиваться от предложений продать их за двойную цену, а то и дороже.

Сетон от соблазна продать подарок Болина удержался. Черт его знает, а вдруг старик сам припрется в театр, проверить?

А ведь когда-то часто ходил на такие представления, билеты буквально совали ему в руку. Он был всем нужен — подольстить на всякий случай или попросить о какой-то услуге. Но в приглашении Болина вполне может быть заключен подвох.

Ну нет. Преодолеть искушение. К тому же если и есть что-то достойное в жизни города — так это театр.

Он идет в театр. Пусть будет все, как раньше.

— Копенгаген сгорел! — Крики под окном.

В переулке возбужденные люди. Да, в датской столице катастрофа. Стечение обстоятельств — малоснежная зима, сушь, прошлогодняя трава высохла очень быстро. Нечаянно оброненная искра, крошки не прогоревшего табака из небрежно выбитой трубки — и несчастье на пороге. Кристианборг выгорел дотла, бездомные пытаются что-то строить, чтобы не остаться без крова. «Это предупреждение!» — каркают доморощенные пророки. Стокгольм на очереди. Каменные дома? Перестаньте, и каменные огню нипочем. Старожилы-то понимают, какую цену приходится платить за тепло в очаге и свежевыпеченный хлеб. Красный самец регулярно навещает Стокгольм, и ничто не говорит, что он собирается отказаться от этой привычки.

Сетон знает лучше других: старики правы. Красный самец отнял у него все.

Наступило лето. Неизвестно, что хуже — духота в его каморке невыносима. Зимой можно завернуться в одеяло, подтопить, если есть дрова, печку. А от жары защиты нет. Дышать нечем, пот льется ручьями, организм настойчиво требует вернуть потерянную влагу. Зуд от укусов клопов нестерпим.

Он потерял счет дням. Громоподобные колокола Святой Гертруды созывают на службу. Опять суббота. Во что бы то ни стало надо выйти. Хватит.

Его худший враг — день — становится все длиннее и длиннее. Солнце патрулирует от конька к коньку, выжигает тени и редкие утренние туманы, не оставляя ни одного укромного местечка, чтобы переждать жару. Даже стены в каморке будто сдвигаются, запах грязи и пыльного дерева проникает во все поры. Сетон мерит пол от окна к печи, от печи к окну — бесчисленное количество раз. Каждый громкий звук со двора заставляет вздрагивать. В ушах по-прежнему стоит надтреснутый, со старческой хитрецой голос Болина. От жары потрескивают рассыхающиеся доски пола, словно кто-то, точно издеваясь, стучит в его клетку — надо бы разбудить задремавшего попугая.

Ночью в Городе между мостами фонари не зажигают. Солнце, если и заходит, то прячется где-то за горизонтом, настоящая темнота не наступает. Преодолеть сизое тревожное свечение неба под силу разве что самым ярким звездам. А фонари мало что добавляют — и так светло. Их начнут зажигать, только когда осень опять погрузит переулки во мрак. Толку от них, правда, немного, но все-таки есть. Они ничего не освещают, зато помогают найти дорогу от одного квартала до другого — по пятнышкам света в темноте. Иной раз в потрескивании сильно пахнущего конопляного масла чудится заговорщический шепот. Но все это будет позже, а до августа — никаких фонарей. Только белесый, створоженный купол неба и конусы света из открытых настежь дверей трактиров.

Ночью, когда лица прохожих выглядят как размытые бледные пятна, Тихо Сетон решается выйти из дома. Тоска и разъедающее душу отчаяние словно выталкивают его на улицу. Без всякой цели бродит он от причала к причалу. Старается ни к кому не приближаться. Часы на церковных башнях бьют десять, барабанщики начинают свой прибыльный ночной обход. Не хочешь закрывать кабак — плати.

Звуков много, но все они как бы под сурдинку. Басовые ноты виолончелей, сопровождающих контрданс во дворце, перемежаются жалобными криками больных младенцев и пьяным пением. Угрожающие выкрики, звуки ударов — драки возникают так часто, что кажется, чуть не все обитатели города находятся в постоянной вражде и только и ждут, чтобы схватиться с недругами. Дерутся везде — у дверей кабаков, в переулках, в публичных домах на Баггенсгатан. Полно карманников, но его они не трогают — бедно одет, не пьян и, как и они, ищет переулки потемнее. Может, боятся какой-нибудь заразы.

Секта разместилась в куда более комфортабельном помещении, чем предполагал Сетон. Совсем рядом с каменной оградой Королевского сада. Чугунные, искусного литья калитки все еще открыты, за ними виднеются ярко-желтые стены оранжерей и высокие, выше человеческого роста, мастерски постриженные кусты самшита, образующие затейливые лабиринты. Чуть подальше, у Кошачьего моря — усадьба, к ней пристроен довольно вместительный молельный зал. Воскресенье. Как раз то время, когда колокола всех церквей призывают прихожан на воскресную службу. Под солнцем кресты и петухи на шпилях вспыхивают золотом, а звон колоколов, кажется, зарождается где-то там, в прозрачной голубизне неба.

А в усадьбе звенит всего один — негромкий, но звонкий и строптивый пастушеский колокольчик. Сектанты собираются по одному и группами. Кто-то оглядывается и пригибается, стесняется своего еретичества, другие, наоборот, выпрямились во весь рост и высокомерно посматривают по сторонам, будто гордятся своим презрением к отброшенному лжеучению. Пришло совсем немного, человек тридцать. В зале еще задержалась ночная прохлада, даже окна мгновенно запотели от дыхания. Все расселись полукругом перед скамьей, закрытой вышитым покрывалом, — нечто вроде алтаря. Сетон присел с самого края.

У стены — деревянная фигура Христа на фоне натянутой простыни. Распятие. Такого Спасителя Сетон никогда не видел. Фигура примерно в натуральную величину. Дерево обработано довольно грубо, то ли намеренно, то ли по неумению. Видны следы инструментов скульптора, но очень быстро становится понятно: тот, кто держал в руках резец и стамеску, черпал вдохновение не в мастерстве, а в вере. Ни одна деталь страданий Спасителя не ускользнула от его внутреннего взора. Лик, искаженный болью, бессильно упавшая голова, натянутые, как струны, сухожилия. Из-под тернового венца на лицо стекает кровь, а отверстие в груди тщательно вырезано по форме только что вынутого копья. Тело матово-желтоватого цвета, какой бывает у новопреставленных, зато ярко-красная, еще не успевшая свернуться кровь тревожно алеет в свете больших сальных свечей.

Закрыв глаза, в молитве склонился Ларс Свала. Он и пригласил Сетона на эту тайную службу. В зале очень тихо, настолько, насколько может быть тихо на собрании молчащих людей. Шуршание одежды, скрип скамеек — кто-то решил переменить положение. Как ни странно, все эти еле слышные звуки только подчеркивают тишину. Сетон исподтишка посмотрел на собравшихся. Самые разные люди: старые, молодые, мужчины, женщины. Нищие в рванье по соседству с вполне приличного вида буржуа. Ничего общего. Нет, общность есть; общность легко читается на их лицах.

Ларс закончил свою беззвучную молитву и открыл глаза. Несколько секунд молчал, потом ласково улыбнулся:

— Братья и сестры, в это воскресенье мы собрались не для того, чтобы услышать записанные слова давно умерших людей. Мы хотим услышать тех, кто сам видел Создателя. Кто хочет поделиться?

Женщина около пятидесяти лет начала переминаться с ноги на ногу, все быстрее и быстрее, пока Ларс не обратил на нее внимания и не пригласил к импровизированному алтарю.

— Эльза Густава…

Собравшиеся расступились, женщина на подгибающихся ногах прошла вперед и некоторое время молча двигала челюстями, будто что-то жевала беззубым ртом. Судорожно вздохнула и начала свой рассказ:

— В детстве-то я очень верила в Христа, очень. Вот только не хватало мне чего-то. Молюсь, молюсь — а сама ничего не чувствую. Мать спросила, но что мать-то? Пересказала мне слова, вот, говорит, молись, дочка. Велела наизусть выучить и читать перед сном. Каждый день читай, говорит. Читаю, а слов не понимаю. Потом послали меня в Стокгольм работу искать — и вот тут-то вовсе я оглохла. Не слышу голос Небес, и все тут. Не слышу и не слышу. А Стокгольм, сами знаете. Тут застолье, там танцы… Грешу, а совесть-то мучает. И вот лежу как-то ночью без сна, верчусь, мучаюсь: то, что сделано, — сделано, не вернешь. И вдруг видение… Иисус! Стоит у постели моей, голый и в крови, будто только что с креста.

Она разрыдалась, но взяла себя в руки и продолжила, всхлипывая и пристально глядя поверх голов собравшихся, точно вновь видела все, о чем рассказывала:

— Лежу я, шелохнуться боюсь… А Он все улыбается и показывает мне на рану на груди, еще кровь сочится. Поцеловала я рану, вкусила святой крови… и вот что я скажу вам, братья и сестры: поцелуй тот слаще был, чем все поцелуи, что достались мне за мою грешную жизнь. И обнял Он меня и поклялся, что будет женихом моим на все времена. И такое наслаждение меня охватило… никогда такого не испытывала.

К своему дому Сетон подошел ближе к ночи. В голове все еще звучали слова еретика и сектанта Ларса Свалы. В подъезде, как всегда, несколько пьяниц. На этот раз пьянее обычного. Видимо, их осенила здравая мысль: лучше пропить последние рундстюкке, чем дожидаться, пока тебя обчистят. Самые опытные заранее вывернули карманы — верный способ не вынуждать воров делать ненужную работу, а потом срывать разочарование и злость ударами и пинками. Булыжник у калитки загажен, как никогда; он даже поскользнулся и спугнул целый рой мух. Во дворе в клетке храпит во сне старая свинья; на прутья навешаны обломки медной посуды, призванные играть роль сигналов тревоги: загремят, значит, воры опять пытаются увести свинью.

Как всегда, задержался в тени, оценивая обстановку. Решил было, что все спокойно, но какое-то неназванное чувство сверх известных пяти уведомило: он не один. Луна спряталась за облаками; он присмотрелся и в звездном свете увидел маленькую фигурку.

— Господин? — тихий шепот.

Он видел ее и раньше: одна из девчонок, постоянно шмыгающих в квартале. Родители не замечают ее, но и она, в свою очередь, плевать хотела на обязанность присматривать за младшими. Прекрасно знает: если успеет появиться дома, пока родители еще не протрезвели, никакого наказания не последует. Что ей нужно? Догадаться нетрудно: решила сделать его одной из дорожных вех на пути к публичному дому на Баггенсгатан.

— Я вас уже несколько часов жду. — И тут же приложила палец к губам: отвечать не надо. — И не я одна.

Знаком велела подойти поближе и указала на окно его угловой комнаты. Он присмотрелся и увидел еле заметный свет, настолько слабый, что, если не знать, ни за что не заметишь. И даже сейчас, когда знаешь: то светит еле-еле, то вдруг наступает полная тьма.

Кто-то его там ждет. Засада?

— На закате пришли. А я и думаю — если друга дожидаются, почему свет не зажигают? Тихо сидят, как мыши. Ждут.

Сетон инстинктивно отпрянул от калитки и встал за кирпичным столбом.

— А ты знаешь, кто они?

— Одного знаю. Пальт Кардель. А с ним какой-то дядька, тощий, как салака. И еще двое из Индебетки.

— И с чего ты решила меня предупреждать?

— Господин живет здесь уже давно. Один из нас, можно сказать. И что было бы с Городом между мостами, если б хотя бы соседи не подставляли друг другу плечо? Но, как говорится, сделал добро — получи добро в ответ. Может, у господина найдется несколько лишних монеток в кошельке?

Сетон проворчал что-то, порылся вслепую в немногих оставшихся монетах, нащупал шиллинг и протянул девчонке. По крайней мере, теперь не придется платить хозяину. В это логово он уже не вернется.

Повернулся и хотел уходить, но девчонка ухватила его за рукав.

— Господин? Мне кажется, я заработала и побольше того.

Она намеренно повысила голос. Сетон хотел было шикнуть, но вдруг сообразил: его грабят. Эта маленькая мерзавка пользуется обстоятельствами. Протянул еще шиллинг, но она не взяла.

— Они-то там, наверху, наготове. Закричу, и они тут как тут, избави Бог такому случиться. А я-то что? Ребенок, спать давно пора. Ах, господин… ночь полна опасностей. Маленькая я еще… До чего ж страшно маленькой ночью.

— Страшно? Так беги домой. Луна, сама видишь, за тучами, темнотища, а мне повернуть за угол — и нет меня. В жизни не найдут.

Девчонка с деланым равнодушием пожала плечами:

— Может, и не найдут. А догадаются, куда вы побежали, вот и найдут. Найдут, не найдут — так на так. Но господин наверняка заметил: кто-то опрокинул бочку с помоями, поскользнуться — нет ничего проще. Бежать несподручно, особенно ежели торопишься.

Он не столько увидел, сколько угадал ее самодовольную усмешку.

— И какая же цена тебе кажется разумной?

— Думаю, кошель господина будет в самый раз. Только весь. А может, еще чего найдется, что можно продать.

— Ну, хорошо. Только давай-ка отойдем на несколько шагов. Недалеко, так, чтобы господа там, наверху, не услышали твой крик. Но и достаточно, чтобы мне успеть убежать, если ты все же завизжишь. Кто тебя знает, вдруг захочешь и с них получить.

Девчушка кивнула в знак согласия. Она прекрасно знала правила мира, в котором ей выпало жить, — как отошли, встала на некотором расстоянии. Этот чужак вполне может пришибить ее, как муху.

Сетон протянул ей кошелек.

— А если встретимся еще раз? Ты об этом подумала?

Она равнодушно пожала плечами и сунула добычу под юбку.

— В прошлом году нас было девять подружек. Трое отпраздновали Новый год под землей. Четвертую унесла лихорадка в апреле, одна пошла на Баггенсгатан, еще одну забрали в детский дом. Так что я… Ну что я… Подвернулся случай — пользуйся. Пусть о завтрашнем дне думают те, кому по карману о нем думать.

У Ларса Свалы замечательный голос, как раз такой, каким должен обладать проповедник. Звучный, чувственный баритон. Не надо напрягаться, чтобы быть услышанным. Последователи внимают ему с восторгом, близким к эйфории. Те, кому трудно сдержать чувства, начинают раскачиваться с ноги на ногу, будто их сердца подчиняются общему пульсу. На этот раз пришло больше: пятьдесят — шестьдесят сектантов. Сетон в десятый раз всматривается в лица и в десятый раз поражается, насколько они разные. Перемешаны все четыре сословия. Ремесленники, подмастерья — их легко опознать по натруженным рукам и сутулым спинам. И по морщинам вокруг глаз — приходится постоянно всматриваться в свою работу, а освещение в мастерских редко бывает достаточным. Они стоят плечом к плечу с рыбаками, нищими, с молодыми дьяконами в черных накидках. Но попадаются и состоятельные господа — вон тот, к примеру: тщательно вычищенное пальто с латунными пуговицами, золотая цепочка на жилете. Все разные, но на лицах одно и то же выражение. Сетону они напоминают пойманных рыб. Наверняка ищут в опутавшей их сети ячейку побольше, которая открыла бы дорогу к спасению. Он старается скрыть ироническую ухмылку и в то же время не может не слышать обволакивающий голос проповедника.

— Мы, наследники наших предков, являемся в этот мир уже обремененные грехом. Они согрешили против Отца нашего, и Он закрыл перед ними двери рая. Но Господь оказал людям милость и послал на землю единственного Сына Своего, чтобы тот взял на себя наши грехи и искупил их страшной жертвой. Высоко на Голгофе висел Он на кресте, пока римского солдата не послали убедиться, теплится ли еще жизнь в Нем. Лонгин его звали, этого сотника. Он пронзил копьем тело Спасителя, и хлынула святая кровь, и сердце Христа обнажилось для людей. И поняли люди: дорога к спасению не увита розами и не осыпана жемчугом. Вот она, эта дорога — кровавая рана на теле Иисуса. И пали на колени, ослепленные алой святой кровью и внезапно пролившимся на них небесным светом.

Свала говорит с таким жаром, что на лбу выступили крупные капли пота. Впрочем, возможна и другая причина: слишком много людей в сравнительно небольшом зале.

Проповедник внезапно замолчал, сделал шаг в сторону и показал на сосуд, стоящий на импровизированном алтаре.

— И ту же кровь пьем мы сейчас и причащаемся к плоти Его. Примите же святое причастие со смирением и любовью и, когда коснется чаша губ ваших, закройте глаза. И поймете вы, что пьете кровь из оставленной копьем центуриона Лонгина вечной, никогда не заживающей раны. Пьете, как пиявки на святом теле, собравшиеся ради спасения души.

Перед причастием выступали свидетели, те, кого удостоил своим посещением Спаситель. Двое юношей у алтаря, очень похожие, наверняка родственники. Тонкие, гибкие, наверняка нет и двадцати. Тот, что повыше и, скорее всего, постарше, сделал робкий шаг вперед и оглянулся. Младший стоял, опустив голову на грудь; глаза под челкой плотно зажмурены, но скрыть слезы не удается.

Первый судорожно вздохнул и начал говорить:

— Альбрехт мое имя. Кузен мой — Вильгельм. Мы с юга, рождены в подданстве Фридриха Августа Саксонского.

Очень хорошо говорит, почти не чувствуется, что язык не родной, разве что некоторые слова и обороты выглядят необычно.

— Мы оба подмастерья в кузнечном деле. Вильгельм еще молод, он только раздувает меха, а я уже взял в руки молоток и клещи.

Остановился и оглянулся на проповедника. Тот кивнул.

— Мы… наш край уже давно в вечной войне. Враждуют соседи с соседями. Когда нужда стала велика, нас послали на север, в Росток. Сказали — по ту сторону моря есть страна, где королевствует Ловиса Ульрика[13]. Там, возможно, нас примут. В нашей семье очень чтят Господа, и нас тоже так воспитали. На родителях никакой вины нет.

Он запнулся и замолчал — то ли потерял нить, то ли забыл нужное слово.

— Ну да… послали, значит, нас, слово взяли — дескать, держитесь друг друга, помогайте… Но очень скоро до нас дошло, что не вдвоем мы плывем, а втроем. А третий — сам дьявол. Набросил он сеть свою на нас, а мы… мы…

Наступила тишина, прерываемая только всхлипываниями младшего и поскрипыванием досок под ногами переминающихся с ноги на ногу сектантов.

— Дьявол попутал, дьявол… между нами вспыхнули чувства, которые вправе испытывать друг к другу только мужчина и женщина. Искушение плоти, и с каждым днем, да что там, с каждым часом все труднее нам давалось воздержание. Страдали мы ужасно, мы же знали, оба знали: не сможем преодолеть соблазн, нам конец; души наши обречены на вечные муки. Мы чужаки здесь, ничего не знаем… Где же помощь искать? Слава богу, Вильгельм вспомнил про деревню Гернгут недалеко от нас — там когда-то граф Цинцендорф, да святится его имя, привечал всех. Он и создал общину гернгутеров. Там, в Германии, они нам очень помогли: дали приют и приобщили к новой вере. И какая радость: узнали, что и в Стокгольме есть такая же община.

Речь его становилась все менее внятной. Голос сорвался, он прервал свою исповедь, закрыл лицо руками и заплакал. Плечи вздрагивали. Несколько мгновений не мог произнести ни слова, потом взял себя в руки.

— Мастер в Стокгольме поселил нас в сарае, там только одна откидная лавка. Мы не решаемся спать вместе, один стелет на полу. И все равно не спим. Каждую ночь молимся мы вместе Иисусу — дай нам облегчение, приди, заключи нас в Свои объятья, возьми Себе всю нашу любовь, которую нечистый ведет на греховный путь, возьми ее Себе! Мы и пришли сюда в надежде, что ваши молитвы помогут нам вылечиться от дьявольской лихорадки.

На Висельный холм в Хаммарбю дорога ему закрыта. Он взял за привычку приходить к Стрёммену и смотреть на будущий Северный мост — выросшие из подводных кессонов недостроенные бетонные опоры временно соединены дощатыми настилами. Под ним гневно рычит перекрытый шлюзом Меларен, белые когти пены яростно скребут каменные стены ненавистной тюрьмы. Дальше он идет на Церковный остров, туда, где у самого берега разместилась городская бойня. Поднимается на церковный холм и занимает место, откуда ему видно все происходящее. Над головой пробил возвещающий начало трудового дня колокол — так громко, что Сетон вздрогнул и втянул голову в плечи. Руки покрылись гусиной кожей. В ворота бойни потянулись люди, на ходу завязывая фартуки, потягиваясь и зевая. Он их всех уже знал — не по именам, конечно, по внешности.

А вот и первый вол. Неохотно, мотая головой и жалобно мыча, могучий зверь позволяет привязать себя к массивному столбу. Глаза вола завязаны, но, видно, этой меры недостаточно, чтобы унять его тревогу. У животных есть и другие органы чувств, возможно, их даже больше, чем у людей.

Забойщики обменялись взглядами и молча приступили к привычной, не требующей никаких слов работе. Худенький подросток-подмастерье успокаивающе положил ладонь на лоб вола, в другую руку взял заточенный железный шомпол, пристроил у виска и, удерживая его большим и указательным пальцами, кивнул мастеру. Тот заученным ударом кувалды вогнал стальной штырь на четверть. Странный звук — будто полено треснуло в очаге. Вол закачался и упал на посыпанную опилками землю. Ноги его дергались, точно он фехтовал с кем-то невидимым. Сетон смотрел, боясь сморгнуть. Какие же мысли могут рождаться в голове вокруг заточенного куска железа? Скорее всего, никаких. Вряд ли животные одарены способностью мыслить. И души у них нет, так что гусиная кожа на руках — инстинкт, не более того.

Забойщик некоторое время смотрит на дергающееся животное. Вряд ли из интереса — нет, конечно. Вполне объяснимая пауза, все-таки первый за сегодня. Почин. Одобрительно кивнул подмастерью, тот стер рукавом брызги крови с лица и заулыбался во весь рот: справился отменно. Не выпустил шомпол раньше времени, но и не опоздал. Не получил кувалдой по руке.

Кровь стекает в быстро растущую лужу. Сетон, затаив дыхание, смотрит на предсмертные судороги — нет. Опять нет. Может, в следующий раз повезет? До вечера забьют еще дюжину. Двадцать, если повезет. Не так-то много, чтобы накормить город, но и покупают скромно: из-за неурожая цены на мясо выросли до небес. Он устраивается поудобнее — скоро выведут следующего вола.

Когда все было кончено, двинулся в усадьбу сектантов. Проходя мимо «Несравненного», услышал грохот: кто-то там, в чреве огромного здания, трясет лист кровельного железа. Изображает гром небесный. Должно быть, идет репетиция.

Опять пришлось пробираться через черный ход, но на этот раз Болин принял его в зале. У Сетона немного сбилось дыхание — знакомое чувство. Так бывает всегда, когда ставки в игре повышаются. Он шел по длинному коридору. При каждом шаге в настенных светильниках вздрагивало пламя свечей, и Сетона подмывало оглянуться: продолжают ли свечи беспокоиться и после его прохода? Ему показалось, даже строгий рисунок штофных обоев за спиной пришел в движение, побежал волнами узнавания: это же он, Тихо Сетон! Он снова здесь! Опять в том мире, который когда-то был его собственным. В мире, где ничто не оскорбляет глаз. Где воздух полон запахами ароматических смесей из расставленных по всему коридору жардиньерок. Запахами, мгновенно оборачивающимися живыми картинами прошлого — лаванда в бельевых шкафах, декантированное вино, жареная телятина, тушеные овощи, колониальные пряности.

Он совершенно уверен: никогда бы его сюда не пригласили, если б не решили принять его предложение. Маловероятно, что собрались просто-напросто от него избавиться. Сетону известны многие тайны ордена, и Болин мог бы заставить его замолчать куда проще. У секретаря ордена на редкость практический ум. Хватило бы наемника с кинжалом в темном переулке с имитацией ограбления.

Придает уверенность и другое: он выглядит далеко не так жалко, как при первом посещении. Ларс Свала выполнил свое обещание: прачка отстирала и почистила его одежду. Некоторые пятна упорно сопротивлялись мылу и стиральной доске, следы их, если присмотреться, все же остались. Но одет он чисто. Небогато, разумеется, но чисто, и уже одно это позволяет выпрямиться в полный рост, не чувствовать себя жалким, униженным просителем. Борода и волосы тщательно расчесаны.

Лакей распахнул перед ним двустворчатую зеркальную дверь, и он сделал шаг навстречу судьбе, избранной для него братьями по ордену.

Для Тихо Сетона вновь настали хорошие дни. Хорошие, но трудные — не мог вспомнить, было ли у него когда-то такое напряженное время. Ничто нельзя пустить на самотек, надо предусмотреть любую случайность. Только сейчас он понял, какие следы оставила на нем еле пережитая зима. От мыслительных усилий появлялась ноющая боль в висках. К вечеру уставал так, что бросался в объятия Морфея и спал, будто выпил полведра перегонного. Сны приятны — утром просыпался с ощущением триумфа. Снились фрагменты предстоящего действа, радовала продуманность и безупречность деталей. Но ненадолго: стоит открыть глаза — яркие картины сна мгновенно тают, и опять оказываешься с глазу на глаз с суровой реальностью. Суровой — да, но не отвратительной. Рваное одеяло Ларса Свалы, откидная койка — легко примириться. Раньше он был приживалом, потребителем чужой милости. А теперь? Нищета — всего лишь добровольно выбранный маскарадный костюм. Укусы клопов — большое дело. Мало ли почему может чесаться шея, локтевые сгибы? Еще вчера неприступная дверь открыта настежь, и даже внезапно появляющаяся на пороге чья-то фигура уже не вызывает приступ паники. Скорее интерес.

Сначала ничего не почувствовал. Потом зашумело в ушах. Похоже на все усиливающийся, а потом и штормовой прибой. Комната качается, погружается в туман. Странный, пугающий звук, но все же успевает понять — этот звук издает он сам. Скрипит зубами. Обильный пот, тоже волнами, как будто тело выжимает невидимая прачка. Все тело изогнулось в протесте — какое право имеют эти дохлые изумрудно-зеленые жучки вторгаться в его sanctum sanctorium?[18] Хуже и хуже… в темных углах тени сгущаются, приобретают грозные очертания то ли драконов, то ли медведей, от них отшатываются даже стены, нарушая привычное соотношение прямых углов и плоскостей. Чувство тревоги почти невыносимо, он не находит себе места. То бросается на пол, то снова вскакивает на койку, комкает одеяло. Внезапно слышит себя со стороны; выкрики, смех, дикий, почти волчий вой. Внезапно все стихает.

Вокруг молчаливая, пустая вселенная.

Голос из мрака. Вернее, стон. Бред, пытающийся любой ценой отстоять свою подлинность.

Где же он? Конечно же, Сакснес. Он еще мальчик. Оспенные язвы еще не зажили, он вытолкнут из водоворота озноба и бреда в мир, где отца уже нет. Идет по узкой, наспех протоптанной в снегу тропинке. По сторонам — оглушительная тишина, вымершие и выстуженные дома, дыма из труб не видно. Дома умерших и умирающих. Безлунная ночь. Небо черно, путь освещает только слабое голубоватое сияние снега, отражающего неуловимое простым глазом свечение Вселенной. Голос отца стих, и вместе с ним стихло и ушло в безмолвие слово Божье. Но он обязан делать то, что до последнего делал отец. Вода в бутыли, тряпка, чтобы охладить пылающий лоб, Библия и книга псалмов.

Каждый раз, когда оступается, колючие чешуйки наста умудряются пролезть в щель между носками и башмаками, быстро тают и превращаются в ледяную воду.

У стены дома он отряхивает снег с башмаков. В очаге тлеют еще не обратившиеся в золу угли, и ему удается зажечь найденную в кухне на ощупь лучину. Подносит лучину к свече в простом подсвечнике: латунная трубка с петлей для пальца укреплена на блюдце, куда стекает оплывающий воск.

Он идет на звук: влажный бессильный кашель, то и дело прерывающий судорожное, с мучительными стонами дыхание. В нос ударяет отвратительный запах.

Грубо сколоченная кровать с самодельным балдахином. Карис Юхан… он уже при смерти, лицо отечно до неузнаваемости, покрыто сочащимися сукровицей язвами.

Умирающий почувствовал: в комнате кто-то есть. Тихо еле увернулся от потянувшейся к нему руки.

Карис Юхан… огромный дядька с громоподобным голосом, от которого батраки на другом конце поля вжимали головы в плечи. От него ничего не осталось: горсть костей в слишком большом для них мешке. И еле слышный голос:

— Ульрика? Моя Ульрика… это ты?

Какой смысл отвечать умирающим? Они тут же забывают собственные вопросы и не понимают ответов. Жена Юхана уже вторую неделю в могиле, он при смерти. Перейдена граница, перед которой бессильно останавливаются и растворяются память и здравый смысл.

Тихо садится на табуретку и долго сидит, прислушиваясь к каждому вздоху. Время от времени кладет руку на грудь — бьется ли сердце. Он заходит к каждому умирающему, не пропускает ни одного, пытается уловить загадочную и пока непостижимую границу между жизнью и смертью.

Карис Юхан дышит все труднее. Это уже не дыхание, а хрип… но можно ли назвать его предсмертным, последним? Мальчик слез с табуретки, собрался с мужеством, поднес свечу и раздвинул веки умирающего. Темный и уже мутный зрачок закатился, пытаясь скрыться от света, старик начал беспорядочно и бессильно отбиваться. Тихо лег на него всем телом, стараясь не дать глазу закрыться. Страх и любопытство пересилили отвращение, которое он после выздоровления испытывал к чужим прикосновениям. Пальцы намокли от слез умирающего.

И вот он — последний вдох. Тончайшее, неуловимое и все же несомненное мгновение, переход от жизни к небытию. Тихо смотрит на внезапно потерявшие упругость мышцы покойника, на его лицо, старается прочитать его выражение — но выражения нет. Ни ужаса перед огненной бездной преисподней, ни тени восторга от внезапно открывшихся жемчужных врат рая. Пустота. Бесконечная пустота, быстро желтеющими контурами отгородившаяся от ушедшей жизни.

Найдется ли когда-нибудь ответ? Здесь, в Сакснесе, или в далеком, огромном мире?

В рамке окна — черное небо с горсткой звезд. Звезды кажутся тяжелыми, он чувствует плечами их вес. Заставил себя торопливо пробормотать молитву. Ему показалось, в комнате будто стало светлее, послышался голос:

— Сын мой, утешься, я с тобой.

Да, темнота отступает, похожая на облачко светлячков рука гладит его плечо. Отец. Во всем белом, лоб в венце жемчужного, приветливо мерцающего света. Доброе, мягко улыбающееся лицо, никаких следов гноящихся оспенных язв.

Мгновенное счастье тут же сменяется ужасом, будто в сердце вонзилась ледяная сосулька.

Он открывает рот и с трудом, преодолевая неуклюжее сопротивление языка, задает свой вопрос.

Холодное, влажное полотенце. Ларс Свала с трудом удерживает его у лба — голова Сетона беспокойно мечется по подушке. Отнимает, только когда в глазах больного начинают мелькать проблески сознания. У самого пола в лучах утреннего солнца медленно танцуют пылинки.

Подобрал ноги, пошевелил пальцами — как будто все органы действуют так, как предусмотрено устройством человека. Сильная боль в солнечном сплетении, будто кто-то ткнул кулаком и не хочет отпускать. Попробовал голос — слушается так себе.

— Как… долго?

— Всю ночь. Сам видишь — утро за окном.

Свала просидел с ним всю ночь. Набрякшие веки, усталый взгляд.

— Ты прости меня, я все же вошел. Боялся, сам себе навредишь в судорогах. — Свала протянул Сетону кружку с водой, дождался, пока выпьет, и налил еще. — Кончился припадок? Тебе лучше?

Сетон, преодолевая боль в мышцах, опустил ноги на пол.

— Да… думаю, да. Трясло сильнее, чем обычно. Все в тумане.

Свала встал и устало потер лицо.

— Ты меня должен извинить… мне надо немного поспать.

— Само собой. Спасибо тебе.

— Я налил свежей воды в умывальник. Только час назад, до того даже отойти боялся.

Свала взялся за ручку и замер, точно забыл что-то важное.

— Я… — начал было, но раздумал. Горестно покачал головой и вышел. Осторожно закрыл за собой дверь.

Сетон дождался, пока скрипнет последняя ступенька лестницы, подошел, согнувшись в три погибели, к умывальнику, спустил брюки и опустил в холодную воду посиневший, чуть не лопающийся от небывалой эрекции мужской орган. Кровь постепенно отхлынула. Стало легче, и он рассмеялся. Изумрудный цвет этих жучков объясняется очень просто: они такими и быть должны! Те, что он видел в аптеках, — вот те и были старыми, пожелтевшими. А эти совсем свежие, полные таинственной и до сих пор не разгаданной силой.

Но он перебрал. Одной шпанской мушки достаточно. Ну полторы — для надежности.

Вот теперь он готов.

Принес перо, чернильницу и бумагу и начал составлять список необходимых приготовлений, откладывая в сторону лист за листом. Тщательно проверял последовательность: любое нарушение может привести к катастрофе. Болин прислал слугу, тот тоже не сидел без дела — весь день на ногах. К аптекарю, тому самому, к которому орден постоянно обращался за услугами. За особыми лекарствами — того сорта, которые немногие спрашивают и всегда получают отказ. Сам Сетон с трудом переносил долгие летние дни; он выходил из дома, только когда смеркалось. Первым делом в оперу, в театральные мастерские, где белошвейки и закройщики, согнувшись в три погибели и скрестив ноги, работают над его заказами. Ничто нельзя предоставить случаю, многое надо менять по ходу дела. Неправильно выбранные ткани, слишком свободный крой — все имеет значение. Иногда он встречает там Болина — тот не может скрыть жгучий интерес к происходящему. Наверное, ему с его подагрой непросто покинуть Город между мостами, свое логово, где его ждут заброшенные бабочки. Застывший цветной рой с распростертыми в притворном полете крыльями. Каждая на своей иголке.

— Черти в аду сгорят, до чего жарко.

Магнус Ульхольм приподнял парик и вытер лоб квадратным лоскутом овечьей шкуры. А Эдман вообще чуть не голый. В одной рубахе — сложенный пополам жилет повешен на спинку стула поверх камзола. Обмахивается пачкой бумаг, как веером.

— У меня-то еще туда-сюда. А на южной стороне все коллегии пустые. Пристроились кто где. Сунешься туда среди дня — закипишь и лопнешь, что твой тролль.

Эдман покрутил стаканом, в нем что-то легко и ломко звякнуло.

— У нас, по крайней мере, есть погреб со льдом. Еще с зимы храним под опилками.

Жадно, звучными глотками выпил. Помедлил немного, прежде чем предложить гостю.

Ульхольм налил воды из графина со льдом и тоже выпил, стараясь, чтобы колотый лед таял не в желудке, а во рту, почему-то решил, что пользоваться живительной прохладой надо именно так. И довольно посмотрел на Эдмана. Тот не сказал ни слова, но смысл осуждающего взгляда понятен: нечего глотать все разом. Желудок не чувствует ни вкуса, ни холода.

— Значит, девицу не нашли. Густавианцы ходят с поднятым носом.

Ульхольм постарался побыстрее стереть с физиономии довольную улыбку.

— Мы стараемся. Но… кто-то срывает розыскные листовки. Это раз. Возможно, намеренно. И не исключено, что мы переоцениваем художественные возможности пальта. Девица чересчур красива, мальчишка вообще чуть не ангел. Не очень похоже… а может, похоже. Мы не знаем. Но рука у пальта набита. Кто-то из господ прихватил с собой, изучить поподробней на досуге.

— Расспросы? Дознания? — Эдман не скрывал недовольства.

— У нас полно людей вокруг веселых домов. Вернее, вот как: и сосиски, и мои люди получили строжайший наказ: прежде чем опрокинешь девку, задай несколько вопросов. Мне-то казалось, эта Кнапп обязательно пойдет по старой дорожке. Но, судя по всему, нет. Не пошла. Квартальные проверили все дома на участках — кто более или менее похожий на описание вселялся за последние полгода. Ни следа. Как в воду канула. Но тут есть еще кое-что… слышал о бале?

— Котором из них? Тут только и делают, что пляшут. Жара им нипочем. Ума не приложу…

Ульхольм слегка наклонился к собеседнику и подмигнул — настолько пикантной была новость.

— Я не про то. Через несколько недель назначен бал. Бал с проститутками — и не где-нибудь, а здесь, во дворце. В северном флигеле, в покоях вдовствующей королевы. Она раньше осени не появится. Между прочим, с согласия принца Фредрика. В зале бывшей Военной коллегии.

Эдман пригладил волосы, поставил локти на стол, сцепил ладони в замок и оперся подбородком.

— Скандал при дворе будет неслыханный, — произнес он задумчиво. — Дурачки обрадуются, светские дамы раскудахтаются, а принца сошлют в Тулльгарн[20] мучиться совестью. Собственно, никому, кто хоть что-то решает в государстве, дела нет. Разве что Ройтерхольм кулаками помашет для вида. Можем работать спокойно. И даже больше того… Пусть легкая гвардия подмажет ось государственного колеса… глядишь, завертится по-новому. Мешать не будем.

Он хмыкнул, будто приглашая Ульхольма посмеяться, но физиономия тут же сделалась серьезной.

— А какое это имеет отношение к девчонке?

— Мне пришла в голову одна мысль…

— Так поделитесь.

Ульхольм хотел было сделать многозначительную паузу, но раздраженная интонация Эдмана заставила его поторопиться.

— Облава на нищих. Перекроем мосты и пройдемся с сачком. Всех подключим — и сосисок, и пальтов, мои люди тоже примут участие. Я уже говорил с Луде, а он с Ройтерхольмом. Ничего не стоит представить такую облаву, как благодеяние. У бродяг нет ни друзей, ни защитников. Они как гиря на шее города.

Ульхольм задумался и начал грызть ноготь большого пальца.

— Когда?

— Сразу после бала, в пятницу. Начнем с рассвета. Дни сейчас длинные, даже длиннее, чем нам понадобится. Легкая гвардия пусть валяется в постелях, благородным клиентам надо дать время опохмелиться. Короче — на улицах останется одна нечисть. Перекроем все мосты и двинем квартал за кварталом от дворцового взвоза к Слюссену, там сведем концы сети и будем считать улов. Если девица Кнапп в городе, мы ее найдем. Среди таких же, как она.

Эдман некоторое время подумал и кивнул:

— Хорошо… но! Время еще есть, используйте его с толком. Пусть писаки собирают все жалобы на бродяг и попрошаек — и немедленно в газеты. Надо подготовить общественное мнение. Держите меня в курсе.

Началось все с кофе, с этого дурацкого прошлогоднего приказа барона Ройтерхольма. Новый закон постигла судьба всех подобных законов: богатые не обращали внимания, те, кто попроще, нарушал, а проходимцы использовали в своих целях. В обществе сосланных на север Европы за грехи иностранных послов этот запрет воспринимался как невыносимое для чести и достоинства оскорбление. Мало того что им вменялось в обязанность обхаживать приближенных к трону капризных павлинов и эта фальшивая игра была унизительной; но теперь, представьте только, даже невозможно облегчить унижение чашкой черного золота. Ройтерхольм, этот выскочка, чей единственный мандат — близость к утомленным ушам скучающего герцога? Мы игнорируем Ройтерхольма; дипломатический клуб наслаждался волшебным напитком так же, как и раньше, если не более усердно.

Очень скоро режиму стало известно: иностранные послы презирают шведские законы. Весь дипломатический корпус вызвали к наместнику под предлогом обсуждения насущных международных вопросов. Вместо этого послы получили нагоняй — как они смеют пить запрещенный в стране кофе? Вряд ли Ройтерхольм догадывался, какой подарок преподнес дипломатам: предлог немедленно заявить о прекращении полномочий в этой Богом забытой державе, когда-то великой, а ныне шатающейся, как пьяный на краю оврага.

Бывшая великая держава осталась в одиночестве. Соседи с недоумением покачивают головой, время от времени вспоминают времена дружбы и согласия и отделываются подачками. С другой стороны Балтийского моря то и дело доносится скрежет точильных брусков; там вовсе не собирались примиряться с поражениями в предыдущем десятилетии. Русский флот, потопленный в Свенсксунде, возродился, стал больше и лучше — и уже готовится поднять якоря. Единственное, что могла выставить для защиты Швеция, — собственную нищету. Что оставалось Ройтерхольму? Он исподтишка начал переговоры с революционной Францией, гангреной Европы. И случилось непостижимое. Швеция признала новую республику — в обмен на пополнение истощенной до предела государственной казны. Ройтерхольма не заботило, что каждый франк французской милостыни вытащен из канавы с обезглавленными трупами. Короче, по собственной глупости Швеция бросилась в объятия к общеевропейскому врагу.

Но в ложе эвменидов это не обсуждается. Говорят совсем о другом. Что тут обсуждать? Ройтерхольм — осел, королевство катится в пропасть, главное — сохранить самих себя и братство. Необычно жаркий август превратил Стокгольм в настоящий ад. Невооруженным глазом видны плюмажи осаждающих город мух и прочей летучей нечисти. Но магистров ложи на собрании больше, чем можно было бы ожидать даже в сентябре. Обычно они уезжают искать прохладу в своих имениях, но слухи и ожидания удерживают в городе. Встречаются то тут, то там, в различных салонах, где можно без помех выпить кофе, — любое нарушение закона простительно тем, кто в состоянии откупиться. В бальных залах условное рукопожатие помогает опознать братьев по ложе. Иногда собираются в каком-нибудь petite maison. Сводницы привозят туда новый товар — девочек и мальчиков, выгнанных из родных мест неурожаем. Свежих, юных, еще не меченых неизбежными в большом городе сыпью и фурункулами, тех, в ком еще теплится проблеск надежды, что за полученные деньги они смогут купить что-то похожее на жизнь, что кошмар двух или трех ночей станет исключением, которое, если постараться, можно забыть. Тех, кто не возомнит, что за эти ночи приобрел профессию, кто еще в состоянии выказать возбуждение или страх. То или другое одновременно, или в неизбежной последовательности. Товар этого рода имеет свойство быстро портиться, они продают себя все дешевле. Не успевают оглянуться — и свинцовая гиря безнадежных ожиданий утягивает туда, откуда нет и не может быть возврата.

Знакомства Болина и в самом деле неисчерпаемы; замысел привлек некоего спившегося мецената, вдохновившегося жизненным укладом эвменидов. «Несравненный», новый королевский театр, в их распоряжении. Переговоры такого сорта всегда были сильной стороной Ансельма Болина. Неторопливо, точно рассчитанными доводами он убеждает директора театра: разумеется, идея с ночными репетициями и ночным представлением принадлежит именно ему, директору, — самому Болину такое и в голову не пришло бы. Теперь можно работать без помех. И цену удалось снизить — не потому, что не хватало денег, из принципа. Множество деталей, ни одну нельзя упустить — братья по ордену привыкли к самому лучшему, просто хорошее их не устроит. Тщательно прибраться в зале и в салонах, сменить свечи на новые. Представление сугубо приватное, посторонних не допускать. Уборка после представления — да, разумеется. Сценическая машинерия — не волнуйтесь, все будет в полном порядке. Само собой. Как приняли, так и оставим.

Директора смешит таинственность арендаторов, он то и дело заговорщически подмигивает Болину. Ему не привыкать — как и все, кто имеет в своем распоряжении приличное помещение, он не раз сдавал зал для различных затей, одна эксцентричнее другой. Наверняка гости собрались разыграть какую-нибудь эротическую комедию, не предназначенную для посторонних глаз. Актрисы в едва прикрывающих лобок юбочках и блузках, настолько тонких и прозрачных, что просвечивают соски и соблазнительная щелка между ягодицами. Развлечение для мужчин в критическом возрасте, когда с каждым годом увеличивается пропасть между желаниями и невозможностью их удовлетворить по причине угасающей мужской силы. Болин тоже подмигивает в ответ, а иной раз принимает огорченный вид: дескать, не ожидал, что наши планы так легко разгадать. Пожимает плечами и вручает оговоренную сумму.

Начали собираться братья по ордену. Люди в масках в полночный час — не редкость, их довольно часто можно видеть вокруг городских театров и дворцов. Маскарады снова в моде. Короткий период растерянности после выстрела в опере миновал. Можно спокойно надеть маску и домино без опасений, что тебя сочтут якобинцем. Город вернулся к прежней жизни. Что может быть лучше маскарада? Только под защитой маски свободно и легко. Знать, что рука, которую ты поглаживаешь в менуэте, может принадлежать кому угодно, что ты сам — не ты, а кто-то другой. Анонимность придает такую смелость и уверенность, о какой без маски даже мечтать не приходится. Робкие становятся смельчаками, скромных обуревают страсти, молчаливые сочиняют мадригалы. И при этом все знают: обтянутая шелком картонная маска с прорезями для глаз не может сделать тебя вовсе неузнаваемым. Город невелик, все друг с другом знакомы, и быть неузнанным куда труднее, чем притвориться — сделать вид, что не узнаешь ты и не узнают тебя. Графиня меняется одеянием с компаньонкой, граф примеряет мундир капрала, сын богатого буржуа щеголяет в костюме Арлекина — и хоп! — пускаются в приключения, которые записаны в Книге судеб совсем других людей. Поцелуи, объятия за гобеленовой ширмой, друг или подруга на одну ночь. Красавица может быть бедна, как церковная крыса, но если ты урод — будь любезен быть богатым, как Крез.

Сетон провел Альбрехта тем же подземным лабиринтом. Совсем иное настроение: юноша вне себя, восторженный прием его ошеломил и обрадовал. В уборной он без всяких возражений выпил предложенное вино — то же самое, хотя и приправленное. Сетон осыпает его комплиментами, но краем глаза следит — верна ли доза?

Есть дороги, доступные лишь немногим. Элиас знает их наизусть, словно в голове у него карта.

Пододвинуть бочку к стене, встать, привычно упереться ногой в уступ от выпавшей штукатурки, оттолкнуться и зацепиться за косяк забранного решеткой подвального окна. Отодвинуть решетку и пролезть — нет ничего проще. Если, конечно, ты не толстяк какой-нибудь, но при чем тут толстяки? Элиаса толстым никак не назовешь. Двенадцати лет от роду, но на вид не больше десяти, сказалось нищее детство. И ростом мал, и талия — пальцами обхватить. Можно, конечно, приуныть, а можно посмотреть по-иному. В малости роста есть преимущества, надо ими пользоваться, пока не растерял. Притвориться, к примеру, ничего не понимающим дурачком. И ничего не надо объяснять, не надо оправдываться — дурак он и есть дурак. Тут ему равных нет. Три года придурковатость служила ему верой и правдой. Крыша над головой, ежедневная миска супа в обмен на простейшую работу, а главное — никому даже в голову не приходило отдать его, как других, на воспитание на какой-нибудь хутор. Было пару раз: уже собирались увозить, но тут он поддавал жару, изображал вовсе уж ненормального. В последний момент качали головой и высаживали. Кому нужен такой? Никакого прока. Элиас-придурок.

Единственный враг — скука. Никто с ним не заговаривал — о чем говорить с дурачком? — а выдать секрет нельзя. Проводил долгие часы в одиночестве, глядя на смену освещения за крошечным окошком, а когда ложился, придумывал, на что похожи ржавые протечки на потолке. Эта — на курицу без головы, а та — на собаку.

Две вещи остановить невозможно: время и движение небесных светил. Хотя, если подумать, это одно и то же. Время — худший враг. Придет время, и его наверняка отправят в исправительный дом. Там двери запирают, любую провинность наказывают затрещиной, а мальчишки заменяют узникам постарше оставленных на свободе женщин.

Ну нет. Это чересчур. Никогда не забудет он отвалившуюся челюсть Эббы. Она оставила калитку приоткрытой, и тут-то надо быть и в самом деле дурачком, чтобы упустить такой случай. Вытер слюну с подбородка, убрал вроде бы вываливающийся язык идиота, но тут же снова высунул.

— Шла бы ты к дьяволу, старая ведьма. Спасибо за супчик, сама его жри.

Дождался, пока она придет в себя, — и исчез, хохоча под градом ругательств.

Птичка выпорхнула из клетки. Бродяжничать в Городе между мостами и то лучше, чем сидеть в исправительном доме. Лучше, конечно, но тоже не сахар. Даже с его ловкостью и изобретательностью.

А сегодняшнее — вовсе и не испытание. Не в первый раз. Приставил доску, подпрыгнул, зацепился за край забора. Осторожно выглянул: не стоит ли кто у окна, пусто ли во дворе. Пригибаясь, перебежал к торцевой стене дома. Ветхая водосточная труба вряд ли выдержала бы, будь он хоть на пару фунтов тяжелее. Крыша на угловом доме из листовой меди, в отличие от соседних, крытых черепицей, зданий. Снял непарные башмаки, чтобы не скользить, поставил в желоб и босиком двинулся по крыше — она оказалась не такой скользкой, как можно предположить. Впрочем, это он знал и раньше: слой патины, как наждак. Мансардное окно приоткрыто, в салоне никого. От гардин пахнет пряностями, в вазах переплетенный камыш в ожидании первых весенних цветов.

Он устраивается поудобнее. Отсюда можно видеть все происходящее, оставаясь незамеченным.

Элиас возвращается только под утро. Весна холодная и дождливая, зима никак не хочет сдаваться. Он знает пекарню, где подмастерья с утра настолько сонные и рассеянные, что мало что замечают. И окно оставляют приоткрытым — проветрить печной жар. Буханку сунул под куртку и зажмурил глаза от приятного, живого хлебного тепла. Воды набрал заранее на Большой площади у фонтана, а где еще? Чистая и холодная.

Конечно, Город между мостами кишит людьми, но он все равно предпочитает его другим островам Стокгольма. На улицах столько народу, что всем невозможно дать имена. Если знаешь как — легко оставаться незамеченным. Надо выбирать улицы, где есть на что посмотреть. Те, где зеваки, открыв рты, любуются на городские достопримечательности. Никто не обращает внимания на бредущего мальчишку. Идешь, как в толпе слепых.

В квартале Цербер он давно приметил заброшенный подвал. То ли свалку, то ли кладовку — хозяин сносил туда все оставленное жильцами. Зачем — кто его знает. Может, собирался устроить аукцион, а скорее всего — из жадности.

Придвинул к ведущей на лестницу двери перевернутый стол, сломанными стульями, коробками и мешками неизвестно с чем забаррикадировал окошко, оставил только узенькую лазейку. Каждый раз, приближаясь к своему убежищу, следит, чтобы рядом никого не было. На всякий случай прижимает руки к низу живота, будто приспичило, и ныряет в подвал.

Он бежал под моросящим дождем, согнувшись чуть не пополам. Прижимал сюрприз к груди и закрывал своим телом, чтобы не замочить. Нырнул в подвал и завел руку за спину.

— Смотри, что у меня есть. Для тебя.

Она даже не шевельнулась. Лежит на полу. Свернулась, как младенец, разве что палец в рот не сунула. Элиасу не привыкать — он мысленно говорит за нее. Даже напрягаться не нужно, настолько легко представляет ее ответ. Правда, ответ, который он за нее додумывает, наверняка витает в пространстве между догадкой и его собственным желанием.

С улыбкой победителя вынул из-за спины сверток и развернул.

Платье. Тут же уколола досада: в пыльном полусумраке подвала оно выглядело совсем не так шикарно, как на свету.

— Погоди, погоди немного, увидишь, какое красивое. Бело-голубое. Еще какое голубое! Голубое из голубых. Насколько можно быть голубым, чтобы не разозлить сосисок. Вывесили сушить. Думаешь, легко было? Один неверный шаг — и шею сломают.

Подполз поближе, погладил по голове и шепнул в ухо:

— Мы сегодня идем в театр. Она будет танцевать! И ты ее тоже увидишь.

Она не такая уж легонькая, к тому же каждое движение замедленно, будто тело ее под водой. Подтолкнуть, ущипнуть, придержать, наконец, ему удается поставить ее на ноги. На всякий случай обнял за талию — не упадет ли? Натянул через голову платье, отошел на шаг и присмотрелся.

— Знаю, знаю… Погоди, имей терпение. — Элиас произнес это так, будто она его в чем-то упрекнула. — У меня кое-что есть.

Среди наворованного за лето была и коробочка с булавками. Он начал подкалывать платье. Складываем в складку — подкалываем. Еще складка — еще булавка. Один раз уколол нечаянно до крови, но она даже не моргнула. Возился гораздо дольше, чем рассчитывал. Он, конечно, видел, как Подстилка подкалывает платье на Кларе, но оказалось, не так легко.

Результат превзошел все ожидания: платье, в которое можно было втиснуть трех таких, как она, сидело очень красиво. Складки выглядели, как намеренная и вполне искусная драпировка.

Элиасу стоило немалых трудов впихивать в нее еду, но и эти усилия были не напрасны: она немного поправилась, кости уже не торчали, грудь заметно выделялась под платьем, и уже можно отличить талию от бедер — бедра заметно шире. Кринолина для нее, конечно, не было, но и мода переменилась; светские барышни отказывались от огромных юбок-колоколов и предпочитали прямые платья.

Мальчик обошел ее вокруг, полюбовался своей работой на расстоянии и удовлетворенно кивнул:

— Пора. Времени еще много, но ты же ходишь… — Ты же ходишь, как эта… — Он вспомнил свой бесценный гребень. — Как черепаха.

О том, чтобы протащить ее через лазейку в окне, не может быть и речи. Элиас с трудом перевернул подпирающий подвальную дверь стол. Попытался опустить тихо, но сил не хватило: стол грохнулся оземь так, будто сломался столетний дуб. Мальчик замер и долго прислушивался — а вдруг необычный звук привлек внимание кого-то из жильцов.

Нет, все тихо. Обнял девушку за талию, придержал дверь, чтобы не хлопнула. Поднялись на несколько ступенек и вышли на улицу. Дождь, слава богу, закончился, облака стали прозрачнее, сквозь них сеялся абрикосовый предвечерний свет, принесший Элиасу разочарование: в полумраке подвала его работа выглядела гораздо искуснее. Ничего, вечер простит недостатки, а в театре не должно быть так уж светло. Все равно ничего уже не сделаешь.

Заметил грязь на ее лице, подвел к водосточной трубе, из которой все еще капала вода, набрал в горсть и вымыл. Она не выказала ни малейшего сопротивления, терпеливо ждала; скорее всего, просто не обратила внимания. Дождалась и покорно пошла рядом.

Как только Элиас вышел на театральную площадь, приятное возбуждение уступило место безнадежности и тоске. Он то и дело косился на девушку. Стало окончательно ясно: все его усилия ни к чему. Похожа на разодетую куклу для девчонок, такая же неуклюжая и бессмысленная. Изжелта-бледная кожа, тусклые, плохо расчесанные волосы. Платье, которым он так гордился, висит на ней, как парус на просушке. А теперь, когда повыпадала половина его булавок, и вовсе… смотреть грустно. Как он мог клюнуть на это платье? Тряпку из Помоны, квартала бедняков и совсем нищих? Ткань потерлась, краски выцвели. Пахнет чужим потом и другими телесными выделениями. Наверняка этому дурацкому платью больше лет, чем им обоим вместе. Передавалось из поколения в поколение. Может, похоронить в нем кого-то хотели. Вряд ли — сообразил Элиас, оно даже для похорон не годится.

Покачал головой и грубо дернул девушку за руку. Она послушно двинулась за ним.

Элиас сам не заметил, как задремал. Это случалось все чаще: лето вступило в свои права, в городе стало невыносимо жарко. Не успел порадоваться, что кончились холода, как начались такие же мучения с жарой. Нет, все же не такие: дали бы выбирать, он предпочел бы жару. Засыпаешь, и не успели слипнуться веки, все беды тают в ласковом сумбуре сна.

На этот раз он проснулся, оперся на руку и попробовал встать, но чуть не вскрикнул от боли: кровельная медь раскалилась так, что невозможно прикоснуться; разве что в тени, созданной его собственным телом. Губы потрескались, очень хочется пить. Не сразу понял, где находится. Но быстро сообразил, что его разбудило: голоса в салоне. Хриплый голос Подстилки.

— Копенгаген горит. Слышала?

— Все уже слышали. Но ведь ты не для того меня позвала? Не оплакивать же датчан?

Короткий, похожий на воронье карканье смешок.

— А ты не дура, Сахарочек.

— Дура не дура, а секреты хранить не научилась. Говоришь, мое заведение стало для тебя тесновато, твои заслуги не вознаграждаются должным образом. А ведь я просила набраться терпения, обещала: придут времена получше…

— Я…

— Погоди. Кто старое помянет, тому глаз вон. Скоро сама узнаешь: времена-то лучшие — вот они. Уже стучатся в дверь.

Элиот подполз немного и осторожно заглянул в салон. В комнате двое. Подстилка широким, наверняка казавшимся ей элегантным жестом пригласила Клару присесть рядом на канапе.

— Ты чересчур молода, чтобы помнить. Давно это было… Очень давно, даже мой цветочек еще не распустился. Летом… шестьдесят восьмой. Или, может, шестьдесят девятый. Конец шестидесятых, одним словом. Во дворце устроили бал, в зале Военной коллегии. Принимал Хассенкампф, он как раз получил согласие на брак с баронессой Врангель. Веселый был человек Хассенкампф, даже после обручения почитался королем среди либертинов и при дворе высоко стоял, большой мастер на забавные и нахальные проделки. Равных не было. Решил устроить карнавал, да такой, чтобы всем нос утереть. Мамзель Торстенссон, главная сводница, получила задание подобрать девушек из легкой гвардии — и она уж постаралась. Самые красивые, самые известные. Асунандер, Пузырек, Ягненочек, Аттенде, Спаас — говорю же, самые лучшие. Зал-то Коллегии не особенно большой, но в коридорах полно комнат разных служащих. Повелел притащить туда кушетки, матрасы… все, что было под рукой. И пошло-поехало… Мужчины сменяли друг друга, как часовые. Чем дальше, тем веселее. Под конец Челльстрём танцевала менуэт в одном лифе, то с одним, то с другим. Ей то было чуть за двадцать, красивая, как ясный день. Через два-три часа уже и в самом зале началась свалка. Свет погасили, кто и с кем — не поймешь. Потом само собой скандал, газеты месяц ни о чем другом не писали. Издевались над теми, кому не повезло, кто не принял участие в хассенкампфовском карнавале. Сочиняли стихи — ну, тут по-разному. Кто во славу любви, кто в защиту морали. Пострадал в результате только сторож — его уволили.

Подстилка встала и подошла к окну совсем близко. Элиас даже успел различить затуманенные приятными воспоминаниями глаза. Он боялся не только пошевелиться, даже дышать: еще шаг, и его обнаружат. Но она развернулась на каблуках и драматическим жестом раскинула руки.

— Тридцать лет назад! И представь, — она понизила голос, — решили повторить. Военная коллегия, конечно, переехала, освободила помещение для вдовствующей королевы, но та все лето сидит в Ульриксдале и нигде не появляется. Северный флигель на одну ночь наш, и…

Подстилка, не закончив фразу, остановилась и покачала головой из стороны в сторону.

— А сторожа во дворце? Неужели у них такая короткая память? — спросила Клара после паузы.

— А вот теперь самое забавное. Фредрик Адольф дал согласие. Он вроде бы попал в немилость и в отместку надумал щелкнуть регента по носу. Даже не столько Карла, сколько крошку Ройтерхольма и его прислужников. Дал согласие — мягко сказано, принц и задумал этот карнавал. Говорят, и сам придет. В маскарадном костюме, понятное дело, но вблизи-то ты сумеешь разобраться, кто есть кто. Вот тебе и возможность, моя беспокойная Сахарница, вот тебе и случай воплотить свою мечту. Проведи с ним ночь так, чтобы он тебя забыть не смог, чтобы за любую цену захотел повторить — и счастье твое обеспечено. И сейчас, и навеки.

— Когда?

— Последняя неделя августа, в четверг. Спустись к Эльзе, обговори наряд.

Элиас не решился заглянуть. Услышал, как застонала дверь. Подстилка осталась одна. Сон опять навалился душным одеялом, быстро утихомирил волнение от услышанного, и мальчик задремал. А когда проснулся, понял: дело идет к вечеру. Жара немного спала, кровля все еще жжется, но уже не так, тени стали длиннее. Прислушался: в салоне опять кто-то разговаривает. Осторожно заглянул — Подстилка беседует с девицей, которую он никогда не видел. Очень молодая, но ведет себя нагловато. И он слышит те же слова:

— …счастье твое обеспечено. И сейчас, и навеки.

Элиас, повиснув всем телом, качает тяжелый бронзовый рычаг, и вскоре из пасти льва появляется вода — сначала пульсирующим сверкающим жгутиком, потом мощным каскадом в ореоле брызг. Чуть помедлив, сует под струю голову, встряхивается, еще раз и еще. Не обращает внимания на вялые ругательства старухи за спиной — он ее, видите ли, забрызгал — складывает ладони лодочкой и пьет. В очереди ворчат — людям вода для дела нужна, а этот беспризорник купаться надумал.

На какие-то минуты, пока кожа еще мокрая, жар послеполуденного солнца ласков и приятен. Мальчик поднял голову, зажмурился, а когда открыл глаза, ему показалось, что солнце бесшумно свалилось на землю и прилипло к стене колодца. Конечно, показалось — никакое это не солнце, а лист бумаги. И на нем нарисована она, его молчаливая спутница. Несколько штрихов углем, но не узнать невозможно — высокие скулы, неширокий лоб, правильные, красивые черты и пустые глаза. А рядом с ней — мальчишка. Тупоносый, со спутанными волосами.

Оглянулся, оторвал бумажку и побежал к лестнице Биржи. В тени под аркой остановился перед окном. Стеклянных дел мастера не слишком постарались — полно пузырей. Элиас нашел более или менее гладкое место, посмотрел на свое отражение и покосился на листок. Он сам и есть, точно он. Кто-то потихоньку их зарисовал.

А под рисунком надпись. Элиас читать не умеет. Никогда не понимал, как это получается: чернильные каракули превращаются в слова. Каким искусным умом надо обладать, чтобы совершилось такое превращение! Непостижимо. Но и научиться было негде: пока другие сидели в духоте за тесными партами и зубрили наизусть катехизисы Лютера, Гробека и Свебилиуса, его отправляли с метлой во двор. Тогда ему было смешно — мальчишки выходили из класса с кислыми физиономиями и полосатыми от розг руками. А теперь — ничего смешного. С тех пор как он убежал из приюта, все чаще сожалел — как же я не научился читать!

Несколько раз зажмурился и вновь глянул на бумажку. Постарался проделать этот трюк как можно быстрее: а вдруг осенит, вдруг смысл слов успеет опередить неграмотность и откроется сам по себе?

Мальчик, конечно, очень быстро осознал безнадежность этой затеи. Послюнил палец, затер собственное изображение до неузнаваемости и подбежал к парню с ведром с побелкой. Другая, с кистью, продета сквозь стремянку. Малярный подмастерье.

— Ты умеешь читать?

Парень решил, что сопляк хочет над ним подшутить. Быстро оглянулся — нет ли рядом приятелей, те-то всегда рады случаю поднять человека на смех. Но вроде бы нет, мальчишка аж дрожит от возбуждения.

— Тут, значит, вот что… тут стоит… мальчик… а потом…

Губы подмастерья некоторое время беззвучно шевелились, а физиономия наливалась краской.

— Пошел бы ты подальше, чертов сын, а то по шее накостыляю! — рявкнул он.

И резко развернулся. Элиас еле успел отскочить от разворачивающейся лесенки и отбежал на безопасное расстояние.

— Лучше бы морду побелил, а то люди путаются: то ли дурак, то ли и вправду свекла. Такой здоровый, а читать не научился.

Побежал к Железной площади. Там, на углу, на стене, где горожане лепят свои жалобы и похабные стишки, висит точно такая же бумажка: два портрета углем и цифры. У водоразборной колонки еще одна. Сорвал обе и сунул в карман. На пилястре Немецкого колодца — еще.

На Большой Восточной заметил пожилого господина, которому, как ему показалось, могла бы польстить уверенность уличного мальчишки: уж кто-кто, а этот господин точно умеет читать.

И верно: тот остановился, подумал, точно взвешивая значительность просьбы, достал очки и долго пристраивал на носу.

— Ты покупателя, что ли, ищешь? Здесь ничего нет, только название улицы и номер подъезда.

То, что Элиас должен сделать, вынуждает его идти на риск, а он предпочитает не рисковать. Жизнь в городе постепенно научила его воровскому ремеслу. Правила просты: будь незаметен, быстр, следи, когда внимание чем-то отвлечено. Не жадничай, не выгляди виноватым. Но нынешние трудности посерьезнее. Трудности такого рода, что одному не обойтись. То, что ему нужно, находится именно там, куда ему не следовало бы появляться ни при каких обстоятельствах. Как только кто-то обращает внимание на его лохмотья и немытую физиономию, разговор тут же стихает, а взгляды, которыми его награждают, истолковать нетрудно: ну и чего тебе здесь надо? Из аптеки «Ворон», не успел он переступить порог, пинками прогнали ученики провизора. Пришлось занять пост на улице. Пытался в окно разглядеть, что покупают, но толку мало — все заслоняют широкие спины покупателей. А служанки, посланные в аптеку, ходят парами, а то и по три. Подойдут к прилавку — вообще ничего не разглядишь. Довериться случаю — больше ничего не придумать. Если идет одна — наступить, будто нечаянно, на пятку, толкнуть в зад, чтобы споткнулась. Пока какой-нибудь галантный кавалер спешит на помощь, пока охи да ахи, подхватить мешочек с покупками. За угол, в проходной двор, потом в другой, в третий — и поминай как звали. И не только «Ворон». Обошел все аптеки — по многу раз побывал и в «Короне», и в «Ангеле», и в «Лебеде». На баночках и коробочках надписи. Прочитать он их не может, открывает и пробует понять. Пилюли и порошки — в канаву.

Другого пути нет. Дом напротив пониже, с его крыши легко перелезть на соседнюю, а оттуда дотянуться до окна. Легко… может, и не так легко, но, если повезет, вполне возможно.

На его счастье, это один из тех переулков, которые остались со времен беспорядочной застройки города, когда никто не заботился, может проехать карета или нет. У таких переулков даже названия нет, называть их переулками и даже проулками — недопустимая лесть. Узкие, в полтора локтя, проходы, неба не видно.

Он выжидает. На всякий случай вымазал лицо сажей. Даже если его увидят на крыше, не обратят внимания — мало ли что. Подмастерье трубочиста. Там ему и место.

Вот гувернантка завершила обычную процедуру, загадочно улыбнулась и налила себе полстакана перегонного. Выпила, опять улыбнулась и тут же зевнула. Очень хорошо. Спать будет крепче. Мальчик взбежал по лестнице и через люк выбрался на крышу. Этого он не ожидал: черепица такая старая, что при малейшем неверном движении может сломаться, и тогда осколки посыплются в переулок, как град.

Глянул вниз — затошнило. Мало того: словно разбило параличом. Некоторое время он не мог шевельнуть ни рукой, ни ногой. Пришел в себя и понял: ни в коем случае не смотреть на землю. Только вперед, сосредоточиться на цели. Попытался дотянуться до верхнего наличника — не получается. Не хватает совсем чуть-чуть. Впрочем, он так и предполагал. Способ уже разработан: наклониться, будто падаешь, и в падении ухватиться за наличник. Выглядит надежно, выступает на два-три дюйма, украшен резьбой. Должно быть, не так трудно. Но как решиться?

Даже если не шевелиться, и то страшно. Вниз он не смотрит, но знает — бездна. Просчитается, упадет — конец. Вымощенная неровным булыжником мостовая. Разобьется в лепешку. Закрыл глаза, прижался лицом к теплой черепице и выждал, пока ангел смерти не отвернется и не двинется дальше, искать новую жертву.

Пора. Он преодолел желание зажмуриться и заставил себя упасть вперед. Даже не заметил, как руки, словно сами собой, вцепились в верхний наличник. Он повис над пропастью. Теперь оттолкнуться, но не сильно, чуть-чуть, тогда ноги сами встанут на железный откос.

А-ах… удалось. Надавил локтем — и снова жалящий удар паники: стекло оказалось прочнее, чем он думал. Мало того, чуть не потерял захват. Еще раз, еще. Наконец стекло треснуло — со звоном, который показался ему оглушительным. Теперь самое трудное: надо, удерживаясь одной рукой за наличник, осторожно вынуть осколки и дотянуться до шпингалета.

В комнате он без сил опустился на пол и с минуту сидел, зажмурившись и напевая под нос слышанную накануне песенку. Мелодия ему очень понравилась. И слова:

Жизнь научила его: невозможно оторвать чувства от разума. Чувства нашептывают разуму всякие глупости, да и разум то и дело лезет с подсказками — часто дурацкими, но все лечится временем. Завтра будешь умнее.

Прислушался к царящей в доме тишине и двинулся к цели.

Часы, проведенные в наблюдениях, не прошли даром — ориентировался он на удивление легко. Посчитал двери и сразу открыл правильную. Спальня девушки, тут же дверь в гардероб. Сумерки заметно приглушают цвета, но он сразу нашел то, что искал. Вот оно, заветное голубое платье. Висит на плечиках среди множества других. Осторожно, стараясь особо не касаться грязными пальцами, вынул из гардероба и огляделся. Хорошо бы во что-то завернуть.

Открыл наугад ящик комода и удивился — там лежали какие-то тряпки, которых он не только никогда раньше не видел, но даже не подозревал об их существовании. Что это? Может, ее детская одежда? Потом догадался — нижняя юбка, ее надевают под платье. Слабо пахнет лавандой.

Элиас прислушался, на всякий случай выглянул в окно и на цыпочках вернулся в спальню. Постель аккуратно застелена, простыня натянута между витыми столбиками балдахина. Потрогал ткань рукой — нежная и мягкая, как утренний бриз. Посомневался и все же решился: когда еще представится такой случай? Осторожно, стараясь, чтобы ничто не скрипнуло, забрался в постель. Перехватило дыхание: настолько ошеломила упругая, шелковистая мягкость — всепрощающее материнское объятие.

Вспомнил жесткие деревянные лежанки в детском приюте. Откинул одеяло и зажал рот рукой, чтобы не засмеяться от радостного удивления. Все это из другого мира. Легкие, но теплые прикосновения украшенной мелкими розовыми цветочками ткани ощущается как ласка.

Забрался под одеяло, глубоко, со всхлипом вздохнул и чуть не заплакал. Посмотрел на вощеные бумажные звезды, покачивающиеся на свисающих с балдахина нитях, на тряпочную куклу с тщательно заплетенными косичками. Она улыбалась ему искусно вышитой натуральной улыбкой, будто он желанный гость в этой удивительной постели, будто только его и ждали в этом мире заботливой роскоши. Он потянул куклу за руку и приложил золотистую головку к щеке.

Только после полуночи Элиас решился покинуть свое убежище на Корабельной набережной — за дождевой бочкой с давно протухшей водой. Осторожно наступил на ногу — подвернул, пока очертя голову мчался по крутой лестнице. Болят кулаки: зачем-то колотил в запертую дверь подъезда, пока не догадался откинуть крючок. В ушах все еще стоял звучный храп гувернантки. Скорее, скорее… кто-то, должно быть, доставил девушку домой раньше обычного. Руки до сих пор сведены судорогой, будто каждое сухожилие напряглось и застыло. Далеко не с первой попытки удалось, преодолевая боль в предплечье, расправить пальцы.

Кровь на голубом платье. Безобразное пятно. Он долго его рассматривал, потом обнаружил такое же на рукаве рубахи. Дохромал до лесенки, по которой спускаются к своим посудинам гребцы, встал на колени на нижней, залитой водой ступеньке. Кровь: поначалу в детском приюте его часто и сильно били. Он уже тогда понимал: как ни старайся угодить, они не перестанут. И научился делать вид — бейте, пока не надоест, мне все равно. Боль, слезы, озноб — все потом, когда останется один. Постепенно поняли: щенок настолько глуп, что даже боли не чувствует. И его перестали бить. Разве что иной раз попадался под горячую руку, кому-то надо было выместить злость. Он втайне ненавидел их, видел, как смехотворно искажаются физиономии в гримасах ярости, причиной которой был вовсе не он. Даже представить не мог себя на их месте — и вот теперь это. Если бы только он не уснул в предательской кровати… если бы она согласилась молчать… Но она, даже с зажатым ртом, продолжала кричать, и никакие успокаивающие слова не помогали. Ничего… канделябр, конечно, тяжелый, но оклемается.

Морская вода черна и масляниста. Раз за разом окунает он подол платья и пытается оттереть пятно. Темно, результат работы оценить невозможно.

Стоит теплая, даже жаркая летняя ночь, а его бьет озноб.

— Когда же кончится эта жара…

Магнус Ульхольм приподнял парик и вытер лоб квадратным лоскутом овечьей шкуры.

— Что у вас?

Эдман покачал головой и обеими руками попытался растянуть тесный воротник.

— Ройтерхольм из штанов выпрыгивает. С ним и так говорить нелегко, а сейчас еще хуже. Пока-то он всесилен, но червячок сосет: времени остается все меньше. Если он хочет попытаться выжечь всю память о короле Густаве, должен делать это сейчас. Вы видели памфлеты?

— Только слышал. Не читал.

— Ройтерхольм — истинный гений. Никто, как он, не может так умело действовать в полном противоречии собственным целям. Ничего удивительного: не так-то легко понять, что думает простой народ, что ему по душе, а что не по душе, если видишь его исключительно из дворцового окна. Да… на первом месте, конечно, опубликованное письмо шведского министра из Неаполя — категорически, брызжа огнем и серой, отвергает все обвинения в подготовке убийства Армфельта. Между нами говоря — настолько яростно отвергают только правду. И еще — опубликованы письма Армфельта заговорщикам. Уже арестованным. Люди считают, что это неуклюжая и недостойная попытка сыпать соль на раны тем, кто уже прошел через допросы. Единственный результат вот какой: у тех, кто еще сомневался, что барон мелочен и злопамятен, поводов для сомнений больше нет. — Он развел руками, помолчал и сменил тему: — Магнус… а что вы будете делать, когда Ройтерхольм улизнет в свою Финляндию и на престол вступит новый король?

— Постараюсь остаться на своем месте. Когда забудут и Ройтерхольма, и Армфельта, буду спать до полудня и заботиться о здоровье. Вы знаете, Юхан Эрик, я много над этим думал: не так-то просто обвинить в чем-то полицеймейстера. К тому же вся моя служба на виду. Надоем — дадут какую-нибудь синекуру в доказательство, что мое усердие не осталось незамеченным. Поступить по-другому значило бы расписаться в собственной глупости и слепоте. А вы?

Эдман недобро усмехнулся:

— Вам легче. Полицеймейстер — фигура понятная, а кто такой секретарь коллегии? Кто знает, что это за фигура? Сорвать эполеты — никто и не заметит. Претендовать сменить канцлера юстиции Луде могу, конечно… но тогда потребуется показать, на что я способен по юридической части и при этом не нажить врагов. Это почти невозможно. Усердие, усердие и еще раз усердие, а главное — держаться подальше от политики. Всем угождать и никого не раздражать. На этой палочке далеко не ускачешь. Ну да ладно… если только мы с вами найдем Анну Стину Кнапп и письмо Руденшёльдши, беспокоиться не о чем. Карты лягут наилучшим образом. Вы готовы к большому дню?

Ульхольм уверенно усмехнулся:

— Сеть не так-то легко было сплести… но что вам ответить? Думаю, да. Готов. Сосиски прочешут весь город, всех бродяг сгоним к Слюссену. Там их песня окончена. И среди них обязательно найдем девицу Кнапп. Город не скоро такое забудет.

Элиас просыпается очень рано, да и спит скверно и беспокойно. Все ночи похожи одна на другую: воспоминание о мягкой, убаюкивающей постели мгновенно сменяется кошмаром. Все прокручивается снова и снова, пока не приходит спасительный рассвет. Можно сполоснуть лицо холодной водой, и голова мгновенно проясняется, он словно выныривает из беспощадного водоворота сна. Размытые картинки исчезают из памяти: только что были, и вот уже нет.

И сразу всплывает главное: сегодня — решающий вечер. Провести границу между страхом и возбуждением невозможно. Он закидывает руки за голову и вздрагивает: кто-то пришел! Кто-то скребется в дверь… — и тут же успокаивается. Привычный звук — где-то в куче сваленного барахла хлопочет крыса.

Повернул голову — ничего не изменилось. Она лежит, как всегда, полуоткрытые глаза устремлены в никуда. И, как всегда, холодок по спине: жива ли? Нет, ничего нового: грудь еле заметно поднимается и опускается. Иногда ему кажется, что она вообще никогда не спит: у обычного человека во сне появляется на лице выражение, которое ни с чем не спутаешь. Сразу ясно: спит. А с другой стороны — можно ли считать ее обычным человеком? Все время на границе между сном и явью. Полуопущенные веки, расслабленные щеки, иногда разве по лбу пробегает рябь тревоги.

Элиас бросил в миску горсть крупы, подлил воды, размешал пальцем и отставил в сторону, чтобы набухла. Потом начал ее кормить. Каждая ложка требует напоминания: не забудь проглотить.

Откинул с ее лба волосы и пригляделся.

— У нас нынче полно дел. Наберись терпения, помогай хоть чуток. Нелегко, понимаю, но делать-то нечего.

Намного ярче. Настолько ярче, что мальчик невольно зажмурился и подвел свою спутницу поближе к стене. И не просто к стене — они почти спрятались за стоящими на столе большими букетами цветов. Зал подавляет его — почти такой же большой, как театр, с высоченным потолком. Потолок притворяется ярко-голубым небом, позолоченный фриз изображает виноградную лозу, а голенькие улыбающиеся херувимчики играют с барашками белоснежных облаков. Штофные обои такой невиданной красоты, что он потихоньку потрогал их рукой — уж не обман ли зрения? С огромных портретов на стенах поглядывают строгие господа и дамы. Дамы в кружевных розовых чепцах с благожелательными улыбками поглаживают ручных сурков, а господа изображены либо на фоне атакующего флота, которым они, по всей видимости, командуют, либо просто позируют, гордо выпятив украшенную бесчисленными орденами грудь. Окна в глубоких нишах с видом на остров Святого Духа и мосты на Норрмальм.

Дирижер взмахнул палочкой. Небольшой оркестрик начал играть, вначале вкрадчиво и тихо, чтобы привлечь внимание увлекшейся беседой публики. Кавалеры торопливо осушили стаканы и подали руку своим дамам. Оркестр играл все громче и все быстрее. Почти все в масках; некоторые приходится держать перед лицом на специальной, довольно длинной рукоятке. Другие маски из раскрашенной ткани, с прорезями для глаз и губ — такие держатся на завязках. А кое у кого маски просто огромные, изображают головы различных зверей — от неожиданности и испугаться можно.

Элиас довольно долго вглядывался в лица. Он уже начал беспокоиться, когда наконец увидел знакомую фигуру — к счастью, без маски. Взял девушку за руку, улучил момент и подвел к Подстилке. Та посмотрела на него так, как могла бы посмотреть на грязную лужу, неожиданно возникшую именно в том месте, куда собралась поставить ногу. Отвернулась и хотела было отойти, но он ее остановил:

— Погодите.

Подстилка с брезгливым удивлением оглянулась:

— Чего тебе?

— Я насчет Клары.

— Как это — насчет Клары?

Поднесла к носу лорнет и начала разглядывать Элиаса и его спутницу.

— Клара вам больше не нужна. Отпустите ее со мной.

Прошло несколько мгновений, прежде чем мадам пришла в себя от удивления. Элиас потянул девушку за руку.

— Предлагаю обмен. Эта моложе и красивее. Надолго хватит.

— Эта? Драная кошка из канавы? — Подстилка засмеялась. — Ходячий скелет? И кто ж, по-твоему, ее захочет? И что на ней за тряпки? И накрашена, как арлекин.

Она приподняла подбородок девушки пальцем и покачала: вправо-влево, влево-вправо. Попыталась встретиться с ней взглядом, но ничего не вышло.

— А что с ней не так?

У Элиаса задрожали губы от обиды. Все его труды, все насмарку…

— Клара! Тут тебя предлагают выкупить. А разве ты моя рабыня? Я хоть раз заставляла тебе делать что-то, что тебе было не по душе? Разве ты не свободная женщина?

Клара ослепительно красива. Платье настолько тонкое, что кожа под ним просвечивает и придает ему розоватый оттенок. Высокая прическа, волосы сколоты изящными булавками с разноцветными головками. Она только что заметила странную парочку и пожала плечами.

— Само собой. Какая еще рабыня… А почему вы спрашиваете? — Она окинула зал взглядом высматривающего добычу коршуна.

— Вот так. — Подстилка повернулась к Элиасу. — Чтобы от тебя побыстрее избавиться, попрошу Клару вкратце поведать смысл нашего сотрудничества. Что ты у меня делаешь?

Клара коротко засмеялась, но видно было: она не понимает смысла игры.

— Встречаюсь с господами, а они делают мне подарки, потому что я очень ласковая. Эти господа, понимаешь ли, соскучились по ласке. А госпожа фон Плат предоставляет мне комнату, где я могла бы их как следует приласкать.

Внезапно Подстилка выпрямилась и вытянула шею. Схватила Клару за пояс, сделала страшные глаза и незаметно кивнула на стройного господина в тщательно, волосок к волоску расчесанном парике и увешанном орденами мундире. Лицо скрыто маской.

— Это он. Это же он, да? Фредрик Адольф? И никого рядом… Клара! Вот он, твой шанс.

Клара упорхнула очень быстро. Элиасу даже показалось, что у окружающих дам всколыхнулись платья от произведенного ею ветерка. Подстилка повернулась к Элиасу.

— Не хочу никаких неприятностей, боюсь, меня же и обвинят. Но если ты опять начнешь приставать ко мне или к Кларе, позову охранника, и тебя вместе с твоей поганкой выпрут отсюда коленом под зад.

И ушла вслед за Кларой, по ее неостывшим следам.

Элиас отвел девушку в угол. Никто не обратил на них внимания — охота в самом разгаре.

По залу незаметно снуют лакеи, убирают пустые бокалы, меняют свечи в канделябрах. За окнами все еще довольно светло, сизые летние сумерки никак не хотят уступать место ночному мраку. Музыканты в перерывах успевают приложиться к бутылке, и с каждым новым котильоном музыка звучит все громче и фальшивее. Ничего страшного, музыканты опытные, они знают: к этому часу до музыки никому и дела нет. Балом правят уже не менуэты и контрдансы — пары кружатся в водовороте похоти.

Постепенно ночь все же вступает в свои права. Кто-то из господ уходит, но оставшиеся только рады: освобождаются раскинутые для объятий руки. Кавалеры один за другим обнимают своих дам за талию и уводят в коридоры в надежде найти комнату с подходящей кушеткой или диваном. Постепенно таких комнат уже нет, вино делает свое дело, все запреты и ограничения теряют силу. Совокупляются прямо в зале, поначалу еще пытаются кое-как спрятаться за шторами и гобеленами, но постепенно азарт сладкого греха захватывает всех, и вскоре можно увидеть пары на полу, на постели из собственной одежды. Трепещущий свет оставшихся свечей выхватывает сплетенные, мокрые от пота тела, гротескные, кривляющиеся маски. Визг, стоны, выкрики… Элиасу стало очень страшно, ему показалось, он уже в аду. Ничего человеческого в происходящем не было. Схватил девушку за руку и потащил вниз по лестнице, страшно боясь, что кто-то вырвет ее у него и поволочет назад.

Капитан Леннартссон с неодобрением посмотрел на полицейских, собравшихся на плацу перед Королевскими конюшнями на острове Святого Духа. Никакого порядка. Главное — кроме его подчиненных, полно пальтов. Пальты… хотя не так уж редко встречал он среди них бывших однополчан, все равно смотрел с презрением. Немного стыдился, но с другой стороны — основания были: он-то прекрасно знал, что эти несчастные инвалиды и до ранения были с гнильцой. Иначе не взялись бы за работу, от которой все шарахались, как от черной оспы. Его команда малость получше, хотя и про них можно много чего сказать. Критически оглядел обмундирование, оценил выправку — дурная армейская привычка, пора бы давно от нее избавиться. Детали, детали… нечего обращать внимание на детали, надо стараться видеть все в целом. Желательно через закопченное стекло, если найдется под рукой. Белые манжеты грязные и к тому же не застегнуты, солдаты используют их как носовые платки, в лучшем случае как перчатки. Тульи шляп мятые, плюмажи сильно поредели, на мундирах сальные пятна. Кому и знать, как не Леннартссону, — солдаты плевать хотели на устав, запрещающий носить обмундирование в неслужебное время. Приходят в кабаки после десяти и пьют задарма, угрожая хозяину протоколами и штрафами. Уже не в первый раз усилием воли заставил себя отказаться от инспекции оружия — Леннартссон был почти уверен, что их грозные шпаги насмерть приржавели к ножнам. Что, с другой стороны, и неплохо: не исключено, что какой-нибудь болван заколет случайного прохожего с пьяных глаз.

Таково его войско. Ничего не сделаешь. Все, что хочешь увидеть чистым сегодня, надо выстирать вчера.

Физиономии заспанные. Если один начинает зевать, к нему тут же присоединяются остальные. Леннартссону даже показалось, что зевота передается в определенном порядке: через второго на третьего. Удушливое облако перегара не оставляет никаких сомнений, чем они занимались ночью. Почти все в той тяжкой фазе, когда опьянение переходит в похмелье. Капитана всегда удивляла причудливая солдатская логика: если перекличка рано утром, лучше вообще не ложиться.

Похоже, лето уже сдает свои позиции. Хотя Леннартссон сам не раз проклинал изрядно надоевшую жару, лучше бы осень с ее дождями и ветрами повременила еще немного. Хоть пару дней. Но нет — с моря приближается гроза. Хорошо бы, она там и осталась, обрушила свой гнев на острова… вряд ли: то и дело вспыхивают зарницы, уже слышно ворчание грома, порывы ветра с воем огибают углы пакгаузов в гавани. К будке сторожа с незапамятных времен прибита еловая ветка, которую время от времени меняют. Принцип простой — при высокой влажности ветка намокает и опускается. Солдаты приписывают ей свойства оракула. Да он и сам редко начинает день, не поглядев на примитивный влагомер. Сегодня ветка изогнулась дугой и смотрит вниз, словно указывает начинающемуся дождю, куда ему лить воду.

Стража идет цепью от Рыцарского моста на западе до цоколя обещанной, но так и не поставленной покойным королем бронзовой статуи на востоке. Синяя волна движется от Дворцового взвоза и Корабельной набережной и растекается в сумятице мало похожих на одноименные созвездия кварталов Фаэтон, Пигмалион, Цефей и Кассиопея, в тесных переулках между Новыми улицами, Большой и Малой. Не прошло и пяти минут — первый улов. Женщина с маленькой дочерью спит в подъезде. Сцена довольно драматичная: мать, понимая, что ей не уйти, умоляет дочку бежать со всех ног — беги! беги! Но та, мало что понимая, оказывается в крепких и вовсе не отцовских объятиях полицейского. Добычу отсылают назад: определять их судьбу будут другие, у солдат на передовой более важные задачи. Скорее всего, мать отправят в Прядильный дом, а девочку — в приют. В сеннике — целая стайка жмущихся друг к другу босоногих беспризорников. Этих-то поймать не так легко. Все, кроме двоих, улизнули. Но пока сеть почти пуста. Все разочарованы, хотя надежда не пропала: надо дождаться, когда петля сойдется у Слюссена. С другой стороны, из разочарования прорастает злость — так бывает почти всегда. Особенно бесит наглость мальчишек — те скрываются в проходных дворах, да еще успевают спустить штаны и показать славным воинам голый зад. Очищен Фаэтон, на очереди Пигмалион. Спящие в подъездах и на лестничных клетках пускаются в долгие объяснения: один уронил ключи в канаву и ждет рассвета, другой — кузен из деревни, не хотел будить городских родственников, третий якобы поссорился с женой, с той самой, которая недавно клялась в верности в горе и радости, а теперь эта сучка ищет повод выпроводить законного мужа и сойтись с хахалем. Но не дело полицейских разбираться с этим враньем. Конечно, может, и есть в нем крупица правды, но отличить бездомного бродягу от приличного горожанина — что-что, а тут-то у них глаз набит. К тому же не так-то легко врать правдоподобно, когда тебя держат за шиворот и ноги чуть не болтаются в воздухе. Никто и не разбирается. Беднягу толкают в объятия второго звена, это их дело — вытрясать правду.

По странному стечению обстоятельств Элиас, который, как и все беспризорники, всегда был прекрасно осведомлен о происходящих в Городе между мостами событиях, на этот раз оставался в неведении. Обычно он улавливал любую фальшивую ноту в многоголосой симфонии городских звуков и запахов. Босые подошвы ощущали даже малозаметные тектонические сдвиги, шестое, не имеющее названия чувство подсказывало: что-то не так. А сейчас уснул мертвым сном. Что еще могла предложить ему природа, чтобы пережить убийственное разочарование?

Проснулся от топота босых ног по мокрой мостовой и вздрогнул: весь его немалый опыт подсказывал неладное. Посмотрел на девушку: то ли спит, то ли нет; определить трудно. Глаза закрыты.

Привычно подобрался к заваленному окну, вылез наружу и тут же прижался к стене: чуть не сбили с ног. По переулку, круто поднимающемуся к большой площади, бегут люди. Шум адский: крики, стоны, топот, вой. Элиас изловчился и ухватил за ворот какого-то мальчишку, помладше его. По лбу того стекает кровь.

— Что происходит?

Тот попытался вырваться, но Элиас вцепился еще сильнее.

— Скажи, и отпущу!

— Их там… знать не знал, что их так много. Сосисок то есть. Прочесывают весь город. Если ничем не занят и дома своего нет, хватают. Говорят, кого схватили, волокут к Бирже и головы рубят. Прямо на месте.

— Что еще за сказки?!. — Элиас покосился на потоки стремящихся к заливу ручьев, серо-коричневых от скопившейся за жаркое и сухое лето пыли и грязи.

Мальчуган извернулся, вырвался и отбежал в сторону.

— Иди спроси сам, раз ты такой умник. Или стой и жди.

Элиас огляделся. Все подъезды заперты — горожане постарались обезопасить свои жилища от бродяг, а на нижних этажах даже ставни заперты. Зато повыше чуть не к каждому запылившемуся за лето окну прилипли любопытные физиономии. Он поднялся немного по переулку и издали увидел бело-голубые ряды сосисок и разбегающихся горожан. Бегом вернулся и юркнул в привычную лазейку.

С трудом поднял почти безжизненное тело девушки и потащил к лестнице. В подъезде наткнулись на беззубую старуху-консьержку. Та наградила их острым взглядом и криво усмехнулась:

— Ага… вот они и обнаружились, подвальные гости. Что ж… прощайте, золотые денечки. Ладно уж… дуйте отсюда, чертенята. И поспешите, если жить охота.

Старуха отперла заднюю дверь, и они оказались в переулке, по которому вода бежала с такой скоростью, что вполне могла бы крутить колеса мельницы.

Они тут же промокли до нитки — и он, и она. Элиас потащил ее к Слюссену. Последние дома, последний переулок.

Ловушка. Оба моста, и синий и красный, разведены, у каждого дежурят стражники и пальты. Дождь слишком силен, видно плохо, но представить себе, что там происходит, нетрудно: пальты вяжут несчастных и эскортируют кого куда. Женщин в Прядильный, мужчин — в исправительные дома. С обеих набережных Города между мостами, с Корабельной и с Монашеской, с Западной Большой и с Восточной Большой, с обеих Новых улиц, Большой и Малой, — отовсюду бегут люди. Бегут так, что понятно без слов — скрыться им негде. Мало того, даже суда, обычно зачаленные у пирсов, выведены на рейд и стоят на якорях. Моряки побросали работу и столпились у релингов — ничего удивительного. Такое не каждый день увидишь.

Нелегко различить сон и явь, а иной раз и невозможно. Сознание — как свеча на сквозняке. Наступила ночь, потом вновь рассвело, между ними бездна беспамятства, а фитилек не гас. Умирал, трепетал и вновь разгорался.

Все еще пасмурно, но дождь прекратился. И ветер заметно стих. В утреннем затишье их убежище выглядит еще более мерзко — воющая непогода придавала ему хоть какие-то штришки высокой трагедии.

Элиас услышал шаги, голоса и всплеск — кто-то вылил очередную бочку отбросов. Видимо, носильщицы настолько устали, что не понесли пустую бочку, а попросту сбросили, и она с грохотом покатилась, набирая скорость и подпрыгивая по ступенькам лестницы. Потом опять стихло.

Он прислушался к сварливым голосам и удаляющемуся постукиванию деревянных башмаков. Почему-то ему очень жарко. Потрогал лоб и испугался: горячий, как медная кровля на борделе.

Повернулся на живот и осторожно выглянул. Синих мундиров не видно, мосты опущены. Но людей нет — видно, еще очень рано. Только в гавани уже началась жизнь: один за другим подходят рыбацкие баркасы с ночным уловом.

Элиас посмотрел на свои руки: бледные и отечные, как у утопленника. Потряс девушку, хотя она как будто и не спала: глянула на него ясными глазами, в которых Сам Господь Бог не усмотрел бы даже искорки смысла. Собрался было спуститься по слепленным с вечера ступеням, но струи дождя сострогали их, как рубанком. Но вниз — не вверх; он взял ее за руки, и они съехали, а когда он встал — обнаружил, что руки-ноги не слушаются: странные, замедленные, будто во сне, движения. Оказалось, девушке нужна его поддержка не больше, чем ему самому: нужно все время опираться на ее плечо. Пальцы на ногах посинели и ничего не чувствуют. Начал их растирать. Не сразу, но постепенно, с болезненным покалыванием, ноги отошли. Растер ноги и своей спутнице.

Они двинулись к каналу, опираясь друг на друга. Зашли по колено в воду. Элиас помог ей снять отвратительно грязное бальное платье. Долго отмывал тело, волосы, выстирал, насколько мог, платье и свою куртку. Выжал и повесил на сломанное весло. Потом вымылся сам, и они довольно долго сидели голые и дрожащие, дожидаясь, пока высохнет одежда.

Адрес он помнил. Улица и номер подъезда. Почти у самого берега. Постучал — сначала робко, потом посильнее. Слуга открыл дверь и тут же зажал нос.

— Чего тебе? — спросил гнусаво.

Элиаса бьет лихорадка, холодный пот заливает глаза.

— У меня есть кое-что на продажу. Важное.

Слуга повернулся на каблуках и ушел было, но вернулся, подозрительно глянул на посетителей и закрыл дверь.

Погладил девушку по плечу.

— Должен же найтись лекарь… ей можно вернуть красоту, она будет еще красивее, чем Клара. Подумаешь, французская болезнь! Ртуть, травы, притирания, ванны… они дадут мне сорок риксдалеров, может, и шестьдесят, откуда мне знать! Не смотри на меня так! — сипло выкрикнул он: показалось, что девушка глядит на него с укоризной, хотя ее взгляд, как и раньше, не выражал ровным счетом ничего. — Если уж расклеили нас по всему городу, не меньше сорока. Не знаю, что они от тебя хотят, но хуже, чем со мной, тебе точно не будет.

На лестнице послышался звук шагов. Элиаса качнуло, он оперся на шершавую штукатурку.

— Там, внутри, тепло. И пожрать тебе дадут… — Он с трудом пытался сохранить ясность мысли. — Хирург все это отрежет, а новое и красивое обязательно вырастет заново! Сам принц Фредрик обратит на нее внимание, и я буду жить… жить с мамой…

Дверь отворилась вновь, и он увидел очень странное лицо. Вроде бы улыбается, а вроде бы и нет. Элиас молча протянул ему бумажку, превратившуюся во влажный комок, чуть не в кашу. Две почти не различимые физиономии в тумане расплывшихся чернил.

Танец под луной продолжается. Кардель то и дело смаргивает заливающий глаза пот. Шаг вперед, вбок, отступить, к его удивлению, заметно подгибающиеся ноги пока слушаются. Краем глаза подмечает: они все еще не одни, в полутьме вспыхивают огоньки трубок. Заставляет себя не обращать внимания. Не приближаются — и ладно.

Удар плетью, как мушкетный выстрел над ухом. Еле увернулся. Другой обжег спину. Ринулся вперед, ткнул деревянным кулаком — мимо. Инстинктивно приподнял плечо, и вовремя: иначе тяжелый кулак Петтерссона угодил бы в скулу. Он снова выбросил левую руку с протезом. То, что на этот раз цель достигнута, подтвердилось мучительным вскриком.

Бой и в самом деле обрел ритм. Если посадить оркестр или по крайней мере пригласить спельмана[24] — да, вполне мог бы сойти за неуклюжий, но все-таки танец. Обмен ударами — пауза, удар — отступить, успеть оценить результаты очередной короткой схватки. Кардель даже заскрипел зубами, проклиная несправедливость судьбы. В любой другой день, только не сегодня… Тело не слушается, движения неловкие — он не понимает, почему Петтерссон все еще с ним не покончил. Играет, как кошка с мышью… Ну нет, так легко он не сдастся. Сознание мутнеет, вся его безмерная сложность сведена в одно-единственное желание: сохранить свою жизнь за счет чужой. Что ж… в этом есть и свобода, хотя и странного свойства. Он уже стар для таких игр, но раньше… есть ли более справедливый путь решения смертельных споров? Не трусливый выстрел из укрытия, не слепое пушечное ядро. Никаких сомнений. Все, над чем еще вчера бы задумался, кажется простым и естественным. «Почему» и «зачем» — уже не имеют значения. Важно одно: «как». Кардель знает, что к лицу его приклеена издевательская ухмылка, но уже не понимает, чем она вызвана. Результат очередной судороги или оскал созданного для убийства хищника?

Нет, он еще не обречен. Он старается драться разумно и целесообразно. Никакой красоты в его тактике нет. Каждое движение рассчитано на минимальную затрату сил — что за разница, красиво оно или уродливо. Во флоте он не раз видел, как кадеты пытаются придать бою чуть ли не салонную привлекательность: правая рука на эфесе, нога грациозно выставлена вперед. Ничего, кроме отвращения, к этой дурацкой браваде, к кокетничанью со смертью он не испытывал. Извращенные игры сопляков. Они уверены, что гибель на войне красива и достойна. К тому же грозит кому угодно, только не им. Они никогда не видели, как самые стойкие плачут и зовут маму, пытаясь вправить в живот вывалившиеся кишки.

Жженье в ссадинах от ударов плети даже уместно: малая боль маскирует большую. И какой-то странный звук, будто кто-то всхлипывает. Может, он сам? Нет. Он не сразу понял: Петтер Петтерссон. Это еще что? Слезы застилают глаза, луна кажется ослепительно-яркой. Кардель сделал большой шаг вперед, оперся на правую ногу и с разворота, но почти вслепую ударил. Боль в культе такая, будто сунул в плавильную печь.

Петтерссон повержен, но и сам не удержался. Упал и сильно ударился коленом о камень. Главное — не сделать типичную ошибку, не поверить в победу слишком рано — это опасно для жизни. Такое уже бывало. Осторожно подполз поближе, навалился на Петтерссона и правой рукой нащупал пульс на шее. Да… пульс есть, но странный. Робкий, как призрак, заблудившийся в старинном замке. Грудью чувствует неровные толчки — все слабее и слабее, даже нелегко сразу определить, чье сердце бьется, его или Петтерссона. И когда толчки прекратились, когда остановилось движение крови, когда она начала густеть и сворачиваться в потерявших эластичность мертвых сосудах, из Карделя словно выпустили воздух. Он без сил упал на неподвижное тело. Ни дать ни взять — любовная пара после танцев. И лежал бы долго, не обращая внимания на жгучую и все усиливающуюся боль в ссадинах, оставленных плетью Петтерссона, если бы не прикосновение чьих-то пальцев. Он бессильно отмахнулся и тут же вспомнил. А мог бы и забыть… Глупость какая! Чуть не забыл, ради чего он затеял эту дуэль. Полез в карман куртки Петтерссона, нащупал по шороху лист бумаги. Смял письмо в комок, переложил в карман под кажущиеся оглушительными удары собственного сердца и медленно поднялся на ноги.

И тут же упал бы, если б его не подхватили и не увели прочь.

Не успел Эмиль появиться на Дворцовом взвозе, услышал за спиной топот ног.

— Господин Винге! Я как раз за вами. Еще одного нашли. Почти там же.

Запыхавшийся служка.

— Труп там и оставили, у церкви Якоба.

На кладбище уже стояли несколько человек. Какой-то незнакомый тип, виновато уставившийся себе в ноги, пастор в черном облачении — само собой. Двое могильщиков привычно отошли в сторону, поставили носилки на бок и присели передохнуть. Те же, что и тогда, в церкви Святого Юхана. Винге их запомнил. Вид у всех озябший, неудивительно в такой промозглый день. Незнакомец бледный, дрожит, глаз так ни разу и не поднял. Судя по всему, он и нашел труп и поднял тревогу.

Винге достал из жилетного кармана часы Сесила. Семь часов. Начало восьмого. Посмотрел на башню — Бьюрлинг убежал почти на двадцать минут. Неторопливо снял с цепочки ключик, выставил стрелки, завел пружину до отказа и только тогда повернулся к пастору. Тот глянул на него с неодобрением: сколько же можно ждать? — и начал говорить, не дожидаясь вопросов.

— Марк его нашел, Марк, — раздраженно произнес пастор. — Наверняка ведь заснул на посту, грешник, никого не видел — так я говорю, Марк? Никого? Никого-то, никого, а открыл глаза, глядь — покойник с неба свалился. Ты же на сторожевой башне, тебе город доверили! С такими сторожами, как ты, — это прямо удивительно, как еще весь квартал не сгорел к чертовой ма… — Он торопливо перекрестился и поправился: — Дотла. Как Копенгаген. Будешь жалованье получать — припомнишь, как задрых на посту.

Труп накрыли альбой[25]. Не успел Винге откинуть белую льняную ткань, незадачливый сторож застонал и отвернулся. Могильщики, наоборот, подошли поближе — любопытство пересилило профессиональную сдержанность.

Еще один юноша. Похож на давешнего, может, чуть постарше. Лежит на спине. Руки сложены на груди. Если бы не бледность, можно подумать, что молится. И лицо, как у молящегося — спокойное, даже умиротворенное. Трудно поверить, что мертв. Эмиль осторожно приподнял задубевшую от крови ткань. Колотая рана в солнечном сплетении. Рядом лежит заостренный металлический прут, довольно длинный, не меньше двух локтей. Наверняка им и нанесена рана.

— Это ты так его положил?

Сторож замотал головой, как будто его обвинили в убийстве.

— Что вы, ваша милость… пальцем не тронул. Как увидел — побежал в малый колокол звонить. Тревога, мол, покойник у нас… А облачение в ризнице взял. — Покосился на недовольную физиономию пастора и торопливо добавил: — Чем укрыть-то усопшего? Больше нечем было… что ж… отстирать-то, конечно, вряд ли, что да, то да. Это вряд ли.

Эмиль повернулся к могильщикам.

— Помогите перевернуть тело, — попросил он и поразился, как бережно и ловко эти заскорузлые, привычные к смерти мужланы выполнили просьбу, бормоча нечто среднее между молитвой и проклятиями.

В который раз убедился: в каждой профессии есть свои обычаи, свои приметы и предрассудки.

Винге присел на корточки. Удар очень силен — слева от позвоночника, под лопаткой, выходное отверстие. Совсем небольшое, даже крови на земле не видно.

Спроси про первого… шепот Сесила.

— А тот, кого вы назвали Иисусом из Королевского сада? Успели похоронить?

Старший могильщик покачал головой. Винге так и не вспомнил его имя.

— Нет… так и лежит в морге. Иоаким должен был выкопать могилу, да в спину ему вступило. Прострел. Нынче и похороним. До захода успеем.

Младший могильщик с ужасом глянул на старшего… Как же его все-таки зовут? Ян?

Тот усмехнулся:

— Не Иоакима. Садового Иисуса. Дураку ясно.

Винге помолчал.

— Попрошу отнести тело туда же. В морг в Святом Юхане. Только с обмыванием повремените, мне сначала надо кое-что посмотреть. Положите его рядом с Иисусом. Я иду за вами.

Винге подождал, пока принесут носилки и переложат покойника. Маленькая процессия двинулась в путь вдоль ограды Королевского сада. Здесь кончалась брусчатка. В оставленной канаве бежал ручей. Из Болота в Кошачье море, в самую гнилую заводь, где рыбаки выбрасывают рыбьи потроха. Пересохшая за лето, потрескавшаяся земля впитала вчерашний дождь, как губка. Сойти с более или менее утоптанной тропы — глупее не придумаешь. Нога вязнет по щиколотку.

И теперь уже всем ясно: казавшемуся бесконечным лету пришел конец. Тяжелый сырой воздух, низкие тучи и восточный ветер обещают непогоду.

Тихо Сетон ходит из угла в угол кабинета с таким яростным нетерпением, что Болин то и дело с беспокойством поглядывает на дорогой ковер.

— Вы должны набраться терпения, Тихо.

— Но почему?

Болин с гримасой боли устроил поудобнее подагрическую ногу.

— Ваше представление — несомненное достижение. После первого акта все были едины — изысканно и трогательно до слез. Второй акт — колоссальный успех. Никто и никогда не видел ничего подобного! Память на всю жизнь. Но третий… У меня до самого конца были сомнения. А финал, когда кузнец поднялся из лужи крови, которую сам же и пролил, и пошел к выходу с торчащим копьем! Не знаю, говорили ли вам — многие из братьев посчитали это розыгрышем. Свекольный сок, знаете ли, давленые помидоры… есть много способов. Вставали, хотели потрогать, но тут же разбегались — из раны все еще вырывалась пульсирующая струя. Какое представление! Воля, несгибаемый дух! Библейский, библейский размах, другого слова не подобрать. Ни одному актеру такое не под силу… никогда не слышал я более восторженных оваций. Этот юноша — он поистине их заслужил.

Сетон кивнул, стараясь скрыть раздражение.

— Так в чем же дело? Все довольны, но…

— Вот именно, Тихо, — но! — Болин потер озябшие руки. — Но вы-то, вы, Тихо… вы-то вели себя более чем странно! Никто не понял, зачем вы начали крушить зеркала в конце второго акта. Сначала подумали — находка, желание подчеркнуть драматизм происходящего. Но нет — представление развивалось само по себе, а ваши действия никак не помогали развитию сюжета. Скорее наоборот. А потом… уверяю вас — разговорам не было конца. Вы лили ушат за ушатом воду на мельницу ваших недоброжелателей, и они своего шанса не упустили. Даже успех они обратили против вас. Как можно доверять человеку, в чью голову может прийти нечто подобное? На этот вопрос ответить нелегко. Возможно, замысел ваш гениален, но… представьте, даже при всей широте взглядов нашего ордена вы ухитрились перейти границу. Еще вина?

Сетон протянул бокал. Болин молча налил ему вина из серебряного графина.

— Но не все, не все так плохо… Скажите, а эта девушка, которая у вас… та, которую ищет пальт, ваш супостат? Может ли она помочь решению остальных ваших бед? Если я скажу братьям, что вы чисты, что за вами никто не охотится… вполне возможно, они согласятся закрыть глаза на ваши выходки. Но сейчас… если бы я искал самый неподходящий момент заступаться за вас перед орденом, то лучше случая не придумать.

— Она в таком состоянии, что пользы от нее никакой.

— Так позаботьтесь, чтобы польза была! — неожиданно резко сказал Болин.

С недовольной миной покачал головой, но быстро вернулся в обычное расположение духа.

— Ну хорошо… что нам остается делать? Терпеливо ждать. Скоро ложа соберется опять, и, если вас это может утешить, в вашу пользу будет больше голосов, чем обычно. Не знаю, достаточно ли, но больше. А пока… вы же не испытываете никаких неудобств? Надеюсь, вам у меня удобно.

Он поднял бокал.

— Не печальтесь, Тихо. Мой голос вполне может оказаться решающим. Если, конечно, я не ошибаюсь в расчетах.

Опять судорога, да такая, что позвонки хрустнули, словно соревнуясь со стонами и скрипами откидной кушетки. Несколько секунд — и отпустило. Кардель перевел дыхание и закрыл глаза. Он вертится всем своим огромным телом, пытается найти единственное положение, в котором может хоть ненадолго успокоиться: свернуться, как дитя, прижать культю к груди и обхватить здоровой рукой. Но и сон не приносит облегчения: Карделя окружают мертвецы. Толпа мертвецов. Не просто окружают — стиснули так, что едва может дышать…

Сёдермальм. Эмиль Винге пересек мост у Слюссена, миновал церковь, где на погосте похоронен его брат, и оказался в кварталах, о которых только слышал, но никогда раньше не бывал. Под вой обрадовавшихся долгожданному ветру мельниц поднялся на холм. Устал. Но во всем плохом можно найти что-то хорошее — по крайней мере согрелся.

По другую сторону холма его ждал совсем другой город, не тот, который он знал. Город бедняков. Единственный каменный дом — ночлежка. Все остальное жилье — деревянные хижины того сорта, что в Городе между мостами строить запрещено из соображений пожарной безопасности. Здесь живут рабочие табачных, кожевенных и красильных мануфактур — никаких вывесок не нужно, фабрички заявляют о себе специфической вонью, окриками десятников и извиняющимся бормотанием работников. Старые, когда-то богатые усадьбы опустели, в них разместились прядильные станки и столярные верстаки.

В лицо ударил такой порыв ветра, что он остановился, будто наткнулся на невидимый шлагбаум. Желудок чуть не вывернуло наизнанку. Пришлось закрыть нос рукой и вдохнуть ртом. Вонь, рядом с которой даже Мушиный парламент пахнет вполне терпимо. В просвете между домами тускло блеснула жирная вода. Преодолевая себя, Винге подошел поближе: да, это оно и есть. Озеро, о котором рассказывал Кардель. Фатбурен. Хотя озером назвать его можно только с большой натяжкой — огромная яма, заполненная загустевшей, медленно покачивающейся жижей. По берегам — четырехугольные покосившиеся выгородки, куда золотари должны выливать содержимое выгребных ям, но они заросли травой. Ими, судя по всему, давно никто не пользуется, льют прямо в озеро. Покачивающаяся у самого берега бычья голова с синим плюмажем мух внезапно дернулась и ушла под воду. У Винге похолодела спина: он вспомнил, что именно здесь все и начиналось. Отвернулся и пошел прочь. Лучше обойти, чем идти по берегу, поминутно оглядываясь — нет ли кого за спиной.

Несколько раз останавливался, спрашивал дорогу, но каждый раз получал один и тот же неопределенный ответ — дальше, дальше. В конце концов, выручило обоняние: уловил характерный запах горящего угля. Кузница расположилась на заднем дворе, открытая всем ветрам, — неизбежно настанет день, когда мирно полыхающий в горне плененный Красный самец вырвется на свободу и потребует возмездия за унижение.

Кузнец положил клещи и пошел ему навстречу.

— Работу ищешь? Жидковат ты вообще-то… но я, на твое счастье, не особо капризный.

Винге оторопел, а кузнец усмехнулся, вытер руки о кожаный фартук — шучу, мол, не пугайся попусту. Размазал тыльной стороной кисти сажу на лбу и жестом пригласил присесть на колоду.

Винге каждый раз вычеркивал из списка очередную из работающих на Военную коллегию мастерских, но все равно потерял счет.

Начал, как уже привык, издалека — ответы кузнеца мало чем отличались от предыдущих.

— Дерьмо, а не времена. Черт бы побрал Свенсксунд. Не то чтобы я хотел посадить на трон русского короля, ну нет. Но если по справедливости — закончись битва по-иному, еще повоевали бы, и не один год. Помню восемьдесят восьмой, восемьдесят девятый… Молот грохотал днем и ночью. Каждому рыцарю — сабля, штык или тесак. За работу проси сколько хочешь, никто даже не думал торговаться. На Железной площади не заказчики нас выбирали, а мы их — так не терпелось юнцам саблей помахать. На цеховом балу кузнецы — что твои дворяне, с серебряными пряжками на башмаках. А теперь? Оборванцы оборванцами, сажа да кожа… а у меня две дочери на выданье. Где я им приданое возьму? Им-то что делать? Раздвигать ноги пошире и ждать, пока какой-нибудь болван обрюхатит? Тогда конечно… Тогда хочешь не хочешь — женись, а то родственники башку открутят.

Кузнец сплюнул и почесал затылок.

— Большое благо — война, вот что я тебе скажу. А что еще движет людей вперед? Если знаешь, что враг у границ и вот-вот впорет нож в спину, на сыновей наденут ярмо, а жену и дочерей пустят по рукам?

Винге решил не торопить кузнеца — пусть облегчит душу. Взял лучину, пошел к горну и раскурил трубку, не забывая кивать.

— Глянь-ка на Город между мостами — кишит бродягами и ворами. Сколько облав ни устраивай, через неделю опять их полно. Еще больше, чем раньше. Больше и наглее. Только война спасает. Лучшие возвращаются, а мусор закапывают. Что ж… и в хозяйстве так: — посадить — посадил, а не станешь прореживать, ничего путного не вырастет. Ну, нет… шестерни жизни смазывают кровью, так уж устроено. Это все знают, только говорить боятся. Как долгий мир — так голод. Слишком много ртов.

Кузнец вздохнул, плюнул на палец и прикоснулся к клещам. Послышалось слабое шипение.

— Говорят, блаженной памяти король сам затеял войну, чтобы потом русских обвинять. И что? Нет, вот ты скажи — и что? Только блага народу желал. Нынешние имя его полощут, во всех грехах винят. А мы, кузнецы, по гроб ему благодарны. Как ни соберемся в кабаке — первый же стакан за покойного короля Густава.

Винге развернул тряпку и протянул стальную заготовку. Кузнец взял ее с видом знатока и повертел в руках.

— Вот тебе и пример. Еще сто лет назад такое оружие никуда не годилось. Даже перемирие объявляли — выправить оружие, наточить. А после нашей закалки саблей можно целый полк уложить. Вытер кровь, посмотрел — еще годится. Не бегать же каждый раз к точильному камню.

Он поднес заготовку к глазам и долго всматривался, время от времени бросая на Винге настороженные взгляды.

— Из моей кузни?

— Именно это я и хотел спросить.

Кузнец положил клинок на ребро ладони и подвигал, ища центр тяжести.

— Похоже, да… мой подмастерье, Альбрехт… его ковка. А вы откуда? Из консистории? — Он неожиданно перешел на «вы». — Он что, натворил что-то со своими еретиками?

— Нет. Я не из консистории. Я из полицейского управления.

— Еще того чище.

— Расскажите, что вы о нем знаете.

Кузнец развел руками:

— Способный паренек. Ему бы еще поучиться — цены бы не было. Наше-то мастерство не для каждого, это понимать надо. Руки сильные, аккуратный, сто раз подумает, прежде чем молот поднимет. Ни одной заготовки не испортил — это, скажу я вам, редкий случай. Когда сам ходил в подмастерьях, было такое посвящение: парни постарше нассут полную миску мочи, башку тебе обреют наголо и нагнут. Жжет, я вам скажу… не столько череп, сколько душу. Альбрехту предстояла та же проба… а может, и нет, он все же чужак. Откуда-то с юга, из немцев, что ли… С письмом пришли, он и его кузен. Вроде бы они мне родственники, кто их разберет. Седьмая вода на киселе. Я его взял в подмастерья, а Вильгельма поставил на меха. Тот-то пожиже будет, пусть сил набирается.

— А почему вы сказали «еретики»?

— Гернгутеры, так, что ли, их называют. Оба два. Я сразу заметил: на службы не ходят, но плохого не скажу, молятся исправно, разве что на чужом языке. Да мне-то что? Тихие, мирные, и руки хорошие, и башка — такие на деревьях не растут. И нужно-то им всего — тарелка каши да крыша над головой.

— Альбрехт, вы сказали, тот, что покрепче? А Вильгельм постройнее, и волосы темные, но похожи, как братья?

— Можно и так сказать. В пятницу на работу не явились. Думал, проспали, пошел в их каморку, а там никого. И все. Черт их знает, куда подевались. Сам уголь таскал, сам горн разжигал, сам себе и мастер, и подмастерье. У вас они, что ли? Натворили чего?

Последний вопрос вывел Эмиля Винге из задумчивости.

— А? Нет… ничего. Ищите новых, эти не вернутся.

Кузнец хотел было задать вопрос, но прочитал что-то во взгляде Винге и решил воздержаться.

Оба встали. Кузнец в сердцах треснул кулаком по рукоятке мехов.

— Это мне в наказание. Нечего еретикам дозволять дары Божьи ковать.

— Что — в наказание?

— Ясное дело что. Мир. — Он взялся за рукоятку мехов и, больше не обращая внимания на посетителя, начал напевать:

Винге закрыл за собой калитку.

За долгие недели жары Кардель успел забыть, что потолок в его комнате протекает, а с сыростью приходит и холод. Дни и ночи сменяют друг друга, судороги становятся не такими свирепыми, и перерывы между ними все длиннее.

Кому-кому, как не ему, знать, как приходить в себя после тяжелых потрясений. Как можно больше спать, а когда просыпаешься, ни о чем не думать. Заставить мозги и тело погрузиться в оцепенение, смотреть в одну точку и постараться отбросить привычку искать причины и следствия. Бывает, такая привычка помогает сохранить жизнь, но не сейчас. Сейчас надо поставить на якорь многомачтовый корабль рассудка, дать парусам обвиснуть, отдаться качке и не двигаться с места. Он спит без снов, храпит, как вол на бойне после смертельного удара молотом, и болезнь постепенно покидает тело.

Как только немного окреп, вышел на площадку и притаился. Дождался соседского мальчишку, ухватил за шиворот и приказал бежать в трактир на углу. Пообещал неслыханные богатства, если тот будет приносить ему еду трижды в день.

Кардель ест так, будто его не кормили по меньшей мере месяц. Жадно, не разбирая вкуса — горькую селедку, пересоленную свинину, все подряд, и осыпает благодарностями подростка, когда тот, сгибаясь под тяжестью, появляется в дверях с полубочонком пива.

Теперь нет никакой необходимости отключать сознание от внешнего мира. В одиночестве он вспоминает свою жизнь — и с горечью убеждается, что нормальными в ней можно считать только короткие промежутки между драками. Все случалось — противники послабее, равные, заведомо сильнее. Но что произошло с Петтерссоном? Он пытается восстановить бой — шаг за шагом, отступление за отступлением, выпад за выпадом — и постоянно приходит к одному и тому же выводу. Противник был сильнее, проворнее, ничуть не менее, а возможно, и более опытен в драке, чем он сам. Почему же остался в живых он, Кардель, а не Петтерссон? Как ему удалось победить? Его и раньше посещала эта мысль, но смутно, теперь же он ни о чем другом думать не может. В этом есть какая-то несправедливость, а вот какая именно — определить невозможно, и эта загадка не дает покоя.

На дворе уже осень. Он постепенно учится ходить. Пять шагов по комнате. Потом десять: пять в одну сторону, пять обратно. Передышка. Придумал считать щели между досками: каждый раз хотя бы на одну, но больше. Попробовал поднять стул. Раз, другой, третий. Десятый, пятнадцатый. Потом стол — не с первого раза, но поднял. Дошла очередь до лестницы. Вниз, короткая передышка, подъем. Вниз, передышка, подъем — пока не загорится в гортани. Обошел вокруг квартала. Дня через три добрался до Железной площади, дождался девчушек-корзинщиц: помогите. Ищу Лотту Эрику, приемную дочь покойного Франца Грю в приходе Магдалена.

Семя посеяно, надо дождаться всходов. Передохнув, отломал черенок от метлы — получилась неплохая трость. Уговорил кучера в гавани довезти его бесплатно до таможни — мужику было все равно, только что разгрузился, вся телега в муке. К тому же Кардель обратился к нему изысканно-вежливо. У таможни тяжело слез с телеги, отряхнул белую пыль и поблагодарил, что подбросил. Обменялся парой слов с таможенником — тот пожал плечами и махнул рукой — проходи, чего там.

Ну нет, не скажешь, что поправился. Рубаха насквозь мокрая от пота, то и дело спотыкается о кочки, незаметные в густой, уже вянущей траве. Вошел в лес — и сразу стало легче. Боялся, что не найдет нужную тропу, однако ж память не подвела: нашел почти сразу. Мимо лужайки, вдоль бегущего с холма ручья — и вот оно, это место: камни сложены полукольцом вокруг обугленных головешек.

Никого. Кардель встал на колено и приложил к пеплу ладонь. У земли хорошая память — еще теплая.

— Ты здесь? — негромко крикнул в пространство, обернулся и вздрогнул: она уже стоит за спиной. Не слышал, как подошла.

Лиза-Отшельница. Совершенно не изменилась за год. То же тряпье, то же родимое пятно. Только тревожная морщинка на лбу.

— Ох… Микель. Ты что-то совсем никуда.

Меньше всего ожидал он услышать от нее эти слова.

— Да… — криво усмехнулся. — Раз уж бродяжка начинает тебя жалеть, дело плохо. Ладно, прибереги свои нежные чувства. Болел я. Но поправляюсь… — Карделю и самому это заявление показалось неубедительным, поэтому на всякий случай добавил: — С каждым днем. — Помолчал и ответил на непоставленный вопрос: — Я ее пока не нашел.

Лиза-Отшельница подошла поближе и присела на бревно.

— Осень — вот она. Ждала, сколько могла. Но что же теперь-то? Зима на носу, с каждым днем холоднее. Лисы роют норы поглубже, скоро придет время волков. И костер развести все труднее — сухой сучок не найти. Зима ко мне, я от нее. Пора собираться на юг.

Кардель кивнул:

— Я так и думал. Что ж… короче, рад, что ты еще здесь. Я не сдался. Чтоб ты знала: не сдался.

Они посидели совсем недолго. Обменялись еще парой фраз. Кардель поднялся, кивнул и двинулся в путь. Лиза долго прислушивалась к его стонам и проклятиям. В землянке уже собрано ее нехитрое имущество. Осталось только сплести ветви и замаскировать вход. Но сначала пошла к Совиному заливу — там, она знала, все еще цветут гейхера и незабудки. Нарвала целую охапку и пошла на полянку на холме. Убрала сухие ветки и нападавшие листья. Лиза провела здесь почти все лето — на могиле ребенка, которого никогда не видела. Но теперь ночи холодные, бесконечные дожди полосуют кожу, а ветер вымещает всю злость на неподвластном ему летнем покое леса.

Тихо напевая, сплела венок и положила на холмик — пусть согревает могилку до весны.

Сетон беспрерывно трет незаживающую рану на щеке. В тысячный раз оглядывает свою элегантно обставленную комнату. Как можно быть таким идиотом? Как он мог довериться Болину? Теперь все будут знать: ему на пятки наступает полиция, а осторожность — добродетель, ценимая в ордене едва ли не выше прочих. На одной чаше весов — его судьба, а на другую положили пальчики эти двое, гротескная парочка. Инвалид и полусумасшедший. Ах, что вы говорите? Его подозревают в преступлении? Вполне может быть достаточной причиной для отказа. Чье мнение окажется весомей? Предугадать невозможно, но одно он знает твердо: никого не переубедишь. Горечь в душе — как изжога, одна только разница: сода не поможет. А что поможет? Или кто? Никто, кроме него самого. Надеяться можно только на себя. Правда, иногда двуликий Янус судьбы поворачивается улыбчивой стороной: мальчишка сам привел девицу. Спасибо художественному таланту хромого пальта. Она в его руках. Хотя в том состоянии, в каком она сейчас, проку от нее ни на грош. Но что скажут доктора?

Он ждет, то и дело поглядывая на карманные часы, купленные взамен растоптанных на спектакле. Наконец-то… лакей открыл дверь и замер, пропустив в комнату посетителя. Молодой, скромно одетый человек переступил порог и церемонно поклонился.

— Добро пожаловать. — Сетон постарался улыбнуться как можно приветливее. — Возможно, мы встречались и раньше. В прошлом году мой подопечный, господин Тре Русур, находился в вашем учреждении. Меня зовут Тихо Сетон.

У доктора на редкость незапоминающаяся физиономия — Сетон не мог припомнить, видел ли он его когда-нибудь, пока Эрик находился в Данвике. На лице посетителя тоже не отразилось ничего похожего на узнавание.

— Тре Русур… представьте, я видел его пару раз. Профессор Хагстрём проводил у нас обход… да-да, прекрасно помню. Бесперспективный случай, должен заметить. Мало того — из-за этого пациента было много неприятностей. Дерзкий побег привлек внимание попечителей дурилки…

Он осекся, опустил глаза и провел пальцем по замахрившейся манжете.

— Прошу меня извинить… скорбного дома. Я почти все время провожу с коллегами… Надеюсь, вы понимаете, в таких случаях неизбежно вырабатывается несколько циничный жаргон. Вполне объяснимо: попытка защититься от тяжести неизбежного общения с такого рода пациентами. Уверяю, ничего плохого я в виду не имел. Только сочувствие.

— Сочувствие — да… вы правы. Именно оно нас и объединяет — сочувствие. Кем бы мы стали без любви к ближнему? Бедный Эрик… но, видно, такова моя участь: моя опека потребовалась еще одной несчастной.

— Поэтому вы за мной и послали? Для консультации?

— Именно так.

Сетон высыпал в мгновенно подставленную руку горсть монет и открыл дверь в соседнюю комнату. Девушка сидела на постели в одной ночной рубашке. Служанка поддерживала ее за плечи. По знаку Сетона забрала миску с кашей и кувшин с водой и исчезла — без единого звука, будто растворилась.

Доктор нахлобучил очки, в которых совершенно не нуждался, — он во что бы то ни стало хотел походить на своего ментора. Надо же как-то компенсировать пугающую пациентов молодость.

— Вы позволите?

— Разумеется. И буду весьма благодарен, если вы сочтете уместным облекать ваши мысли и догадки в понятные простому смертному слова.

Некоторое время доктор внимательно смотрел девушке в глаза.

— Что ж… девушка, между пятнадцатью и двадцатью. В отсутствие соответствующей половому развитию мимики точнее определить возраст вряд ли удастся.

Доктор потрогал бедра, икры, подвигал ноги вперед и назад. То же самое проделал и с руками. Приподнял рубашку, посмотрел на живот и спину.

— Она в неплохой физической кондиции, несмотря на очевидно неблагоприятные условия. Конечности гибки и подвижны. На животе стрии.

— Стрии?

— Растяжки. Вот, гляньте, еле заметные белые рубцы. Возникают только после родов.

Доктор поводил пальцем перед ее лицом, сначала из стороны в сторону, потом сверху вниз и снизу вверх — сначала медленно, потом все быстрее. Никакой реакции. Зажег свечу и поднес к лицу.

— Глаза невидящие, взгляд не фиксирует. Зрачок… зрачок не расширяется и не сужается. То есть… сужается, но недостаточно.

Не дожидаясь вопросов, положил руку на шею, достал часы и сосчитал пульс. Поднял правую руку девушки и отпустил. Рука бессильно упала.

Подумав некоторое время, сделал неожиданный выпад и ущипнул ее за талию.

— Сердце превосходное, пульс ровный, наполнение образцовое. Соответствует возрасту. На внезапные раздражители, как вы и сами заметили, не реагирует.

Доктор снял очки, протер рукавом, осторожно заправил в карман жилета и повернулся к Сетону:

— Позвольте спросить, что именно послужило причиной такого статуса?

— Простите, но я не могу нарушить оказанное мне доверие. Давайте скажем так: причиной такого статуса послужила цепь событий насильственного характера.

— Позвольте полюбопытствовать — когда?

— Что — когда?

— Когда имела место эта… как вы выразились, цепь?

— Минувшей осенью.

Доктор кивнул:

— Как я и думал. Сознание… или душа, как вы, возможно, предпочитаете называть, покинула предназначенное ей место в теле пациента. При подобных состояниях мы пытаемся создать достаточно… э-э-э… чувствительный раздражитель, чтобы привлечь душу вернуться на свое место. Раньше пытались заражать пациентов чесоткой, но, как вы сами понимаете, в наше время подобное выглядит совершеннейшей дикостью. Современные методы намного более эффективны. Например, особая кушетка. Пациента привязывают к кушетке, и она совершает возвратно-поступательные движения с довольно большой амплитудой. Вы спросите, с какой целью? Объяснение просто: страх, испытываемый пациентом, так силен, что не может не привлечь для спасения свое собственное «я». Утопающий, знаете ли, хватается за соломинку. Сама конструкция — чудо механики, истинный триумф. Я сам насчитал — представьте только! — сто пятьдесят в минуту! И еще один положительный фактор: вся кровь приливает к голове, даже слезы становятся красными. Даже дилетанту ясно: головные процессы ускоряются в положительном направлении.

— И эта ваша кушетка… уже кого-то вылечила?

Доктор замялся:

— Метод, собственно говоря, совершенно нов. Разумеется, требуется время для окончательного усовершенствования, тут удивляться нечему. Но вековой опыт показывает: самые лучшие, самые современные способы полной гарантии не дают. Каждая болезнь развивается по своим законам, и наша задача разработать способы, которые не входят с этими законами в противоречие. Не подлежит сомнению: нас ждет несомненный успех даже в тех тяжелых случаях, когда слабительные бессильны. Итак… позвольте спросить, какое время вам бы подошло?

Сетон потер небритый подбородок.

— Думаю, до поры до времени мы воздержимся от летающей кушетки. Но позвольте заверить: ваши рассуждения дали мне богатую пищу для размышлений. Вы целиком заслужили ваш гонорар. — Он ласково улыбнулся. — Даже не могу припомнить, когда я в последний раз тратил деньги с такой пользой.

Сетон проводил лекаря до дверей.

— И еще одно… Вам известно, где я живу, но я предпринял определенные усилия, чтобы узнать, где живете вы. И если вы никогда и никому не назовете мой адрес, у меня исчезнут все основания помнить ваш.

Найти оказалось совсем не трудно. Достаточно спросить любого полицейского курьера. Про секту гернгутеров знают все. Их пастор, Ларс Свала, проповедует в Городе между мостами с незапамятных времен — всегда на Большой площади, с факелом, в окружении паствы. Он мог бы проповедовать часами, но обычно кому-то из ночной стражи надоедают выкрики, и он разгоняет непрошеное сборище. И где их найти — тоже никакой не секрет. Посторонних они впускают неохотно, а с другой стороны — и желающих по пальцам сосчитать. Усадьба довольно большая, от окаймляющей Королевский сад аллеи до самого берега Кошачьего моря. Секта располагается здесь с начала века. Поначалу весьма малочисленная, а ныне — сотни прихожан. Старых и молодых, нищих и знатных. Даже при дворе есть приверженцы гернгутеров; поговаривают, даже вдовствующая королева и юный престолонаследник проявляют интерес к еретическому учению. Официальная церковь выжидает, но многие пасторы сыплют проклятиями и грозят вероотступникам адским огнем.

Эмиль Винге шел знакомым маршрутом: мимо церкви Святого Якоба. Посмотрел на парадные двери и слепые окна «Несравненного». Сезон еще не начался, но жизнь, судя по всему, кипит: идет подготовка к сезону, обсуждают осенний репертуар. Насколько ему известно, еще не было случая, когда пришли бы к общему соглашению; всегда остаются недовольные или обделенные. Театр — двор в миниатюре, вечные заговоры и интриги.

Обнесенный стеной Королевский сад пуст. Опавшие листья летят, подпрыгивая, по аллеям и сбиваются во влажные кучи по углам ограды, там, куда принес их переменчивый, а нынче особенно холодный ветер. Винге поднял воротник и втянул голову в плечи.

Главное здание усадьбы смотрит на Королевский сад — двухэтажный дом красного кирпича, за ним еще один, почти такого же размера, и несколько деревянных домиков поменьше. Винге остановился — и что дальше? Где искать? Наугад открыл дверь главного здания и начал подниматься по лестнице. Гулкие шаги отдались таким эхом, что откуда-то из боковой двери выскочила служанка с испуганной и недовольной миной.

— Вдова отдыхает после обеда.

Винге назвал подсказанное Блумом имя. Служанка с облегчением кивнула и поманила Эмиля к черному ходу. Они вышли в усаженный яблонями двор. Ветви прогнулись под тяжестью крупных полосатых яблок, под деревьями сложены штабелем корзины, стоят стремянки — пора собирать урожай. На полпути ко второму большому строению служанка остановилась и сложила руки рупором.

— Ларс! Тут по твою душу пришли.

Винге не сразу заметил: крупный мужчина обрезает ветви на яблоне. В одной рубахе, несмотря на холод. Слез со стремянки, вытер со лба пот и приветливо кивнул. Мало похож на священника: кряжистый, как дуб, спутанная борода с заметной сединой. Приветливо улыбнулся, и Винге понял, насколько обманчиво первое впечатление. Похож, еще как похож. Улыбка полна доброты и сострадания, Божье слово из уст такого пастора должно восприниматься, как единственная и непоколебимая истина.

— Ларс Свала к вашим услугам.

— Эмиль Винге. Я из полиции.

Пастор никаких вопросов задавать не стал. Молча показал на тропинку между яблонями, где, судя по всему, совсем недавно поработали граблями.

— Я не так-то много знаю про вашу веру.

— Наверняка больше, чем полагаете. Все верят в одного и того же Бога, в том числе и мы. Разница всего лишь в том, что мы сохраняем за собой право молиться по-своему, без церковных ритуалов. Церковь назначила себя посредником между Богом и человеком, но сами подумайте: речь идет о спасении души. Не кажется ли вам, что спасение души, самое главное в жизни событие, священный акт, не нуждается в посредниках?

Винге улыбнулся:

— Неудивительно, что церковники стараются от вас избавиться.

Лоб Ларса Свалы покраснел, и он заговорил с внезапной горячностью:

— Чему тут удивляться? Тут они едины: церковь их кормит. Но разве это правильно? Епископы убеждают паству приобрести место в раю — и на эти деньги покупают устриц. Как будто Господь видит разницу между кошельком с риксдалерами и горстью песка… — Он внезапно застеснялся. — Извините. Как заходит этот разговор — начинаю волноваться. Давайте продолжим разговор сидя. — Он показал на скамейку на аллее.

— Минуточку… — Винге не двинулся с места. — Вы же не отрицаете заповеди? Признаете святыни?

— Само собой. — Ларс Свала пожал плечами, словно удивляясь неуместности вопроса.

— Согласны ли вы, что к человеку знающему, понимающему и впитавшему в себя слово Божье должны предъявляться более высокие нравственные требования, чем к невеже?

Свала задумчиво кивнул:

— Пожалуй… грех, совершенный по незнанию, простить легче.

— Значит, и наказание за сознательное прегрешение должно быть суровее?

— Звучит разумно.

— А если этот знающий и понимающий человек — вы сами? И грех заключается в намеренном искажении правды?

Свала грустно улыбнулся:

— То есть вы намекаете, что я в ловушке собственных убеждений. Не думаю… если ваши вопросы приведут меня к признанию греха, что ж… буду только рад, что их ставите вы, а не какой-нибудь болван.

— И еще… Я не испытываю никакой неприязни к вашему толкованию веры, поскольку ни у меня, ни у кого-то другого нет реальных инструментов оценки истинности тех или иных религиозных учений. Здесь царит произвол, а я не сторонник произвола. Никому не желаю зла, кроме тех, кто сам сеет зло. Вы меня совсем не знаете, тем не менее — прошу поверить на слово.

Ларс Свала некоторое время смотрел на Эмиля оценивающим взглядом, покачал головой и вздохнул:

— Мне и раньше приходилось разговаривать с полицейскими, но вы… извините, вы на них совсем не похожи. Как у пастыря, у меня есть некоторый навык понимания человеческих душ. Не вижу в вас злого умысла, поэтому готов поверить.

Винге показал на яблоню:

— Вы оставили трость и шляпу под деревом, но я отсюда вижу траурную ленту на тулье.

— Волк задрал агнца.

— А этот агнец… откликался на имя Альбрехт?

Свала не мог скрыть удивления:

— Откуда вы знаете?

— Это вы отнесли его на погост, или кто-то другой из вашей… скажем так, отары?

— Никто другой. Я сам.

— Прошу рассказать всю историю. С самого начала.

Ларс Свала присел на скамейку и жестом пригласил Винге сделать то же самое.

— С самого начала… кто в целом мире может сказать, с началом мы имеем дело или с продолжением? А может, и с концом? Что ж… Почему-то мне не спалось, сам не знаю почему. Лежал и слушал, как воет ветер — чем дальше, тем сильнее. Будто ждет чего-то неладного. И услышал звук. Даже не понял, что это… на всякий случай встал и вышел. Альбрехт лежит на земле, еще живой, с клинком в животе. Я спросил, кто это сделал… Он закрыл глаза и из последних сил положил руку на грудь. Самоубийство… Рассудите сами, что мне оставалось делать? Взял его за руку, прочитал молитву. А уже шло к рассвету. Я отнес его в свою комнату… Вы должны понимать — не простое решение. Я отвечаю за свою паству, у нас слишком много недоброжелателей. Если бы событие стало достоянием гласности, мы вряд ли сумели бы выстоять. Дождался часа волка и отнес его на погост. Пусть похоронят в освященной земле. Никто же не знает про самоубийство.

— Где это произошло? В усадьбе? Следы крови? Ничего такого вы не заметили?

— Нет. Следы крови… да, но это были следы от его башмаков.

— Откуда он пришел?

— Трудно сказать. Я двинулся было по следу, но тут начался дождь.

— И?..

Ларс Свала махнул рукой в сторону Стрёммена.

— Судя по характеру раны, вряд ли он был способен на далекий путь.

— Судя по характеру раны, вряд ли он был способен на далекий путь, — сказал Винге. — И еще один вопрос, господин Свала. Все остальные агнцы на месте?

Ларс нахмурился:

— Нет. Не все. Пропал его кузен, Вильгельм. Только не говорите, что и он принял участие… в этом…

Винге, как ни странно, почувствовал облегчение и поблагодарил Создателя, что он все-таки человек другого сорта. Нелегко, как Свала, приковать себя к правде. Нелегко сознавать, что единое лживое слово будет непременно наказано очистительным огнем преисподней. Умолчание — все же не ложь, хотя Ларс Свала вряд ли с ним согласится.

Он не ответил на вопрос и сменил тему:

— В чем заключается ваша вера? В поклонении распятию?

Свала некоторое время молчал. Похоже, пастор благодарен, что Винге оставил его вопрос без ответа. Встал и жестом пригласил посетителя пройти в молельный зал. Скамьи — собственно, даже не скамьи, а положенные на козлы доски, поставлены полукругом — пастор позаботился, чтобы прихожане сидели как можно ближе к алтарю. И распятие — Спаситель висит на кресте. Грубые, неумело выкованные гвозди в ладонях и на ступнях, терновый венец на голове. Винге подошел поближе — посмотреть, как выглядят на деревянной скульптуре раны, которые он видел совсем недавно на человеческом теле.

— Расскажите про раны.

— Их пять. Стигматы на руках и ногах, и, конечно, смертельная рана, нанесенная копьем центуриона Лонгина.

Винге провел рукой по правой половине грудной клетки, где резчик с большим искусством и старанием изобразил зияющую рану с сужающимися и немного вывороченными, как лепестки распускающегося бутона, краями.

— Эта рана… — Голос Свалы прозвучал странно, будто он не обращался к Винге, а говорил во сне. — Эта рана почитается у нас особо. Святое сердце открыто, оно готово простить и принять в свои объятия каждого грешника.

Наступило долгое молчание.

— Тихо Сетон. Вам знакомо это имя? — раздельно произнес Винге.

Мужественное, с летним загаром лицо Свалы побелело как мел.

— Неужели это его рук дело? Весь этот кошмар… это он?

— Каким образом пересеклись ваши пути?

— Сетон пришел на мою проповедь на Большой площади, у фонтана. Его душевное состояние напомнило мне разгорающийся в сухой траве костер. Ради его же спасения я предложил ему койку в нашей общине.

— Значит, он жил здесь? Под вашей крышей?

— Постепенно я начал догадываться, кого пригласил. Но скажите мне, господин полицейский, кого же тогда спасать, если не заблудшие и грешные души? Праведники спасутся и без моей помощи. Я надеялся, что Бог на моей стороне… а теперь эта надежда потеряна. Как победить дьявола, оборачивающего добро в свою пользу? Боюсь, зло может победить только еще большее зло. Не думаете ли вы, что дьявола переборет только другой дьявол, готовый на еще большие прегрешения? Мысль вряд ли христианская, но…

Винге кивнул и пожал плечами. Вместо обсуждения вечной загадки, что дозволено и что не дозволено в борьбе добра со злом, он поинтересовался практическими деталями: когда Сетон появился в общине, что делал и что говорил. Получив ответы, приподнял шляпу, собрался уходить, но вспомнил: забыл задать еще один вопрос.

— А вы знаете, что Сетон — сын пастора?

— Он вам это сам рассказал? Весьма удивительно… мне кажется, не в духе Сетона делиться деталями своей биографии.

— Нет-нет. Мне он не сказал ни слова, но… — Свала осекся и некоторое время молчал — раздумывал, стоит ли продолжать. — В один из последних вечеров он попросил меня об услуге. Сказал, что за океаном заразился некоей болезнью, приступы случаются до сих пор. И якобы чувствует приближение очередного приступа. Попросил меня побыть рядом, пока не отпустит лихорадка.

Свала опять замолчал и вытер внезапно выступивший на шее пот. Даже расстегнул верхнюю пуговицу на рубахе, хотя на дворе теплее не стало.

— Он предполагал, что станет бредить. Попросил покараулить около двери, взял с меня клятву, что никому не расскажу. Я довольно долго слушал стоны и крики и, когда мне показалось, что в таком бреду он может сам себе навредить, вошел в комнату. Сетон был без сознания, метался в постели, что-то выкрикивал. И я вдруг подумал, что такая возможность мне вряд ли представится…

— Какая возможность?

— Сын мой, сказал я. Не хотите ли вы признать свои прегрешения? Да… я согрешил, воспользовался его слабостью, а сейчас совершаю еще один грех. Куда более тяжкий: открываю тайну исповеди.

— Можно ли считать бред больного исповедью? — успел вставить Винге. Свала оставил вопрос без внимания, и Винге поторопился продолжить: — И что же сказал Сетон?

— Смотрел на меня так, что я сразу понял: он меня не узнает. Принимает за кого-то другого. И главное, он воспринял обращение «сын мой» буквально: решил, что беседует с собственным отцом. И знаете, он зарыдал. Начал бормотать что-то невнятное, но смысл бреда я понял. Он, оказывается, считал, что отец его умер от оспы. Юный Тихо Сетон, не желая примириться с такой нелепой смертью, ушел в мир и причинил людям много зла. Он так обрадовался, что отец его жив! Оказывается, он всегда был уверен, что Господь, если Он есть, никогда бы не дозволил, чтобы самоотверженная жизнь закончилась так мучительно и несправедливо.

Ларс Свала повернулся к распятию.

— Я нарушил тайну исповеди. Утешает только, что грех совершен перед очами Спасителя. Пусть Он сам определит, верно я поступил или нет. Отдаю себя в Его волю, как и всегда. Надеюсь только, что мое клятвопреступление не было напрасным. Альбрехт… Вильгельм…

Они вышли во двор. Свала остановился, сорвал яблоко и протянул посетителю.

— А какова ваша вера, господин Винге?

— Я слышал, что Бог — это более или менее понятный визуальный объект, которому мы приписываем все, чего не можем объяснить.

Свала бледно улыбнулся и слегка покивал — знаком, знаком с этой максимой.

— А я слышал, один весьма и весьма разумный человек сказал, что если бы Бога не было, его следовало бы выдумать.

— Вот видите… — Эмиль ответил на улыбку. — Но это сказал человек, который… Предоставляю вам самому определить, кто из нас ловит собеседника на слове.

Как он и рассчитывал — сплетни и разговоры сделали свое дело. Уже наутро соседка, не стуча, крикнула через дверь — во дворе дожидается какая-то девчонка.

— Микель, — сказала девочка извиняющимся голосом и сделала книксен. — А болтали, будто ты помираешь.

— Царапина. Я по натуре осторожный. Заболел — лучше перележать, чем недолежать.

Детская мордашка расплылась в улыбке.

— Мы теперь с мамой вдвоем. Погоревала немного, но, знаешь, она даже похорошела. Свобода ей к лицу. А мне теперь даже имени его называть не надо, одно это… Вот уже скоро брошу корзинничать. Работу нашла — коров доить. За Данто. Не близко, но ничего. Коровник теплый, стены законопачены, как в доме.

— Рад за тебя.

Помолчали. У Карделя потеплело на душе — хоть раз можно порадоваться чьему-то счастью. Теплый коровник — большая удача.

— Лотта… помнишь, в тот раз? Ты сказала, чтобы я опасался твоего отчима, да будет ему земля пухом. Я даже помню, как ты сказала — глаза, как у росомахи. Почему? Почему я должен был его опасаться? Вспомни — может, у него появились какие-то приятели? Новые, которых ты раньше не видела?

— Да… был один, я точно его не видела. Слышала, как они пьют по ночам, стены-то у нас бумажные. Имени не помню… короткое, вроде бы заграничное.

— А о чем они говорили?

— О войне. Войну вспоминали.

— Ну, это дома… А куда он ходил? В какие кабаки?

— Начал ходить в «Последний эре». Я почему помню — раньше он туда не ходил. Далековато.

— Спасибо, Лотта Эрика.

Он поднялся к себе. Прогулка за таможню, хоть и стоила ему нечеловеческих усилий, не прошла даром — он уже чувствовал себя покрепче. Если напрячься, можно даже хромоту перебороть.

Впервые за долгое время закрепил на культе протез. Затянул ремни, помотал рукой и поморщился — деревянная рука показалась тяжелой, как чугунная гиря. Плевать. Выглядит по-прежнему устрашающе.

Хотя… как говорил Сесил? Внешность обманчива.

По календарю — осень, но иней уже посеребрил траву. Тихо Сетон с девушкой спустился на Корабельную набережную, где уже ждали дрожки. Вдоль причала, мимо Королевского дворца, мост через Стрёммен. Закутал в шерстяную накидку: не дай бог, замерзнет насмерть, так и не издав ни звука. На площади, где дома-близнецы, опера и дворец Софии Альбертины, не могут наглядеться друг на друга, велел свернуть к церкви Клары, чтобы избежать крутого подъема, и дальше, на Дроттнингсгатан. Там коляску начал бить озноб на мощеной крупным булыжником мостовой. Сетон положил руку девушке на плечо — вполне может вывалиться в ее-то состоянии. Довольно долго молчал — примеривался, как начать.

— Настало время для серьезного разговора. Твое имя Анна Стина Кнапп. В прошлом году твои дети-двойняшки получили приют в детском доме в Хорнсбергете. Этот превосходный детский приют создал не кто иной, как я. Детей твоих принял к себе после соглашения с неким Жаном Мишелем Карделем. Он попросил взять детей, я поставил условие — пусть немедленно прекратит меня преследовать. Я даже помню, как звали твоих детей — Майя и Карл. Оба погибли при пожаре, и не только они. Почти сто детей. От Хорнсбергета осталась разве что зола.

Выждал паузу — никакой реакции. Тот же пустой, неизвестно куда устремленный взгляд.

— Но есть и кое-что, чего ты не знаешь. В гибели детей виноват не кто иной, как Кардель. Кровь твоих близнецов на его руках.

Показался и холм обсерватории. Цель близка.

— Что ж… я много занимался благотворительностью. Например, был опекуном молодого дворянина, лишившегося родителей, Эрика Тре Русура. Эрик страдал душевным заболеванием: приступы ярости, о которых потом ничего не помнил. И один из таких припадков привел к тому, что он убил свою жену в брачную ночь. Я очень любил Эрика и не хотел, чтобы он предстал перед судом. Поместил его в госпиталь в Данвикене и платил большие деньги за лечение. К сожалению, состояние его ухудшилось, и врачи были вынуждены перевести юношу в скорбный дом — для безопасности. Как его собственной, так и окружающих. Мать девушки, его невесты, никак не хотела поверить, что юноша совершил такое страшное преступление, и попросила Карделя, а также его приятеля Эмиля Винге, найти, как она полагала, истинного убийцу. Кардель тут же начал подозревать меня. Почему? Я не сразу понял.

Сетон остановил извозчика, помог девушке сойти с коляски и провел через калитку в сад общественного приюта.

— Я с большим удовольствием и даже гордостью показал ему Хорнсбергет. Вскоре Кардель опять нашел меня, на этот раз с просьбой: устроить в мой детский парадиз близнецов по имени Майя и Карл. С просьбой… я бы не стал так называть. С предложением. Даже с угрозой: если я возьму детей, он не станет меня преследовать и искать доказательства моей вины. Я нисколько не испугался, поскольку никаких доказательств не было и быть не могло. Но детей взял. Забота о детях — ради нее я и открыл Хорнсбергет.

Он взял ее под руку и повел по чисто подметенной дорожке.

— Хорнсбергет, как ты знаешь, сгорел дотла. Все дети погибли, в том числе и твои. Почти никого не спасли. Поджег не кто иной, как сбежавший из дома умалишенных Эрик Тре Русур. Причина? Кардель в присутствии Эрика рассуждал и якобы приводил доказательства, что в убийстве его жены повинен не сам Эрик, а я. Эрик, разумеется, схватился за эту соломинку. Вот как! Я не убивал мою невесту, это сделал Сетон! — что-то подобное наверняка промелькнуло в его больной голове.

У колодца стояла женщина с большим свертком в охапке и внимательно смотрела на приближающуюся странную пару.

— И знаешь, Анна Стина, у меня есть одна догадка, понимай, как хочешь… Поскреби-ка ногтем любой благородный поступок, и под тонкой пленкой благородства скрыты далеко не такие благородные побуждения. К примеру, мой детский дом — я построил его вовсе не из заботы о беспризорных детях. И почти уверен: Кардель втайне полагал, что и его забота о твоих детишках не останется без вознаграждения. Чего-чего, а жизненного опыта у меня хватает, и он, этот опыт, подсказывает: когда немолодой человек с внешностью Карделя оказывает услуги молодой женщине, эти услуги не бескорыстны. Мне неизвестно, делал ли он тебе какие-то намеки. Может, и нет, он чересчур неуклюж для ухаживаний, и сам это знает. Но понадеялся, что в благодарность за его заботу ты сама упадешь ему в руки, как спелая груша. У каждого, знаешь ли, свои методы достижения цели. Но судить тебе, ты его знаешь лучше.

Сетон обнял Анну Стину за плечи и сделал попытку поймать ее взгляд.

— Нет… вовсе не по ошибке или по неосторожности Кардель оговорил меня перед Эриком. Наверняка он, как и Эрик, надеялся, что и я стану жертвой пожара, и оставшаяся от меня горстка пепла вряд ли сможет доказать свою невиновность. Но судьба привела меня в этот вечер в другое место. А главное, о чем думал Кардель, вовсе не моя вина или невиновность. Ему надо было устранить Майю и Карла. — Он понизил голос, остановился и заговорил ей прямо в ухо, чтобы не услышала женщина у колодца: — В природе, как свидетельствуют ученики Линнея, такое происходит постоянно. К примеру, львы или медведи сжирают свое потомство, если им покажется, что от детенышей исходит запах чужого отцовства. Ты же знаешь сама, что он только и мечтал тобой завладеть. Наверняка пытался поцеловать или что-то в этом роде. Он слишком стар для тебя, но Купидон стреляет из лука не глядя. Кардель спал и видел с тобой сойтись, не знаю уж, куда он предполагал тебя привести. На жалованье пальта хоромы не купишь. Какая-нибудь каморка с лежанкой на двоих. Но в его картине будущего вовсе нет места ни для Майи, ни для Карла. Для детей, которых зачал кто-то другой? Ну уж нет. Зачем ему крик, плач и мокрые пеленки? Когда он пришел ко мне, я угостил его вином — уверен, куда лучше, чем ему доводилось пробовать, и он пил бокал за бокалом. Язык развязался. Он надеялся, что дети там и останутся, в Хорнсбергете, навсегда. Но оказалось, ты собираешься забрать их, как только появятся возможность и средства.

Он подвел ее к колодцу. Двор совершенно пуст, из дома доносятся жужжание и постукивание прядильных станков, сливающиеся в единый тоскливый тон.

— Госпожа управляющая, вижу-вижу, вы принесли именно то, о чем я просил, но… если позволите, я бы попросил оставить двор в нашем распоряжении ненадолго.

Женщина осуждающе поцокала языком, передала сверток Сетону и ушла, оглядываясь.

— Смотри… разве это не то, что тебе надо? — Он приоткинул покрывало.

Два грудных ребенка в пеленках. Один спит, у другого на мордашке удивление — увидел незнакомые лица.

— У этих детей еще нет имен. Мальчик и девочка, оставлены какой-то несчастной, это здесь случается постоянно. Можешь назвать их, как хочешь. Пусть мальчик будет Карл, а девочка — Майя.

Сетон осторожно снял покрывало, которым были спеленаты дети, и положил детей в стоящую рядом с колодцем бадью. Теперь проснулась и девочка и пристально уставилась на незнакомцев. Сетон что-то просюсюкал, взялся за канат, к которому привязана бадья, поднял и поместил над колодцем. Удерживая канат, он перешел за спину Анны Стины, обнял и заставил взяться за шершавую пеньковую веревку.

— Ты готова, Анна Стина? Я сейчас отпущу канат, и все в твоих руках. Возвращайся в наш мир.

Несколько секунд они стояли молча. Он вслушивался в ее дыхание. Мальчик захныкал, видно, его возмутили холод и непривычная жесткость влажной и сырой древесины, а девочка закрыла глазенки, убаюканная мерным покачиванием.

— Раз. Два. Три.

И отпустил канат.

Сработала дверная пружина, дверь с грохотом захлопнулась, и Винге сразу понял: взятый взаймы у сторожа фонарь помогает мало. Впрочем, его предупреждали: хотя на улице светло, здесь нет ни окон, ни хотя бы бойниц. К тому же помещение так велико, что свет фонаря даже до стен не достает. Он двинулся по проходу в партере, скользя рукой по загородкам, разграничивающим стоячие места. Оказывается, даже такие места по цене не одинаковы — чем ближе к рампе, тем дороже.

Глаза постепенно привыкли к темноте, он начал различать среди мечущихся при каждом движении фонаря нелепых теней позолоту на венках и гирляндах, разглядел хрустальную люстру, притаившуюся, как огромный паук, на расписанном потолке. Загадочное место. Целая вселенная, не имеющая ничего общего с остальным миром. Похоже на собор, где молятся иллюзорным богам. Вокруг бурлит город, но толстые стены заглушают все звуки. Тишина кажется противоестественной.

Сцена выросла перед ним, как неприступная скала. Только с самого края Эмиль нашел лестницу. В отсутствии зрителей пустота огромной площадки кажется особенно бессмысленной и нереальной. Границы сцены обозначены половинами занавеса, собранными в складки и связанными золотистым сутажным шнуром. Винге зазнобило, и он понимал почему. Ощущение сродни кладбищенскому: тихо и пусто, но чуть-чуть напрячь воображение — и легко представить толпы бродящих между плитами покойников. Лучше об этом не думать. Он присел на корточки и начал, плавно водя фонарем, осматривать пол в самой середине сцены — в месте, представившемся ему наиболее вероятным. И да, он был прав. Темное пятно, тщательно замытое, но все равно заметное на потемневших и уже успевших покрыться пылью подмостках. Винге встал на колени и отколупнул ногтем маленькую щепочку. В слабом желтоватом свете фонаря цвет различить трудно, но у него не было сомнений: как только он выйдет на площадь, догадка подтвердится. Положил щепку в карман, протер рукавом стекло фонаря и начал осматривать сцену. Уже через несколько минут его ждал успех: в щели между досками, там, куда не достанет метла самой дотошной уборщицы, что-то блеснуло.

Осколок зеркала.

Канат обжег руки.

Она инстинктивно сжала кулаки. Ее потащило к колодцу, но она уперлась ногами в землю и откинулась назад, будто удерживала лошадь, — естественное движение, показавшееся ей странным и нелепым. Месяцами не востребованные мышцы взвыли о помощи, у нее перехватило дыхание. Начала бить дрожь. Пальцы онемели, неумолимая тяжесть тянула ее к колодцу. Пятки заскользили по зловеще хрустящему гравию.

— Я так и думал… добро пожаловать в мир живых, Анна Стина.

Сказано тихо и невыразительно. И что еще хуже — он слишком далеко, чтобы быстро перехватить канат, если она его выпустит.

— Помоги… — Губы с трудом сложились в нужную формацию.

— Охотно. Но сначала докажи, что ты стоишь того, чтобы тебе помогать. Начинай вытаскивать бадью, и я тебе помогу.

Пошел мелкий холодный дождь. Гулкое эхо донесло из глубины колодца плач детей. Она издала похожий звук — короткий, почти мяукающий. Тело не слушалось. Когда-то она легко поднимала такую же бадью, а сейчас судорожно сжимает канат и понимает: в любую секунду может его выпустить. И ее осенило: неуклюже переступая онемевшими ногами, она сделала полный поворот. Канат опоясал талию, держать стало легче. Еще один поворот. И еще один. С каждым пируэтом она подходила все ближе к каменной трубе колодца. Бадья перестала раскачиваться, жжение в ладонях стало не таким невыносимым.

И в самый последний момент подошел Сетон, подхватил бадью и поставил на землю. Внезапное облегчение отняло последние силы. Ноги подломились. Анна Стина опустилась на землю и заплакала. Сетон стоял рядом, прикрыв детей краем накидки.

— Думаю, малышам холодно, к тому же они проголодались. Может, ты хочешь сама отнести их в дом? Их согреют и накормят.

Она молча кивнула. Он помог ей встать, передал сначала девочку, потом мальчика. Она мгновенно вспомнила эту сладкую тяжесть — маленькие, теплые, ловко и быстро приспосабливающиеся тельца. Из омута задушенной памяти выплыла картинка: мордашки ее собственных детей, пуговичные носики, заразительный, булькающий смех.

Нет, это не ее дети. Не Майя и не Карл. Анна Стина, с трудом переставляя ноги, пошла за Сетоном к дому. Он молча открыл дверь и, не оглядываясь, поднял ладонь: осторожно, высокий порог.

Винге перешагнул порог и столкнулся с Карделем.

— Надо пойти пожрать. Живот бурчит, как… в общем, королевский салют покажется колыбельной.

Винге обомлел.

— Я-то думал, вы пролежите в постели еще пару недель. Самое малое.

Кардель потянулся.

— В драке на меня пока не рассчитывайте, — произнес он с гримасой боли. — Но что да, то да. Заживает, как на собаке. Не знаю даже, хорошо это или не к добру.

В переулке Кардель остановился и принюхался.

— Ланген в Гусином переулке зарезал курицу. Никаких сомнений. Так и вижу бурлящую кастрюлю.

Кабачок, как и большинство в городе, невелик. Пять человек, самое большее десять, но для этого надо хорошо набраться. Ни одного посетителя — еще рано. Только сам хозяин хлопочет у плиты.

— Закрыто! — крикнул он, не оборачиваясь.

Не услышав ответа, повернулся, узнал Карделя.

— Вот как… ну ладно, садитесь. Рагу еще не готово, могу угостить вчерашним хлебом… — заметил недовольную мину на физиономии гостя и поспешно добавил: — Со скидкой.

Кардель взял ломоть и постучал им по столешнице. Потом постучал деревянным кулаком — звук примерно тот же. Дерево по дереву.

— Вчерашний, говоришь? Должно быть, у тебя потому и крыс нет — зубы пообломали и сдохли с голодухи. И еще плату требуешь…

Хозяин пожал плечами:

— Говори, чего надо. С крысами сам разберусь.

— Куриное рагу, на двоих. Пиво, воду и хлеб. — Он кинул хозяину шиллинг.

Тот отработанным движением поймал монету, положил в карман и начал чистить репу — Винге подивился ловкости: кожура непрерывной спиралью уже приближалась к полу. Кардель сам налил пива из бочки, опустошил в несколько глотков кружку и со стуком поставил на стол.

— Ансельм Болин.

— Кто это?

— Заказчик. Тот, кто заплатил, чтобы меня прикончили в собственной норе. Нанял Юхана Кройца. Вороватый мерзавец, помню его еще с военных лет. Хотел, чтобы убийство выглядело как ссора между отставными моряками. Я нашел Кройца — запел, как соловей, даже стараться не пришлось. Привел меня прямо к двери этого самого Болина.

— Где? Я знаю эту фамилию.

— Квартал Главкус, подъезд выходит в Вилочный переулок.

Винге пробарабанил пальцами по столу какой-то военный марш.

— Жан Мишель… вы, конечно, потянули за важную ниточку, но подумайте сами, разумно ли… в вашем состоянии?

Кардель внезапно нахмурился и холодно посмотрел на Винге.

— Болел, да… но я вас в няньки не нанимал. Я, слава богу, не мальчик, могу и сам решать, разумно или не очень.

Эмиль первым отвел глаза.

— Оставим это. Я, со своей стороны, побывал в усадьбе у сектантов. После того как мы расставили ему ловушку, Сетон скрывался именно у них. Теперь я знаю имена погибших. Им не повезло: встретили Сетона и доверились ему. Юноши и сыграли главные роли в спектакле, затеянном Сетоном, чтобы вернуть расположение эвменидов.

— Спектакле? Ладно, потом расскажете. А Болин?

— Меценат Сетона. По-видимому, из тех, кто к нему все еще неплохо относится. У нас есть шанс найти его именно там. Если повезет, разумеется.

— Как?

— Нужно испросить у Блума разрешения полиции. Если мы ни с того ни с сего ворвемся в жилище обитателя Корабельной набережной, будет огромный скандал. Дело даже не в том, что там живут весьма богатые и влиятельные персоны. У каждого подвалы набиты контрабандными товарами, и, если полиция ворвется без спроса в такой дом, купцы не успокоятся, пока Саломея не принесет им примирительный дар в виде головы Ульхольма на блюде. Чем толще кошелек, тем больше влияния… связь прямая и с каждым годом все заметнее. Даже Ройтерхольм вынужден считаться с толстосумами. Надо убедиться, что Сетон прячется именно там. Потом мы его возьмем так или иначе.

Кардель коротко кивнул, вытянул шею и посмотрел на кастрюлю: сколько же можно возиться с этим чертовым рагу?

— Эмиль… — Он допил пиво, поставил кружку и вытер губы рукавом. — Хотел спросить вас кое о чем.

— Ради бога.

— Что вы не поделили с покойным братом?

Винге задумался.

— На прямой вопрос — прямой ответ. Если коротко — мы выбрали разные пути. У нашего отца были своеобразные представления о воспитании. Сесил изобрел способ, как можно подыгрывать отцу и при этом идти своим путем. У него все складывалось удачно, пока чахотка не свела его в могилу. Я же постоянно противоречил, и… много страданий и почти никаких достижений. А сейчас мне приходится играть роль Сесила. И знаете, Кардель… вот что странно: каждый раз, когда я пытаюсь думать, как Сесил, рассуждать, как Сесил, — я слышу его голос. Все мои умозаключения, вся моя логика — будто и не мои. Нашептаны Сесилом.

Кардель отодвинул кружку и некоторое время разглядывал Эмиля.

— Но ведь не только это? Помню, вы как-то встретились с ним на улице, хотя он к тому времени уже давно лежал в гробу. И часто так бывает?

— Нет… Жан Мишель, вы знаете про мои странности. Сейчас лучше. Но сказать, что я здоров… было бы, скажем так, сильным преувеличением.

— Часто? — повторил вопрос Кардель.

— Какая разница? Вы не хуже меня знаете — порог гробницы можно переступить только в одном направлении. Я же прекрасно понимаю: это не Сесил. Химера, плод больного воображения. Медленный яд, заботливо преподносимый памятью. Я совершенно уверен — как только я перестану нуждаться в его помощи, он оставит меня в покое.

— А это как понимать? Вы что, заключили договор с вашими химерами… Сесил называл их галли… галлюцинациями, — припомнил Кардель.

Эмиль отвернулся и не ответил, а Кардель откинулся на спинку скамьи — оба телодвижения как нельзя лучше символизируют лопнувшую или готовую лопнуть струну взаимного доверия.

— Да… — протянул Кардель. — Мне так же мало удается роль вашего заботливого папаши, как и вам — моего. Мир, где я рос, суеверия населили всякой чертовщиной так, что привидения чуть не под кроватью шевелились. Все мое образование — бабкины сказки. Мол, связался с непонятным — тут тебе и конец. Что тут добавить? Глупости, конечно… Но есть еще одно, что я хотел спросить.

— Если хотели — спрашивайте, Жан Мишель.

Кардель уставился на Винге — явно хотел проверить, совпадет ли ответ с выражением лица.

— Петтер Петтерссон.

— Начальник охраны в Прядильном доме? Вы его имеете в виду?

Теперь настала очередь Карделя барабанить пальцами по столешнице.

— Ладно… забудьте.

Коляска остановилась у тяжелого подъезда на Корабельной набережной. Здесь, в нише изразцового камина, уже кипел кофейник с горячим шоколадом. Анна Стина посмотрела на огонь — отвыкла, что ощущения, самые незначительные, рождают мысли. Сетон прекрасно это понимал. Придвинул ее кресло поближе к теплу и сел рядом.

Она долго держала чашку в пальцах, стараясь не прикасаться обожженными канатом ладонями. Крепкий, горячий напиток был так прекрасен, что у нее опять навернулись слезы.

— Давай доверять друг другу, Анна Стина. Сначала удовлетвори мое любопытство: ты все время была в городе? Помнишь ли ты что-то про эти месяцы?

Она кивнула:

— Да. Я была здесь, хотя… не совсем. Могла бы быть и в другом месте, мне было все равно.

— Ты была на Кунгсхольмене, когда горел Хорнсбергет?

Анна Стина ответила не сразу. Она так давно молчала, что заикалась и долго подбирала слова.

— Я была на Лонгхольмене… и тут колокола. Звонят и звонят. И зарево… И я… я знала сразу, почему они звонят. Знала, где горит. Майя и Карл… Я побежала туда… но поздно. Зола… осталась только зола.

И разрыдалась. Слезы текли и текли, и она никак не могла их унять.

— А потом?

— Я там долго сидела. Пожарные приехали… некоторые дети постарше спаслись, хотя ожоги у всех. И ноги-руки переломаны — прыгали из окон, с крыши. Я пошла в город. С каждым шагом все медленнее… Думала — а зачем? Сошла с дороги и села на траву. Единственное, что заставляет человека жить, — надежда. А тут… что могло бы сдвинуть меня с места? Голод? Холод? А потом и думать перестала — все равно.

— Кто тебя нашел? Мальчишка?

— Да… никак не хотел оставить в покое. Так и не знаю, чего он хотел, и узнавать не хотела — какая разница? Размочил хлеб в воде, начал совать мне в рот. Легче проглотить, чем отказаться.

— Ты держишь на него зло? Или на меня? На всех, кто пытается тебе помочь?

— А ты как думаешь? Все, что я хотела, — оставьте меня в покое. Пусть приходит смерть, я поцелую ее косу. Так-то она приходит без приглашения… думаю, никто не отказался бы уступить мне место в очереди. Мне все равно.

— Ты слышала, что я тебе говорил по дороге. Тот, кто повинен в смерти твоих детей, жив. А мой жизненный опыт доказывает: потеря надежды и ярость — близнецы…

Анна Стина долго смотрела, как огонь в печи то и дело показывает им язык сквозь печную решетку.

— Ради этого ты все и затеял? Тебе нужно, чтобы я убила Карделя. Ну да… именно я, потому что мне легче к нему подобраться. И не ради мести, а потому, что это нужно тебе.

Сетон вроде бы и не обратил внимания на ее слова.

— Я прав или не прав в своих догадках? Он ведь к тебе приставал?

Она внезапно вспомнила. Гаснущий костер, обожженная ладонь, окровавленный осколок…

— Пытался меня поцеловать.

— А ты не хотела?

— Нет.

— Так что рыцарем без страха и упрека его не назовешь. За детей ты должна была заплатить постелью. Неужели не ясно? Думаю, он и сам не станет отрицать. Говорят, мертвые дети не знают покоя, пока их смерть не отмщена. Бродят, замерзшие, между тем и этим мирами, зажигают маленькие фонарики. Ищут справедливости. Разве ты этого хочешь? Природа требует равновесия. Если ты хочешь его восстановить, готов тебе помочь. Не хочешь — заставлять не буду, да и не могу.

Анна Стина зажмурилась. Ей представились маленькие фигурки с фонариками.

— Да. Хочу.

— Я дам тебе нож и покажу его дверь. Но сначала тебе надо окрепнуть.

Над морем громоздились облака не доступной ни кисти художника, ни резцу скульптора лепки, они казались особенно белыми на ярко-голубом фоне. Винге миновал Большую площадь и зашел в квартал Цефей. Глянул на часы на колокольне — все в порядке; на встречу с Исаком Блумом не опоздал, даже пришел заблаговременно. Только сейчас сообразил: несмотря на время в запасе, шел очень быстро — не терпелось спросить Блума о результатах наблюдения за домом на Корабельной набережной.

Странно, но Блум его уже ждет. Только подойдя поближе, он сообразил, что это вовсе не Блум. Человек средних лет, даже пожилой, тяжело опирается на массивную трость.

Незнакомец приподнял шляпу, обнажив почти лысую голову.

— Ансельм Болин.

— Эмиль Винге, — так же вежливо приподнятая шляпа.

— Присядем? — Болин показал на скамью у щедро освещенной солнцем стены. Даже не скамья, а положенные на козлы грубо оструганные доски. — Подагра, знаете ли… никому не пожелаю. Особенно в это время года. Напоминает: скоро зима. И без нее знаю.

— Разумеется.

Болин сел, руками выпрямил больную ногу и с облегчением выдохнул.

— Мне сообщили, что вы запросили в полицейском управлении разрешение на наблюдение за моим скромным жилищем. Это нежелательно, поэтому я решил опередить такое развитие событий и встретиться с вами наедине.

— Остается только восхититься обширностью ваших связей.

— Всегда стремился на дружбу отвечать дружбой, что в том предосудительного? И… было бы черной неблагодарностью с моей стороны называть имена моих друзей. Но, уверяю вас, они есть. Знаю, знаю — вы теперь чуть ли не икона в Индебету. С прошлой осени. Явились с одной-единственной рекомендацией, если ее можно так назвать: память о вашем весьма примечательном, ныне усопшем брате. Говорят, вы полностью оправдали ожидания. Они обеспокоены, как бы и вас не потерять: какой был бы праздник для законопреступников, если бы вас заменил некто, чья проницательность не идет ни в какое сравнение с вашей.

Винге не стал прерывать собеседника — и так догадывался, что именно последует за этим комплиментом.

— Мой жизненный принцип до примитивности прост. Уверен, что такая стратегия мало изменилась с античных времен. Живи и жить давай другим, — произнес Болин с нажимом. — Да… Живи и жить давай другим. Поверьте, я веду этот разговор неохотно, если не сказать с отвращением. Но вы не оставляете мне выбора. Если вы будете продолжать с вашим неуместным сыском, мне ничего не останется, как потребовать от управления отказаться от ваших услуг и перестать оказывать вам поддержку. Куда охотнее предпочел бы я встретиться с вами без этого печального повода. Поговорить о том о сем, заверить в обоюдном уважении и разойтись в большой мир, где шансы на повторную встречу не так уж велики.

— Вы мне угрожаете?

— Нет… пока нет.

Винге кивнул, достал свою белую глиняную — меловую, как многие ее называют, — трубку и начал задумчиво набивать. Извинился, подошел к окну, откуда пахло свежей выпечкой, и попросил уголек. Вернулся в облаке табачного дыма.

— Не угодно ли господину Болину рассказать немного о себе? Не затем, чтобы придать нашему разговору вряд ли достижимую приятность, нет. Мне нужны более веские основания, чтобы сделать правильный выбор.

— Что ж… простой чиновник, ныне уже преклонного возраста. В молодости был весьма амбициозен. Присоединился к ордену добровольцев, постепенно завоевал определенный авторитет и позиции. Вот уже несколько лет я секретарь ложи и делаю все возможное, дабы поддержать единодушие или по крайней мере готовность к компромиссу. Притом нисколько не обольщаюсь: занимаю этот пост только потому, что научился находить самые простые решения для спорящих сторон. Только потому. Но, скажу я вам, добиться единодушия среди персон, чья воля превышает, а иногда заметно превосходит мою собственную, — задача непростая.

— А Тихо Сетон?

— Было бы ошибкой судить обо всех по Сетону. Будь на то моя воля, он никогда не стал бы членом братства. Конечно, он достаточно умен и хитер, чтобы провести легковерных, но в нашем ордене легковерных найти трудно. Тем не менее Сетон нашел двоих уважаемых членов ложи, готовых за него поручиться. Что сделано, то сделано. Он наш. Блудный сын, которого никто не научил отличать горшок от жардиньерки. Блудный — да, но все же сын. И ответственность за него теперь лежит на нас.

— Но, как мне кажется, эвмениды не всегда были к нему так благосклонны.

— Эвмениды… это название отжило свое. Орден существует давно, сменил несколько имен.

— И что теперь будет?

— Будем голосовать. Судя по всему, больше голосов соберет название «Вакханки»… — Болин понизил голос и наклонился к Винге. — Название ордена большого значения не имеет. Так или иначе — Тихо впал в немилость. Но ему дали шанс… Он его использовал, но результат, как бы вам сказать… результат истолковать нелегко. Все было бы гораздо проще, если бы вы не назначили его дичью. Поэтому я и здесь.

— Значит, семена представления гернгутеров в «Несравненном» упали в плодородную почву…

Болин удивленно приподнял бровь, но почти сразу рассмеялся.

— Вы не любите ходить кругами, господин Винге. Должен признаться — ваши способности не преувеличены. Тем более — мое уважение к вам только увеличится, если мы достигнем взаимопонимания. Что могу сказать… Да, спектакль был… как бы сказать… противоречив. Не каждому по вкусу. Для кого-то слишком утончен, для кого-то вульгарен. Но у большинства… вернее, у многих чаша весов начала склоняться в пользу Тихо. На какое-то время, здесь я ставлю ударение, господин Винге, — на какое-то время. Скверные времена… и для народа, и для государства. Общество в тоске, всем хочется развеяться. Позвольте заметить — даже противники Тихо гадают, что еще он может изобрести… На этом позвольте закончить, мое время истекло. Итак… на чем мы остановимся?

— Остановимся? Господин Болин… Вы сказали, что мне не угрожаете — пока. Что ж… теперь самое время.

— Самое время что?

— Угрожать.

Болин вздохнул, тяжело поднялся и сделал несколько неуклюжих движений — попытался найти удобное положение для больной ноги.

— Послушайте, Винге… вы еще молоды. И, как вижу, превосходный собеседник. Не так много в нынешние времена тех, кто понимает толк в двусмысленностях. Особенно в вашем поколении, которое изрядно проредила война. Но бог с ними, с двусмысленностями. Неужели вам не понятно, что я сюда пришел… даже унизился в какой-то степени, — и все для того, чтобы помешать вам преждевременно расстаться с жизнью? Мне вовсе не хочется быть тому причиной. Но вы заехали на непроезжую дорогу, к тому же она не ведет к победе. Прислушайтесь к хорошему совету, и вас оставят в покое. Обоих — и вас, и вашего однорукого оруженосца.

— Вы недооцениваете Жана Мишеля. За эту ошибку многие поплатились. Думаю, и у вас найдется тому пример.

— Ваше предупреждение было бы уместнее несколько месяцев назад. Ошибка, говорите? Имейте в виду: я ошибок не повторяю.

— Прощайте, господин Болин. Иду на Дворцовый взвоз, попробую открыть ваши карты.

Кардель открыл глаза и выглянул в крошечное окошко. Первые заморозки — крыша напротив бела от инея, сверкающего миллионами искр в лучах восходящего солнца. Не страшно — он зверь теплокровный. Надел куртку, поверх куртки пальто, натянул чулки и сапоги и вышел на улицу, поглядывая на спешащих на работу мрачных прохожих. Для большинства смена погоды — скверная новость. Наступающая беспощадная зима скоро даст о себе знать. Замерзшие насмерть пьяницы в канавах, мороз, проникающий до костного мозга. Надежду согреться можно с полным правом посчитать глупым тщеславием. Света с каждым днем все меньше. Он прячется в полупогасших очагах, в зажженных лучинах, оберегаемых сложенными лодочкой ладонями. Но и отрицать не станешь — до чего ж она хороша собой, эта белая смерть! Город между мостами словно надевает белоснежную, поистине королевскую атласную мантию и усыпанную бриллиантами корону.

Кардель поднялся по Дворцовому взвозу, миновал розовую тушу королевского дворца и задержался у дверей дома Индебету, не закрывающихся из-за снующих туда и обратно озабоченных людей. В холле на тумбочке — сухой хлеб. Видно, какой-то пекарь таким неформальным способом восстанавливает отношения с полицейским корпусом. Кардель с нарочитой развязностью отломил большой кусок и встретился с вопрошающим взглядом какого-то пожилого дядьки в полицейской форме.

— И-а-а-у, — сообщил Кардель с набитым ртом.

— Что? — Глаза полицейского округлились.

Кардель поднял руку — подожди, мол, секунду. Прожевал и сделал еще одну попытку:

— Исак Блум.

— Еще не пришел. Секретарь у нас частенько… задерживается, как он выражается. Пройди к его двери, подождешь на стуле.

Кардель подошел поближе.

— А кофе не найдется? — спросил он, понизив голос. — Только не читай мне параграфы про борьбу с расточительством. У вас работа тяжелая… с утра до ночи. Как же ты сможешь защищать права подданных, если не подмажешь шестеренки? Вы же этот самый кофе конфискуете бочками. Не верю, что где-то в вашем муравейнике сейчас не бурчит медный кофейник.

Полицейский подумал немного и мотнул головой направо:

— Иди по запаху. Скажи, от Юзефссона.

Кардель ласково положил ему руку на плечо.

— Этот мир, конечно, полное дерьмо, но уверяю, в следующем… — Он завел глаза к потолку. — В следующем тебя ждет щедрая награда.

Кардель постучал — никто не отозвался. Нажал на ручку — не заперто. Заскрипели ржавые петли, и он очутился в полутемной комнате с голыми, давно не штукатуренными стенами. Винге даже не повернулся — сидит на постели и всматривается в батарею бутылок на подоконнике. Бутылок столько, что прогнулась даже толстая дубовая доска. Кардель молча подошел к окну, вытащил пробку из первой попавшейся и понюхал.

— Хороший товар, — одобрил он и наметанным глазом определил: на полу пустых бутылок нет. Значит, успел к началу. — Я бы сказал, из лучших.

Винге отсутствующе кивнул, даже взглядом не удостоил. Кардель взял один из двух стульев и со стуком утвердил на полу. Выбрал место как раз между Винге и его сокровищем — надо же как-то попасть в поле зрения напарника.

— Прижали вас, Эмиль? — Кардель изо всех сил старался, чтобы не выказать переполняющую его ярость. — Ну да выход из положения всегда есть, уж кому и знать, как не вам. Или вы забыли, как было в тот раз? Как я оттирал вас от блевотины, как обнимал, будто малое дитя, когда вас трясло так, что вот-вот из шкуры выскочите? Повторю еще раз, если вы забыли: встанете на этот путь, возврата не будет.

Эмиль покачал головой. Взгляды встретились.

— Вы не поняли, Жан Мишель. Бутылки не мои. Я даже склонен предполагать, что это вовсе и не бутылки.

— Как это — не бутылки? Вы бредите?

— Предупреждение. Мало того — их даже не прислали с посыльным. Нет, конечно, с посыльным, но не с обычным курьером. Специалистом по особым поручениям. Особость в том, что он взломал замок.

— Предупреждение? От кого?

— Ансельм Болин. Смысл прозрачен: я знаю, где ты есть, я могу войти в твое жилище, когда захочу. И я знаю о твоих слабостях больше, чем ты думаешь. Он предупреждал меня, я не пошел ему навстречу… но он даже проявил нечто, что в его понимании называется великодушием. Намекнул: все, что тебе надо сделать, — вернуться к старым привычкам. Начни пить, как раньше, — и всего-то. Его трудности позади, и мои тоже.

— И как давно вы здесь сидите?

— Не помню… — Винге посмотрел на Карделя с искренним удивлением. — Клянусь, не помню. Наверное, со вчерашнего дня. Вернулся из полицейского управления, увидел бутылки и… и вот. Сижу и смотрю.

— И никаких поползновений сразу и приступить к этой роскоши?

Винге проглотил слюну, пальцами сжал губы в куриную гузку, отпустил и бледно улыбнулся.

— Вы слишком многого хотите, Жан Мишель. Разумеется, подобная мысль приходила.

— Выкиньте из головы. Должен быть и другой выход.

Глаза Винге сделались совершенно пустыми. Кардель только сейчас заметил красные бессонные веки.

— Да? И какой же, Жан Мишель? Сделайте одолжение, объясните. Я по глупости решил, что защищен полицейским мандатом, — оказывается, ничего подобного. Ничто из того, что я сделал, ни одно успешное расследование в счет не идет. У нас нет ни денег, ни помощи, ни защиты. Любая попытка что-то предпринять — уже не полицейское расследование, а злостное нарушение закона. Нас приравняли к уличным бандитам.

Кардель вскочил и начал мерить комнату шагами, размахивая здоровой рукой, — пытался найти если не аргументы, то хотя бы более или менее убедительные слова.

— Скажу вам вот что, Эмиль. Думать — это, конечно, не моя сильная сторона. Но мы можем заниматься каждый своим. Я же не прошу вас вздуть какого-нибудь моряка! Это вас-то, с вашей сотней фунтов веса и руками, как лучинки! Я делаю свое дело, так делайте же свое.

Винге уныло покачал головой:

— Не могу. Я уже десять раз переставил все с ног на голову и обратно. Не нахожу решения.

— Значит, переставьте в одиннадцатый! Или в двенадцатый, черт бы вас подрал!

Кардель дернул себя за волосы и вскрикнул от боли. Оттолкнул стул так, что тот отлетел в сторону, и взялся за рукоятку двери.

— Жан Мишель? Не могли бы вы взять с собой эти бутылки?

— С чего бы это, Эмиль? Город наводнен перегонным. На каждом углу. А это… — он мотнул головой в сторону подоконника, — хотите — пейте, не хотите — не пейте. Выбор ваш. Как, впрочем, и всегда.

Переступил порог, но задержался и обернулся:

— Не можете ничего придумать, спросите брата.

Анна Стина Кнапп осмотрела свое новое жилище. Большая комната. Отделена от остального дома коридором — все, что происходит, доносится сюда в виде неопределенного шума: голоса, в которых не удается различить ни слова, звяканье посуды на кухне, ругань в прачечной. Дверь не заперта. Ей дали понять — она ни в коем случае не пленница и никакими обязательствами не связана. В любой момент — выйти из комнаты, по коридору налево, пересечь кухню, спуститься во двор — и вот он, Город между мостами. Ее хозяин ничего от нее не скрывает, отвечает на все вопросы. Не скрывает и своих намерений. Тихо Сетон постановил для себя: правда — лучший союзник. Она должна действовать добровольно, понимая, на что идет. Можно, конечно, сбежать, но с какой стати? Здесь есть все. По сравнению с тем, как она прожила последний год, — королевская роскошь. Еда три раза в день, каждое утро приносят воду, влажные льняные полотенца, сухие льняные полотенца, мыло на блюдце.

Не сразу, далеко не сразу привыкла она к твердой пище в таких количествах. Поначалу желудок протестовал. Анна Стина, плача от резей в животе, вставала на колени — и все съеденное оказывалось в ночном горшке. Но постепенно привыкла, овладела собой. Начала медленно, но верно поправляться, исчезли торчащие ребра, у обвисшей кожи на плечах и голенях появилась работа — наконец-то есть что обтягивать. Округлились щеки. На туалетном столике зеркало — она то и дело в него смотрится. С каждым днем в ней все меньше от бездомной изголодавшейся девчонки с пустым, ничего не выражающим взглядом. С каждым днем она все больше похожа на Анну Стину Кнапп, ту, которую сама не без труда вспоминает. И с каждым днем выглядит все моложе, точно кто-то остановил стрелки и пустил их в обратном направлении.

По вечерам они ужинают, Сетон и Анна Стина. Каждый раз возобновляет он один и тот же разговор. Просит рассказать о своей жизни. И она рассказывает. Рассказывает и удивляется, как вновь оживают и пульсируют теплой кровью мать Майя, Лиза-Отшельница, сестра по несчастью Юханна из Прядильного дома.

А по ночам ей снятся Майя и Карл. У них свечи в руках, но тепла от свечей никакого нет. Обожженная кожа остыла, превратилась в черную корку. Дети мерзнут. Неуверенно топчут непривычными ножками золу — она до сих пор заметна в Хорнсбергете. Вокруг темно и пусто, на горизонте угадываются тени, далекие и недостижимые. Привидения в мире привидений. Майя и Карл что-то кричат, звуки их голосов тут же уносит холодный ветер, ворошащий обгоревшую траву и чешуйки золы на пожарище.

Но она знает, что они кричат. Она их слышит.

Мама, где ты? Мама, зачем ты нас тут оставила?

Анна Стина просыпается в холодном поту. Простыня промокла до нитки. Отчаяние удается перебороть только яростью. Тихие голоса детей заглушают громовые раскаты гнева. Собственные мысли приводят ее в ужас, но избавиться от них не удается. Кардель. Вот он наклоняется к ней, чтобы поцеловать. В отуманенном похотью взгляде уже заключена гибель ее детей.

У Города между мостами много голосов. За проведенные здесь месяцы Эмиль Винге постепенно научился их понимать. Звон весенней капели, как обещание тепла, неразличимое и успокаивающее журчание воскресных служб, возбужденные и полные радостного ожидания выкрики спешащей на очередную казнь толпы… Нынешнее утро другое — ссоры, ругань, возгласы возмущения и удивления, топот быстрых мальчишеских ног, торопящихся донести новость до тех, кто еще не знает, кто проспал или по каким-то причинам не выходил из дома. Винге выглянул в окно — похоже на муравейник, разворошенный прутиком любознательного мальчишки. Совершенно очевидно — произошло что-то необычное. После бессонной ночи выходить не хочется, но все же натянул панталоны, заправил рубаху и поспешил на улицу. Поежился от холода — надо было надеть по крайней мере куртку. У первого же стенда понял, что бессонную ночь провел не он один: печатные станки работали всю ночь. Он купил у крошечного, лет семи, не больше, разносчика перепачканный типографской краской, с грубыми ошибками листок. Купил еще один, третий прочитал через плечо недовольно оглядывающегося господина с такой свекольной физиономией, что Винге испугался, не хватит ли беднягу удар. Огляделся и похолодел: в толпе суетящихся горожан разглядел знакомую фигуру того, кто, обдавая его могильным холодом, постоянно нашептывал ему подсказки.

Это твой шанс, сказал Сесил. Это меняет дело.

Что-то происходит — Дворцовый взвоз забит тревожно гудящей толпой. Некоторые возмущены, кто-то выкрикивает проклятия, другие, многозначительно переглядываясь, обмениваются короткими репликами. В доме Индебету у подъезда поставили вооруженную охрану: несколько статных парней, устало отмахивающихся от пристающих с вопросами горожан. Кардель быстро отказался от попыток пробиться в здание уговорами — он прекрасно знал этот тип полицейских, лишенных способности не только понимать услышанное, но даже слышать. Подождал немного — в управление пропустили двух или трех, показавших какой-то мандат. Обогнул дом — у заднего входа тоже охрана, хоть и не такая внушительная.

— Позови Блума! — успел окликнуть направляющегося в здание констебля.

И уже через пару минут выглянул не кто иной, как сам Исак Блум, в шляпе и с перекинутым через руку пальто.

— Очень вовремя, Кардель! Очень вовремя. Я покидаю поле боя.

Винге встал, подошел к столу и, как опытная гадалка, веером разложил газетные листы. Главная новость набрана крупными буквами, все остальное — рассуждения репортеров. Написано наспех, ночью, листок пестрит ошибками и неверно построенными фразами. Тут же и дополнительные тиражи — если вдруг в расследовании покушения на герцога возникает что-то новое, наборщики начинают лихорадочно переставлять литеры. Нового, собственно, ничего нет — все время разыскивают кого-то, кто может хоть что-то рассказать про ночные события.

Кардель пренебрежительно махнул рукой в сторону газетного пасьянса.

— Чему вы удивляетесь, Эмиль? В нынешнем мире полно странных событий. Недавно, к примеру, прочитал в «Стокгольмс постен» — у какой-то пары умерла дочь, а на следующее утро на пороге лежал кошель с тридцатью риксдалерами. Без всяких объяснений. Именно с тридцатью… Вы все возитесь с этим неудавшимся покушением?

Винге кивнул:

— Да, разумеется. Скупил все утренние газеты. Очень много неясного в этой истории.

— Что тут неясного?

— Самая древняя военная хитрость — прикинуться потерпевшей стороной. С вами плохо обошлись, вы седлаете взмыленных коней справедливости и мчитесь мстить за обиду. Возможно, вся эта история — спектакль. Густавианцы, которых так ненавидит Ройтерхольм, притихли. Выжидают время или собираются с силами — скорее всего, и то, и другое. Вот барон и решил напомнить, какую страшную опасность они представляют для королевства. Единственный свидетель — напуганный капрал с дыркой в шинели. Доказательств никаких, но это не имеет ровно никакого значения. Полицейское управление на поводке у Ройтерхольма. Вывод будет сделан такой, какой удобен для нынешнего режима. Для нас это неважно.

— Вот именно. Эти слова вы сняли у меня с языка. Для нас — неважно. По мне, пусть начальники палят друг в друга, сколько им заблагорассудится. Но я все же думаю, у вас есть еще что-то на уме, кроме намерения уговорить меня подписаться на эти листки.

— Обязательно расскажу. Но пока… пока прошу вас, Жан Мишель, удовлетвориться хорошей новостью, которую я сообщил вам в самом начале. Я нашел решение нашей задачи. Не хватает двух звеньев.

— О чем вы?

— Девушка. Анна Стина Кнапп, которую вы так долго ищете. Она нам нужна.

— Одно звено, если вам угодно так ее называть. А второе?

Винге долго молчал, глядя в окно.

— Второе… мне придется вступить в бой с категорическим императивом.

— Что?!

— Боюсь, мои действия будет трудно оправдать. И у меня есть сомнения…

— Что? Вы смеетесь надо мной, что ли? Эмиль?

Винге покачал головой, сжав губы в узкую полоску.

— Точно — смеетесь. Хотите сказать, что все наши усилия были напрасны, потому что может пострадать ваша чересчур чувствительная совесть? Не мы ли с вами поклялись, что нет цены, которую мы не были бы готовы отдать за победу в этой игре?

— Я уже сказал — есть сомнения. Решение я нашел, но не уверен, что его можно оправдать с моральной точки зрения.

Кардель прошел от стены к стене, вернулся и остановился, пытаясь успокоиться.

— Ну хорошо, Эмиль, — тихо произнес он, сам удивившись примирительной интонации. — Только дайте знать, когда преодолеете этот свой… императив.

Винге собрал со стола газеты и пошел к выходу, но на пороге остановился.

— Поздравляю, Жан Мишель. Никак не ожидал от вас такой готовности к компромиссу.

— Все, что вы надумали, может, и верх мудрости, но закавыка в самом начале. Первый пункт выполнить невозможно. Анна Стина. Я ищу ее уже год и, знаете… потерял надежду. Или почти потерял.

Капризный ветер разбросал сухие листья лип чуть ли не по всему Ладугордену. Вода в Кошачьем море заметно загустела — если его содержимое вообще имеет право называться водой. Отвратительный запах гниющих отходов не так заметен, как в августе, — тогда, в небывалую для месяца гниения жару, озеро едва ли не кипело.

Эмиль Винге, поеживаясь от холода, миновал церковь Хедвиг Элеоноры и общинный дом призрения.

Надо бы обзавестись одеждой потеплее. Квартал за кварталом полуразвалившихся хибар, дети с посиневшими губами и голыми красными коленками бегают взапуски — единственный способ согреться. Постепенно дома редеют, их место занимают крошечные наделы и луга, на которых, прижимаясь боками, пасутся задумчивые коровы. Им тоже холодно. На город совсем не похоже, улицы даже и улицами нельзя назвать, к тому же и наименования незнакомы. Единственное, что у него есть, — имя, и он называет его редким встречным. Старается спрашивать людей постарше, в надежде на их память, и идет в указанном направлении, вовсе не будучи уверенным, что оно верно.

Хутор, который он ищет, расположен в стороне, огорожен стеной. Рядом с аккуратным домиком большая яблоня, под ней стремянка, и где-то там, среди ветвей, маячит фигура человека в расстегнутой, несмотря на холод, куртке. Дотягивается до очередного яблока и ловко сбрасывает в подставленный передник смеющейся женщины. Женщина красива, хотя и не молода; время обошлось с ней милостиво. Парень на дереве крикнул ей что-то, она засмеялась еще звонче. Веселые морщинки в углах рта и вокруг глаз ее только украшают. А парень на дереве помоложе, с ухоженными усами — тоже красивый, гибкий и ловкий. Хорошо одет, особенно если вспомнить, в каком районе города они живут.

Эмиль постоял у калитки, наблюдая за трогательной сценой. Наконец женщина его заметила, от неожиданности отпустила передник, и пунцовые шары, подпрыгивая, покатились по траве.

Усатый красавец спустился с жалобно скрипнувшей стремянки и пошел к калитке. Внезапно остановился и смертельно побледнел.

— Сесил?

— Нет-нет… — Женщина успокаивающе подняла ладонь. — Не Сесил. Эмиль. Брат Сесила.

Парень остановился. Явно подозревает что-то неладное.

— Что тебе надо?

Подошедшая жена положила руку ему на плечо.

— Юхан… можешь сделать одолжение и оставить нас ненадолго? — И, предупреждая возражения, добавила: — Эмиль — мой деверь.

Тот, кого она назвала Юханом, открыл было рот, хотел что-то сказать, но раздумал. Снял руку жены с плеча и поцеловал. Открыл калитку, пропустил Эмиля и вышел. Глянул многозначительно и крикнул жене:

— Я тут рядом, Эмма. Только крикни, если что.

Застегнул куртку, с хрустом откусил яблоко и демонстративно медленно двинулся вдоль стены.

Кардель продолжает свои безнадежные поиски по давным-давно ставшему привычным маршруту. А что еще-то делать? Город между мостами исчерпал свои возможности предложить что-то новое. Все лица кажутся знакомыми, уже виденными когда-то. После летней облавы было тихо, но сейчас опять полно нищих. Город — их единственная надежда хоть где-то укрыться от мороза. И сейчас зима начинает собирать свой урожай, по утрам уже находят тела замерзших. С каждым днем все холоднее, дни словно обрезаны, кончаются, не успев начаться, — несколько часов бледного света между поздним утром и ранним вечером. И неба нет — серые плоские облака тянутся от одной печной трубы к другой. Дни стали постыдно короткими — сложная жизнь города скукожилась в жалком светлом промежутке между десятью утра и тремя пополудни. Все остальное — непроглядный мрак. Ковшу конопляного масла в уличном фонаре даже пытаться не стоит его победить.

Эмиль Винге постучал в сломанную дверь Карделя. Час еще ранний. О том, что солнце все же собирается когда-то появиться, можно догадаться только по узкой малиновой нитке над горизонтом. За дверью послышалось движение. Дверь приоткрылась, и в щель просунулась отечная, в шрамах и рубцах от ожогов физиономия напарника.

— Спуститесь на улицу и подождите меня там, Эмиль. Только парик напудрю.

В Скорняжном переулке темно. В единственном фонаре кончилось масло — совсем недавно, от фитиля еще поднимается вихляющаяся струйка дыма. Булыжник покрыт белой шерстью инея, окна щеголяют затейливыми морозными кружевами. Топтаться на морозе пришлось совсем недолго — появился Кардель, и они молча, не договариваясь, двинулись в сторону Корабельной набережной, к свету, туда, где на фоне наливающегося синевой неба все четче вырисовывались мачты пришвартованных торговых шхун.

— Что нового, Жан Мишель?

— Не хочу сейчас говорить. Присядем?

Они уселись на бухту сложенного у причала каната.

Кардель подождал немного. Винге молчал.

— А вы, Эмиль? Вы-то как провели ночь? Заходил к вам вечером — пусто. Но настроение у вас, как погляжу, неплохое.

Хотел было спросить: уж не на Баггенсгатан вы побывали? — но прикусил язык — за откровенным ответом может последовать такой же откровенный вопрос.

Но ответ Винге оказался вовсе уж неожиданным:

— Как я провел ночь… Не знаю.

Кардель вытаращил глаза.

— В самом деле не знаю. Ходил по городу… кажется. Одним словом, думал.

— Всю ночь? В такой холод?

— Да.

— Ну, знаете… И как? Надумали что-то? Стоило так мучиться?

— Да, Жан Мишель, стоило, — непривычно твердо произнес Винге. — Теперь мне все ясно.

— Что именно?

— Что всю свою жизнь я был упрямым ослом. Сражался с ветряными мельницами… — Винге уловил непонимающий взгляд Карделя и поправился: — С несуществующими врагами. Вчера я посетил мою невестку. Оказывается, брат оставил мне обоснование тезиса, который я всю жизнь отвергал. И в то же время подтверждение моей правоты. Оказывается, и я тоже был прав! И как, скажите мне, соединить два принципа, если истинность одного непременно означает ложность другого?

Кардель пожал плечами: а почему бы и не соединить? Большое дело.

Эмиль зажмурился и подставил лицо восходящему солнцу, величественному раскаленному диску, безжалостно разрывающему хрупкую пелену ночных облаков.

— Мы влачим наше существование в хаосе бытия. Мы создаем символы и стараемся наполнить их содержанием, пытаемся внести порядок в то, что и по определению, и по сути является беспорядком. И делаем это в высшей степени произвольно. Какие-то принципы возводятся в абсолют, а потом выкидываются за ненужностью. Похоже, человечество рождено для рабства. Мы бормочем себе в утешение выдуманные, большей частью лживые правила и не понимаем, что этим раздуваем меха в кузнице, где куются наши цепи.

— Какие еще лживые правила?

— Все до единого. Все, в какие мы по глупости своей верим. И даже если они не лживые или не совсем лживые… Иными словами: для кого-то действуют одни правила, для кого-то — другие. И они вполне могут быть противоположными не только по смыслу, но и по лежащим в основе нравственным категориям.

Кардель даже крякнул:

— Эк завернул… категориям… А вы, Эмиль? Вы и в самом деле так считаете? Ни во что верить нельзя? Вера бессмысленна? А как же тогда двигаться вперед?

Эмиль затряс головой:

— Нет-нет. Вовсе нет. Вы меня неправильно поняли. Я вполне могу верить в то, что выбрал предметом веры. Но выбрал свободно, не под влиянием привычных представлений. Вся моя борьба с отцом, с Сесилом — не что иное, как попытки доказать, что я прав, а они неправы. Мы сотворили из разума золотого тельца, но в самом понятии разумного нет ни крупицы золота. Оно из другого металла. Темнеет, ржавеет и превращается в прах. Истина в том, что каждый из нас одинок и свободен. Свободен сделать собственный выбор именно в тот момент, когда сообразит: внушенные истины так же непостоянны и конечны, как и сама жизнь. Их можно выкинуть за ненужностью. Легко, как сдуть пушинку с плеча, и тяжело, как сбросить ярмо, которое ты сам считаешь необходимым условием жизни. Чем я занимался всю жизнь? Пытался соединить противоположности и никогда не задавался вопросом: зачем? С этим покончено. Я свободен, Жан Мишель. Наконец-то свободен. И разум, и душа мои свободны.

— А Сесил?

— Одна из химер, которые преследовали меня всю жизнь. Прощен, хотя никакой его вины нет. Да будет ему земля пухом. Мне очень хотелось бы, чтобы он был жив. Но все мы — всего лишь шашки в бессмысленной и лишенной правил игре вероятностей.

Кардель вздохнул и тоже подставил солнцу ту половину лица, которая меньше пострадала от ожогов.

— Не стану притворяться — ни шиша не понял из того, что вы тут нарассуждали. Нет… кое-что все-таки понял. Понял, что если хоть один из нас может задумываться о такой ерунде, значит, не все потеряно. Шучу… но, похоже, вы отбросили все ваши сомнения. Что будем делать?

— Эрик Тре Русур, Линнея, его несчастный кузен Шильд, юные гернгутеры Альбрехт и Вильгельм… спасти их мы не могли. Но поведать миру, что с ними случилось, — обязаны. Тихо Сетон должен предстать перед судом, а его история поведана всем, у кого есть уши.

— Но эвмениды… братство, как они сами себя называют, они же сделают все, чтобы его выгородить. Хотя… черти в аду им братья.

— Совершенно верно. И это наша вторая задача, не решив которую мы не сможем приступить к решению первой. Уничтожить эвменидов. Вот тут-то и причина моих сомнений. Единственное оружие, которым мы располагаем… скажем так: его прицельность подобна катящемуся с горы камню. Мы можем ударить сразу по всем с одинаковой силой, не разбирая, кто из них более виновен, кто менее. Нам не удастся выйти из этой истории, не запачкав руки, потому что мы собираемся обвинить их вовсе не в том, за что они должны понести наказание. Пути правосудия, как и Господни, неисповедимы. Вы поддержите меня, Жан Мишель?

Кардель почесал блошиный укус за ухом и выплюнул табак с такой силой, что мирно болтающаяся на воде утка всполошилась, замахала крыльями и отплыла на несколько локтей.

— Чтоб их всех черти слопали в аду. А как они туда попадут, мне-то что за дело…

— Тогда надо найти девушку. Все дело в девушке. Список должна передать в руки нашего так называемого правосудия именно она. Достоверность прежде всего.

Кардель некоторое время наблюдал за вяло переругивающимися чайками.

— Дело, значит, в девушке… что ж… я ее нашел.

Лестница освещена мерцающим светом из окон Биржи. Йиллис Туссе расстегнул воротник, а потом и пуговицы на жилете и рубахе. Подставил грудь гуляющему по площади ветру. Подумаешь, холод — для какого-нибудь нищего, кому негде согреться, может, и холод, а для него — желанная прохлада. В зале продолжаются танцы; музыкальные фразы кое-как умудряются втискиваться в промежутки в дружном, сравнительно ритмичном топоте. Мелодия знакомая; он даже попытался ее высвистать, но сразу бросил — никак не удавалось попасть в тональность. Он уже прилично пьян, но место в желудке пока еще есть. Вот и доказательство — допил прихваченный с собой кубок до последней капли. Площадь пуста, в морозном небе, в прогалах между тяжелыми тучами сияют далекие звезды.

— Привет, друзья, — сказал Туссе и пошатнулся: с задранной к небу головой равновесие соблюсти нелегко. Сел на ступеньку. Хотел было поправить сползший набок парик, но тот свалился. Туссе захохотал.

В надежде на чаевые подбежали какие-то бродяги. Он полез было в карман за кошельком, но насторожился — слишком уж тяжела и уверенна рука у этого негодяя.

Их, оказывается, двое. Он перевел взгляд с одного на другого и доверительно сообщил:

— Что-то такое было и раньше.

Тот, что побольше, ухватил его под локоть и повел вниз по ступенькам, не оставляя ни малейшей надежды освободиться от мертвой хватки. Туссе перевел взгляд с одного на другого. Где-то он уже видел эту парочку.

Он покачал головой:

— Разыгрываете, что ли? Подсыпали в вино какую-то дрянь?

Обогнули Биржу и остановились у каменной ограды Большой церкви. Туссе обнаружил у себя под носом деревянный кулак и впервые испугался.

— Да, ты прав, мы виделись и раньше. — Голос здоровенного пальта груб и скрипуч, как рашпиль. — Два года назад. Но, благодаренье Богу, вашу шайку найти нетрудно. Пропустить бал в Бирже — с вами, мерзавцами, такого не бывает.

Туссе обвинительным жестом указал на Эмиля:

— А ты-то что здесь делаешь? Ты же концы откинул давным-давно! Точно… шампанского перебрал. Faux pas[26], черт меня задери.

— Знакомьтесь! — прорычал грубиян. — Эмиль Винге.

Туссе коротко кивнул и начал непослушными пальцами застегивать пуговицы — жар контрданса выветрился, и ему стало холодно.

— Младший, значит. Ну-ну… А… помню. Еще по Упсале. Вечный студент. Но до чего ж похож!.. Ладно, говорите, чего надо.

Голос Винге до мурашек похож на голос покойного брата, разве что не такой хриплый.

— У нас есть предложение, от которого ты вряд ли сможешь отказаться.

— Ох! Позвольте усомниться.

— Нет, сможешь, конечно. Вопрос о твоей жизни, кому ж его решать, как не тебе.

— Что-что? — Опьянение неохотно покидало сознание, но смысл последней фразы дошел до него полностью, и это придало ему уверенности. — Так вы угрожаете? Мне? В субботний вечер на балу? Что ж вы, болваны, думаете, за меня заступиться некому? Да вас отмутузят, как бешеных псов, только пальцем щелкнуть.

И в самом деле сделал попытку щелкнуть, но ничего не получилось. Хотел уйти, но деревянный кулак ткнул его в грудь так, что он ударился затылком о грубую штукатурку ограды.

— Заткнись и слушай, если жизнь дорога! — рявкнул однорукий пальт.

Эмиль Винге подошел поближе и понизил голос:

— Ты помнишь Магдалену Руденшёльд на эшафоте? Прошлой осенью? Может, не забыл, что ее временно поместили в Прядильный дом, пока подыскивали местечко поприличнее? Ей удалось оттуда переправить документ — полный список заговорщиков Армфельта, готовых взяться за оружие и свергнуть регентство. Сейчас они разрознены. Заговор и называется заговором, потому что готовится в тайне. А эти умудрились вербовать союзников под таким секретом, что они и сами друг друга не знают. Список считался утерянным — до сегодняшнего дня. Теперь он у нас.

— А мне-то что за дело? Мне плевать на политику. Могу поссать на могилу Густава, а если при этом забрызгаю камзольчик Ройтерхольма, тоже не огорчусь.

— Может быть, может быть… Но ты достаточно хитер, Туссе. Ты легко сообразишь, что произойдет, если этот список попадет в руки властей. Особенно сейчас, когда вроде бы пытались подстрелить герцога в дворцовом парке в Дроттнигхольме.

— Им не позавидуешь. Тем, кто в списке. Руденшёльдша избежала публичной порки только потому, что у нее титьки тугие и симпатичная дырочка между ног. Игручая, говорят. Те, кто пробовал. С мужика бы шкуру сняли и отправили в Хаммарбю. А других для устрашения колесовали. Анкарстрём утешился бы в своем аду — дескать, другим еще хуже.

— Список длинный, Туссе. Но неполный… есть свободное место и для твоей фамилии. И еще кое-кого можем уместить.

Даже в более чем скупом свете фонаря было заметно, как кровь отлила от лица Йиллиса Туссе. Он шевелил губами, пытаясь что-то сказать, но не мог выдавить. Ему померещились раскаленные клещи, хруст ломаемых костей. Ноги подломились, он упал на колени. Попытался удержать рвоту и не сумел.

— Что я должен сделать?

Винге, не дожидаясь, пока Туссе придет в себя, присел рядом на корточки.

— Эвмениды, ваше так называемое братство… ты же входишь в самое ядро, не так ли? Один из тех, кто голосует и принимает решения?

— «Вакханки»… мы все более склоняемся к этому названию.

— Не имеет значения. Отвечай на вопрос.

— Можно и так сказать — ядро. Ближний круг.

— Высший совет, — подсказал Винге.

— Вот именно, — с пьяной гордостью подтвердил Туссе. — Высший совет. Но даже братья далеко не все знают, кто в него входит.

— Вот и узнай.

— Как?

— Было бы это просто, мы бы не топтались здесь в твоей блевотине! — зарычал Кардель. — Иди и узнай, не то…

Винге предупредительно поднял руку:

— Не горячитесь, Жан Мишель. Ансельм Болин. Не так ли? Уж если кто-то и знает всех поименно, так это он. Он же секретарь ордена. Вот и иди к нему. Кардель тебя проводит. И подождет за дверьми… — добавил он вроде бы безразлично.

Туссе что-то промычал. Кардель и Винге вопросительно глянули друг на друга — ни тот, ни другой не поняли ни слова. Кардель покрутил головой — судороги в шее все еще давали знать.

— Я слышал, они Анкарстрёму еще до плахи отрезали член. И тыкали в морду, пока башку не отрубили.

Туссе опять не смог сдержать рвотный порыв, но рвать уже было нечем.

Йиллис Туссе занес кулак, но постучать в дверь Болина в Вилочном переулке решился не сразу. Вертеть головой по заведенному обычаю ни к чему, он и так знал: за ним наблюдают. Вон он, притаился за погашенным фонарем. Однорукое чудище. Винные пары выветрились, их быстро вытеснил холод. Замерз так, что начал трясти озноб. Опустил руку, похлопал себя по груди, по плечам — и наконец постучал. На третьем этаже зажглось окно. Не прошло и пары минут, как он услышал стоны ступенек, медленные и протяжные, словно не Болин, а лестница жаловалась на изжеванные подагрой суставы хозяина.

Дверь открылась. На пороге стоял сам хозяин и смотрел на ночного гостя с раздраженным удивлением.

— Туссе? Ты спятил? Время за полночь.

— Надо поговорить. Впусти-ка меня, Ансельм.

Болин поджал губы — ему заметно не понравился фамильярный тон. Наклонился и принюхался.

— Ты пьян.

Туссе вздохнул:

— Был. Раньше было лучше. То есть… когда был пьян. Лучше было.

Замолчал и несколько раз переступил с ноги на ногу.

Болин вздохнул и отошел в сторону.

— Заходи… все равно сна нет. Возраст — лучший сторож.

Болин, опираясь то на трость, то на перила, начал подниматься по лестнице. Туссе, искусственно умеряя шаг, следовал за ним.

В кабинете Болина в большом серебряном канделябре зажжена только одна свеча. Откуда ни возьмись, появился слуга. Заспанный, подол рубахи не заправлен — видно, вскочил на шум и помчался услужить хозяину. Торопливо зажег остальные свечи в многочисленных рожках канделябра. Кабинет залился светом.

— Йиллис… Кофе?

— Только если ты сам.

Болин кивнул слуге и осторожно опустился в потертое и заметно продавленное кожаное кресло. Тщательно набил трубку. Туссе, стараясь двигаться неторопливо и с достоинством, поднес ему зажженную от свечи лучину. Ни тот, ни другой не произнесли ни слова.

Через несколько минут появился слуга с медным кофейником на подносе. Чашки такого тонкого, такого белоснежного фарфора, что светятся словно сами по себе. На отдельном блюде политые шоколадом кексы.

Туссе в тысячный раз присмотрелся к витринам на стенах — сотни пришпиленных серебряными булавками бабочек. Некоторые из витрин почему-то открыты, несколько атласных подушечек лежат отдельно. В колеблющемся свете от канделябра кажется, что распростертые крылья бабочек слегка подрагивают — вот-вот взлетят.

— А куда собрались бабочки? — Туссе принял из рук Болина чашечку с кофе. — В Африку?

Болин пожал плечами:

— Забавно, Туссе… — Он отхлебнул кофе и на секунду прикрыл глаза. — Как только мне кажется, что я достиг совершенства в классификации, тут же выявляется несоответствие. Позавчера пришло в голову — парусники не там. Их место рядом с нимфолидами, у них же почти одинаковое строение жилок. Всю ночь перекладывал подушечки. А посмотрел при дневном свете — ужас. Каждая сама по себе прекрасна, к жилкам никаких претензий — и в самом деле почти одинаковые, но сочетание цветов кричащее и нелепое. Начал возвращать все на свои места… Завтра, надеюсь, закончу.

Болин глубоко затянулся, выпустил облако дыма. Запрокинув голову и полузакрыв глаза, проследил, как оно медленно, распадаясь на витиеватые фигуры, поднимается к потолку.

— Посмотри, — показал пальцем на расплывающуюся восьмерку, — символ бесконечности. Странно, не правда ли? Любому ясно, что конечность этого символа — вопрос нескольких секунд. Но между символом и реальностью необозримая пропасть…

Он покачал головой.

— Дело касается Тихо Сетона, не так ли? — произнес он с полузакрытыми глазами.

— А он все еще у тебя?

— Он мой гость. Пока. У него свои апартаменты. А дверь, которая отделяет их от меня, я запираю на засов. Повода для волнений нет.

— Я насчет нового названия братства… что-то мне в нем не по душе.

— Оно же не противоречит твоему пристрастию к греческим трагедиям?[27]

— Что-о? Не понял…

— Ну и хорошо. Неважно. Пошутил.

Болин устало закрыл глаза. Туссе воспользовался случаем и оглядел комнату. Вот она. Красивая папка тисненой кожи. В последний раз он видел ее в руках у Болина, когда тот проверял приглашенных на представление в «Несравненном». Вновь прибывающие шептали ему на ухо имя, он кивал и делал пометки в журнале.

— Не понимаю причин, почему ты придаешь такое значение вполне банальной истории. Мы же все равно меняем название братства с определенными интервалами. Если говорить о традициях, это и есть традиция. Так и с маскарадом Сетона. Кому-то из образованных братьев пришло в голову сходство с судьбой Пенфея, попавшего в руки поклонниц Диониса. Оттуда и название. С самим Сетоном оно не связано никак. Так что если ты считаешь, что…

— И все же…

— Вот именно: и все же! Все же скажи мне: что тебе в нем так не по душе?

— Он не из наших.

Туссе подлил хозяину кофе.

— Ты его не понимаешь, — задумчиво произнес Болин, отхлебнув кофе. — Я тебя не виню. Так устроена природа: мы не можем доверять тому, кого не понимаем.

— А ты, Ансельм? Ты его понимаешь?

— Хотел бы так думать. Мне известно его происхождение, известно кое-что о его юности… и, как мне кажется, мотивы его мне понятны. Большинство из нас ищут в жизни наслаждений, но не Тихо. Тихо притягивает смерть. Все, что он говорит, чтобы заслужить наше расположение, — все вычитано во французских книгах. А их авторы имели довольно слабое представление о действительности… Но это долгая история. В чем-то ты прав. Он не один из нас, что да, то да. Но во многих пунктах наши интересы пересекаются. Quod erat demonstrandum[28].

Болин допил вторую чашку, посмотрел на оставшуюся на дне гущу. Поморщился и с неожиданной резкостью нагнулся вперед, словно бы собрался сказать нечто секретное. Даже принял выражение, которое, как он посчитал, должно внушать наивысшее доверие.

— Представь себе Тихо как некое экзотическое животное. Пестрая змея без ядовитых зубов. Раскрашенный уж. Или мартышка в шляпе. Забавно, можно понять — хотя и не без усилий. Развлечение своего рода, вряд ли, впрочем, уместное в дорогих покоях. Вот он и старается маскироваться. Не без успеха… Но когда такая диковина растет слишком быстро, любопытство уступает место настороженности. Все понимают: в один прекрасный день суть может проявиться. Не так уж редко подобные создания кусают руку дающего… и тогда выход один: отправить его туда, откуда он прибыл. В джунгли… Всему свое время. Но он не опасен.

Туссе сжал бедра — кофе начал оказывать свое известное, но из-за запрета уже забытое многими мочегонное действие. Подавил стон и подлил Болину кофе в третий раз, проклиная подагру. Наверняка из-за этой загадочной болезни мочевой пузырь старика приобрел такую сверхчеловеческую растяжимость. А может, он вообще никогда не мочится? Поднял кофейник повыше — всем известно, как действует звук льющейся струи.

Наконец-то! Молитвы услышаны.

— Извини, Туссе… сейчас вернусь. Природа требует поделиться.

Болин встал и захромал к выходу. Туссе, еле сдерживаясь, дождался, пока за стариком закроется дверь, бросился к столу и начал лихорадочно листать заветную папку. Дрожащими руками переворачивал листок за листком, пока не нашел то, что нужно. Вдруг пришло в голову — а что, если открыть окно и сбросить весь бювар? Какая глупость… Вырвал нужную страницу и сунул за отворот жилета.

Почудилось или на самом деле? Что-то в воздухе. Что-то знакомое, а определить невозможно. Скорее всего, он сам себя взвинчивает. Если долго ждешь в темноте, начинает чудиться черт-те что. Сон разума рождает чудовищ, говорил Сесил. Город понемногу стихает. Пьяницы, покачиваясь, покидают кабаки. А вот и голубой мундир — торопится обойти побольше забегаловок, собрать непременную дань. Кое-где окна еще светятся. Морозные узоры на стеклах выведены будто по лекалу — никакой наукой не объяснишь. Без участия Создателя точно не обошлось. Трактиры превращаются в ночлежки. Бездомные ложатся на пол и жмутся друг к другу; и здесь наука тоже уступает природе, проявляющей необычную снисходительность: тепла, выделяемого стиснутыми телами, гораздо больше, чем сумма слагаемых.

Внизу в переулке хлопнула дверь. Голоса, потом гулкие шаги. Йиллис Туссе, больше некому. Кардель выждал еще несколько мгновений, выглянул из-за угла, убедился, что это и в самом деле Туссе, и пошел навстречу. Тот еще на ходу полез за жилет и поспешил передать Карделю слегка помятый лист, будто бумажка эта жгла ему пальцы.

— Вот. И. Оставь. Меня. В покое. Даешь. Слово? — прозвучало отрывисто, как стаккато в музыке, — на Туссе внезапно напала икота.

Кардель молча кивнул, и Туссе, ни минуты не медля, свернул к Бирже.

«Ну и чертова ночь, — проворчал он про себя. — Но хоть не икаю уже. Бал, надеюсь, не кончился. Успею выпить, а к утру, глядишь, и забуду всю эту историю».

Кардель поднялся еще немного по крутому переулку. Скоро направо — и почти дома, в Скорняжном. Но внезапно остановился. Время уже позднее. Те немногие фонари, что фонарщики соблаговолили зажечь, уже исчерпали запас масла. Но один на углу Большой Восточной еще горит, и он неосознанно, как мотылек, пошел к нему. Приложил лист к груди и единственной рукой расправил, как мог. Пришлось подождать — глаза не сразу различили заковыристый почерк в свете фонаря. Даже для привычного к чтению человека задача непростая. Фонарь — всего-то цинковое ведро с дыркой на боку, подвешенное на кронштейне с крючком. И дырка маленькая, иначе пламя погаснет при первом же порыве ветра. А так горит, но качается, и приходится все время искать место, куда упадет свет. Кардель и так-то читает медленно, а тут еще эти красивые завитушки — поди догадайся, к какой именно букве они присобачены.

Читает фамилию за фамилией, опускает бумагу, передвигается, ловя световое пятнышко, снова читает — от начала и до конца, и еще раз, и еще.

Кое-как сложил лист, оперся деревянным кулаком о выбеленную инеем кладку. Кулак соскользнул, он повторил попытку и внезапно почувствовал такую слабость в ногах, что вынужден был сесть прямо на мощеную мостовую. Сидел довольно долго, закрыв глаза и раскачиваясь из стороны в сторону. Со звонницы Немецкой церкви выкрикнули время. Внезапно щеки коснулась чья-то ледяная рука. Он вздрогнул и открыл глаза. Никакая не рука — с вечера бродившие снеговые тучи в конце концов освободились от тяготившего их бремени. Пошел густой сухой снег. Уже через минуту все побелело. Крупные снежинки беззвучно падали на тротуары, мостовые, крыши домов, терпеливо накидывая на Город между мостами покойницкий саван.

Кардель ухватился за стену и встал. Отряхнул снег и пошел назад, оставляя на белом свежевыпавшем снегу темные следы солдатских сапог. Он шел тем же маршрутом, что недавно проделал Йиллис Туссе.

Эмиль Винге переходит из одной канцелярской лавки в другую, замотав шарфом лицо, — старается, чтобы не узнали. Впрочем, другие поступают так же, правда, из других соображений: мороз усилился, приходится то и дело прочищать нос. Он мало чем отличается от остальных, и это хорошо: не запомнят.

Надо выбрать нужную бумагу. Постепенно открывается ранее скрытый от него целый мир. Первым делом — цвет. Он никогда не обращал внимания; самого слова «бумага» было достаточно. Бумага — значит белая. Но какое там! Оказывается, у бумаги сотни оттенков, от коричневатого и желтого до цвета слоновой кости, от серого до сливочно-белого. Несколько раз казалось: вот, наконец-то нашел! — но быстро понимал: это вовсе не природный цвет, а рефлекс от выпавшего за окнами снега.

И не только в цвете дело. Толщина — она у всех разная. Вот бумага тонкая, почти прозрачная, а рядом толстая, оставляющая на сгибах безобразные морщины. И еще одно, о чем он вообще никогда не задумывался: рисунок! Оказывается, если рассматривать лист под углом к свету, орнамент отличается. Не поленился выяснить, от чего это зависит: от ячеи сетки, которой зачерпывают перемолотую бумажную массу. И неизбежные посторонние включения. Иногда случайные — нити хлопка, льна, пеньки, а иногда, и нередко, намеренно запрессованные лепестки цветов для придания элегантности и даже, возможно, аромата, чтобы угодить особо чутким к эпистолярной изысканности носам светским дам.

Надо оторвать уголок. При этом надеть перчатки, не запачкать лист грязными пальцами больше, чем нужно. Хотя… надо подумать. Список лежал за пазухой у Анны Стины, потом в кармане у Петтерссона во время дуэли с Карделем. Он долго вглядывается в лист, как опытный торговец живописью вглядывается в полотно, желая определить его подлинность и подмечая мельчайшие настораживающие детали.

Постепенно Винге осознал: совершенство недостижимо. Слишком много требований, все удовлетворить невозможно. Впрочем, таков закон жизни. И скорее всего, он переоценивает проницательность врага.

Бумага выбрана. Теперь очередь за чернилами.

Кардель проснулся среди ночи. Теплое тело под рукой — и далекое, но почему-то не показавшееся странным воспоминание. Ядро заряжено, рука на теплом стволе, ожидание, когда опускающаяся и поднимающаяся волна приведет орудие в нужную точку, и только тогда поднести зажженный фитиль. И главное, чтобы никого из его орудийного расчета не прибил свирепый откат. Команда — всем отойти, и он остается наедине с чудовищной силой, уже помимо его воли решающей, кому жить, кому умереть… и вот он, горящий фитиль, символизирующий неизбежность смерти.

Картина представилась настолько ясно, что рука покрылась гусиной кожей. И сон не идет — вроде бы набрасывает время от времени туманную пелену, но Кардель даже не знает, закрывает он глаза в эти короткие мгновения или так и лежит с открытыми. Собственно, в каморке так темно, что и разницы большой нет.

Они ждут в переулке, спрятавшись за опрокинутыми на бок дровнями. Отсюда прекрасно видна дверь дома Болина — снег прекратился. Зато усилился налетевший с моря ветер: прихотливо гуляет между домами, все время меняет направление и бросает в лицо пригоршни сухого снега с крыш. Очень холодно. Винге и Кардель поначалу стояли порознь, потом все ближе, а в конце концов чуть не прижались друг к другу, делясь остатками тепла. Винге притопывает, пританцовывает. Кардель стоит неподвижно и мрачно, как скала. Уже в третий или четвертый раз Винге безуспешно пытается высечь искру, поджечь отсыревший трут и раскурить свою трубку.

— Вы меня спрашивали, Жан Мишель. Не так ли? Интересовались, что я буду делать, когда вся эта история останется позади… Мне кажется, теперь я знаю.

— Вот как?

— Когда я встретился с невесткой, бывшей женой брата, мне показалось, что я увидел призрак жизни, которой мог бы жить Сесил. Никогда раньше не приходило в голову… А тут показалось: вдруг и мне доступна такая жизнь? Может, и я могу стать нормальным человеком? Может, и я достоин любви? И знаете, даже не показалось… во всяком случае, теперь не вижу никаких помех, кроме собственной трусости.

— Если кто-то при мне назовет вас трусом… — начал было Кардель, но Винге остановил его и сделал шаг в сторону.

— Смотрите! Это они.

Четверо. Все в голубых полицейских мундирах и шляпах с плюмажами, на которые кое-где налип снег. Идут в ногу, поглядывая на старшего, руки на эфесах сабель. У крыльца Болина остановились. По ступенькам поднялся только один и, помедлив, постучал. Невидимая рука отворила дверь, и полицейские прошли в дом, сначала старший, а за ним и остальные, не забывая стряхнуть снег с отворотов ботфортов.

Эмиль достал из кармана Бьюрлинг Сесила.

— Точно в срок. Пока все идет по плану.

Снова пошел снег. Так и не стихший ветер тут же закрутил метель. Они, не отрываясь, смотрят на дверь, прикрывая глаза растопыренными пальцами. Винге время от времени поглядывает на часы. Через четверть часа на улицу вышли те же полицейские. Но еще раньше появились двое. Один из них, в просторной волчьей шубе, сильно хромает, то и дело останавливаясь и опираясь на трость.

— А кто второй? — заволновался Эмиль. — Кто второй? В наручниках?

Кардель положил руку ему на плечо.

— Эмиль… другого выхода не было.

— Не понимаю.

— Вы сами меня вынудили.

— Жан Мишель… что происходит?

— Битва, в которой мы, глядишь, и победим.

— Объяснитесь же, Кардель!

— Туссе вырвал лист из матрикула Болина. Список… посвященных, так сказать, главного совета эвменидов. Я его прочитал. Ваш план, Эмиль, безукоризнен, но если бы вы видели этот список… вообразите зайца: принес в волчью стаю полусъеденного родственника и требует справедливости. Оспаривает, так сказать, право сильного. Все, что вы получили бы в благодарность за ваш труд — нож в живот и пропуск в Кошачье море в набитых камнями сапогах. И стояли бы там на дне, пока одни позвоночки не останутся. У нас всегда было мало шансов, только мы даже не думали, насколько мало. Даже вы, с вашей-то проницательностью.

— Сам Эдман? Луде? Герцог-регент? Моде́?

Ройтерхольм?

Кардель горестно вздохнул и покачал головой:

— Из той же породы. Лучше вам не знать.

Винге уставился на Карделя широко открытыми глазами, словно не замечая летящего в глаза снега, и вывел:

— Значит, вы заключили с Болином сделку… Вы дали мне не тот список. Вовсе не Туссе переписал список, а вы. Отвратительный почерк — ваш, а не Туссе… Но Жан Мишель! — воскликнул он с отчаянием. — Мы же потеряли последний козырь!

— Ну нет. Я выбрал пару имен из списка Болина и намекнул: видел, мол, эти имена в письме Руденшёльдихи. Имена-то я выбрал наугад… стоял и думал: а вдруг они Болину не так уж и важны, чтобы согласиться на мои условия?

— А он понял, что вы его шантажируете…

— Нет. Я же весь список предъявил Болину. Насовал туда имен из газет, а некоторые сам придумал.

— И что вы на этом выиграли?

— Жизнь за жизнь. Прежде всего, вашу жизнь, Эмиль. И вы сами меня вынудили. Вы спасли мою жизнь, я спасаю вашу.

— Как это?

— Я говорил с Блумом. Попросил расспросить кое-кого. Я знаю, по какой причине протухший Петтер Петтерссон валяется на дне Рыцарского залива. Вы пошли к Круку и привели его в Прядильный дом — пусть сам посмотрит на подвиги Петтерссона. Отставка Петтерссона — ваша работа. Вы же меня оттуда и увели. Друзьями мы никогда не станем — это же вы сказали, не так ли? Как я мог поступить иначе?

Подошедший Болин издевательски приложил руку к козырьку меховой фуражки. Полицейский властно положил руку на плечо Винге.

— Куда они меня ведут?

Кардель скинул руку полицейского, обхватил Винге за шею, прижал к себе и зашептал в ухо:

— В скорбный дом, Эмиль. Слушайте меня: у вас опыт есть. Вы уже один раз сбежали из подобного учреждения. И повторите, когда придет время, но главное — чтобы они не смотрели на вас, как на угрозу. Кто будет слушать бред сумасшедшего про какой-то заговор? Забудьте все, что было. Дайте осам вернуться в гнездо. Вы справитесь, Эмиль Винге. Уж кто-кто, а вы-то справитесь. И мне будет спокойнее.

Кардель прижал Винге к себе. Тот открыл было рот, хотел что-то сказать, но так и не сказал, только наклонил голову под хоть и единственной, но тяжелой рукой пальта.

Ансельм Болин нетерпеливо откашлялся.

— Разумеется, взаимная нежность господ не может не радовать сердце. Но, как вы и сами заметили, погода не располагает к терпению, к тому же у меня есть важные дела.

Кардель, не поворачиваясь к Болину, протянул ему список. Тот потянулся было взять бумагу, но Кардель отдернул руку. Болин кивнул полицейскому, и тот подтолкнул пленника в наручниках к Карделю.

— Как и договаривались.

Болин тут же начал просматривать список, время от времени качая головой и одобрительно похохатывая. Порвал пополам, сложил и порвал еще раз и еще. Повернулся к полицейским:

— Риксдалер каждому. Рот не открывать, пока не проглотите.

И у кого повернется язык ответить отказом? Болин свернул обрывки в комочки и поочередно сунул в услужливо распахнутые полицейские рты.

— Вот и все. Занавес закрывается. Приятно было повидаться, господа.

Охранники, не переставая жевать, разделились на пары. Двое взяли Винге под руки и повели в сторону Корабельной набережной. А Кардель достал ременную петлю, полученную одновременно с присвоением звания пальта, набросил на связанные руки Тихо Сетона и затянул онемевшими пальцами единственной руки.

— Пять лет таскал за поясом, — проворчал он. — Но черт бы меня побрал — даже в мыслях не имел пользоваться. Ан нет — пригодилась.

Ему выделили отдельную палату. На полу солома, как в кабаке или в конюшне. В углу треснувший глиняный горшок. По мере наполнения его полагается ставить у двери, чтобы получить взамен миску с едой. Чаще всего овсяная каша с салом, успевшим застыть в скользкие комки. По воскресеньям обжигающая нёбо селедка, после которой долго мучает жажда. Окно забито досками, оставлена лишь узкая щелочка на самом верху, не достать. На стенах каракули, выцарапанные или нарисованные красной или коричневой краской. Рисунки и надписи. Кое-какие даже можно прочитать — мечты о возмездии, о правосудии, о плотских радостях, пожелания вечных мук обидчикам. Если судить по углу, под которым в палату заглядывает солнце, окно обращено на запад. Будь у него в палате табуретка, можно было бы заглянуть в щель и наверняка увидеть Город между мостами, Корабельный остров и зубы Корабельной набережной в гигантской челюсти залива. Дни коротки, ночи бесконечны, но в палате вечные сумерки. Даже днем. Изразцовая печка топится снаружи, согреться не удается. По ночам он собирает с пола сено и запихивает между рубахой и пальто. Он уже забыл, что люди вкладывают в понятие тишины; отовсюду гремит симфония безумия. Вой, бессвязные выкрики, бормотание — из коридора, из камер, таких же, как его, но вмещающих по пять-шесть человек, сверху и снизу. Щелястые доски пола и потолка не помеха. Плач, сатанинский хохот, молитвы, удары в стену, звон разбиваемого фаянса. Путей к побегу нет. Его постоянно охраняют, стена толстая, дверь на засове. Выпрыгнуть в окно, даже если удастся разобрать доски, — слишком высоко, шансов нет. Санитарам запрещено с ним разговаривать.

Эмиль понимает: Кардель хотел как лучше. Откуда ему было знать? Винге мог бы рассказать, пока было время, но он никогда не испытывал к напарнику полного доверия. Да и не считал необходимым. Да, разумеется, он бежал из дома Уксеншерны в Упсале, но не благодаря собственной находчивости. Ему помог брат. Там, в переулке, признание было на кончике языка, но он заставил себя молчать. У Карделя были лучшие намерения, он же не сомневался, что Винге сумеет найти способ бежать. Все равно ничего уже нельзя было сделать… У Карделя и так хватает поводов для угрызений совести.

Они прошли через мост, пересекли Норрмальм, где мороз вяло и неритмично, как нерадивый ученик, играет на ксилофоне потрескивающих на разные лады бревенчатых срубов. Окна закрыты и трижды проконопачены, чтобы лучше защитить от холода теснящихся у очага обитателей. Болотистые берега до поры до времени скованы льдом, спельбумская мельница неохотно отмахивается от снежных хлопьев. За густой вуалью снега почти ничего не видно, да прохожие и не торопятся поднять глаза на необычную пару. Ничего необычного: помятый, наверняка с похмелья, пальт ведет в каталажку пойманного воришку или сутенера. Единственно, что могло бы вызвать подозрение, — направление. Ну и что? Может, заблудились: метет так, что в двух шагах ничего не видно, а сугробы изменили привычный ландшафт до неузнаваемости.

В Руслагене — ни одного таможенника. Кардель заглянул в окно: как и думал, сидят, скрючившись, у печки. Играют в кости и согревают перегонным органы, недоступные теплу очага. Замерзшие и пьяные, что им за дело до каких-то шальных путников.

Они вошли в лес. Следы за спиной исчезали тут же, будто их стирали ластиком. Остановился и прислушался — а вдруг и в самом деле заплутался, — и тут же услышал певучее журчание родника. Хрустальная вода пробивалась из-под земли с такой силой, что даже оковы льда не могли ее удержать.

Кардель остановился и смахнул снег с упавшего ствола.

— Садись.

Развязал руки, вынул изо рта успевший заледенеть кляп. Сетон растер онемевшие руки, похлопал себя по плечам. Застегнул пуговицы и поднял воротник рубахи — больше ничего на нем не было, видно, вытащили из постели. Подтянул чулки и сел на бревно, скрестив руки на груди.

— И что теперь?

— Посидим немного.

В лесу метель не так заметна, густое переплетение ветвей просеивает и ослабляет заряды снега. Короткий зимний день идет к концу, быстро темнеет — с востока на запад, будто кто-то натягивает на небо толстое одеяло. Сетона начал бить озноб, даже зубы застучали.

— Значит, один остался на арене? Кто бы мог подумать… Но ты даже не представляешь, какое ты мне доставил удовольствие, когда столкнул своего тощего приятеля в ад. Победа, достойная победителя… — Сетон коротко засмеялся. — Но должен признать, инвалид, ты многого достиг. Поначалу я был уверен, что башка у тебя такая же деревянная, как рука. Или даже еще более деревянная, если так можно выразиться.

— Хорошие учителя попались.

— А как с малышкой? Анной Стиной? Сколько я на нее времени потратил… Думаю, и отец так о ней не заботился. Хотя у нее и отца-то не было. Как с ней-то? Я-то не сомневался, что ты даже поприветствуешь жало, которым я ее снабдил, а оказалось, нет… Полагаю, ты просто-напросто свернул ей шею. Или ухватил наконец то, в чем она тебе отказывала.

Кардель достал кисет, сунул в рот щепоть табака, пожевал и выплюнул. Сетон, тщетно пытаясь унять дрожь, обхватил себя руками, время от времени беспокойно поглядывая на сгущающиеся сумерки.

— Извини… Поговорим о другом. О временах? Регентство идет к концу, скоро Швеция получит нового короля.

— Может, будет получше прежнего.

— Ты так думаешь?

Кардель пожал плечами:

— Мальчик на себе испытал, во что обходится война. Кусок металла из грязного ствола — и отец его, промучившись пару недель антоновым огнем, сошел в могилу. Ему еще и четырнадцати не было. Думаю, лучших причин для миролюбия и придумать трудно.

Сетон коротко и невесело засмеялся.

— Сам Жан Жак онемел бы, ознакомившись с твоими взглядами на воспитание. Оказывается, ничто так не подвигает к миролюбию, как коварное убийство отца. Наверняка мальчик испытывает к убийцам горячую благодарность, а о мести даже думать боится. Так, что ли? Что ж… еще раз извини. Я опять зубоскалю. Да… век, как видишь, идет к концу.

— Самое время.

— Думаешь, следующий будет лучше? Настанут хорошие времена?

— Хорошие или плохие, но фору новый век получил. Война, другая война, третья — одна бессмысленнее другой. Уроки должны быть выучены — надеяться больше не на что. Все говорят про новые идеи, новый порядок…

Тихо Сетон расхохотался. Его смех напоминал икоту.

— Да-да, слышали, слышали… Французы воплотили новые идеи — лучше некуда. Божественная красота. А потом? Когда ножи гильотин затупились, когда великий французский народ временно утолил жажду крови? Вот тебе и светлое будущее: один лжец за другим сражаются за благосклонность едва утихомирившегося плебса. И самый хитрый сядет на трон. У королей, хоть и редко, но все же попадаются благородные потомки, и я бы куда охотнее отдал корону им, чем кому-то другому. Тем более вчерашнему рабу. Тому, кто ловчее и подлее всех облапошит так называемый народ, — а заметьте: чем ближе он к этому самому народу, тем подлее. Почему, ты спросишь? Да потому, что знает всю подлую суть массы, он видел, как эти самые массы ликовали, когда их вчерашним обожаемым хозяевам рубили головы. Те самые массы, для которых нет большей радости, чем увидеть кого-то на виселице или на плахе. И что дальше? И этот новый хозяин, бывший раб, раздувается от гордости, дрожжи власти бродят и бродят — и вот мы имеем злобного, подозрительного, самовлюбленного властителя. Все его правление заключается в натравливании плебса на выдуманных врагов, чтобы скрыть собственные преступления.

Сетон опять похлопал себя по плечам.

— Может, так и надо. А может, и не надо. Во всяком случае, цифры в календаре роли не играют. Истина заключается вот в чем: жизнь слишком коротка, никто не успевает чему-то научиться на собственных ошибках. А из чужих страданий мы и подавно не извлекаем никаких уроков. Драконово семя уже в каждом следующем поколении. Ничто не меняется, в лучшем случае остается таким же, как было. Впрочем, я неправ: человечество совершенствуется. Мы изобретаем новое, еще более смертельное оружие, чтобы причинить другому такой вред, о котором вчерашние забияки даже мечтать не могли. Количество загубленных жизней нас не волнует. Мы будем водить хоровод вокруг могил, пока не попадется овраг, достаточно глубокий, чтобы похоронить весь род человеческий.

Сетон вновь засмеялся.

— Ты нуждаешься в подтверждении? Посмотри на нас. Кому дело до того, что я прав, если ты сильнее? Ты меня убьешь.

— Ну нет. Тебя убьет мороз.

— Пальт и в самом деле поумнел. Хотя вряд ли… если ты по-прежнему считаешь, что победил, умным тебя не назовешь. Главные негодяи живут и здравствуют. Как, впрочем, и всегда. Если у тебя довольно силы, можешь делать все что хочешь. Чего стоит все твое богатство, если ты подчиняешься написанным для бедных законам? А что касается врагов… ты видишь во мне главного врага. С таким же успехом ты мог бы назначить во враги морскую волну или падающий снег. Эти мерзавцы мной пожертвовали, потому что могут без меня обойтись, а ты у них на побегушках.

Кардель пожал плечами:

— Хоть что-то. Лучше, чем ничего.

Сетон до этого момента говорил убедительно и с жаром, а сейчас словно очнулся.

— Знаешь… честно говоря, я давно ждал этого момента. Не то чтобы с радостью… скажем так: со смешанными чувствами. Ничто из того, что я сделал или что увидел в жизни, ничему меня не научило. И, наверное, не могло научить. Но наконец-то понял…

Наступило долгое молчание… Сетон потряс головой, вокруг него взвился фонтан снега. И неожиданно засмеялся.

— Смотри-ка… мне уже не холодно.

Вытянул побелевшие руки и пошевелил пальцами, будто играл на клавикордах. Дрожь исчезла. Расстегнул ворот рубахи и посмотрел на Карделя.

— А если твой план провалится? Я жив пока…

Кардель сплюнул табак. Коричневая ранка на снегу мгновенно затянулась падающими хлопьями.

— Подождем малость. Нам торопиться некуда.

Они довольно долго сидели молча. Вдруг Сетон начал вертеть головой, всматриваясь между стволов в уже опустившуюся ночь.

— А отец, он… он так мне и не ответил… там…

Внезапно ветер усилился, поднимая свежую порошу. В воздухе заплясали снежинки.

— Мир гаснет… — медленно произнес Тихо Сетон. — Я смотрю в следующий… но там ничего нет. Темень… мрак.

Он замер со склоненной головой и заплакал. Слезы тут же замерзали, оставляя на панталонах смутно поблескивающие следы.

— Там никого нет… все пусто. Никто за мной не пришел…