«Граждане из очереди к кассам! Просьба загибать хвост в противоположную от входа в ипподром сторону!» — несколько раз повторил репродуктор, прерывая и без того разрушаемую всевозможными техническими хрипами бодренькую утреннюю мелодию.

— Пчхи! — резко выкрикнул стоящий перед Морским юноша и мощными короткими залпами начал прочищать нос.

— Будьте здоровы! — заботливо отозвалась очередь, а старушка уборщица, лихо снующая между кассами, даже протянула бедолаге большой носовой платок.

— Спасибо, ерунда, справлюсь! Лишь бы не было войны! — заученно ответил чихавший, прижимая платок к лицу. И пояснил: — Чертова аллергия! Болезнь редкая, но меткая, как мне доктор в студенческой разъяснил. Пчха-пчхи-пчху! — снова завелся он. — Всем раннее тепло в радость, а я вот, едва что-то цвести начинает, прямо жить не могу. И главное, так неожиданно! Утром еще, когда из дома выезжал, никаких цветов и в помине не было. А тут — на тебе! Непонятная она какая-то, эта нынешняя весна…

Очередь сочувственно загудела, а Владимир Морской — бывший журналист и театральный критик, а ныне не пойми кто — подумал, что более странной весны в его жизни действительно еще не было. А ведь началось-то все с мелочи. Если конкретней — с летучей мыши. Кто б мог подумать, что этот маленький нелепый зверек может принести столько неприятностей!

Морской вздохнул, в очередной раз огляделся в поисках опаздывающей дочери и, удостоверившись, что Ларисы еще нет, а значит можно не притворяться и хандрить в свое удовольствие, погрузился в воспоминания.

Первый звонок громыхнул больше года назад — 25 февраля. Рецензия Морского на оперетту «Летучая мышь» внезапно вызвала бурное осуждение в прессе. Родное «Красное знамя», в котором он работал с самого основания газеты (более 10 лет, на секундочку!), выпустило разгромный текст про «низкопоклонника перед западноевропейской культурой» и «убогого завистника, намеренно и злобно принижающего советское искусство». Что примечательно, с цепи сорвались из-за фразы, под каждым словом которой Морской и сейчас готов был подписаться. «На сцене оперетты должны выступать артисты, которые умеют хорошо петь и тонко чувствуют природу смешного». Что тут не так? Ну, может, перед этим не стоило упоминать, что «старая венская оперетта отличается от современной, как роза от бурьяна, и предъявляет особые требования к театру», но ведь труппа действительно замахнулась на то, что ей не по зубам. И между прочим, в багаже Морского имелось достаточно поощрительных и откровенно хвалебных рецензий о советском театре, но они почему-то ревностными защитниками культуры не учитывались.

Ясное дело, досталось тогда не одному Морскому. Поливались грязью все талантливые театральные критики УССР. Но то ли из-за должности (Владимир заведовал в газете отделом культуры), то ли из-за хорошо запоминающихся фраз, к которым собирались придираться, в начале той памятной первой обвинительной статьи привели именно цитату из отзыва Морского на «Летучую мышь». А дальше понеслось: унизительные собрания с осуждениями от коллег, изгнание из «Красного знамени», исключение из партии, увольнение еще и из театрального института, где Морской несколько лет преподавал театральную критику…

Чего только ни было, а Морской, как дурак, задумываясь о нынешнем своем положении, всегда дословно вспоминал именно ту первую статью.

Хотя задумываться, собственно, было не о чем. Никакого положения у него нынче не наблюдалось. В этом и заключалась нелепость текущей весны. Прошлый год был наполнен борьбой, попытками воззвать если не к справедливости, то хотя бы к здравому смыслу, страхами (куда уж без них!), поисками нового места службы…

После нескольких дежурных визитов участкового Морской был готов пойти и в дворники. Беззлобные, но однозначно насмешливые нотации изрядно действовали на нервы. «Что же вы, товарищ Морской, нигде не работаете? — вздыхал служака, охотно соглашаясь пройти на кухню и чем-нибудь угоститься. — У нас, между прочим, в Конституции прописано, что труд — обязанность и дело чести каждого гражданина. Что значит «не берут»? Должны. У нас право на труд гарантировано. Не берут туда, куда вы хотите! Не время сейчас носом крутить. Идите уже туда, где стране пользу можете принести. Пользу, а не вред!»

Хорошо, старый друг — директор харьковской кинофабрики — вовремя пришел на помощь, не побоявшись взять Морского под крыло и устроить к себе контролером копий.

И вот сейчас, когда травля поутихла и все вроде бы немного наладилось, наступил период полного болотообразного затишья. 50-летний, энергичный, здоровый и способный сделать еще очень многое опытный газетчик обязан был полностью перестроиться: научиться жить тихой, размеренной жизнью, ни во что не вмешиваться и ни к чему не стремиться. А это было настолько тяжело, что Морской, сам того не желая, все чаще, поддавшись порыву злого азарта, совершал глупости и, как говорила всепрощающая и всё понимающая жена Галочка, «рвал зубами в клочья ту тряпочку, в которую надо было бы молчать».

Впрочем, нет худа без добра. Лишившись ответственных должностей, он обрел определенную степень свободы. Кроме того — совесть наконец-то была чиста не вопреки обстоятельствам и благодаря постоянным усилиям не замараться, а по-настоящему. Об этом во времена работы на главный партийный рупор[2] Харькова приходилось только мечтать…

Приятным бонусом нынешнего положения были люди. Как оказалось, ореол неблагонадежного гражданина помогает тщательно отфильтровать круг общения. Отпали подхалимы и лицемеры, появились интересные собеседники, которых ранее отпугивал статус Морского. Те, с кем раньше приходилось, пересиливая себя, общаться по долгу службы, сейчас, едва завидев Морского сами переходили на другую сторону улицы, А те, с кем раньше и хотел бы обняться, да нельзя было, — искали встреч и выражали поддержку. Не все конечно, но…

— Смотри, смотри, — вдруг, не особо скрываясь, громко зашептал кто-то в конце очереди, отвлекая Морского от раздумий. — Вот этот, в шляпе! Точно говорю: он! Мордкович его настоящая фамилия, а никакой не Морской. Он у нас в институте журналистики на научной сессии доклад про довоенные рецензии читал. Я как узнала потом из газет, каким подлецом оказался, аж за сердце схватилась. Это же моя Люська его к нам звала выступить! Как бы чего не вышло! Но обошлось. Мы-то тут при чем? Редактор «Красного знамени» пусть угрызается, что таким либералом оказался недальнозорким. В такой должности, а пригрел на груди буржуазного националиста!

Морскому стало любопытно, кто это так распинается.

— Прошу прощения, — обернулся он и кивнул в знак приветствия. — С «националистом» явный перебор. — Шептавший оказался миловидной гражданкой, запеленатой на матрешечий манер мощным клетчатым платком, покрывающим одновременно и плечи, и шею, и голову. Морской ее не знал, но все-таки продолжил: — Непростительный перебор для представителя института журналистики. «Люська», как вы изволили выразиться, а как по мне, так все-таки заведующая Людмила Ивановна, вашего поверхностного знакомства с терминологией не одобрила бы.

«Матрешка» в изумлении замерла с открытом ртом. Она, конечно, понимала, что Морской все слышал, но удивилась, что он вступил в разговор. Так не ожидают ответного удара от трибуны, по которой стучат кулаком в запале горячего выступления, поддерживаемого всеобщим одобрением зала.

Морской тем временем невозмутимо гнул свое, подсказывая с любезной улыбкой:

— Нынче говорят не «националист», а «космополит». Вообще-то это два противоположных понятия, вы в курсе?

— Какая разница! — фыркнула гражданка и, резко схватив за руку своего немного смутившегося спутника, оттащила его в соседнюю очередь.

Морскому оставалось лишь жалеть, что столь сознательные элементы общества оказались в очереди позади, а не впереди него. Среди отделяющих его от кассы людей проявила бдительность только уборщица, недовольно вырвавшая свой платок из рук все еще чихающего студента и умчавшаяся от греха подальше вместе с метлой и облаком пыли, которое развела вокруг себя. Впрочем, обслуживали на ипподроме быстро, потому стоять оставалось недолго.

— Папа, салют! — раздался в этот момент знакомый голос, и Морской увидел торопящуюся к нему дочь, выкрикивающую слова приветствия больше для оправдания перед людьми, сквозь которых она прорывалась. Любой новоявленный элемент, движущийся вперед, вызывает у очереди неприязнь и автоматическое: «Вас здесь не стояло!», но Лариса раздражала особенно — потому что выглядела словно с обложки журнала.

Гордо вскинутый подбородок и растерянная улыбка кинозвезды, случайно оказавшейся без авто, в сочетании с затянутым в талии жакетом и длиннющей юбкой смотрелись откровенно вызывающе. Образ завершала небольшая шляпка причудливой многослойной конструкции. Морской мог поклясться, что эта штука в последний раз служила головным убором еще Ларисиной прабабке, а с тех пор использовалась в доме как игольница, но расспрашивать не решился.

— Еще не купил билеты? — В мгновение ока дочь оказалась рядом и легонько чмокнула отца в щеку. Несмотря на высоченные каблуки, для этого ей пришлось приподняться на цыпочки. — Хорошо, что не купил. Мне нужно с тобой серьезно поговорить. Давай сбежим!

— Ну… — Морской нахмурился. Ему не столько хотелось посмотреть скачки, сколько важно было соблюсти ритуал.

Морской развелся с матерью Ларочки, когда дочери был всего год, и с тех пор испытывал понятные комплексы и повышенное желание быть хорошим родителем. Отношения с первой женой остались нормальными, потому он имел возможность забирать дочь, когда хотел. Все детство Лариса ходила с отцом то в театр, то в цирк, то на экскурсии по городу, устраивать которые Морской когда-то был мастер, то еще по каким-нибудь «злачным местам». Когда Лара оканчивала школу, любимым воскресным развлечением стали бега на ипподроме. Особенно с тех пор, как выяснилось, что при дожде или сразу после него у Ларочки — хотя она и была, как сама любила говорить, «полный профан», — часто получалось сделать правильные ставки.

А потом была война. Дочь посерьезнела, выросла. Вышла замуж, родила себе невозможно голубоглазую девочку Лену, ушла с головой в свою новую жизнь и долгое время встречалась с отцом только по делам или на семейных праздниках. В свои двадцать семь она многого достигла: работала врачом-психиатром в одном из лучших психоневрологических институтов страны, ходила на курсы повышения квалификации… Но недавно все в одночасье развалилось: Лариса оказалась одновременно дочерью «антипатриотичного критика» и падчерицей «врага народа» — Яков, второй муж ее матери Веры и близкий друг Морского, был недавно арестован за какие-то старые, еще довоенные дела. Лару уволили с работы и ничего, кроме должности медработника в пригородных санаториях не предлагали. Отец примчался утешать, и среди прочих разговоров о житие-бытие, было решено хотя бы пару раз в месяц выбираться куда-то, чтобы провести время вдвоем. Лариса предлагала на футбол, но если матчи проводились на восстановленной совсем недавно арене «Металлиста», билеты раскупались настолько заранее, что даже более или менее вольно распоряжающийся теперь своей жизнью Морской пугался от необходимости загадывать так далеко. Сошлись на ипподроме — не слишком долго, зато весьма эмоционально и захватывающе. Морской по-прежнему играл не ради выигрыша, а ради яркого времяпровождения, и, кажется, Лариса тоже была готова вспомнить давнюю любовь к скачкам.

— Там и поговорим! — Морской кивнул в сторону входа на трибуны.

— Как скажешь, — кротко согласилась дочь, и стало ясно, что разговор будет тяжелым: в обычных обстоятельствах покорностью Лариса не грешила.

«Что могло произойти?» — заволновался Морской. Честно говоря, он давно ожидал, что у дочери начнутся личные, никак не связанные с проблемами родителей, неприятности. В рабочее время Ларочка вроде была безупречна, но стоило ей ступить за порог учреждения, все менялось. Джаз — это ладно, это хорошо. Туда же книги, поиски по кинотеатрам чего-то стоящего и старые иностранные журналы, скупаемые у аферистов, которым все досталось по дешевке в послевоенном голоде. Но бесконечная погоня за одеждой и открытое подражание западным киноактрисам раздражали даже Морского. «Надо свою жизнь строить, а не равняться на картинку с экрана», — безрезультатно напутствовал он. Тем более, что в обществе теперь картинку эту осуждали. К тому же Олег — муж Ларисы — хоть и был личностью вполне приятной, но все равно благонадежным не считался. Работал скромным инженером на ТЭЦ, но вечно говорил какие-то вольности, играл на саксофоне и водил опасные знакомства с той самой необузданной аполитичной молодежью, которая нынче активно клеймилась в печати. Причем в компании у них все были сплошь сынки ответственных работников. То есть чуть что, чтобы не трогать остальных, ударили бы ровно по Ларисе и Олегу.

Предвидя это, Морской переживал, но гнал дурные мысли прочь. И вот дочь заявляет о серьезном разговоре. Неужто началось?

— Пойдем уже скорее, сядем! — потребовала Лара, нервно тарабаня тонкими пальцами по только что купленным билетам. — Кричать не хочется, а на бегу ты шепот не услышишь…

Она взяла отца под руку и настойчиво подтолкнула в толпу у входа. Морской представил, как они смотрятся со стороны, и усмехнулся:

— Мы с тобой прямо как с обложки «Крокодила». Убойная парочка. Космополит и стиляга.

Прошлогодняя статья журнала «Крокодил», породившая термин «стиляга», была вообще-то не особо и смешной, но хлесткое словечко тиражировалось в прессе, и Морской подхватил его как заурядный обыватель.

— Стиляга? — Ларочка презрительно дернула плечом. Потом огляделась, поймала пару осуждающих взглядов и, бросив чуть более громкое, чем следует: — А, плевать! — еще решительнее устремилась к контролерам.

Пробираясь к барьеру — Морской всегда усаживал там дочь смотреть на пробежку перед забегом, — она то и дело натыкалась на обрывки чьих-то разговоров и с удивлением вскидывала брови, требуя от отца разъяснений.

Журнал «Крокодил», № 7, 1949 год, иллюстрация к фельетону «Стиляги»

— Дубина! Кто ж папиросу тушит о скамью? — кричала кому-то полненькая особа добродушного вида, — Хочешь, как в Москве на Беговой, среди трамваев фаворитов высматривать?

Морской все понимал и — лаконично, тихо, стараясь не выдавать радости от возможности снова открывать дочери нечто новое — разъяснял смысл обсуждаемых вещей:

— В прошлом году Московский ипподром пережил страшный пожар и до сих пор закрыт на ремонт. Но игрокам без будоражащего азарта уже никак. Говорят, они собираются у депо и делают ставки на номера трамвайных вагонов. Какой первым приедет, тот и победил.

Не успевала Ларочка отреагировать, как тут же удивлялась новому диалогу:

— Извинтеляюсь! — пробравшись сквозь толпу, Морского настиг тот самый спутник беспардонной гражданки из очереди. — И за то, что отвлекаю, и за поведение моей невесты. Она человек впечатлительный, увидела знакомый по газетам образ, распереживалась…

Морской поискал взглядом обсуждаемую особу. «Матрешка» уже сидела на трибуне в окружении нервно перешептывающихся граждан и старательно делала вид, что не знает, о чем ее жених говорит с опальным журналистом.

— Ипподром по-прежнему лихорадит от всяческих интриг, — шепнул Морской дочери. — Завсегдатаи знают, что я это не люблю, и уже не попытаются втянуть меня в свои схемы, а эти, видимо, новенькие.

— Тут такое дело… — продолжил мужчина. — Мы знаем, что фаворит сегодня первым не придет… — Он кивнул на как раз хорошо видного роскошного рысака. — И даже знаем точно, кому повезет. Потому решили сделать ставку в складчину, объединившись с мудрыми людьми… Подбросите рублишек? А?

Морской уже почти добрался до своей излюбленной скамьи, где собирался усадить Ларису размечать программку. Просильщика он слушал лишь вполуха и собирался вежливо отказаться. Но тут товарищ принялся аргументировать:

— Помимо прочего моя невеста рекомендовала вас как человека, несмотря ни на что, умного и в силу, так сказать, национальных качеств, бережливого, расчетливого и хитрого… Ну, вы понимаете. Поэтому я и решил, что вы заинтересуетесь…

— Она ошиблась. — резко перебил Морской, немного сам пугаясь металла, вдруг зазвучавшего в голосе. — Я транжира и дурак! И забияка! Бью в лицо, невзирая на национальность…

Лариса, не сказав ни слова, подыграла: вцепилась в отцовскую правую руку с таким видом, будто регулярно оттаскивает бешеного папеньку от несчастных жертв. Нахал немедля отступил, нелепо бормоча:

— Да что я такого сказал? За Нину я ведь извинился… Шуток не понимают…

Через миг он уже приставал со своим страшно секретным уникальным предложением к следующему посетителю, а Морской весело подмигнул дочери:

— Отличный способ распугивать идиотов! Я хорохорюсь, а ты громко волнуешься, мол, «отец, не надо! Ты только что за драку отсидел, и хорошо еще, что обидчик твой просто в больнице, а не в морге…» В следующий раз, если что, повторим более слаженно…

— Следующего раза не будет, — твердо произнесла дочь. — Об этом я и хотела поговорить. Послушай…

Морской инстинктивно вскинул ладони в знак протеста. Сейчас по плану был не разговор, а ставки. Он протянул Ларисе карандаш, она, не глядя, что-то начеркала. Потом не выдержала:

— Я так не могу! Сначала разговор. А то пойдешь делать ставки, и тебя снова перехватит какой-нибудь антисемит. Они сейчас повсюду, и сами, в общем-то, не замечают, что несут… — Она вдруг глянула отцу в глаза и быстро выпалила: — Папа Морской… Я… Я уезжаю. Навсегда и далеко. В Заполярье. Точнее — в Воркуту. Не бойся, добровольно. Ты слышал ведь, что туда сейчас идет набор специалистов? Вот мы с Олегом и решили…

Морской три раза мысленно повторил услышанное, чтоб хоть как-то осознать.

— Но… Но зачем? — только и смог вымолвить он.

Лариса фыркнула, будто отец спросил нелепость, но спохватилась и принялась разжевывать, как маленькому.

— Там обещают работу, приличные надбавки и… свободу.

— Свободу в лагере? — Морской о Воркуте, конечно, слышал. Точнее — о Воркутлаге, куда свозили заключенных всех мастей. О том, что туда требуются вольнонаемные гражданских профессий, он даже не подозревал.

— Зачем ты так категорично? — расстроилась Лариса. — Сейчас начнешь еще причитать, как мама, что там ужасный климат, цинга и мало кислорода. Да, город закрытый, но перспективный. Дает уголь всему Союзу, между прочим. На некоторые должности спецдопуск не требуется, а профессионалы нужны. Тем, кто согласится поехать, обещают хорошее снабжение и то, что называется, почет, — она усмехнулась. — Ну, то есть в ЖЭКе, если он там есть, будут посылать по матери не в первый же визит, а, скажем, во второй. Зато тем, что я падчерица зэка, в Воркуте точно никого не фраппируешь, — заметив, что отец все еще не понимает, Лариса зашла с другой стороны: — Я хороший специалист, папа Морской. И мне надоело унижаться, выпрашивая хотя бы четверть ставки в институте, где все всё понимают, но не могут… Да и прожить на эту четверть невозможно. Я докатилась до того, что занимаю деньги у собственной швеи на оплату ее же работы. Хотя мы, как ты знаешь, очень дружим, и она и так ко мне весьма лояльна. Вот, перешила мне твой свадебный пиджак за копейки. Но и копейки тоже надо где-то брать…

Морской с пристрастием оглядел Ларисину одежду, своего в ней ничего не узнал, но понял главное:

— Так это из-за денег? — Сейчас, конечно, это был вопрос для всех критичный, но пессимизма Морской не разделял. — Дочь, деньги — штука временная. Да, в меньшей степени приходящая, чем нам хотелось бы, и в большей преходящая, но… Знаешь, мне ставку редактора монтажа утвердили. Какая-никакая, а прибавка. Я подстрахую вас с Олегом и Леночкой. И пиджаки ведь можно не перешивать. Ходи как все — другие как-то же справляются без денег. — Тут Морской вспомнил свои предыдущие споры с дочерью и понял, что зря повторяется. — Да, знаю, ты считаешь, что современный человек должен делать этот мир лучше и украшать реальность, начиная с себя. Но…

— Все это мелочи и дурость, я согласна, — второй раз за день Лариса проявила неожиданную покладистость. Явно копила силы, дабы крепко спорить в главном.

Кругом шумели и улюлюкали, гонка началась, но Морскому было уже не до чужих соревнований. Чтобы не выделяться, они с Ларисой облокотились на перила и, тесно прижавшись друг к другу, невидящими глазами смотрели на дорожки.

А сами продолжали разговор.

— Как ты не понимаешь! — После короткой паузы Лариса заговорила резко и тяжело. — Так дальше жить нельзя! Ты в опале, я растоптана, на Олега в его ТЭЦ тоже все косо смотрят. И из-за меня, и из-за наших друзей. Уже, наверное, месяц, не слишком-то таясь, за Олегом все время ходят двое в штатском… Это плохо кончится. Даже соседи понимают, что нам конец. Усердно строчат жалобы, чтобы лишить нас комнаты. Мне черновик попался на глаза. Дословно: «У этих евреев всего 9 метров, а антипатриотичная зараза распространилась на всю квартиру: они скупляются всяким импортом, и саксофон у них — иностранный, как, наверно, и они сами в душе». Такие опусы, ты представляешь?

— Дочь, я прошу, не обращай внимания и не драматизируй, — Морской сдаваться не спешил. — Сейчас такие времена. За всеми ходят, на всех строчат, всем несладко. Но это же пустое. Мы сильны, потому что мы ни в чем не виноваты. Бросать свой город? Уезжать из-за того, что кто-то в нем подвинулся умом? Да слишком много чести этим людям, которые в душе-то — барахло…

Тут он вспомнил, что подобная паника с Ларисой уже однажды приключалась. На следующее утро после ареста Ларочкиного отчима Якова, когда Веру забрали для дачи показаний и было неясно, отпустят ее или тоже арестуют, Лариса примчалась к отцу, рассказала о случившемся и попросила… нет, не хлопотать в инстанциях, а позаботиться о внучке, когда саму Ларису «загребут». Так и твердила убежденно: не «если», а «когда».

Но все ведь обошлось. Даже Яков в итоге попал не в какой-то страшный лагерь, а в НИИ тюремного типа — в простонародье «на шарашку»…

— В конце концов, — начал Морской, — в прошлый раз, когда у тебя были подобные настроения, все закончилось относительно спокойно.

— Ничего еще не закончилось, — упрямо прошептала Лариса. — Именно поэтому я уезжаю. Через неделю. У нас уже билеты и бумаги на руках. Прости, я ничего не говорила раньше, пока было неясно, одобрят ли наши кандидатуры в Сыктывкаре — это столица Коми АССР, той автономии, где Воркута… Но теперь все решено. И я не о благословении тебя прошу, а об одолжении. Поговори, пожалуйста, с мамой Верой. Она не хочет отпускать с нами Леночку! И не отпустит, ты же ее знаешь. — Она говорила четко и без эмоций, как заведенный автомат. Тем яснее было, что каждое слово стоит ей гигантских сил. — Я понимаю, что сейчас, пока мы едем в никуда и не устроены, ребенку лучше жить у бабушки. Но потом, когда мы обживемся, я хочу забрать дочь. А мама говорит «никогда не отпущу». Повлияй на нее, прошу…

Повлиять на Веру? Морскому вдруг представилось, что ради блага Ларисы он должен зайти в клетку с тигром. Зашел бы? Скорее всего, да: понимать, что дочь раз в жизни о чем-то попросила, а ты отказал — себе дороже. Но ничего хорошего это точно не принесло бы. Вера и раньше-то особо никого не слушала, а в последнее время и вовсе при попытках завести с ней разговор закатывала глаза, говоря: «Только не начинай!»… Как можно было думать, что Морской сможет ее в чем-то убедить? Тем более, так думать не могла прекрасно знающая мать Лариса…

Теперь все это выглядело словно какой-то глупый розыгрыш. Морской неуверенно покосился на дочь.

— Первое апреля — никому не верю? — спросил он с ужасом от того, что Лариса может так жестоко шутить. И пришел в еще больший ужас, когда она отрицательно замотала головой.

— То есть, — он еще на что-то надеялся, — ты собралась уезжать, и я должен убедить Веру согласиться в будущем отпустить с тобой Леночку? А если мне не удастся, то…

— Я все равно уеду, — отчеканила дочь, и в глазах ее появились слезы. — Но с вдребезги разбитым сердцем. Ты за?

Это был запрещенный прием, и Морской, конечно, не выдержал.

— Хорошо, я поговорю с твоей матерью. Толку не будет, но я приложу все усилия…

В этот момент часть ипподрома синхронно подскочила с мощным радостным криком. Краем сознания Морской не без удовольствия отметил, что «матрешка» к ликующим не относилась, и тут же не без сожаления осознал, что Лара верно все разметила в программке. М-да, выигрыш, сделай Морской ставку, а не отвлекаясь на разговоры, мог оказаться неплохим…

Впрочем, теперь все это было не важно.

— Пойдем, тут шумно и обидно, — подумав о том же, сказала Лариса, и они устремились к выходу.

Традиция воскресного похода на бега, похоже, была обречена погибнуть, так толком и не возродившись.

* * *

От ипподрома решили прогуляться пешком. Ларисе нужно было по делам в другую часть центра. Путь неблизкий — но время позволяло, и отец согласился ее проводить. Он вообще, похоже, выбрал тактику во всем мягко соглашаться — сумасшедшим ведь не противоречат. Наверное, непросто применять это правило, когда безумные поступки совершает твоя дочь. Когда-нибудь, когда Леночка вырастет и решится на что-нибудь отчаянное, Ларисе тоже нужно будет сделать выбор: ставить палки в колеса, пытаясь защитить ее по собственному разумению, или отпустить, поверив в то, что взрослой дочери виднее, как жить. Лара надеялась, что, как сейчас у Морского, у нее хватит сил и доброты выбрать второе.

Отца хотелось похвалить, но как-то прямо не поворачивался язык.

— Сильно расстроился? — осторожно спросила она вместо этого.

— Есть немножко, — кивнул Морской, ускоряя шаг.

С детства привыкшая приноравливаться под стремительную походку отца, Лариса легко опередила его на полшага и незаметно заглянула в лицо. Высокий лоб, чеканный гордый полупрофиль, миндалевидные полуприкрытые глаза — как всегда, когда он был чем-то недоволен, но пытался сдержаться и не выдать себя гневным взглядом, — и страшные мешки под глазами. За последний год Морской, конечно, очень сдал, но все еще оставался импозантным и, как говорили, «видным мужчиной».

— А как дела на фабрике? — Лариса решила разрядить обстановку.

— Все путем, но скучно, — пожал плечами отец. — «Джордж из Динки-джаза» больше не попадался.

На нынешней работе Морскому приходилось отсматривать киноленты про успехи производства или про очередное собрание какого-нибудь завода. Причем смотреть надлежало внимательно: брак мог всплыть на любой минуте, и его необходимо было задокументировать. Но иногда попадались приятные смены. Например, когда фабрика копировала развлекательные картины для кинотеатров. Лариса с жадностью выспрашивала малейшие подробности сюжета, пытаясь выяснить, похожа ли картина на культовую «Серенаду Солнечной долины», или и говорить о ней в приличной компании не стоит.

— Ты расскажи все толком, — вернулся к наболевшему Морской. — Кто вас завербовал? Им можно вообще верить? Что нужно взять в дорогу?

Лариса даже не решилась осмеивать его «завербовал». Послушно объяснила, что они с Олегом сами напросились, что это правильно и важно. А еще важнее — чтобы отец поговорил с мамой Верой. Ну вдруг и впрямь поможет?

«Шансов, конечно, мало, — думала Лариса. — Но я должна привлечь все возможные меры влияния. Ах, как же все-таки печально, что Женька сейчас далеко…»

Лариса точно знала, что младший брат сумел бы ей помочь. Его ведь мама отпустила без скандалов! Правда, учиться. И не на Север, а наоборот. Едва в 1944-м в Одесской мореходке объявили прием, Женька сказал, что станет капитаном дальнего плавания и ушел в самостоятельную жизнь. Капитаном, правда, он не стал — писал, что это впереди, но жизнь свою с морем связал крепко. С одной стороны — хорошо, с другой — Ларисе теперь приходилось привлекать бедного папу Морского к задачам, с которыми Женька справился бы куда легче. Он всегда знал, как подобрать ключ к сердцу матери.

— Каким путем пойдем? — спросил отец, когда они остановились у развилки. — Я знаю минимум три тайные тропинки и две дороги. И на каждой есть на что посмотреть и про что рассказать…

— Только не через кладбище[3]! — попросила Лариса.

— Боишься ограбления? — не совсем верно понял Морской. — Согласен… Там, говорят, сейчас раздолье для бандитов.

— Да нет, — отмахнулась Ларочка. — Что с нас брать? Не тронут. Я знаю, что так ближе, и с тех пор, как мародеры разломали забор, стало удобно так срезать путь… Но у надгробья я, конечно, разревусь, а мне еще с людьми сейчас встречаться…

К бабушке Зисле и дедушке Хаиму, могила которых, так уж получилось, располагалась в самом проходном месте закрытого год назад и потому теперь неохраняемого и многолюдного Первого городского кладбища, Ларочка хотела зайти перед отъездом отдельно.

— Я им попозже поклонюсь.

— Как скажешь. — Тут Морской не удержался от укола: — Обоим Хаимам кланяться будешь?

Лариса пропустила иронию мимо ушей. Когда дедушка скончался, перед семьей встал нелегкий вопрос: где хоронить? Логичнее было там, где уже покоилась бабушка. Но двадцать последних лет дед Хаим жил с другой женой, что не мешало ему общаться с дочерями и их семьями, всем помогать, всех обожать, всех баловать. Сам он, разумеется, хотел быть похоронен вместе со своей обожаемой Фаней Павловной, которая умерла сразу после реэвакуации и покоилась далеко за городом. Но семье было сподручнее и интереснее проведывать могилу в Харькове: бродить среди роскошных дореволюционных склепов высотой с добротный дом и целых аллей со знаменитыми фамилиями это не то же самое, что ездить на ветхое деревенское кладбище раз в год. В общем, захоронили, где удобнее. Но позже устыдились и на камне Фани Павловны — ведь дед место и для себя там оставлял! — тоже вписали имя «Хаим». Так получилось сразу две могилы… Папа Морской был против. Вроде атеист, а усмотрел во всей этой житейской истории разделение души и тела: душой-то Хаим был с Фаиной! Впрочем, Морской был всего лишь бывшим зятем, а обе дочери решили, что так можно. Да и Лара с Женей не возражали.

— Между прочим, — Лариса перевела разговор на другую тему. — Я сейчас иду не куда-нибудь, а к знакомой даме-микробиологу. У них на работе почти даром можно купить вываренную перекрученную говядину, остававшуюся после приготовления питательных бульонов для выращивания бактерий. Сейчас многие так питаются. Могу вам с Галочкой по наследству это знакомство передать. Хочешь?

— Не знаю, может, и хочу, — Морской ответил осторожно. — Хотя… Лучше не надо.

Он, видно, был не в курсе, как обрадовалась бы Галочка, узнай про такую возможность. Лариса даже не была уверена, что отец понимает, как сложно нынче с продуктами. В этом смысле папе Морскому повезло — жена и теща решали все бытовые проблемы, особо главу семейства ни во что не посвящая.

— Если б ты не уезжала, то я, конечно, был бы рад с тобою разделить любые знакомства, — он снова вернулся к болезненной теме.

— Послушай! — Ларочке очень хотелось улучшить ему настроение. — Ничего трагичного не происходит. Считай, что у меня командировка. Да, длительная. Но отпуск будет уже через год. Увидишь, я приеду совсем другим человеком. — Она заметила блестящую «Победу» с шашечками на боку, высаживающую кого-то на углу с Бассейной[4], и принялась фантазировать: — При встрече я первым делом усажу тебя в такси и будем колесить по твоему любимому Харькову сколько хочешь.

— Ты правда думаешь, что я так обнищаю, что буду принимать поездку на такси за праздник? — скривился Морской.

— Нет конечно! Но ты порадуешься, что сможешь рассказать мне сразу все свои байки про город, а я не буду отбиваться и стану покорно слушать…

Папа Морской был одержим историей города, и над ним подшучивали за то, что он не может пройти и полквартала без обязательного: «На этом месте много лет назад…»

— И даже не начнешь перебивать стихами собственного сочинения? — парировал он.

Лариса не обиделась. У каждого в семье было подвергаемое общим благодушным насмешкам хобби. Она, кстати, сочиняла сейчас все реже и до сих пор искренне не понимала, почему отец не любит, когда она читает свои стихи.

— Потому что с точки зрения искусства это слишком сыро, а с точки зрения приличий — слишком откровенно, — по глазам прочел ее вопрос Морской и неожиданно решил объясниться: — Стихи можно писать в трех случаях: если ты гений, если ты молод или если это входит в круг твоих профессиональных обязанностей.

Лариса даже поперхнулась, но тут же взяла себя в руки.

— Не молода и не гений, каюсь, — ехидно улыбнулась она. — Но хотя бы не боюсь признаваться в своих чувствах и пытаюсь формулировать, а не строю из себя образец равнодушного хладнокровия.

— Глобально ты преувеличиваешь, но кое в чем права, — поняв, что переборщил, отец попытался подлизаться.

— И знаешь, — Ларочка уже вошла во вкус, — я потому и прошу тебя поговорить с мамой, что вы с ней одинаковые. Оба так боитесь избаловать близких похвалой и позволить им расслабиться, что все время говорите гадости. Кстати! — Тут она придумала идеальный вариант мести. Они как раз дошли до поворота. — Раз у нас есть время, может, сделаем крюк, заглянем к маме на работу, и ты прямо сейчас поговоришь с ней?

По иронии судьбы из-за ареста Якова вылетела с работы только Лариса. Хотя она была всего лишь его падчерицей. Но жена арестованного оказалась работником слишком видным, а сын — слишком незаметным, и их не тронули. Без Веры Дубецкой ее туберкулезный диспансер и впрямь пропал бы, поэтому все обошлось беседой на собрании. А Женькина служба, судя по всему, и так считалась сплошным наказанием, поэтому ухудшать его жизнь в связи с неприятностями отца было некуда.

— Да, да, — продолжила Лариса. — На работе мама, возможно, будет сговорчивее. Пойдем?

— Ну нет! — Морской аж побледнел. — Ругаться в доме еще куда ни шло, а прилюдного скандала я тебе не обещал. Не дави! Я зайду к твоей матери вечером…

— Но почему сразу скандала? — продолжала подначивать Лариса, а потом вдруг поняла: — Постой! Так ты же ничего не знаешь! Мама позавчера виделась с Яковом. Они объяснились, и ей полегчало. Вчера, отчитывая меня, она даже говорила что-то в том духе, мол, «Лара, твой отец затею с поездкой не одобрил бы». Говорила таким тоном, будто ты — большой авторитет. Она, конечно, все равно будет язвить, но, кажется, теперь она была бы тебе рада.

Морской опешил, и Ларочка представила, какая каша творится в отцовской голове. Он знал только, что с момента ареста Якова прошло больше года, и за это время Вера не получила ни единой весточки от мужа. Сама писала с разрешенной по правилам частотой, отсылала передачи, но долгожданных ответных писем не было. Ни одно из логичных объяснений происходящего Веру не устраивало, потому, опасаясь, что кто-то начнет ей о них говорить, она попросту перестала общаться с людьми. Контактировала только по делу, сухо и на бегу. Все это Морской знал. А вот о том, что Яков два дня назад был в Харькове, услышал впервые. Необходимо было все объяснить, но тут впереди показались две знакомые фигуры.

Ицик Шрайбер и Алик Басюк были в Харькове чем-то вроде достопримечательностей. Считалось, что они поэты, хотя никаких стихов их авторства Ларочка отродясь не встречала. Считалось, что филологи, но специалисты после окончания Университета должны были бы работать по специальности, однако Алик, по слухам, из сельской школы убежал, перебрался обратно в Харьков и чем тут занимался — непонятно. По крайней мере в любое время дня и ночи, когда бы ты ни повстречал этих веселых шалопаев, они, перебивая друг друга, вещали что-то о литературе, красиво декламировали рифмованный бред и цеплялись к прохожим с вопросами о смысле жизни. Эту странную парочку в городе обсуждали все, включая музыкантов, с которыми дружил муж Лары Олег. Собственно, из-за его друзей она и была в курсе дела. Сейчас Лариса заранее сердилась, понимая, что Морский, конечно, отвлечется на приветствия и разговоры.

Но произошло странное. Увидев Морского, чернявый Басюк замер, потом круто развернулся и перешел на другую сторону улицы. Несколько растерянный Ицик неуверенно пожал плечами, но последовал за другом.

Ларочка почувствовала себя так, будто ей дали пощечину, и демонстративно нежно взяла отца за локоть.

— Это не то, о чем ты думаешь! — величественно глядя прямо перед собой, проговорил Морской, не в силах скрыть улыбку. — По-настоящему мы подружились с Аликом в последний год. Пока я был при должности, он, хоть и приносил статьи в «Красное знамя», но теплых чувств ко мне не испытывал. А как меня уволили, так оказалось, что у нас много общих интересов. Так что дело не в том, что он, как ты могла подумать, боится афишировать знакомство с «космополитом». Он и в гостях у нас бывает часто.

— Мне Галя говорила, — сообщила Лариса.

— Просто у нас с ним с недавнего времени уговор, — продолжил Морской: — Мы друзья, только когда он трезв. Напившись, Алик становится сплошным несчастьем. Нет, он не буйный. Просто начинает плакать и каяться… Мне это надоело, и он — надо понимать, из уважения к моему возрасту и былому авторитету — дал обещание со мною говорить лишь в здравом состоянии.

— То есть теперь вы не общаетесь? — фыркнула Ларочка, но, поймав осуждающий взгляд отца, осеклась: — Хочешь сказать, что он бывает трезвым?

— Еще как! — серьезно проговорил Морской. — И поверь, этот юноша весьма эрудирован и может быть очень интересным собеседником. Он знает наизусть, наверное, всех поэтов Серебряного века. Да и прочие прекрасные стихи.

Словно нарочно с другого конца улицы раздался в этот момент восхищенный женский визг, разрываемый громкими раскатами голоса Басюка:

В голубом далеком Аяччо Проживает Алеко Басючио, Хороша его жизнь босячья — Много он потребляет горючего.

Похоже, горе-поэт встретил подружек или пытался познакомиться. Для пущего эффекта он взобрался на высокий парапет и норовил с него свалиться.

— Я не вполне об этом, — не унимался Морской. — Но сия тирада в пессимистическом варианте заканчивается у Алика строками: «Тяжела его жизнь собачья — Мало он потребляет горючего», и тогда с этим человеком можно и нужно разговаривать. А пока — пусть дурачится, но без нас. Забудем про него сейчас, годится? Ты, кажется, сказала, что Яков в Харькове? Его освободили?

Они пошли дальше.

— Нет, не освободили, — торопливо разъясняла Лариса. — Произошла дичайшая история. В Харьков явилась важная делегация каких-то инженеров. Мама не сказала откуда, но это были иностранцы, причем ужасно уважаемые. Один из них вроде бы в войну подружился с Яковом. Ты же знаешь, папа Яков хороший медик и многих спас. — Лариса поняла, что за разговором они незаметно дошли аж до сквера Победы, и потащила отца вглубь. Там, под шум включенного в честь хорошей погоды фонтана «Стеклянная струя» можно было спокойно пошептаться. — Члены делегации, — продолжила она, — изъявили желание поужинать с Яковом и его женой в честь своего приезда. И что ты думаешь? К маме заявились МГБшники и потребовали выдать парадный костюм Якова. И самой ей тоже приказали принарядиться и быть готовой в нужное время приехать в ресторан. Ей приказали ничего лишнего, включая информацию про арест Якова, не говорить, а вести себя спокойно, как на обычном ужине с высокопоставленными друзьями. Представляешь? Папу Якова срочно разыскали и доставили в Харьков! — Лариса осторожно покрутила головой и утащила отца подальше от посторонних глаз на боковую аллею. — Его привели в порядок, свозили к ужину и… увезли обратно. Но за эту встречу мама успела выяснить, что он жив, почти здоров и любит нас, как прежде. Сказал, что все непросто, но жить можно. А отсутствие писем — это скорее всего блажь администрации. Они имеют право наказывать лишением переписки и, видимо, чтобы не возиться с проверкой почты, пользуются этим правом слишком часто. У многих заключенных такая же ситуация с письмами. Но теперь, когда, благодаря милым иностранцам, выяснилось, что Яков — важная персона, его положение должно улучшиться…

— Новость прекрасная, — отреагировал Морской. — Но ты же понимаешь, что Вера не должна была тебе все это говорить?

— А я — тебе, — кивнула Лара. — Но как иначе мне было убедить тебя, что мама больше не кусается?

— Тоже верно, — согласился отец. — Я рад, что Яков нашелся. Я не писал ему, чтобы не навредить — моя фамилия на конверте, как ты понимаешь, ничего хорошего респонденту не сулит. Но справки наводил и тоже волновался… А знаешь! — Тут глаза папы Морского загорелись озорным огоньком. — Вот ты сказала: «Не кусается», и я сразу захотел перекусить. Раз уж мы тут, и раз такое дело, заскочим в нашу булочную?

Он кивнул на булочную-кафетерий в полуподвале на углу Сердюковского[5] переулка и Сумской улицы. В раннем Ларочкином детстве там пекли ароматнейшие хрустящие бублики и наливали из большого самовара вкусный кофе с молоком. Морской в те годы обожал это место, и они с Ларочкой по дороге в оперный театр обязательно заходили перекусить. Сейчас за утоление народной жажды в булочной отвечал отдел «Соки-воды», а выпечка осталась почти прежней. И даже еще лучше, потому что ассортимент расширился. Нежнейшие малюсенькие пирожки с рисом и яйцом были знамениты на весь город. Как раз недавно, будучи там с подругой, Лариса вспоминала, что это бывшая любимая бубличная отца.

— Зачем ты мне напомнил! Прямо сюда запахло! — весело подхватила она. — Вперед!

Но сразу за беседкой их перехватили. Местный фотограф, которого Ларочка с момента открытия сквера считала чем-то наподобие неотъемлемой части пейзажа, бросился наперерез.

— Товарищ Морской, добрый день! Прекрасно смотритесь! — Он ловко выскочил вперед, присел и прицелился, пытаясь, кажется, поместить в кадр и «клиентов», и растянутый на всю боковую часть верхушки Альтанки[6] портрет Ильича. — Улыбочку!

Морской изогнулся, прячась за дочь в знак отказа позировать, но протянутую через миг руку фотографа пожал, пробормотав при этом глупое: «Спасибо!»

Фотограф окинул Ларису оценивающим взглядом и вдруг многозначительно подмигнул:

— Самая большая проблема преподавателя в том, что жена стареет, а студентки первого курса — никогда, да?

Лара вспыхнула, но наглец тут же пошел на попятную:

— Шучу-шучу, — затараторил он, — Это старая реприза, товарищ Морской знает. Не хотел вгонять вас в краску. Что ж, до свидания и хорошей прогулки!

На шутовской манер выставив вперед живот, он водрузил на него фотоаппарат и широкими шагами пустился вдогонку за кем-то следующим: «Улыбочку!»

— Ишь какой смельчак, — тихонько фыркнула Лариса вслед.

По другую сторону сквера в уютном двухэтажном домике бывшего музыкального училища располагался театральный институт. Все три года, что существовала «Стеклянная струя», студенты и преподаватели считали этот комплекс чем-то вроде собственной придомовой территории. Сперва они активно помогали стройке (сквер возводился при участии горожан), а позже не только выскакивали прогуляться на каждой перемене, но и, усевшись на кирпичном заборчике, ограждавшем бассейн фонтана, могли половину ночи после занятий пережевывать начатую на лекции дискуссию. Морского здесь действительно знал каждый камень, поэтому фотограф наверняка был осведомлен о том, что здороваться с этим человеком нынче означает потакать веянием космополитизма. И тем не менее…

— Да, это удивляет, — согласился бывший преподаватель. — Он тоже из тех, кто раньше не общался, а как узнал, что я уволен из газеты и из института, — так вот. Не в первый раз уже «здрасьте-мордасте». Сейчас-то ты его спугнула, а обычно прям видно, что хочет поддержать. Болтаем весело о нашем невеселом бытие. Приятно.

— Может, провокатор? — насторожилась Лариса.

— Может, — легко согласился Морской. — Но, знаешь, провокаторы и стукачи встречаются сейчас на каждом шагу, а люди, с которыми интересно поговорить, — редкость. Потому если обе эти ипостаси совмещаются в одном человеке, то второе куда ценнее и важнее.

— Глупости! — возмутилась Лара. — Постарайся впредь с посторонними не разговаривать, побереги себя. И кстати! — тут она вспомнила начало разговора с фотографом. — Зачем ты даешь повод глупым сплетням? Нельзя было сказать, что я твоя дочь? А так ты промолчал, и получилось… Фу! Фотограф обязательно кому-нибудь ляпнет, по городу пойдут сплетни и Галочке будет неприятно.

— Ой, перестань, — отмахнулся Морской. — Галочка человек мудрый и с отличным чувством юмора. Она лишь посмеется. Все эти душещипательные драмы и уколы ревности, к счастью, не ее стиль. Это же не Ирина! Был бы я все еще женат на твоей прошлой мачехе, конечно, опасался бы подобных шуток. Но я счастливчик!

Морской был женат целых четыре раза. При этом ни о чем не жалел и утверждал, что с каждой прошлой женой нажил себе что-то значимое. С Ларочкиной мамой — любимую дочь. Со второй женой — стойкое убеждение, что брак, заключенный впопыхах и по дружбе, быстро распадется и, в общем, не считается. С третьей — головную боль, раскуроченную душу и тягу к одиночеству, к которому он неминуемо пришел и был бы им доволен по гроб жизни, если бы неожиданно не встретил лучшую женщину на Земле — то есть свою нынешнюю жену Галину.

— Да, с Галочкой тебе, конечно, повезло, — согласилась дочь. — Хотя вообще-то я любила и Ирину.

За разговором они не заметили, что вокруг творится нечто странное. Милицейскую машину через дорогу и паренька в форме у входа Лариса увидела, только когда была уже в двух шагах от спуска в булочную. Прикидывая, можно ли еще сделать вид, что они с отцом просто проходят мимо, она замерла.

И тут из подвальчика стремительно вылетела… бывшая мачеха Ларочки, Ирина Онуфриева собственной персоной. Прошло больше пятнадцати лет с тех пор, как она бросила и Харьков, и Морского, но балерина, кажется, ничуть не изменилась. Такая же красавица, словно сошедшая с иллюстраций к книге о греческих богинях. Разве что стала еще бледнее, тоньше и еще более похожей на существо с другой планеты.

— Спасибо, что вы здесь! — трагичным шепотом ошарашила она, замерев перед бывшим мужем, словно натянутая струна. — Я увидела издалека, узнала по походке, но засомневалась… Вы лысый, вам уже про это говорили? О! — тут она узнала Ларису и на миг даже тепло улыбнулась. — Детка! Я знала, что ты вырастешь красоткой, но чтоб настолько… — И тут же, без перехода, мелко задрожав от рыданий, бросилась на шею Морскому: — Помогите! Это я, я! Я его убила!

— Ну ты, мать, даешь! — выслушивала примерно в то же время на собственной кухне Галина Воскресенская-Морская. — 30 лет в обед! Cолидный возраст, а все еще веришь в чудеса!

— Верю, — улыбнулась она. — Но только в те, которые способна сделать собственными руками.

В сложившейся ситуации ее действительно все смешило. И то, что мама окончательно заразилась от коллег прогрессивным стилем общения и даже собственную дочь именовала теперь «матерью», и то, что кот Минька, царственной походкой подойдя к миске, величаво выудил оттуда лапой пару рыбьих голов, а потом не выдержал, схватил добычу зубами и пулей умчался из кухни.

А ведь вся эта рыбья кото-катавасия была затеяна ради того, чтобы Минька не убегал, а ел себе спокойно, когда хочется! Соседка по квартире недавно умерла, и ее кот остался сиротой. В освободившуюся комнату вселили тихую испуганную учительницу, которая вела во Дворце пионеров кружок выразительного чтения, жила работой и совершенно не хотела иметь отношения к чужому животному. Изгнанный Минька выбрал своим новым местом жительства закуток между кухней и уборной, опустошал наполняемую Галочкой объедками со стола миску крайне редко и вообще категорически не шел на контакт. Огромный черный с белым галстуком, он и раньше относился к соседям с некоторой долей презрения, а сейчас и подавно считал окружающих тюремщиками и виновниками всех своих бед. При попытках погладить, вырывался и брезгливо отряхивался, при стараниях заговорить — шарахался. А те, кто случайно заставали Миньку восседающим на углу ванной и лакающим воду из подтекающего крана, сталкивались с его полным осуждения взглядом, сообщающим: «Мало того, что хозяйку у меня отняли и из родной комнаты выгнали, так еще и выпить не даете, сволочи!» Оставалось только радоваться, что ванна у Морских находилась на кухне и что трижды вызываемый слесарь так и не соизволил явиться чинить кран — иначе Минька не получал бы достаточно жидкости.

Сегодня Галочка решила все же покорить сердце бедного кота: специально спустилась к реке и разыскала сижу того самого рыбака, который продавал прежней хозяйке любимую еду Миньки. План не сработал на все 100 %, но маленькое чудо все же произошло — кот в первый раз после смерти хозяйки вошел на кухню, когда там находился кто-то еще.

— Не старайся! — продолжала наставлять Галочку мама. — Минька не понимает, что не может вернуться домой из-за новой жилички. Думает, все из-за вас. Вы лишили его жилплощади, он никогда вас не полюбит!

— Но ты же полюбила! — парировала Галочка.

— Это другое! Ты, мать, не сравнивай животное и человека, — Галочкина мама любила пофилософствовать. — Зверушки не умеют обманывать, тем более сами себя. А человек ко всему привыкает. Если понимает, что выхода нет, предпочитает расслабиться и внушить себе, что получает удовольствие. — Она поняла, что перегнула палку, и добавила, спеша извиниться: — Но твоя правда — я действительно вас полюбила. Да и раньше любила, чего уж там…

Галочка обняла маму и, хотя та поморщилась от запаха рыбы и гневно стрельнула глазами в сторону раковины — помой, мол, руки после возни с этими ужасными головами! — дочь все равно ощутила прилив нежности. Они с Морским и правда были ужасно виноваты. Шутка ли — пообещать человеку дворец, а поселить в тесной комнатушке!

По-настоящему Галочка сблизилась с мамой только во время войны. Так вышло, что в детстве контакта у них не было: родители уехали работать в Азию, когда Галочка была совсем ребенком, и растил ее дедушка. Переписка и редкие приезды ничего не меняли, но много позже, когда во время эвакуации Галочка попала в Андижан, и Ксения Ильинична (так звали Галину родительницу) разыскала их с Морским там, стало ясно, что мама — это важно и здорово.

После войны была черная полоса. Умер дедушка (Галочка до сих пор не могла справиться с горем и попросту запрещала себе думать об этой потере), на отца пришла похоронка (эта тема была табу для мамы — видимо, тоже из-за невозможности вспоминать, не сходя с ума от боли). Все как у всех, с той лишь разницей, что остальным чаще всего было на кого опереться, а мама жила в далекой Азии совсем одна. Галочка уговорила ее переехать. Опытный специалист везде на вес золота, поэтому подобрать для Ксении Ильиничны работу в Харькове было довольно просто. Тем более, организация не обязана была обеспечивать новую сотрудницу жильем: жить Ксения Ильинична собиралась то на даче Морских (благо электрички ходили исправно), то в просторных двухкомнатных хоромах дочери (ордер на первую в жизни изолированную квартиру Морской должен был вот-вот получить).

Когда в конце января 1949-го в газете «Правда» вышла злополучная статья «Про одну антипатриотичную группу театральных критиков»[7], трудоустроенный бухгалтер Ксения Ильинична уже ехала в Харьков, обрубив все связи с Андижаном. Сказать ей: «Уезжай, тут, может, будет жарко» ни Галя, ни Морской не решились. Тем более, была надежда, что грозные московские веяния до Харькова не дойдут. Дошли. И к наступлению весны у Гали и Морского уже не было ни дачи, ни работы (уволили обоих), ни, разумеется, перспектив улучшения жилищных условий (хорошо хоть имеющиеся две комнаты в коммуналке не отобрали). Зато была мама, которая перенесла все новости довольно стойко, но, как человек остроязыкий, прямой и увлекающийся, периодически язвила на счет сложившихся обстоятельств весьма безжалостно. Хорошо, что Морской воспринимал эти моменты с юмором и все заканчивалось шуточками о его «еврейском счастье».

А Галочка? Что Галочка? На все оставшиеся от последней выплаты в редакции деньги накупила «Красного знамени» с очередной очерняющей Морского статьей, изодрала ненавистную кипу газет в клочья, утопила в слезах и… успокоилась. В конце концов в наличии рядом мамы в любом случае было больше плюсов, чем минусов. Сейчас Галочка даже не понимала, как раньше справлялась со всеми домашними делами без нее.

А Минька между тем — явный прогресс! — крадучись, отважился на новую вылазку.

— Зачем вообще нам нужен этот кот! — пробурчала мама и, выудив из-под ванной тряпку, ловко принялась замывать оставленную рыбьей головой полоску на полу. Минька обиженно отвернулся, так и не добравшись до миски, и вдруг деловито засеменил в прихожую.

— Да хотя бы за этим! — улыбнулась Галочка.

Каждый раз, когда кто-то из жильцов квартиры приближался к подъезду, невесть откуда узнающий про это Минька усаживался напротив входной двери и принимался сверлить её полным ожидания взглядом. Пока идущий поднимался по лестнице на четвертый этаж, пока искал ключи — у встречающих дома было время подготовиться.

Вот и сейчас мама с дочкой, не сговариваясь, принялись в четыре руки накрывать на стол.

— В данном случае ты права, — нехотя согласилась Ксения Ильинична. — Знать, когда муж идет домой, и впрямь удобно. Хоть обычно ты, мать, любишь искать хорошести там, где ими и не пахнет.

— Везде пахнет, — спокойно возразила Галина. — Красота в глазах смотрящего.

Как опытный ретушер фотографий — а с момента реэвакуции «Красного знамени» до увольнения Воскресенская занималась в редакции именно этой работой — Галочка знала, что даже из самого унылого снимка можно сделать красоту. В газетной жизни за это отвечали специалисты, а в реальности — каждый сам себе ретушер.

В замке завозился ключ, и женщины на кухне моментально преобразились, выпрямляя спины и освещая все вокруг светскими улыбками.

— Я дома! — привычно прокричал Морской.

— Как мило! Ты как раз к обеду, иди к нам!

— Здравствуй, кот! — Первым делом вошедший склонился к Миньке, но тот возмущенно зашипел, ощетинился и, оттолкнувшись от паркета сразу четырьмя лапами, прыгнул прочь. — Я тоже рад тебя видеть, — хмыкнул непризнанный хозяин и переключился на людей: — Мое почтение, пани Ильинична! Уже соскучился по тебе, дорогая! — Поздоровавшись как всегда, он сел на свою табуретку у окна и, неожиданно вздохнув, замер, прикрыв веки.

— Что-то случилось? — заподозрила неладное Галочка.

Не меняя позы, Морской поднял на жену странные, светящиеся как-то по-особенному глаза и быстро произнес:

— Ты и не представляешь, сколько всего сразу! Ирина в Харькове. Лариса же, напротив, едет прочь. Ирина вылетела из булочной с криком: «Это я его убила!», но Ларочка успела убежать. При этом я случайно, кажется, стал подозреваемым в деле о смерти иностранца.

Немая пауза затянулась бы навечно, но, к счастью, в компании был один практичный человек:

— Так «случайно стал» или «кажется, стал»? — переспросила Ксения Ильинична. — Ты же, батенька, понимаешь, что это две большие разницы? И кто такая Ирина?

Морской начал объяснять, и чем дольше он говорил, тем непонятнее и запутаннее выглядело происшедшее для слушавших.

Ирина — бывшая супруга Морского, а ныне жена (вернее уже вдова) чехославацкого инженера-конструктора Ярослава Гроха, — как выяснилось, уже несколько дней находилась в Харькове. Она, насколько знала Галочка, уехала из города еще в 1934-м. Уезжала в Киев, а оказалась почему-то в Чехословакии. Морской не выяснил пока, каким путем, но знал, что Ирина давно мечтала об отъезде за границу.

— Сразу после революции ее мать эмигрировала, оставив двенадцатилетнюю Ирину в Харькове в институте благородных девиц. Институт тоже эвакуировался в конечном итоге, но без Ирины — ее в самом начале опасных времен удочерила и поставила на ноги другая женщина, их бывшая кухарка. Чудесный человек и… В общем, мир ее праху! — Морской шептал, склонившись к уху тещи, потому что Галина эту историю и так знала, а вслух подобные вещи все давно уже приучились не говорить. — С родной матерью Ирина долго не общалась. Той сообщили, будто дочь погибла, а Ирина была уверена, что ее бросили. Позже, уже став подающей надежды советской балериной, Ирина узнала, что мать живет в Париже… С тех пор ее словно подменили. Она решила, что хочет воссоединиться с семьей и готова ради этого на любые жертвы. Короче, это глупая и долгая история…

— Тогда они с Владимиром и развелись, — пояснила маме Галочка, — Он, как ты понимаешь, уезжать из своего Харькова никуда и ни из-за кого не собирался и не собирается.

— Не будем столь категоричны, — галантно ввернул Морской. — Из-за тебя, дорогая, уехал бы и глазом не моргнув… Впрочем, давайте я не буду отвлекаться от сегодняшней истории.

Он вернулся к теме, а Галочка еще какое-то время глупо улыбалась, тронутая этим мимолетным, но все же очень важным «из-за тебя, дорогая, уехал бы»…

— Так вот, — продолжал Морской. — Сейчас муж Ирины был в Харькове с каким-то ответственным визитом. Она сопровождала. Их делегация уже собиралась уезжать, но — ох! — эта женщина не может жить спокойно…

Перед отъездом Ирина захотела пройтись по милому ее сердцу Харькову и посмотреть на жизнь настоящих харьковчан, ради чего уговорила мужа и его сотрудницу потихоньку сбежать от вежливых сопровождающих в штатском.

— Она говорила: «Улизнуть из-под надзора», — хмыкнул Морской. — Но мы-то понимаем, что речь шла об охране. Конечно, выбранные Ириной для экскурсии места сплошь оказались злачными. Впрочем, где у нас сейчас безопасно для наивных и, главное, обеспеченных иностранцев? Подобное знакомство с аборигенами — это как… — Он запнулся, подбирая подходящее сравнение.

— Как чеховское ружье, — подсказала знающая мужа Галина и пояснила для мамы: — Закон драматургии: если на сцене висит ружье, то рано или поздно оно должно выстрелить, или вся пьеса насмарку.

— Как решение глупого мышонка позвать для колыбельной тетю кошку, — дополнил Морской.

— Как верх дегенератства! — резюмировала пани Ильинична.

Галочка с мужем многозначительно переглянулись, но возражать не стали.

— В конце прогулки Ирина потащила компанию в нашу булочную, — продолжал Морской. — Та закрывалась на переучет, но Ирина каким-то чудом уговорила продавщицу разрешить им остаться в зале да еще и подать кофейник. Ирина выпила чашечку кофе, нахваливая заказанную тут же гору пирожков, и… грохнулась в обморок. Пришла в себя и обнаружила вокруг милицию. Рядом прямо на полу сидела коллега мужа. Она с ужасом сообщила, что осталась без кошелька, без бус, без кольца и бог знает без чего еще. А Ярослав Грох, — Морской не стал делать театральную паузу, потому что развязку все уже и так понимали, — лежал рядом в луже крови. Он был убит. Ирине наказали отойти от тела. Она пыталась спорить — оттащили. В общем, похоже, с целью ограбления компанию чем-то опоили, а Ярослав Грох, к сожалению, очнулся до того, как преступники ушли. Он вроде бы пытался оказать сопротивление — вокруг зафиксированы следы драки — и погиб. Череп пробит, глаз заплыл…

— Какой ужас! — еле смогла вымолвить Галочка. — Значит, не несчастный случай, а жестокое убийство. Бедная Ирина. Как она держится?

— Я, честно говоря, не знаю… Когда она мне все это рассказывала, то рыдала на моем плече безутешно. А с докторами говорила вполне спокойно. Ее и вторую пострадавшую забрали в больницу. Но, кажется, вот-вот должны вернуть в гостиницу. Я это знаю от Горленко. Он будет вести дело.

— Наш Коля? — ахнула Галочка.

Николай Горленко, так уж получилось, рассорился с Морским год назад. И Галочка, конечно, была бы рада, если б обстоятельства помирили бывших закадычных друзей. Она считала, что настоящие люди должны уметь прощать. И верила в Морского…

— Ваш Коля, — подтвердил Владимир нервно. — Бедняге чистоплюю пришлось со мной заговорить, куда деваться. И да, я тоже нарушил обет и тоже говорил с ним. Итог: мне велено явиться завтра утром для дачи показаний. Но нет худа без добра — явиться на работу смогу уже после обеда, — Морской попытался разрядить обстановку: — Ради опроса моей скромной персоны милиция лишит кинофабрику специалиста на целых полдня! Немудрено — пока в этом деле ничего не понятно, а внимание от всех контролирующих органов огромное. Николаю важно сейчас изображать усиленную деятельность. А кого могли, всех уже опросили. Продавщица клянется, что поставила кофейник на стойку, приказала посетителям последить за порядком в помещении, а сама вышла принимать товар, да еще и осталась там на перекур со знакомым водителем. Больше ничего не видела. О трагедии узнала только от милиции.

— А кто вызвал милицию?

— Сознательные граждане, — ответил Морской. — Причем задолго до убийства. В каждом месте, где видели компанию Ирины, находился кто-то, кто звонил по 02 заявить о подозрительных личностях, шпионящих в пользу Америки и высматривающих, куда бы лучше скинуть атомную бомбу.

— Типун тебе на язык! — возмутилась пани Ильинична. — Нашел чем шутить!

— Какие уж тут шутки, — развел руками Морской, но иронизировать по поводу тревожащей всех угрозы перестал. — Вроде после первого же звонка бдительный дежурный принял меры, выслал ребят, те проверили у иностранцев документы, вернулись и доложили куда следует. В ответ получили приказ установить за беглыми иностранцами слежку, пока не прибудет положенное им сопровождение. Задание было несложным: звонки от неравнодушных продолжались и установить место нахождения троицы было проще простого. Наряд особо не спешил. Увы, зайдя в булочную, ребята обнаружили три трупа. Через миг, правда, два из них ожили, но серьезности происшедшего это уже не меняло. Всех поставили на уши, примчался Коля, который там как раз напротив ошивался в МГБ по каким-то другим делам, но сразу же переключился на дело Гроха — он же у нас нынче главный центровой спец по расследованию убийств. И в это самое время нам с Ларочкой стукнуло в голову поесть булок… Нелепость совпадения удручает. Я, понимаете ли, бывший муж, случайно оказавшийся на месте убийства нынешнего. Роль подозрительна.

— Но ты же не дурак, чтоб, совершив убийство, остаться на месте преступления? — удивилась пани Ильинична.

— Я — нет, — заверил Морской. — Но об умственных способностях следственной группы мы не осведомлены…

— Не выдумывай! — Из-за этих слов Галочка расстроилась еще больше. — Ты прекрасно знаешь, что Коля во всем разберется. Ты сам тоже на его месте взял бы у себя показания!

— Конечно взял бы, — не стал спорить Морской. — Но это не лишает меня права поворчать. Ты же понимаешь, как я не люблю визиты в подобные заведения. Знал бы, что так обернется, обошел бы нашу булочную за сто верст…

— Да что за глупости! — рассердилась Галочка. — Такое горе у близкого человека, а ты — «обошел бы за сто верст». Как не стыдно! Надо срочно узнать, не нужна ли Ирине твоя помощь. В какую гостиницу позвонить? Впрочем, я обзвоню все…

— Ты, мать, — насторожилась Галочкина мама, — знакома, что ли, с этой Ириной?

— Нет, но Владимир… — Уже срывающееся с губ «ее любил» Галина предусмотрительно не произнесла, дабы не давать маме повода для дурацких мыслей. Вместо этого она сказала: —…Владимир говорил о ней как о хорошем и душевном человеке… Я считаю, мы обязаны ее разыскать, и если помочь нечем, то хотя бы выразить соболезнования по-человечески. Вернее не мы — а ты, Владимир…

— Я? Не-е-ет, — Морской понимал, что Галочка права, но все равно ринулся спорить. — По крайней мере не сегодня. Вечером я обещал зайти к Двойре пообщаться по поводу Ларочкиного отъезда. — Он сделался вдруг растерянным и непривычно жалобным тоном произнес: — Да-да, отъезда… Я зря так долго рассказывал про Ирину. Главная-то новость не о ней. Лариса уезжает.

— Согласилась работать в санатории медсестрой? — Галочка, как ей казалось, уже догадалась, в чем дело, — Конечно, понижение квалификации, но какая-никакая работа. Еще и на природе. Красота! Будем ездить к ней по выходным на пикники и по грибы. Да?

— Увы, — остановил ее Морской. — Уезжает она не пойми куда. В Воркуту. Крошечный город на Крайнем Севере. В важном для тех краев городе Сыктывкаре всё утвердили, и вот… Убедить ее остаться, кажется, невозможно…

Через миг Морской уже взял себя в руки и принялся подробно пересказывать свой разговор с дочерью.

Галочка слушала, слышала, но никак не могла поверить. Зачем такие решительные меры? Почему именно сейчас? Лариса, хоть никогда и не жила вместе с Морскими, была безусловной частью их семьи, и вдруг такая долгая и бессмысленная разлука…

— В этой истории все по крайней мере ясно, хоть и невесело. — Пани Ильинична, тем временем, новости про Ларису восприняла спокойно, ограничившись дежурными ахами, а историю с Ириной оставлять в покое не хотела. — А вот с убийством есть вопросы. Почему эта ваша балерина сначала сказала, что это она убила мужа?

— Откуда мне знать? — рассердился Морской. — Ирина — женщина-загадка, ход ее мыслей — пьеса, сотканная из абсурда, который, как вы знаете, я уважаю, но интерпретировать не умею…

— Что же тут непонятного? Она винит себя в случившемся, потому что уговорила друзей гулять без сопровождения, — автоматически ответила маме Галина и, чтобы разрядить обстановку, улыбнувшись, обратилась к Морскому: — Да, Лара уезжает, но зато… — Тут она с ужасом поняла, что не придумала продолжение фразы. — Зато… Зато…

Впервые за многие годы внутренний ретушер Галины растерялся и не знал, как представить ситуацию в добром свете.

Ближе к вечеру Морской, как и обещал дочери, отправился навестить ее мать. Старый дом Веры и Якова, который после войны так и не удалось подключить к коммуникациям, был отдан под снос, поэтому семью переселили на улицу Революции в дом, ничуть не менее старый, но куда более жизнеспособный. Поначалу Вера ворчала, недовольная отношением соседей по коммуналке и не менее хамским поведением хозяйствующих в квартире мышей, но потом спасла малыша из дальней комнаты от пневмонии, заслужила авторитет и ввела чуть ли не во всем подъезде необходимые санитарные правила. Мышей от этого не убавилось, но возмущаться Вера перестала, понимая, что делается все возможное. Успокоилась, обжилась, даже традицию наполнять дом гостями возобновила. Еще до ареста Якова, разумеется.

Морской шел по утопающим в весенней свежести улочкам — модные нынче кадки с пальмами еще не выставили из зимних садов, но кругом и без них было довольно зелено — и невольно пытался додумать, какие эмоции современный Харьков мог вызвать у давно не встречавшейся с городом Ирины. Самого Владимира, конечно, несколько раздражали затянувшиеся повсеместно стройки, но в целом все было хорошо: оставшиеся после войны пустоглазые коробки зданий уже не портили пейзаж (вписались, заплелись — кто ветками, кто лозунгами), дворники работали на совесть даже вечером, самые опасные дыры на тротуарах были окружены предупреждающими табличками… Но Ирина с непривычки наверняка имела другое видение. Хотя ей сейчас, наверное, было не до города. Как и Морскому, по-хорошему, должно было бы быть вовсе не до размышлений о бывшей жене.

Кстати, свою значимость в деле об убийстве Ирининого мужа Морской преувеличил. То ли ради красного словца, то ли из желания подчеркнуть собственную важность в глазах жены и тещи — само как-то вышло. Вообще-то он не думал, что его в чем-то подозревают. О своих сегодняшних перемещениях по городу Морской перед милицией отчитался, и проверить его слова с точностью до минуты не представляло труда. А в отделение для повторной дачи показаний его позвали, скорее, просто из-за плохого характера Николая Горленко, которому захотелось продемонстрировать свое всемогущество.

Впрочем, и сам Морской тоже вел себя безобразно.

В первые минуты, пока Ирина рыдала и пыталась что-то объяснять, он был в шоке, понимая только, что нужно спровадить Ларочку подальше от сомнительных обстоятельств, пока дежурящий у входа милиционер ею не заинтересовался. Дочь оценила риски верно и, то и дело оглядываясь и как бы спрашивая взглядом, не нужно ли ей вернуться, все же двинулась прочь по Сумской. Потом Ирину увели. Морской топтался у ступенек, совсем не понимая, чем можно пригодиться. Когда приехала скорая, из подвальчика вывели всхлипывающую и сгорбившуюся — то ли от горя, то ли от тяжести невесть откуда взявшегося толстого, но дырявого верблюжьего одеяла — бледную черноволосую даму с перепачканным от потекшей косметики лицом. Выходящая за ней Ирина явно хотела подойти к Морскому, но некто в штатском, почтительно склонившись, прошептал ей что-то, указывая на карету скорой помощи, и Ирина пошла туда.

Краснощекая медсестра, считая, видимо, что чем громче говоришь, тем понятнее твоя речь зарубежным гостям, кричала на пол-улицы: — Не волнуйтесь, гражданочки! Пройдемте! Если все будет хорошо, то вечером уже будете в гостинице!

Ирина о чем-то с ней поговорила вполне спокойно, махнула рукой Морскому и села в машину.

Потом опять царила суматоха:

— Гражданке снова нужно в туалет! И дайте еще молока от отравления! Хотя, боюсь, у жертвы от ушиба при падении случилось сотрясение! — кричала медичка.

Морской рванулся было спасать, но оказалось, речь не об Ирине, а о второй пострадавшей. Даму снова повели в булочную, но воспользоваться паузой для разговора с бывшей женой Морской не смог, поскольку его остановили два милиционера и, не представившись, принялись задавать одни и те же вопросы по нескольку раз, что-то записывать и бегать по очереди в булочную, для консультаций с начальством. Все это Морскому страшно не нравилось. И тут вдобавок из подвальчика вышел Горленко.

— Мне доложили, что ты тут, но вырваться сразу не смог — там черт-те что творится! — возбужденно сообщил он вместе приветствия, указывая на булочную. — Ничего себе совпаденьице. Ты, выходит, проходил мимо, и вот… Что думаешь? — Морской невразумительно пожал плечами, и Коля, со свойственной ему и в былые годы одержимостью и страстью к нелепым сравнениям, продолжил: — То-то и оно! История ясна, как валенок, но настолько дурна, что как-то в эту простоту не верится. Скажи? Сами напросились, сами подставились… Как нарочно! К тому же имя убийцы нам все равно неизвестно! Все просто, но для закрытия дела я должен буду поработать как волк…

Горленко принялся, чеканя слоги, излагать факты, а Морскому стало обидно. За двадцать лет тесной дружбы (точнее девятнадцать, ведь последний год никакого общения не было) он прекрасно изучил Колю и знал, что мыслительный процесс в этой буйной голове запускается лучше, если формулировать идеи вслух. А значит, будь на месте Владимира кто угодно другой, Коля точно так же делился бы сейчас мыслями, внимательно заглядывал в глаза и проверял реакцию.

— Не напомните, товарищ Горленко, почему мы с вами уже почти год не разговариваем? — не сдержавшись, перебил Морской.

Коля осекся и, кажется, тоже все вспомнив, разразился гневной тирадой:

— Черт! Как я не подумал, что вас и смерть мужа жены не отвлечет от собственной персоны? Но я отвечу! Мы разругались, потому что вы, — обращение на «вы» к особе своего пола в Колиной системе ценностей означало верх презрения, — вы назвали меня трусом и предателем. И главное, за что? — В его интонации проскочила детская обида. — За то, что я ответил честно на ваш вопрос и сообщил собственное мнение.

— Сообщили прилюдно! — как можно хладнокровнее безжалостно напомнил Морской. — К тому же мнение это удивительным образом совпало с безопасным мнением большинства!

— Что же тут удивительного? — окончательно завелся Горленко. — Глядя на белое, нормальный человек черным называть его не станет… И вообще! — Коля вдруг скис. — Короче, товарищ Морской, давайте временно забудем разногласия! Нам еще убийство раскрывать, а вы капризничаете….

Владимир внезапно увидел, как Горленко изменился за прошедший год. Нет, вроде бы все то же — бравый фронтовик, по сей день щеголяющий в военной гимнастерке, легенда угрозыска, окруженная восхищенными подчиненными, громадина, словно вырезанная скупящимся на изгибы монументалистом из камня… Но все же на лице теперь было полно морщин, и взгляд как будто тоже поменялся: уже не жег, а вроде как напряженно сверлил.

Морской был старше Коли на десять лет, а мудрее вроде бы на сто. Но сейчас, как ни странно, Горленко проявлял чудеса дипломатии, а старший товарищ, напротив, лез на рожон. Надо было взять себя в руки, но согласиться на перемирие Владимир не успел. Только собрался, как Коля обернулся к стоящему рядом мальчишке-милиционеру и буркнул:

— Все ясно. Вызовите товарища Морского к нам на завтра для дачи показаний. Сейчас он бесполезен. Расспросим, когда будем точно знать о чем.

Так, собственно, Морской и заработал вызов в отделение милиции.

Вспоминая это сейчас, он был собою недоволен, но что поделаешь…

В подобных рассуждениях Морской поднялся на второй этаж к Вериной двери и трижды ударил по кнопке звонка, которая, как назло, заела, из-за чего последние сигналы слились в один, и соседи, к которым нужно было звонить два раза, могли принять пришедшего на свой счет. К счастью, их не было дома.

— Какие люди! — усмехнулась Вера, распахивая дверь.

Памятуя, что в прошлые два визита его не пустили дальше лестничной клетки, Морской поспешил просочиться в квартиру.

— С чем пожаловал? Беглянка-дочь таки решилась сообщить тебе о своих планах и ты кинулся жаловаться мамочке? — Бывшая жена была все так же величава, большегруда и иронична. И вроде даже хороша собой. Не знай Морской о ее встрече с Яковом, он, может, не заметил бы, но сейчас мог поклясться, что Вера вся сияла.

— Нужно поговорить, — издалека начал Морской и направился в кухню.

— Там белье! — рявкнула Вера. Морской вспомнил, что в этой квартире соседи по графику делили время использования кухни для глобальных хозяйственных нужд, и в часы масштабных постирушек Вера, развесив сушку, чутко охраняла свои панталоны и простыни от посторонних глаз. — Иди пока в гостиную, поздоровайся с внучкой.

Морской пошел и первым делом увидел в комнате сидящую спиной ко входу старшую сестру Якова — Дору. К присутствию здесь худой до желания отвести глаза старушки с детским лицом он почти привык, но все же всякий раз, видя скрюченные лагерным артритом пальцы, испытывал острый приступ стыда. Не уберегли, не помогли, много лет не вспоминали даже…

Морской знал Дору уже почти лет тридцать. Остроумная красавица была в Харькове подающей надежды оперной певицей. В хрупком теле помещались огромное сердце и мощнейший голос. Когда Дора вышла замуж за перспективного партийного деятеля и переехала в Москву, все радовались: помощник самого Серго Орджоникидзе — отличная партия, и ведь как любит нашу девочку, понятно теперь, почему Дорочка так долго в девках сидела, ждала, выходит, правильно… Жили супруги в столице славно, широко, весело… А в 37-м Орджоникидзе не стало. Когда мужа пришли арестовывать, Дора в приступе безумия вцепилась в его руку и не отпускала, пока не стали оттаскивать. Оторвала в горячке рукав пиджака, да так и носила этот глупый кусок ткани с собой все следующие годы. С рукавом пошла в тюрьму, с рукавом отправилась на 10 лет в лагерь, в рукав плакала, узнав о расстреле мужа, с рукавом — растерянная и напуганная — скиталась после освобождения по стране, не имея ни возможности, ни права, ни навыков, чтобы получить работу. Вера — даром что всегда пыталась строить из себя законченного циника — выхлопотала миллион разрешений и забрала сестру мужа в Харьков. С тех пор жили вместе. Дора помогала по хозяйству. Непонятно, как можно рукодельничать с такими больными пальцами, но она приноровилась и шила забавных тряпичных кукол для Леночки. А еще пугала соседей отборным лагерным матом, если лезли на рожон. Отличная нянька, почти в своем уме, но совершенно больная и непригодная к самостоятельной жизни.

Появление Морского заметили не сразу. Дора с Леночкой рассматривали яркую детскую книгу. Розовощекая трехлетка сидела на столе (ее тут явно баловали!) и с важностью перелистывала страницы.

— А кто это? А это? — без устали спрашивала она, забавно вертя круглым, как репка, личиком с коротенькой ровно подстриженной челочкой.

Морской тихонько подошел и глянул на картинки.

— Клим Ворошилов! — шептала Дора в ответ, глядя на портрет давно разоблаченного и расстрелянного Льва Каменева.

— Дора! — осторожно вступил Морской, выхватывая книгу. — Как можно?

Издание называлось «Твои наркомы у тебя дома». Стихи для детей про руководство страны. С портретами. К счастью, без подписей! Морской быстро полистал страницы. Так и есть, вышедшая в середине 20-х книга нынче годилась лишь для иллюстрации списка «Враги народа». Наверняка ведь запрещенное издание!

— Дора, дорогая, зачем? — только и смог вымолвить Морской.

— Душка Владимир! — Радостный возглас, комично сокращавшей официальное слово «дедушка» малышки-Леночки, разрядил обстановку. — Как ты вырос!

Морской автоматически втянул живот, хоть понимал, что ребенок просто знает, что после разлуки должны звучать подобные слова, вот и говорит, не вдумываясь.

— Леночка книжку нашла в подвале, попросила почитать, — оправдываясь, захрипела Морскому на ухо Дора. Еще в тюрьме у нее что-то случилось с гортанью, и говорить нормально бывшая певица больше не могла. — Она шустрая у нас: куда ни прячь, все достанет. Да, я домой забрала… Выкидывать жалко. Я их почти всех, — Дора кивнула на книгу, — хорошо помню. Мы у них дома бывали, вместе в санатории отдыхали… Глядишь, и моего кто-нибудь тоже не выкинет.

Детская литература 1926 года, «Твои наркомы у тебя дома», глава про Льва Каменева

Морской со вздохом махнул рукой. Все бумаги Доры куда-то испарились после обысков, а муж был не настолько знаменит, чтобы смотреть с иллюстраций старых книг. Может, где-то в газете снимки и остались, но где их теперь искать? Так Дора и осталась без портрета мужа. Зато с рукавом… Ну что поделаешь? Пусть с библиографическими пристрастиями золовки Вера сама разбирается…

— Душка Владимир! — Леночка подошла вплотную, дернула за штанину и протянула ручку: — Показывай, что принес!

Морской смутился. Вспомнил, что ни разу не гулял с внучкой и что давным-давно, когда Ларочка так же доверчиво вкладывала свою маленькую пухлую ладонь в его руку, он был по-настоящему счастлив. Может, и правильно, что Леночка останется в Харькове. Она уже в том возрасте, когда ей многое можно показать, поводить по городу, добыть билеты в театр кукол…

— Ну? — требовательно склонила бантик набок внучка.

Тут в комнату вошла с подносом Вера.

— Вы пейте чай, Морской принес конфеты и баранки, — с широкой улыбкой соврала она. — А мы пока поговорим на кухне. Я там как раз зачистила пространство.

Морской осторожно двинулся на выход.

— А Райкин — такой пупочка! — подмигнула Дора напоследок. Пару лет назад Морской достал им с Верой проходки на выступление гастролирующих артистов, и Дора — то ли из вежливости, то ли и впрямь проникшись — всегда с тех пор при встрече это вспоминала.

— Фуух, — закрывая дверь в комнату, Морской демонстративно промокнул платком лоб. — Спасибо за баранки! Я так спешил, что ничего не взял с собой! С вами не соскучишься! Я — душка, Райкин — пупочка.

— Не жалуемся, — усмехнулась Вера. — Рассказывай, что ты хотел…

— Да, собственно, про Ларочкин отъезд… Она переживает из-за Лены. Пойми, ты не можешь отобрать ребенка у родителей…

— Напомню: я могу все, что угодно, — насмешливо ответила мать Лары. — Кроме того, я что, похожа на ненормальную?

— Ну-у, в некотором смысле…

— Ах да! — Вера уже откровенно смеялась. — Я ведь скомпрометирована навек. Нормальный человек за тебя замуж никогда бы не пошел, я теперь точно знаю. Связь с тобой — как клеймо на бутылках или кирпичах: когда бы ни ставилось, все равно свидетельствует об определенном качестве. В данном случае о странностях…

— Ты это к чему? — не понял Морской.

— Да так, — Вера быстро отвернулась и сделала вид, что увлеченно возится с кухонной утварью. Морской решил не расспрашивать. — Как, кстати, Галя? — нарушила молчание Вера. — Еще не сбежала? Не кусает локти, что выходила за знаменитость, а осталась у разбитого корыта?

Морской хотел съязвить, мол, шутка не по адресу, и даже кивнул уже на настоящее мокрое корыто со стиральной доской и наполовину стертым куском хозяйственного мыла (в отличие от жилища Морских, в квартире Веры не имелось ванны, а дом не был подключен к газоснабжению), но решил не уподобляться, ограничившись вежливым: — Спасибо, у нас все хорошо.

— Если серьезно, — Вера смирилась с тем, что поругаться не удастся, — можешь с чистой совестью отчитаться Ларисе, что беседа со мной проведена. На самом деле я, конечно, отпущу Леночку, если ее безалаберные родители нормально обустроятся на новом месте.

— Когда обустроятся, — с нажимом на первое слово поправил Морской, потому что никакое «если» Ларису не устроило бы.

— Посмотрим! — отмахнулась Вера и снова переключилась на примус.

В принципе, все прояснилось, и говорить дальше было не о чем. Морской хотел уже спросить о ком-нибудь из общих знакомых, чтобы просто праздно поболтать, как вдруг в дверь позвонили.

— Кого еще нелегкая? — забормотала Вера и пошла открывать. — Какие люди! — раздалось через миг из коридора. — Морской, подозреваю, что к тебе.

В кухню стремительно влетел Горленко. И нагло сделал вид, что удивлен:

— Вы тут? Надо же! А у меня в деле как раз новые обстоятельства.

Морской разозлился:

— Проходу от вас нет! Ваше ведомство хоть бы не демонстрировало слежку так явно… Вам вроде как положено все делать тайно…

— Я пришел к Вере, — нахмурился Коля. — Только что узнал о ее ужине с Ириной и товарищем Грохом. Хочу еще раз, уже лично, уточнить все обстоятельства. На кой черт чехословацкому конструктору понадобилось срочно выпить с Яковом, и без того было непонятно, а сейчас, когда товарищ Грох убит, у нас, естественно, возникли дополнительные вопросы…

— Но я уже давно все рассказала, — встрепенулась Вера. — Да и ваши там запись вели… Что нового я могу открыть? Постойте! — Она с ужасом схватилась за сердце. — Ярослав Грох убит? Бедняга…

— Так, значит, вот кому Яков обязан передышкой от лагеря! — догадался Морской и с возмущением повернулся к Вере: — Ты виделась с Ириной и ничего мне не сказала? Я даже не знал, что она в городе! Лариса описала вашу встречу с Яковом очень расплывчато. Она, что ли, тоже была в курсе?

— Нет, не была. Подробностей я ей не говорила, — отвела глаза Вера. — О Якове сказала по секрету, и то, как вижу, зря… Я, между прочим, подписку давала о неразглашении. — Тут она осознала полную картину и накинулась с упреками: — Ты знал, что у Ирины умер муж, и не удосужился со мною поделиться?

— Да он только что умер! — начал оправдываться Морской. — Когда бы я успел?

— А по какому поводу, — вмешался Николай, — вы двое вообще сейчас решили встретиться? Насколько мне известно из отчетов, вы в последний год не очень-то контактировали…

— Ах из отчетов! — хором повторили Морской и Вера.

Все трое обиженно замолчали, и кухня наполнилась напряженными, полными неприятных подозрений взглядами.

Утром к себе в отделение Николай Горленко ехал в препаршивом настроении: мало того, что в поломанном трамвае, так еще и с полной кашей в голове. К трамваю претензий быть не могло. Он гортанно рычал, дрожал и иногда жалобно вскрипывал, но ехал. Табличку «В ДЕПО» ответственная вагоновожатая выставила еще в районе родной Колиной Плехановской улицы, а с маршрута состав не увела, видно, из жалости: надо же людям ехать. На каждой остановке она зычно предупреждала: — Трамвай неисправен! В любой момент встанем! За проезд компостируем, не жульничаем! — но пассажиров набивалось все больше. Колю 5-я марка довозила до самой работы, потому, конечно, ему очень хотелось, чтобы героический трамвай продолжал движение. Забыв о серьезности, положенной «лицу при исполнении», он вместе со всеми вслух подбадривал двигатель, когда тот издавал что-то похожее на предсмертные хрипы, а в перерывах между нервными «Только не сейчас! Давай!» тихо чертыхался себе под нос, косясь на часы.

Все это отвлекало от раздумий, что, в общем, даже было хорошо. Решение отстраниться от дела об убийстве Гроха уже было принято, а лишние обдумывания могли только прибавить угрызений совести, от которых Коля и так отбивался всю ночь. Не надо ему браться за это расследование, и точка. Следователь должен быть объективен, а этого Горленко гарантировать не мог, ведь речь шла об убийстве мужа Ирины, бывшей жены Морского и в прошлом доброй приятельницы Колиной семьи.

Попытка поговорить с бывшей женой обернулась для Морского очередной нелепостью. Неудивительно — с Ириной все всегда было непросто. Накрученный увещеваниями Галочки о совести и удачно подвернувшейся «просьбой» Николая, Морской все же решил наведаться к гражданке Грох с соболезнованиями.

Нет, разумеется, он сказал, что ничего не обещает, в ответ на спутанные доводы Горленко. Все эти: «Я не хотел бы, но должен обязать вас поговорить с пострадавшими в неофициальной обстановке. Расценивайте это как призыв их успокоить…» попахивали четким «Станьте нашими ушами». Горленко напрямую не сказал, Морской не слишком внятно отказался, но все-таки пошел.

И вот, уже дойдя от площади Розы Люксембург до гостиницы «Интурист», Морской чуть не повстречался с собственной дочерью. Ларочку, судя по всему, бывшая мачеха взяла в оборот еще с утра. Сейчас Ирина и Лариса сидели на ступеньках входа в ресторан, которым Морской собирался воспользоваться по привычке. Бывший газетчик, по долгу службы частенько навещавший гастролеров, он знал, что это самый быстрый способ: администрация в вестибюле торопливостью не отличалась, а официанты в ресторане, предвидя чаевые, охотно соглашались телефонировать в нужный номер и спросить у постояльцев о желании перекусить с внезапным визитером.

Сперва, признаться, заслышав воодушевленное щебетание на крыльце, Морской решил, что это здешние кокетки-сердцеедки, коих в СССР гоняли почему-то везде, кроме гостиниц. Он быстро надвинул шляпу на нос и уже собирался уверенно пройти мимо, но тут приблизился настолько, что разобрал слова и голоса.

— А если сахара не жалко, то кудри крутишь на газету и закрепляешь сладкой водой. Держатся неделю, как железные. — говорила Лара. — И волосы завивкой не палишь, и выглядишь прилично. Если, конечно, осы не налетят и тополиный пух не налипнет. Хотя Олегу больше нравится, когда я, вот как ты, хожу с пучком. Но тебе идет. А мне, смотри, не очень… Олегу, может, потому и нравится, что на такую прилизанную крысу никто не посмотрит…

— Не выдумывай! Тебе по-всякому красиво, — серьезно вторила Ирина. — Кстати, я недавно читала в газете, что в Америке для закрепления кудрей придумали специальный спрей. Такая распыляющаяся паутина для волос. До нас это, конечно, не дошло. И не дойдет уже, в Чехословакии теперь все очень строго. В общем, пока у нас все крутят волосы на пиво.

— Фу-у-у! — перебила Ларочка. — Я пробовала. Запашище — жуть… Хотя, возможно, пиво пиву рознь…

— И кстати — только не надумай обижаться, — продолжала Ирина, — хочу сказать, что накладные плечи, которые у советских дам сейчас в ходу, нигде в мире уже не носят. Во всех парижских журналах пишут, что подплечники категорически устарели. Отпори их…

— Да уж, — хмыкнула в ответ Лариса. — Хорошенький у вас социализм: новости про Америку в газете оповещают не о загнивании, а о прическах, да еще и парижские журналы под рукой… У нас такого нет. И хорошо! Завидовать противно…

Собеседницы тихонько рассмеялись. Ирина — горько, Ларочка — задорно. Морской стоял к ним очень близко, но не выходил из-за колонны и оставался незамеченным. Сначала он оторопел: и оттого, как эти две болтуньи легкомысленны — услышать разговор мог кто угодно!) — и оттого, как с истинно женским талантом совмещать несовместимое они умудряются одновременно обсуждать и моду, и политику, и мужчин. И оттого, что два облака дыма и характерный запах сообщали, что и Лариса, и Ирина курят.

Морской, конечно, знал, что дочь уже большая, и даже удивлялся, если в своих кругах встречал светскую женщину Ларочкиного возраста без папирос. Но все же то были коллеги и чужие дети, а тут — своя… С Ириной тоже все отныне было ясно. Папироса в ее руках означала две вещи. Первая: мадам бросила балет — обладая слабыми легкими, она с детства боялась не справиться с дыханием в ритме танца и тщательно следила за здоровьем, сокрушаясь, что все коллеги, мол, еще с подросткового возраста смалят без остановки, а ей, увы, нельзя. Вторая: оказывается, давние Иринины рассказы о непереносимости табачного дыма были выдумкой. То есть Морской семь лет семейной жизни зря рисковал схватить воспаление легких, выходя для перекуров на балкон или распахивая окно кухни в лютый холод. Кругом обманы и напрасный риск!

— Как мило, Лара, что ты пришла со мною пообедать, — вздохнула между тем Ирина. — Мне правда было очень одиноко и страшно. Но теперь уже лучше. Спасибо!

— Я не могла не прийти, ты же знаешь. Вчера я растерялась и не успела ничего сказать… Конечно, глупо, что и сегодня все так на бегу и до отъезда обо всем не поговоришь.

— До отъезда? — Ирина удивилась, но тут же со свойственным ей эгоизмом истолковала Ларочкину мысль по-своему: — Почему ты так уверена, что я уезжаю? То есть по планам мы действительно должны были завтра покинуть Харьков. Но ведь все вместе, понимаешь? А теперь спешить некуда. Или есть куда, я уже не понимаю. Я не могу решить, уехать или нет, и значит, буду придерживаться уже намеченного плана. Вернее, перенамеченного заново. Вчера я уговорила руководителя делегации в память о Ярославе продлить командировку и остаться всем тут, пока убийцу не найдут. Нельзя же уезжать, оставив тело Ярослава тут. А следователи его пока не… ну… не отдают. Значит остаемся. Но так рискованно… Мне страшно. Нет, все же уезжаем… Я немедленно скажу, что передумала и надо уехать. Правильно? — Разговаривала она явно сама с собой, но Ларочка решила вмешаться.

— Ты говоришь так, будто нездорова. Или сосредоточься и все четко объясни, или давай спишем все на переутомление, и ты пообещаешь, что станешь разбираться с этой путаницей, только когда отдохнешь.

— Решение-то я должна принять сейчас! — вздохнула Ирина с явным отчаянием в голосе. — Но если сосредоточиться, то оно очевидно. Но ведь помимо всего прочего еще важно, что пристальное внимание нашей делегации ускорит дело. Наших у вас ценят. Хотя без Ярослава, наверное, уже и не так сильно. — Тут она сменила тональность и повторила нараспев: — Бе-ез Яро-слава… Дикость какая-то! Никак не могу поверить, что это случилось…

— Сочувствую, — осторожно подала голос Ларочка.

— Только больше не расспрашивай, — резко перебила Ирина. — Я попросту не справлюсь отвечая. Прости. Я соберусь с духом и все тебе расскажу. Кому как не тебе можно раскрыться?

Морской скривился от презрения к себе. Горленко был бы счастлив! Его посланник, мол, не только сам пришел просить откровенного разговора, но и не гнушается подслушивать чужие беседы… Но что же делать? Выйти из-за колонны — значит показать, что ты стоял в засаде. Удалиться — слишком рискованно: кто знает этих сплетниц, может, сначала не заметили, а на любое новое движение отреагируют. Вот незадача! Он продолжал стоять как истукан, изображая прилипшего к колонне идиота.

— Расскажи лучше побольше о себе, — просила в это время Ларочку Ирина. — Или опять про Леночку… Ты так чудесно говоришь о ней, я таю…

Своих детей у Ирины быть не могло по медицинским причинам. Она не признавалась, но, конечно, переживала. Как грубо и глупо в этой ситуации вела себя Лариса, хвастаясь Еленой! Морскому немедля захотелось отчитать дочь за бестактность. Что было, в общем-то, смешно, с учетом его нынешнего куда более неприличного поведения.

— А лучше, — не унималась Ирина, — опиши-ка мне Олега. Насколько он похож на твоего отца? Такой же пижон или скромняга? Ты в детстве заявляла, что выйдешь замуж только за Морского. Помнишь?

— Не помню, — призналась Лариса. — Мне говорили, что я была умненькой, а выходит, нет… — Снова раздался приглушенный смех. — А про Олега и не знаю, что сказать. Мы вместе счастливы. Надеюсь, так будет и дальше. Но начиналось все, конечно, со скандала, — по тону чувствовалось, что Ларочке нравится это вспоминать. — Познакомились мы в гостях, причем нас все друзья давно уже настойчиво хотели видеть парой, потому при мне все беспрерывно говорили об Олеге, а при нем — обо мне… В общем, еще до встречи мы друг другу изрядно надоели.

Морской затаил дыхание, осознав, что не знал эту историю. Причем не потому, что дочь что-то скрывала — просто он сам ни разу не спросил.

— Я к тому времени три года, как оплакивала Митю — свою первую настоящую любовь, — продолжала Лариса. — Думала, никогда не справлюсь с горем. Жених-не жених — не важно. На самом деле я и не знала его толком. Хотя в любви друг другу признавались… Он был приписан к восстановителям Харькова, но в 44-м их внезапно отправили на фронт. И… похоронка. Вокруг таких историй очень много, и я, конечно, понимала, что негоже уподобляться мрачным вдовам, — Лариса допустила очередную бестактность, но снова не заметила, — и ставить крест на будущем. Но поделать ничего не могла. Злилась ужасно, когда в институте политрук твердил: каждая советская женщина обязана создать ячейку общества, родить советскому народу новых граждан… Далее по тексту. Ты знаешь наверняка, что они там говорят, — у них у всех одно и то же в методичках…

— Не знаю, — поправила Ирина. — Но и не удивлена.

— Ах да, — опомнилась Лариса. — Все время забываю, какая пропасть между нами… Короче, я была совсем дикарка и ненавидела заранее любого, с кем меня хотели познакомить подруги. А они у меня очень активные. Так что со временем, можно сказать, я возненавидела весь род мужской. По крайней мере холостую его часть. Олег тогда только пришел с фронта. Его жена погибла в оккупацию. И он терпеть не мог вертихвосток, которые пытались заставить его забыть свою потерю. Зато его друзья только и делали, что пытались вернуть его к жизни… — Лариса ненадолго сбилась с мысли.

— Могу вообразить! — не к месту добавила Ирина, и по тону Морской понял, что мыслями она сейчас совсем не здесь.

— В итоге нас все же познакомили, — Лариса, кажется, почувствовала, что слишком долго говорит о себе, и скомкала остаток разговора. — Я дерзила, он осыпал меня холодным презрением. Так все и началось.

— А дальше?

— В том же духе… Общение превратилось в странный поединок — кто кого больше невзлюбил. А мы стали видеться подозрительно часто, думаю, не без вмешательства окружающих. Я даже просыпалась среди ночи и вскакивала записать, что едкое скажу ему при встрече. А он потом признался, что однажды гнался за трамваем, в который я зашла, чтобы в него ворваться и сказать, что он уже устал повсюду на меня натыкаться… Когда мечтающие нас объединить любопытные друзья все же сообразили хоть на миг оставить нас наедине, мы уже были по уши влюблены и, не имея зрителей для бравад, наконец объяснились. — Лариса снова замялась. — Пожалуй, хватит обо мне. Ты уже собралась с духом?

Ирина промолчала.

— Послушай, — посерьезнела Лара. — Все это выглядит немножко странно. Ты сказала, что не можешь говорить внутри гостиницы. Что хочешь быть уверена в отсутствии вокруг лишних ушей. Мы вышли. Но ведь ты мне по существу так ничего и не сказала. Все светские темы мы уже исчерпали, а ты так и не объясняешь суть своей просьбы….

Ах, ну конечно, просьба! Морской, выходит, не ошибся, когда решил, что Ирина позвала Ларочку для какого-то одолжения, а вовсе не из-за теплых чувств к дочери бывшего мужа.

— Да, не объясняю, — вздохнула Ирина. — Все слишком сложно… — Тут она явно приняла решение, и было оно, кажется, не в пользу откровений с Ларой. — Мне что-то зябко, — выдала вдруг. — Ну их, эти уши! Больших секретов у меня нет. Только терзания, а в них никто мне не поможет. И просьба несерьезная. Так, мелочь. Вернемся? Выпьем еще кофе в ресторане? Давай, пошли скорее!

Дверь хлопнула, и Морской застыл в нерешительности. Идти за ними? Но зачем? Ирина уже нашла себе поддержку и опору. И Галочке, и Коле можно будет честно сказать, что чуда не случилось: Ирина была не одна, и затевать разговор бессмысленно.

— Ну, значит не судьба! — шепнул Морской, активно убеждая самого себя, что даже рад подобному стечению обстоятельств. Резко развернувшись, он прошмыгнул мимо центрального входа в гостиницу и лишь напротив старейшего в городе, да и во всей Восточной Европе, кинотеатра, принадлежавшего некогда легендарным братьям Боммер, перестал прятать лицо в воротник и спокойно пошел к трамваю.

Примерно в это же время Коля Горленко обедал с женой. Была у них со Светой такая добрая традиция: если один по делам должен был оказаться возле места работы другого, поездку обязательно подгадывали под перерыв и шли в столовую, как парочка влюбленных. В этот раз Светлану — как опытного работника библиотеки им. Короленко — отправили в недавно открывшийся возле Колиного управления филиал отдела детской книги. Для обучения сотрудников, как водится.

— Ну, то есть это только в командировочном написано: «Для обучения», — рассказывала Света, ловко передвигая и свой, и Колин поднос ближе к кассе. Очередь была довольно плотной, и Горленко с его комплекцией, чтобы подобраться к перилам для подносов, пришлось бы оттолкнуть пару слишком голодных и рвущихся к кассе граждан. Света толкаться не разрешала и, ловко проныривая туда-сюда под чьим-то локтем, то говорила с мужем, то руководила наполнением тарелок у линии раздачи. Желтые короткие кудри мелькали, словно кто-то играл в настольный теннис одуванчиком. — На самом деле, — продолжала разговор она, — в этой библиотеке и без меня все грамотные. Помогаю чем могу, но это именно помощь, а совсем не просветительство. Все утро клеили кармашки на вновь прибывшие книги. И отгадай, из чего их нынче предписано делать? Из продовольственных карточек на 1948 год! Такая радость сразу накатила! Ведь на весь Союз их печатали, на много лет. Думали, до конца пятилетки страна не оправится, а мы так быстро голод победили, что карточки уже в 47-м отменили. Помнишь? И вот теперь — не пропадать же бланкам — они в библиотеках пригодились, причем для добрых, с голодом не связанных целей. Хорошо же?

Параллельно Света расплачивалась на кассе — за Колину порцию талоном, который выдавали служакам, а за свою — наличными, конечно, без второго, только суп и компот, но всё равно — не без вздоха сожаления.

— Иногда можно и попировать, да?

Коля не имел права говорить в общественном месте о деле Гроха, а ни о чем другом думать сейчас не мог, потому слушал вполуха. Сказал только, когда встали за столик, что уйти от расследования не получилось, и значит теперь начнутся жаркие денечки.

Библиотечный карман из не пригодившихся продовольственных карточек на 1948 год. Фото современное, книга 1948-го года издания из архива ЦДБ Холодногорского района Харькова

— Ты снова говорил с Морским? — обрадовалась Света. — Ну и что, что лишь по делу! Это все равно большой прогресс. Так и подружитесь опять.

— Еще не хватало, — фыркнул Николай. — Чтоб он потом опять ни с того ни с сего меня последними словами обзывал? Нет! Теперь только официальное общение.

— Ой! — вскрикнула вдруг Света. — Смотри, кто здесь!

В столовой, растерянно оглядывая очередь, стояла Ларочка Морская. Решив, похоже, не занимать, она подошла к отделу «Соки-воды», заказала стакан томатного сока, взяла щепотку соли из общего граненого стакана на прилавке, насыпала себе… и только тут заметила Горленко.

— Иди к нам! — махала руками Света. — Лара, я так рада встрече! Я слышала, что ты переезжаешь, и даже попрощаться не зашла.

— Я собиралась! — Лариса подошла и, как всегда при встрече, обнявши Свету, уткнулась ей в плечо. Давным-давно для этих ритуальных приветственных объятий Ларочке приходилось вставать на цыпочки, а Свете — наклоняться. Сейчас же было все наоборот.

— Коля, привет! — улыбнулась Лара.

Николай понял, что забыл поздороваться, и быстро закивал. Наверное, очень глупо. Вот уже год, общаясь с Ларочкой, он опасался, что его заподозрят в ухудшении отношений из-за ссоры с Морским, потому вечно выглядел нелепо.

— Как дела? Как дети? — продолжала тормошить его Лариса.

— Один — вот так, — Коля привычно показал ладонью рост Вовчика чуть ниже уровня своей подмышки и переместил руку ближе к бедру: — Другая — где-то так.

— Понятно, — натянуто улыбнулась Ларочка. — А ты что настолько серьезный?

— Работа такая, — ответил он. — А ты? Вошла сюда расстроенная, я видел. Что-то случилось?

— Да, всякое, — Лариса отмахнулась. — Я только от Ирины. Так печально — она страдает, но не может поделиться. А из-за того, что держит все в себе, страдает еще больше. Не потому что у нее какие-то секреты, не думайте! Ей просто очень больно. Я как могла ее пыталась расшевелить, рассказывала всякие глупости, шутила… Она то реагирует, то впадает в прострацию. Это очень тяжело, когда близкие умирают. Тем более так…

Все трое помолчали. Женщины — из сострадания к подруге и уважения к погибшему. А Коля, если честно, выжидая, не добавит ли Лариса что-нибудь еще о разговоре: для следствия могла быть полезной любая мелочь.

— И этот переезд! — переключилась Лара. — Он меня доконает! Бумаги дооформила, но теперь борьба с вещами. Одни надо купить, чтобы прибыть на Север хоть немного подготовленными, другие, соответственно, продать. Но как назло все это так непросто! — Она грустно отпила свой сок. — Мы с Олегом все утро пытались пристроить саксофон, гитару, графин и вазочки. Все остальное разобрали друзья, а тут — простой. В комиссионках нужно ждать целую вечность, пока найдется покупатель, а перекупщики — сплошные шарлатаны, скупают за копейки. На базаре хоть с вазочками повезло — женщина взяла маме на подарок. И графин один мужик договорился вечером посмотреть, благо живет недалеко. Но саксофон и гитара! Они не то что прочая мелочь — ценные и очень любимые. И видно, не хотят нас покидать. Мы тоже ни за что с ними не расстались бы, но деньги, как известно, разлучают. — Она посмотрела на Свету умоляющим взглядом: — Прости меня, Светланка! Я потому не захожу прощаться, что, видишь, только жаловаться на жизнь сейчас и могу.

— Вообще-то это не совсем законно, — заметил Коля. — Нет, не жаловаться, а продавать вещи частным образом!

— Ой, Коля, брось! — зашикали Света с Ларисой. — Все так делают! Жить ведь как-то надо…

— Мы же не в промышленных масштабах, — оправдывалась Лара. — Ты б видел, что другие продают! Один мужик, вон, распахнул пиджак, а там нашивки, и на них висит всего видимо-невидимо. И ордена, и ситечки для чая, и зеркальце. Даже мужские наручные часы, причем трофейные. Написано Cartier, но, конечно, это подделка. Хотя по виду очень изысканные. Циферблат такой аккуратный — прямоугольник с закругленными углами. Сразу видно — вещь! Сказал, что настоящие и работают, но ясно, что какой-то подвох есть. Будь настоящие, он бы стал миллионером! Я даже хотела спросить, сколько стоят и нельзя ли поменять на саксофон, но Олег отговорил. И правильно. Ведь наверняка обман. И до часов ли нам сейчас!

Коля ощутил, как его сердце бешено заколотилось. Ну ничего себе!

— Ты Коле про такое не рассказывай, — засмеялась Света. — Он хоть и по убийствам работает, но может и спекулянтами заинтересоваться. Все, что незаконно, — ему знать не положено. Его совесть будет мучить, а он — нас. Проблем не оберешься…

— Кстати, про проблемы, — Лариса еще больше погрустнела. — Маме Вере каким-то диким образом достались настоящие чулковые рейтузы. Она мне их дала немного поносить, и я… поставила зацепку! Свет, Коль, ведь только ваша мама теперь меня спасет! У нее ведь есть машинка для поднятия петель на чулках? Вдруг она не откажется помочь? Конечно, я опять останусь ей должна, но я приеду в отпуск из Воркуты, и вот увидите, отблагодарю… Хоть это незаконно.

— Не выдумывай! — нахмурилась Света. — Ты нам родная! Мама тебя любит. И шьет тебе не от желания заработать…

— Но у меня-то есть желание расплачиваться за такую отличную работу! Желание есть, возможности — найду. Знала бы ты, как мои подруги вечно мучаются со своими швеями! Одна своей машинки не имеет, но на чужих шьет мастерски — тут ничего не скажешь. Так вот, заказывая что-то, ты должен предоставить этой швее машинку и организовать благоустроенное рабочее место у себя дома. С питанием! А дамочка еще и привередлива в еде! Домработница моей подруги прыгает до потолка, когда швея наконец съезжает. А мне так повезло, что есть ваша мама. Словами не передать… Она возьмется за работу? Получится быстро убрать зацепку?

— Я в таком не разбираюсь, — сочувственно пожала плечами Света. — Но мы, конечно, спросим… И кстати, сколько стоит саксофон? Мы Вовку музыке давно хотели поучить. И Катеньке, наверно, пригодится. И может, сможем….

Николай больше не хотел слышать эту пустую болтовню, а к нужной теме Лара возвращаться, кажется, не собиралась. Пришлось раскрыть свою заинтересованность:

— Так что там про часы? — спросил он прямо. — Как выглядел обманщик-продавец? В какое время это было? На каком базаре? Куда он делся дальше?

— Э-э-э… — Ларочка смутилась. — Утром, в районе девяти. На Благбазе. Ну, то есть на Центральном рынке в дальней части. Обычно выглядел. Как отпетый спекулянт. Жуликоватый и в огромной кепке-аэродроме. Про дальше — я не знаю. Крутился вокруг нас, крутился… О! Вспомнила! В какой-то момент он достал газету, немного почитал и вдруг ушел с базара…

«Прочел, похоже, некролог или заглянул в раздел происшествий… — нахмурился Коля. — Вот говорил я нашим, что надо учитывать все варианты и дать команду прессе ничего не публиковать. Но нет! Коллегам покойного, видите ли, хочется дань уважения проявить! Хотя, конечно, вероятность, что убийца не затаится, а станет сдавать на рынок награбленное, была весьма мала…»

— А на что он тебе? — спросила Ларочка.

— Да тут такое дело… — Горленко понял, что, не приоткрыв завесу тайны следствия, полноценной помощи не получит. — В списке вещей, которые пропали у Ярослава Гроха и компании, числятся именные наручные часы. Cartier. Мужские. Не подделка.

— Чуяло же мое сердце — надо брать! — ахнула Ларочка, но тут же извинилась: — Шучу. Что ж это, выходит, сегодня я могла поймать убийцу Ириного мужа, но все прошляпила?

— Просаксофонила, — мрачно поправил Коля. Судя по всему, преступник оправдывал его самые худшие опасения.

* * *

На фабрике Морской еще раз убедился, что работа, словно жидкость или кот, неизменно занимает всё доступное ей жизненное пространство. Правда, в редакции, когда этот шутливый тезис зародился, подразумевалось, что как бы быстро ты ни планировал освободиться, все равно найдутся неотложные дела и снежный ком проблем. Сейчас же, за четыре часа справившись с дневной нормой, Морской с досадой констатировал, что давно уже работает вполсилы, искусственно растягивая мизерные задачи на весь день. В который раз ощутив себя пушкой, из которой стреляют по воробьям, он пошел в подсобку. Там его ждал обед. Заботливая инженер Валентина — смешная девочка, которая всегда представлялась только должностью и именем, — прихватила из закрывающейся ровно в два столовой порцию Морского и припрятала внизу.

— Подлизываешься к церберу, хитрюга? — Заслышав о таком, пустились беззлобно насмешничать коллеги. В обязанности Морского входил контроль за качеством выпускаемых фабрикой копий фильмов и возврат на доработку, но «подлизываться» было бесполезно: он принципиально не читал фамилии ответственных, написанные на коробках с копиями, как и раньше в институте, когда оценивал работы безотносительно к личностям студентов. Все это знали и поддразнивали инженера Валентину просто от желания поболтать.

— И вовсе нет! — нахмурившись, ответила девочка. — Я просто не переношу, когда еда пропадает. Не голодали вы, что ли, если таких простых вещей не понимаете?

— Да мы же не всерьез, что ты! Не бери в голову! — раздавалось отовсюду.

Питание в столовой было отвратительное — шутки о «карательной кулинарии» в общепите по городу ходили неспроста, — но Морской не мог не уважить инженера Валентину. Тем паче, что был голоден.

— Владимир Савельевич! — По лестнице навстречу поднимался замначальника главкинопроката Миша Сальман. — Вы мне нужны! Зайдите в кабинет Ивана Симоновича, как освободитесь. Я вас там дождусь, — предельно официальным тоном сказал он, но, оказавшись ближе, подмигнул.

Чтоб не мешать Морскому вживаться в коллектив, ни регулярно навещающий фабрику Сальман, ни директор Симонович не афишировали на работе близкого знакомства с подчиненным, но вне официальных встреч по-прежнему и в гости заходили, и к себе на преферанс частенько звали. Морской был благодарен, хотя авторитет среди коллег завоевал бы и без подчеркнутой отстраненности начальства: хороший анекдот или интересная история из биографии популярного артиста подкупали даже самых настороженных.

— Савельич, ты куда? — Отдыхающие перед ночным бдением рабочие дежурной смены были недовольны, что он, едва зайдя в подсобку, опять уходит, даже не поговорив. — У нас наложено! И чайник закипел! — С недавних пор ребята позволяли себе нехитрое лакомство — черный хлеб с сахаром. Они ссыпали сахар на газету в центре стола, раскладывали по краям ломти хлеба и, наслаждаясь чаепитием, обсуждали крах мирового империализма и мелкие бытовые проблемы соседей.

— Начальство вызывает! — оправдался Морской.

— Раз надо, то иди, — сочувственно закивали вслед ребята и вновь переключились на свои прерванные философствования: — Так вот тот парень! Он был умный, но дурак! — успел услышать Морской, прикрывая дверь. — Во всем таком был умный: всё на свете знал — вона, как Савельич, а в жизни — ну такой дурак, прям жах…

Морского эта фраза почему-то рассмешила, и в приемную он зашел с улыбкой.

— Будут распекать за слишком много отбракованных копий? — кивая на директорскую дверь, спросил он у степенно поливающей цветы Клавдии Петровны. Занимая должность секретаря, она по сути была равноправной участницей всех заседаний администрации и знала все фабричные новости наперед.

— Господь с вами, голубчик! — величаво поправив шаль, Клавдия вернулась за свой стол. — Люди нашего круга за такое не распекают. Здесь, — она обвела глазами приемную, — все борцы за качество. Брак тут всем мешает! — На этой фразе она густо покраснела, а Морской быстро отвернулся, уставившись на портрет Ильича. Сплетни о многолетней близости Клавдии и женатого начальника производственного отдела, кабинет которого находился тут же, по соседству с директорским, Морской, конечно, слышал, но выдавать свои познания не собирался.

— Иван Симонович, к вам Морской! — гаркнула Клавдия слишком громким для своего далеко уже не девичьего возраста голосом, нажав на кнопку коммутатора. — Ой, чуть не забыла! Анкету надо новую заполнить. У нас опять проверка, — она протянула бланк и покровительственно заверила: — Не берите в голову! Всем бланки выдаю, все заполняют, читать никто не будет, это формальность.

Будучи лет на пять старше Морского и зная, кем он был до прихода на фабрику, Клавдия считала себя обязанной опекать его. Впрочем, она всех всегда опекала.

— То есть как — привезли? То есть как — разгружайте? — Иван Симонович ругался с трубкой телефона, и вызвавший Морского Сальман жестами показал, мол, подожди, сейчас договорит. — У меня конец рабочего дня! — не унимался директор. — Ни один грузчик на ногах не стоит. Как — что отмечали? Конец рабочего дня и отмечали. Будто у вас не так. Предупреждать надо было, когда везете! Что? Сами пусть и разгрузят. Да куда угодно! Оборудование? Ценные пленки на реставрацию? Ну проконтролируем, да. Никуда не денутся, ручаюсь. А завтра склад примет. — Он наконец повесил трубку. — Твоих рук дело? — спросил Сальмана, но тот отрицательно замотал головой. — Нам на дачу ехать, а тут, понимаете ли, машина пришла с оборудованием. Еще один послевоенный подарок: у этих, — он кивнул на телефон, — дошли руки расчистить завалы в очередном здании. Там был фашистский киноклуб. Среди прочего и для нас подарочки нашлись. Ладно, не важно, давайте поскорее все обсудим, нас с Мишей гости ждут на Донце, рыбалку затеваем, а тут… Ой, извини! — Он посмотрел на Морского и смутился. Раньше они были соседями по даче, и теперь вежливому Ивану Симоновичу казалось неприличным упоминать про рыбалку и тем самым подчеркивать образовавшуюся пропасть в материальном положении. Морского эти вечные извинения немного раздражали.

— К делу! — перевел разговор в конструктивное русло Сальман. — Товарищ Морской, у меня доклад послезавтра. Не в службу, а в дружбу — посмотри, вот я текст набросал. Глянь своим редакторским чутьем, может, подправить что. И спорные моменты есть, не знаю даже, не выкидывать ли. Все любят спорт, и я всегда в докладе рассказывал об успехах нашей любительской команды футболистов. А в прошлом квартале наши проиграли сборной сельскохозяйственников. Такая неприятность… Были чемпионами столько времени, но вот… Совсем про это не сказать — нехорошо. У меня традиция уже — читаю доклад по нашей теме, а потом для разрядки вворачиваю: «Теперь о спорте». Но как сказать, чтобы не афишировать проигрыш? Мы все-таки должны гордиться нашими спортсменами…

— Говори: «Наша команда стала экс-чемпионом». И не соврешь и, если скажешь с чувством, народ все равно воодушевится, — предложил Морской и первым рассмеялся.

— Мы тут хохочем, — хитро сощурился Сальман, — а ведь это очень даже мысль! Только над интонациями надо поколдовать. Да и в целом получше выстроить всю речь. Поработаем?

Морской с интересом согласился.

— Ну нет! — обиделся Иван Симонович. — Это еще на час! Давайте лучше мы товарища Морского командируем завтра в Главкинопрокат для помощи товарищу Сальману. Идет? Завтра в конторе на Гоголя и разберетесь. Во сколько, Миша, ты там будешь? В двенадцать, хорошо? Вот и договорились. А то затянете сейчас на полночи. Или… — Тут он оживился: — Владимир Савельевич, может, айда с нами? У меня там э-э-э… встреча будет… деловая… с племянником. Он — ты слышал наверняка — энтузиаст. Телестудию в Харькове соорудить хочет. Давно ищет толковых редакторов. Вот и поговорите.

Морской отрицательно замотал головой.

— Тоже считаешь, что это гиблая затея? — вздохнул Иван Симонович. — Телевидение, может, и будет, только смотреть его некому. Сколько у нас, интересно, телевизионных аппаратов в городе есть? И сколько вокруг них можно разместить человек? Другое дело — кинотеатр…

Морской вспомнил, что недавно точно так же отказался идти завлитом к талантливым ребятам в студенческий театр. Все решили, мол, потому что мэтр не хочет в самодеятельность, а на самом деле….

— Я не считаю это дело гиблым, — Морской внезапно понял, что хочет быть честным. — И для меня было бы очень интересно поработать. Но… Мне нельзя. Сейчас любое начинание, где светится моя фамилия, будет в опале. Я себя скомпрометировал, других за собой тянуть не хочу.

— Э-э! — наигранно испуганно замахал руками директор и набросился на Сальмана: — И ты, подлец, меня уговорил, чтоб я пустил его на фабрику? «Любое начинание», ты слышал? Всё! Нам конец! — Все трое громко рассмеялись, но Иван Симонович вдруг посерьезнел: — Понимаю, уважаю, благодарен. Я забываю иногда, что всё… хм… ну… не гладко. Ты не переживай. Отсидишься у нас незаметно, пока всё у вас там прояснится, а потом уже можно будет в люди выходить. Толковые редакторы всегда нужны. — Он снова повеселел: — Как и контролеры ОТК, между прочим! — Окрестности огласила сирена звонка, обозначающая конец рабочей смены. — Всё, расходимся! Не смею больше вас задерживать, так сказать!

Морской направился к выходу.

— Стоп! Я еще про анкету хотел сказать, — вмешался Сальман. — Это просто рекомендация, но лучше в списке языков, которые знаешь, идиш не указывай.

— Я разве в первый раз анкету заполняю? Как будет выглядеть, что я забыл язык? — на идиш спросил Морской, вскинув брови.

— Как надо будет выглядеть, — ответил Михаил и добавил тоже на идиш: — Лично прочту твою анкету, чтобы убедиться, что ты язык не знаешь!

— Английский тоже не писать? — ехидно поинтересовался Морской. — И уж тем более — немецкий? Раз амнезия, то по всем, так сказать, фронтам…

— Немецкий нужен! — вмешался Иван Симонович. — Контролер должен уметь проверить титры на трофейных лентах. Мало ли что там может проявиться! Наши трофейные фильмы переводят вовсю, так что не надо этих глупых подстраховок — немецкий сейчас не возбраняется! Всё! Хватит разговоров! До свидания!

Спускаясь к выходу, Морской с усмешкой думал, мол, странно, что каждое заполнение анкеты неизменно вносит нововведения в твое прошлое. Иногда позорное нововведение. Еще он, между прочим, был не уверен в ответе к пункту «Есть ли родственники за границей?». Считается ли бывшая жена родственницей? Чехословакия хоть и социалистическое, но все же зарубежье… Впрочем, вряд ли кто-нибудь посторонний будет смотреть анкеты. Оно им надо? А волнительный Сальман про Ирину знать не знает, стало быть, переживать не будет.

Морской ступил на новый лестничный пролет и обалдело заморгал. Протер глаза три раза — картинка не менялась. Струящиеся из окна лучи предзакатного солнца оттеняли силуэт поднимающейся по ступенькам Ирины.

— А вот и вы! — воскликнула она. Семь лет совместной жизни Морской с Ириной обращались друг к другу на «вы», и в этом «вы» была особенная близость. — Я вас как раз ищу! Мне очень нужно рассказать вам одну тайну, — она изобразила что-то вроде мимолетного книксена и замерла. Морской даже не нашелся, с чего начать расспросы. — Лариса рассказала, где вы работаете, — улыбнувшись, снизошла до объяснений гостья, — а дамы, что выходили из ворот на проходной, как оказалось, вас прекрасно знают. Они и объяснили, куда идти внутри здания. Напугали, будто тут есть места, куда не ступала нога человека, и дали мне подробнейшие инструкции…

«Только бы не Шерочка с Машерочкой!» — мысленно взмолился Морской. Вечно шушукающиеся старушки-хохотушки из бухгалтерии были милы, но сплетни распространяли со скоростью, многократно превышающей скорость звука.

— Тут у вас и правда знатный лабиринт! — продолжила Ирина. — Передадите потом этим добрым женщинам мое сердечное спасибо? У центрального входа в будке, кстати, никого не было, и в тетрадь меня не записали. Надеюсь, вы не станете сердиться за это на бедного вахтера…

— Старик очень ответственный, — невесть зачем решил оправдать отлучку вахтера Морской, мысленно продумывая при этом, как бы незаметно увести Ирину подальше и как бы намекнуть ей, что тайны — это не совсем то, что ему стоит сейчас доверять. — Он проводит регулярные обходы дворовой территории. Тем более, что визитеров он сейчас не ожидает. Вот и покинул пост. Рабочий день закончен, в здании остались единицы: пара дежурящих в ночи рабочих наверху да те, кто не успел еще уйти, но убегает. Тут вам не газета, где граждан принимают до полуночи.

Вдруг наверху раздался сокрушающийся о чем-то бас Сальмана и успокаивающие интонации Клавдии. Морской, желая поскорее убраться с дороги, решительно распахнул дверцу подсобки:

— Сюда, скорее! — прошептал он. — Здесь поговорим.

И тут же осознал, что думал убежать, а вместо этого сам дал Ирине повод полагать, что заинтересован в ее секретах.

Вслед за Ириной заскочив в подсобку, Морской ловко прикрыл дверь и лишь потом нащупал выключатель. За последний час помещение весьма преобразилось. Коробки с пленками заполонили все вокруг.

— Черт! Нашли куда сгрузить! — рявкнул он. — Теперь не развернуться…

— Не чертыхайтесь! — пробормотала Ирина, глядя не мигая на верхнюю часть стены. — Тут святые лики…

— Ах это? Да, — Морской уже привык к росписи и позабыл, что она производит на вновь прибывших впечатление. Под черной сеткой свисающей с потолка паутины среди обломков штукатурки проступал завораживающий, выписанный по-старинному искусно лик с нимбом. Чуть ниже на очередном облупившемся участке можно было разглядеть кисть руки, вероятно, исцеляющей больного. — В основе здания лежат останки храма, — пояснил Морской. — До революции тут была Троицкая единоверческая церковь. Сам я с ней не сталкивался, хотя ее закрыли навсегда уже на нашей памяти — в 24-м году. Но местные все помнят. Иначе как «церковный двор» прилегающую к фабрике территорию не называют. Одно время тут функционировал Дом кинокультуры. Звучало колоритно: «На сеанс в церковном дворе сегодня дьявольские цены». — Ирина осторожно улыбнулась, и Морской, довольный произведенным эффектом, продолжил: — В войну зданию крепко досталось. Постреволюционная внутренняя отделка местами обвалилась, а старая, как видите, навек. — Он тоже засмотрелся. — Любопытнейшие фрески. Жаль, афишировать нельзя. Сколько их ни замазывают, как ни скрывают, все равно кое-где проступают. Руководству — головная боль, конечно. Передовое советское предприятие, и вдруг такое хм… несовременное оформление. В доступных для проверок помещениях подобных упущений не допускают, а тут — как видите, можно. — Морской хмыкнул и тут же, без перехода, строго поинтересовался: — Что вы здесь делаете?

— Это у вас надо спросить! — не растерялась Ирина. — Вы затащили меня в эту странную келью…

«Ах так? — Морской опешил, но сдержался. — Что ж, значит, будем делать вид, что ничего удивительного в ее визите нет».

— Не келья, а гостиная, — бодро сказал он, перекладывая коробки и расчищая побольше места на старой подранной софе. — Присаживайтесь! Здесь, конечно, душно. Окно глухое и не открывается. Для перекуров место не годится, но чай мы тут с товарищами в перерыве попиваем… — Он показал на примус и достал из тайника разодранную пачку с синей этикеткой «Чай Краснодарский. Второй сорт». — Раз уж почтили мое скромное место службы своим визитом, не откажитесь угоститься…

— Вам что, вообще не интересно, почему я к вам пришла?! — с обидой прошептала бывшая жена. — Такого я от вас не ожидала!

Морской страдальчески закатил глаза к потолку, но вспомнил, что у Ирины вчера убили мужа и сама она подверглась нападению, и что Галочка, конечно, не одобрила бы, начни он раздражаться.

— Конечно интересно. Извините. Я думал, вам комфортней без расспросов. — Он сел на шаткий табурет у двери и, подавшись вперед, приготовился слушать.

— Я пропала, — сказала Ирина и с вызовом посмотрела на Владимира. Так, будто он во всем и виноват. Потом смутилась, опустила глаза и неразборчиво, но очень драматично забормотала: — Столько ужасного уже случилось… Мне, наверное, и сопротивляться незачем. Плыть по течению навстречу гибели даже приятно. Но я привыкла не сдаваться и вот, барахтаюсь. Хоть это и противно. И к вам пришла… Думаю, вам не лишним будет знать, что меня несет прямиком на водопад.

— Ирина, это просто слова! — не выдержал Морской.

— Да, — согласилась бывшая жена, мгновенно сбавив пафос. — Я ими разговариваю. А вы? Используете вместо слов что-то другое? — Несколько минут они еще попререкались, и наконец она довольно четко сообщила: — В кармане у Ярослава, когда его убили, кроме денег, лежали странички из моего блокнота. Их тоже украли. А сегодня утром один листок подбросили мне под дверь в номер.

— Ого! — Морской постарался сохранить спокойствие. — Вы, конечно, рассказали про это милиции?

— Нет, что вы! Это будет катастрофой. Там записи, которые мне точно не простят. Я много лет уже веду дневник. Ну, знаете, зарисовки о жизни, мысли, шутки… Попав сейчас в СССР, я тоже кое-что писала.

— Что-то серьезное? — холодея, спросил Морской.

— Не слишком. По-настоящему личного — ничего. Я знала, что Ярослав может прочесть записи, и не хотела его расстраивать. Но в дневнике есть много об СССР. Что люди бедствуют. Что все напуганы и все следят за всеми. Что Клара — вы ее видели, это коллега Ярослава, она с нами гуляла вчера — в Изюме встретила знакомую семью. Представьте, эти люди добровольно после войны поехали в Союз, чтобы служить единственной стране, в которой, как им казалось, существует равенство и справедливость. А тут с ними обращаются как с предателями. — Она шептала очень страстно, с полнейшим чувством собственной правоты, и Морскому сделалось дурно от мысли, что все то же она могла сказать кому-нибудь другому. — Пустить пустили, но тут же наказали, за то, что они с детства жили в эмиграции. У них прямо на границе сразу отобрали паспорта. Главу семьи арестовали как шпиона, а дочери и жене позволили жить в Изюме. Они буквально голодают.

— Вы это все писали в дневнике? — обалдело спросил Морской. — Вы что, с ума сошли за время жизни за границей? Вы что, не понимали, чем обернутся эти записи, попадись они кому на глаза?

— Я понимала… Потому писала тайно — только у нас в номере и только по ночам. И на французском!

Морской, похоже, не сумел сдержать эмоций.

— Да! — быстро закивала Ирина. — Вот такие же, как сейчас у вас, нецензурные выражения отразились на лице Ярослава, когда он вчера утром застал меня за записями и прочел отрывок. Он рассердился, выдернул страницы из блокнота и положил в потайной карман своего пиджака. Сказал, что мы еще поговорим про «эту гадость» и что сейчас не время — нас Клара ждала в вестибюле гостиницы, — но, мол, потом, когда вернемся, он выскажет мне все, что думает про подобные настроения и такую неосторожность… Так и не высказал… Его убили. А первую страницу из блокнота вложили в этот конверт.

Морской жадно вцепился в возможную улику. Обычный конверт с изображением послевоенного герба и марки со Спасской башней. Такой можно купить в любом почтовом отделении и в каждом киоске Союзпечати. Внутри — смятый, но непривычно белый и плотный небольшой прямоугольный листик, испещренный знакомым причудливым почерком с вензелями. Морской всмотрелся, поискал знакомые слова, но решил сэкономить время:

— Переведите!

— Тут ничего особенного, — заверила Ирина. — Про самолет и то, как я боюсь летать. Про то, что Ленинград очень понравился. Мы ведь туда сначала прилетели. Оживленные толпы, мало военных, сверкающие витрины магазинов, звенящие трамваи, похожие на крейсеры троллейбусы и резвые такси. Я тогда еще не знала, что это — лишь обложка. Мы видели гостиницу, нарядные улицы, пару научных институтов и ресторан. Это только первая страница, тут все довольно тихо. А следующие четыре, когда нас уже доставили в Изюм и потом в Харьков — сплошной кошмар. И эти записи сейчас в руках преступника. А если его поймают и обыщут — то мне конец.

— Возможно, вас будут шантажировать, — протянул Морской. — Вам есть чем откупиться?

— Не знаю, — пожала плечами Ирина. — Думаю, что деньги — не проблема. Но ими заведовал Ярослав, я, как и прежде, к финансам равнодушна. В Чехословакии сейчас все очень сложно. Товары и продукты по талонам. Но Ярослав — госслужащий и коммунист со стажем. Поэтому нам, вероятно, легче. Было… Ну, то есть лишних трат Ярослав не допускал, но в целом нам хватало. Ох! Теперь мне нужно будет в этом разбираться! Самой учиться экономить? Это жутко!

— Ха! Ваш муж был жадным? Ой, вернее экономил? — не удержался от радостного возгласа Морской.

— Давайте делать вид, что вы это сейчас не говорили, — с достоинством ответила Ирина и продолжила монолог так, будто его никто не прерывал. — Если будут что-то требовать в обмен на остальные листы блокнота, мне соглашаться? И как себя вести? Я правда в замешательстве и нуждаюсь в совете.

— Вам нужно уезжать обратно в Прагу, — решил Морской. — И чем скорей, тем лучше.

— Но… Понимаете, я только вчера убедила нашу делегацию не покидать Харьков так скоро. Ну, то есть нас милиция просила по возможности остаться, но слушать их поначалу никто не собирался. Происшедшее не дает органам права что-то требовать. Убийца явно не из наших. И сведения, все, что могли, — мы дали. Официально наш отъезд никто не отменял. Но я сказала, что уезжать — бесчестно и оскорбительно по отношению к Ярославу. Я ведь умею убеждать, когда хочу. По моей инициативе наши решили задержаться в Харькове. И тут я резко изменю свое решение?

— Вы правы, — кивнул Морской. — Будет подозрительно, если вы вдруг заявите, что передумали и хотите домой.

— Я не о подозрениях переживаю, опомнитесь! — вспыхнула Ирина. — Мы действительно можем помочь в расследовании. Пока мы тут торчим как бельмо на глазу, Ярослав для ваших — дело первоочередной важности. Нет! Я хочу уехать, только зная, что убийцу нашли и что я могу спокойно забрать тело мужа…

— Спокойно, — напомнил Морской, — не сможете. Вы ведь будете заняты выяснением отношений с шантажистом. Или с МГБ, что даже хуже. Объяснить, откуда в вашем дневнике взялись антисоветские высказывания, будет непросто.

— Антисоветские? — испуганно переспросила Ирина. — Ну да, конечно, они так смотрятся. Но я не то имела в виду. Послушайте! — она вдруг оживилась. — Если мы с вами сами найдем виновного и отнимем у него мои записи, то… Я понимаю, что это уже просьба не о совете, а о соучастии, но подумайте сами, кого еще я могу попросить о подобном?

— Мы с вами? — Морской зло усмехнулся. — Вы, наверное, шутите. Уверяю вас, если мы теоретически можем поймать этого преступника, то милиция сделает это куда быстрее. У них и опыт, и возможности… К тому же мы и две минуты не можем говорить, не ссорясь и не споря.

— Но мы не ссоримся, а дискутируем, — начала спорить бывшая жена. — Это совершенно разные понятия. И может, если вы обратитесь за помощью к Николаю, то…

— Я с Горленко в ссоре, — вздохнул Морской. — Если хотите привлекать его — просите сами. Но прежде я вас должен предупредить, что он… Даже не знаю, какое слово подобрать… Прошлой весной я четко бы сказал: «Он оказался негодяем». Но сейчас я за год столько насмотрелся, что его поступок уже не кажется настолько неприемлемым. Я даже знаю, чем его могли припугнуть. Они со Светой после войны взяли девочку из детдома. — Морской вспомнил синеглазую егозу с двумя косичками и невольно улыбнулся. — Света же, как все детдомовские, всегда мечтала, как появится возможность, какую-нибудь сироту принять в семью. Потом решила, что возможности не будет и надо не пенять на обстоятельства, а действовать. В общем, их дочка Катенька — чудесное создание — уже у них отлично прижилась, а тут какие-то проблемы с бумагами. Оформили, мол, усыновление не по правилам и прочее. Да кто тогда, сразу после войны, вообще смотрел на документы? — Морской впервые озвучивал это предположение вслух. Раньше он даже Гале не признавался, что постоянно в мыслях возвращается к эпизоду с Николаем и вроде бы как ищет ему оправдание. — Горленко тогда очень волновался, даже по инстанциям ходил с орденами, чего вообще-то он терпеть не может. И неожиданно проблема разрешилась. Мне кажется, что и проблема, и решение — крючок, на который Колю и поймали. Надеюсь, без серьезного повода Горленко никогда бы не пал так низко, — Морской поморщился, понимая, что сейчас придется рассказать Ирине о всех своих горестях. — Меня ведь не просто так уволили из газеты, понимаете? — начал он. — Были неприятности. В том числе из-за писем читателей, возмущенных моими статьями. И мне в редакции злорадно доложили, что вот, дескать, один такой нелестный отзыв написал ваш верный друг. Как вы уже догадались, этим «другом» был Горленко.

— Этого не может быть, — уверенно сказала Ирина, даже не расстроившись. — Его оговорили. А вам должно быть стыдно, что вы поверили!

— Он сам признался, — говорить об этом было отвратительно, но не предупредить Ирину Морской не мог. — Я напрямую даже спрашивать не стал, но он почти дословно мне в глаза пересказал куски из своего письма про вредоносное влияние критиков на советский театр. Еще и утверждал, что это его честный порыв души. Нужно же как-то ему было заглушить собственную совесть. Так что теперь мы общаемся только в случае крайней необходимости и очень сдержанно. Но это не беда! — Морской постарался придать голосу легкость. — К вам он всегда относился очень тепло, и наверняка поможет. Если снова не припрут к стенке. Решайте сами — доверять или не стоит.

— Я подумаю, — грустно сказала Ирина. — Как жаль, что у вас тут ничего не изменилось. А знаете, — она вдруг сжала кулаки, — даже если я уеду сейчас домой, это ничего не улучшит! Какая разница — в Праге я буду в момент, когда мой дневник прочитают в МГБ, или тут? У нас уже несколько лет все то же, что у вас! Дома меня точно так же найдут.

— Тоже верно, — кивнул Морской.

— Вот видите! — обрадовалась Ирина. — Не спорим и не ссоримся! Серьезный шаг к победе!

— Да, в убеждениях, что мир катится в тартарары и можно впасть в отчаяние, мы с вами всегда проявляли редкую солидарность… — Морской улыбнулся и глянул на часы. — Ну вот что! — Торопиться было некуда, но и засиживаться тоже не следовало. — Давайте мы сейчас про все это забудем. Я подумаю, что можно предпринять. Вы подумайте, на какие шаги готовы. Завтра приду к вам с официальным визитом прилюдно выражать сострадание — тогда дадим друг другу знать, кто что надумал, и определимся с планом действий… Сейчас давайте просто выпьем чаю и разойдемся. Я вас провожу…

Ирина посмотрела на него как на врага.

— Вы хотите от меня избавиться?

— Сейчас — да. Нам обоим нужно все обдумать. — Он демонстративно переключился на расчистку места вокруг примуса. — Ого! Приемник! — отставляя очередную коробку, Морской наткнулся на спрятанный в углу целехонький «Партизан». — Надеюсь, раз он здесь, то его таки починили! — Пользуясь поводом сменить тему, он вспомнил о коллегах. — Здешние умельцы с любой техникой справляются! Приемник этот одной нашей даме, — называть Клавдию словом «секретарша» язык не поворачивался, поэтому Морской конкретизировать не стал, — подарило государство. Вместе с вручением ордена Отечественной войны. Она одна из первых в городе эту награду получила. Аппарат в какой-то момент поломался, и она снесла его сюда. Сказала, если мы починим, отдаст его во временное пользование народу. И вуаля! Будет чем скрасить одиночество в перерывах ночной смены. В этом чулане отличная звукоизоляция. — Морскому было любопытно проверить, поймет ли Ирина, о чем он сейчас заговорит. — «Голоса», конечно, не поймаем — они у нас вечно с помехами. А вот достойную музыку от Гольдберга[11] послушаем.

— Гольдберг — это же Би-би-си, — включилась Ирина. И тут же в крайнем удивлении спросила: — Как? И вы тоже?

— А чем мы вас хуже? — ощетинился Морской. — Миф об отсутствии у советских граждан коротковолновых приемников распространяют дезинформаторы, мечтающие представить нас неандертальцами. Зря вы верите слухам. В войну, конечно, владельцев радиоприемников обязали сдать их государству. Но это понятно: время было такое, что только фашистской дрянной пропаганды в головах людей не хватало. Сейчас изъятые аппараты вернулись к людям. А кто-то с собой трофейное радио привез. Да и производство у нас, как видите, оживилось. Так что нечего! В вашей Чехословакии, может, и принято считать нас дикарями, но…

— Как всегда! — перебила Ирина. — Я говорю два слова — вы делаете километр выводов! И все враждебны! — Она демонстративно сделала глубокий вдох и заговорила подчеркнуто миролюбиво: — У меня и в мыслях не было считать, что в СССР хуже, чем у нас. Поверьте, разницы нет. У нас тоже слушают Запад, тоже ловят «Голос Америки», и наши власти тоже это глубоко не одобряют. Пока не глушат, правда, но с них станется… И кстати, — тут она не удержалась от насмешки, — не знала, что вы столь благоразумны, что вместо человеческого «глушат» витиевато намекаете о «вещании с помехами».

— Будь я благоразумным, никогда на вас бы не женился, — фыркнул Морской, но тут же решил взять первенство в гонках миролюбия: — Простите, я неправильно вас понял. Вы так удивились наличию приемника, что мне стало обидно за страну.

— Я удивилась, потому что мы с Ларисой как раз про это говорили. И она отдельно подчеркнула, что вы довольствуетесь пластинками с Утесовым и разрешенным радио и осуждаете семью дочери за интерес к западным — она сказала «вражеским» — радиоволнам. Сказала, что вы во многом устарели.

— Ах вот как! — Морской рассмеялся. — Конечно устарел! Настолько, что по-старинке не обо всех подробностях своих пристрастий докладываю дочери. И да, ее я очень осуждаю. Но не за «голоса» — за откровенность. Зачем она вам это говорила? — Тут он вздрогнул от неприятной догадки. — В порыве ответной откровенности? Зачем вообще вы виделись с Ларисой? Как вы ее нашли? Вы спровоцировали ее на всякие такие разговоры, признавшись в том, о чем был ваш дневник? Поймите верно, я не сомневаюсь в порядочности Ларочки, но она имеет вредную привычку всем делиться с мужем. А он-то вас не знает, может отнестись к истории как к красивой байке, где-то рассказать…

— Остановитесь! — вскрикнула Ирина. — Вы снова все додумываете! Ларочка сама меня нашла. И это очень трогательно. Она пришла в гостиницу оказать поддержку, спросила, не нужна ли помощь… Она — не вы! — Удержаться от упрека Ирина, разумеется, не смогла. — И я сначала так растрогалась, что действительно чуть не поделилась с ней своим кошмаром. Но вовремя опомнилась. К чему чужие тягостные тайны такому милому и легкому созданию?

«А я, значит, немилый и тяжелый», — Морской скривился, но тактично промолчал.

— Информация о том, где можно вас найти, — единственное, в чем мне понадобилась Ларочкина помощь, — продолжила Ирина тоном, полным обвинений. — Я так обрадовалась, что ваша кинофабрика всего в получасе ходьбы от моей гостиницы. Как смогла, так к вам и кинулась… И успокойтесь, я никому, кроме вас, про свой дневник не говорила. Знала бы, что вы считаете меня болтливой дурой, — вам бы тоже ничего не сказала…

Она резко отвернулась.

— Вот видите! — мрачно буркнул Морской, имея в виду и то, что Ирина тоже не особо откровенничает с Ларочкой, и то, что без ссоры все же не обошлось.

Но объяснять, что подразумевалось, не пришлось: в замке со зловещим скрежетом закрутился ключ. Ирина подскочила:

— Сюда кто-то сейчас зайдет?

— Скорее нет, чем да, — прошептал Морской, осознавая. — И это плохо. — Он кинулся тарабанить в дверь, решив, что лучше уж его застанут здесь с Ириной сейчас, чем утром. — Эй-эй, откройте! Тут люди!

Ответа не было, а прильнув ухом к щели у косяка, Морской услышал безжалостно удаляющиеся шаги.

— Хм… Нас закрыли, — констатировал он. — Скорее всего, до утра, пока уборщица не заступит на смену и не придет сюда за тряпками и ведром. — Для верности он еще несколько минут стучал, бил дверь ногами и тяжелыми предметами и даже попытался высадить ее плечом. Все тщетно. — Вахтер немного глуховат… — сказал Морской, сдаваясь.

— Ничего себе — «немного»! — Ирина, словно в прострации, присела на софу и вдруг, не опуская головы и не меняя позы, зарыдала. — Что я ни делаю — все к худшему! Какой-то черный сон! — Она уперлась пальцами в виски и принялась их яростно тереть. Морщинки в углах глаза — Морской их только что заметил — смешно плясали от ее прикосновений, а слезы градом падали на плащ. — Я всем сказала, что заболела голова и я пойду прилягу в номере. Ушла спокойно и незаметно. Но рано утром — совещание. Чуть свет в гостинице начнут меня искать, поймут, что я опять от них сбежала, и будет… в лучшем случае скандал.

— Вы… Вы что это? — Морской перепугался. В былые времена Ирина крайне редко плакала, а тут — два дня подряд… — Дружочек, эй! Не смейте раскисать! На вас это, однако, не похоже… Подумаешь, закрыли дверь. Бывает! Ну что вы в самом деле? Я рядом… Воды? — Он вытащил из-под стола закопченный чайник — на дне еще что-то плескалось. — Или… Хотите анекдот?

— Разбейте окно! — вдруг выдала Ирина, не прекращая истекать слезами. — Нам надо вырваться! Сейчас не до приличий… Как? Да вот так!

Прежде чем Морской успел что-либо предпринять, она вырвала из его рук чайник и замахнулась. Такой же чистый мягкий звон стекла, не совмещенный ни со взрывами, ни с грохотом обвала, Морской слышал в детстве, когда случайно угодил мячом в соседскую веранду. И тогда это тоже сулило гору неприятностей…

— Вы ненормальная! — крикнул он отпрыгнувшей к двери Ирине и вдруг неожиданно для самого себя захохотал: — Хотя теперь я вас по крайней мере узнаю…

— Если вы немедленно не прекратите, вас зашибет стеклом, а меня обвинят в убийстве. У меня даже бинтов нет, чтобы оказать первую помощь, если вам тут отрубит голову. Кстати, надо будет настоять, чтобы в подсобке хранилась аптечка, — через несколько минут говорил Морской. — Давайте спокойно подождем утра. Вы хотели поговорить о вашем деле? Мне теперь деваться некуда, придется говорить. Или ложитесь спать… На самом деле тут весьма уютно и можно отдохнуть, — через полчаса Морской, найдя оставленный еще днем инженером Валентиной обед, решил перекусить. Активно отговаривать Ирину было бесполезно, поэтому он наблюдал со стороны и комментировал без особой надежды на успех. Наставив под ноги коробок, она добралась до окна и то пыталась в него кричать, то, высовывая голову между опасно колеблющихся, но еще держащихся за раму осколков, оглядывала территорию.

— Нет! Даже если разобрать стекло, выбраться не получится, — в который раз сообщала она, оборачиваясь к Морскому. — Прыгать слишком высоко. Убьемся! — говорила, но снова протискивалась сквозь пробоину в окне, пытаясь что-то рассмотреть.

Оставалось надеяться, что она отчается и вернется за стол до того, как стекло рухнет.

— Послушайте, вы что такой спокойный? — спустя еще какое-то время Ирина решила переключить энергию на обвинения. — Вам плевать, что кто-то будет беспокоиться, куда вы делись? Такое ощущение, что дома вас не ждут. А Ларочка сказала, что у вас счастливая семья.

— Действительно счастливая, — сказал Морской с улыбкой. — Спокойная жена, знаете ли, большая удача. Галочка прекрасно знает, что всякое может случиться и зря паниковать не станет. Дурные вести доходят быстро. И раз их нет, то переживать не стоит.

На самом деле Морской, конечно, нервничал, представляя, как Галина всю ночь не будет спать, смотря в окно. Но признаваться в том Ирине не хотел.

— Ах, значит, спокойная! — Ирина почему-то рассердилась. Зато наконец оставила окно в покое и спустилась на пол. — Я, знаете ли, рада, что мы оба с вами учли ошибки прошлой жизни и создали такие замечательные семьи.

— Учли ошибки? — Морской воспринял это как пощечину и даже подскочил. — Впрочем, да, вы правы. На этот раз я выбрал человека, который вряд ли вдруг лишится рассудка от желания уехать и бросит все, включая и меня.

— А я, — Ирина тоже встала, — нашла того, кто ради любви готов со мной лететь хоть на край света. Когда мы только начинали отношения, Ярослав целый год из-за меня жил в СССР! И был готов остаться навсегда, если бы мы не получили разрешение уехать. Но повезло. В 37-м в верхах решили, что он больше нужен, когда работает у себя дома, то есть за границей, а раз он без меня не может ехать, то ладно уж, отпустят и меня. В конце концов наличие семьи — хорошее прикрытие.

— То есть если бы Гроха не отпустили, вы бы оставили свои мечты уехать и спокойно жили бы тут с новым мужем? — искренне удивился Морской. — Ведь вы меня бросили, утверждая, что дело не во мне, а в вашей потребности жить с матерью в Париже и открыть там свою школу танца. Вы ради этого ведь и переезжали в Киев вслед за театром, надеясь на возможные гастроли за рубеж и бегство. — Наговорив лишнего, Морской спохватился и быстро перевел тему: — Вы все забыли, как я вижу! Ну и славно. А знаете, Галина в этом смысле прямая вам противоположность. Чтобы мы могли побольше времени проводить вместе, она бросила балет и пошла на службу ко мне в редакцию. Для нее интересы семьи на первом месте.

— О да, бедняжка. Лариса рассказала, что девочка ушла со сцены ради вас. Я представляю, как ей было тяжко. Она ведь, как я слышала, отличается заметным ростом, да? «Высокая и яркая красавица», — сказала Лара. Я-то промолчала, но вы же понимаете, в чем дело? — Ирина мстительно сощурилась. — Представьте, вы всю жизнь с раннего детства посвящали себя балету. Возможно, были лучшей ученицей. Мечты о звездной карьере, головокружительные перспективы, усердный труд и тысяча ограничений ради великой цели… И вдруг такая несправедливость — рост. От вас он абсолютно не зависит. Вы можете не есть, не спать, быть дисциплинированной и тренироваться с утра до вечера, иметь отличный прыжок и необходимый выворот, но шансов на балетную карьеру больше нет. Солисткой можно стать лишь после кордебалета, а в нем вы смотритесь отныне дылдой и вас в серьезные спектакли не берут. Хорошо, что вы вовремя оказались рядом и помогли бедняжке переключиться на другие интересы…

— Какая ерунда, — в сердцах сказал Морской, — Галину из кордебалета отпускали неохотно. Она талантлива во всем, и на нее все не нарадуются на любой работе.

— Ах вот как! — Ирина напряженно улыбнулась. — Что ж, рада за нее да и за вас. Мой Ярослав тоже был хорош во всем, за что бы ни брался. Он ведь герой! Работал в оккупации в подполье по заданию СССР. Я в войну пряталась у мамы в Париже, он мне не позволил рисковать, а сам…

— А Галя, хоть могла бы остаться в эвакуации, но поехала со мной в прифронтовой Харьков!

— А Ярослав, рискуя жизнью, передавал мне нежные послания!

— А Галя каждый раз предвидит мое возвращение домой! Это прям мистика. Мы мыслим одинаково. Объединение любящих сердец! Когда б я ни пришел, обед ждет на столе. И мы смеемся, что опять проголодались в один миг.

— А Ярослав, как ни был бы загружен по работе и в какую рань бы ни уходил, всегда мне варит утром чашку кофе. Специального, по их семейному рецепту, с чем-то пряным. Вам не понять, но этот знак внимания каждое утро — будто объяснение в любви.

— А Галя…

— А Ярослав…

Они стояли, возбужденные и злые. Сцепившись взглядами, бросались достоинствами супругов словно оскорблениями. Морской вдруг очень четко осознал, что через миг они с Ириной ринутся друг другу в объятия, как в омут. Он уже туда летел, все понимал, но отвести глаза не мог.

— Хенде хох! — Дверь резко распахнулась и на пороге возник старенький вахтер с ружьем. За его спиной, то опасливо прячась, то выглядывая с любопытством, мельтешили два рабочих из дежурной смены.

— Вы вовремя, Иван Иванович, — с чувством поблагодарил Морской.

— Да! Почему вы нас закрыли? — опомнилась Ирина.

— Савельич! — радостно загомонили коллеги. — Вот так номер! Ты что тут?

Они смешно топтались у двери. Таким здоровым лбам приходилось нагибаться при входе в подсобку, да и по ширине они вдвоем в дверной проем не проходили.

— Как «почему закрыл»? — насупился Иван Иванович, повесив ружье за спину. — Директор приказал. Тут склад теперь, сюда теперь нельзя. По крайней мере до завтра, пока не перегрузят. Кстати, Владимир Савельевич, звонила ваша жена, спрашивала, уходили ли вы с фабрики.

— Что вы ответили?

— Правду. Что я на подобные звонки отвечать не уполномочен. Мало ли кто звонит. И что если ее интересует, есть ли ваша подпись об уходе в журнале проходной, — то вроде нет. Но я ей не дворецкий…

— Пожалуйста, — с нажимом попросил Морской, — впредь, если звонит Галя… Ну, то есть если кто-то представляется моей женой, говорите все, как есть. Она не так часто звонит, ее не стоит заставлять нервничать…

— Еще я сказал, что мне некогда, — вахтер пропустил слова Морского мимо ушей. — Я как раз собирался идти с обходом. И пошел. И увидел разбитое стекло. Столько лет дежурю, и вдруг ограбление! Ну, думаю, нет! Только не на моей смене! Зачем стекло били?

— Мне стало душно, — ответила Ирина свысока. — У вас ужасный воздух. Не волнуйтесь, стекольщика я вам оплачу.

— Я сам стекольщик — до войны чем только ни занимался, — хмыкнул Иван Иванович, оглядывая осколки. — Только это… — он с недоверием посмотрел на Ирину. — Мы не буржуазия какая-то, чтобы за помощь другу деньги брать…

— Я завтра принесу бутылку коньяка, — заверил Морской, вспомнив о недавнем выигрыше в преферанс.

Иван Иванович с уважением закивал.

— А мы, Савельич? — подключились коллеги. — Если бы не мы, он вызвал бы дружинников. Ты сейчас писал бы объяснительную и за окно платил бы месяц…

— Вот жулики! — возмутился вахтер. — Я час вас убеждал пойти со мной в подсобку! Если уж вторую бутылку и нести — то тоже мне. Это я говорил, что сообщать о происшествии не хочу, что в мою смену все должно быть гладко. И справиться нам надо своими силами… А вы что? Дрожали, как цуцики, пока сюда спускались!

— Второй бутылки нет, — честно сказал Морской, и спор мгновенно прекратился. — Что ж, мы пойдем. Нашу гостью ждут. Да и меня. — Несколько мгновений он рассуждал, звонить Галине или не стоит, решил, что лучше не будить соседей, и решительно прошел мимо телефонного аппарата.

— С ума сошли — с такой красоткой по Москалевке среди ночи? — шептал вахтер тем временем. — Оставайтесь до рассвета. Бандитов, что ли, не боитесь?

— С этой женщиной мне ничего не страшно! — соврал Морской, но от провожатых с ружьем не отказался.

Выигранную все в тот же преферанс коробку конфет тоже пришлось пообещать.

Ночь оказалась светлой и спокойной. Пройдя трущобы, «охранники» отправились обратно на дежурство.

— Завтра увидимся! Спасибо! — распрощался Морской. — И за сопровождение, и за ремонт, — он многозначительно кивнул Иван Ивановичу, напоминая про стекло. — И за то, что не вызвали дружинников.

— И за то, что закрыли нас и заставили полночи сходить с ума, — продолжила Ирина.

Сопровождающие дружно рассмеялись, решив, что она шутит, и наконец ушли.

Какое-то время Морской с Ириной шагали молча. Заметив, что она слегка дрожит, он набросил ей на плечи свой пиджак.

— Не стоит, я не чувствую прохлады, — шепнула она отрешенно, но поплотнее задернула неподходящие ей по размеру полы. — Я, честно говоря, сейчас как робот. Не ем, не сплю и ничего не ощущаю. Как будто вместе с Ярославом умерла.

Морской молчал. А что тут можно говорить?

— Все думаю о прошлом, — продолжила Ирина. — Мне сорок пять, а нужно начинать всю жизнь с нуля…

— Сорок четыре, — автоматически поправил Морской.

— Какая разница? — отмахнулась она. — Вот думаю, в какой момент я все сломала? И что бы было, вдруг вернись я в тот момент? Допустим, не пошла бы вас искать… Не потащила бы никого в ту чертову булочную. Но ведь тогда потом я не простила бы себе, что не искала…

— Искать меня? — Морской насторожился.

— Не надо делать вид, что вы не догадались! — с обидой выдала Ирина, остановившись и заглянув ему в глаза. — Зачем, по-вашему, я убедила Гроха сказать, что он хочет встретиться с Яковом? Нет, они, конечно, были знакомы, и Ярославу было интересно поговорить, но я хотела расспросить Двойру о вас, поэтому так настаивала на этой встрече. Увы, наедине нас с ней не оставляли, и я вела банально светскую беседу… Зато смогла обходными путями узнать, где можно повстречать вас в городе. И вот…

— Но почему так сложно? Попросили бы Гроха позвать на ужин нас с Галиной, было бы проще.

— Я не хотела обижать Ярослава интересом к вам. Он бы не понял. Мы с вами знаем, что родными люди могут оставаться даже после расставания. А он другой. Он думал, что брак — это навсегда, и очень переживал, что я была замужем и раньше… То, что меня интересует, как вы сейчас живете, его бы оскорбило. Я даже не сказала, что Двойра — ваша бывшая жена. Сказала, мол, моя подруга юности, и все… Я рисковала, конечно, но и Двойра, и Яков были сдержанны. Сами ничего не говорили, лишь отвечали на наши вопросы…

— Еще бы, — хмыкнул Морской. — Вы их этой встречей ужасно напугали и поставили, мягко говоря, в дурное положение… Впрочем, — чтобы не сболтнуть ничего лишнего про Якова, Морской перевел тему, — ваш муж скупец, к тому же редкостный ревнивец, а вы при этом были счастливы?

— Прекратите! — нахмурилась Ирина. — Была. И ужас в том, что больше-то не буду… — Тут она снова стала объяснять: — Приехав в Харьков, я не могла вас не искать, и значит тут уже все было предрешено. Откатимся назад. Не выйти замуж за Ярослава, чтобы не погубить его в итоге? Не прожить с ним эти годы? Нет, тоже немыслимо. Я виновата в его смерти, но вижу сейчас, что, вернись я в прошлое, снова поступила бы практически так же… Это ужасно, правда? Хотя все вышло бы иначе, если бы я вовсе вас не знала…

— О да! Вас хлебом не корми, дай только доказать, что это я во всем виновен…

— Я не про вас сейчас, а про себя. Отвратительное чувство фатальности. И знала бы заранее — все равно попала бы в такую катастрофу. Представьте на миг, что вы точно знаете, что можете быть очень счастливы, — она взглянула на него с сомнением и исправилась: — Ну, в вашем случае представьте, что можете заниматься любимым делом, быть дико популярным и уважаемым, печататься во всех газетах… Для этого вам нужно только сделать шаг. Но вы заранее понимаете, что, сделав этот шаг и получив все, что хотите, потом жестоко поплатитесь — в один миг потеряете все-все. Что выберете? Не делать этот шаг и не нести потери или шагнуть, взлететь, ну а потом разбиться? Гипотетически представьте такую ситуацию…

— Гипотетически? — Морской усмехнулся. — Мне представлять не надо — можно вспомнить. Я был уже и публикуем, и влиятелен, и даже, не побоюсь сказать, знаменит. Вы, к счастью, не дождались… А сейчас я в этой сочиненной вами пьесе нахожусь на этапе «разбился». И да, если проживать все снова, я ехал бы по этой же лыжне. Ни на одном этапе я не мог поступить иначе, чем поступил, а значит тратить нервы на рефлексию не стоит. Чего и вам желаю!

— У вас все так несладко? — опешила Ирина, впервые в разговоре заинтересовавшись не только личной жизнью бывшего мужа, но и его текущими делами.

— Да нет… Терпимо, не волнуйтесь, — честно ответил Морской и мысленно похвалил себя, что преодолел соблазн гордо напялить нимб героя-мученика. — Я вроде как разбился, но не очень. Рассыпался на тысячу песчинок. И в этом, собственно, стратегия спасения. Сейчас я незаметен и спокоен. Песчинки, к счастью, слишком малы, чтобы попадать в поле зрения сильных мира сего, поэтому их не трогают. А жить песчинкой — славно. Теперь моя первейшая задача случайно не увеличиться в размерах и не попасться на глаза, привлекая лишнее внимание к себе и близким.

Несмотря на то что Ирина давно уже уехала из СССР, сейчас он был уверен, что она прекрасно понимает смысл его иносказательной тирады. Впрочем, видимо, не до конца.

— Постойте, но у вас же были связи! — начала она, припомнив, видимо, симпатизировавших Морскому в юности партийных авторитетов. — И покровители…

— Послушайте, я год назад, когда вылетал отовсюду, невольно делал это невероятно звонко. Шум и треск стояли по всем газетам. Так что если бы те, кого вы считаете моими покровителями, ими действительно были — они бы вмешались. Но, кажется, теперь другие времена.

— Ну а друзья? — не сдавалась Ирина. — С вашим поразительным упрямством и нежеланием просить о помощи друзей немудрено навек застрять в песчинках. Ну вы хотя бы в доме «Слово» с кем-то говорили?

— Нет. Это нынче смысла не имеет. Там не осталось никого. Вернее, те, кто остался… — Морской не знал, как объяснить, и просто начал вспоминать. — Наталья Забила, например, лично выступала с обвинительной речью против космополитов, которых надо искоренить. Я в их числе был назван. Вы ее, конечно, знаете по книгам, а я уже и лично тоже знаю — пересекались в гостях у общих друзей. Общались, хоть поверхностно, но мило. — Ему не хотелось никого очернять. — У всех свои обязанности, дружочек, тут даже обижаться недостойно. Или еще пример: мои коллеги по газете — тоже уже уволенные и распекаемые как за то, что были у меня в подчинении, так и за их собственные работы, — недавно вспомнили, что полгода назад писали статью о Валентине Чистяковой, а фотографии, которые у нее брали, так ей и не отдали. Вы должны помнить Чистякову не только как гениальную актрису, но и как вдову Леся Курбаса, да? Я, кстати, тоже писал ее литературный портрет для журнала «Театр» да и у себя в газете материалы размещал. Конечно, через «актриса признала былые ошибки и то, что националистический подход «Березиля» завел ее в тупик, но она изменилась и достигла настоящих высот».

— Что? — Ирина, зная о любви Морского к режиссеру театра «Березиль», недоуменно вскинула бровь.

— Без этого пассажа в печать ничего не пропустили бы. А я считаю, о таланте Чистяковой действительно необходимо было говорить. Впрочем, сейчас я не об этом. Так вот, те юноши, уже уволенные, но писавшие про Чистякову раньше, пришли вернуть актрисе материалы. Она встречаться отказалась. Сказала: «Пусть оставят у швейцара»… По крайней мере так ребятам передали, ну а они пересказали мне…

— Ну а про вас она такого б, может, не сказала! — упрямилась Ирина.

— Про меня? Не сказала бы, вы правы. Лишь потому, что я не стал бы обращаться и просить о встрече. Я понимаю, какую тень бросаю на нее своим появлением. Нам, прокаженным, лучше не цепляться к здоровым людям.

— Но наверняка же в кругу ваших знакомых есть и те, у кого к любым болезням иммунитет! — витиевато завернула Ирина. — У нас, например, чуть что, так люди пишут просьбы разобраться в самые что ни на есть верха. Вы что-нибудь писали?

— Ох, нет, — отмахнулся Морской. — Это себе дороже. Тут вспоминается библейское: «Ни мне меда твоего, ни укуса твоего».

— Вы поэтому, даже зная уже, что я в Харькове и что у меня беда, не стали искать со мной встречи? — снова переключилась на себя Ирина. — Боялись бросить тень?

— Хм… Не совсем, — Морской решил признаться. — Вообще-то меня вызывал вчера Горленко и просил вас, так сказать, разговорить…

— Не захотели быть доносчиком… Понятно… — прошептала Ирина, и Морскому сделалось неловко. — А тут я к вам сама взяла и прибежала. Опять фатальные дурные совпадения… Но, может, это к лучшему? Может, и правда обратимся к Николаю…

— Решайте сами, я вам все сказал, — буркнул Морской. — Я подождал бы следующего хода от преступника — ему ведь что-то надо. Поймем что — сможем поразмыслить, с чьей помощью нам нужно с ним бороться… А может, нужно действовать на опережение. Пока не знаю, что правильно…

Они уже дошли до моста, и Ирина засмотрелась на освещенную луной плотину.

— Ее достроили как раз в год вашего отъезда, — перекрикивая шум воды, сказал Морской. — Вы ее помните или не успели посмотреть?

Ирина отрицательно помотала головой. Морской невольно залюбовался ее профилем в свете фонаря и быстро отвел взгляд, переключившись на укутанные прозрачным одеялом лунной ночи домишки Москалевки. И испытал вдруг острый приступ дежавю[12]. Давным-давно, в сороковом году, он точно так же, по этому же району, вынужденно шел пешком с красивой, очень нравящейся ему женщиной. И опасался хулиганов, и изо всех сил не подавал виду, что боится… Только в тот раз он о взаимности и не подозревал, а счастье притаилось, собираясь вот-вот обрушиться на них с Галиной в полной мере, а в этот раз обоюдность чувств была стопроцентно известна, но всякая совместность невозможна.

— Идемте! — решительно потребовала Ирина. — У вас там все, наверное, с ума уже сошли от ожиданий. Вы сами говорили, что засиживаетесь редко.

— О себе беспокойтесь! — парировал Морской.

— Для всех в гостинице я еще сплю с мигренью…

Тем не менее оба прибавили шаг.

— Мы молодцы! — сказал Морской у «Интуриста» на прощанье.

— Да, — согласилась Ирина, замерев в опасной близости и глядя ему в глаза. — В кои-то веки пообщались, ничего не испортив. Привет жене и теще! — Она резко развернулась и уже со ступенек язвительно прокричала: — Надеюсь, они примут ваши извинения за позднее возвращение, а если нет — живите на работе! В подсобке ведь у вас весьма уютно…

— Ну, начинается! — пробормотал, поморщившись, Морской. — Вам тоже всего самого хорошего!

Он, может, что-то еще бы добавил, но было уже некому. И славно.

Возле дома Морской вдруг ощутил желание купить жене цветы. Просто так, а не в качестве извинения. Давно ведь не дарил, к тому же в это время на Сумской базар как раз начинали, готовясь к завтрашней торговле, заезжать колхозные машины, и многие селяне, приезжая с ними, были не прочь продать что-нибудь свое случайным прохожим.

Увы, из первых рук букетов не нашлось. Дощатые прилавки пустовали, зачехленные грузовики мирно спали за зданием базара, а вездесущие перекупщики, как бы невзначай прогуливающиеся в свете фонарей, толкали букеты втридорога. На них Морской смотреть не стал: Галочка от таких растрат только расстроилась бы, да и — ну что греха таить — для спекулянтов он был нынче неплатежеспособен.

Уже решив отправиться домой, Морской вдруг оказался в эпицентре ажиотажа — к крытому рынку подвезли кур, и шустрая девчонка продавщица выставила в свете фар набитое товаром корыто и весы. Поставила практически под нос Морскому. Грех было не купить.

Пока невесть откуда прознавший про эти махинации народ бежал со всех сторон, Морской стал обладателем обернутой в газету длинноногой тощей тушки с торчащими из голубоватой кожи волосками и красным гребешком. С поразительной скоростью вокруг девчонки собралась толпа. Люди азартно прыгали к корыту с криками: «Да дайте ж выбрать! Я вчера еще записывался! Все лучшее сейчас поразбирают!»

Судя по всему, акция была спланированная, а приобретение — полезное и в целом подходящее на подарок.

Утром Галочка открыла глаза и улыбнулась. Прошедшая ночь была наполнена волнениями, но закончилась весело. Порадовала и обернутая в газету, словно букет, курица, и то, что, оказавшись запертыми, Морской с Ириной не нашли ничего лучше, кроме как хвастаться достоинствами своих вторых половинок. Покойному Ярославу Гроху, наверно, тоже это было бы приятно.

Печального, конечно, тоже напроисходило — хоть отбавляй. Преступник точно будет шантажировать Ирину, и бедный Морской ужасно волновался. Хоть сам всегда говорил, что глупо переживать из-за того, что не можешь изменить, но чувствовал себя ужасно. Ирине больше не к кому пойти за помощью, она пришла к нему, а он, увы, бессилен. Но это ведь еще как посмотреть! Галина, когда муж ей по секрету рассказал о происшедшем, сразу поняла, что нужно привлекать милицию. Страница дневника, которую сейчас возможно было предъявить, не содержала ничего дурного, зато могла помочь найти убийцу. И разве Коля Горленко не сможет постараться, раскрыв все дело, уничтожить оставшийся дневник? Ирина оступилась, но ведь не настолько. Тем более, она и так страдает, а Коля ведь когда-то был ей другом.

Ночью Морской внимательно слушал все эти рассуждения Галочки, но, не дождавшись выводов — а они были бы, вообще-то, утешительны, — уснул. В последние годы он вставал практически с рассветом, так что накопившейся ко второй половине ночи усталости удивляться не приходилось. Сегодня тоже — проснулся ни свет ни заря и скрипел сейчас пером в своем «полукабинете», склонившись в свете настольной лампы над какой-то бумагой.

— Доброе утро! — шепотом позвала Галочка, выскальзывая из-под одеяла. Одевшись, она распахнула шторы, впустила в комнату утреннюю свежесть и потянулась. — Ты не стучишь машинкой, чтобы меня не разбудить, или теперь решил писать все от руки?

— И то и другое, — улыбнулся Морской, уворачиваясь от поцелуя. — Еще не брился! Исцарапаю тебе щеки. Сейчас там поутихнет, и буду приводить себя в порядок, — он кивнул на дверь, имея в виду громко стучащих каблуками по паркету, снующих туда-сюда соседку и пани Ильиничну. Как всегда, эти дамы собирались на работу примерно в одно время, поэтому передвижения по кухне с ванной, уборной и коридору были регламентированы до секунды. К ним лучше было не соваться. Морской обычно уходил раньше, Галочка вставала позже, потому их в стратегии утренних перемещений по общей площади не учитывали. — А я пока доклад смотрю для Миши, — сказал он немножечко с досадой. — Он, знаешь ли, и без меня хорош. Есть ощущение, что мне дают эту работу из жалости. Впрочем, как и все другие. А, неважно! Ты знаешь, — Морской оживился и заглянул в бумаги, — что в Харькове сейчас 67 кинотеатров и киноустановок? Уже два года, как вышли на довоенный уровень. Похвально.

— Теперь знаю, — пожала плечами Галина и в который раз строго оглядела книжную этажерку. Ею Владимир отгородил себе пространство для «полукабинета». И все бы ничего, но из-за этого к столу не было доступа света от окна. — Я все еще хочу ее немного сдвинуть. Работать без естественного освещения — вредно.

— Я все еще надеюсь, что Людмила расчистит кладовку и я смогу на нашей половине поставить стол, — дежурно возразил Морской.

Они об этом говорили уже месяц. То ли от нехватки времени, то ли из уважения к памяти прежней обитательницы квартиры соседка Людмила свои полки в кладовке пока не разгребала, хотя любезно сообщила, что они ей не нужны, и согласилась отдать помещение — малюсенькое, неотапливаемое, но с окошком — на растерзание соседям. Самим лезть в хозяйственные вещи, по наследству доставшиеся новой жиличке, было некорректно, поэтому планы про кабинет висели в воздухе.

— Первый пошел! — шепнул Морской, услышав, как в коридоре хлопнула входная дверь. — Пожалуй, можно выбираться.

— Погоди, пусть мама тоже уйдет, — попросила Галя. По характеру коридорных перемещений она знала, что из квартиры вышла Людмила — Ксения Ильинична обычно закрывала дверь тише и спокойней, а соседка — в другое время робкая и незаметная — по утрам так боялась опоздать на работу, что делалась почти что одержимой, дышала тяжело, передвигалась громко и бросалась во внешний мир стремительно, как на баррикады.

Раздался звонок в дверь.

— Что-то забыла? — удивилась Галя. — На Людмилу не похоже. Она, мне кажется, всегда выходит полностью экипированная, а если что забудет, то заработает сердечный приступ от ужаса и вернуться домой уже не сможет…

— Галина, доченька, это, кажется, к тебе! — непривычно ласковым тоном позвала пани Ильинична из коридора.

Галочка с интересом побежала открывать.

За сдерживаемой цепочкой приоткрытой дверью стояла… Ирина Грох.

Галя никогда не видела ее раньше, но по осанке, по глазам, по модному плащу — да по всему! — безошибочно идентифицировала много раз описываемую когда-то Морским не слишком ладящую с внешним миром красивую, но словно сотканную из внутренних трагедий талантливую балерину.

— Нет, это к Владимиру, — быстро справившись с накатившим волнением, Галочка открыла дверь. — Здравствуйте, Ирина, рада встрече.

— Рады? — Гостья удивленно вскинула брови. — Это очень хорошо. Я так и хотела. Вы Галина, новая жена Морского?

— Да уж не старая, — вмешалась Галочкина мама, хохотнув. — Хотя они с Владимиром уже десять лет счастливо женаты, так что….

— Это моя мама, Ксения Ильинична, — представила Галочка, предчувствуя неприятности.

— Приятно с вами познакомиться, — вежливо улыбнулась гостья и чуть заметно присела.

— Взаимно! — чинно кивнула пани Ильинична, — Со мною, кстати, можно без этих реверансов и на «ты». Я всего на четыре года старше Владимира, и ты, Ирок, судя по всему, — тут она — о ужас! — демонстративно пробежалась глазами по лицу и фигуре гостьи, — моя ровесница.

Галочка точно знала, что это мама нарочно. О том, что гостья младше лет на десять, она была прекрасно осведомлена, к тому же бывшая жена Морского выглядела моложе своих лет. Желание обидеть было столь явным, что Галочке сделалось ужасно стыдно.

— Простите, — начала она, — мама плохо спала этой ночью, а сейчас нервничает, потому что спешит. В их Дворце культуры с опозданиями строго борются…

— Все в порядке, — ответила Ирина. — Я потому и пришла. Переживала, что вы плохо спали. Хотела лично разрешить проблемы, возникшие из-за нашего с Морским ночного… э-э-э… недоразумения.

— Какая трогательная забота! — Ксения Ильинична вошла в раж. — Но повода для нее нет. Проблемы — это не про нас. У нас все хорошо. Чего и вам желаю!

Тон был такой, что Галочка не выдержала и прошептала:

— Мама, как не стыдно! — и снова обратилась к гостье: — Извините!

— Я понимаю, — улыбнулась Ирина. — Я тоже довольно долго уже во взрослом возрасте жила с родителями, и у нас все тоже было… хм… интересно…

Тут Галочкина мама, не прощаясь, вышла из дома, грозно хлопнув дверью.

— Но не настолько… — растерянно констатировала гостья, стряхивая с головы обсыпавшуюся от удара штукатурку.

Под вопросительно-требовательным взглядом Ирины Галочка почувствовала себя неловко. Подумала, что к чаю, как назло, ничего нет, и что она, проснувшись, даже не причесалась. И лишь потом сообразила, что гостья пришла к Морскому. Впрочем, он и сам уже сообразил, что нужен.

— Ирина! Вы? Как вы здесь оказались? — Глаза его светились одновременно негодованием и теплом.

— Приехала, чтоб лично заверить вашу супругу, что вы вчера случайно задержались, — забормотала Ирина. — Вот вам, Галина, сувенир! — Она вытащила из ридикюля миниатюрную картонную коробку — повыше и поуже, чем для пудры, но слишком круглую, как для духов или украшений. — Лак для ногтей. Довольно стойкий, — проговорила, будто извиняясь. — Не знаю, пользуетесь ли вы ярко-алым цветом, но у нас все от такого лака без ума. Мне передали пару флакончиков из Парижа от бабушки. Она большая модница, вы не подумайте! — Было видно, что Ирина боится кого-либо обидеть.

— Я и не думаю! — засмеялась Галочка, с интересом изучая диковинную упаковку. — Спасибо, я давно мечтала о таком.

— Фу-ух! — с явным облегчением вздохнула гостья. — Я так боялась подарить что-то не то. Я вечно делаю не то, вам говорили?

— Нет, но Галина умный человек и, разумеется, раз вы пришли, сама это уже тоже видит, — не слишком вежливо вмешался Морской и набросился на Ирину: — Мы же договорились, что я к вам сам приду. Под официальным, так сказать, предлогом.

— В том-то и дело, — ответила гостья. — У нас сегодня сущее безумие! В десятый раз снимают показания. Нам просто не дали бы поговорить. А так я всем, смеясь, рассказала, как вчера хотела навестить вас на работе, и как нас закрыли, и что мне теперь, похоже, надо явиться лично, извиниться перед вашей супругой… Все поняли всё правильно, и после дачи показаний меня машиной привезли сюда. Шофер внизу. Мой визит оправдан и выглядит естественно.

— Ну вот что! — Галочка, наконец, сумела собраться с мыслями. — Вы располагайтесь, а я пока что отлучусь.

— Куда? — хором воскликнули присутствующие. Ирина с изумлением, а Морской с явным испугом.

— Или вниз в магазин, или на базар, или к соседям, — честно ответила Галочка. — Добуду что-нибудь накрыть на стол. — Предупреждая Иринино «не стоит», она решила объяснить все прямо: — Вам, как я понимаю, нужно поговорить наедине.

— Морской, да она чудо! — услышала Галина, убегая собираться. — Вы, право, недостойны!

Визит Ирины поначалу показался Морскому глупой прихотью. Впрочем, чем дольше она объясняла, что к чему, тем больше походило, что привело ее сюда не только любопытство.

— Да, я хотела посмотреть, как вы живете, — не слишком спорила в ответ на обвинения она, когда Морской предложил пройти в комнату. — Но и другого способа поговорить не вижу. У вас хоть не толпится ни милиция, ни все эти сочувствующие ответственные лица с завода или откуда они там. Тем более, как только я произнесла вслух, что с нами приключилось этой ночью, все наперебой начали твердить, что я должна поехать к вашей жене и извиниться.

— Какие у вас мудрые советчики! — в сердцах вздохнул Морской. — Зачем вы им про нашу встречу рассказали?

— Выхода не было, — ответила Ирина. — Мимо спящей администраторши я проскочила незаметно, но поднявшись на этаж, обнаружила, что потеряла ключ от номера. Пришлось спуститься и во всем сознаться. Приятно быть иностранкой в хорошей гостинице. Она меня почти не распекала. Так, поворчала, но запасной ключ дала. Я помню, когда еще работала в Киеве и мы с театром были на гастролях, я потеряла гостиничное полотенце. Или не я, а моя соседка по комнате, но разбираться не стали. Вызывали милицию, и потом обеим выписали штраф, который долго еще вычитали из жалования. Ярослав, когда услышал про случай, был ужасно удивлен. Никак не мог понять, почему мы не имели права рассчитаться за утерю на месте…

В коридоре скрипнула дверь. Ирина вздрогнула, и Морской только сейчас понял, в каком она ужасном напряжении.

— Все в порядке, это Галочка ушла в магазин, — заверил он, многозначительно добавив: — Пойдемте на балкон. Там шум от улицы, и это хорошо.

— Вот-вот, — понимающе кивнула Ирина. — А у нас в гостинице и шума нет, и за каждой стенкой милиционеры.

Тут в дверь настойчиво и характерно три раза позвонили. Морской оторопел.

— У нас, похоже, тоже, — нахмурился он. И пояснил: — Так трямкает звонком только Горленко. И это очень странно, что он здесь.

— Он сам идет к нам в руки? — попыталась пошутить Ирина.

Но Морской уже не слушал, мысленно настраиваясь на официальный отрешенный тон и максимальное хладнокровие.

А вышло все совсем иначе.

— Значит так! — горячо зашептал Горленко, утащив Морского на балкон. Ирину усадили с первой попавшейся книгой в полукабинете, уговорив дать мужчинам время на важный разговор. — Что бы вы про меня ни думали, но мне важнее совесть. Поэтому по долгу былой дружбы считаю, что обязан предупредить, — он нервничал, и Морской сначала тоже насторожился. — Каждый ваш шаг сейчас как на ладони, — продолжил Коля. — Следят-то за Ириной. И только в целях ее безопасности. Но она, как видите, от вас не отходит, а значит… Короче… Я знаю, на что вы вдвоем способны, и очень вас прошу: не натворите глупостей. Никаких встреч с нежелательными элементами, никаких попыток показать жизнь в том виде, в каком она вам видится. Ирина уедет, а вы останетесь, и вам потом за это отдуваться.

— А в каком виде, как вам видится, мне видится жизнь? — Морской сто раз давал зарок не ерничать над Колиной манерой изъясняться, но не сдержался. — И как мне отличить «желательные» элементы от других?

— Вы знаете, о чем я, — сдерживая себя, рявкнул Коля. — Вам на себя плевать, так пожалейте Галю и Ларису. Нет, — спохватился он, — общайтесь на здоровье! У нас все счастливы, что Ирина Грох доверяет вам. Меня сегодня спрашивали, насколько это может быть серьезно. Я честно отрапортовал, что к вам противоположный пол ужасно льнет… Пусть знают, что вы в глазах зарубежной интеллигенции — ценная личность. Это вам на руку.

— Да как не стыдно! — Морского понесло: — Вы говорите пошлости! Кроме того, изображаете участие всего лишь потому, что вам сейчас нужно мое расположение и вы надеетесь, что я вас буду держать в курсе рассказов Ирины! Тьфу! Общаюсь с иностранкой — значит, «на заметке». Это и ежу ясно. Вы сообщаете мне очевидный факт с таким видом, будто делаете одолжение! А где были ваша совесть и ваш долг былой дружбы год назад? Тогда я действительно не ждал подвоха. Тогда бы и предупреждали! Я не говорю — не писали бы письмо, все мы не святые. Но хотя бы просто рассказать о готовящейся опале вы могли?

Морской замолк, пытаясь отдышаться. Он столько раз обещал себе, что не унизится до этих глупых разборок с Колей, но вот теперь сорвался…

— Я ничего не понял, — глупо моргая, Горленко уставился на собеседника. — Повторите. Но только так, чтоб все было прозрачно. Что за письмо и о какой опале?

— Что ж, ладно, — Морской взял себя в руки. — Понимаю, неприятно. Давайте делать вид, что мы не поднимали эту тему. Мы год назад уже друг другу все сказали, и хватит.

Следующие десять минут превратились в форменный допрос. Горленко яростно вытягивал ответы, и из того, как он нелепо заходил с разных сторон и как неловко формулировал вопросы, вдруг стало ясно, что к злополучному письму Коля, возможно, был непричастен.

— Но как же так? — растерялся Морской. — Вы сами мне признались, пересказав тогда у нас весь текст…

— Пересказав? — Николай нахмурился. — Но вы ведь сами спросили мнение! И я его озвучил. Пользуясь общеизвестными формулировками. Да эти же цитаты вам слово в слово любой дурак расскажет. Если он, конечно, слушает радио и не спит на политинформации на работе.

— Черт… — Морскому стало стыдно. — Простите… Вы, выходит, не предатель. И не трус. А попросту дурак.

— То-то! — обрадовался Коля, услышав извинения, но тут же спохватился: — Что???

— Ну, то есть не «дурак» в обидном смысле, а как ты и сказал: «любой дурак». — Морской не к месту вспомнил разговор рабочих в подсобке и глупо прибавил: — Не в жизни, а во всем таком… прям жах…

Тут пришла очередь Горленко негодовать.

— Да как вы так могли подумать? — немного даже заикаясь от возмущения, шпарил он. — Да если б я чего-то и писал, то сразу б вам под нос подсунул строки. Зачем бы я в газету доносил? — Он глубоко вздохнул и продолжил более сдержанно: — Что значит «из-за дочки»? Да, были проблемы с бумажной волокитой. Но вы же знаете мою Свету, они в библиотеке так поднаторели в составлении бумаг, что победят любой бюрократизм. Неужто за какие-то бумажки я стал бы вдруг про вас писать в газету? Хоть правду, хоть неправду… Общаться с вами и тут же за спиной строчить кляузу? Да кто б меня просил? У нас не идиоты. Знают — плюну в рожу, мало не покажется…

Он глянул на Морского очень гневно, и тот, пытаясь отшутиться, закрыл лицо руками, будто опасаясь плевка.

— Не кривляйтесь! — рыкнул Коля. — Что вам мешало сразу рассказать мне, в чем подозреваете, а не кидаться оскорблять и ругаться? Поговорить по-человечески, а не обижаться, как закрытый и напыщенный сундук? И потом, с чего вы вообще взяли, что вам говорили про меня? Имени, как вы сказали, не называли…

— Да, я не унижался до расспросов, — виновато вздохнул Морской. — Сказали, что-то вроде «Общественное недовольство — полбеды, вы посмотрите, что написал ваш близкий друг». И дали мне перепечатку письма… Которое вы мне потом пересказали…

— У вас что, мало близких друзей было? — не унимался Коля.

— Мало, — сказал Морской твердо. — На тот момент был, собственно, один… И я его, похоже, умудрился потерять…

Они несколько секунд молча смотрели друг другу в глаза.

— Потерять? — оторопело повторил Горленко. — Я, что ли, вещь или девица, чтобы меня терять? Не дождешься!

Они непременно вместе рассмеялись бы, но тут из комнаты раздался страшный грохот. Заскочив в дом, Морской увидел обломки книжной этажерки и робко пытающуюся поставить их на место Ирину.

— Я потянулась к книге с верхней полки, и вот, — растерянно сказала она.

— Вы влезли на самый верх, чтобы пробраться к форточке и нас подслушать! — безжалостно констатировал Морской.

— Да, — согласилась Ирина. — Так и было. За полки — извините. Все было хорошо, но я пошевелилась, и вот… — И тут же радостно и бодро сообщила: — Что ж, раз всё уже понятно, считаю, что мы можем доверить вам, Горленко, тайну. Мою тайну про дневник…

Иногда Галочка жалела, что дома нет самовара. Чаепитие с баранками выглядело бы тогда стилистически оправданным. Впрочем, все и так шло неплохо. Ирина уютно примостилась на табуретке между подоконником и столом и выглядела вполне удовлетворенной. Сначала, когда Галочка только вернулась из магазина, и Морской попросил ее занять гостью, Ирина пыталась спорить, мол, и чаевничать сейчас не время, и этажерку она хочет починить собственноручно, и вообще разговоры о ней без нее считает верхом неприличия, но мужчины были непреклонны.

«“Мужчины”, а не один Морской!» — крутилось в мыслях Гали. Вернувшись с базара и обнаружив в квартире Николая, к тому же видя, что Морской его визит отныне свинством не считает, она ужасно радовалась. Внешне, конечно…. Галочка благоразумно сделала вид, что удивляться нечему, и приветливо поздоровалась с Колей, но на самом деле ждала момента, когда сможет спросить мужа, что происходит. Вместо этого Морской заговорил о другом. Причем еще и не с Галочкой, а с Ириной.

— Я знаю, что и как рассказать Горленко правильно, — сказал он гостье на кухне, пока Коля возился с полками в комнате. — Легенда почти соответствует правде: в вашем дневнике много личных подробностей, которые вы не хотите передавать в чужие руки. Я подниму эту тему осторожно, а вы наверняка наговорите лишнего. Хотите обезопасить себя — не мешайте, — и добавил уже более мягко для Галочки: — Пожалуйста, пообщайтесь немного без нас. Отвлеки ее чем-нибудь!

Вот Галя и отвлекала. Кажется, даже успешно.

— Обычно я себе такого не позволяю, — говорила Ирина то ли о противопоказанных балеринам бубликах, то ли о сломанной этажерке, то ли в целом о своем внезапном визите. — Но сейчас столько всего навалилось, что мне уже, кажется, можно всё.

— Кстати, о «можно всё», — Галочка почувствовала себя хищницей, но решение уже созрело. — Я, конечно, никогда не предполагала, что увижу вас лично. Но думала, если увижу, спросить… Это не совсем вежливый вопрос…

— Любопытно! — Ирина вопросительно вскинула брови и, кажется, ни капли не смутилась.

— Только не обижайтесь, — попросила Галочка. — Просто если я сейчас не отважусь, то уже никогда не спрошу. А мне действительно интересно. Как же так вышло? Вот вы живете с Владимиром и вполне счастливы, а потом — оп — в одночасье решаете все разрушить. И всего через два года выходите замуж снова.

— «Всего»? — переспросила гостья. — Вы поразительный человек, девочка. Я, да и большинство моих знакомых, сказали бы «целых два года». — Она улыбнулась немного лукаво и посмотрела на Галю, как на маленького ребенка. — Но ваш вопрос мне понятен. Его многие задавали. Обычно я, кстати, не отвечаю. Но вам, конечно, расскажу как есть. И передайте это все Морскому при случае. Он сам не спросит, а напридумывал уже себе наверняка каких-то гадостей. — Галочка хотела возразить, но Ирина не дала вставить и слова. — Я не была знакома с Ярославом, пока жила в Харькове, — твердо сказала она так, будто защищалась. — И от Морского я уезжала вовсе не из-за «удачно подвернувшегося иностранного инженера», как судачили мои коллеги в костюмерной и как, наверное, думаете вы.

— Совсем не думаю, — заверила Галочка. — Я о другом…

Ирина будто не слышала.

— Столицу переводили в Киев, часть нашей труппы обязана была уезжать, и я не стала противиться судьбе. Морской знал почему. Хотя бы потому что, работая в столичном театре, когда-нибудь поехать в зарубежные гастроли и увидеться с матерью шансов было в разы больше, чем если бы я оставалась в Харькове. Никакого конкретного плана в то время у меня не было, ни о каком повторном замужестве я не думала. — По тону Ирины было не совсем ясно, оправдывается она или обвиняет Галочку в подозрениях, которые той, кстати, даже в голову не приходили. Но объясняться было некогда. Ирина продолжала: — И тут появился Грох. Как выяснилось, наши семьи были связаны давней дружбой. Давным-давно, когда их страна только создавалась, Чехословацкое правительство заседало в Париже, и моя бабушка, живущая уже тогда во Франции, была дружна с сотрудниками и во многом даже помогала им. Другими словами, Ярослав — племянник близкого друга моей семьи. А кроме этого он — честный коммунист и инженер, регулярно приезжавший в 1930-е из Праги в Ленинград. Узнав о наличии у Грохов такого интересного родственника, мои родные попросили его разыскать меня в Союзе и… Вы уже, наверно, догадались. Планировался брак по расчету. Ярослав приехал из Ленинграда в Киев как бы просто погулять, пришел на спектакль и словно потерял голову от страсти ко мне. Мы создавали видимость бурного романа, мотались как сумасшедшие — то он ко мне в Киев, то я к нему в Ленинград. Он осыпал меня при встречах цветами, я в разлуке обрывала телефон его гостиницы… Еще мы беспрерывно слали друг другу письма и телеграммы. Особенно телеграммы — уж их-то точно внимательно изучат. При этом, оказываясь наедине, мы чувствовали себя неловко и старались даже особо не разговаривать. Сейчас я понимаю, как это было глупо. О! Столько зря потраченных ночей… Если б я понимала, что он уйдет из жизни так рано, то… — Ирина опустила голову, запнувшись, но через миг уже была способна снова говорить. — Когда он обратился к руководству с просьбой позволить наш брак, никто не удивился. Все уже привыкли, что я кругом таскаюсь за своим «другом сердца». Он был на хорошем счету. Поэтому чинить препятствия не стали. Предупредили лишь, что мне дорога за пределы СССР закрыта. И если он и правда собирается связать со мной жизнь, пусть остается в Союзе. Наш план рухнул. Понятно, что Ярослав должен был спокойно уехать к себе, сообщить моим родным в Париж о нашем провале, извиниться перед дядей, что не помог его друзьям, и жить себе дальше. Но он был чудак из тех, что никогда не сдаются. Сказал: «Посмотрим, как они обойдутся без моей работы в Праге» и вдруг прибавил: «Но есть серьезный риск, что обойдутся, а я без вас уже не проживу». — Ирина улыбнулась, вспоминая. — Меня как током ударило. Я поняла, что все эти полгода были не из-за просьбы моей бабушки, а… из-за меня. И это новое восхитительное чувство — знать, что ты кому-то, сама того не зная, действительно нужна — меня сразило наповал. Все прежние поклонники мной, безусловно, восхищались, но рисковать репутацией, всерьез связываясь с барышней «из бывших», никто не мог. Чему я, честно говоря, была ужасно рада — прекрасно, когда легко отшить навязчивого ухажера простейшей фразой: «Вот у нас, в институте благородных девиц…» — Теперь ее улыбка стала мрачноватой.

— Неправда! — перебила Галя. — Морской не из таких. Он всегда говорил, что талант и профессионализм дороже чистой анкеты…

— Разумеется, — без всякого сарказма согласилась Ирина. — Я сейчас не про него. А если про него, то все ведь еще хуже. Он знал, что я здесь задыхаюсь и что мне надо уезжать. Знал, но даже Харьков ради меня не смог оставить.

— Да дело ведь не в переезде! — включилась Галочка. — А в том, что вы однажды вдруг решили, что будете менять свою жизнь. С ним или без него. Как будто он — пустое место.

— Все верно, — спокойно согласилась гостья. — Это глупое «как будто» нас и разрушило. А вот для Ярослава была важна не собственная важность в моих глазах, а я. Он даже в 39-м, когда мы уже жили в Праге и туда пришли фашисты, думал не о том, чтоб я была к нему поближе, а о моей безопасности. Он отослал меня во Францию, и мы с родителями — точнее с мамой и ее мужем — прятались в деревне неподалеку от Парижа и каждый вечер молились, чтоб Ярослав остался жив. Хоть понимали — шансов мало. Как глупо! — Она вернулась в реальность и моментально словно почернела. — Быть одним из немногих выживших чехословацких подпольщиков и погибнуть в своем любимом СССР от рук мелких жуликов…

— Простите, что я завела этот разговор, — Галочка почувствовала, что сейчас расплачется.

— Ах, точно! Я ведь не дорассказала, — неверно поняла ее Ирина. — Итак, в 36-м году мы с Ярославом расписались. Собирались пожениться фиктивно, а вышло на самом деле. Он остался в Союзе. А через год нам повезло — какое-то высокое начальство осознало, что Ярослав полезней все же в Праге. И меня выпустили с ним. Это и правда было чудо! — Она с явным усилием вернула на лицо слабое подобие улыбки. — С тех пор меня все время спрашивают, как это я оказалась в Чехословакии. Я говорю про чудо и молчу про остальное. Сейчас я даже рада, что есть кто-то, кому можно сказать правду, так что ваш вопрос совсем не бестактный, зря вы извиняетесь.

— Я, если честно, спрашивала не об этом. Но, знаете, не важно, — торопливо заверила Галочка. — Я не имела права бередить вашу рану. Это я от эгоизма!

Ирина глянула так требовательно, что Галочка не решилась хитрить.

— Меня интересует не то, как вы уехали, а то, как вы сумели жить дальше, забыв, что натворили… Как вы смогли оставить Морского? Как можно так больно ранить родного человека? — Галочка вдруг почувствовала, что все ее вопросы риторические, и совсем растерялась. — Я поняла бы, если бы вы с ним были в ссоре или если бы отношения сошли на нет… Но вы ведь сознательно резали по живому. И потом смогли снова жить счастливо. Как?

— Вы упрекаете или хотите уйти от мужа и просите поделиться опытом? — серьезно спросила Ирина.

— Упрекаю! — Вопрос был нарочито издевательский, и Галочка рассердилась. — Вы не представляете, в каком ужасном состоянии был Владимир, когда вы его бросили! Бесконечные компании, куча женщин, вечеринки до утра… А потом, почти без сна, бегом в редакцию, чтобы, словно в запое, забыться в работе…

— Вы сами себя слышите? — Ирина даже не пыталась понять. — Такой «ужасной жизни» позавидовал бы каждый!

Галочка себя слышала. И помнила, как Морской катился под откос с одной лишь целью — никогда не оставаться наедине с собой и не иметь возможности думать об Ирине. И боль была совсем не сиюсекундной — он бегал от нее шесть лет, пока судьба не организовала им с Галиной встречу.

— Какой «ужасной жизни»? — В кухню заглянул довольный Коля. — Я тоже не прочь позавидовать, расскажите!

— Рассказываю, как ездила в командировку с мужем в США, — не моргнув глазом, соврала Ирина. — Он ехал по партийной линии, секретно. Изображали семейство фабрикантов. Моя задача была милой — строй из себя веселую пустышку и радостно смотри по сторонам. И вот хочу сказать, что там повсюду, будто постовые у вас на улицах, стоят аппараты для духов. Кинул монетку, выбрал аромат, тебя попшикает. Я возьми тогда и скажи: «А в Советском Союзе, как я слышала, люди покупают духи бутылками. И ароматы достойные. «Красная Москва», например, один в один «Шанель № 5»[13]. Американские дамы меня за это невзлюбили, а Ярослав кричал, что запрёт в номере и не позволит выходить. Не время, мол, давать отпор буржуазии, мы не затем так вырядились, чтобы ты сама всем рассказала, что знаешь что-то о жизни в СССР… Вот это новость! — Только сейчас оглядев кухню, она увидела кошачью миску и переключилась на еще более наигранные эмоции: — У Морского что — кошка? Теперь я окончательно поверю, что он стал семьянином.

— Стал, — подтверждающе закивал Коля. — Хоть это кот, причем соседский, да еще и кот-невидимка: сколько я тут ни был, он ни разу на глаза не попался.

Немного пообсуждали Миньку, немного — метаморфозы Морского, уже почти и до погоды дошли, но Галочка не выдержала:

— Как продвигается расследование убийства Ярослава Гроха? — спросила напрямую.

— Не могу сказать, — отрезал Коля, но тут же пояснил, смягчая смысл: — Я обещал Морскому без него обсуждение не начинать, а он там где-то возится.

— Я не вожусь, а собираюсь на работу! Мне в собор пора, — Морской наконец-то возник на пороге.

— Куда? — ошарашенно переспросила Ирина.

— По работе в контору, — пояснил Морской. — Католический собор нынче отдали под базу кинопроката, так что, курсируя между фабрикой и базой, все мы буквально мечемся меж двух церквей… Ходят слухи, что вот-вот еще в лютеранской кирхе на Театральной площади нам помещение выделят, — он понял, что отвлекся, и вернулся в реальность. — Не имею права опаздывать, так что вам все же придется говорить без меня. Как бы меня это ни пугало. Я сейчас вкратце всех введу в курс дела, а дальше вы уже сами разбирайтесь, ладно?

Он волновался, но Галочка не уловила, из-за чего больше: из-за того, что время поджимает, из-за того, что так и не побрился, или из-за того, что Ирина будет слишком откровенничать с Горленко.

— Так не пойдет! — твердо сказал Коля. — Ты не с того начинаешь. Ты, кажется, мне что-то обещал.

— Ой, ну к чему этот официоз, — поморщился Морской, но все же сдался. — Дорогая! — многозначительно начал он и замялся, увидев, что обе присутствующие женщины с готовностью подняли головы на зов. Галочке этот факт тоже не понравился. — Галина! — уточнил муж, и она мгновенно простила сегодняшнему утру все неурядицы. — Должен сообщить, что ошибался относительно Горленко. Он не писал того письма.

— Я же говорила! — окончательно развеселилась Галочка. Она и правда много раз твердила, что вряд ли в истории с жалобами читателей все может быть так однозначно и что, по-хорошему, не мешало бы спросить у Николая обстоятельства в глаза.

— Теперь по делу, — нивелировал торжественность момента Морской. Но Коля, к счастью, выпада не заметил. — Новости две, — серьезно продолжил Владимир. — Первая такая. Я, Ирина, взял на себя смелость рассказать Николаю о ваших сложностях. И о подброшенном листе из дневника, и об обилии личных подробностей в остальных записях. Не знаю уж, о чем откровенничают дамы с дневником, но, узнав о том, как вы краснели, вспоминая, Коля обещал помочь уберечь эти записи от посторонних глаз.

— По возможности! — поправил Горленко.

— Да, но возможности у нашего угрозыска немалые, — парировал Морской. — О чем свидетельствует вторая новость. Ирина, они нашли часы вашего мужа!

— Не совсем! — Колю инициатива Морского, похоже, раздражала. — Один перекупщик засветился с ними на базаре. И тут же, видимо, поняв из газеты, что товар не просто краденый, а еще и замешан в убийстве, залег на дно. Но адрес у меня есть. Сегодня наведаемся в гости. Как кости в горло…

— Это очень хорошо! — Ирина даже встала, сложив руки на груди в знак благодарности. — Спасибо, Николай! Эти часы — семейная ценность. Гравировка «Гроху» это не про Ярослава, а про его дядю. Ему выдали когда-то за заслуги перед страной. Он, хотя вечно пилил сестру и племянника за их политические взгляды, но человек был добрый и к семейным узам относился серьезно — вписал всех в завещание. Часы, конечно, родителей Ярослава не утешат, но… — Тут она снова бессильно опустилась на табуретку. — Даже думать не могу о том, как я буду смотреть в глаза матери Ярослава после всего случившегося… Она такая милая…

— Кстати, про «милых людей», — Горленко посмотрел на Морского, как бы извиняясь. — Я не успел сказать вам одну вещь, а вы наверняка станете возмущаться, что умолчал… Нашего кадра-перекупщика на базаре увидела Лариса. Я огорчился, потому что обращение к спекулянту свидетельствует о крайней глупости преступника, а дураков ловить всегда сложнее — они непредсказуемы и сложны, как сто рублей. Но… В общем, чтобы не спугнуть зацепку раньше времени, именно Лариса пойдет сегодня к перекупщику, как бы желая приобрести часы.

— Что? — возмущаться стали сразу все.

— Да не волнуйтесь! — защищался Горленко. — Она же не одна пойдет. Она со Светой. Светик будет изображать модную кралю, мечтающую прикупить часы в подарок богатенькому папе. А Лариса сыграет роль сводницы. Мол, видела часы и не могла не рассказать подруге. Конечно, за вознаграждение. Ничего сложного. — Оправдание выглядело неубедительно, и следователь сдался: — Ладно. Товарищ Морской, если получится до четырех освободиться и если обещаете, вернее обещаешь, не мешать, то могу взять с собой на операцию. Наведаемся, следом за Светиком с Ларисой, к нашему перекупщику для разговора.

На том и порешили. Когда все разошлись — Морской к Мише Сальману, а Ирина с Колей в отделение для записи подробных показаний про предполагаемого шантажиста, — Галочка подумала, что утро, в общем, было хоть и тяжелым, но хорошим: Морской с Горленко помирились, а сама она сумела высказать то, что давно отягощало ее душу. А поняла Ирина или нет — совсем не важно.

— Спасибо! — Обычно на заданиях водитель Егоров был молчалив и собран, но сейчас не унимался. — Нет, правда! — Он хлопал ресницами, бросал на Колю восторженные взгляды и то и дело отвлекался от дороги. — Я ведь, когда просил замолвить за меня словечко пред Глеб Викторовичем, и не надеялся уже ни на что. А тут — такой успех. Жалко, конечно, что переводят от вас и на новом месте с баранкой придется распрощаться… Но выговор в трудовую не занесли. И вот сейчас вызвали для вашего задания так, будто я ни в чем и не виноват. Спасибо! Большое, как говорится, человеческое… Не зря у нас в отделении говорят: хочешь результата, обратись к Горленко.

— Очень приятно это слышать! — отвечала ему Света. — Люди вашей специальности все такие суровые и будто бы стесняются говорить хорошие слова. Даже молодежь! А вы — открытый и добрый! Спасибо.

— Болтливый только очень, — не выдержав, отрезал Коля. Ему все это слушать было до крайности неловко. Во-первых, про Егорова он в разговоре с начальством не вспоминал и даже на задание машину не просил. Глеб сам решил, мол, дело показательное, все должно быть по высшему разряду, и вызвал Егорова, которого, как оказалось, вот-вот должны были разжаловать и перевести. Чему парнишка радовался и за что благодарил — было совершенно не ясно. К тому же своими словоизлияниями он откровенно мешал делу — Николаю перед операцией хотелось дать последние наставления Свете и Ларисе.

— Да я молчком молчу! — завелся парень. — Всегда молчал на заданиях и сейчас буду. Просто поблагодарить же надо. А так — да. Болтун — находка для шпиона, как говорится. Мое дело крутить баранку, я и кручу…

— Это прекрасно! — засмеялась Лариса, перебивая. — Можно прям хоть сейчас фельетон в газету писать. Папа Морской, не хочешь заняться? Длиннющий монолог, в котором человек рассказывает, как уважает молчание и тишину….

— Стихотворение «Болтунья», Агния Барто, 1934 год, — коротко ответил Морской и добавил нервно: — Все сюжеты давно уже написаны до нас. И подобный нынешнему — с подставными покупательницами для задержания преступника тоже встречался в литературе неоднократно. Заканчивался обычно перестрелкой.

Морской, Лариса и Светлана ехали сзади, и Коле, чтобы быть услышанным и видеть реакцию, приходилось разворачиваться с переднего сиденья.

— Мы пишем свой сюжет! Не надо сгущать мрачность, — попросил он. — Кондрашин тип, во-первых, безопасный, а во-вторых — пугливый. И жадный, что для нас особенно приятно. Какая перестрелка? С чего ему вдруг ссориться с клиентками? Все правдоподобно. Лариса видела его с часами на базаре, рассказала про них своей богатенькой подруге, — на этих словах Света громко вздохнула. Она хоть и готовилась, вживалась в образ и репетировала роль, но все же сомневалась, сумеет ли хорошо сыграть.

— Тут постоим? — спросил тем временем Егоров, сворачивая на обочину. Густые заросли вдоль Чеботарской улицы идеально подходили для укрытия. Ты вроде в двух шагах от домов, но машина из окон не видна. Да и случайным пешеходам в глаза особо не бросается. — Только номер дома глянуть бы надо. Кажется, тот, но может и нет. Тут черт ногу сломит с этой нумерацией.

— Дом тот, я его знаю, — оживился Морской. — А с нумерацией проблемы, потому что одна сторона улицы в конце XIX столетия уже входила в черту города, а другая — еще нет. Номера потом не меняли, вот и… Проверим-ка вашу смекалку — оглядитесь и скажите, какая сторона вошла в черту города первой? Подсказка: деревянные дома в то время строить в городе запретили.

— Только не сейчас! — зашикали вокруг. — Нам не до лекций по истории! Вы что?

— Ленивый мозг не терпит испытаний, — пробормотал Морской и отвернулся к окну.

Дождавшись, пока дребезжащий трамвай проковыляет мимо, Коля выскочил на мощеную мостовую и скомандовал:

— Так-с, дамы, выходите! Еще раз повторю: ваша задача — убедить Кондрашина показать часы. Получится купить — прекрасно. Нет — ничего страшного. Главное — рассмотрите предмет. Чтобы Кондрашин был уверен, что вы обе с полным основанием дадите потом показания против него. Он должен испугаться, когда мы заявимся. И не скупитесь — все купюры переписаны, и он их все равно потом отдаст. Удачи! Если что — мы тут.

По тому, как Света решительно толкнула дверь авто и как уверенно направилась к подъезду, Коля понял, что жена по-прежнему ужасно нервничает.

— Все должно пройти хорошо, да? — спросил он у Морского, внезапно тоже запаниковав. И тут же мысленно выругал сам себя за пробившуюся в тоне неуверенность.

— Всенепременно, — мрачно кивнул Морской. — Знать бы еще, у кого. Если у нас, то ладно, а то ведь может, что и у преступников… Выйдем? — Присутствие шофера его явно тяготило.

Чтобы не маячить, присели прямо на подножку эмки.

— До сих пор не могу поверить, что ты используешь мою дочь для этих целей, — Морской покосился на забитые фанерой окна подъезда второго этажа, где как раз сейчас должны были проходить Лариса со Светой.

— Было бы глупо использовать кого-то другого, — прикуривая, отозвался Коля. — Лариса видела часы у перекупщика, в ее визите нет ничего подозрительного. Все под контролем, хватит нагнетать…

— А нельзя было обойтись без подставных уток? Адрес знаешь, крепкие ребята в штате имеются. Пришел бы с обыском, получил бы все, что хочешь.

— Нельзя, — ответил Горленко кратко, уже жалея, что взял с собой Морского. Но осознав, что все равно какое-то время придется тут сидеть и ждать, решил, что можно и пообъяснять. — Шумиху раньше времени устраивать негоже. Кондрашин — тертый малый. Не зря у него прозвище до сих пор осталось — Циркач. Все знают, что торгует чем попало, но на облавах никогда не попадался. Буквально — только что ходил с товаром, охотно всем его расписывал и тыкал в нос, но когда с другими бравыми торгашами оказывался в участке, найти у него ничего не могли. Я, говорит, просто гулял, люди спрашивают, я рассказываю, где достать. «А сам не торгую, что вы… Разве что по мелочам». Если его с поличным не застать, провернет с часами тот же трюк.

— Так он и при Свете с Ларисой провернет…

— Все может быть, — вздохнул Коля. — Не выйдет по-хорошему, расколем как положено. Дело-то серьезное. Но не хотелось бы. Вообще мы с ним, конечно, непростительно затянули. Следили, думали, он выйдет на контакт с преступником. Но не сложилось, так что надо действовать. Надеюсь, он сейчас товар предъявит и будет наш. Как только убедимся, что часы те самые, так и начнем. Так, мол, и так, приперли тебя к стенке, продаешь краденое, да еще и снятое с покойного. Расскажешь, кто тебе часы эти отдал и как его найти — легко отделаешься. Нет — сдам дальше по инстанциям.

— А если он и есть убийца? И обозлится на Ларочку со Светой… — не унимался Морской.

— Я где, по-твоему, работаю? — возмутился Николай. — Естественно, мы все проверили. В день убийства Кондрашин до вечера крутился на базаре. Был бы убийца — брали бы без разговоров. А он лишь хвост, который приведет к самой собаке.

— Ну, может, в булочную он не пошел, но к отравлению причастен. Ты же говорил, что на блошиный рынок компания Гроха тоже заходила. Им Вера рассказала, что там бывают интересности…

— По времени не сходится. Да и по фактажу. Медицинский отчет показал, что вещество — снотворное из разряда тех, какими аферистки подпаивают кавалеров, чтобы потом, согласившись на просьбу уединиться, спокойно обобрать уснувшего беднягу. Время отравления примерно известно. Выходит, что нашим пострадавшим подсыпали отраву в саду Шевченко, когда Ирина с Кларой отдыхали у ротонды, а Грох бегал к будке «Пиво — воды» и принес три стакана газировки.

— Как так «принес»? — удивился Морской. — Давно у нас можно уносить с собой стаканы? Что, взял все три стакана, что есть у бедной продавщицы, и ушел к ротонде? И очередь его не растерзала?

— Ирина говорит, что Грох по долгу службы всегда носил в портфеле коробку с тремя стаканами. Ну, то есть не всегда, а лишь в Союзе. Сам понимаешь, должность частенько обязывала с кем-то закреплять теплое общение…

— Не понимаю, — фыркнул Морской. — Мне всегда хватало одного… Зачем же три?

— Грох его знает, — протянул Коля. — Уже, увы, не спросишь… Женщина из будки ничего подозрительного не заметила. Ну, поскандалил с нею гражданин, но своего добился, унёс с собой три газировки с клюквенным сиропом.

— Небось подельник Кондрашина подсыпал в эти стаканы отраву, пока Грох препирался с продавщицей, — вернулся к теме Морской. — Допустим, перекупщик приметил иностранцев на базаре и навел преступника, который пошел за ними в парк. Циркач твой может быть очень опасен!

— И может быть, и есть, — ответил Коля честно. — Но Света и Лариса начеку, а в соседней с объектом комнате уже сутки дежурят мои люди. Соседка очень милая попалась, она так хочет выселить Кондрашина, что даже согласилась временно съехать к невестке в пригород. Ты нервничаешь, потому что мало знаешь, — Коля вспомнил, что главных новостей Морскому пока не сообщил. — Естественно, как только Лара рассказала про часы, я рванул на Благбаз. Кондрашина уже и след простыл, но наши осведомители его прекрасно знают. Похоже, он как только понял, что ему подсунули часы убитого, так от греха подальше побежал домой и с горя выпил. А он запойный — если начинает, неделю потом дома сидит и на промысел не ходит. С тех пор как прибежал вчера с базара — из квартиры не выходил, гостей не принимал и даже к будке телефона-автомата не спускался. В общем, слежка ничего не дала…

— Так может, он встретился с преступниками по дороге с базара домой? И вернул часы. Или просто выкинул их от греха подальше.

— Выкинуть он, я надеюсь, не решился бы — все ж деньги… — не слишком уверенно заявил Коля. — Про остальное — разберемся. И лучше пусть нам повезет. Потому что это — единственная ниточка. Есть основания полагать, что Кондрашин близко знаком с преступниками. Не как случайный перекупщик, а получше. Понимаешь, раньше эта банда никогда так быстро краденое сбыть не пыталась. Тем более, ничто другое из украденных у компании Гроха вещей по Харькову на рынке не всплыло — вся милиция города сейчас концы ищет. Отдали именно Кондрашину и именно часы. Вопрос: почему?

— Вопрос: что значит «эта банда»! — резко поправил Морской. — И почему о том, что уже есть подозреваемые, я узнаю только сейчас? Ведь мы договорились играть в одной команде.

— Да, точно, — кинулся оправдываться Коля. — При всем желании с тех пор, как мы снова начали общаться, я и десятой части всего рассказать бы не успел. Нечего было год назад…

— Я знаю, знаю, — нервно отмахнулся Морской. — Ты тоже не подарок. Мог бы спросить, чего я тогда взъелся, а предпочел уйти и разозлиться… Но если мы сейчас опять начнем все это выяснять, то разговор затянется надолго. Давай потом. Сейчас расскажи подробно, что за банда?

— Ну… Есть у меня приятель из Перми. Мы вместе воевали, и, наверное, я вдохновил его на последующую работу в органах, поэтому он мне часто сообщает о своих делах. Та вот, он описывал мне пару месяцев назад похожее дело. То есть тоже сначала выследили, потом подмешали что-то усыпляющее, потом ограбили и скрылись. Я послал запросы, попросил Глеба поузнавать, налег на телефон… Оказалось, что подобные ограбления уже несколько лет периодически случаются в разных местах Союза, — послушно начал Коля. — До убийства ни разу не доходило, а в остальном почерк очень похож. Респектабельных граждан незаметно опаивают тем самым снотворным. Ждут, пока жертвам станет дурно и они упадут где-то посреди улицы на глазах перепуганных граждан. — Горленко замешкался, пытаясь вспомнить четкие формулировки из просмотренных ночью телеграмм или телефонных разговоров с иногородними следователями, но тут же понял, что лишь запутает Морского, и лучше описать общую картину своими словами. — Пока едет скорая и милиция, в толпе находится доблестный герой, точнее, из семи подобных ограблений три раза это была девушка, четыре — пожилой мужчина. Герой кричит, что знает, как помочь, и очень правдоподобно кидается реанимировать пострадавших. При этом раздает безумные задания людям из толпы: вы — голову держите, вы — вот так стучите по груди, вы — дуйте на нее все впятером, чтобы обеспечить прилив воздуха. Граждане у нас любят, когда ими руководят, потому включаются в работу очень дружно. К моменту приезда милиции «герой» исчезает вместе с наличными и драгоценностями жертв, а сами отравленные в карете скорой помощи просыпаются и чувствуют себя в целом вполне пристойно. Если не считать травм, полученных от усердных мер реанимации, — небезразличные прохожие частенько входят в раж, поэтому были зафиксированы пара переломов ребер и сильные синяки на лице у дамы, ради «спасения» которой преступник приказал прохожим хлестать ее что есть силы по щекам.

— Выходит, у нас действует залетная компания? — переспросил Морской.

— Да. Только в этот раз спектакль с прилюдным оказанием помощи разыгрывать не пришлось. Жертвы спустились в булочную, не смирились с переучетом и сами себя загнали угол, оказавшись в пустом помещении наедине с грабителями. А дальше ты уже все знаешь… Грох очнулся и погиб в драке. Чтобы свалить вину на другую банду, наши грабители, как я считаю, уже убегая, нарисовали в булочной силуэт черной кошки и, вспомнив давний газетный репортаж, подписались, мол, это специальная «Черная кошка» из Харькова. Больше добавить к делу нечего… Как выходили из подвала, как зашли — никто не видел. Но совпадение по отравляющему веществу — точное. Снотворное для этих целей применяется давно, но универсального рецепта нет. Каждый варганит что-то свое.

— И кто эти бандиты — непонятно?

— В том-то и дело, — хмыкнул Коля. — Неуловимые какие-то. Отпечатков не оставляют. Одеты все время во что-то яркое — поэтому толпа не запоминает настоящую внешность. И больше одного раза в одном городе не промышляют. Куда девают награбленное — непонятно. И никогда еще после них не было такого, чтобы известный на весь город спекулянт пытался сбыть украденное ими добро. То есть в Кондрашине для нашей банды есть что-то особенное. Он — наш ключ. Осталось подобрать замок, и дело в шапке.

— Я бы сказал, что в шапке-невидимке, — бросил Морской, то ли издеваясь над тем, что Горленко в очередной раз перепутал слова, вспоминая популярную присказку, то ли и впрямь желая подчеркнуть неочевидность Колиных надежд. — Особенно меня смущает, что подброшенный Ирине конверт в эту версию не лепится… Иногородние преступники — это значит: пришел, ограбил, убежал. А тут вдруг такие следы — и Кондрашин с часами, и Ирина с конвертом…

— Вообще-то у Кондрашина наверняка имеются связи в гостинице. Втюхать кому-нибудь из приезжих сувенир или выкупить что-нибудь у прогулявшего все командировочные бедняги — привычное дело для людей кондрашинского сорта. Подозреваю, ему дневник Ирины достался вместе с часами. И он, еще не зная, что влезает в дело об убийстве, послал в гостиницу гонца для шантажа. Неясно только, как он его встретил… Да что мы гадаем? Еще немного, и точно все узнаем.

— Ты, как мне кажется, рисуешь слишком оптимистичный финал, — Морской по-прежнему было полон пессимизма. — А у нас пока лишь слишком затянувшийся эпизод, — он кивнул на окна подъезда. — Не пора вмешаться?

— Наши ребята в соседней комнате с Кондрашиным, — терпеливо напомнил Горленко. — Если услышат что-нибудь подозрительное или если Света условным стуком даст знать, что все свершилось, вон в том окне, — он даже пальцем показал, чтоб Морской тоже знал, за чем следить, — распахнется форточка.

— Вы проверяли? — нервничал Морской. — Может, она там заколочена наглухо. Или, может, в комнате у Кондрашина преступное логово, где затаилась вся банда, и никакой возможности подать сигнал у Светы нет. Или… Ну я не знаю, как можно так долго расспрашивать про какие-то часы…

Но Света вовсе не расспрашивала про часы. Ошеломленная, она сидела в мягком кресле и хоть и помнила все, что ей велели в театре — подбородок гордо приподнять, губы сложить бантиком и вытянуть чуть вперед, но уголки при этом опустить с презрением и обидой, — придать себе вид капризной богачки никак не могла. Кондрашин оказался замечательным. Слегка безумным, вроде даже пьяным, но потрясающе хорошим и очень стареньким.

Нет, поначалу все шло по плану. Поднявшись на второй этаж, Светлана с Ларой взялись за руки для пущей решимости и позвонили, как было написано: «К Кондрашину 2 раза». Немного подождали, позвонили снова. Потом еще. Света почувствовала, как леденеют пальцы. Такое с ней бывало от волнения. Уши и щеки горели, розовея, а пальцы делались вдруг обжигающе холодными. Внезапно Света вспомнила, что именно такое ощущение испытывала двадцать лет назад[14], когда практически точно так же с близким Морскому человеком шла на безумное задание, намеренно играя роль наживки для преступника (только тогда это была жена Ирина, а сейчас — дочь Ларочка).

«Будем надеяться, что в этот раз все будет не настолько драматично», — подумала Светлана и снова потянулась к звонку.

После не счесть какой попытки вызвать хозяина за деревянной дверью послышались шаркающие шаги. Замки заскрежетали, сдерживаемая цепочкой дверь слегка приоткрылась и… распахнулась настежь. Площадку обдало парами спирта и сиянием от улыбки.

— Девочки, милые, неужто вы ко мне? — На пороге, чуть покачиваясь, стоял старичок в халате поверх спортивного трико и в смешных тапочках с помпонами. — Вы агитаторы? Опять на выборы идти? Всегда готов, вы меня знаете! Но прежде поболтаем.

— Выборы были больше двух недель назад, дядя! — строго сказала Ларочка, добавив голосу немного хрипотцы, как полагалось для ее роли хваткой девицы, сватающей обеспеченной подруге интересные товары за процент. — И новых не предвидится.

— Да что вы? — захлопал глазами старичок. И сделался печальным. — Вот как давно ко мне никто не заходил… Никтошеньки! Но, — он снова заулыбался и немного покраснел, — какой же я «дядя»? Зовите «дедушка», так будет симпатичней. И вы не думайте! Во времени я малость заблудился, но был на выборах, конечно, как положено. Мне осуждения общественности ни к чему. И без того грехов хватает… Могу для подтверждения сказать, чем угощали в буфете. Или что самодеятельность отплясывала для атмосферы на танцах после выборов. На сладости и танцы я не падок, но уважение пробрало до печенок…

— Какое уважение? — не поняла Лара.

— Ко мне, к простому человеку, пенсионеру без образования, и такое внимание! — охотно пояснил старичок. — Не просто ведь открыточку в почтовый ящик кинули, мол, «Все на выборы!», а лично пришли, позвали выполнить почетную обязанность, напомнили, что партия нуждается в моей поддержке. Приятно…

— Так и должно быть, — подключилась Света. В преддверии прошедших выборов она по поручению библиотеки как агитатор несколько дней ходила по домам и знала, как вести подобные беседы. — Избирательное право у нас в стране всеобщее и справедливое. Конечно, приглашают всех, кроме сумасшедших и лишенцев [15].

— Должно быть! — Глаза старичка блеснули хитрецой. — Вы — юные красавицы, ко всему относитесь, как к должному. А я старик. Разные времена помню, потому всегда ценю, когда на праздники зовут.

Говоря о «красавицах», он восхищенным взглядом окинул почему-то только Свету. Обычно мнению чужих людей она значения не придавала. Симпатичная, как в молодости, или уже нет — какая разница. Главное, что Коле нравится. А тут почему-то вдруг зарделась от комплимента. Дедушка был очень милым и доброжелательным.

— И ладно бы партии действительно была нужна моя помощь, — продолжал старичок. — Скажем, выдвигались бы несколько кандидатов и нужно было бы выбрать. Но выдвигается один. Работа вся и без меня проделана, но все равно зовут, чтобы я не чувствовал себя брошенным. Хорошо ведь?

Тут Света не смогла понять, не издевается ли собеседник, поэтому на всякий случай посерьезнела.

— Вы можете проголосовать «за» или «против» кандидата, — строго напомнила она.

— Ха! Что ж я, партии родной не доверяю? — отреагировал старик и тут же перешел на таинственный шепот: — Скажите, неужели есть те, кто голосует «против»? Не верится. Ведь чтобы «за», достаточно бумажку у всех на виду опустить в урну. А если «против» — обязан заходить в кабинку и там писать. Кто ж станет демонстрировать такое дуралейство? — Тут он спохватился: — Но что же вы стоите на площадке? Проходите! Милости прошу! Я одинок и рад гостям всегда.

— Может, это не он? — спросила Света Лару осторожно, слегка отстав от хозяина квартиры. На делового барыгу с базара старичок был не похож…

— Он, — тихо прошептала Ларочка в ответ. — Но в прошлую встречу он был в кепке, суровый и вообще не улыбался. А тут — гляди, какой любезный.

В конце заваленного темного коридора струился мягкий свет. Похоже, это и была нужная комната.

— Так вы с базара? — обернулся старичок. Слух у него оказался на удивление хорошим. — Конечно, там я неприветлив. Такое амплуа. Много всего плохого происходит при торговле, нужно выглядеть суровым, чтобы не казаться легкой жертвой. А с хорошими людьми я в маску деловитости не прячусь. Я с ними, как с собой… Стоп! Босиком не пущу! — у своей двери он резко замер. — Не люблю, когда дома не по-домашнему. Переобуйтесь, пожалуйста, в тапочки. Вам Дейк их принесет.

Вот тут-то Света и поплыла окончательно. Старик тихо присвистнул, и из комнаты, держа в зубах ярко-розовые тапочки, вышел огромный явно добрый пес. Белый, словно гора чистого снега, и пушистый, как голова Светиной дочери Катюши, если не расчесывать.

— Ты что, с ума сошел? — словно разыгрывая сценку, наигранно нахмурился старик. — Считать, что ли, разучился? У нас две гостьи, Дейк! Две!

Пес скрылся в комнате и вынес целый пакет с обувью самых разных цветов и фасонов. Пусть старой, сношенной и где-то даже драной, но все же именно с обувью — как хозяин и просил. Вот это пес!

— Не обижайтесь, — пробормотал старик. — Дейк вредничает. Соседка уехала куда-то, а в свою комнату заселила родственников. Он, — старик потрепал пса по холке, — думает, что они опасны, и все время просит, чтобы я их выгнал. А я себе не враг — к чему конфликты в доме? Ну подеремся, ну подебоширим — кому от этого, спрашивается, будет лучше? Дейк мною недоволен. Поэтому выполняет мои просьбы неохотно. Выбирайте тапочки себе по душе да проходите. Эх ты! — Теперь он говорил только с собакой. — Гостьи решат, что ты не умеешь считать до двух! Позор на наши с Валюшей седые головы.

Пес осуждающе глянул на хозяина, потом довольно громко гавкнул ровно два раза и удалился.

Переобувшись, гостьи пошли следом. Казалось, что они попали в театральную гримерку. Стены обклеены рисованными афишами, в углу — сундуки с выглядывающими наружу пестрыми тряпками. В один из них Дейк по-хозяйски опустил пакет с оставшейся обувью. Света с Ларисой переглянулись с немым восторгом и снова принялись смотреть по сторонам. Возле окна стоял придвинутый к аккуратно застеленному дивану низенький столик. Напротив, у расписанной на экзотический манер ширмы, красовалось трюмо с большим зеркалом и множеством коробочек с гримом, пудрой и еще бог знает с чем.

— Так вы артист? — спросила Света изумленно.

— Ну… Что-то в этом роде, — ответил хозяин. — То есть был когда-то. А настоящая артистка — моя жена Валентина. Смотрите, вот она. Ее плакаты слегка залило — у нас недавно крыша протекла, но вы не обращайте внимания. Это тоже она. А это ее лошадь, — он принялся, как дирижер, размахивать невесть откуда появившейся в его руках указкой, отыскивая жену среди множества изображений на стенах. Света зацепилась взглядом за одну из афиш: в центре была нарисована хрупкая девушка, перегнувшаяся через кольцо. Пышная копна рыжих волос заполнила весь низ афиши. Поверх было написано «Каран д’Аш, наездники и акробаты».

— Карандаш? — Не поверив, перечитала Света имя самого любимого клоуна современности.

— Да, — скромно ответил хозяин. — С Мишей мы когда-то выступали в одной программе. Давно. Как видите, имя его тогда еще писалось на французский манер. Хорошо, что исправил подпись. — Старичок вдруг быстро вытащил из-за пазухи флягу, сделал большой глоток и снова расплылся в улыбке. — Карандаш — мудрый человек. Уже тогда знал: преклонение перед Западом до добра не доведет…

Б. Е. Ефимов (Фридлянд), Н. А. Долгоруков. Плакат-афиша «КАРАНДАШ. ГОСЦИРК». 1949 г.

На следующем плакате красовалось писанное на старинный манер еще с ятями объявление: «Каждый взрослый имеет право провести с собой бесплатно одного ребенка». А рядом от руки было приписано «А. Грин».

— Вы знали Грина? — хором прошептали Света с Ларой.

— Не довелось. Хотя ходили друг от друга близко. Я сохранил это объявление и сделал приписку, чтобы не забыть историю, рассказанную мне одним старым коверным[16] в Ленинграде. Говорят, увидев это объявление на входе в цирк, писатель Александр Грин сказал: «Гораздо лучше написать: «Каждый ребенок имеет право провести с собой бесплатно одного взрослого!» Его, конечно, не послушали, но нам с Валюшенькой понравилась история, и мы решили всем ее пересказать. А объявление я выиграл у того коверного в карты. Обычно я с простыми людьми не играю, но тут не удержался. Старый реквизит и всяческие интересные вещицы — моя страсть, — он с гордостью показал указкой на сундуки. — Как видите, хоть и торгаш, но страсть не продаю!

— А это вы, да? Надо же, какой красавец! — Лариса увлеченно принялась изучать приклеенные к зеркалу старые фотокарточки. — А это, что ли, Дейк? Он тоже выступал?

— Все верно, — улыбнулся хозяин и подмигнул псу: — Старик, дай пять, нас узнали! — Дейк, нехотя поднявшись на задние лапы, ткнулся передними в ладони хозяина и, опустившись обратно на пол, отошел за ширму. — Мы всю страну когда-то исколесили с гастролями. — Старичок кивнул на фото: — А Валюшенька еще и в труппе государственного театра успела послужить. Большая честь и прописка были гарантированы. Я-то так, с переменным успехом. То здоров — то болен. А она — настоящая звезда. После войны нам, конечно, несладко пришлось: сын погиб, дом сгорел, Валюшенька осталась инвалидом, потому что однажды после бомбежки побежала вместе со всеми в раскуроченную кондитерку за горячей патокой и из-за давки чуть не упала в чан. Повисла на краю, в последний момент уцепившись руками за бортик… Хорошо, добрые люди нашлись — обратно затянули. Но Валюшенька очень сильно обожглась, бедняжка… Домой ползком добралась. — Он снова сделал глоток из своей фляжки. — Врачи после войны сказали: — Полная подвижность не восстановится. Валюшенька не выдержала, тронулась умом. Вот так-то! На выборы вы ее точно бы не позвали…

Воцарилась долгая пауза.

— Да мы не агитаторы вовсе! — почти что извиняясь, протянула Лара.

Старичок, словно не слыша, продолжал:

— В последние годы Валюша всегда сидела тут у трюмо, все собиралась на репетицию. Образы всякие себе придумывала странные. То клоунский нос из гумоза налепит, то волосы распустит, как Клеопатра, и тренирует улыбку… Ох… Гневалась, если мы с Дейком пытались объяснить, что все мы уже списаны, все на пенсии. Она ведь в юности выступала с акробатами, наездницей была отличной, еще и мне ассистировать успевала. А потом в дрессировщицы пошла. Сценический век дрессировщиц длинный, вот она и хотела подольше задержаться на работе…

— Как печально, — не удержалась Света.

— Да что вы! — всполошился старик. — Пока живем — печалиться не смеем! Это все жизнь, девочки! И нужно радоваться, что она есть, какая б ни была. Валюша моя вот уже два года, как покойница. И я сейчас понимаю, как был с ней счастлив всегда. Даже в последнее время. Подумаешь, сердилась! — Дрожащими руками Кондрашин поправил фотографии на трюмо. — Да вы садитесь, что же вы стоите! — Он отодвинул столик, освобождая место. Ларочка скромно опустилась на угол дивана, а Света собиралась сесть на пуфик у трюмо.

— Нет-нет! — схватившись за сердце, вскрикнул хозяин. Все замерли. Он с большим почтением взял Свету под локоть и усадил в кресло по другую сторону стола. — Прошу меня простить, но там сидеть нельзя. Это Валюшенькина обстановка, — пояснил, указывая в сторону трюмо. — Я ничего тут не меняю с ее смерти. Вы можете не верить, но когда всерьез болею — не как сейчас, а прям совсем-совсем, — она приходит, садится на свой пуфик и строго говорит: «Кондраш, гад чертовый, харэ дурить! Дуй на работу! Дейка-троглодита кто кормить будет?» И знаете, мне это помогает…

— А что у вас болит? — вмешалась Света. — Мы можем вам помочь? Моя подруга — врач, и я немного тоже подрабатывала в больнице. — Тут она вспомнила про свою роль и цель визита: — Вообще-то мой папа — известный доктор, и…

— Да! — Ларочка тоже опомнилась и принялась изображать желающую нажиться на подруге аферистку. — У них квартира вся в роскошном гинекологическом ампире. Обзавидуешься!

— Ампиром мне уж точно не поможешь, — улыбнулся старичок. — Моя болезнь не лечится. Больна душа. Аж с юности. Едва какое беспокойство, прям чувствую, как вот тут, — он ткнул себя в грудь, — все горит. Там зреет боль и шепчет: «Выпей, станет легче!» Вот я и пью… А мне нельзя. Я останавливаться не умею. Поэтому, как начинаю пить, на улицу не выхожу. Домашняя настойка не так сильно убивает, как уличное пойло… Тут все закончится, — он обвел пространство рукой так, будто вокруг было много-много фляжек с настойками. — Я, может, и угомонюсь. А если выйду — все, пиши пропало. Свяжусь с компанией, усну в помойке. Опять соседка будет горланить, что я, скотина, Дейка ей подкинул…

— Так вы, выходит, не больны, а просто алкоголик? — невесть зачем спросила Света.

— Слово-то какое, — Кондрашин нервно дернулся. — Обидеть может каждый!

— Послушайте! — Тут Лариса окончательно взяла себя в руки. — Мы здесь вовсе не затем, чтобы вас обижать или лечить от пьянства. Мы часы хотим купить! Я видела их у вас на базаре. Позавчера, помните? Наручные часы Cartier. Мужские, элегантные. Моя подруга мечтает подарить такие своему отцу. Мы хорошо заплатим… Моя подруга не поскупится. Со скупыми я не дружу.

— Хм… — Кондрашин посмотрел куда-то вдаль, а потом решительно замотал головой: — Нет, не могу! И не просите, и не соблазняйте! — Потом взглянул на Дейка, словно советуясь. Тот отвернулся. — Хотя… — Старик вроде бы что-то решил и снова вынул свою фляжку. — Есть у меня одна мыслишка. Доверьтесь мне и посидите тут.

Он скрылся за ширмой. Лариса со Светой наклонились к столу, чтобы пошептаться.

— Я не хотела его обижать, случайно вырвалось, — вздохнула Света.

— Не важно! — отмахнулась Лара и зашептала еще тише: — Я знаешь, что подумала? Если он будет чай нам предлагать или что-нибудь еще — ни в коем случае не пей. Он вроде милый был, а сейчас как будто обозлился. Ты заметила? Сейчас я даже допускаю, что он из банды. А если так, вдруг у него манера: как услышит, что кто-то с деньгами, сразу снотворное в ход пускает.

Света приложила палец к губам и кивнула на Дейка. Она была уверена, что пес понимает человеческую речь, и не хотела порочить в его глазах хозяина.

— А что? — не унималась Ларочка. Похоже, нервное напряжение заставляло ее говорить глупости. — Может, он — как игроки с ипподрома. Только не играть привык, а травить. Ты знаешь, что когда в Москве закрыли ипподром, завсегдатаи начали делать ставки на трамваи? Привычка — дело страшное.

— Но без своих привычек мы были бы не мы! — внезапно Кондрашин появился из-за шторы. Собранный и почему-то протрезвевший. При этом в кепке и уличном пиджаке.

Надеясь, что он слышал только окончание разговора, Света с укором глянула на Ларочку. Та растерянно крутила головой, переводя взгляд с ширмы на находящуюся совсем в другой части комнаты штору. Действительно, как она так переместилась?

— Раз вы пришли купить, я — к вашим услугам, — Кондрашин распахнул полу пиджака. Часов там не было, но было много интересных безделушек. — Я ведь не просто люблю забавные вещички, я еще знаю, где их достать, и понимаю, какая именно вас сделает счастливой, — он хитро сощурился, запахнул пиджак, а когда распахнул его снова, там была уже новая партия товара. — Чувствовать, что именно нужно клиенту, — мой талант. Болезнь мне иногда мешает мыслить здраво, и я работаю в убыток, поэтому я дал зарок: болея, забывать о своей миссии. Но раз вы сами меня нашли, значит судьба. Итак, выбирайте!

С трудом заставив себя отвести глаза — завораживали и сами вещицы, и их загадочное появление и исчезновение в одном и том же месте пиджака, — Света поднатужилась, скорчила противную гримасу и твердо сказала:

— Я готова заплатить только за часы. И только за те самые Cartier. Неужели вы их уже продали? Могли бы сказать сразу, что мы зря теряем время…

— Я вижу вас насквозь, — горячо зашептал Кондрашин, и Свете стало неприятно. — Часы вам не нужны! Вас вытошнит, едва узнаете их историю… Я вот узнал и даже заболел. А папеньке в подарок можно приобрести этот портсигар. Или, может, письменный набор? Сейчас Дейк принесет.

— Только часы, — стояла на своем Света. — Какую цену вы за них хотите?

— Да что вы привязались к этим часам? — ощетинился старик. — Они никак не могут быть подарком. Вот, посмотрите! — Двумя руками он вытащил что-то из кармана брюк, а когда убрал скрывающую сокровище ладонь, Света с Ларисой увидели обратную сторону наручных часов. Ракурс был такой, что из-за отблесков точно разобрать латиницу не получалось. — Тут именная гравировка! — многозначительно сообщил продавец. — Такую вещь не подаришь…

— Зачем же вы несли их продавать? — спросила Света, потому что надо было ведь хоть что-нибудь спросить.

— Не всем же на подарок. Кому-то нужно для коллекции, кому-то…

Тут Дейк отчаянно залаял.

— Что за черт? — на миг оторопел старик. — Дружище, ты уверен? Тогда в укрытие, в укрытие скорее!

Кондрашин резко дернул дополнительную черную массивную штору, и в комнате стало почти темно. Всего на миг, потому что дверь тут же с треском распахнулась и в помещение с криками ворвались вооруженные люди в форме. От всех этих: «Стоять!», «Сидеть!», «Не двигаться!», которые сопроводили даже парочка выстрелов, происходящее показалось Свете совершенно нереальным. И главное — среди служивых, ворвавшихся в комнату, не было Коли…

Через час Коля Горленко разрывался между правилами субординации — Петров был старше и по званию, и по годам — и желанием схватить за шиворот и крепко потрясти виновников срыва операции. Пусть хоть не самого Петрова, а его юнцов. Так, чтоб и душу отвести, и убедить нахальных недоучек никогда больше не палить в своих.

Понабирали сявок… Покуда было разделение — парни из госбезопасности работали отдельно, и угрозыск в МВД спокойно занимался своим, — Коле не было дела до кадровой политики коллег. Сейчас же, когда милицию уже год как передали под руководство МГБ, все перемешалось, и сталкиваться с гэбэшными оперативниками приходилось все чаще. И каждый раз встречи были не из приятных.

— Скажи спасибо, что я их отпускаю, — Петров, кажется, думал про Горленко и его людей примерно то же самое. Он лично допрашивал в машине Свету с Ларисой, хотя в самом начале получил от Коли всю исчерпывающую информацию. И не просто допрашивал, а еще и делал вид, будто вообще-то полагается их задержать, но он сегодня добрый. — Да ладно-ладно, — примирительно забубнил он, когда увидел, что вместо «спасибо» Коля собирается закатить матерную тираду. — Могут быть свободны. Но в следующий раз подобных милостей не жди! Заберем до выяснения обстоятельств. Хоть женщин, хоть детей — какая разница. И между прочим, если уж по правде, то надо брать тебя. Ты никакого права не имел тратить время на слежку, а потом еще внедрять агентов, не согласовав с нами действия!

На самом деле Коля делал все по правилам. Глеб о происходящем по Кондрашину знал и утрясать проблемы с другими участниками расследования должен был сам. Он, в общем, даже предупредил, что не уверен в одобрении, и потому постарается какое-то время молчать. Чтоб доложить, уже имея результат. Но, видимо, на совещании сегодня задали прямой вопрос, и деваться было некуда.

— Согласен, товарищ капитан! — Подставлять Глеба не хотелось, и Горленко попробовал взять себя в руки. Однако не сдержался: — Но напомню, что ваши люди грубо вмешались в ход операции. А могли бы разыскать меня и спросить, каков план. Или, но тут, наверно, я прошу о невозможном, — Коля все больше распалялся, — могли хотя бы не стрелять в ответ на крик «Милиция!».

Да. Напророченный Морским сюжет с перестрелкой действительно случился.

Как оказалось, едва услышав на совещании о том, что у Кондрашина видели часы убитого Гроха, Петров мгновенно вышел и распорядился задержать его. Причем задержать демонстративно шумно, чтобы припугнуть незадачливого перекупщика. И лишь потом, вернувшись на доклад Глеба, узнал, что к объекту засланы агенты от Горленко. Петров — тут надо отдать должное — тут же помчался на место разруливать ситуацию. Но предотвратить заваруху не успел. Услыхав, как кто-то вламывается в комнату вверенного ему объекта, Колины агенты из соседней комнаты выскочили в коридор и подняли тревогу. В ответ раздались выстрелы. К счастью, свое «Милиция!» агенты кричали из-за двери и не пострадали, а Коля, кинувшийся за гэбэшниками, как только сообразил, что происходит, толково наорал и сумел нормализовать обстановку. Но все же…

— Да, выстрелы — полнейший беспорядок. — Петров вздохнул. — У нас нехватка кадров. Все заняты серьезными заданиями: мы не баклуши бьем, а врагов советской власти разоблачаем… А на такое, как у вас тут, задержание, — он пренебрежительно сплюнул, — ставим новичков. Один из них недавно только освободился. Сразу после войны сел по уголовке за мелкий бандитизм. У него, у бедолаги, видно, на крик «Милиция!» инстинкт палить… Что я могу поделать? — Он как бы извинялся, но в то же время нападал. — Мои не правы, да. Но это ваше рвачество — не к месту! Я вас с Глебом насквозь вижу — хотели себе присвоить задержание, потому молчали. Два дня упущено! Преступники уже могли покинуть город… Кондрашина надо было брать сразу!

— Может, и так, — пожал плечами Коля. — Сами бы вышли на него и брали. А мы работаем своими методами…

— Ишь, «методами»! — передразнил Петров. — Да тебе просто повезло, что кто-то из твоих увидел на базаре Кондрашина с часами. У нас, считаешь, информаторов там нет? Простое совпадение, что он твоим попался, а не нашим. Простое, но досадное.

— Да, мне всего лишь повезло. Но ваши постарались, чтобы везение сошло на нет…

— А ну-ка хватит! — Петров вконец разозлился. — Глебу будешь обиженную рожу демонстрировать, пусть он с тобой и возится. А мне не до того. Своих жалобщиков хватает. — В этот момент из подъезда выскочил один из его ребят. — Ну что? — встрепенулся Петров.

— Ничего! — доложил горе-оперативник. — Весь дом перерыли — часов нет. И ничего из вашего списка краденых вещей тоже нет. Подозреваемый говорит, что гражданки обознались — он, мол, показывал совсем другую вещь, но тоже с гравировкой…

Петров жестом прервал парня и распахнул дверцу машины.

— А вы, гражданочки, по-прежнему утверждаете, что видели часы?

— Да, видели, — уверенно сказала Лариса.

— Но, может, это были не они? — засомневалась Света. — Очень похожи на них… Но вдруг и правда другая вещь…

— Да врет он все! — вдруг перешел на крик оперативник. — Так называемую «другую вещь» он предъявить не может. Упала, говорит, куда-то в суматохе, когда он испугался, приняв нас за грабителей… Кого мы слушали? Давайте в отделение заберем, там быстро одумается…

— Это всегда успеем, — сказал Петров. — Одни только показания ваших дам про его болтовню о выборах уже на подозрение в антисоветской агитации тянут…

— Да что вы! — Света выскочила из машины и, вытянувшись во весь рост, отважно глянула на Петрова так, будто смотрела свысока. — Ничего такого не было! Гражданин просто интересовался, а я отвечала. Советский гражданин имеет право задавать вопросы, я агитатором работала, я знаю. Никаких антисоветских высказываний он не допускал! Вы мне это бросьте на ровном месте!.. Он хороший…

Коля мягко взял Свету за локоть и отодвинул в сторону.

— У моей жены, — извиняющимся тоном сказал он, — все хорошие. Не обращайте внимания!

— Поздравляю, — заулыбался вдруг Петров. Выпад Светы его почему-то рассмешил. — У моей — все плохие. Поверь, Горленко, твой вариант лучше.

— Сами вы «вариант»! — фыркнула Света и, не дожидаясь разрешения, пошла в машину Егорова.

— Гордая, — зыркнул вслед Петров почему-то одобрительно. Коле вдруг захотелось дать ему по морде.

Лариса, воспользовавшись ситуацией, тоже вышла из машины и торопливо бросилась к отцу.

— Приятно пообщались, — сказал ей в спину Петров. — Я блондинок… э-э-э… уважаю, а тут сразу две. — Тут он спохватился и снова заговорил начальственным тоном: — Ты, Горленко, не бузи, а осознай — цель у нас общая! Убит ведь не обычный человек. И даже не просто иностранный инженер. Грох — личность видная. Много работал по линии нашего ведомства. Помогал советскому строю в самом тылу врагов, сечешь? Можно сказать, он — друг нашей страны. И вот — у нас его убили. Ведь позор! Разоблачить преступную сеть — первоочередная задача… — Он набрал в легкие побольше воздуха, словно для длительной тирады, потом взглянул на мрачного Колю и шумно выдохнул: — Сам, короче, понимаешь. По тонкому льду ходим. Часы надо найти, иначе твоя операция — вредительство чистой воды. Докладывать о твоих промахах с затягиванием времени не буду, но нужен хоть какой-то результат.

— Прошу прощения! — к собеседникам приблизился Морской. — Нас не представили, — он кивнул Петрову, приподнимая шляпу. — Но это, думаю, подождет. Лариса подтвердила, что вон тот человек это и есть Кондрашин. — Все снова подняли головы к окну второго этажа. Уже темнело, и в комнате зажгли свет. Подозреваемый стоял вполоборота к улице и что-то нервно доказывал людям в комнате.

— Да. А что? — насторожился Коля.

— Циркач — это не прозвище, это его профессия, — не сводя глаз с окна, проговорил Морской. — А я сразу не понял.

— Ну… Прежняя профессия, — немного раздражаясь, подтвердил Коля. Досье Кондрашина он изучить давно успел. — И что это меняет?

— Я ведь и не знал, что его фамилия Кондрашин. Хоть мог бы догадаться, о ком речь. Я с ним знаком и процентов на 80 уверен, что знаю, где он прячет часы, — ответил Морской. — А от оставшихся процентов примерно половину ставлю на то, что смогу убедить подозреваемого сказать мне правду.

— А можно без этих еврейских штучек про проценты? — нахмурился Петров. — По-русски объясни…

Морской и бровью не повел, но теперь демонстративно обращался только к Коле:

— Дай мне минуту поговорить с Кондрашиным, и, думаю, мы придем к консенсусу…

Горленко уверенно кивнул, но Петров и тут нашел, как подгадить:

— Все разговоры только в моем присутствии!

— Ну, значит, и в моем, — смиренно вздохнул Коля, и все трое двинулись к подъезду.

На лестнице Морской остановился, чтобы собраться с духом. Разговор предстоял неприятный, но необходимый. Обижать никого не хотелось, но выхода не было. И угораздило же дядю Кашу ввязаться в подобную историю.

— Ты точно понимаешь, что делаешь? — Ко второй половине следующего дня обстановка приняла слишком странный характер, и в комнату к следователям заглянул Глеб. — Подозреваемый спит в кабинете для допросов, конвой в карты режется, ты тут чаи гоняешь, а время-то идет! Я твоего Кондрашина к нам только до вечера выпросил, ты помнишь?

Людей в помещении было достаточно, но все прекрасно понимали, что начальник обращается к Горленко. Во-первых, веди себя подобным образом кто другой, шеф был бы в ярости, а сейчас говорил спокойно, слегка даже посмеиваясь. Во-вторых — никто другой такую ситуацию устраивать не стал бы.

— Да, Глеб Викторович, — бодро откликнулся Николай. — Все под контролем. Мне Кондрашин нужен адекватным, пусть отдохнет. Товарищ Петров его всю ночь допрашивал, да без толку, — Коля кивнул на раскрытую папку с протоколом допроса. — А мы попробуем зайти с другой стороны.

— Ты попробуешь, — многозначительно поправил Глеб. — Все это полностью под твою ответственность. Я что пообещал — сделал. — Коля почувствовал, что Глеб нарочно говорит о деле прилюдно — в случае промаха все подтвердят вину и ответственность Горленко, — но не обиделся. Главное, что Глеб и правда пошел навстречу — и Кондрашина на день из лап Петрова выдернул, и Морскому необходимую для сегодняшнего освобождения от работы бумагу дал, и Свете официальный запрос направил, чтобы другими задачами не загрузили. — Теперь жду результата, — продолжил начальник.

— Надеюсь, что не подведу, — заверил Коля. — Мне еще надо немного подготовиться, — он кивнул на бумаги, хотя на самом деле уже осознал их бесполезность и ожидал полезной информации лишь от Светы и Морского. Но Глеба нужно было успокоить. — В конце концов что мы теряем? В крайнем случае я точно так же, как Петров, скажу, что выводы делать не могу, потому что пока еще ничего не знаю…

— Если я знаю, что знаю мало, я добьюсь того, чтобы знать больше, — грозно процитировав Ленина, Глеб вышел за дверь.

А Коля обрадовался. Во-первых, потому что узнал цитату — значит, не зря он вместе с Глебом посещал те курсы, что-то важное, да отложилось. Во-вторых, потому что шеф не стал расспрашивать, чем именно Коля собирается прищучить Кондрашина.

Ответа на этот вопрос вообще-то до сих пор не было. Морской, по всем подсчетам, пока еще крутился на базаре, а Света — хоть Коля ей звонил уже два раза — ничем порадовать пока не смогла. Только сердилась, что муж отвлекает, и девочки в библиотеке уже косятся, обдумывая, не семейный ли скандал там у Горленко. Несмотря на то что в библиотеку Короленко в обязательном порядке поступали центральные газеты из всех крупных городов Союза, найти нужные номера было не так-то просто.

В общем, пока из аргументов у Горленко имелась только недавняя афиша из Тулы, собственноручно снятая им вчера со стены Кондрашина. Плакат рассказывал о гастролях мини-цирка с символическим названием «Труперсоцюм», что расшифровывалось, согласно приписке снизу, как «Труппа передвижного социалистического юмора». Сама по себе находка ничего не доказывала. И даже явственный намек на трупы в названии цирка ничем не помогал. Но ведь идея была такой красивой!

Коля тяжело вздохнул и снова принялся рассматривать бумаги. Вчера, рванув за Петровым, утащившим Кондрашина к себе в отделение, Горленко, конечно, хотел немедленно расспросить подозреваемого о своей догадке. Но Петров не дал. Даже выслушать, в чем, собственно, дело, отказался. Сказал, мол, арестованный пусть в камере помучается, обдумает свое положение, а допрос будем вести как положено — в ночное время и по нужным протоколам.

— Да ты остынь, Горленко, — покровительственно поучал Петров. — Ты Кондрашина нам нашел, свою лепту в дело внес, мы не забудем. А сейчас дай спокойно работать. Сам знаешь, мы тоже не пальцем деланные. Допрашивать умеем. Пару ночей у нас побудет твой Циркач, дозреет и расколется как миленький. Фамилию подельника с утра ищи в отчете о допросе.

В том, что фамилия в отчете будет, Коля не сомневался. Только нужна была не абы какая фамилия, которую Кондрашин с перепугу выдаст, а та, которая и впрямь выведет на преступников.

«Впрочем, чем черт не шутит, может, все у Петрова и получится», — подумал вчера Коля и решил не спорить, на рожон не лезть и своими догадками с афишей ситуацию не запутывать. Оставить их на случай, если Кондрашин за ночь ничего полезного не скажет. А прежде — хорошо все проверить и подготовиться.

С тем он к Глебу вчера вечером и пошел. И сейчас, когда выяснилось, что Кондрашин до пяти утра морочил Петрову голову, стало ясно, что права на проигрыш Коля теперь не имеет. А противник, между тем, попался хорошо подготовленный — вон как крепко на своем стоял во время допроса. И даже Колины прогнозы про случайные фамилии не оправдал.

Горленко снова полез в протокол.

Первые показания Кондрашина явно были сплошным надувательством. Старик утверждал, что нашел часы на свалке у спуска от сада Шевченко к Клочковской. И клялся, что это могут подтвердить два дружественных ему алкоголика, прямо там, на свалке, или где-то рядом проживающие и наверняка помнящие, как Циркач радостно сообщил, что нашел хорошую добычу и вскоре вернет им долги.

Зато про то, зачем убегал и почему прятал часы, Кондрашин даже не соврал. Так и сказал: прочел в газете об убийстве Гроха, сравнил фамилию с надписью на часах, перепугался и на этой почве слишком много отхлебнул из фляжки. Ну и ушел домой приводить себя в чувство. А когда милицию увидел, то знал уже, что с таким сомнительным товаром лучше не попадаться, потому юлил.

— Вы лжете! Никогда эта шайка награбленное не сбрасывала, — давил Петров. — А если бы сбросила, то и серьги гражданки Клары Бржихачек тоже на свалку бы отправились. Они характерные — по ним причастность к убийству тоже легко определить. Еще раз предлагаю честно рассказать, откуда у вас часы!

Кондрашин не сдавался, и Петров, дав ему покиснуть в кабинете, вернувшись через два часа, перешел к другому методу.

— У нас есть показания, что вы осенью прошлого года говорили, что «правительство наверняка устроит шумиху к Октябрьским праздникам, а значит и простому народу, может, что-то полезное перепадет». Было такое? — задавал вопрос Петров.

— Наверняка, — отвечал Кондрашин. — Но не с таким интонированием, как вы сейчас спрашиваете. В слово «шумиха» ничего плохого я не вкладывал. Торжественные мероприятия — они шумные. Я их люблю. Потому слово «шумиха» произносил с уважением и одобрением.

Тактика Петрова Коле была ясна. Поднял досье, показывал, что Кондрашина видят насквозь, и каждый его неверный шаг органам известен, специально приводил подобные высказывания, чтобы припугнуть статьей за антисоветскую агитацию. Нормальный подозреваемый сообразил бы, что лучше рассказать о своем соучастии в убийстве, чем по такому серьезному поводу попасться. Нормальный бы сообразил, а вот Кондрашин намеков будто бы не понимал.

— Хорошо. Временно оставим эту тему. Или навсегда — зависит от вас, — продолжал Петров. — Названные вами свидетели только что опрошены. Они действительно утверждают, что вы хвастались и говорили: «У меня удачный день и хорошая добыча, так что можете больше не угрожать отравить моего пса, мы с ним вот-вот вернем вам долг». Но! Они утверждают, что вы шли вовсе не от свалки, а непосредственно из сада. С кем у вас там была встреча?

— В силу моего возраста и болезней, а также потому что моя жена недавно умерла, никаких встреч в саду у меня ни с кем быть не могло, — отвечал Кондрашин. — Я одинокий старик с разодранной в клочья душой. Мне не с кем выпить, не то что в саду встречаться.

Читая все это, Горленко представил, что Кондрашин будет издеваться над ним так же, как издевался над Петровым (протокол наверняка не отражал всего взаимодействия сторон прошедшей ночью, но все равно Циркач ни в чем не признался), и заранее чувствовал себя оплеванным.

В папке также лежал протокол ночного опроса «дружественных Кондрашину алкоголиков». Ими оказались женщина и мужчина, неоднократно привлекавшиеся за мелкие нарушения.

Еще до войны, когда катакомбы на спуске от сада Шевченко к Клочковской приходилось зачищать облавами с привлечением войск, упомянутые граждане бывали в числе задержанных. Воры не воры, а с криминальным элементом якшались и вести нормальный образ жизни, судя по всему, намерены не были. После войны, когда входы в катакомбы к чертям взорвали, тамошние жители не растерялись, переехали в развалюхи поблизости. Там упомянутая чета и проживала.

Оба божились, что поднимались к центру и встретили Кондрашина, спускающегося вниз. То есть действительно направляющегося из сада к свалке. Но Кондрашин стоял на своем. Говорил, что так ошалел от радостной находки, что бегал туда-сюда, как заяц, и все вокруг пристально осматривал: вдруг снова повезет? — и уже точно не помнит, на каком из виражей повстречал своих кредиторов.

Шансов выудить из Кондрашина что-то вразумительное без дополнительной информации, похоже, не было. А от Светы с Морским вестей все не поступало… Коля и сам бы уже отправился на оперативную работу, но наличие Кондрашина в отделение обязывало — формально Горленко сейчас вел допрос, а значит должен был находиться на рабочем месте. Время все шло…

И вот наконец!

— Слушаю! — Как только разжался звонок, Коля схватился за телефонную трубку, как за последнюю соломинку.

— Приятно, когда в рабочие обязанности входит необходимость порадовать собственного мужа, — ласково сообщила Света с того конца провода. — Вечером расскажу детям, что их отец — гений. Прости, что сомневалась и ворчала. Ты был прав. Твои подозрения полностью подтвердились!

А Морской тем временем занимался едва ли не самым любимым делом своей жизни: выгуливал по городу прекрасных дам. То, что одна из них была его бывшей женой и знала все рассказываемые им истории наизусть, а вторая не понимала русского языка, Владимира не смущало. Как и то, что полученная утром от Коли задача этих прогулок, собственно, не требовала. Морской был в ударе. Не отвлекаясь на монотонное, похожее на звук швейной машинки, звучание Ирининого перевода, он громко и вдохновенно вещал:

— Перед вами самое большое театральное здание Харькова. Далеко не самое лучшее, в дореволюционной прессе регулярно чихвостимое за гадкую акустику и неудобный зал, но зато — живая легенда, — говорил он, проходя мимо театра-цирка Муссури, который уже лет двадцать как служил домом для харьковской музкомедии. — Кто тут только ни выступал! — Морской чуть не назвал опальных Шаляпина и Вертинского, но вовремя спохватился, ограничившись спасительным на все времена Маяковским. И тут же, вспомнив погибшую «виллу Жаткина», добавил речи каплю оттеняющей горечи: — В Малом театре на набережной Маяковский, кстати, тоже выступал. Увы, то здание войну не пережило. Зато за это, — широким жестом он указал на уже оставшийся чуть позади полукруглый фронтон на крыше, — я спокоен. Думаю, даже если бы война его коснулась всерьез, наши все равно бы восстановили. Помимо прочего, это еще ведь и оплот революции. Именно здесь была провозглашена первая конституция УССР. Такие здания город не бросит…

— Не выдумывайте! — тихо возразила Ирина, тоже ускоряя шаг. Прогулка явно стоила ей множества душевных сил, но она держалась, успевая и опекать Клару, и хладнокровно расправляться с фантазиями Морского. — Здание Дворянского собрания, где заседал ВУЦИК[19], восстановить не могут, а театр бы сумели? Вы рехнулись!

— Согласен, — легко пошел на попятную Морской. — Я исказил смысл в угоду красоте мысли. Не берите в голову! С кем не бывает! — Идти нужно было все быстрее, поэтому больше рассказать про улицу Карла Маркса почти ничего и не вышло. Зато впереди ждала еще одна интересная локация. — Что ж, переходим к Благовещенской церкви!

— Пока не переходим, извините, — невозмутимо перебила Ирина. — Клара говорит, что мы в тот раз вышли к собору с другой стороны. Придется опять вернуться. Я не нарочно, вы же понимаете? С кем не бывает…

Морской подумал, что ни с кем, кроме Ирины, но ничего, конечно, не сказал. Компания остановилась, обсуждая, как еще можно было выйти к церкви и какой маршрут кажется Кларе наиболее знакомым.

Ирина не только переводила для Клары рассказы Морского, но и пыталась с ее помощью восстановить роковой маршрут, проделанный в день убийства Гроха.

Колино задание такой точности не требовало, но Морской на этот счет имел свое мнение. Для проверки зародившейся у него гипотезы было очень важно, в какое время компания оказалась на Благбазе. Увы, дамы точно помнили только, когда вышли из гостиницы. Конечно, их передвижения можно было восстановить по поступавшим тогда в милицию звонкам от бдительной общественности — граждане наверняка с точностью до секунды и миллиметра сообщали, когда и где видели подозрительных иностранцев. Но Морскому хотелось проверить все немедленно и самому, потому он решил действовать экспериментальным путем. Его общение с Ириной органами одобрялось, так что ничего плохого в затее не было. Кроме бестолковости.

Пройти проделанный недавно путь еще раз и в том же темпе, замедляясь и ускоряясь в тех же местах — что может быть проще? Но нет. Ирина совершенно не помнила, где и куда сворачивала, когда срезала путь или хотела навестить очередной оставшийся в воспоминаниях живописным дворик. Пришлось взять с собой Клару: Ирина утверждала, что у той блестящая зрительная память. К несчастью, на составление маршрута эта память не распространялась. Товарищ Бржихачек не могла сказать, в какую сторону и где они сворачивали в тот злосчастный день, но точно знала, с какого ракурса видела тот или иной дом. При каждом новом ее решительном сомнении приходилось возвращаться на прошлую контрольную точку, делать пометки в блокноте и заново засекать время.

Морской не нервничал. Ситуация его в целом забавляла. Открыто беспокоились лишь следящие за петляющей компанией опера, выделенные милицией для наружного наблюдения. Держась на расстоянии, они при этом не скрывали ни своего наличия, ни недоумения.

— Опять назад? — не выдержав, прокричал один из них с другой стороны дороги. — Вы издеваетесь? — и перешел на немецкий, обращаясь к Бржихачек, с которой, как тут же рассказала Ирина, ребята из охраны за последние дни почти что подружились: она отказывалась их не замечать, подкармливала, если в ресторане подавали что-то вкусное на вынос, и радовалась, что один из них подростком жил в оккупации и знал немецкий. — Товарищ Клара, хоть бы вы их вразумили! — просил парень. — Сколько можно топтаться на одном месте? Нам все это записывать, поймите!

И Клара, и Морской, и оба милиционера захохотали. Даже Ирина не удержалась от легкого смешка.

— Почему вы не сказали, что я могу провести экскурсию на немецком? — удивленно спросил Морской, обернувшись к бывшей жене.

— Ну, если честно, — Ирина с вызовом глянула ему в глаза, — хотела оградить Клару от ваших официальных: «Тут выступал такой-то, тут ходил тот-то». Я люблю наш город за переплетение страстей, вы же помните. Поэтому «переводила» на свой лад: Муссури был всего лишь управляющим и не слишком толковым предпринимателем, обманул знаменитых артистов Никитиных, отвоевал у них землю, их цирк разобрал, а тот, что построил, не смог толком загрузить работой…

— Я не обижаюсь исключительно потому, что эту историю я сам вам когда-то рассказал и рад, что вы ее помните, — сухо произнес Морской. — Но вообще, конечно…

— Знаю, — заверила Ирина. — Я думала переводить нормально, но увлеклась. Давайте спишем это на мое желание загладить вину перед Кларой. Она ведь не виновата, что я не могу вам отказать и подчиняюсь этим вашим нехорошим просьбам. Повторная прогулка по самому ужасному дню, который был в нашей жизни…. Как вам только в голову такое пришло?

Она заботливо поправила на Кларе сползший шарф и прошептала что-то вроде: «Это все скоро кончится». Бржихачек вечно мерзла, даже в безветренном гостиничном вестибюле куталась в плед, а сейчас так оживилась, что и утеплиться забыла.

— Это у нее нервное, — тихо пояснила Ирина Морскому. — С момента смерти Ярослава Клара сама не своя. Иногда, прям как я сейчас, впадает в оцепенение и слова вымолвить не может, но чаще пребывает в ненормальном возбуждении. У всех своя реакция на пережитый ужас, нам врач в скорой так и объяснил: вам кажется, что вы в порядке, но на самом деле… У Клары очень слабое здоровье, и ей совсем нельзя ни мерзнуть, ни так волноваться. — Пустившись в описание подруги, Ирина даже улыбнулась: — Она хорошая. Мы дружим много лет. Верней — четыре года. С тех пор, как Ярослав пригласил ее на работу. Сначала он ценил ее просто как специалиста, но потом стало ясно, что мы нашли настоящего друга семьи. По правде говоря, в Праге теперь, выходит, только она у меня и осталась. Если не считать, конечно, связей по работе. Но там все сложно. Я авторитет и не имею права плакаться. — Перескочив с работы на личную жизнь, она опять потемнела лицом. — Не представляю, как буду жить без Ярослава. Представьте, Рождество — а я одна. Или вообще ужасно — выходной. Буду, как Клара, требовать побольше рабочих дней или бродить одна по паркам, а если кто-то из друзей позовет на ужин, врать, что очень занята, имею массу приглашений, но раз вы так настаиваете, ладно уж, приду…

Морской невольно попытался представить Ирину в образе «как Клара» и не смог. И дело было не только в том, что Клара существенно старше. Обе изысканные, с тонкими чертами лица и фирменной «иностранной» элегантностью — они при этом были очень разные. Пестрые вещи, яркая помада и броские украшения (даже сейчас поверх перчаток она надела перстень и браслет) на Кларе смотрелись органично, а Ирину, наверное, убили бы. Да и весь этот имидж немного странной, сильной и успешной умудренной жизнью леди Ирине не пошел бы.

— Почему вы так смотрите? — насторожилась Ирина. — Я вам не кино! Просто задумались или задумали новую аферу?

Морской хотел съязвить, мол, «просто», когда речь об Ирине, не бывает, но не успел: гражданке Бржихачек, то и дело резким поворотом головы отбрасывающей от глаз мешающую обзору челку, надоело стоять на месте.

— Чтобы не блуждать, можете подождать нас по ту сторону церкви! — крикнула она милиционерам. — Мы нырнем во дворы возле вашего оплота революции и выйдем, думаю, примерно там! — Она махнула в сторону собора, сама же ринулась назад на Карла Маркса. Все четверо сопровождающих немедля двинулись за ней.

Точнее — пятеро. Морской был готов поклясться, что странного вида мужчина в кепке с козырьком, минуту назад заинтересованно рассматривавший ободранную театральную тумбу с ошметками афиш, двинулся к собору в тот же миг, как Клара прокричала о том, куда собирается идти. И попал он в поле зрение Морского уже второй раз за эту короткую прогулку.

— Не в курсе, что это за странный длинный тип? — спросил Морской Ирину, кивая на удаляющуюся спину. — Похоже, сопровождающие опера — не единственные, кто ведет за нами слежку.

— Константинов Константин Викторович собственной персоной! — удивленно протянула Ирина. Она позвала Клару, что-то объяснила, и та неодобрительно зацокала языком, — Чудак-человек, — пояснила Ирина. — Это представитель Изюмского завода. Кларочкин воздыхатель, как я понимаю. Она имела глупость кокетничать с ним в Изюме, и с тех пор он ей проходу не дает. Подозреваю, он и в Харькове остался вовсе не потому, что должен нас сопровождать, а потому, что надеется, что Клара проявит благосклонность. Она была бы, в общем-то, не против подружиться, но сначала у делегации не было ни минуты времени, а теперь, после случившегося, подобные встречи наедине попросту неуместны. Клара скорбит по другу и коллеге, куда ей развлекаться… А Константин зовет то в театр, то погулять… Клара ему прямо сказала, что сожалеет, но ей не до увлечений. Он как будто понял, но все равно излучает напряжение. Улыбочка эта еще гаденькая… Вежливая, конечно, но в глазах такая сталь, что жуть берет. А сейчас — это он, наверное, упрекает таким странным образом: демонстративно идет за нами, показывая, видимо, что вот, мол, на нас у Клары время есть, а на него — не нашлось.

— Не слишком-то демонстративно, — поправил Морской. — Он прятался за тумбой. Я случайно обернулся.

— Ну, значит, не упрекает, а просто хочет держать предмет воздыхания в поле зрения. А может, вышел прогуляться, увидел нас и пошел следом. Кто его разберет…

— Вы Горленко-то про него говорили? — спросил Морской уже на ходу и сразу пояснил для Клары на немецком: — Прошу прощения, я понимаю, что это личное, но… — Он запнулся, подбирая слова.

— Все в порядке, — заверила Клара.

— Коля первый нам про него рассказал. Вот, говорит, представитель завода. «Он как никто заинтересован в вашем благополучии. Не ест, не спит, домой в Изюм не едет — блюдет тщательность расследования и вашу безопасность. Если что — обращайтесь к нему». Я рассказала о привычке Константина Викторовича приглашать Клару на свидание, но Горленко, кажется, не удивился.

— Я бы тоже не удивился, — галантно соврал Морской, окидывая Клару восхищенным взглядом, чтоб сделать ей приятно. Она пожала плечами и ускорила шаг.

— Сюда! — позвала она на немецком. — Мы шли через этот двор. Вернее бежали.

— При мне собор закрыли, он много лет стоял бездушным, и мне казалось, он никогда уже не воскреснет, — пояснила Ирина. — Я в прошлый раз вам говорила, что мы разговаривали со старушками на углу. Но Клара права: это было не на том углу, а прямо здесь. Теперь я тоже узнаю место. Тут мы расспросили местных бабулек и узнали, что церковь с войны открыта. Я обрадовалась и побежала смотреть.

Морской быстро сделал новые заметки.

— Да! — свернув за дом, Клара резко сбавила темп. — Отсюда мы к собору и вышли. Я — бывший киношник. Могу забыть и перепутать все, только не ракурс.

— Вы были актрисой?

— Не-не-не! — Смутившись, Клара покраснела и да-же перешла на чешский.

— Она себя недооценивает! — Вместо того, чтобы переводить, объяснила Ирина. — Всем говорит, мол, была мелкой сошкой, отвечала всего лишь за приборы и была одним из десятка технических сотрудников. О том, что делала она все это в L.R.Film, не говорит. А вы ведь понимаете, Лени Рифеншталь кого попало на работу не нанимала.

— Ого! — оживился Морской. — Вы лично были с ней знакомы? А в создании каких картин участвовали? Вас нужно сводить к моему доброму приятелю Игорю Биру! Он и актер, и режиссер, и блестящий кинотеоретик, который знает это дело изнутри. Он ассистировал в свое время Эйзенштейну. У вас, как у соратницы Рифеншталь, наверняка найдутся с Бером общие темы. Хотите, я узнаю, не в Харькове ли он сейчас? Он, честно говоря, бывает у нас редко — то Киевская киностудия, то съемки в Ялте, но если повезет и мы его поймаем, поверьте, более интересного собеседника для человека из мира кино у нас не сыскать. — Не наблюдая ответного энтузиазма, Морской запнулся. — А вы работали на съемочных площадках или отдельно в цехах с техникой? Лично с Рифеншталь или просто в ее компании?

Клара тяжело вздохнула, посмотрела на Ирину с осуждением, а потом с большим достоинством ответила Морскому на немецком:

— Прошу заметить, что был суд и меня полностью оправдали.

— Я не должна была про это говорить! — спохватившись, принялась пояснять Ирина. — Клара настрадалась. Они с мужем уехали в Германию давным-давно. Работали, не сильно интересуясь политикой. И при Гитлере тоже работали, да. Но не они его ведь выбирали! Потом — кошмар. Кларин муж был евреем. Причем, несмотря на чешскую фамилию и славянскую внешность, даже не думал этот факт скрывать. А кто-то еще донес, что брат Клары — коммунист-подпольщик. И хоть с родителями и братом Клара давно прервала всякое общение, ее и ее мужа все равно арестовали. Муж погиб в лагере, а сама она еле выжила. Потом конец войны, ее освободили и… отдали под суд за то, что до ареста в раннее-гитлеровские времена она служила на L.R.Film. К счастью, суд принял справедливое решение. Не без содействия Ярослава, между прочим. Он к тому времени уже работал на заводе и хлопотал, чтобы такому опытному специалисту по оптике позволили заняться любимым делом. В конце концов даже саму Рифеншталь, которая никак от нацистского режима не пострадала и до конца шла с ним в ногу, оправдали. Что уж говорить о таких жертвах, как Клара.

Безошибочно разобравшись в интонациях и уловив обсуждаемое имя, Клара вспыхнула и накинулась на Ирину с гневным монологом. Та мягко взяла подругу под локоть, как бы извиняясь и успокаивая.

— Клара говорит, что Лени просто занималась искусством, и я зря произношу это имя таким осуждающим тоном, — переводила Ирина для Морского. — И что ее — не Клару, а Рифеншталь, как ты понял, — все еще таскают по судам денацификации, и что ей все это стоило нескольких лет, проведенных в психиатрической лечебнице.

— Да, я, конечно, ее знала лично! — добавила товарищ Бржихачек для Морского. — И более одержимого творчеством человека никогда не встречала. Она работала по 20 часов в сутки! — Тут Клара очень горько усмехнулась. — Наверное, поэтому и не заметила, когда меня арестовали. С тех пор все новости о Лени для меня лишь очередная заметка в газетах, а кино — давно пройденный этап. Давайте сменим тему! Вы время отметили?

Морской, конечно же, забыл и, предложив дамам спокойно подождать, помчался к музкомедии, чтоб заново пройти маршрут и все законспектировать. Ирина кинулась за ним.

— Вы можете хотя бы объяснить цель всего этого записывания? — взмолилась она.

— Нет, — четко отрезал Морской. — Если расскажу, вы будете смеяться и не согласитесь. Я даже Коле никогда не признаюсь, каким путем решил его задачку. А я решу! Не сомневайтесь. Эксперимент мой не научен, не оптимален, но перспективен. Правда, для задачи важнее ваше поминутное передвижение после базара, а мы до него даже еще не дошли. Но далее вы помните побольше контрольных точек, и значит, дело пойдет быстрее…

— Зачем, скажите мне, товарищ, вы покрываете преступников? — Ждать далее Коля не мог и начал допрос Кондрашина без пояснений от Морского. Имеющихся после разговора со Светой козырей могло хватить. — Я все проверил. У меня есть доказательства, что вы в этой банде не состоите и к остальным ограблениям не причастны. Так почему бы просто не сказать, кто дал вам часы, и не отправиться домой, забыв эту историю как летний сон в страшную ночь? Я даже торговлю краденым вам не могу пришить — девушки пока не дали показаний, что вы пытались продавать часы. Но ведь дадут! И вы пойдете за решетку. И как торговец краденым, и как соучастник убийства. А если дело будут оформлять мои коллеги из другого отделения, так еще и как член преступной группировки, причастной к ограблениям по всей стране. Вы же заметили: когда мои коллеги сердятся — а их ваше молчание выводит из себя, — они становятся несносными. Станут еще и глухими как сибирские валенки, и докричаться со своими доказательствами вашей относительной порядочности я до них не смогу.

Беседа длилась уже несколько минут. Горленко старался быть красноречивым, но арестованный, словно нарочно, слышал только то, что сам хотел.

— Ты, мальчик, так говоришь, будто и впрямь желаешь мне добра, — бормотал он разбитыми губами. Падение со второго этажа, допрос и бессонная ночь не пошли ему на пользу. — Так, может, фляжечку попросишь мне вернуть? Мне без нее низззя. Она — лекарство.

— Лекарства, если будет нужно, вам доктор выпишет, — возразил Коля. — И вообще о каких-либо поблажках можно будет говорить, только когда вы расскажете правду.

— Ну вот, ну вот, — вздохнул старик. — А мне сперва-то показалось, что ты и правда хочешь, чтобы меня отпустили домой…

— Вы даже, — тут Коле не пришлось ломать комедию, — даже представить себе не можете, как я хочу, чтобы вы вернулись домой. Хотя бы потому, что ваш пес временно живет у меня. Одна из ваших вчерашних посетительниц — моя жена. Она не могла оставить Дейка на произвол судьбы…

— Да что вы? Спасибо! — Кондрашин явно растрогался. — Мы с Дейком сразу поняли, что это милые девочки. Жаль, им приходится заниматься такой гнусной работой… — Он жалобно потер ссадину на лбу.

— Ладно, — Коля решил повести разговор иначе. — Давайте я выложу вам все начистоту. В стране орудует банда грабителей, у нас они не только ограбили, но и убили иностранного гражданина, часы которого мы нашли у вас. Впрочем, вы все это знаете, вам вчера рассказали. А не знаете вы вот что: мы тут тоже не дураки. Среди афиш и плакатов я обнаружил у вас это, — Коля выложил улику на стол: — Афиша не о вас, и не о ком-то знаменитом. И недавняя, между прочим. В отличие от всех других, наклеенных у вас. И, кстати, вы ее получили и повесили на стену примерно в то же время, когда ходили с часами на базар. Когда у вас дома протекала крыша? Не помните? А я поинтересовался. Так вот, судя по следам подтеков под афишей, прилепили вы ее буквально на днях. Ведь так? Самая свежая часть декора вашей комнаты, выходит. Я насторожился. Тем более, что название представления показалось мне знакомым. Так и есть! — Коля прочел по бумажке: «Веселый балаганчик “Труперсоцюм” именно сейчас работает в цирковом павильоне у нас на Благбазе».

Кондрашин вздрогнул. Коля понял, что попал в цель.

— И что такого? Что такого? — засуетился арестованный. — Мы, цирковые, все — одна семья, друг друга знаем, афишки друг друга собираем. А мне как раз подтеки на стене нечем было заклеить… У кого именно взял афишу? Да разве я помню!

— Не юлите! — резко продолжил Коля. — Я еще не сказал главного. У меня появилась идея. Я специалиста попросил проверить. И оказался прав! В городах, где случались подобные ограбления, как раз во время преступления гастролировал ваш «Труп… что-то там». Без бумажки Коле сложно было вспомнить название. — Я уверен, что во всех, хотя по объявлениям в газете подтвердил только четыре совпадения. Но это уже много! Да и ограблений, вероятно, было намного больше, чем я знаю, просто не все пострадавшие заявляли, не все дела попали в общий отчет и, уж конечно, не про все гастроли дружественного вам коллектива давали объявления в газетах. Труппа-то не слишком ценится, в стационарные цирки их не зовут…

— Ты, мальчик, что-то неясно говоришь. Не понимаю я, — захныкал Кондрашин. — Я тебе точно скажу: ты хоть сейчас кинь клич, и в каждом городе обязательно выступающий «Веселый балаганчик “Труперсоцюм”» найдется. В любое время дня и ночи, 365 дней в году. Люди цирк любят, а названий начальство не так много одобряет — если какое подошло, так его все сразу для своих программ берут. К чему ты клонишь, я не пойму?

— Скажу по-простому: какая-то девушка и какой-то пожилой гражданин, разъезжающие с «Веселым балаганчиком» — а может, и вся труппа сразу, — грабители. И если вы не расскажете нам правду, то мы арестуем весь коллектив и будем разбираться своими методами.

Кондрашин молчал, ошалело глядя на афишу. Потом обиженно, но вяло стукнул по ней кулаком и обратился почему-то к ней же:

— Знал бы, что так выйдет, ни брать, ни вешать тебя бы не стал! Эх ты, сплетница!

Он снова переключился на следователя:

— Чушь у вас выходит какая-то! Из-за того, что больной старик плакатом пятно на стене закрыл, вы ни в чем неповинным людям гастроль сорвете и кровь пить станете…

— Так ты, дядя Каша, помоги «неповинным людям», — давил Коля. Он снова перешел на доверительный тон и для пущего эффекта добавил покровительственное «ты». — Назови тех, кто тебе часы передал, мы остальных не тронем. Ты пойми! Тот, кого ты покрываешь, тебя предал. Он знал, что от часов след к убийству тянется. Сколько ты за них отдал? Обрадовался, небось, что копейки? А они нарочно тебе их сплавили, потому что понимали: никакой разумный перекупщик такую опасную вещь никогда выкупать не станет… Тебя обидели. А мы — защищаем. И отпустить домой хотим к Дейку и к фляжке твоей злополучной…

— Часы я нашел на свалке, говорил же уже. А афишу… Не помню я. Пьющий я. Провалы в памяти часто бывают — да вы хоть у соседки моей спросите! — не сдавался допрашиваемый.

Тут в дверь постучали. Коля просил немедленно доложить, если явится Морской, потому пулей выскочил из кабинета.

— Ну? — набросился он на бывшего журналиста. — Какие новости!

— Сначала были плохие, — усмехнулся Морской. — Потом я кое-что перепроверил.

— Конкретнее?

— Во-первых, по возрасту подходит половина женщин коллектива и все мужчины. Это восемь человек. Проверять пришлось всех. И тут меня ждал подвох: у всей труппы на целый день алиби. Они работают по пять представлений подряд, программа напряженная, идет два с половиной часа. Все в ней задействованы.

По хитрому прищуру друга, Коля понял, что сейчас будет спасительное «но». И не ошибся.

— Я показал ребятам удостоверение из «Красного знамени», у меня осталось одно, без печати, но на людей все равно действует, — продолжал Морской. — И запросил подробный сценарий мероприятия, — он выудил из кармана блокнот. — Тут, тут и тут, — Морской показывал на какие-то графы, но Коля пока не всматривался, а просто слушал, — у конкретных людей получается окно. О! Я знаю, что такое цирковой артист, в сотый раз, гоняющий одну и ту же программу. Если в первом отделении у тебя номер в самом начале, а потом надо появиться только в последнем в массовке да на поклон, то и на обед сходить успеешь, и покемарить в гримерке часик. Я был знаком с одной акробаткой, которая в перерыве между номерами успевала съездить на квартиру покормить грудного младенца. Поэтому, если понять до минуты, где были наши пострадавшие, а потом сопоставить это со сценарием выступления, то можно…

— Не тяни, умоляю! — не выдержал Коля. — Кто из этого вашего «Веселого Трупосоциума» показывает номер в начале первого отделения, а потом выходит только на поклон в конце?

— Никто! — с невероятно самодовольным видом ответил Морской. — Но если допустить, что один человек нашу банду на базаре подметил, другой нагнал в то время, когда отраву должны были подсыпать, а третий разыскал в момент, когда снотворное подействовало, и обокрал, то вот они — три нужные фамилии. Список сначала получился чуть-чуть больше, но я учел сложность костюма и грима. Нас интересуют те, кто может быстро сменить сценический образ на человеческий. И обрати внимание, в финальном списке получилось как по заказу: одна молодая особа женского пола — гимнастка и укротительница псов, а также один пожилой фокусник.

— То, что нужно! — обрадовался Горленко. — Но ты сказал, что речь о трех фамилиях.

— Да, еще мальчишка подсадной, который в первом отделении не занят, во втором сидит среди зрителей, а потом, ближе к финалу, отрабатывает свой номер и больше на публике не появляется. То есть это я так говорю: мальчишка. На самом деле это артистка-травести. Играет недоверчивого юного зрителя, решившего разоблачить фокус. Начинает… — Тут Коля испугался, что придется выслушать все нюансы сценария выступления, и с силой потянул блокнот Морского на себя.

Бывший театральный критик, кажется, хотел возмутиться, но, встретившись глазами с Горленко, сдался, сказав:

— Чисто теоретически, если ты почему-то уверен, что виновников надо искать среди этой труппы, то возможность совершить преступление у них была.

Коля даже забыл поблагодарить. Схватил блокнот Морского и решительно кинулся обратно в кабинет.

Происходящее Морскому совсем не нравилось. Эйфория от блестяще проделанной операции уже прошла, и он окунулся в бездну рефлексии. Услышав утром просьбу Николая и фразу, мол, что-либо объяснять нет времени, Морской с азартом принялся за дело. А надо было бы сначала разобраться, с чего Горленко в принципе вцепился в ничем не примечательную случайно оказавшуюся на гастролях цирковую труппу… Что если усердие Морского очернило ни в чем не повинных артистов? Задачку он решал с конца: заранее определив, что труппа виновата, отыскивал сценарий, по которому преступление могло произойти. Имея колоссальный опыт работы в советской печати, Морской в подобных поисках был мастер. Очень может быть, что, назови ему Горленко другой коллектив, он тоже сумел бы доказать, что у кого-то из артистов была возможность ограбить Ирину и ее друзей.

И как же теперь быть? Идти домой и мучиться угрызениями совести или немедленно ворваться в кабинет и добиться ясности?

— Владимир, хорошо, что не ушел! — Дверь приоткрылась и из-за нее показалась взъерошенная голова Горленко. — Зайди, пожалуйста. Ты нужен.

«Сначала объясни!» — хотел сказать Морской, но Коля уже скрылся в кабинете.

— Полюбуйся на этого партизана! — Когда Морской вошел, Горленко указал на несчастного дядю Кашу. Выглядел тот ужасно. — Я рассказал, что пока он тут отсыпался и пудрил мне мозги, ты сопоставил график выступлений и сам нашел преступников. — Коля многозначительно ткнул на блокнот Морского, лежащий перед носом допрашиваемого. — Они уже задержаны! Уже во всем признались! — блефовал Горленко. — Товарища Кондрашина я продолжаю слушать лишь из жалости. Ну не отправлять же в тюрьму человека, которого преступники специально подставили, всучив ему краденые часы? Хочу, чтобы он сознался, как было дело, а он уперся и молчит. Вернее, говорит, что хочет пару слов сказать тебе, Володя.

— Мне? — удивился Морской.

— Да, мальчик, — шмыгнув носом, дядя Каша то ли рассмеялся, то ли всхлипнул. — Ты же все складно разложил на полки, значит тебе. Выходит, ты подсунул им, — он кивнул на Горленко почти с презрением, — виновных. И я хотел сказать, — дядя Каша поднял полные укора глаза и посмотрел на Морского в упор, — никогда дядя Каша тебе этого не простит! Никогда! Ясно?

За последний год Морской привык наплевательски относиться к любым обвинениям в свой адрес и, в общем-то, давно избавился от привычки пытаться всем понравиться, но перед этим глупым, но талантливым пропащим человеком хотелось оправдаться.

— Но дядя Каша! — произнес он тихо. — Неужто ты считаешь, я нарочно? Я тоже был бы рад, окажись твои друзья невиновными, — про друзей Морской ввернул специально, чтобы проверить реакцию и понять, почему Кондрашин защищает злоумышленников. — Но, увы и ах, они преступники. Убили человека. Неужели ты больше бы меня зауважал, узнай, что я позволил убийце избежать наказания? Подумай о вдове… Я должен был ее подвести? Или о тех, кого эта троица убила бы в следующий раз…

— Да что вы все такое говорите? — взорвался Кондрашин. — Нет, оступиться может каждый, никто не без греха… Но про убийство — это просто враки. Никто из этих трех, — он показал на блокнот, — убить не мог.

— Ну почему же? — мягко подтолкнул к ответу Коля.

— Наташа всякой встречной шавке помогает, сто кошек кормит в каждом городке, куда заезжает с гастролями. Своих животных любит, как детей, еще и бездомных вечно подкармливает. Я с ней работал совсем чуть-чуть, меня из труппы быстренько поперли, но раскусить ее успел: она добрейший человек, хоть и не пьет совсем. Меня всегда жалела и защищала, если Валюша сильно бранилась. — Коля незаметно подмигнул Морскому, мол, наконец разговорили старика. Кондрашин продолжал. — Пан Паныч, — дядя Каша словно бы погладил надпись «фокусник Панковский», — святой человек. Вы знаете, сколько людей он спас? Он мой знакомец, и я уверен, что убить он не способен. Еще когда мне были рады в каждой труппе, мы с ним объездили, наверное, полстраны. Он, между прочим, в юности медбратом был. На фронте в гражданскую на себе с поля трупы выносил и делал их живыми людьми, понимаете? Всегда во всем искал справедливости, потому когда-то с начальством в госпитале поругался, не стал на доктора учиться, а ушел в фокусники. Смешить детей, дарить радость взрослым — он относился к этому, как… ну, не знаю… как священник к своей службе… — От негодования дядя Каша даже как-то окреп и говорил теперь весьма связно и внушительно. — Он не как я: пошел на манеж не потому, что ничего другого в жизни делать не умеет, а потому, что захотел. Вообще, конечно, он от природы талантливый артист, и фокусы изобретать насобачился с детства, когда веселил свою ораву младших братьев — он старший был среди несметного количества детишек. И вот опять же качество высшей пробы — законопослушный он донельзя и до занудства. Мог бы поднатореть во всем уже на манеже, но, нет, хотел по-честному, с бумажкой: пошел салагой в цирковую студию, как положено, и лишь потом уже пришел работать в труппу. Какой из него убийца? Что за глупость? А Алечка — так она еще ребенок…

Морской догадался, что речь об артистке-травести, и резонно заметил:

— Ничего себе ребенок — двадцать лет!

— Она всегда ребенок. Навсегда. Вы с ней поговорите, и поймете, — хмуро сказал Кондрашин. Он уже выговорился и снова скис. — Когда мы с Валентиной ее подобрали, она даже говорить толком не умела. Хотя ей лет восемь уже тогда было. Это не точный возраст, но Пан Паныч ее осмотрел, порасспрашивал и так определил.

— Подобрали? Вы с Валентиной?

Кондрашин вдруг посмотрел на Колю с надеждой.

Возможно, решив, что, поведав о тяжелой судьбе преступницы, сгладит ее вину в глазах следователя, он взял себя в руки и начал рассказывать происшедшее красиво, словно сказку. История и впрямь получилась довольно трогательная.

Все началось весной 38 года. Кондрашин с супругой на полгода прибыли в Симферополь. Место хлебное, в преддверии сезона тамошняя администрация сколотила пару трупп для балаганчиков, и Валентину пригласили поработать. Она, как водится, поставила условие, чтобы муж тоже был включен в программу. Что ж, вышли на перрон, уселись на обклеенный цирковыми афишами чемодан, Кондрашин, как и договаривались, свистнул по-цирковому, чтобы встречающие их с Валентиной опознали. Все хорошо, но только ненароком пришлось увидеть кое-какое происшествие.

— Женщина была с этого же поезда, — вспоминал Кондрашин. — В шелковом халате, в вагонных тапочках, с ребенком… И к пассажирам она обращалась не столько с просьбой, сколько с предложением с ней вместе посмеяться над происшедшим. Как бы говорила: «Понятно, что так не бывает, но вдруг все же повезет». Так все узнали, что они с дочуркой едут в Евпаторию, ребенок болен, нужно поправляться. Девочка и впрямь выглядела бледной и слишком худой, особенно на фоне такой откормленной мамаши. Вот, значится, на остановке мать выскочила на секунду к перронным торговкам поискать дитяте что-нибудь домашнее и сторговала соблазнительный творожок. И только тут заметила, что кошелек остался в купе! А поезд вот-вот тронется, и до отправки к своему соседнему вагону и обратно она уже не успевает, а муж в купе и выйти посмотреть, что делают супруга и ребенок, не догадается. А творожок-то — вот он! Ну где еще такой найдешь? «Может, кто выручит? Я деньги через пять минут верну, я еду рядом, вот мой билет, смотрите»…

— Мошенница? — перебивая, поинтересовался Горленко, неоднократно слышавший о подобных схемах выманивания денег. И ведь не придерешься — пассажиры отдали не так много, чтобы звать милицию, да и отдали добровольно.

— Само собой, — хмыкнул дядя Каша. — Талантливая, курва, но непредусмотрительная. Пока она разыгрывала свой спектакль, торговка, у которой она творог хотела купить, тихонько кликнула милиционера. Дамочка в халате, как выяснилось, точно такую же репризу зарядила утром этого же дня на соседнем перроне. Так уж совпало, что торговка тоже там была. И сильно осерчала, когда гражданка, прилюдно позаимствовав у добрых пассажиров деньги на творожок, пустилась наутек, так ничего и не купив. Милиция пришла, мамашу увели, — рассказывая, Кондрашин превратился в прежнего дядю Кашу и смаковал теперь каждое слово. — А девочка вдруг подошла к Валюше, вцепилась в ее юбку и давай дергать. «Чего тебе?» — удивилась моя супруга. А малышка два пальца в рот сунула и ка-а-ак засвистит. Один в один, как я до этого свистел. Понравились мы ей, как вам уже понятно, — рассказчик улыбнулся и продолжил. — Милиционеры задали вопросы по всей форме и без недозволенных претензий. — Морской с болью в сердце заметил, что Кондрашин демонстративно трет распухшую скулу, намекая, что бывают и другие работники органов. — Нас расспросили и тут же отпустили, — продолжал рассказчик. — А через час нашли нас с просьбой пустить девочку с вокзала на представление. Оказалось, малышку зовут Аля и она, что называется, отсталая. В школу не берут, потому что почти не говорит и никого не слушает — сказали, о чтении или письме даже речи идти не может. В интернат не принимают, потому что для оформления нужно килограмм справок, а заниматься походом по инстанциям с Алькой некому. Она сирота, живет с полубезумным прадедом, который иногда и не помнит, что в продуваемом всеми ветрами доисторическом флигеле, кроме него, еще кто-то есть. Живут они прямо возле местного отделения милиции, потому слоняющуюся без дела и вечно попадающую в какие-то истории больную девочку местные органы правопорядка хорошо знают. И, как ни странно, любят. То покормят, то тряпьем подсобят. Аферистка с вокзала никакая ей не мамаша, а просто соседка, решившая для правдоподобности образа захватить с собой маленькую девочку. Аля с ней уже несколько дней к тому времени ошивалась, и выручка у обманщицы существенно выросла. Есть в Альке нашей что-то такое, что вот посмотришь, и последнюю майку с себя стянуть готов, лишь бы хоть чуть-чуть грусти из ее огромных глазенок вычерпать… В милиции ее за помощь аферистке тогда пожурили, напоили чаем и велели идти домой. А она — ни в какую. Что-то объясняет, что-то просит, даже требует. Долго выясняли что, пока не оказалось, что она запомнила наш чемодан и хочет в цирк. Так, собственно, мы с Алькой и подружились.

Кондрашин замолчал, блаженно улыбаясь, но Коля попросил продолжить.

— Ах, да… — Рассказчик, словно вспомнив, где находится, снова скукожился и принялся исподлобья буровить глазами Морского. — В тот год все лето и потом до холодов Аля ходила к нам на представления. И оставалась после помогать кормить животных. А иногда и ночевала у нас с Валентной в вагончике. Мы, как порядочные, ходили предупредить ее деда, но старику было все равно, где ошивается «оторва». Иначе он ее не называл. Потом меня, как водится, после первого месяца работы выгнали — коверным взяли другого клоуна, который точно не сорвет программу, а мне поручили всякую работу по хозяйству. Тут-то Алька себя и проявила: помогала мне во всем. Я потихоньку стал с ней заниматься грамотой. А что? Детей люблю, писать-считать умею. И вот, я подготовил Альку к школе. Оказалось, малышка вполне обучаема. Ну, плохо говорит. Ну, долго думает. Однако все понимает и все умеет. А потом мы уехали. Вернулись к следующему сезону, а наша Аля снова дикарка. Тут уж не только я, но и Валентина вместе со всей труппой возмутились. Решили девочку забрать под свой надзор. Соорудили репризу, где как раз была роль для ребенка, договорились с дедом, взяли Альку в дело. Через два года общения с нами она уже довольно сносно говорила. И, кстати, в школу она все-таки пошла. Оценки, правда, были не ахти — но что же вы хотели, если ребенок постоянно в переездах и выступает в цирковой программе? Потом Валентину позвали в другую труппу, новая жизнь, другие горизонты. По Альке мы скучали. Все же три года она нам словно дочь была… Писали мы Пан Панычу только ради новостей о ней. Он отвечал нечасто, но подробно. Прикладывал Алькины рисунки, где были мы с Валентиной и Дейк. Ну а потом — война. Всё рухнуло, все потерялись, всё сделалось не важно. Валентина умерла, так и не узнав, что Алька осталась с труппой и стала настоящей красавицей. Я и сам бы не узнал, да судьба свела.

— Вы узнали, что труппа бывших коллег работает в Харькове, и зашли поздороваться? — уточнил Горленко.

— Я? — изумился дядя Каша. — Та ни в жисть! Общаться с цирковыми давно не тянет. Они в профессии, а я — ничтожество. Нет, не хочу об этом даже думать, не надо… — Он задергал руками, словно отмахивался от каких-то демонов. — Про балаганчик на базаре я знал, но старался держаться подальше — вдруг встречу своих. Но вышло по-другому… В общем, Алька меня увидела случайно в парке. Она спешила от Стеклянной струи обратно на Благбаз к балагану. Меня узнала и как засвистит. И кинулась на шею так, будто я все эти годы не пил, а жил нормальной жизнью и регулярно слал ей письма и подарки.

— Кинулась на шею и продала вам часы убитого человека? — с нажимом переспросил Коля. — Прикидывалась дурочкой, а сама вас буквально передала в руки милиции. И знала ведь, что вы ее любите и рассказывать, кто дал вам этот товар, не станете…

— Не так все было! — грозно рявкнул Кондрашин. — Алька не такая! Она услышала про смерть Валюшеньки и стала плакать. И попросила положить ей на могилу эти часы. На память, как подарок. А Дейку, вот, афишу попросила передать. А мне досталась пригоршня конфет. «Продать-купить» — все это не про Альку. Она и слов таких, я думаю, не знает. Поговорите с ней, и вы поймете. В ее понятиях бывает «подарю», «дай» или «Але это можно?» Я повторяю, она совсем ребенок. Не знаю, в чем она вам там призналась, но очень может быть, она сама не понимает, что произошло. Я, честно говоря, расспрашивать не стал, откуда у нее эти часы. Она все причитала, что это приз, мол, за игру, и что она считает, что Валентине на могилу это очень надо — она, Валюшенька, страсть как не любила опоздания, бранила меня за них вечно, и, конечно, Алька считала, что на том свете супруге моей тоже очень будет нужно следить за временем… Я не очень-то вникал. Увидел, что вещь ценная и… ну… Валюшенька была бы рада, что я с долгами расплатился…

— А потом, когда уже узнал из газеты происхождение часов, ты почему в милицию-то не пошел, дядя Каша?

— Так я же испужался! Честно скажу, хотел явиться в труппу и рассказать, что плохо они за Алькой смотрят, что вон она что принесла. Но… В общем, все обдумал и заболел…

— Вот так-то лучше, — устало перебил Горленко. — А то «нашел, нашел». Жаль, что вы нам сразу не сказали, от кого получили часы. Теперь понятно, кто их снял с покойного. Признавшись сразу, вы сэкономили бы нам несколько минут, а себе — годы, которые теперь можете провести за решеткой.

— Признался? — Кажется, дядя Каша только сейчас понял, что наделал. — Я ни в чем не признавался! Я не так выразился! Алька мне рисунок часов для могилы дала, а сами… — Он понял, что юлить уже бессмысленно. — Всех не прощу! — сказал, сжав кулаки. И тут же обхватил лицо руками, забурчал себе в ладони, словно одержимый: — Замучили, скрутили, обманули…

Морской отвел глаза и тихо сообщил Горленко, что собирается уйти. Смотреть на дядю Кашу сейчас было, пожалуй, даже больнее, чем когда он выпрыгнул из окна… «Ни Ирине, ни Гале, ни Ларисе не скажу! — подумалось Морскому, когда он выходил из кабинета. — И сам забуду. И… черт! Ну зачем же именно Кондрашин? Неужто эта Алька, скрываясь с места преступления, не могла встретить кого-нибудь другого?»

Несколько часов спустя Коля Горленко растерянно топтался на пятачке перед деревянным павильоном Базарного цирка. Задержание прошло гладко, все уехали в отделение, а он вот остался. И сам не знал зачем. Интуиция назойливой мухой твердила, что уходить сейчас нельзя, а здравомыслие и профессиональная дисциплина призывали не усложнять и возвращаться в отделение. В деле теперь все было ясно, и вместе с тем все как-то не сходилось, и Колю это сильно не устраивало.

Вечерело. Привычная для этих мест многоголосая толпа существенно поредела, и ветер, словно прибирая за ней, сметал к бурым павильонам смесь пыли, мусора и запаха кислой капусты. Ярко-зеленое строение, увенчанное башенкой со шпилем, привлекло внимание раскрашенными в разные цвета наличниками закрытых ставен и множеством рекламных щитов перед входом. Надпись «Веселый балаганчик “Труперсоцюм”» на афишах, как Коля знал, была уже не актуальна. По крайней мере точно надлежало снять плакаты с изображением жонглирующего полосатыми арбузами фокусника в цилиндре и фото ослепительно улыбающейся девушки, окруженной пуделями с розовыми бантами на гордо вытянутых шеях.

Словно в подтверждение Колиных мыслей, бревенчатая дверь вдруг, заскрипев, приотворилась и в щель протиснулся долговязый старик со шваброй. Легко запрыгнув на высокий пень у входа, он дотянулся до кривляющегося в круглом окошке почти под самой башней механического петрушки и стукнул его шваброй. Кукла обиженно застыла.

— Так-то лучше! — буркнул старик. — Не вовремя тебя, мой друг, заело. — Тут он почувствовал взгляд Коли и недовольно обернулся: — Что? Все закрыто. Чтоб сдать билеты, подходите завтра в кассу. Вечернее представление отменяется. Гастроль закончилась.

— Я знаю, — сдержанно ответил Коля и показал удостоверение. Он старика, конечно же, узнал — тот представлял администрацию базара и лично приглашал «Веселый балаганчик» на гастроли. Горленко во время задержания преступников, в общем-то, держался в стороне, поэтому не удивительно, что старик недоверчиво уткнулся в удостоверение.

— Ваши сказали, что вопросы к нам будут завтра, — оправдываясь, сказал он через миг. — Поэтому я решил, что бдительность не помешает. — Он нервно хмыкнул. — Теперь всегдашнее «Доверяй, но проверяй» уже, как видите, не гарантия. «Проверяй, но не доверяй» — вот наш девиз. Кто ж знал, что враг не дремлет даже в таких, казалось бы, спокойных отраслях. Обычно-то я — глаз-алмаз. Товарищ Добрыкин — это директор наш, — когда наш коллектив на выездах работает, всегда спокойно доверяет гастролеров зазвать. А тут… Будет мне взбучка. Ладно, что уж теперь жаловаться. Пройдемте в мой кабинет!

Он распахнул пошире дверь и пригласил Колю в огороженную от остального помещения фанерным листом каморку. Массивный стул был все еще обтянут пледом из декораций. Горленко покосился на него с опаской.

— Не бойтесь, — улыбнулся хозяин каморки. — Это в репризе у них этот стул оживает и хватает подсадного. Без вспомогательных артистов это просто мебель. Но мне приятно, что вы смотрели наше представление.

— Смотрел, — подтвердил Коля. Еще бы не смотреть — он отвечал за то, чтоб подсадной — на самом деле та самая Алька-Алевтина — во время представления не сбежала. В гримерке, где она и проживала в период гастролей, как раз шел обыск и было бы некстати, если бы преступница заметила неладное.

Хозяин кабинета уселся на табуретку по другую сторону стола, осадил начавший вдруг звонить будильник и быстро повернул ручку на висящем на стене радио.

— Новости! — сказал он, предупреждающе подняв указательный палец. Но тут же спохватился: — Вы спешите?

Горленко понимающе кивнул, тоже привычно вслушиваясь в знакомые позывные. Небольшая пауза была ему на руку. Он стал прокручивать в уме события последних нескольких часов, надеясь подчерпнуть из них ответ о том, чего, собственно, он хочет сейчас от сотрудника базара.

— И запомните, дети мои: всё в этой жизни ерунда, кроме культуры! — вещал Морской, перегнувшись через перила, вслед гостям. — Единственный показатель того, насколько осмысленную жизнь ты прожил — приумножал ли культурное достояние человечества, оберегал ли его или способствовал его энтропии. Остальное не имеет смысла!

«Дети», двое из которых были даже старше Морского, ускоренно ретировались вниз по ступенькам, тихонько пересмеиваясь. Мнение Владимира в компании, разумеется, уважали и разделяли, но к приступам громогласного воодушевления, гулким эхом разлетающегося по всему подъезду, относились скептически. Только Алик Басюк, уже изрядно выпивший, но окончательно еще не раскисший, воспринял напутствие восторженно и замер в галантном поклоне на фоне громадного подъездного окна.

— Будет сделано, товарищ Морской! Прочь сомнения! — отрапортовал он, не разгибаясь, потом, потеряв равновесие, уперся рукой в пол и, чтоб не терять лицо, попытался изобразить нечто вроде колеса на одной руке. К счастью, друзья подхватили бедолагу до того, как он ударился головой о бетонные ступени.

— Вам нужно преподавать! — твердо сказала за спиной Морского соседка, тоже вышедшая в подъезд проводить гостей. Галочка была рада, что Людмила согласилась сегодня присоединиться к их небольшому сабантую. Во-первых, возрождалась атмосфера тесной дружбы всей квартирой, во-вторых, когда соседка разговорилась, то оказалась человеком тонко чувствующим и глубоким. — Да-да, преподавать, а не на фабрике работать, — продолжила она. — Вы правильные вещи говорите, к тому же хорошо.

Галя с Морским переглянулись и с полувзгляда условились пока что промолчать. Конечно, было удивительно, что дворовые сплетни не донесли до Людмилы тот факт, что преподавать Морскому запретили. Но пугать откровенными признаниями только начавшую вливаться в коллектив соседку не хотелось. Потом когда-нибудь сама узнает и, дай бог, не отвернется.

Внизу раздалось последнее: «Счастливо! До встречи!» и одновременно хлопнули две двери: часть гостей жила поблизости и добираться им было удобнее через двор, часть — направлялась на трамвай или к базару, потому выходила через парадный.

«Если что, догоняйте!» — донеслось снизу от задержавшегося в подъезде Басюка. Алик все не терял надежды зазвать Морского в гости к своим друзьям-литераторам, проживающим по ту сторону Сумского базара: «Там все! Вот увидите, вам будет интересно — и Юлий Даниэль, и Граф, и Ларочка Богораз. Одна только хозяйка квартиры Вера — уже кладезь!» — И каждый раз Морской отнекивался, чтоб не компрометировать людей, а Алик все не понимал и снова звал с собой.

Кстати, именно из-за Алика сегодня все разошлись так рано. Пришел он трезвым, читал прекрасные стихи, но довольно скоро забыл о данном Морскому обещании, потянулся к спиртному, захмелел и начал проявлять резкость суждений. Кот Минька, воспользовавшись тем, что приглашенная к столу Людмила оставила дверь комнаты приоткрытой, ворвался к ней и раскидал все вещи. Пока Людмила сокрушалась, пришел Алик и с ужасом на полквартиры закричал: — У вас был обыск? Точно такие же вспоротые животы рукописей я видел в нашей литстудии недавно, во время проверки. О времена, о нравы! О, как я виноват!

И хоть Людмила мило отшутилась, мол, «да, вы точно подметили, буквально обыск и был, кот Минька, как вы видите, что-то ищет», но в воздухе повисло напряжение.

Все гости тут же вспомнили, что у них есть еще дела на вечер. Тем более засиживаться никто не обещал — спонтанная встреча, будний день.

Гостей среди недели Галочка затеяла в медицинских целях. Почувствовав вчера, что муж совсем хандрит, она твердо решила взбодрить его сегодня после работы хорошей компанией и отвлеченными разговорами. Мама Ильинична, как всегда, ворчала, мол, «не понимаю, почему Морского должно радовать, когда в его дом приходят чужие люди и едят его продукты», но собрать что-то на стол помогла. Тем паче порядочные люди нынче с пустыми руками не приходили. По сути, Галочке нужно было только пригласить нескольких подруг. Ухаживающие за ними бывшие коллеги и приятели Морского об этих приглашениях всегда каким-то образом прознавали и обязательно являлись засвидетельствовать почтение. И кого-то интересного с собой неизменно приводили.

Разговоры, танцы, застолье… Получалось что-то вроде мини-салона, и Гале это очень нравилось. Среди гостей Морской, какие бы неприятности над ним ни висели, всегда держался импозантным удальцом, и эта версия себя была ему по нраву и неизменно повышала настроение. Вживаясь в роль сначала из вежливости и гостеприимства, он всякий раз потом таким и оставался: горящим, понимающим в этой жизни главное и наслаждающимся красотой сюжета. Таким, каким Галочка его, собственно, и любила.

— Не стоит, Людочка! Спасибо, но мы сами! — Вернувшись в квартиру, Галина смутилась, обнаружив, что соседка кинулась помогать маме Ильиничне мыть посуду. — Вам есть где наводить порядок! А тебе, мама, уже время отдыхать: ранний подъем никто не отменял. А с посудой Володя мне поможет, как всегда. Вы не волнуйтесь.

По тому, как муж молча, без игры в сокрушенное закатывание глаз к потолку, подошел к тазу с нагретой водой, Галочка поняла, что терапия не помогла.

— Послушай, — сказала она, когда мама Ильинична и Людмила разошлись по своим комнатам, — ты или грусти так, чтобы я не замечала, или все же расскажи, что случилось. Я понимаю, что ты не хочешь меня огорчать, поэтому молчишь, но я расстраиваюсь еще больше, когда додумываю поводы для твоего отвратительного настроения. Фантазия у меня богатая, ты же знаешь…

Морской отвлекся от посуды и умоляюще посмотрел на жену. Но вместо написанного во взгляде «не расспрашивай, пожалуйста», сказал:

— Вот не зря говорят, что в браке женщина или мудрая, или счастливая. Не была бы ты у меня такой наблюдательной, не переживала бы.

— Тот Владимир Морской, которого я знаю, сказал бы просто «познание умножает скорбь», — Галочка немного обиделась. — А не эту пошлость про брак и женщин. И не смешно, и, в общем-то, неправда. И я, как мудрая счастливая замужняя, имею право тебе это говорить.

— Ты, душечка, на все имеешь право, — мягко сказал он. — Спасибо за «счастливую». Мне это очень важно.

— Тебе спасибо, — огрызнулась Галя.

Они стояли бок о бок, синхронно возились с посудой, обменивались добрыми репликами, но напряжение все же не спадало.

— Ты расстроился из-за известия про обыск у Григория в студии? — Галочка решила поиграть в «угадайку». — Что значит «не особо»? Ну и что, что ожидал. Я тоже ожидала, но тревожусь. Во-первых, Гельф все-таки твой добрый знакомый, во-вторых, уж очень у вас с ним в судьбах все перекликается…

— Перекликается, — со вздохом согласился Морской. — Но не переживай, я думаю, что это просто запоздалые отголоски событий годичной давности. У нас сейчас все хорошо, потому что все худшее уже случилось.

— А если нет? — Обычно они старались о таком не говорить, но сейчас тема показалась Галочке уместной. Успокаивая ее, Морской наверняка придумает сто тысяч аргументов, поверит в них и успокоится сам. — А если все по новой и с усугублением?

— Ну, значит, так тому и быть. — Голос его звучал уверенно и спокойно. — Нам это не подвластно, значит, не будем страдать раньше времени. Мой прошлогодний опыт показал, что все это — как стихийное бедствие или природное явление. Где рванет — не предугадаешь. Где соломку ни стели, все равно гвозди найдутся. Ну, хочешь, — тут он прекратил сверлить глазами тарелки и тепло глянул на Галочку, — оторву рукав от пиджака и сразу дам тебе на хранение?

Вспомнив бедняжку Дору, которая до сих пор хранила в личных вещах рукав от пиджака арестованного и расстрелянного мужа, Галочка содрогнулась, но быстро взяла себя в руки. Черный юмор — тоже лекарство.

— Нет уж, увольте, — ответила она и припомнила, как после ареста Якова Двойра долго еще ожидала, что теперь придут за остальными взрослыми семьи, и потому всегда держала в прихожей чемодан с вещами «для тюрьмы» и привязанными к нему веревкой валенками. При этом еще и постоянно готовила впрок, чтобы, если Леночка останется в доме одна, ей было что есть. — Наготовить выварку борща я, может, еще согласна — твоя курица еще как раз не оприходована, но примерить валенки я пока морально не готова.

— Вот видишь! — рассмеялся Морской. — И хватит сгущать краски. На самом деле я немного не в себе из-за других, куда более реальных, но, наверное, менее драматичных вещей. — У Галочки отлегло от сердца: он, наконец, решил все рассказать. — Дело Гроха вроде бы прояснилось, как я тебе и говорил. Коля обещал зайти, когда поймет все до конца. И я пока не хотел касаться подробностей. Может, еще все обойдется, но, похоже, один из подозреваемых — тот самый дядя Каша, я говорил тебе о нем, — и правда виноват. И влез он во всю эту историю по глупости. И если честно, мне его нестерпимо жаль. И… Даже думаю, что лучше бы я держался в стороне, а не затевал игру с установлением маршрута компании Ирины… Тогда, быть может, на преступников вышли бы как-то иначе… Не через дядю Кашу. Не говори Ирине, ей будет неприятно, что с ее помощью я выстроил ловушку для, в общем-то, не слишком плохого человека.

— Мы с ней не сильно близкие подруги, — улыбнулась Галочка, радуясь, что проблемы мужа оказались настолько несерьезны. — К тому же, если преступников нашли, то Ирина, наверно, уезжает. При всем желании я не смогу ей ничего сказать. — Тут Галочка не удержалась от ехидства: — Ведь Коля уже снял с тебя обязательства по поддерживанию доверительных отношений с особо ценными иностранцами? — Вопрос прозвучал глупо, и Галя кинулась исправляться: — Хотя, конечно, по-хорошему, мы должны поехать проводить Ирину… Ей будет приятно тебя увидеть, и мы поступим как приличные люди…

— Что будет ей приятно, неизвестно, — хмыкнул Морской. — Я думаю, нас не особо будут ждать. Посмотрим.

Разговор прервался звонком.

— О! Легок на помине! — распознав манеру Николая, Морской вытер руки полотенцем и, чуть не наступив на кота в прихожей, подошел к двери.

— Извиняюсь, что так поздно, но тут уж лучше поздно, чем навсегда, да? — с порога заявил Коля, то ли каламбуря, то ли снова путая слова.

— Заходи скорее! — Морской по-настоящему обрадовался. — Я буквально пять минут назад Галочке говорил, что жду от тебя новостей. Ну, что там? — Тут он обернулся, увидел в дверях комнат высунувшиеся лица пани Ильиничны и Людмилы и сообразил, что такие дела на пороге не обсуждаются.

— Чай или настойка? — спросила Галя, провожая гостя на кухню, и сразу же сама ответила: — Знаю, что чай. Ты ведь на службе. Или, может быть?.. — Плотно прикрыв дверь, она тут же отбросила светский тон и жадно набросилась на гостя: — Ну как там ваш несчастный дядя Каша? Морской сам мается и мне покоя не дает.

— Да если б только в этом Каше было дело, — устало отмахнулся Коля и покосился на остатки сладостей на столе. — А что, раз дверь закрыта, то светские приличия отброшены и чаю мне уже не предлагают?

— Так! Признавайся честно: ты хочешь потянуть время, чтоб я совсем свалилась с ног, ушла спать, и ты остался бы с Морским наедине? Или правда проголодался? — спросила Галочка.

Коля вспыхнул, оправдываясь, и Морской подумал, что Горленко, кажется, отвык от нормальных отношений.

— Николай, спокойно! Все свои. Галя без обиды спрашивает, и придумывать что-то в ответ не нужно. Если ты обязан говорить со мной с глазу на глаз, то…

— Да ничего я не обязан! — отрезал Коля. — По-хорошему, я с вами про это вообще не должен говорить. И ни с кем не должен. Должен забыть про всю эту историю, и ладно. Дело закрыто. Точка. Преступники арестованы, пострадавшие могут забирать тело и уезжать… Все довольны оперативной работой наших органов. Все как бы хорошо…

— Когда они отбывают? — вырвалось у Морского.

— Кто? А… Ирина… Да кто ее знает. Я не уполномочен спрашивать. На днях, наверное…

— Вот уж действительно, лучше поздно, чем никогда, — улыбнулась Галочка. — Только, если не сложно, и раз уж мне разрешено знать всю историю, то объясните оба все это как-то попонятнее. — Ожидая, пока закипит чайник, она подошла ближе и переключилась персонально на Колю. — Я знаю только, что у милиции, не без участия Морского, были подозреваемые и что дядя Каша, задержанный, опять же, не без Володиного содействия, похоже, виноват.

— Да, все совпало и все уже понятно, — Коля начал излагать как по писаному. Причем таким противно-гнусавым голосом, словно только что перечитывал отчет и хотел, чтобы казенные формулировки нервировали не только его. — Гражданин Панковский показал, что 1 апреля он лично, будучи на вахте у входа в балаган в качестве жонглера для привлечения публики, заприметил группу из трех колоритных товарищей. По словам арестованного, они осматривали барахолку так, будто гуляли по антикварному магазину. Охали-ахали, переговаривались не по-русски, тратились не по-советски, словно нарочно для привлечения внимания грабителей. Ну и «напросились». — Наконец Коле надоело цитировать, и он, перейдя на нормальный тон, добавил уже лично от себя: — Циркач этот, судя по всему, пытается получить снисхождение следствия. Всю дорогу подчеркивает, мол, грабил только аморальных типов, которые, словно забыв, в какое трудное время мы живем, сорят деньгами и ведут себя неподобающе расточительно. При этом жертвы ограблений, о которых нам уже известно, и правда были не из простого народа. Но, во-первых, мы знаем далеко не всех: судя по показаниям Алевтины, которая слишком простодушна, чтобы что-то скрывать, мы и о половине состоявшихся операций этой банды не знаем. А во-вторых, даже если все жертвы и впрямь стиляги и прожигатели жизни, то согласитесь, это все равно не повод…

— Согласен, — вмешался Морской, не столько чтобы поддакнуть, сколько чтобы вывести разговор на более конкретные детали. — Про состав снотворного мне все ясно: Панковский бывший медбрат, мог разработать состав… Но как он умудрялся незаметно опаивать незнакомцев?

— Так фокусник же, — пожал плечами Коля. — Говорит, они всегда полагались на случай и волшебную силу импровизации. Много раз, кстати, бандитам не везло — то не было случая подсыпать снотворное в нужный промежуток времени, то жертвы удалялись с глаз долой еще до того, как отрава успевала подействовать. В этот раз — и Панковский это возводит чуть ли не в ранг «сама судьба приказала мне действовать!» — все для грабителей сложилось идеально. Панковский приказал Алевтине отслеживать нашу троицу, сам отработал первый номер в выступлении и по наводке девчонки — она рисовала стрелки на асфальте — легко настиг Ирину и компанию. Ну и застал чудесную картину: Грох, выудив из дипломата три стакана, пытался убедить продавщицу из будки «Пиво — воды» наполнить их газировкой. В ответ, конечно, услышал: «Вы обижаете в моем лице советскую торговлю! Моя машина прекрасно моет стекло! Вы ей не доверяете? Тогда не отрывайтесь от масс персональной тарой! Поднос со стаканами есть, ими и пользуйтесь. Берите тут и пейте!»

Грох русский язык понимал, но суть проблемы раскусить не мог. К тому же очередь уже бурлила: «Хочешь один три стакана брать, три раза и стой! Не нервируй продавщицу, не задерживай!»

Вот тут Панковский и блеснул, подключившись. Общественность утихомирил: «Спокойно, граждане! Товарищ — наш почетный гость, вы что, не видите? Не позорьте страну!» — Иностранца подбодрил, продавщицу поблагодарил за бдительность и, взяв у растерянного Гроха его стаканы, многозначительно поставил их на прилавок.

Сердце Морского колотилось так громко, что он с опаской огляделся — откуда это такой грохот и не разбудит ли он спящих в недрах квартиры домочадцев. Увы. Спасения не было. Ни скрежетание замка, ни скрип двери, ни нарастающая сирена тревоги в голове Морского сон Галочки не потревожили, и оставалось лишь смириться, что насмешница-судьба оставила его наедине с опасной и желанной гостьей.

— Я знаю, уже поздно, — бормотала тем временем Ирина, кажется, находясь в состоянии глубокой невменяемости. — Но мне ужасно страшно. Я думаю, что я схожу с ума. Все в этом городе: все виды из окна, любой звук, доносящийся с улицы, все пропитано нами, и это убивает и гнетет… Я ни о чем другом не могу думать…

Она замерла, глядя в глаза Морскому, словно в бездну.

— Добро пожаловать в наш клуб, — печально произнес он, смирившись с неизбежным.

— Клуб? — Ирина, слегка ожив, насторожилась и поднялась на цыпочки, заглядывая через плечо Морского в квартиру. — У вас гости? Ах, да, я слышала, вы собираете на дому нечто вроде клуба по интересам… Я не вовремя, простите. Но, понимаете, — она закрыла глаза и глубоко вздохнула, — мне очень плохо. Все время думаю о Ярославе…

«Какой же я дурак! — пронеслось в мыслях Морского. — И даже, в общем-то, подлец». С горькой усмешкой он отшатнулся.

— Это жутко, — продолжила Ирина. — Я не хочу о нем все время думать, но мысли как взбесились… А только что, когда, вернувшись в номер, я собиралась уже спать, со мной случился приступ. Я вдруг увидела на стекле окна надпись Je veux rentrer chez moi. По-русски это значит «Хочу домой!» Представляете? На подоконнике при этом стояла чашка с кофе. Я сделала глоток. Ни с чем не спутаю! Это тот самый кофе, который Ярослав оставлял мне каждое утро. Это его секретный фирменный рецепт. И надпись была красная. Как будто кровью… И почерк точно-точно Ярослава… — Она схватила руку Морского своими ледяными ладонями. — Вы… Вы мне верите?

— Конечно…

— А зря! Сама я в это все ни капельки не верю. Так не бывает! Это психика шалит. Я разрыдалась, кинулась умыться. Потом вернулась и… надписи уже не было, а чашка стояла пустая и чистая. Как думаете, галлюцинации от нервов наносят мозгу необратимый урон? Я потом когда-нибудь снова смогу успокоиться?

— Так, — Морской окончательно опомнился и даже не стал шутить, про то, что «Ирина» и «успокоиться» — это антонимы. — Перестаньте! Все в порядке. Всякое бывает, и сонному измученному человеку может привидеться, что угодно… Это не повод паниковать.

— Может, и так, — заверила Ирина. — Но я все же испугалась. И помчалась куда глаза глядят. Выскочила на улицу, назвала таксисту ваш адрес, потом только опомнилась — зачем вам мои истерики? Хотела развернуть машину, но… кое-что еще случилось… И я, раз уж поехала — зашла. Это очень плохо? При Ярославе я к вам домой поехать ни за что не решилась бы. А тут уже два раза. Теперь-то можно… Хоть какой-то плюс… Что я несу! — Она схватилась за виски и закачалась, как сомнамбула. — И, кстати, вы себе думаете, что я сумасшедшая, а между тем в такси обнаружилось вот что: я заглянула в сумочку и поняла, что в ней кто-то рылся. Сегодня наш Горленко вернул мне лист из моего дневника. Следствие же закончилось. Я точно знаю, что лист был в сумочке перед тем, как я зашла в номер. Я видела его, когда доставала ключи. А теперь листа нет. Одно из двух — или и лист мне тоже привиделся, но тогда и Горленко тоже, и вы, и вообще вся эта жизнь, или пока я — ошарашенная надписью и кофе — глушила слезы в ванной ледяной водой, преступник зашел в номер и выкрал из моей сумочки все, что захотел. А захотел он только лист дневника. Что вероятнее?

— Очевидно, что…

— Если второе, то ведь этот же преступник мог написать и стереть надпись! И налить, и выпить кофе… То-то! И кто тогда тут сумасшедший? — Как всегда, нуждаясь в защите, она принималась атаковать.

— Похоже, я, — вздохнул Морской невнятно.

— Нет, все же я, — Ирина опять нашла, чему возражать. — Рецепт-то кофе тайный. Его передавали из поколения в поколение в семье у Грохов. И почерк! Почерк! Почерк!

Морской попытался, не обращая внимание на Ирину, последовательно воспроизвести в голове все услышанные только что факты. Ситуация, безусловно, требовала расследования.

— Почерк и вкус кофе вам могли померещиться, а остальное — проделки злоумышленников, — сказал он твердо. — Знаете что? Там, — он показал рукой в сторону соседней квартиры, хотя имел в виду совсем не ее, а расположенную с той стороны дома улицу, — сейчас ждет последнего трамвая Горленко. Он не так давно ушел и наверняка еще не уехал. Мы срочно должны или вызвать милицию, или сообщить Николаю, что случилось. Мне больше по душе идея с Николаем!

Он протянул руку в прихожую, схватил плащ и с криком «Вперед!» кинулся вниз по ступенькам.

Ирина, к счастью, поняла все с полуслова.

Увы, когда они выскочили из подъезда, на противоположной стороне улицы как раз стоял трамвай. Сел в него Горленко или уехал раньше, осталось неизвестным, но на остановке, когда трамвай отчалил и, словно бы в насмешку, озарил пространство снопом веселых искр, никого не осталось.

По инерции Ирина с Морским кинулись в погоню. Вернее Ирина — с упорством одержимца, отчаянно и резко, как бегают подростки, чтобы выплеснуть горечь и обиду — мчалась за трамваем, а Морской — за ней, с нелепым: «Стойте! Это бесполезно! Да перестаньте издеваться надо мной!»

— Вот это скорость! — пропыхтел он, когда бывшая жена, осознав тщетность своих попыток, развернулась и, обнаружив Морского далеко позади согнувшимся в три погибели, прибежала обратно. — Как вам это удается? Вы уже почти до Госпрома добежали! — Он все никак не мог восстановить дыхание.

— Балет не терпит слабых, и я все время тренируюсь. Ну и отсутствие вредных привычек, разумеется. Что вам тоже не помешало бы, — ответила Ирина, не упустив возможности упрекнуть бывшего мужа за пристрастие к табаку.

— Отсутствие? — Морской насмешливо приподнял одну бровь, но по ответному удивленному взгляду понял, что попал пальцем в небо. — Но Лариса-то хоть курит?

— Не знаю, не обращала внимания, — Ирина торопливо отвела глаза. — Но даже если да, она уже большая. Не вздумайте бранить ее и говорить, что это я вам рассказала!

— Не в брани дело. Это важно. Скажите правду — вы не курите?

Ирина быстро-быстро заморгала:

— Выходит, вы совсем меня забыли, — бесхитростно расстроилась она. — Табачный дым я не переношу. Как можно столько лет со мной прожить и ничего совсем теперь не помнить?

— Выходит, — игнорируя претензии, озвучил мысль Морской, — когда вы с Ларой на следующий день после убийства говорили у входа в «Интурист», вас кто-то подслушивал.

— Какая глупость! Там все как на ладони! Мы бы заметили постороннего…

— Меня-то не заметили, — Морскому пришлось во всем сознаться, рассказав, как он прятался за колонной. — И от места вашего разговора совершенно точно исходило две струи дыма. То есть, как я понимаю, кто-то вышел на перекур, а тут спустились вы. И он свое присутствие не афишировал, но разговор ваш слышал. Приличный человек покашлял бы, сигнализируя, что вы не одни. Ну или просто удалился бы. Но он — стоял. И это подозрительно. Это мог быть кто-то из органов, мог быть случайный любопытный тип, а мог быть злоумышленник.

— Похоже, что последнее, — Ирина побледнела и стала слишком белой даже для самой себя. — Помните, тогда я потеряла ключи от номера? Моя сумочка во время разговора с Ларой лежала открытой рядом на ступеньках. Выходит, ключ не потерялся, а его вытащили… То есть преступник что-то услышал в разговоре, после чего решил обеспечить себе легкий доступ в мой номер…

— Или просто увидел сумочку и решил выкрасть ключ. При этом из номера ничего не пропало, значит, ключ украли не воришки… — Морскому эта история нравилась все меньше. — Тот, кто сегодня вас запугивал надписью на стекле, должен был иметь доступ к вам в номер. И он его имел, раз взял ваш ключ. Выходит, сделал это кто-то из обитающих в гостинице… Знаете, вам, мне кажется, в «Интурист» лучше без охраны не возвращаться! Давайте-ка присядем и хорошенько все обдумаем!

За разговором они уже вернулись во двор Морского. Зная о хорошей слышимости возле домов и полной осведомленности жителей первых этажей о разговорах на подподъездных скамейках, Морской увлек Ирину в глубь зеленых насаждений. Там тоже были лавочки.

— Мы с вами изначально не понимали, чего добивается преступник, показав вам, что дневник у него, так? — начал Морской. — Сейчас он подчеркнул свое желание. Он хочет, чтобы вы поскорее уехали домой. Он в первый раз почти добился своего — вы поначалу твердо намеревались остаться, а потом, получив послание в виде дневника, испугались шантажа и стали сомневаться, не уехать ли. Он ожидал такой реакции, но проверял, подслушивая. Ключ взял на всякий случай — раз лежит так на виду, то отчего бы и не взять. Но в целом он, наверное, радовался, услышав, что вы близки к тому, чтоб отменить решение остаться до конца расследования и хотите уехать. Ну… Как мне кажется… — Морской пытался воссоздать мысли преступника, но ничего по существу не получалось, ведь он совсем не представлял, кто это может быть и в чьих интересах действует. — А вы возьми да и реши остаться. И теперь он нашел способ, раз вы не понимаете намеков, более точно высказать свое пожелание. Причем от имени вашего покойного супруга — чтоб уж наверняка вас напугать и заставить уехать. Ключ от номера у преступника имелся, провернуть мистификацию было несложно. — Морской вдруг запнулся. — Нет! Не сходится! Все было б так, если бы он действовал на следующий день, когда понял, что вы не собираетесь уезжать. А сейчас, когда дело уже раскрыто, и вы готовы уехать, к чему эти угрозы?

— Я не готова! — вспомнила Ирина. — Вернее, мы, конечно, уезжаем. Но я вчера за обедом сказала всем, что меня волнуют подробности происшедшего и то, зачем цирковым бандитам понадобилось подбрасывать страницу из моего дневника под дверь. Сказала, что я, может быть, буду настаивать, чтобы следствие более внимательно подошло к этому моменту, и я, скорее всего, не уеду, пока не добьюсь ясности…

— Идея вырисовывается! — подхватил Морской. — Давайте сообразим, кто из присутствующих на обеде больше всех хотел, чтобы ваша делегация скорее уехала? И кто знал про привычку Ярослава варить вам кофе? И, главное, кто мог быть связан с цирковой труппой и то ли получить от них ваш дневник случайно, то ли нарочно приказать им устроить ограбление?

— Не знаю… Все могли и не могли. Там за обедом были и члены нашей делегации, и гости с завода, и все, кто только можно… Да и персонал ресторана ходил кругом… Про наш отъезд я тоже не пойму. Наверное, все в Харькове этого хотят. Мы тут всем надоели. Да и наши все спят и видят, как попасть домой. Про кофе знали все — Ярослав гордился тем, что так заботлив, рассказывал об этом всем коллегам, — Ирина нервно передернула плечами, и Морской отметил, что воспоминания о хвастливости покойного мужа ей неприятны. Правда, она тут же переключилась на другое: — Уверяю вас, никто из знакомых не стал бы связываться с убийцами и намеренно доводить меня до нервного срыва. Это какая-то чушь!

Ответ Ирины ничего не дал, и Морской решил посмотреть на ситуацию под другим углом.

— А что если целью ограбления были вовсе не ценности и наличность, а какие-то документы? Вы говорили, листы из дневника он положил в потайной карман пиджака? Что еще там могло быть?

— На то карман и потайной, чтобы никто не знал, что там, — буркнула Ирина. — У Ярослава были такого рода странности. В кошельке, карманах или в портфеле он мог носить немного денег «для отвода глаз», а все ценное и бóльшую часть наличных — таскал во внутреннем кармане пиджака. Боялся оставлять в гостинице, боялся карманников, но при этом был так неосторожен, что все ценное носил всегда с собой. На его долю выпали сложное детство, трудная работа, странная судьба — естественно, это не могло не наложить отпечаток на характер.

— Хм-м-м, — опять нашел скользкое место в истории Морской, — при этом Панковский утверждает, что грабил только тех, кто демонстративно сорит деньгами. А ваш супруг старался скрыть достаток. Панковский врет? Быть может, жертва была не случайной, и действовали наши отравители по заказу?

— Не обижайтесь, я сейчас скажу обидное, — резко ответила Ирина. — Но даже то, что Ярослав тут демонстрировал «для отвода глаз» как небольшую сумму, в ваших советских реалиях выглядело сногсшибательно. Он это до конца не понимал и мог навлечь грабителей без всякого заказа.

— Но может быть и нет, — гнул свое Морской. — То-то наши балаганные воры так легко во всем сознались: они скрывают главное. Их кто-то специально на вас навел. Заказчику было нужно выкрасть что-то из секретного кармана Гроха, дневник попался просто так, а драгоценности и деньги — оплата исполнителям. В таком случае нам надо обрисовать портрет заказчика. Он все время крутится возле вас — ведь он сумел и подбросить дневник, и заполучить ключи от номера, и напугать вас сегодня. Он знал, когда вы принимаете решение не уезжать, и значит, нужно поднажать и убедить вас покинуть Харьков. То есть это кто-то из проживающих или работающих в гостинице. Что еще? Он явно боится подробного расследования происшедшего. То ли он один из вашей группы и хочет поскорее скрыться от наших следователей, то ли местный деятель, который понимает, что с вашим благополучным отъездом внимание к делу поутихнет и копать детали никто не станет. Кроме того, он должен знать вашу семью и ваши привычки. Но не настолько хорошо, чтобы понимать, что Грох принимает таблетки, от которых придет в себя после снотворного намного раньше срока. На кого из ваших знакомых похоже?

— Не надо пустых обвинений! — нахмурилась Ирина. — Вам хочется красивого сюжета, вот вы и притягиваете к делу мое окружение. Никто не знал, что мне вдруг стукнет в голову всех потащить гулять в тот злополучный день. Никто не думал, что мы добровольно останемся на время без охраны. Никто бы не успел заранее договориться с грабителями… — Она взглянула на Морского очень жалобно. — Пожалуйста! Я не хочу считать, что к убийству Ярослава причастен кто-то из знакомых.

— Я тоже не хочу, — заверил Морской. — И доводы у вас разумные. Но кто-то же зачем-то вас пугает и принуждает поскорей уехать? Наверное, нужно восстановить послеобеденные передвижения всех, кто слышал сегодня, что вы собираетесь оставаться в Харькове.

— Как я их отслежу? Меня всю вторую половину дня продержали в отделении у Коли. Утром рассказали, что дело раскрыто, а потом забрали разбирать подробности. Просили написать заявление, что я не имею претензий к следствию, что ничего больше искать не требуется… — Ирина грустно вздохнула. — Коли-то самого со мною не было, там новые товарищи, незнакомые, и с ними я такой смелой, как со своими за обедом, не была. Мямлила что-то, мол, «да, конечно, если вы считаете, что все и так понятно и можно уезжать, то я согласна».

— А еще, — Морской все докручивал свою мысль, — нужно установить местонахождение всех ваших знакомых в день убийства. Вернее, в промежуток времени между ограблением и тем моментом, когда вам подбросили листок под дверь. Коля считает, что грабители от балагана никуда не отлучались. Значит, злоумышленник выходил к ним. И ваши наблюдения нам тут не помогут: вы с Кларой были то у медиков, то давали показания, вы не могли отслеживать коллег. Как и сегодня, были, мягко говоря, отвлечены. — Морской поднялся. — По всему выходит, что вам нужно немедленно заявить в милицию.

— Про что? — с отчаянием выпалила Ирина, тоже вскочив. — Про то, что мне мерещится специфический вкус кофе и почерк покойного мужа?

— Нет, — пытаясь успокоить, Морской взял ее за плечи и заглянул в глаза, добиваясь понимания. — Это, как мы с вами полагаем, — плод вашего воображения и истерзанной горем психики, — спокойно внушал он. Ирина вроде слушала, вникая. — А вот то, что из вашего номера пропал только что возвращенный вам милицией вещдок — явный повод для обращения. Нужно немедленно связаться с Колей. Трамваи уже не ходят, такси в округе днем с огнем не сыщешь — не «Интурист»… — Тут Морской увидел огонек папиросы на балконе первого этажа ближайшего подъезда. — Погодите!

Обращаться к соседу в подобной ситуации было, конечно, верхом наглости. Но если вспомнить, что Морского с семьей Семена Яковлевича связывали годы взаимовыручки, то и не страшно.

Какие-то услуги по-соседски — то очередь занять, то соли одолжить, то поддержать вдруг поредевшую компанию преферансистов — не в счет. Были ведь и грандиозные истории. К примеру, в 45-м, когда Семен все еще был на фронте, а в Харьков на гастроли приезжала труппа Дурова с их легендарными зверями, Морской увидел у подъезда плачущую Лялю — младшую дочь соседей. Оказалось, девочка ужасно хочет побывать на представлении, а мама и старшая сестра говорят, что это совершенно невозможно. Морской придумал небольшую авантюру. На следующий день в «Красном знамени» появилась трогательная заметка о том, что дети в любое время тянутся к искусству и даже в сложные военные дни детство харьковчан наполнено светлыми мечтами. В тексте были приведены отрывки из наивного послания Ляли к отцу на фронт и кусочек из ответного письма. Девочка, разумеется, мечтала о Победе и скором возвращении отца, а еще — о том, чтобы увидеть цирк Дурова. Отец ей сухо отвечал, мол, «защищаю Родину и занят, но красоту твоих желаний оценил и обещаю, что вернусь с Победой, и мы тогда пойдем и в цирк, и куда хочешь». Естественно, такую переписку Морской придумал сам, но мысли и характеры передал максимально близко к жизни. Заметка имела шумный успех, и Дурову ее, конечно, показали. И он немедля передал через газету приглашение на свое выступление и Ляле, и ее сестре, и маме.

Морскому было приятно, что все удалось, а Семен, вернувшись с фронта суровым командиром с множеством наград, принимался радостно смеяться, как ребенок, всякий раз, вспоминая эту историю.

— Семен Яковлевич! — тихо позвал Морской, подойдя поближе к балкону. — Доброй ночи и извините за странную просьбу. Ваш Бобчик на ходу? — К привезенному Семеном с фронта автомобилю хозяева относились как к члену семьи и величали по имени.

— Доброй, Владимир Савельевич! Жив курилка. А почему вы спрашиваете?

Морской, немного сам смущаясь столь дикой просьбы, объяснил, что у его знакомой проблемы, требующие безотлагательного решения, и ей нужно срочно попасть к знакомому следователю, который проживает на Плехановской улице.

— Это почти у вашего завода, только ближе. До «Новой колонии», — Морской был уверен, что работающий в тех краях Семен знает, что так в народе называют жилой массив возле парка имени Артема, — доезжать не придется. Напротив ДК «Металлист».

— Так и говори, что до «Металлиста», — перебил сосед. — Дело действительно настолько срочное? Хм… Она одна поедет?

Морской только сейчас понял, что разгуливает по улице в домашних тапочках и в плаще тещи. Но что поделаешь.

— Нет, я сопровожу…

— Сейчас узнаю у супруги, отпустит ли, — обрадовал Семен. — Подождите пару минут.

Весь двор прекрасно знал, что Семен сам себе хозяин, и добрейшая Зинаида Михайловна никогда не стала бы перечить желанию мужа. Возможно, именно поэтому Семен всегда с ней обо всем советовался.

— Что ж, подождем, — сказал Морской, вернувшись у Ирине. Та, судя по всему, совсем раскисла — сидела не шевелясь и не мигая смотрела прямо перед собой мокрыми от слез глазами, — и ему пришлось оставить мысль о том, чтобы заскочить домой обуться и переодеться. — Ну, полно вам, крепитесь. Вы не одна, я с вами, — осторожно начал Морской, опускаясь перед Ириной на корточки.

— Не только вы, но и невидимый преступник, который лезет в душу, — выдохнула страдалица. — Есть тысяча способов убедить меня поехать домой, но нет, нужно выбирать самый болезненный, действуя от имени Ярослава…

— Не хочу обелять злоумышленника, но, если отбросить мистику про почерк и вкус кофе, нет повода считать, что вам намекают на желание покойного мужа. Может, это свое «хочу домой» преступник написал от себя лично…

— Между собой мы с Ярославом часто говорили по-французски, — не соглашалась Ирина. — Лишь с ним, и ни с кем больше из моих нынешних знакомых. И это тоже ведь намек… Ведь знают, знают, как это ужасно, когда ты вдруг остался совершенно один, но все равно напоминают и лезут своими грязными лапами. Вам не понять! — Чтобы не плакать и не жалеть себя, Ирина принялась язвить. — У вас-то все в порядке. Дочь умница! Жена — красавица, хоть и слишком высокая для балета. Вам правда повезло.

— Послушайте, ну сколько можно! — обиделся Морской. — Мне лично Инна Герман — надеюсь, ее вы помните, вы с ней дружили, сейчас она не только прима нашего театра, но и педагог — выражала свое «фе» за то, что я забрал перспективную танцовщицу со сцены. У Гали было будущее в балете, но она выбрала меня.

— Ах Инна! — Ирина наконец окончательно пришла в себя и переключилась. — Я думала, она работает в столицах… Такой талант! Как у нее дела?

Поговорили, наконец, об общих знакомых. Повспоминали, погрустили, посмеялись…

— Что будете делать, когда вернетесь в Прагу? — продолжил общий тон беседы Морской. — Уедете к родителям в Париж?

— Нет, что вы, это нереально. У нас уже два года осложнение связей…

— И это говорит человек, сумевший в 37 году уехать из Союза?

— Второго Ярослава судьба мне точно не пошлет, — опять вернулась к своим горестям Ирина. — А без него я никуда бы не уехала. Да и потом, ну как же я поеду — у меня ведь дети. — И тут же, предупреждая возгласы ошарашенного Морского, заверила: — Да не свои! Студийцы. Я вам не говорила? Руковожу танцевальной студией. В первом составе выступаю, а параллельно готовлю девочек на смену. Уйти со сцены, может, и могла бы, но бросить учениц — нет, права не имею. Вместо меня никто их так не подготовит…

— Кхе-кхе! — От подъезда Семена раздался зов. — Ну что, мы едем?

Морской с готовностью двинулся навстречу, представил Семена с Ириной друг другу и сердечно поблагодарил соседа за согласие помочь.

— Супруга говорит, что надо — значит надо. — Семен галантно распахнул дверцу авто перед Ириной, а сам остался с Морским снаружи. — Хотя, конечно, отпускает меня с вами не без опаски. Вы нынче в нехорошем смысле очень популярны, — шепнул он осторожно.

— Я весь внимание, — сощурился Морской, понимая, что сосед хочет что-то объяснить.

— Меня по вашу душу вызывали, — серьезно сообщил Семен. Морской на миг вздрогнул. Спрашивать, куда вызывали, было глупо — и так понятно, МГБ не дремлет. Но вот зачем… — Не на ковер, не думайте, а просто для проформы, — поспешным шепотом продолжил сосед. — Мол, раз вы, Семен Яковлевич, с ним общаетесь, то мы должны предупредить, что… — Тут он сделал паузу. — Суть в том, что мне так и не сказали толком, о чем предупреждают. И больше вроде как хотели, чтобы я им что-то рассказал. Но я, знаете ли, уже не в том возрасте и не в той должности, чтобы терпеть невнятные намеки. Спросил напрямую. Ответили, мол, нет, никаких новых грехов за вами не водится, а за старые вас уже наказали. А меня вызвали, чтобы зафиксировать, о чем мы говорим за преферансом. Все вежливо, все по форме, но осадок остался.

— Не берите в голову, — как можно спокойнее произнес Морской, заодно и самого себя убеждая в неважности услышанного. — Это все из-за моей знакомой, — он кивнул на отрешенно откинувшуюся на подушку сиденья в машине Ирину. — По совместительству она мне бывшая жена и новоиспеченная вдова одного убитого совсем недавно иностранного инженера. Мы… — Морской поискал изящную формулировку, но получилась ерунда, — мы… общаемся. И с Галиной Ирина тоже уже знакома, — добавил он поспешно. — Так вот, выходит, наши мудрые органы проверяют, достоин ли я, — он снова кивнул на Ирину, — подобной компании. Прошу прощения за связанные с этим неудобства.

— Вас понял, — кивнул Семен и обошел машину, чтобы сесть за руль. — Вы не берите в голову, помимо вас еще о многих спрашивали. И как нарочно, не про семью или ближайших подчиненных, а обо всех, о ком я ничего не знаю, как и о вас.

— Спасибо, — искренне поблагодарил Морской, который знал прекрасно, что соседу про его жизнь известно очень много.

— Ходят слухи, — уже в машине начал Семен, которому явно все же было важно рассказать Морскому подробности, — что вы — отъявленный циник. Сложилось ощущение, что это ваша главная вина. Работали, мол, вы в редакции и много, и хорошо, но без должной восторженности. С чем вас и поздравляю. К таким нюансам по-настоящему придраться будет сложно.

— Было бы желание, — вздохнул Морской. — А оно есть, раз по поводу меня всех вызывают. Но я уверен: как только иностранцы уедут, эти волнения скоро кончатся, и все забудется.

— Что-что? — спросила с заднего сиденья Ирина.

Морской скривился. Мужчины вели беседу максимально завуалированно, к тому же обоим казалось, что шум мотора заглушает их слова и пассажирке ничего не слышно. Но нет… На удивление, Ирину взволновало не обсуждение ее персоны в разговоре, а неприятности Морского. — Куда это всех вызывают для расспросов о вас, Владимир?

Морской с Семеном, не сдержав насмешливых улыбок, переглянулись. Если бы Ирина была шпионом и старалась скрыть, откуда приехала, этим вопросом она бы себя выдала. Есть вещи, которые живущим за границей — пусть даже бывшим соотечественникам и обитателям социалистических стран — понять не суждено.

— Не волнуйтесь, — мягко попросил Морской, — ничего страшного не происходит.

— Пусть меня тоже вызовут, — зло сощурилась Ирина, то ли поняв, о чем речь, по его ответу, то ли просто вспомнив, как сама жила в СССР. — Я объясню, что все в порядке, иностранцы не в обиде, и вызывать по вашу душу никого больше не надо…

— А правда, — перебил Семен, отчасти, чтоб избавить Морского от необходимости объясняться с Ириной, — что вы могли сказать про материал какого-нибудь начинающего автора: «Блестяще! Вот то самое, прошу прощения, говно, которое мы можем смело ставить в номер!»? Верней, «прошу прощения» я вставил от себя. Вы, говорят, вещали без него… Такое было?

— Все возможно, — нелепо протянул Морской. — В запарке и не такое говорилось постоянно. Допустим, нужно срочно сдать полосу, а материала не хватает…

— Он мог бы сказануть и не такое, но никогда не сделал бы это при авторе заметки… — Ирина бросилась оправдывать бывшего мужа. — Он, безусловно, циник, но тактичный…

Морской при этом изо всех сил отгонял мысли о том, кто именно из редакции мог пожаловаться на подобный разговор. Год назад он принял решение не рыться в подробностях и не осуждать никого из коллег. Не ради них, а чтобы не пачкаться. Но иногда, конечно, руки чесались узнать конкретные фамилии и… Да хотя бы просто предупредить оставшихся в «Красном знамени» честных людей о том, что рядом крысы. В редакции, например, все еще работала вдова арестованного в 41-м и умершего от воспаления легких по дороге в лагерь поэта Поволоцкого. Морской и Галя с ней дружили. Ей, конечно, не лишним будет знать, что каждое ее словечко потом передадут «куда следует».

«Так! Хватит!» — сам себя прервал Морской. На самом деле мудрая Поволоцкая и без него все прекрасно понимала, и выяснения ничего не поменяют, а лишь позволят выплеснуть часть злобы и обиды. Выглядеть жалким и оскорбленным Морской не хотел, поэтому копаться в поступках посторонних людей не собирался. «Тут со своими, — он подумал о Горленко, — дел наворотил. Не хватало еще с чужими разбираться. Пусть говорит кто хочет и что хочет. Мне все равно».

— Не знаю, — Семен все продолжал. — Когда меня спросили, я ответил, что тот Морской, который мне известен, в цинизме уличенным быть не может. Взять хотя бы ту историю с Лепешинской. Вы помните?

— Как я могу забыть, — улыбнулся Морской. И пояснил для Ирины: — Уже после войны к нам на гастроли приехала Ольга Лепешинская. Грандиозное событие! Ее все ждали, и хотелось, чтоб Харьков встретил звезду максимально радушно и тепло. Когда она была тут в прошлый раз — сразу после освобождения, — город еще бомбили, Жуков распорядился их с Козловским риску не подвергать, отправил выступать в более безопасный пригород. Там Лепешинская танцевала прямо на каменных ступеньках госпиталя. Теперь, в мирное время, хотелось показать Харьков с лучшей стороны. А у нас разруха. Полный кавардак. Почти ничего нет, а то, что есть, ломается, крадется или ни на что не годится. Театр не знал даже, где взять автомобиль, чтоб обеспечить гостье комфортное передвижение. Ну я и попросил Семена дать машину. Он как раз вернулся с фронта и привез из Германии своего Бобчика.

— Зинаида Михайловна не возражала, и я смирился, — скромно улыбнулся Семен. — Вообще Морскому было невозможно отказать. Глаза горят, щеки пылают. Под угрозой лицо Харькова и честь оперного театра! Нет, циник так себя не вел бы. О чем я, собственно, и рассказал. Ну… тем, кто вызывал. — Теперь Морской понял, почему Семену было важно дорассказать эту историю. — Так что не удивляйтесь, что этот эпизод про вас теперь общеизвестен. Я хотел как лучше. А они в ответ: «Видите! Падок на женщин, особенно на актрис. Едва услышал, что в город приезжает такая гостья, вон как засуетился!» Реакция такая меня поставила в тупик.

— Не обращайте внимания! — отмахнулся Морской и, так как авто уже почти доехало до дома Горленко, переключился на логистику: — Тут надо бы во двор, а тут налево. Вот тут остановите. Благодарствую!

На первом этаже у Коли, к счастью, еще горел свет. Выходя из авто, Морской нечаянно потерял тапку и рассмеялся, представив, как Горленко удивится, обнаружив на пороге гостей, один из которых, к тому же, предстал в таком нелепом одеянии. Впрочем, водитель и пассажиры рабочего ночного трамвая, вероятно, удивятся еще больше. Трамвай Морской надеялся «поймать», чтобы попасть домой после того, как передаст Ирину в надежные Горленковские руки.

— Владимир, если вы не долго, я вас жду! — внезапно сказал Семен, демонстрируя и удивительное понимание, и редкую щедрость. — Но только поспешите. Я Зинаиде Михайловне обещал, что буду, как врачи рекомендуют, соблюдать режим и вовремя пить снотворное. Уже проштрафился на два часа…

Морской с Ириной поскорей направились к нужной калитке. Бояться потревожить соседей, к счастью, не приходилось: по части жилищных условий Света с Колей в последние годы, как говорится, шиковали.

Их удивительный, построенный в 20-х по британскому проекту чудо-домик, в каждом подъезде которого располагалось по одной просторной двухэтажной квартире, в войну пустовал и серьезно пострадал. От взрывов вылетели стекла, а дальше подключился человеческий фактор, и все, что можно было из внутренней отделки, растащили на растопку. Дом официально считался аварийным и новых жильцов в него не селили. Из старых же из эвакуации вернулся только старик с первого этажа. Его родные — сын, дети и невестка — умерли от тифа, и он ужасно тосковал, оказывшись в доме, где все жило воспоминаниями о них, поэтому, запирая свою комнату на висячий замок, уезжал к сестре в деревню. Коля, семья которого до войны занимала комнатушку на втором этаже, собственноручно привел в порядок всю квартиру и жил теперь практически как барин: Света, мама, он и двое детей имели теперь целых две комнаты и круглосуточный единоличный доступ к кухне и к удобствам.

По давней привычке Морской условным стуком постучал по стеклу. Горленко тут же раздвинул на кухне шторы и, сделав круглые глаза, открыл окно. Оно располагалось очень низко, и гости тут же, подойдя поближе, словно и сами оказались в помещении рядом с Колей.

— Да, это мы, — разговор пришлось начинать Ирине, и делала она это не слишком внятно. — И удивляться нечему. К кому еще я могла примчаться среди ночи, оказавшись в ужасных обстоятельствах? Все правильно, к Морскому. А он, конечно, не нашел ничего лучше, чем озадачить мною вас со Светой. Выхода нет! Пожалуйста, впустите!

Морской молчал не от желания самоустраниться, а от того, что пожирал глазами разложенные на подоконнике фотокарточки. Манера Коли раздумывать, развесив или разложив вокруг все материалы дела, была ему знакома. Горленко это все обычно помогало, всех остальных же, напротив, сбивало с толку. Но сейчас…

— Мне нужно уезжать. Ирина все сама тебе расскажет, — поспешно сказал Морской Коле. — Но прежде поясни, что это и откуда у тебя конкретно этот снимок? Это же мы с Ларисой у Бахчичураевской струи. Мы ведь просили не фотографировать… И кто это там на заднем плане попал в кадр? Уж не ты ли?

— А… Это ваше алиби, — ответил Коля, вынимая указанную фотографию из остальных карточек. — «Не стой под Струей», так сказать, — он попытался скаламбурить, переиначив знаменитый цепляемый на башенные краны плакат «Не стой под стрелой», но вышло глупо. — Прости, уж такая служба, проверяли. — Заметив осуждающий взгляд Морского, Горленко посерьезнел. — Но ты и не смотри сейчас на эти фотографии. Я прихватил домой все, что разрешено выносить, дабы еще раз все обдумать. — Морской теперь увидел, что и на столе, и на полу разложены еще какие-то бумаги. — Но фото сейчас не в ракурсе внимания. Я думал, вдруг найду на них кого-то подозрительного, разложил в хронологическом порядке, но тщетно. Да, и сейчас важнее не что было до убийства, а что случилось после. А фотограф довольно скоро ушел в другую часть сквера.

— Алиби? — переспросил Морской.

— Ну что ж тут непонятного? — удивился Коля. — В сквере во время убийства работал уличный фотограф, и мы затребовали пленку. Начальство, конечно, распекает выездных сотрудников за каждый лишний щелчок фотоаппарата, но они все равно украдкой снимают то, что, как им кажется, достойно запечатления.

— Снимают то, что после надеются продать, — поправил Морской. — Или каких-то слишком выпячивающих себя граждан — тех, кто оплатит снимок из любви к себе любимому, или излишне таящихся — тех, кто заплатит из страха и купит скорее даже не фото, а негатив, лишь бы его изображения нигде не всплыло. Нас с Ларочкой, похоже, отнесли ко второй группе.

— Не жалуйся! Тебе изрядно повезло. Я, как ты видишь, торопился, пробегая мимо, и тоже попал в кадр. Поэтому это фото однозначно свидетельствует, что вы с Ларисой были у Альтанки одновременно со мной, то есть уже после того, как преступники сделали свое дело. Фотограф Вячеслав помнит, что вы пришли со стороны дальних аллей и лишь потом направились к булочной. А после вас, смотри, уже и скорая примчалась. А вот и вы, гражданка Грох, — Коля постучал по подоконнику у общего снимка, на котором, хоть и с большим трудом, можно было разглядеть профиль Ирины.

— А Алик что тут делает? — не отставал Морской, сверля глазами на этот раз фото Басюка.

— Да просто мимо проходил. Его как неблагонадежного мы тоже проверили, но он в подвальчик не спускался и был все время не один. Все подтвердили.

— А это что за тип? — Мужчина с фото, выложенного перед снимком Басюка, Морскому был смутно знаком и вызывал тревогу.

— Долгая история, — отмахнулся Коля. — Некто Константинов. Представитель Изюмского завода. Приехал в Харьков вместе с делегацией Гроха специально как сопровождающее лицо. Опекал компанию наших потерпевших, потому как его предприятие имело серьезные планы на сотрудничество с ними. Когда ему сообщили о случившемся, примчался обалдевший и чуть не поседел. Сразу кинулся на почту. Звонить и добиваться, чтобы дело вел именно Глеб.

— Да, это Константин Викторович, — подтвердила Ирина. — Вы же его видели, Морской! Он, помните, то ли следил за нами во время прогулки к балагану, то ли случайно ошивался рядом.

— Теперь узнал. Да, помню. Хм-м-м, — Морской нахмурился. — Но я запутался во времени. Снимки точно выложены как раскадровка? Ну, то есть они идут последовательно? Да? Но ты ведь говорил, что очень быстро узнал про трагедию в булочной и, так как был рядом, прибыл на место практически через несколько минут после того, как милиция обнаружила преступление… А где фото милиционеров?

— Они подъезжали на машине и с другой стороны. Фотограф не на службе, — терпеливо пояснил Коля. — Снимал не ради слежки, а случайно… У нас в рядах фотографической промысловой кооперации, конечно, имеются совсем свои люди, но этот — не из них.

— Не в этом дело! — перебил Морской. — Смотри, вот, предположим, тут, — он показал на пустое место, предшествующее началу ряда фотографий, — наряд милиции. Потом этот тип с завода, потом Алик Басюк, потом мы с Ларочкой и с твоим нечетким силуэтом позади. Да?

— Да.

— Не сходится! Мы с Ларой встретили тогда Басюка уже почти у площади. И он кривлялся, читал стихи и цеплялся к прохожим. За несколько минут он в жизни не дошел бы туда от Стеклянной струи. Да и мы с Ларисой не спешили. И что выходит?

— Что? — Ни Коля, ни Ирина еще не понимали, к чему клонит Морской.

— Ты прибыл в булочную существенно позже изюмского куратора. Намного позже. Как такое возможно? Или тебе не сразу сообщили про убийство, а этот тип с завода получил информацию раньше тебя и успел примчаться, или…

— Или он был на месте преступления еще до того, как наши ребята зашли в булочную! — сообразил Горленко. — Да, так и получается… В управление про ЧП доложили мгновенно, и я действительно немедля подключился. По показаниям этого Константина Викторовича он тоже в тот момент был в МГБ, услышал новости, рванул на место, увидел все и побежал звонить. Я думал, что он прибыл минутой раньше меня, и все тогда сходилось. Но если тут, — он ткнул пальцем в промежуток между фото Басюка и снимком Морского с Ларой, — много времени, то Константинов попал на место куда как раньше. И, кстати, он проживает в «Интуристе» и мог подложить Ирине страницу дневника…

— Нет, бросьте! — воскликнула Ирина. — Константин Викторович не может быть причастен к отравлению. Он с первого же дня нашего прилета в СССР с нами. Он заинтересован в сотрудничестве и… ну… он хорошо относился к Ярославу. И ко мне. И уже тем паче к Кларе. Я вам рассказывала. И у него достойные командировочные. Зачем ему нас грабить?

— Надеюсь, незачем, — решительно сказал Горленко. — Но нужно все проверить. Как ни крути — у нас еще один подозреваемый. — Он нервно собрал снимки с подоконника и принялся их тасовать наподобие карточной колоды. — И это, если честно, очень плохо. Глеб влез в это дело и привлек меня исключительно из желания помочь представителю Изюмского завода. А я, как видите, намерен ему мешать… — Автоматически Коля вынул из стопки один снимок и выложил его портретом вверх. Хмурое лицо Константина Викторовича, едва высовывающееся из-под поднятого воротника плаща, смотрелось символично и зловеще.

Горленко в сердцах выругался.

При всех симпатиях к сюрреализму становиться персонажем авангардной трагикомедии Морской не собирался. Но пришлось.

По его ощущениям, он только-только вернулся домой и на ощупь, не включая свет, чтобы не тревожить Галочку, просочился под одеяло. Едва коснувшись головой подушки, он вдруг почувствовал на своем плече чужую и неласковую руку. Она его трясла, и каждое движение сопровождалось гневным шепотом невесть откуда взявшейся во сне Морского тещи:

— Вставай уже! Ты, батенька, заспался! Полчаса как бужу, на работу опоздаю…

Открыв глаза, Морской обнаружил, что комната уже залита утренним светом, а рядом и впрямь стоит пани Ильинична. От удивления он даже не нашелся, как лучше начать возмущенную тираду.

— Ну наконец-то! — Теща тем временем с осуждением покачала головой и, ловко выхватив из рук зятя домашний халат, многозначительно кивнула на прикроватный стул, где были вывешены брюки и рубашка.

— У нас что, гости? — спросил Морской.

— Не то слово! Галина попросила тебя не беспокоить, но у меня на этот счет другое мнение. Здравое! — Она корректно отвернулась к стене, чтобы дать Морскому одеться, но из комнаты все же не вышла.

— Вся эта свистопляска началась с рассветом. — Глядя в стену, начала объяснять пани Ильинична. — Соседка из первого подъезда по дороге на работу решила к нам зайти и рассказать, что ее дети ночью видели тебя в кустах с какой-то кралей. И вы вроде обнимались. И ты просил ее руки — не соседки, конечно, а той крали из кустов, как в старых фильмах, опустившись на одно колено. Потом ты — кстати, замаскированный под женщину, — сел вместе с кралею в Семеново авто и отбыл в неизвестном направлении…

— Да уж, — Морской окончательно пришел в себя и рассмеялся. — У сплетников глаза велики. Соседка что, теперь работает на чердаке? С каких пор наш верхний этаж стал располагаться по дороге из первого подъезда на ее работу? И что, скажите, ее дети делали ночью во дворе?

— Ну так мукá же… — пояснила теща.

Морской вспомнил, что в рамках добрососедских отношений магазин, расположенный на первом этаже, раз в месяц, строго в определенный день для каждого подъезда, по ночам отпускал жильцам дома «из-под полы» мукý — по паре килограмм в одни руки. Семьи с детьми все по такому случаю будят своих чад и предъявляют их, чтоб муки´ досталось больше. Очередь обычно продвигается медленно, продавщица то исчезает в подсобке, то появляется… В этот раз, видимо, было так же, вот дети и искали, чем заняться.

— Ну конспираторы! — ахнул Морской. — Странно, что я их не заметил.

— Так значит, ты там правда был? — с возмущением обернулась Ильинична.

— Да. Но совершенно в другом статусе.

— А Галя, вот, — словно не услышав, принялась накручивать себя теща, — сказала, что дети обознались, и попросила соседку впредь не беспокоить с подобными новостями. Таким холодным тоном отчитала ее, как с лестницы спустила. Обидела, выходит, невинную соседку. А та ведь из лучших побуждений… Еще и с правдой…

— Какая правда, пани Ильинична, вы в своем уме? — обиделся Морской и вышел в коридор. Там было пусто, но из кухни доносился незнакомый голос. — И, кстати, из лучших побуждений дурные слухи не разносят… — сказал Морской вслед обогнавшей его теще.

— Дай досказать! — вдруг остановила она. — С Галиной все… ну, непросто. Перед соседкой-то она держалась молодцом, но на самом деле… ну… расстроилась… Я твою курицу из погреба к бульону принесла, пора уже. Лапы хотела на студень, все как положено… А Галя — с ней такое! И тут еще эта, с позволения сказать, гостья… — Пани Ильинична то ли не хотела называть вещи своими именами, то ли сама не очень понимала, что говорит. Морской не знал, смеяться ему или все же беспокоиться. Теща между тем продолжала: — Сидит, вся импортная, расфуфыренная, будто нарочно. В общем, Владимир, — твердо закончила она, — что хочешь делай, но дочь мою верни! И так, чтобы все у нас в доме снова было хорошо. Без закидонов, ладно? И без таких гостей. И…

— Вы, как всегда, пани Ильинична, — Морской попытался разрядить обстановку иронией, — хотите все и сразу.

— И это — для начала, — серьезно ответила теща. — В противном случае я за себя не ручаюсь!

С достоинством кивнув, она ушла, а Морской получил возможность заглянуть в кухню. Лучше бы не заглядывал!

Напротив двери за столом, неестественно выпрямившись и глядя прямо перед собой, восседала явно оскорбленная чем-то Клара Бржихачек. Голову ее покрывал завязанный причудливым узлом на лбу яркий платок, глаза закрывали очки с затемненными стеклами, плащ был застегнут на все пуговицы до самого подбородка. Казалось, будто она забаррикадировалась от окружающего мира, но при этом грозно вызывала из своего укрытия весь этот мир на бой. В руке Клара держала чашку с чаем, но не пила его, а монотонно и яростно твердила что-то по-чешски. Морской разобрал в этом свою фамилию и по интонации понял, что сопровождающие ее слова означают что-то нехорошее.

Впрочем, переместив взгляд дальше, Морской тут же забыл про Бржихачек — в большой кастрюле, вальяжно вывесив наружу обе лапы и источая характерный для ранней стадии приготовления бульона противный запах, варилась курица. Рядом на кухонной тумбе сидела Галя и уверенными умелыми движениями красила когти курицы подаренным Ириной лаком. Закончив с одной лапой, она подула на нее, вроде бы любуясь результатом, и перешла к другой.

— Я знаю, вам важно выговориться, — как бы между делом обращалась Галя к Кларе, — но повторяю в сотый раз: я вас не понимаю… О! — Тут она увидела Морского. — Ты проснулся? Доброе утро! Не знаю даже, — она как ни в чем не бывало показала на курицыны ногти, — наносить третий слой или он будет лишним?

— Что происходит? — выдавил из себя Морской. — Дорогая, почему ты… э…

— Не знаю, — жена кокетливо пожала плечами. — Я тоже женщина-загадка. Поди пойми… Вдруг чего-то захотелось, — она перешла к следующему когтю.

— Ах «тоже»! — Морской вспомнил, что говорил так про Ирину, и понял, что ситуация вышла из-под контроля. — Родная, меня не было ночью всего пару часов!

— Возможно, — холодно согласилась Галя. — Но я успела проснуться от твоего крика на лестничной площадке, услышать топот, испугаться, напридумывать себе бог знает чего…

— Но ты же спала, когда я возвратился!

— Делала вид. Давала тебе шанс. Наивно полагала, что ты, как обычно, засыпая, разбудишь меня, чтобы рассказать, в чем дело. Мы ведь всем делимся? — Она с упреком повторяла его собственные слова, которыми он всегда описывал секрет их счастливой совместной жизни. — Всегда! Оперативно! Теперь не знаю, может, раньше тоже было что-нибудь, про что я не должна была бы знать… Когда с рассветом к нам пришла соседка — не буду повторять, чтó именно она наговорила, но, поверь, мне это было очень неприятно, — я поняла, в чем, собственно, проблема. Ты сам-то видел, как меняется твой взгляд, едва заходит речь об этой балерине? О таких мыслях женам не рассказывают, понимаю. — Морской никогда раньше не видел Галочку в таком состоянии. — Сначала соседка, теперь эта… милая гражданка… — Она указала кисточкой от лака на Клару, — пришла и требует, чтобы я немедленно ей выдала Ирину. Отказывается уходить и что-то говорит на непонятном языке. Я как раз собралась выполнить ее просьбу и поискать. Быть может, ты Ирину прячешь тут в шкафу или в кладовке, или под кроватью? Вот как разделаюсь с этими лицемерными подарками, так поищу…

Клара, которая с появлением Морского прервала свою речь и молча переводила взгляд с него на Галину и обратно, опять заговорила. На этот раз на немецком:

— Ирины нет в гостинице! Она у вас, — не терпящим возражения тоном заявила гостья. — Ночью была суматоха, а утром выяснилось, что Ирины нет на месте. Все говорят, чтобы я не волновалась, она в надежных руках и под охраной. Но мне это не нравится. Я расспросила персонал. Таксист в ответ на мою щедрость был любезен. Я знаю, что Ирина ночью уехала к вашему дому. И даже конкретно знаю, что именно в вашу квартиру она и направлялась. Она еще в авто пыталась понять, светятся ли окна, и называла номер интересующей ее квартиры вслух. Таксист запомнил. Ошибки быть не может. Ирина здесь. — Гостья снова перешла на ровное сердитое бормотание. — И я настаиваю, что вы обязаны дать мне с ней поговорить. Она иностранка, и любое удержание незаконно. Даже если вы действуете от имени советских правоохранительных органов, вы должны дать мне увидеться с ней…

— Да нет ее у нас! — перебил Морской Клару тоже на немецком. — Она к нам заходила на минуту… И сразу же ушла…

— О! — вмешалась Галочка. — Впервые за день в этой кухне взаимопонимание. Вижу, вы прекрасно друг с другом говорите. Что ж, не буду вам мешать!

Она попыталась уйти, но Морской остановил:

— Дорогая, прошу тебя, опомнись! Тебя как подменили! Как можно строить версии и накручивать себя, ни в чем не разобравшись? Да, я не прав, что не предупредил. Но остальное — мыльная опера и только. Так в американской прессе называют сентиментально-драматические радиопрограммы, — пояснил он для Клары, прежде чем вспомнил, что та не понимает русского. — Послушай, — деваться было некуда, и Морской, мгновенно научившись говорить одновременно на двух языках, принялся оправдываться: — Ирина тут действительно была. К ней кто-то влез ночью в номер, она испугалась и поехала искать следователя Горленко. Узнать его адрес она могла только от меня, поэтому у нас и появилась. Выслушав, что произошло, я попросил соседа Семена отвезти ее к Горленко, — на всякий случай он поспешно прибавил: — Ирина раньше дружила с женой Коли, и ей там были рады. Чтобы Семену не пришлось мотаться одному, я съездил с ним. Всё. Ах да, — эту часть он на немецкий не дублировал, — Ирина была очень напугана и, пока мы ждали Семена, я усадил ее во дворе и принялся расспрашивать и успокаивать. Там соседские дети нас и засекли. И вот еще! — Теперь он обращался только к Кларе: — Что случилось в «Интуристе», я говорить не уполномочен. Ирина сама расскажет. И раз в гостинице никто, кроме вас, не паникует, значит Горленко доложил куда следует, что гражданка Онуфриева, — он по привычке произнес прежнюю фамилию Ирины и тут же, не без язвительности, исправился: — Ой, простите, товарищ Грох пребывает под его, Горленковской, опекой. Ого! — И тут Морской увидел нечто, отчего оторопел окончательно. — Сегодня, видно, все сошли с ума!

То, что сначала он принял за диковинную меховую накидку на плечах Клары, оказалось котом. Минька, с момента смерти хозяйки никого к себе не подпускавший, блаженно распластался у Клары Бржихачек на плече. Сейчас, когда гостья попыталась встать, он недовольно приподнялся и ворчливо замурчал.

— Да, Минька тоже… удивил. Не знаю, что с ним. Но, наверно, хоть это к счастью, — сказала Галочка, перехватив изумленный взгляд мужа.

— Коты меня всегда любили, — пояснила Клара. — Иногда невзаимно, но этот — милый, — она сняла перчатку и принялась чесать Миньку за ухом. Тот — тоже словно подменили — не сопротивлялся и вроде даже был доволен. — Не нужно так смотреть! — вспыхнула Клара. — Да, у меня после концлагеря артрит и, чтобы не пугать таких брезгливых личностей, как вы, обычно я всегда ношу перчатки.

Морской действительно смотрел на руку Клары с ужасом, не в силах оторваться. И думал он, конечно, в этот миг о Доре. Сказать, что его близкая знакомая точно так же искалечена лагерем, но только не немецким, а советским, конечно, было бы недопустимо. Морской молча отвел глаза. Галина предупреждающе покачала головой, все понимая и как бы напоминая мужу, что про Дору говорить нельзя.

Это был добрый знак — восстановление понимания с полувзгляда.

— Ну? — спросил Морской жену, протягивая руки то ли в мольбе, то ли как предложение объятий. — Я прощен?

— Не уверена! — Галочка отстранилась, но это была уже обида с примесью кокетства, что, в общем-то, Морского обнадежило.

— Проводим гостью и поговорим? — спросил он осторожно. Жена задумалась.

— Езжай на работу, — выдохнула она глухо через миг. — Тебе пора! А мне нужно побыть одной и все обдумать. Вернее не одной! Я вечером пойду к подруге. А тебя с собой не позову! — Поняв, что тон выходит слишком игривый, Галя отвернулась и заговорила более серьезно: — Ничего хорошего я тебе сейчас не скажу, а на плохое тратить время глупо. И, — тут она позволила себе намекнуть, что готова сдаться, — не знаю, где ты достал это, — она кивнула на курицу, выключая газ под кастрюлей, — но разыщи на бульон и на холодное такую же. Нет! Мое прощение ты этим не купишь, но маме будет поспокойней. Она уж точно пострадала зря.

— Загадочна многострадальная русская душа! — вернула себе общее внимание Клара. И тут же снова перешла к своим требованиям: — Если хотите, чтобы я никогда не рассказала Ирине, что стало с ее лаком, помогите мне ее найти. Немедленно. Поеду, куда скажете. Я на авто, — тут она странно улыбнулась: — Знакомый предложил повозить. Я согласилась, хотя терпеть не могу кабриолеты.

Морской теперь понял, почему Бржихачек одета так странно, в платке, но удивился, не понимая, о каком знакомом речь: Ирина говорила, что Клара в Харькове впервые. Впрочем, выяснять что-либо сейчас он не собирался.

— Если хотите, дам вам адрес Николая, — сказал спокойно. — Но думаю, сейчас они с Ириной уже в отделении. Пусть вас знакомый отвезет туда, а если Горленко еще не на работе, тогда уже поедете к нему домой. Это довольно далеко.

Возвращая Ирину в гостиницу, Коля Горленко в двадцать пятый раз напоминал себе, что делает это не из праздного желания сопроводить и предпринять хоть что-нибудь с неким — пусть дурацким и нечетким — планом действий. Хотя вообще-то на успех оперативных мероприятий в данном случае рассчитывать не приходилось.

— В следующий раз, когда обнаружите следы злоумышленника, не бегите через черный ход куда глаза глядят и не болтайте с Морским, затягивая время, а просто доложите охраняющим вас должностным лицам о проблеме! — снова не сдержался он. — Они не зря штаны протирают у вас в гостинице круглосуточно…

— Вы уж определитесь — «не зря» или «штаны протирают», — огрызнулась Ирина и тут же оправдала свою грубость безрадостностью окружающих пейзажей: — Простите. Так больно видеть все это в руинах!

Не дождавшись нужной марки трамвая, они доехали до площади Тевелева и шли сейчас пешком по бывшему Купеческому спуску. Виды окружающих развалин, конечно, не вселяли оптимизма. Натянутый среди руин красивый транспарант с распространенным призывом «Мир Миру!»[20], конечно, обнадеживал, но горечи не уменьшал.

— Нет сил ни думать, — продолжила Ирина, — ни с юмором воспринимать ваши упреки, озвучиваемые в сто двадцатый раз.

— Это не упреки, это просьба! Вернее рекомендация, вернее… — Тут Коля превзошел сам себя, сумев одновременно и покаяться, и обвинить: — Вернее оправдание тому, что я ничем вам не смогу помочь. Да, я заранее прикрываю свою бесполезность вашими ошибками. Но вы действительно все завалили, не вызвав специалистов на место немедленно. Поймите, наш злоумышленник — опасный и ловкий тип из профессиональной банды. В булочной эти ребята не оставили никаких следов и отпечатков. Если бы мне не повезло выйти на Кондрашина, мы бы их не поймали. И тут наверняка такой же случай. Единственное — можно было попросту догнать преступника, если бы вы сразу о нем доложили. А вы сбежали. Так что перестаньте обижаться!

— Договорились, — Ирина сдержанно кивнула. — Но только перестаньте обижать.

Со стороны могло бы показаться, что они ссорятся. Но нет. Именно так они дружили. Ирина, кстати, была единственным в жизни Коли человеком, с которым «вы» служило не признаком отстраненности, а традицией. Как ни странно, ни совершенно разные жизненные обстоятельства, ни необщение длиной в шестнадцать лет между Ириной и Светой с Колей ничего не изменили. Близость восстановилась с первого же вчерашнего Светланиного:

— Ирина? Как я рада! Я понимала, что «не время», и дергать тебя сейчас нельзя, но все равно считала, что все это ужасно глупо: как это так — ты приехала, а мы не увидимся…

— Всему виной твой муж! — ответила Ирина. — Со мною Коля держится так официально и серьезно, что я решила, будто он забыл, что мы друзья и что я вас люблю.

— Ой, вас забудешь, как же, — смущенно фыркнул Коля и начал мямлить про служебную необходимость быть строгим и про трагические обстоятельства, обязывающие к серьезным официальным интонациям.

С душевной обстановкой вернулась и былая откровенность, поэтому Горленко, не стесняясь в выражениях, высказывал теперь Ирине все, что думает про ее ночное исчезновение из гостиницы. Нет, он, конечно, сразу сбегал к телефону-автомату, позвонил в отделение и сообщил дежурному о случившемся. Оказалось, из «Интуриста» уже доложили, что у них паника. Выбежавшую с черного хода гостиницы Ирину, естественно, засекли. Но куда ее умчало такси, установить пока не смогли: у водителя барахлила рация. Коля заверил, что Ирина сейчас под присмотром, и попросил связаться с ребятами из гостиницы. Во-первых, чтобы не пугались, во-вторых, чтобы проверили, не оставил ли злоумышленник следов. И он, конечно, не оставил. Да и гоняться было не за кем — времени прошло непростительно много.

— Если б вы сразу подняли шум, наши ребята задержали бы негодяя на горячем! — не унимался Коля. — А так мне теперь придется рисковать головой, еще и не известно, оправданно ли…

Ирина молча отмахнулась.

Обговорить за ночь они успели многое. И смутная картина приняла более конкретные очертания. Как правильно подметила Светлана (Коля в очередной раз возгордился, что голова жены светла не только в прямом, но и в переносном смысле), доказательством версии Морского служило хотя бы то, что внутренний карман Гроха преступники опустошили, а наличные во внутреннем кармане Бржихачек остались нетронутыми. То есть, как Владимир и считал, выбрали жертвой Ярослава неслучайно. И, стало быть, теперь, чтобы причины нападения не выплыли, заказчик преступления пытается устроить, чтобы Ирина поскорее покинула Харьков, терроризируя ее то листочком из дневника, то надписью на стекле… Если считать организатором злополучного Константина Викторовича, то все почти сходилось. Поэтому-то Коля и решил проникнуть в его номер и потихоньку осмотреться. Ну вдруг он хранит дневник Ирины где-то в чемодане — или хотя, конечно, так везти не может! Или прячет у себя документы, вытащенные у Гроха. А может, к примеру, у него найдутся какие-нибудь свидетельства контакта с циркачами…

— Ну почему нельзя без хитростей, вот просто спокойно сказать, что вы из милиции и хотите провести обыск? — сокрушалась Ирина, которой Колин план не нравился. Ей предстояло уговорить Клару выманить Константинова на прогулку и отвлекать администраторшу за стойкой, пока Коля постарается незаметно снять со щитка ключ от номера подозреваемого.

— Озвучивать причины, как вы говорите, «в сто двадцатый раз», считаю лишним, — отрезал Коля.

Раз Ирине не хватило уже звучавших объяснений, то что ж поделаешь. Конечно, можно было снова разложить все по полочкам — начальству выгодно закрыть дело, к тому же никому не хочется ссориться с заводом, а значит разрешения на обыск у Константинова можно добиться только самыми весомыми аргументами. Таких у Коли нет, потому действовать придется нелегально.

— Ну, я пошла? — Они уже стояли во дворе гостиницы, и Ирина с тоской смотрела на окна второго этажа. — Значит, Клара уводит Константинова, я отвлекаю барышню из холла, а потом, когда вы возьмете ключ, слежу, чтобы хозяин номера не вернулся раньше времени? — еще раз уточнила она.

— Да. Сидите в холле и, если Константинов вдруг придет, резко стучите каблуком по батарее. Запомнили, какая труба точно под нужным нам номером? В глазах дежурных милиционеров все это будет выглядеть, как будто я вас привел, проверил обстановку, остался изучать ваш номер, а вы ждете внизу… Придраться не к чему.

Ирина нехотя пошла выполнять обещанное, а Коля остался на крыльце ждать, пока Клара выманит Константинова наружу.

Решив еще раз все обдумать, он достал блокнот. Вместо обычных каракулей и никому не понятных почеркушек там красовался составленный скрупулезной Светой список вопросов к текущей ситуации. И это был кошмарно длинный список.

— Все на свете возвращается! — загадочно пропела вместо приветствия Клавдия Петровна, когда вызванный к начальству Морской вошел в приемную. — Понимаете, о чем я?

Морской, не удержавшись, нервно хохотнул. Естественно, он не имел понятия, к чему ведет товарищ секретарь, но точно знал, что сам в ответ на ее фразу подумал так: «Ну да, Ирина вот вернулась», — и тут же, устыдившись, переключился на другое: «А к Галочке, конечно же, вернется здравый смысл… Я сам, должно быть, тоже красил бы ногти трупам птиц, возникни что подобное из ее прошлых отношений. Но красил бы всего мгновение. Потом сделал бы все, чтоб не усугублять проблему и не акцентировать. Уверен, в скором будущем Галя так и поступит…» Это его, собственно, и смешило. Старый дурак опять попался на удочку соблазнов, и вопрос, который он давно считал удачно и навек закрытым, оброс страстями, снова встав на повестке дня. Тьфу, да и только.

— Вы надо мной смеетесь? — недобро сощурилась Клавдия.

— Да нет, над собой конечно, — спохватился Морской. — Как вы могли подумать…

Клавдия не поверила и, кажется, немного обиделась.

— Так и знала, что вы уже в курсе. Но все равно должна вам сообщить, что к нам сегодня прибыл представитель газеты «Красное знамя», — сказала она довольно холодно. — Хотят писать репортаж про кинофабрику. Помнится, когда-то так же к нам в роли корреспондента приходили вы, и все стояли на ушах, а лично я была ответственна за представление фабрики в самом лучшем свете. Мне все это стоило седых волос, уж поверьте! А теперь, едва узнав, что к нам приедут, Иван Симонович сказал, мол, пусть Морской встречает и контролирует. А? Как вам? Заставляли меня понервничать когда-то, так теперь вам ситуация вернулась с другого бока. Да ладно, — она довольно быстро снова стала милой, — я знаю, что вы не желали никого пугать своим визитом, но так уже вышло, что все боялись. Теперь побойтесь вы. И постарайтесь, чтобы материал у этого мальчика вышел что надо.

— Сделаю все возможное, — заверил Морской сдержанно.

Вообще-то позволять сотруднику с подмоченной репутацией общаться с газетчиками от имени конторы было глупо. Еще миг Морской недоумевал, почему его поставили ответственным и что нашло на руководство, однако увидев влетевшего в приемную знакомого, все понял.

— Владимир Савельевич, здравствуйте! Это я попросил, чтобы вы меня сопровождали! — кинулся навстречу давнему наставнику густо покрасневший рыжеволосый юноша.

Насколько Морской помнил, именовался он Антоном, но все друзья — то ли за детскую непосредственность, то ли за миловидность — звали парня уменьшительно-ласкательно: Антончиком. Студентом театрального института Антончик не был, но целый семестр ходил на занятия к Морскому вольным слушателем. Говорил, что мечтает стать газетчиком, точнее — культурным обозревателем, но Морскому казалось, что парень больше тяготеет к студентке Ивановой, чем к театральной критике. И правда — с тех пор, как девушка вышла замуж за какого-то давнего ухажера, Антончик появляться в институте перестал.

— Вы все-таки пошли работать в газету? — спросил Морской.

— Да. Меня взяли, представляете? Пока стажером, но вся жизнь впереди!

Морской вспомнил также, что парень отличается повышенной восторженностью и пафосно горящим, полным преданности взглядом.

— Мечтаю о работе в отделе криминальной хроники, — продолжал Антончик. — Там у вас в «Красном знамени» такие профи — обзавидуешься.

— Про криминальную хронику нас не предупреждали, — нахмурилась бдительная Клавдия Петровна.

— Нет-нет, здесь я не из-за этого, — тут же отозвался Антончик. — Мне хотелось бы к криминалистам, но пока кишка тонка. Сейчас имею задание про обычный производственный репортаж. Вот и решил, что людям про проблемы кинофабрики будет интересно.

— Нет у нас проблем, — твердо заверила Клавдия Петровна. — Мы — передовое советское предприятие — откуда у нас проблемы?

— Но какую-то проблемку все же надо описать, — умоляюще захлопал ресницами начинающий газетчик. — Мне так и сказали, — он раскрыл блокнот и прочел: «Найди достойную проблематику, опиши как следует».

— Ладно, что-нибудь придумаем, — Морской решил поберечь нервы секретаря и выманил Антончика в коридор.

— Подумать только! — затараторил юноша, едва выйдя за дверь. — Первое задание, и все так хорошо выходит. Хотел интересное предприятие — вот, кинофабрика. И романтично, и захватывающе. Хотел компетентного сопровождающего — и вот! Вы ведь и в делах фабрики разбираетесь, и в том, что нужно для газетного репортажа. Лучше вас провожатого просто и быть не может. Спасибо, что помогаете!

— Я не по собственному желанию, — вздохнул Морской. — Но в целом — да. Пожалуйста!

— Про проблематику я кое-что придумал, — доверительно зашептал юноша. — Что за материалы поступают на фабрику? Сплошные зарубежные ленты. Нет чтобы наши поставлять… Коллектив кинофабрики с куда большим удовольствием поставлял бы на предприятия проката хорошие отечественные ленты. А им в задачи ставят — черт-те что! Сплошное зарубежное кино!

— Красивая завязка — но неправда, — забраковал идею Морской. — Почитайте отчеты производственного отдела. Там все в порядке с долей наших лент. Да, художественных картин сейчас существенно меньше, чем раньше. Но вам не кажется, что было бы немного странно в послевоенный период первым делом поднимать кино? Вы правда думаете, что у страны нет других проблем? Тем паче, что отечественные документальные киноленты искупают нехватку художественных с лихвой.

— Но как же! — не унимался юноша. — Я вот, пока ждал вас, ознакомился со стенгазетой вашей фабрики… Читал краткий обзор интересных находок современных режиссеров. И что? Засилье! Я смотрел, конечно, мельком, но выхватил достаточно фамилий. То Эрмлер, то Мачерет… Что за материал такой у фабрики, раз невозможно написать нормально про русское кино?

Морской не разозлился, потому что понимал, как навязываные отовсюду идеи портят душу рвущимся в бой полным воодушевления неокрепшим умам. Чтоб дать отпор корректно, он вспомнил обсуждаемый недавно в кулуарах пассаж Эренбурга. И повторил почти дословно:

— Русское — это хорошо. Хотите русское — пишите про русское. А мы в газете считаем своим долгом освещать советское, — с нажимом на последнее слово холодно произнес он.

— Мы? — Как ни странно, Антончик услышал мысль совсем иначе.

— Да, «мы». Я лично отвечаю за газету.

— Ох, батюшки! — схватился за голову Антончик. — Не знал, простите. Больше не повторится. Газету, значит, не трогаем. Но что тогда? Нужна проблема. Помогите!

— Специалистов не хватает, — Морской не удержался и все же начал помогать: — Например, нашли еще со времен оккупации оставшийся склад кинолент. Их надо придирчиво отсмотреть. Составить опись, утвердить материалы… — Он задумался, как сформулировать, чтобы не уточнять о сортировке, мол, это — в спецхранилище, это — уничтожить, а это — народу, но показать читателю объем работ. Потом решил, что это не его забота, — Антончик пусть придумывает сам, и продолжил: — Так как на фабрике не хватает квалифицированных кадров, то процедура затягивается на месяц. А при должном комплектовании штата уже через неделю нужные картины были бы размножены и отправлены людям. Вывод — приходите работать на кинофабрику, это нужное для страны предприятие. Все ясно? — Морской увидел, что Антончик записывает его слова в блокнот, и удовлетворенно кивнул: — Для должной экспертности заметки вам нужно дать отрывок из перечня реально поступивших к нам найденных недавно кинолент. Факты всегда располагают к доверию.

— Но вы же говорите — пленки недавно поступили, никак не месяц назад. А перечень уже есть, — осторожно спросил оказавшийся весьма наблюдательным Антончик. — Значит, людей хватило?

— Ну… Важных сотрудников отвлекли от других дел… Это тоже никуда не годится. И вы там не пишите про «недавно», — нашелся Морской. — Или же сами поищите тему для заметки. Другой проблемы я вам с ходу придумать не могу…

Какое-то время он поводил юношу по отделам, описывая, кто чем занимается. Тот радостно кивал и восхищенно хлопал ресницами, записывая что-то и ни о чем больше не спрашивая. Морской жалел, что больше не наделен полномочиями требовать, чтоб перед сдачей текста парень сначала положил черновик ему на стол. Пришлось о записях в блокноте спросить между делом, как бы просто ради вежливого поддержания беседы.

— Ой, не волнуйтесь, — отмахнулся Антончик и тут же успокоил: — Это мой склерозник от забывчивости. Записываю ровно то, что вы говорите. Это ж готовая заметка! Просто чудо! А если завтра вы мне список лент, которые недавно нашлись, продиктуете по телефону — будет вообще здорово. Я так рад сотрудничеству!

В этот момент он галантно отскочил в сторону, чтобы пропустить Морского в зал инженеров, и зацепился рукавом пиджака за гвоздь, торчащий в косяке. Раздался громкий треск.

— Ой, мамочки! — скривился Антончик. — Смотрите, порвалось! И не по шву. Не знаю, чем я так прогневал мироздание. — Он приуныл. — Ну что за жизнь такая? Работаешь-работаешь, и там стажер, и там общественник с доплатой, и… — Тут он осекся, видно, вспомнив, как Морской рекомендовал своим ученикам не распыляться, а сосредотачиваться на одной специализации, под которой подразумевал, конечно, театральную и кинокритику, но мысль все же закончил: — В общем, крутишься-вертишься, а на костюм нормальный все равно не заработаешь.

— Ну, знаете ли! — возмутился Морской, вспомнив размер своего нынешнего оклада. — Вам, честно говоря, стыдно жаловаться. У нас в стране и инженеры, и агрономы, и многие научные сотрудники получают куда меньше, чем газетчики. И ничего. Живут, не плачутся. Берите с них пример!

— По вам не скажешь! — с простодушной завистью юноша кивнул на костюм собеседника.

— Да, кое-что осталось со времен работы в редакции, — Морской не сводил с Антончика глаз. — Я, знаете ли, работал много. Много и хорошо, но без должной восторженности.

Даже если стажер-газетчик распознал цитату и мог сказать, кто в редакции так отзывался о Морском, заметить это по выражению лица Антончика не удалось. Расспрашивать подробнее было бы уже перебором. И с точки зрения безопасности — выдать Семена было бы верхом свинства. И из желания не копаться в грязи и не искать виновных. Пока Морской придумывал, как бы не слишком нарочито сменить тему, Антончик справился и сам.

— А правда, что вы многое знаете про дело об убийстве у Стеклянной струи? — как можно беззаботней и оттого выдав себя с потрохами спросил он.

Ах вот, значит, зачем юноша решил посвятить свой производственный репортаж кинофабрике! Что ж, достойный предлог, чтобы подобраться.

— Мечтаете освещать криминальную хронику, говорите? — хитро сощурился Морской.

— Ну… — Антончик, словно бы ныряя с вышки в ледяную воду, сощурился и выпалил: — Да. И думаю, что если расспрошу вас, то смогу поразить редактора, и меня возьмут в штат. Сейчас ведь что разрешено газетам писать о деле Гроха? Почти что ничего. В самом начале разослали материалы: так, мол, и так — неизвестные убили чехословацкого инженера, подписались поддельной «Черной кошкой», органы расследуют, так и пишите… А после говорят: теперь молчать! Но я-то понимаю — как только дело раскроют, сразу разрешат о нем писать, и все ринутся в бой. Тогда кто больше подробностей найдет, тот и в штате… Вы же не откажетесь помочь? Я слышал, что жена убитого — ваша знакомая и что вы можете быть в курсе….

— Вы ошибаетесь, — развел руками Морской, — помочь я ничем не могу. — И тут же, чтобы смягчить отказ, слегка приврал: — Сам знаю только крохи информации. Собственно, то же, что разослано в газеты. Откуда, кстати, вам известно, что «Черная кошка» поддельная?

— Ну это каждый знает, — убежденно сообщил Антончик. — Визитку настоящей банды убийц однажды публиковали, и каждый, кто всерьез увлекается криминалистикой, знает, как она выглядит. А та, что нарисована у нас в булочной…

— Да-да, — похвалил Морской, перебивая, — та вовсе не похожа на настоящую. Милиция тоже пришла к таким выводам. Вы молодец! Немногие столь внимательны.

— Я просто читал Эдгара По, — внезапно ошарашил Антончик. — Ну, в «Истории американской литературы», 1947 года издания. Да, этот том достать было непросто, но я сумел и изучил. Врага ведь надо знать в лицо! И я, конечно, знаю, что изображение черной кошки в нашей булочной срисовано из иллюстрации к рассказу «Черный кот». Правильно же?

Морской почувствовал, как по спине бегут мурашки. Именно это издание — единственный том из множества запланированных, который таки опубликовали, — он увидел недавно в гостинице Ирины. Морской это запомнил, потому как, ожидая Ирину с Кларой перед прогулкой, чтобы не промочить ноги — уборщица как раз залила мраморные ступени водой и собиралась их мыть — он, несмотря на осуждающие взгляды атлантов, поддерживающих потолок с двух сторон от лестницы, нырнул в запрещенный к посещению посторонними устланный ковровой дорожкой коридор. «История американской литературы» лежала на столике, предназначенном для отдыха постояльцев, и Морской отметил про себя, что у снабженцев «Интуриста» большие связи, раз они выложили во всеобщее пользование такое редкое и спорное по нынешним временам издание.

«Хм… Получается, что все еще сложнее, чем нам кажется», — подумалось Морскому. Понимание, откуда злоумышленник — возможно, подсознательно — скопировал изображение кошки, было не просто лишним подтверждением того, что он давно околачивается рядом с Ириной. Вряд ли организатор преступления диктовал бы исполнителям, какой именно рисунок оставить на стене. Выходит, речь теперь идет не о заказчике, а об участнике событий в булочной.

Внутренний интерьер бывшей гостиницы «Интурист». Современное фото

— У вас и правда талант к криминальной хронике! — выдавил из себя Морской, заметив, что Антончик ждет ответа. — И, знаете, за ценное известие, я вам, пожалуй, как вы и хотели, завтра продиктую список поступивших кинолент по телефону. Конечно, эта просьба с вашей стороны — сплошная наглость. Газетный волк добычу ищет сам. Но вы мне помогли и заслужили ответный подарок. Хвалю!

* * *

Оперативно выпроводить надоедливого Антончика оказалось задачей трудной, но выполнимой. Куда сложнее было сосредоточиться и хладнокровно предпринять что-то толковое, вместо того, чтобы, как хочется, лететь стремглав в «Интурист».

Морской оправдывал себя тем, что хочет защитить Ирину с Кларой, но, в принципе, конечно, понимал: в гостинице охраны и так хватает, а новость про «Черного кота» его сознание использует как повод еще раз встретиться и поговорить с бывшей женой. На самом деле нужно было просто передать информацию Горленко. Тот разберется, поскольку уполномочен и встречаться с Ириной, и защищать ее, и обращать внимание охраны на ее ближнее окружение, и… Завидовать, конечно, было плохо…

— Товарищ Морской, идите уже в отдел, вас к телефону! — хаотичные рассуждения Морского прервала инженер Валентина. И полным умиления тоном добавила: — Ксения Ильинична сказала, что дочь. Я потому и согласилась вас разыскать. У вас есть дочь, оказывается… Сколько годиков?

Морской вяло промямлил: — Двадцать семь, — и поскорее кинулся к рабочему месту. Товарищ Валентина услышала лишь то, что хотела, и понеслась сзади, щебеча: — Семь — это очень милый возраст! Но почему же вы о ней не говорили… Вас даже в новогодние подарки детям профсоюз не включил. Я подниму этот вопрос на собрании!..

— Слушаю? — с тревогой схватился за телефонную трубку Морской. Он знал, что без крайней надобности звонить на работу Лариса не станет.

— У нас все получилось, — сказала дочь, и Морской, как отпетый негодяй, сначала даже не понял, о чем речь, — Послезавтра поезд, — пояснила Лара. — Я хочу завтра вечером после твоей работы, ну, то есть часов в семь, заехать с Леночкой к вам в гости. Можно? Небольшой предпровожательный ужин. Я на вокзал малышку брать не буду. Хочу перед отъездом вас получше друг другу представить. Ты, папа Морской, ведь тоже, я надеюсь, пока меня не будет, станешь за ней присматривать? Она будет совсем другая, когда я вернусь, и мне хочется, чтобы эти изменения произошли в том числе и под твоим влиянием. Ты понимаешь?

— Конечно, — сказал Морской, мысленно выругав себя за то, что создал у Ларисы впечатление, будто его внимание к внучке нужно дополнительно стимулировать. — Только начнете с Галей без меня. И, пожалуйста, дождитесь меня обязательно. Я немного задержусь. Нужно будет доделать на фабрике то, что не успею за сегодня. Сегодня навалилось нечто срочное…

Он, разумеется, прекрасно помнил, что завтра как раз в это время должна будет уезжать Ирина, но убеждал себя, что предупреждает дочь об опоздании совершенно по другим причинам. Тем паче, правда, если сейчас срочно разыскивать Горленко, как ни крути, придется перенести кое-какие рабочие дела на завтра.

— Да, с Галей я уже договорилась, — сказала Ларочка. — Не знаю, что у вас там происходит, но она просила передать, мол, если надумаешь задерживаться завтра допоздна, то, сделай милость, не таскай с собой плащ ее мамы — он потом воняет табаком, и маме это очень неприятно.

— Понятно, — он вздохнул, поняв, что все еще не прощен. Галочка тоже помнила про отъезд Ирины. Как и про то, что Морской не собирался провожать. Но тем не менее, была уверена, что муж не удержится. — А знаешь что? — сказал он решительно. В конце концов Ирина, при желании проститься, могла найти его сама. А он, Морской, на самом деле дорожил семьей и спокойствием близких, которые были не виноваты в странностях его бывшей жены и всех перипетиях его с ней отношений. — Ну их к черту, эти дела! Я буду завтра дома вовремя, вот увидишь. Кстати, какой подарок посоветуешь выбрать для Леночки? Чем нынче интересуются барышни двух лет?

— Трех лет, — мягко поправила Лариса. — И не волнуйся, я все уже купила. Я принесу, а вы с Галей подарите. И… Для тебя у меня тоже есть сюрприз.

Наскоро простившись с дочерью, Морской решил немедля позвонить Горленко и, сославшись на не подходящие для телефонного разговора новости, потребовать, чтобы Коля сам к нему приехал. Так было и разумней, и спокойней.

— Что? — Насмешница-судьба распорядилась по-другому. — Прямо так и сказал? — переспросил он. — Ну что ж, понятно.

Дежурный в отделении ответил, что Горленко отбыл на выезд, и всем, кто будет его искать в ближайшее время, наказал обращаться в гостиницу «Интурист».

«Придется ехать! — мысленно констатировал Морской. — Я сделал все, что мог, но встреча с Ириной неизбежна».

Уже предупредив, что должен отлучиться, и выйдя к проходной, Морской… столкнулся с загадочно хмурящимся Горленко.

— Ты что, уходишь? — Коля будто испугался. — Есть новости, и я их должен с кем-то обсудить. Точнее, это просто так говорится: «с кем-то». На самом деле важно, чтоб с тобой. Я для этого специально и приехал. Дело конфиденциальное, а афишировать для наших пока рано. Нужен совет со стороны. Но чтоб советчик был особой посвященной.

— К твоим услугам, — Морской галантно поклонился, мысленно аплодируя затейнице-судьбе, в очередной раз лихо меняющей все планы. — Я как раз тебя искал. Сказали, ты сегодня в «Интуристе». Присядем? — он указал на беседку в центре двора.

— Из «Интуриста» я как раз к тебе и сбежал. Нужно обмозговать происшедшее. Подозреваемый юлит, как юла, да еще и этот черт Петров нарисовался. Он, понимаешь ли, когда я ночью сообщил дежурному о проникновении в комнату Ирины, перехватил задачу, отправил для проверки обстановки своих ребят и кое-что даже накопал. А Константинов теперь на все мои вопросы выпячивает грудь и гнет свое: «Я честный гражданин. Я все товарищу Петрову рассказал, зачем мне повторяться». Так что затеянная Ириной паника с какой-то вышки зрения пошла на пользу.

— Гхм, — многозначительно перебил Морской. — Теперь давай-ка все сначала и понятно.

Горленко, как обычно в азарте, хотел не столько быть понятым, сколько выговориться, но на замечание отреагировал и рассказал, как Ирина подняла панику, узнав, что Клара поехала с Констинтиновым на прогулку.

— Я на Ирину сначала рассердился, — рассказывал Коля. — Объяснял же, что не хочу афишировать подозрения против Константинова раньше времени, а она раструбила на всю улицу. Волновалась, видите ли! А что волноваться, если это такой скользкий уж, что открыто себя никогда не подставит! Если все знают, что он поехал выгуливать гражданку Клару, значит она в полной безопасности. Так, кстати, и оказалось. Не успел я с ребятами объясниться, как товарищ Брдж… Бржд… товарищ Клара, в общем, уже входила в гостиницу. Ирина бросилась к ней, начались все эти бабские штучки, мол, «С тобой все в порядке? А с тобой? Я так перепугалась!», объятия и слезы… Я, разумеется, не стал досматривать эту мелодраму и попытался взять в оборот Константинова. Ух, до чего же слизкий тип! — Коля демонстративно вытер ладонь о гимнастерку. — Но я, конечно, тоже мордой в грязь не угодил. Руку пожал, извинился, говорю, значится, с такой заискивающей улыбочкой и крайне доверительно: «Прекрасно понимаю, что это лишние подозрения, но, видите, иностранка разбушевалась. А мне велено беречь ее покой. Вы уж простите, но мне нужно обыскать ваш номер».

Морской не удержался от улыбки, настолько комично Коля изображал собственную обходительность с подозреваемым.

— Тебе смешно! — насупился Коля. — А мне так до конца беседы и пришлось прикидываться, что я бесконечно Константинова уважаю и понимаю. Неудобные вопросы задаю, мол, только из-за истерики Ирины. В номер прошли, я огляделся — ничего подозрительного. Попросил написать этого типа подробный отчет о том, куда и почему они ездили с Кларой. Тот согласился, целый лист мне исписал, пока я номер обыскивал. — Коля достал из-за пазухи сложенный вдвое лист, протянул Морскому, а сам продолжил рассказ: — Ничего особенного ни при обыске, ни в отчете не всплыло. По всему выходит, что Клара, решив утром отправиться на поиски Ирины, вспомнила о навязчивых предложениях Константинова покататься по городу и решила воспользоваться удачно подвернувшимся транспортом. Никакую экскурсию она слушать не захотела, а потребовала, чтобы ее отвезли к вам домой. Что было там, Константинов не знает, потому что ожидал в автомобиле, но потом — и во время визита ко мне в отделение милиции, и у меня дома при разговоре со Светланой — он понадобился Кларе в качестве переводчика, потому сопровождал ее лично. Даже в аптеку вместе с ней ходил. Обессилившая Клара, уже узнав от Светы, что с Ириной все в порядке, заявилась туда, чтобы накупить себе лекарств от нервов, головы и прочих расстройств, — Коля презрительно фыркнул, заметив, что Морской внимательно читает отчет Константинова. — Да нет в этой писульке ничего! Придраться не к чему. И Клара все подтверждает. Я расспрошу ее, конечно, поподробнее, когда она слегка придет в себя. А лучше поручу Ирине расспросить. Но чую, нас и тут ждет подлянка — не зацепиться! Про то, как он оказался на месте преступления, я напрямую спрашивать не мог, поэтому зашел с другого тылу. «Вы уж простите, что я спрашиваю, — говорю. — Но нет ли у вас версий, почему у гражданки Грох сложилось ощущение, что вы преследуете ее подругу? Вроде бы вы все время звали Клару пообщаться, проходу не давали… Приглянулась?» Он прямо разозлился. «Я, — восклицает, — женатый человек!» Мне это на руку, я в блокнотик записал, — Коля выудил из кармана измятый блокнот, демонстрируя какие-то каракули. — Записал, значится, и понимающе киваю, мол, так и думал. «Значит, Клара — ценный специалист, и вы из-за отсутствия товарища Гроха пытались с ней навести дружеские контакты. Верно?» — говорю. А Константинов снова злится: «Да никакой она не специалист! Даже не ясно, как в делегацию попала. Я просто проявил должностную бдительность. Подробности пусть вам коллега расскажет, если сочтет нужным. Перед законом я чист, о чем подробно отчитался». И все! Ни слова больше не прибавил, сославшись на Петрова. Он, мол, все знает, а вы катитесь к черту! Каков нахал этот Петров, а? Ведь именно из-за меня получил информацию о злоумышленнике в номере Ирины, а все разведывать направил своих ребят. Специально не пустил моих, чтобы я в неведении остался. Но я-то тоже не лыком скроен. Расспросил его юнцов строго, выудил, что они там навыясняли ночью в гостинице…

— Что-то ты слишком злишься на Петрова, — вмешался Морской. — Тип не сказать, чтобы приятный, понимаю. Но общее же дело делаете. С каких это пор для тебя расследование из поисков истины превратилось в соревнование между отделами? При этом, обрати внимание, приказа что-то от тебя утаить он своей команде не давал.

— И на том спасибо! — зло усмехнулся Коля. — Ты прав, наверное, про общность дела. Но… Не знаю… По мне, так Петров слишком хочет по-быстрому все обтяпать и на этой почве вполне способен не заметить что-то важное. К тому же он мне не верит. Любые мои подозрения воспринимает словно бред безумца. А я не зря ведь говорю, что с циркачами все не гладко. Я просто четких доказательств пока не нашел. Найдешь тут, когда все стекается к Петрову, который всем уже трубит, что дело раскрыто…

— Ты хотел рассказать, что «юнцы» накопали в гостинице.

— Зришь в корень, молодец! На первый взгляд, как будто ничего полезного. Дверь в номер Ирины не взломана. Из обслуживающего персонала и охраны никто ничего не видел. Но они и Ирину, сбежавшую по лестнице черного хода, заметили, только когда она уже к такси бежала. Какое им после этого доверие? Но есть один момент. Во-первых, в пепельнице в коридоре найден пепел. Очень похоже, что злоумышленник спалил там вытащенный из сумки Ирины лист из дневника. Во-вторых, Константинов утверждает, что вышел ночью покурить в коридор и увидел — внимание! — высокую темноволосую кудрявую женщину в форменной одежде сотрудниц гостиницы. И женщина эта что-то сжигала в пепельнице. Лица он не разглядел, поскольку у женщины был высоко поднят воротник платья. К тому же, едва заметив Константинова, она, не отвечая на приветствие, спешно ушла, оставив за собой лишь запах сожженной бумагой и аромат духов «Красная Москва». Он вроде покурил себе спокойно и ушел в номер, потому как значение этой истории понял только на рассвете, когда прибывшие от Петрова мальчишки навели переполох. Ты понимаешь? — Коля требовательно заглянул в глаза Морскому. — Белыми нитками все шито! Правда?

— Да, шито, — под давлением этой одержимости Морской растерялся, но тут же опомнился: — Только объясни, что именно.

— Тьфу! Теряешь хватку! — разнервничался Горленко. — Константинов придумал эту женщину. От и до. Она ему была удобна! Сам выкрал у Ирины лист дневника, сжег, а потом, поняв, что недостаточно хорошо скрыл пепел, кинулся сочинять: видел, дескать, кучерявую даму. Никто другой ее не видел, прошу заметить!

— А зачем вообще он сознался, что был в коридоре? Молчал бы себе, если б хотел скрыть этот факт, — резонно возразил Морской.

— Э, нет! Окурок-то, поверх пепла от листа лежавший, выдал его с потрохами. Хитрая фирменная американская марка. Делегация Гроха — важные гости. Летели в СССР по первому разряду, сначала самолетом в Ленинград. Им на борту вместе с едой по две бесплатных сигареты раздавали. Все нормальные люди выкурили, а Ирина забрала как сувенир. И в Изюме Константинову их вручила. Так что по окурку его легко вычислили бы. Поэтому он и пошел на опережение — сочинил историю, что он в коридоре был, но уже после того, как лист дневника сожгли. Хитро? Но как мне это доказать? Простой логики у нас нынче никто не понимает. Скажу: «Зачем это наш Константинов среди ночи выперся в коридор, да еще и в таком торжественном настроении, чтобы выкурить подарочную сигарету? И как это он так рано оказался на месте преступления в булочной?» А мне в ответ: «Отстань от человека, преступники арестованы, про Константинова они ничего не говорят, что ты привязался»… Тут нужно что-то явное. Понять бы, какой документ он поручил циркачам выкрасть у Гроха и для чего на самом деле Константинову нужна Клара… Найти бы свидетеля, который видел Константинова на месте преступления в булочной до того, как туда приехала милиция… Но как это сделать? Что думаешь?

Поняв, что новости Коли закончились и можно переходить к своим, Морской никак не мог придумать, как рассказать о своей догадке корректнее — так, чтобы Горленко не помчался немедленно в отделение с требованием ордера на арест Константинова, а по-прежнему собирался искать более веские доказательства.

— Я кое-что узнал, — начал он издалека. — И понял, что арестованные и правда могут ничего не знать о Константинове. Судя по всему, он не заказчик, а… ну… очень может быть, что он и есть убийца. Но это лишь предположение, просто предположение! Я точно знаю, что тот, кто рисовал поддельную метку «Черной кошки» в булочной, наверняка бывал в гостинице Ирины. Причем в коридоре для постояльцев. И столько времени, что мог полистать книги, которые там разложены. А наши цирковые в «Интуристе» не были никогда, правда? Ты вроде проверял их на этот счет.

— Ну да. А что?

Морской спокойно рассказал о сделанном Антончиком открытии про иллюстрацию к рассказу Эдгара По и про то, где точно можно было увидеть это редкое издание.

— Отлично! — Коля почему-то перешел на шепот. — Мы его почти прижали. Возьмем жука за рога, вот увидишь! Пока, конечно, еще все сыро. Может возникнуть масса возражений, мол, он не единственный, кто ошивался на этаже в «Интуристе», еще что-то. Но! Как же я сразу не догадался это сопоставить? Кроме рисунка под поддельной меткой, ведь есть еще и надпись. Ну-ка, ну-ка, присмотрись! — Горленко быстро полез в портфель, достал оттуда канцелярскую папку, а из нее несколько фотокарточек с места преступления. — Нет, это не те! Неужто дома забыл? — Найдя искомое изображение, он гордо сообщил: — Я, видимо, предчувствовал что-то, раз это фото отложил к документам, которые надо держать под рукой! Вот тебе фото нашей метки. Подозреваемый написал под котом это свое «Черная кошка из Харькова» будто нарочно, чтобы дать нам хвост, за который мы это темное дело сейчас потянем и раскрутим.

Морской в который раз поразился Колиной безалаберности: ну почему все не хранить в одном месте? При этом Горленко утверждал, что в бумагах у него полный порядок и он «сам себе письменный стол»: имеются разные ящики для бумаг разной важности и различной частоты использования.

— Ну что, похож почерк на тот, что в этом Константиновском отчете? — спрашивал тем временем Горленко. И сам смотрел, то отдаляя, то приближая обе бумаги к глазам. — Мне кажется, что точно совпадает. Но нужно мнение специалиста. Прежде чем отдавать на экспертизу, я хочу точно быть уверен, что я прав. А знаешь что? Галя! — выкрикнул он внезапно.

— Где? — спешно огляделся Морской.

— Откуда же мне знать? Наверное, у вас дома. Что? В гостях у подруги? — Он бесцеремонно схватил Морского за локоть и потащил к выходу с территории фабрики, втолковывая на ходу: — Ну значит, там ее и перехватим. Ты мне всегда твердил, что у Галины глаз алмаз. Она ведь с фотографиями работала в газете? Вот! Пусть покажет квалификацию и скажет свое мнение: это один и тот же почерк или нет? Сперва она, а уж потом мои эксперты. Скорее езжай к этой подруге! Это далеко? Возле музея? Нам, значит, по пути. А я — сначала в «Интурист», еще раз Клару расспрошу. Встретимся вечером у вас. Договорились?

У Морского не было ни шанса, ни желания отказаться. Конечно, работа с фотографиями никакого отношения к сравнению почерков не имела, но мнение привыкшего приглядываться к деталям человека и правда могло быть нелишним. К тому же деловой визит к Галочкиной подруге казался Морскому, помимо прочего, отличным поводом наладить отношения с женой, что, безусловно, было правильным решением.

На следующий день Николай Горленко — гладко выбритый, полный решимости и, что греха таить, наизусть зазубривший речь и отрепетировавший ее перед Светланой, — докладывал в кабинете начальства. Кроме Глеба тут присутствовал и Петров. Вообще-то Коля хотел пригласить и Константинова, и ребят из команды Петрова, участвовавших в деле. Но насладиться триумфом разоблачения ему не дали: Глеб недовольно крякнул, мол, сообщи сперва, что хочешь рассказать, а потом решим, кому это положено слышать. Хотел еще что-то добавить, но Коля отмахнулся. Пусть сначала выслушает факты, а потом уже решает: гнуть свою линию дальше или нет.

— Сложность происходящего в том, — распинался Коля, — что мы имеем дело не с одним преступлением, а с двумя. Да, циркачи увидели богатую «компашку» и, используя уже отработанный метод, провернули ограбление. Но, полагаю, к появлению метки «Черной кошки» и убийству они отношения не имеют. Не скрывают причастности, как мы думали раньше, а на самом деле «ни сном ни духом». Поговорим о том, кого я считаю виновником убийства, — Коля сделал демонстративную паузу и тут же мысленно себя за это выругал. Рассчитывая на присутствие Константинова, он собирался в этом месте многозначительно сверлить его глазами (авось не выдержит и чем-то себя выдаст!), но в кабинете были только Глеб с Петровым, и применять драматический талант было не к кому. — Короче, скажу напрямик. Я думаю, во время визита на Изюмский завод Грох нашел в их работе какое-то нарушение. И написал отчет, о чем имел неосторожность сказать Константинову. Никто из делегации этого не подтверждает, но Грох мог с ними и не поделиться. Косвенно мою версию подтверждают вчерашние показания гражданки Клары. Константинов все время искал возможность с ней поговорить. И вот вчера, получив шанс остаться с ней наедине, набросился с расспросами: всем ли она осталась довольна после посещения Изюма, не собирается ли жаловаться на что-то и не хочет ли сначала свои претензии обсудить. Он понимал, что Клара не только ценный специалист, что, кстати, он нарочно опровергает, чтобы дискредитировать ее мнение в глазах окружающих, но и друг Гроха, а значит, может тоже знать о нарушениях. Клара себя обезопасила, твердя, что ни о чем таком не думала… — Коля больше не мог игнорировать псевдовежливые покашливания присутствующих и отвлекся: — Давайте я сначала доскажу, а потом будете перебивать!

Глеб осуждающе вздохнул, а Петров насмешливо скривился, но оба закивали, мол, продолжай, чего уж. Ну Коля и продолжил:

— Все дни в Харькове Константинов мечтал заглянуть в злополучный отчет, чтобы хотя бы понимать, какие именно претензии у Гроха. Вероятно, обыскивал номер, вероятно, наблюдал за инженером… И пришел к выводу, что нужную бумагу тот таскает при себе. В очередной раз отслеживая передвижения объекта, он увидел, что тот направился в булочную. Ну и пошел за ним. Спустившись, Константинов обнаружил три тела на полу. Доказательством этого визита и того, что он случился еще до появления милиции, служат фото, полученные нами от уличного фотографа. Я позже предъявлю и поясню. — Глеб явно все же собирался перебить, и Коля заговорил быстрее и громче. — Константинов понял, что вот он — его шанс. Кинулся обыскивать Гроха и забрал искомую бумагу. Но тут инженер пришел в себя. Завязалась драка. Убив — пусть по случайности, но все-таки убив! — инженера, Константинов в панике побежал на выход. Согласитесь, куда логичней смотрится, что Гроха в драке сильно толкнул спортивный Константинов, а не хрупкая Окунева. Убегая, Константинов вдруг придумал свалить случившееся на «Черную кошку» и накалякал метку с подписью на стене. Он ведь знал, Глеб, как ты этой бандой интересуешься и хочешь скрутить им шею, поэтому и сымпровизировал. Поэтому и попросил тебя заняться делом — чтобы ты направил следствие на поиски банды, а не случайного убийцы. А когда понял, что с меткой промахнулся, не так ее нарисовав, то уже просто стал делать вид, мол, хотел привлечь лучших и самых деликатных следователей. Тому, что метка — именно его рук дело, у меня есть неопровержимое доказательство. — Коля достал из папки заключение экспертизы. Увы, листок со вчерашней объяснительной Константинова где-то потерялся, но, к счастью, в деле были прежние показания, написанные рукой злоумышленника, и Горленко отдал их утром специалистам. Когда и сам он, и Морской, и Галя дружно решили, что почерк под меткой совпадает с почерком Константинова, Коля перестал бояться промаха и смело пошел к экспертам. И выводы в точности подтвердились! — А дальше все понятно, — продолжил Горленко. — Константинов вместе со своей бумагой случайно прихватил дневник Ирины. Ничего в нем не поняв, но решив, что может подтолкнуть ее к отъезду, подкинул листок. Потом первых преступников арестовали, Константинов расслабился, но Ирина заявила, что собирается довести дело до конца и понять, кто забрал ее дневник. И наш страдалец снова стал запугивать Ирину, а листок, чтоб не мозолил глаза и не подстрекал продолжать расследование, украл и сжег. Придумав параллельно высокую кудрявую брюнетку с запахом «Красной Москвы»… Переходим к предъявлению доказательства!

— Да погоди ты! — не выдержал Глеб. — Есть новости, которых ты, видимо, еще не слышал. Брюнетка эта действительно существует. Работает в гостинице, но была в отпуске, поэтому в поле нашего зрения не попадала. Вот фото. Отдел кадров «Интуриста» нам кучу снимков надавал. Константинов точно опознать не может — он ее лица не рассмотрел. Но в целом по образу, говорит, эта дамочка подходит. Причем, едва выйдя на работу, она тут же, сославшись на смерть матери — даже телеграмму предъявила! — срочно уехала в деревню. Ведь подозрительно? Мы обыск провели. Перерыли и все дамочкины вещи, и бумаги ее соседки по комнате — им выделили под жилье чердачный угол на площади Тевелева, там и тайник-то сделать негде. Ничего полезного не нашли. Но наши уже за подозреваемой в деревню выехали. Буквально через несколько часов допросят.

— Значит, Константинов видел такую сотрудницу, знал, что она уедет, и нарочно ее упомянул, — нашелся Коля.

— Ты кое-чего еще не знаешь! Ты все верно угадал про метку и Константинова. Он был у нас и написал признание. Но не в убийстве. Он действительно присматривал за Грохом и компанией. Работа такая, понимаешь ли. И, как ты и сказал, спустился в булочную, проверить, как там дела у подопечных. И, да, он обнаружил там три тела. Но трогать ничего не стал, а сразу же собрался бежать к ближайшему автомату вызвать милицию. А по дороге — да, сглупил. Как ты верно подметил, зная про мой интерес к «Черной кошке», решил, что появление метки на стене ускорит дело и позволит привлечь наш отдел. И дернул же меня черт на дне рождения отца в Изюме всем талдычить, как мечтаю о настоящем деле всесоюзного масштаба и как, если оно мне попадется, в лепешку расшибусь, чтобы его раскрыть…

— Врет ваш Константинов все! Верьте ему больше! — возмутился Коля.

— Больше некуда, — подал голос Петров. И через несколько мгновений снизошел до пояснения: — Константинов ведь не абы кто, а человек из дружественного нам ведомства. К тому же его показания многое из того, что ты нам сейчас рассказал, только проясняют и подтверждают. Он и правда с Бржихачек хотел поговорить. Давно уже. Она, понимаешь ли, умудрилась в Изюме встретить каких-то старых знакомых, которые приехали в СССР после войны. Мужчина оказался шпионом, наши вовремя обезвредили, а жена и ребенок вроде ни при чем. Живут сейчас в Изюме и, ясное дело, жалуются. Много их таких, жалобщиков неблагодарных. Не ценят, что на свободе остались. И Константинов опасается, как бы Клара не восприняла эту встречу слишком близко к сердцу да не стала бы трепать языком.

— Так а чего бояться? — не понял Коля. — Ну расскажет она там у себя в Праге, что у нас семьи шпионов, если сами в шпионской деятельности не участвовали, получают работу на заводах. Что такого?

— Константинов боится за свою шкуру, — недобро скривился Петров, но тут же смягчил тон, — что и понятно. В его обязанности входило проследить, чтобы все было хорошо и чтоб подобных нежелательных встреч за время визита иностранцев не происходило. А он не справился. И, поговорив с Кларой, хотел, так сказать, замести следы. А вместо этого чуть следствие нам не запутал, сбив тебя с толку. Да еще и метка эта — очень глупая инициатива. Хорошо, хоть признался. Когда преступников поймали, он понял, что дело сделано, должное внимание расследованию уделено, и что метка только сбивает нас во время получения показаний. Ну и пришел с повинной. Вернее, это я сейчас говорю — с повинной. Держался он довольно нагло, мол, так и так, такие обстоятельства, по долгу службы всякое можно сделать, вот я и ускорял процесс, как считал нужным, — Петрову Константинов тоже, похоже, не нравился. — Но я такого тона не стерпел и прижал его как следует. Выкладывай, мол, все, что знаешь, гад, не доводи до греха. Ну он и рассказал про свой интерес к Бржихачек. И повода не верить ему нет. История про изюмскую встречу подтвердилась.

— И еще, — мягко вмешался Глеб. — Не мог Константинов вчера ночью вломиться в номер Ирины. Он в это время с товарищем Петровым был — давал показания. Думал, что на часик зайдет ко мне, про метку расскажет да со спокойной совестью к своим поедет. Но я, конечно, такую информацию замалчивать не мог. Так что товарищ Константинов был тут же переправлен на разговор с… хм… более компетентными в его сфере деятельности лицами… По точной хронологии выходит, что ровно в тот момент, когда вдова Гроха садилась в такси, наш человек высадил Константинова у гостиницы. Рассталось наше ведомство с ним по-хорошему. Остались друзьями и единомышленниками, так что даже доставку к «Интуристу» организовали.

— Но… — В голове Коли все равно многое не сходилось, и версия со сжигающей дневник работницей гостиницы казалась бредом. Впрочем, возможно, за последний день он просто слишком свыкся со своей гипотезой происшедшего. Выходит, целый день угробил зря? И не угробил бы, если бы был в курсе. — А почему вы мне все это сразу не сказали?

— Пытались, — пожал плечами Глеб. — Ты не слушал, гнул свое. Папка с копией материалов о новых подробностях с вчера у тебя на столе лежит. Кто ж виноват, что ты все это время где-то ошивался. И попрошу заметить, ни слова ни мне, ни коллегам по расследованию, — он кивнул на Петрова, — о своих текущих подозрениях ты не сказал. Бегал на экспертизу втихомолку.

— Да, — Коле ничего не оставалось, как признать ошибки. — Виноват. Но… Мне надо подумать! — Он резко развернулся и выскочил в коридор.

Вслед раздался то ли нервный, то ли торжествующий смех Петрова. Тьфу!

«Не может быть, чтобы правильно было возвращаться к прежней версии с тем, что убийца Окунева. Запугивала Ирину какая-то сотрудница гостиницы… Зачем ей дневник Ирины? Как он к ней попал?» — ломал голову Коля.

Увидев на своем рабочем столе обещанные Глебом документы, он лихорадочно начал развязывать бечевки папки. Внутри лежал листок с отпечатанным отчетом и фото подозреваемой сотрудницы гостиницы.

— Тоже мне «материалы»! — вслух фыркнул Коля, но все же принялся читать.

— Не знаю, что тут у тебя стряслось, но пообедать все равно необходимо, — раздался рядом тихий голос Светы. Она сегодня снова работала в библиотеке неподалеку и, зная, что муж не вырвется в их любимую столовую, прихватила с собой из дому завернутые в газету бутерброды. Коле стало стыдно, что он даже не заметил, как она вошла. И что не предупредил Свету об отмене встречи в столовой тоже… Хорошо, что она сама смекнула и не ждала.

Горленко тут же вспомнил напряжение, которое царило вчера вечером у Морских, когда они все вместе обсуждали причастность Константинова. Участие Морского в деле Ирины Галочку, судя по всему, раздражало. Помочь она, конечно, помогла, но разговаривала как бы через силу и все твердила, мол, да, почерк один и тот же, но это вовсе не доказывает, что Константинов врет про женщину в гостинице, как не доказывает и вообще его причастности к убийству. Во всем сквозило, что Галина не столько хочет докопаться до правды, сколько тоже, как Петров, мечтает поскорее забыть это дело, и пойманные уже преступники ее вполне устраивают. Сейчас, наверное, Галина была бы рада, что все ее слова подтвердились.

Другое дело — Света. Она была за правду и, хоть муж иногда забывал о назначенных супругой встречах, не обижалась ни на что и даже бутерброды приносила. «Хоть в чем-то мне везет», — подумал Коля.

— Ой! — В этот же момент, сама того не ведая, Света нанесла Коле сокрушительный удар. — Откуда у тебя этот снимок? — Она смотрела на фото подозреваемой из гостиницы. Кудрявая брюнетка оказалась Светиной знакомой. — Мы на курсах подготовки предвыборных агитаторов познакомились. И, кстати, она шла по тому самому участку, где этот бедный дядя Каша проживает… Она, наверное, его и агитировала идти на выборы… Он нам рассказывал, помнишь?

«Теперь и связь нашлась, — с тоской подумал Коля, взлохмачивая волосы. — Раз эта дамочка с Кондрашиным знакома, он мог ей по пути домой отдать дневник. Случайно встретились, решил прощупать почву, возможно, даже на предмет шантажа. А она потом испугалась всего и… Константинов ни при чем. Два преступления в одном — мои фантазии. Но как я мог так крупно промахнуться? Ведь все сходилось…»

— А что это у тебя на столе? — не зная о терзаниях мужа, как ни в чем не бывало спросила Света.

— Объяснительная Константинова… Нашлась. Я сунул под кепку, чтобы удобнее хранить было, и забыл.

— Все как всегда! — заулыбалась Света. — Пришел сюда, швырнул, небось, кепку от двери на стол и помчался дальше? Скажи спасибо, что листок не выпал, а прилип…

— Не за что тут благодарить, — ощетинился Коля. Не на Свету, конечно. На обстоятельства. — Бумажка эта никакого больше толку не несет. — По инерции он все же взял лист в руки и еще раз пробежался по нему глазами. И тут… — Хотя… Погоди-ка… Да ведь… Если только! — его вдруг осенило. — Не может все быть так логично, но неправда. И если присмотреться и задуматься, то… Послушай! Я, похоже, не ошибся, а перепутал роли… Понимаешь? А теперь все сошлось! Бежим скорее, нам нужно кое-что проверить!

И, позабыв на столе уже и кепку, и папку с фото, и бутерброды, он кинулся к двери.

В комнате каталогов Морского смущала ее неприступность и слишком хорошая слышимость. С первым он вроде уже справился. Ворчал, теряя время зря и мысленно сокрушаясь, что дома наверняка уже накрыт стол, и круглоглазая Леночка строго интересуется, где же Душка Морской, но все же не сдавался, ходил по кабинетам и разыскал в конце концов ответственную за каталоги Ольгу Ивановну вместе с ключами от ее кабинета. Со вторым было хуже: стена, отделяющая кабинет Ольги от помещения, где трудились монтажники, состояла из какого-то удивительного материала, не только пропускающего звук, но и усиливающего его.

— Поэтому и не сижу тут, на рабочем месте, а обитаю в бухгалтерии, — весело подмигнула Ольга, когда, впустив Морского в пустую комнату, увидела, как он в ужасе вздрогнул от раздавшегося невесть откуда оглушительно громкого чиха. — Тем паче, там от меня есть хоть какой-то толк. Девочкам помощь всегда нужна. Начальство разрешает и даже поощряет, так что претензии про долгий поиск ключей не принимаются. Работайте на здоровье!

— И вам всего хорошего! — захохотали из-за стены.

Ольга ушла, а Морской, хоть и старался полностью сосредоточиться на поисках обещанных Антончику данных, все равно невольно переключался на чужой застенный разговор.

— А вот у нас на фронте случай был трагичный, — басил кто-то из монтажников.

Морской в очередной раз подумал, насколько по-разному воспринимают люди пережитое. Кому-то важно не забыть, необходимо выговориться, а кто-то — вон, к примеру, как Горленко, — молчит и стекленеет при любом вопросе о войне. Однажды, правда, года через три после Победы, Морской невольно стал свидетелем того, как Коля, получив приглашение на встречу фронтовиков, скомкал его и выбросил, а Света умоляла, мол, сходи. Тогда Николай твердо сказал «нет» и вдруг осипшим голосом добавил: «Ты же знаешь, все настоящие мои фронтовые товарищи погибли. Все до единого, и даже мой Тумаркин. Те, кому есть с кем шумно вспомнить, — пусть идут. А я с чужими не хочу, а со своими мысленно и так всегда на связи». И Света отступила, а Морской, корректно сделав вид, что разговора этого не слышал, расспрашивать не стал.

— Представьте только! — продолжали за стеной. — Боец был семижильный. Прошел через такое — страшно вспомнить — и ни царапинки, живехонек, как будто не солдат, а машина какая-то. Но однажды, на привале, такая глупость с ним произошла…

— Глупость происходит сейчас со мной, — выругался себе под нос Морской, стараясь не отвлекаться. Список нужных Антончику картин он давно уже держал в руках, но — вот невезение — по чьей-то дурости в нем были только названия фильмов. Ни тебе режиссера, ни года, ни съемочной группы. Для вызывающей доверие заметки названия нужно было хотя бы чем-то дополнить, и потому Морской теперь искал среди расставленных в алфавитном порядке карточек описание нужных картин. — И ведь успели ж заполнить карточки и разложить по полкам!

— Он на привале как раз нас фотокарточкой сынишки забавлял. Хвастал, какой парень смышленый растет, — продолжали за стеной. — А в это время мимо проходил командир взвода. Протянул нашему семижильному пистолет. Почисти, говорит, брат, пожалуйста, не в службу, а в дружбу, так сказать… Обойму, конечно, вынул. А наш герой, увы, был кривляка еще тот. Схватил пистолет и, шутки ради, приставил к виску. Ну, без обоймы же, чего бы не покуражиться? «Эх, — говорит, — жить надоело!» и спустил курок. И грохнул выстрел. Один патрон, как позже стало ясно, по случайности остался в канале ствола.

— Ох, лишенько. Да как же было можно не проверить? Не зря предупреждают… — многоголосо сокрушались за стеной.

Морской вместе со всеми мрачно хмыкнул и переключился на свое. Он уже сделал пару нужных выписок и тут заинтересовался строчкой из самого конца списка: «“Олимпия” — направить в спец. хр.».

— Неужто тот самый фильм? — изумился Морской, знавший, что знаменитая довоенная документальная картина Лени Рифеншталь об Олимпийских играх в Берлине называлась именно так. — А что — все может быть. Пленки-то из разобранного немецкого склада. Хм, интересно…

Он понимал, конечно, что для газетной заметки эти данные не нужны, и что упоминать картину из спецархива никто не даст, но все равно полез за карточкой фильма. И, разумеется, подумал об Ирине. Точнее — о Кларе. Вот, мол, как было бы эффектно сейчас удостовериться, что пленка та самая, сделать выписку и явиться к Бржихачек с заявлением: «У нас на фабрике хранится копия картины, над которой, возможно, вы тоже работали».

Впрочем, и Клара, и Ирина сейчас, скорее всего, уже были на пути к вокзалу в сопровождении плотно сбитой официальной делегации провожающих.

— Такие дела, — доносилось из-за стенки. — Жизнь — штука странная. Все от войны ждут одного, а тут — несчастный случай. Просто командир не вовремя прошел. И друг мой зря полез клоунничать… Эх…

У Морского задрожали руки. Нет, не от рассказа за стеной. Он держал карточку фильма и, не обращая внимания на множество красных пометок про запрещенность и спецфонд, читал тщательно перенесенные чьей-то старательной рукой данные из титров. «Клара Грох-Бржихачек», — было написано там. — «Грох-Бржихачек»… И тут же вспомнились Иринины слова про чешскую фамилию мужа Клары. А девичья, выходит…

«Брат… Несчастный случай…. Не вовремя… Зря полез…» — рефреном зазвучали в мозгу Морского отрывки разговора соседей.

— Коля! — громко воскликнул Морской, окончательно сообразив, что только что узнал. — Мне срочно нужен Коля!

— Я тут. Кто спрашивает? — настороженно поинтересовались из-за стенки, но Морской уже не слушал, со всех ног несясь к телефону.

— Что? Вышел? Куда? — тиранил он телефонную трубку через миг. — На территории? Так поищите! Это срочно! Ах, чтоб вас… Тут быстрей приехать, — Морской дал отбой и кинулся во двор, где, к счастью, задумчиво курил только что приехавший на личном автомобиле Миша Сальман. Момент сейчас был ровно тот, когда без объяснений просить товарища об услуге не зазорно.

— А я не удивляюсь, — с натянутой улыбкой говорила в это время Ларочка разинувшей от изумления рот Галине на кухне у Морских. — Коты куда чувствительнее нас.

Галя и впрямь была поражена: с самого визита Клары Бржихачек кот Минька, оскорбленный тем, что новые хозяева не сумели удержать в доме понравившуюся ему женщину, к людям не выходил, а тут, едва Ларочка присела, запрыгнул к ней на руки и принялся урчать, тычась массивным лбом ей в шею.

— Я это поняла с момента смерти Хутряка, — продолжала Лариса.

Галина знала, что Хутряк — приблудившийся к Двойре во времена оккупации кот — стал членом семьи и настоящим другом, а недавно внезапно умер. Видимо, от старости, которой никто не ожидал, поскольку Хутряк о своем возрасте помалкивал и ни в каких болезнях замечен не был.

— Тогда, — пояснила Лариса, — мы с мамой Двойрой хоронили что-то похожее на тряпочку, маленькое, раза в два меньшее, чем был наш Хутряк. Вот и выходит, что коты примерно на половину состоят из души. И там, конечно, столько всякого намешано… Думаю, Минька ластится сейчас вовсе не ко мне, а отдает дань Хутряку. Пока я к вам ходила при живом Хутряке, Минька мной не интересовался, а теперь, видимо, чувствует смерть товарища. Ну или что-то в этом роде…

Красивая, с модной укладкой и подведенными стрелками сияющими глазами, Лариса старалась философствовать непринужденно и легко, но Галя все равно видела напряжение.

— Вот незадача, — Лара, видимо, по взгляду все поняла и искренне вздохнула. — Стараюсь выглядеть веселой и отважной, а все разговоры свожу на тему смерти или еще чего-нибудь ужасного. Такое гадкое предчувствие, ты знаешь…

— Волнуешься перед дорогой, — постаралась успокоить Галя. — Это нормально.

В этот момент дверь скрипнула и в кухню заглянула маленькая Леночка. Пять минут назад она увлеченно рассматривала в комнате шкатулку с пуговками и обрезками, бережно хранимыми мамой Гали, но теперь, видимо, соскучилась. Смешно склонив голову набок, она подошла к матери и требовательно спросила нараспев:

— Де-душка-Морской?

— Ух ты! Она сказала «дедушка»! Ура! — обрадовалась Галя, которой обычное Леночкино «душка Морской» казалось перебором, лишающим Владимира мужественности и силы в глазах ребенка.

— Э-э-э-э… — Ларочка смутилась. — Если честно, первый слог означал «где». — И тут же принялась отвечать дочери: — Ты не волнуйся, он, конечно, вот-вот будет. Он знает, что тут его ждешь ты. К такой красавице красивой, поверь мне, этот человек мчится на всех парах.

— Да-да, он скоро будет, — подтвердила Галя. И, чтобы не давать лишних надежд, прибавила: — Ну, может быть, не слишком. Он позвонит, когда закончит все дела на смене и будет выходить. Вот от того момента уже скоро-скоро. Примерно час.

Леночка уже не слушала, с интересом переключившись на знакомую гитару. Саксофон Олега продался, а Ларочкина семиструнная гитара — нет. Поэтому Лариса принесла ее отцу якобы на хранение. На самом деле Галя с Ларой решили устроить мини-заговор: пусть Морской снова вернется к музицированию. На скрипке же когда-то играл, значит и с гитарой справится. Заодно будет чем заняться и чем ошеломить дочь, когда та через год приедет в отпуск.

— Мона? — деловито поинтересовалась Леночка, примеряясь, как бы получше дернуть струну. Галя с Ларисой, хотя обе знали, что нельзя, хором сказали: — Можно.

— Избалуете мне ребенка! — возмутилась появившаяся на пороге мама Гали, убирая инструмент подальше от цепких детских пальчиков.

Леночка не сопротивлялась, ведь в руках Ильиничны красовался номер «Журнала мод», который та, кажется, выдавала за книжку про принцесс.

— Бегу! Бегу-у-у-у! — раздалось вдруг из коридора. Соседка Людочка, не сбросив плащ и не разувшись, влетела в кухню, дико озираясь. И сразу успокоенно осела, вытирая пот со лба большим платком. — Теперь я знаю, что склероз полезен! — сказала она в ответ на всеобщее недоумение. — Я мчалась со всех ног, думая, что тут сгорела кастрюля, которую я поставила в обед подогреваться и забыла снять, — она указала рукой на дальнюю конфорку. — Так бы и случилось, если б я не забыла зажечь под ней огонь!

Все засмеялись.

— Надо же, — тут Люда заметила Миньку. — Сидит!

— Да. Удивительно заинтересовался Ларой. И, главное, он видит-то ее далеко не в первый раз. Но только сейчас оценил. Ишь! Не испугался ни звука гитары, ни нашего смеха. Поразительно.

— Хм, — соседка вдруг подошла к коту и подозрительно зашмыгала носом. — А я ведь знаю, в чем тут дело. Лариса, скажите честно, вы крутили кудри на пиво?

— Да, — Ларочка удивленно кивнула. — А разве пахнет? Вроде не должно. Ирина рассказала, что женщины Чехословакии делают завивку на пиво, потому что у них оно не такое… ароматное, как наше. И можно смело пробовать. Дала мне бутылочку для торжественного случая. Они на сувениры что только с собой не привезли!

— В этом все и дело! — тонким голоском засмеялась Людмила. — Вы не поверите! Я, когда по вашей просьбе кладовку разбирала, знаете что нашла? Склад бутылок из-под чешского пива. Минькина покойная хозяйка, я так понимаю, не бедствовала… У нас такое пиво не достать… Удивительная старушка!

— Да, — Галочкина мама к бывшей соседке относилась тепло и с почтением, потому шуточек в ее адрес не допускала. — У нее были заслуги перед отечеством. И сын из Москвы, недаром же сотрудник какого-то посольства, всегда помогал.

— Я знаю! — продолжала Людмила. — Просто удивляюсь, что она даже вон бутылки не сдавала. Я помню про достойную именную пенсию и сына, но чтобы настолько!.. — Такие бутылки не примут нигде, — резонно возразила Лариса. — Но не выкидывать же? Обалденная, наверное, получилась коллекция…

— Но я это не к тому, — вернулась к главному соседка. — Ваш кот ее любил. И запах чешского пива сейчас ему ее напоминает… Поэтому он и ласковый — унюхал родной запах.

— Галя, что с тобой? — Видимо, Галина сильно побледнела, потому что Ларочка ссадила кота с колен и кинулась на помощь. — Ослабить фартук? Открыть окно? У меня аптечка с собой…

— Нет-нет, — Галочка пыталась отстраниться от машущих на нее полотенцами с трех сторон женщин и Леночки, на всякий случай дующей ей на коленку. — Со мной все в порядке! Я просто… Просто поняла одну важную вещь. Вот почему на ней была косынка, а вовсе не из-за поездки в машине с открытым верхом, понимаете! Получается, что совсем недавно, на этом самом месте… У нас под носом, верите? И никто, кроме нас, ничего не знает. Ох… А ведь сейчас эта Ирина совершенно беззащитна…

Вскоре, вынужденно бросив дома и гостей, и маму, Галочка мчалась предупреждать Морского о своих подозрениях. И, честно говоря, она была сердита.

Ну, потому что, если говоришь, что не пойдешь кого-то провожать, — так не ходи. А если хочешь все ж проститься — не лги своим, что не пойдешь. Иначе ставишь всех в дурное положение. Хотя бы потому, что, если ты вдруг срочно будешь нужен, разыскивая тебя, близкие, сами того не желая, прилюдно продемонстрируют, что ты обманщик.

Впрочем, себя Галочка тоже считала виноватой. Сразу после догадки про Клару она, конечно, кинулась звонить Морскому. И что же? На фабрике его уже и след простыл. Коллеги ничего не прояснили, и Галя позвонила на проходную, где, внезапно сделавшийся вежливым вахтер, ей все подробно объяснил.

— Уже отбыл с работы, — прикрыв трубку рукой, повторила Галя для стоящей рядом Ларочки. — Причем на автомобиле.

— Значит, с минуты на минуту будет дома! — обрадовалась дочь Морского.

И тут вахтер назвал время отъезда. Расстроившись, Галина не сообразила, что для домашних лучше бы подать происходящее иначе, и выпалила:

— Увы, нет! Уехал он уже давно. И раз не предупредил нас, как договаривались, о том, что выезжает, и до сих пор не здесь — значит спешил совсем в другое место. И я уверена, что знаю, в какое…

Для подтверждения она сделала звонок в «Интурист». Так и есть! Представители чехословацкой делегации уже съехали из номеров и отмечали сейчас свой отъезд прощальным банкетом в ресторане.

— Желающие проститься с иностранными гостями уже на мероприятии! Мероприятие закрытое. Всем, кроме прессы, доступ запрещен! — строго сказала сотрудница гостиницы, не замечая, видимо, противоречия между «желающими проститься» и «доступ запрещен»…

И Галочка сорвалась, не выдержав обиды, и рассказала домашним, где сейчас Морской, и что ей теперь к нему придется ехать, потому что, судя по всему, его драгоценная Ирина в страшной опасности…

В общем, сейчас, отмахнувших от возникших на пути милиционеров удостоверением сотрудницы редакции «Красного знамени» — давно недействительным, но вполне подлинным, — Галочка разъяренной фурией влетала в ресторан при «Интуристе».

Позволить, чтоб Ирина уехала, не узнав правды о своем ближайшем окружении, было подло. Потому иного выхода, кроме как разыскать мужа на «закрытом мероприятии» и передать с ним информацию, Галочка не видела. Впрочем, не видела она также и Морского.

— Приветствую! — заметив растерянную Галю возле группки журналистов, Ирина выскользнула из-за стола и подошла. И задала самый неожиданный для Галочки вопрос: — А где Морской? Вы что, пришли одна? Как… мило… — За плечом Ирины в ту же секунду оказалась Клара. Перебросившись парой непонятных Галочке слов, женщины рассмеялись. — Я говорю, что вот хоть один знакомый человек пришел, — перевела Ирина. — А то наш прощальный обед больше смахивает на банкет знакомств. Люди подходят, выражают соболезнования и надежды, что мы все же что-то хорошее на память о поездке тоже оставим в душе, говорят, как им жаль, что мы так скоро уезжаем. А мы их, если честно, знать не знаем… — Ирина напряженно оглядывалась, говорила тихо, но не убирала с лица широкой светской улыбки. — Нелепая история! Газетчикам дали, наконец, добро написать про расследование убийства Ярослава. Точнее, про блестящую работу органов и благодарность иностранцев. То есть нас. Освещать будут даже в центральной прессе. Отсюда и делегации провожатых, которые… — К Ирине кто-то подошел и, склонившись, что-то зашептал ей в ухо. — Это моя подруга! — с достоинством ответила Ирина. — Пришла меня проводить. Не вижу ничего зазорного и буду разговаривать!

Галочка не успела отвернуться от вспышек фотоаппаратов и растерялась еще больше.

— Из-за нас задержали отправление целого поезда! — продолжила Ирина. — Представляю, как ненавидят нашу делегацию простые граждане, которые должны были уехать вовремя. Нас с Кларой газетчики уже расспросили, теперь мучают других членов делегации. Все это очень утомительно… — И тут же без перехода добавила: — Морского, я смотрю, нет. Он вас прислал? Что ж, следовало ожидать. Ну… Хорошо… Я правда тронута…

Галочка поняла, что действовать придется самостоятельно, и, вспомнив, что Клара не понимает русского, стараясь говорить как можно беззаботней, произнесла:

— Я тут по делу. Хочу не столько проводить, сколько предупредить. Морской тут ни при чем, но это очень важно. Нам нужно пять минут поговорить наедине.

Клара, словно что-то почувствовав, тут же обняла Ирину за плечи и разразилась длинной эмоциональной тирадой, обращенной к Галочке.

— Хочу расспросить вас про харьковскую новейшую достопримечательность. «Стеклянная струя», да? — перевела Ирина.

— Ну… Не такая уж она и новейшая, — растерялась Галочка.

— Странно, а мне сказали… В любом случае хочу узнать, правда, что эта композиция построена по приказанию Никиты Сергеевича Хрущева, который возмутился, что троллейбусное депо находится прямо в центре города, и потребовал сделать более красивый вид из окна сотрудникам обкома? — Ирина переводила вопросы Клары дословно, но смотрела как бы извиняясь. — Или правдива другая легенда? Та, что гласит, будто любимая женщина вашего Виктора Михайловича Чураева прислала ему из Кисловодска открытку с такой беседкой и подписью, мол, очень полюбила это место, и он тогда распорядился сделать в Харькове нечто похожее? Простите, — тут Ирина заговорила уже сама от себя: — Клара, зная, что Морской увлекается историей города, видимо, решила, что вы тоже в курсе, и решила обсудить все, рассказанные ей вчера товарищем Константиновым городские легенды.

Рисунок из газеты «Красное знамя» выпуск от 23 августа 1948 г.

Галочка поняла, что Клара нарочно пытается втянуть ее в разговор, чтобы не дать пообщаться с Ириной, но сдаваться не собиралась.

— Надо же! — беззаботно заметила она. — А мне казалось, что товарищ Бржихачек так переживала из-за вашего исчезновения, что не могла слышать никаких отвлеченных разговоров…

— О! Ей пришлось, — рассмеялась Ирина. — Товарищ Константинов говорил без умолку, тут волей-неволей что-нибудь да запомнишь.

— Переведите уважаемой Кларе, пожалуйста, что я во всех этих легендах мало разбираюсь. А вон тот журналист, — она махнула на первого попавшегося парня в толпе, — большой в них спец и с удовольствием ответит на все вопросы.

Но Клара на провокацию не поддалась и обращаться с вопросами к посторонним не захотела. Галина решила идти напролом. Стараясь сохранять самое естественное выражение лица, она буквально потребовала от Ирины разговора наедине:

— Здесь есть дамская комната? Пожалуйста, пройдемте. Отошлите Клару к журналистам или еще куда и приходите. Это очень важно! Вопрос о вашей безопасности.

Ирина, к счастью, отнеслась к происходящему серьезно. Раздав все необходимые сообщения про необходимость припудрить носик и ловко передав Клару в руки какого-то из сопровождающих, она уверенно направилась к колоннам в конце зала.

Галочка рванула следом.

— Дело в Кларе! — прошептала она через минуту, стоя плечом к плечу с Ириной у зеркала в женском туалете. — Долго объяснять, но, кажется, именно она подбросила вам лист из дневника, а потом выкрала его у вас и сожгла.

Ирина удивленно подняла брови, явно требуя объяснений.

— Я изучала объяснительную Константинова, — продолжила Галя. — Я очень хорошо ее помню. Он видел, как листочек из дневника сжигала высокая дама с черными кудрями, благоухающая «Красной Москвой».

— Простите, — Ирина чуть попятилась и мягко улыбнулась, словно пытаясь успокоить умалишенную. — У Клары прямые волосы, она ниже меня на голову и точно никогда не пользовалась советским парфюмом…

— Вы сами сказали, что «Шанель № 5» пахнет, как «Красная Москва». И говорили Ларе, что дамы у вас крутят кудри на чешское пиво. А наш кот, как выяснилось, очень любит его запах. И когда Клара была у нас, он тыкался носом ей под косынку. Это было на следующее утро после того, как кто-то вторгся в ваш номер. Понимаете?

— Но… Нет, не понимаю. Спасибо за заботу, но вы что-то путаете… Милиция сказала, что это была сотрудница гостиницы, ее вот-вот задержат. Я очень хотела бы расспросить ее. Понять, зачем она так со мной. И, главное, куда она дела мой дневник. Но… Вы же видите, я под контролем, нет ни минуты. Мне лучше просто уехать и надеяться на лучшее. А Клара… Послушайте, она друг нашей семьи. Ей нет никакого смысла меня травмировать. Я просто даже не хочу этого слышать… Извините. Я… Я пойду…

Галочка предчувствовала, что так и будет. Но не рассказать все не имела права.

— Просто на всякий случай держите в голове то, что я сказала, — твердо произнесла она. — И подумайте о том, что если это Клара, то все становится понятно: и как вам незаметно подбросили письмо под дверь, и почему уехавшая сотрудница гостиницы вдруг оказалась возле вашего номера, хотя ее в тот день с утра никто не видел, и вечером, после сожжения листка, никто, по утверждению дежурных, из гостиницы не выходил… И то, что злоумышленник знал о любимом кофе Ярослава и его почерк, и язык, на котором вы переписывались… Я буду рада ошибиться, но, кажется, Кларе Бржихачек после гибели вашего мужа так хотелось домой, что она решила повлиять на ваше решение. Причем дважды…

— Всем хотелось уехать! — не уступала Ирина. — Тогда выходит, каждый мог это сделать.

— Но только Клара, разыскивая вас, явилась утром к нам домой в косынке, закрывающей прическу, точно пахнущую чешским пивом. Вопрос в другом, — тут Галю осенило: — Где Клара могла взять дневник? Только на месте преступления. А это значит… — Ирина попятилась еще быстрее и закрыла уши, явно не желая слышать вывод, и Галочке пришлось сказать довольно громко: — Клара Бржихачек — преступница!..

Дверь в дамскую комнату быстро отворилась. На пороге стояла Клара. Воспользовавшись смятением присутствующих, она приперла дверь спиной и, вынув из сумочки пистолет, навела его на Галину. Потом довольно строго сказала что-то Ирине, и та, подчиняясь указанию, переместилась к Гале и встала рядом.

Галочка даже глаза протерла, чтобы проверить, что происходящее ей не мерещится. Из-за двери доносились звуки музыки и громкие голоса. Там, кроме журналистов, толпилось множество милиционеров. Там…

— Что меня выдало? — спросила Клара хрипло.

— Не «что», а «кто», — ответила Галина, обрадовавшись возможности наладить психологический контакт с преступником и попытаться его обезвредить. — Наш кот и его бывшая хозяйка. Вернее — ее пристрастие к элитному пиву. Да и новая соседка тоже постаралась. Точнее ее склероз — он вовремя привел ее в квартиру. Вы не расстраивайтесь…

Оправившись от шока, Ирина вдруг воскликнула:

— Клара, ты говоришь на русском?

— Но в большей степени вас выдали не кот и не соседка, а вы сами, — с мягкой улыбкой вмешалась Галина.

— Говорю, — словно не замечая Галю, ответила Ирине Клара. — Родилась в семье одержимых русофилов, как ты теперь знаешь. Ярослав тебе рассказывал, как мы росли, не правда ли? Я рада, что у меня хотя бы бабушка с дедушкой были нормальные. Они не сердились, когда я вышла замуж и уехала в Германию. А Ярослав и родители считали меня приспособленкой с позорными мечтами о материальных благах. Ярек в юности был очень твердый в убеждениях. Категоричный.

— Но он вас защищал в суде! И взял работать на завод, — вмешалась Галя.

Она хотела добавить еще что-то для установки доброй атмосферы, но, заставив себя оторвать взгляд от пистолета, взглянула в лицо собеседницы. И не смогла больше вымолвить ни слова. По каким-то неуловимым признакам стало понятно, что Клара Бржихачек действительно готова на все. И это было жутко.

— Да, защищал, — согласилась Клара. — Все же я сестра. Ярослав бедняга. И бросить меня не хотел, и признаться, что родная старшая сестра работала в Германии при Гитлере, не мог. Такой коммунист, и вдруг такая сестра! Еще и свела его в могилу в конце концов… Ай-яй-яй, — она как будто рассмеялась, но тут же очень резко серьезным металлическим голосом спросила: — Кто еще знает про мою вину? — И тут же сама ответила: — Никто. Ведь ты пришла одна. Я везучая!

— Неправда! — вмешалась Ирина. — Что знает эта девочка, то знает и Морской. Он говорил, они всем делятся. И даже понимают друг друга бессловесно. Любовь…

В ответ Клара заговорила быстро и насмешливо, Ирина тихо отвечала, а Галя… Галя не могла отделаться от чувства благодарности.

— Он правда про меня такое говорил? — обернулась она к Ирине. — Спасибо, что поделились. Мне это очень важно. А то я думала… Не важно. Знаете, он и про вас всегда вспоминал очень тепло, ну и…

— Гхм! — потребовала внимания Бржихачек, угрожающе направляя пистолет на Галю. — У вас сейчас есть более важные темы для беспокойства. Вам нужно подчиниться. Мне никакая любовь Морского не помеха!

* * *

Морской и Коля в это время были полностью готовы к задержанию преступницы. Конечно, не одни. На этот раз начальство прислушалось к доводам Горленко и вовремя примчавшегося в отделение Морского. Выделили людей и дали полномочия. От первого Коля, естественно, пытался отказаться: много ли нужно, чтобы арестовать болезненную пятидесятилетнюю даму? Но Петров настаивал, чтобы его ребята присутствовали, и в случае, если оправдания Бржихачек будут понятны, чехословацкой делегации спокойно дали бы уехать уже без лишних подозрений. Он не поверил в догадку Горленко, но не задать вопросы Кларе теперь было невозможно.

— Ну и как ты догадался? — воспользовавшись образовавшейся паузой, расспрашивал Колю Морской. — Я так и не понял ход твоей мысли. Глеб, едва услышав от меня про двойную фамилию Бржихачек, без объяснений рявкнул: «Выходит, Горленко прав?» и кинулся тебя искать, ничего мне не объяснив. Ты извини, что я пошел к начальству, но тебя нигде не было, а ситуация, как мне казалось, требовала немедленной реакции.

— Ты правильно все сделал, — заверил Коля. — А про то, как я все понял, — долгая история. — Он, как всегда, когда хватал за хвост разгадку, пребывал в состоянии азарта, поэтому рассказывал охотно и весело. Хоть речь и шла об очень грустном инциденте. — Главную роль сыграло то, что я разозлился. Я ведь в голове себе уже представил, как все случилось. А Константинова полностью оправдали. Еще и Света, опознав в сотруднице гостиницы знакомую Кондрашина, добавила в суп соли. Я очень рассердился на такое несовпадение. Ну а когда злишься, то, знаешь ведь, в мозгу все как бы проясняется.

— Не знаю, — заверил Морской. — У меня — наоборот. Тем более, я уже в том возрасте, когда не злятся. Жизнь слишком киногенична, чтобы воспринимать ее в штыки. Любой сюжет красив, и, даже если он приносит боль лично тебе, злиться все равно невозможно. Смотришь как бы со стороны и аплодируешь сценаристу, — он вовремя спохватился. — Но я отвлекся. Итак, ты был на нервах и…?

— И подумал, что кроме Константинова на месте преступления было еще полно народу. И раз я думаю, что все произошло так, как я представлял, то нужно просто каждого проверить на причастность. И тут как раз отчет Константинова о его разъездах с Кларой пришелся к месту. Бржихачек зашла в аптеку, чтобы закупить себе успокоительных. Помнишь? Я посмотрел на перечень заказанных лекарств новым взглядом. И резануло слово «фен», — Коля хитро улыбнулся. — Наконец-то мои проблемы с запоминаниями терминов и всяческих словечек пошли на пользу! Пилюли Гроха — ну те, что помешали долгому действию снотворного, — как-то назывались, да? Я не запомнил как, но в мозгу отпечаталось, что он лечился каким-то «фен-чем-то». И вот, в списке нужных Кларе лекарств вижу какое-то другое слово, но тоже «фен-что-то». Ей-то на самом деле только валерьяну и продали. Про остальное сообщили, мол, надо по рецепту специально готовить, поинтересовались, с чего я взял, что у них такое есть. Но главное — не что продали, а что хотела купить, да? Меня заклинило на этом «фене», звучало название очень похоже. Мы со Светой кинулись к экспертам. Нет, я ошибся: название лекарства Клары с пилюлями Гроха не совпало, — только три буквы общие и всё. Нормальный человек внимание не обратит. А я — другое дело. Но заодно узнали, что оба эти лекарства — от судорог. Наши полезли в справочник, и выяснилось, что Клара спрашивала в аптеке советский — куда лучший, как мне объяснили, — аналог Гроховского лекарства! Все другие медикаменты, что Клара искала, тоже помогают при Гроховской болезни. И понеслось! Болезнь наследственная. Если Клара искала это лекарство, значит тоже больна. Выходит — она родственница Гроха? Тут я вспомнил, как мои дети кубарем катаются по полу, когда играют или если что-то делят. Сечешь? — Коля с самодовольной улыбкой пригладил чуб. — Сестра в любом возрасте пиететов к брату не испытывает. Любить-то любит, но если что, то может и в лоб заехать. Как в детстве. По привычке. — Коля вернулся к конкретике. — А дальше все было уже понятно. Клара тоже принимала лекарство и пришла в себя даже раньше Гроха. И, помня, что их с детства приучили хранить все важное в потайном кармане, решила воспользоваться случаем и это важное у Гроха изъять. Ну, например, дневник Ирины. А Грох пришел в себя, и завязалась потасовка. Опять же, если сестра, то рецепт фирменного кофе Гроха тоже знала…

— Звучит правдоподобно, — кивнул Морской. — Я тоже, когда понял, что Клара — родственница Гроха, так все себе и представил. Тем более, что в дневнике Ирина Клару упоминала. Та, видимо, про это узнала и захотела почитать… Вышел трагический несчастный случай…

— Да. Только в случае несчастий порядочные люди признают свою вину. А эта не просто не признала, а скрыла все, да еще и пыталась Ирину запугать, чтоб поскорее попасть домой. Водила за нос нас и посмеивалась! — Горленко недовольно поморщился. — Жалею, что мы сразу после булочной ее не обыскали. Хотя ведь знали, что у нее тоже есть этот потайной карман. Она сама сказала, что преступники ее наличность не тронули… — Коля напряженно вгляделся вдаль и, видимо, решив, что время еще есть, спросил: — А ты как догадался, в каких титрах можно найти прежнюю фамилию Клары?

Морской, не зная, что ответить, произнес:

— Ну… Сложная цепочка мудрых умозаключений и вроде бы разрозненных событий, которые сошлись в критичной точке… — начал он. Потом решил не врать и сказал прямо: — Короче, повезло.

Друзья немного нервно рассмеялись. Ожидание слишком затягивалось, и не тревожиться уже не получалось. Морской, еще час назад боявшийся встречи с Ириной при таких обстоятельствах (он, как-никак, лишает ее близкой подруги), теперь больше всего опасался, что встреча эта так и не состоится.

Даже с учетом задержки, связанной, как Коле объяснили, с повышенным вниманием журналистов, чехословацкая делегация должна была давно явиться на перрон[21], где Горленко и соорудил свою нехитрую засаду.

* * *

В голове Ирины вместо страха или гнева металось глупое: «Морской мне не простит, если его жену убьют из-за меня. Причем не кто-нибудь, а моя близкая подруга». Поэтому она прежде всего (уверенно и, как говорили ученицы про Иринину манеру расставлять их на сцене «хваткой, не терпящей возражений») взяла Галину за локоть и переставила к себе за спину. Девочка не сопротивлялась, но скорее от удивления, чем из покорности. Лишь после этого Ирина, превозмогая почти физическую боль и предательское желание разрыдаться, обратилась к Кларе.

— Убери, пожалуйста, оружие. — Как опытный педагог, она старалась говорить спокойно и легко, будто о само собою разумеющихся, понятных всем вещах. Но голос её все-таки дрожал. — Ни я, ни девочка Морского ни в чем не виноваты, поэтому не будем превращать наш диалог в драму. Не знаю, что случилось у вас с Ярославом, но уверена, что ты не хотела дурного. Наша задача сейчас не ссориться, а подумать, как быть.

— А я уже подумала, — нарочито резко сказала Клара, и Ирина почувствовала, как подруга специально накручивает в себе злобу, чтобы не испытывать никаких сожалений. — Как поняла, что Ярек мертв, так все дальнейшее и осознала. Я никогда, ни при каких условиях не пойду снова в тюрьму и в лагерь. Поэтому выход у меня был один — делать вид, что я в смерти брата не виновата, и поскорее возвращаться в Прагу.

— А ты виновата?

— Да. И это знание уже и есть мне наказание. Поверь, жесткое и даже нестерпимое. Я ведь его любила. Сложно не любить, когда ты с детства знаешь эти щечки на ощупь и помнишь, как учила это чудо крутить педали на велосипеде или тайком от мамы распихивать ненавистную манную кашу по щелям окна, словно замазку… Да, наши взгляды на жизнь потом существенно разнились, но в глубине души мы оба оставались теми же мамиными глупыми котятами, что копошились в куче тряпья на печке долгой зимой, сочиняя по очереди друг для друга сказки. — Клара сощурилась, явно тоже борясь со слезами. — Просто его взрослая история была про коммунизм, а моя — про нормальную человеческую жизнь. В итоге, как ни странно, я стала жертвой, а он — слугой победителей. И он хоть и помог, хоть вызволил меня, но все время попрекал своей правильностью. И даже ведь тебе не признавался, что я — его сестра. Стеснялся моего прошлого? Да… Но скорее — боялся будущего. Знал ведь, что рано или поздно мои «буржуазные замашки» проявятся, и это бросит тень на его безупречность. Нет, вслух-то говорил, что не может признаться, что я его сестра, дабы суд не решил, будто «рука руку моет», но я-то понимала… И, знаешь, это было очень неприятно. Особенно, когда я в Изюме пришла попросить денег.

— Каких денег? — с ужасом спросила Ирина, хотя уже и догадалась.

— Да любых! Та женщина, что нищенствует в Изюме, — это моя знакомая. Ей не на что кормить ребенка, понимаешь? А Ярослав разгуливает с пачкой банкнот, словно зажравшаяся сволочь. Я с ним поговорила. Умоляла! А он уперся: деньги делегации, растраты, ни в коем случае, стране виднее, как заботиться о своих гражданах… И потому в тот роковой час в булочной, придя в себя, я поняла, что нас только что ограбили, но это… сможет мне помочь. И увидела шанс безнаказанно забрать немного наличных для изюмской знакомой из тайного кармана Ярослава. И забрала бы, только он тоже очнулся и…. Мы сцепились. Он упал, ударился… От двери уже слышались шаги… Мне ничего не оставалось, кроме как залезть в карман и забрать заодно и этот твой дневник, ну и улечься рядом, изображая обморок… Так все и случилось. Я очень виновата, но видит Бог, я не хотела… Если бы не его дурацкая верность принципам…

— Если бы не твое дурацкое желание воспользоваться ограблением… — перебила Ирина, но тут же спохватилась: — Клара, не нужно новых жертв и следующих ошибок. Я тебя не выдам.

— Разумеется. Ты же не хочешь, чтобы старики Грохи узнали, что случилось? Я знаю, они к тебе добры, и ты, надеюсь, будешь платить тем же. Мать не переживет, если узнает, что произошло… Получится, что в один миг она потеряла сразу двух детей… Ты не захочешь ей такого горя, правда? В тебе-то я уверена, а в супруге Морского — нет. Ирина, отойди!

Ирина чувствовала, как дрожат колени, но отрицательно мотала головой.

— Упрямая! — с горечью фыркнула Клара. — Именно поэтому, зная твой характер, я и не надеялась простыми разговорами убедить тебя скорее уехать в Прагу. И даже первая страница дневника на тебя не подействовала. И ладно бы ты просто затаилась, а то ведь растрепала всем, дурашка.

Ирина вспыхнула. Так называл ее иногда Ярослав, когда был с чем-то не согласен, но не злился, а сопереживал.

— Не надо называть меня его словами…

— Это мои слова. Я так его дразнила в детстве. И додразнилась… — Клара на миг прикрыла глаза, глубоко вздохнула и заговорила снова: — Самое глупое, что эти деньги я в Изюм так и не передала! Ведь к почте даже подойти не получилось: то ты со мной ходила, то этот Константинов проходу не давал…

— Ты собиралась делать перевод обычной почтой? — изумилась Ирина. — И кто же из нас дурашка? Но я хочу понять другое. Выходит, ключ из моей сумочки украла ты?

— Он был мне нужен. Я испугалась после смерти Ярослава, тянула время экспертизы и там же, в булочной, смыла в уборной свое лекарство, чтобы никто не заподозрил, что я пришла в себя до появления милиции. А знаешь, что бывало со мной и Ярославом, если не принимать пилюли? О! В нашей жизни было много периодов, когда мы оставались без лекарства. Иногда — вот как сейчас со мной — все проходило без эксцессов, но больше помнится, когда болезнь все ж накрывала. Представь: все тело вдруг пронизает болью, ты каменеешь, болезнь тебя терзает, а ты молишь Бога уже и не о том, чтобы приступ кончился, а о мгновенной смерти… Врагу не пожелаешь… Я надеялась, что где-то в номере Ярослав хранил запасной пузырек с пилюлями. Но нет. Я в тот же день, как взяла у тебя ключ, обыскала твой номер. Лекарства не было. И тут ведь тоже ничего не купишь. Даже аналоги — и те лишь по рецептам. Я до сих пор боюсь, что вдруг начнется приступ.

— Тем более тебе не нужно лезть в новые неприятности…

— Разве я лезу? Судьба меня толкает. Ладно! — Клара снова обрела решительный вид и перешла на русский. — Сейчас мы все втроем выходим на лестницу и спускаемся в подвал. Галина! Ты остаешься там. Не бойся и старайся принять со смирением. Я тебя свяжу и воткну в рот кляп. Уверена, тебя найдут. Но уже после того, как мы с Ириной вернемся на родину.

— Ты с ума сошла? — Чтоб не пугать Галину, Ирина заговорила по-чешски. — А если ее не найдут? А если ей станет плохо? Я с этим планом не согласна! Даже не думай!

Клара стиснула зубы и склонила голову набок. Глаза ее сверкали холодно и чуждо, а лицо вдруг потемнело.

— Я ни за что и никогда не вернусь за решетку, — повторила она, снова накручивая сама себя.

И тут все звуки мира потонули в пронзительной тревожной сирене. Свет вдруг потух, раздались чьи-то крики. Ирина ощутила, как Галина куда-то её тянет. И тут же услышала снаружи уверенный, усиленный громкоговорителем бас:

— Всем стоять, не двигаться, руки вверх, все арестованы!

Как только по рации сообщили о пожаре в «Интуристе», Морской понял, как ошибался, считая, что разучился злиться. Какого беса Коля поперся на вокзал, вместо того чтобы нейтрализовать возможную преступницу в гостинице? И почему Морской — да, себя сейчас он тоже ненавидел — не обсмеял эту идею, а подчинился? Как вообще можно было согласиться оставить Ирину в явной опасности?

— Черт! — вслух ругался между тем Горленко. — Хотели по-тихому расспросить подозреваемую, не портя московским газетчикам представление о быстро и гладко раскрытом преступлении, а тут такое… Как нарочно прям! — И вновь кричал водителю: — Гони! Скорее гони!

Толком обсудить происходящее не получалось, потому что каждую минуту рация приносила все более пугающие новости. Помимо пожарных, в «Интурист» уже были вызваны и скорая, и милиция, и аварийная бригада службы газа, и, кажется, даже санэпидемстанция.

— Да что там происходит? — нервничал Коля. — Какой-то сумасшедший аноним обзванивает все экстренные и иже с ними службы? Хорошенькие шутки… И так не вовремя!

Слова Горленко, как и шум мотора, заглушались для Морского все более мощной пульсирующей тревожной сиреной, вопящей в его собственном мозгу. Как ни давил на газ шофер, автомобиль двигался непростительно медленно, и Морской, представляя пожарных, выносящих из горящего здания бессознательное тело Ирины, до боли стискивал зубы и тщетно приказывал себе не давать волю воображению.

Прибыв на место, друзья обнаружили, что нигде ничего не горит. Зато народу в гостинице и рядом собралось множество. Расчищая себе дорогу локтями и удостоверением, Горленко ринулся в гущу событий. Морской, естественно, за ним. Увидев в холле у окна застывшую восковой куклой, но невредимую Ирину в сопровождении капитана Петрова, а рядом закрывшую лицо руками сгорбленную Клару Бржихачек, Морской успокоился. Что ж, кажется, и без них с Колей нашлось кому защитить Ирину. И тут…

— Не может быть! Родная? — Морской увидел Галочку и оторопел, мгновенно позабыв обо всех остальных волнениях.

— Вы опоздали! — растерянно сказала Галя, бросаясь к Морскому и Коле.

— Мы? — вспылил Горленко. — Это они, — он широким жестом обвел холл, подразумевая и чехословаков, и всех их провожающих, вместе взятых, — опоздали! Ведут себя так, будто расписание железной дороги в глаза не видели. Сбивают с толку! — Сообразив, что Галочка уж точно ни в чем не виновата, он буркнул: — Стойте здесь. Я пойду выясню, что тут случилось, — и решительно направился прямиком к Петрову.

— Вообще-то я участница событий, — попыталась облегчить ему задачу Галочка, но Коля не обратил внимания.

Зато Морской все понял.

— Рассказывай! — сказал он, дрожащими руками беря жену за плечи и разворачивая к себе.

— Я только что давала показания, — начала Галочка, и тут Морской заметил, в каком она смятении. — И, знаешь, когда все это описываешь, то вроде как звучит смешно и, в общем-то, не страшно. Но на самом деле…

— Погоди! — перебил он. — Сначала главное. С тобою все в порядке? Не ранена, не обожглась, не пострадала? — Он прижал ее к себе, наверное, чересчур пылко для общественного места и слишком крепко. — Ты понимаешь, что если бы с тобой что-то случилось, я умер бы на месте? Снимая показания, тебя не обижали?

— И что тут главное? Ты задал сто вопросов! — высвободившись, тихонько рассмеялась Галина, и глаза ее засияли привычными Морскому лукавинками. — Начну с начала, ладно?

Она рассказывала долго и забавно. То излагая факты четко и кратко, словно в репортаже, то увлекаясь и обыгрывая происшедшее в лицах. Морской наслаждался самим звуком ее голоса — яркого, полного жизни. Он понимал, что час назад имел все шансы никогда больше ее не услышать, и никак не мог отделаться от чувства вины. И за то, что не оказался в гостинице раньше, и за то, что так поздно догадался о роли Бржихачек, и, главное, за то, что втравил Галочку во всю эту историю.

— А твоя Ирина… — нарочито детским и капризным тоном начала Галочка, и Морской приготовился выслушать тысячу упреков в адрес своей бывшей жены. Выслушать и согласиться. — Твоя Ирина, представляешь, ничего не испугалась и прикрыла меня от пуль собственным телом!

Морской нелепо заморгал, не зная, как реагировать.

— Не совсем так! — К ним незаметно подошел Горленко, бесцеремонно вмешиваясь в разговор. — Никакие пули вам не угрожали. Это был игрушечный пистолет. Завхоз его из олова отлил для сынишки той сотрудницы гостиницы, у которой Бржихачек украла униформу. Хорошая игрушка, конечно, но всякий здравомыслящий человек отличил бы…

— Полегче! — нахмурился Морской.

— Нет-нет, он прав, — пустилась в самобичевания Галя. — Сейчас я вспоминаю, что мысленно даже подметила, мол, какой странный пистолет. Но мозг подсказывал одно, а сердце в панике кричало, что тем нелепей будет моя смерть — убита странной пулей. Мне кажется, что даже не будь оружия вообще, я все равно думала бы, что сейчас погибну, такой ужасный и решительный вид был у вашей Клары. Ирина тоже испугалась, но, заслонив меня, пыталась урезонить эту сумасшедшую, ну а я вдруг малодушно впала в состояние сомнамбулы. Так страшно было, что пошевелиться не могла…

— Инстинкт самосохранения свидетельствует о мудрости, а не о трусости, — осознав свой прошлый промах, попытался поддержать Галину Коля.

— А зачем гражданке Бржихачек понадобилось маскироваться под сотрудницу гостиницы? — перевел тему Морской.

— О! Это еще одна душещекотательная история! — с готовностью откликнулся Горленко. — Короче, Кларе не сиделось на месте, она расхаживала по гостинице, всюду совала нос и вот — подслушала разговор персонала. Девушки делились новостями с заступающей на смену коллегой. Среди прочего рассказали, о чем мы их допрашивали, и вновь прибывшая бедняжка впала в панику. Она сказала, что знает Кондрашина, и советовалась с подругами, говорить нам об этом в ответ на вопросы или нет. Знакомство было крайне поверхностным, а подозрения и неприятности могли вызвать серьезные.

— Знала Кондрашина? — удивилась Галя. — Сотрудница «Интуриста». Откуда?

— Простое совпадение, — ответил Коля. — Но Кларе оно понравилось. Ирина ведь как раз во всеуслышание заявляла, что хочет довести дело до конца, найти связь преступников с «Интуристом», чтобы расспросить того, кто ей подбросил лист из дневника. Клара боялась, что Ирина опять всех убедит остаться. К тому же эта самая сотрудница немедленно вынуждена была уехать: она получила телеграмму о смерти матери. Так переживала, что мешок с рабочим инвентарем и униформой не сдала кастелянше, а кинула в подсобке. Провидение прямо в руки Кларе подбросило прекрасную козу отпущения. Бржихачек перевоплотилась в работницу «Интуриста», позаботившись даже о наиболее запоминаемых деталях, типа прически. Она хотела одним выходом убить сразу двух зайцев: устроить переполох в номере Ирины, чтобы запугать и без того изрядно нервничающую вдову и подтолкнуть ее к твердому решению уезжать, да еще при этом сделать так, чтобы ее — не Ирину, а Клару в образе сотрудницы гостиницы — издалека увидела охрана, приметила и не удивилась потом, обнаружив в мешке с униформой также и листок из дневника.

— Так вот зачем похищать лист! Подставить горничную! — Морской обрадовался, что и этот кирпичек происходящего встал на место. Но тут же сбился. — Хотя… А зачем тогда его сжигать?

— Вернувшись к себе, Клара обнаружила в вещах своей козы отпущения детский оловянный пистолет и… изменила план. Ну, потому что поняла: милый белокурый мальчуган, который играл в подсобке на полу и так напоминал Кларе маленького Ярека, — сын той самой бедной сотрудницы. Из-за этого Клара расчувствовалась и решила не оставлять мальчика без матери.

— М-да уж, — передернула плечами Галочка. — Какой запутанный ход мысли. И это ты, Коля, еще все начал с грозного «короче»! — Она, похоже, окончательно оправилась от шока и уже даже слегка посмеивалась над Горленко. — Представляю, как выглядела бы эта история, если бы не «короче», а «длиннее».

— Если длиннее, то все то же, но не на русском языке и с дубляжом Ирины, — не моргнув глазом, ответил Коля и кивнул в сторону стола у окна. — Вон, смотрите, до сих пор беседуют. Наш переводчик явится вот-вот, а пока Петров разрешил Ирине присутствовать и помогать допросу. Удачное сложение обстоятельств. Ирина может все узнать из первых уст, а Клара явно пользуется ситуацией, чтобы оправдаться. Не перед нами, а как раз перед Ириной. Они беседуют как близкие подруги.

— Да, с обстоятельствами в этот раз судьба переборщила, — хмыкнул Морской. — Мы, кажется, могли бы разгадать все дело сразу, если б отбросили логику и поверили в мистику. — Его никто не понял, и он в задумчивости начал объяснять: — У нас с вами, Горленко, было уже четыре громких дела. Это, выходит, пятое. И на каждом этапе оно в каких-то эпизодах напоминало о первых трех. Можно было догадаться, что развязка сроднит его с четвертым[22].

— Вот вы о чем! — Коля, конечно, понял. — Что ж, в шестом совместном деле обязательно учтем пять предыдущих.

— Ну уж нет! — вырвалось у Морского. — Продолжения не будет. Увольте! — Он почувствовал, что даже побледнел. — Мне слишком много стоило все это. Болезненные, нервные истории, оставившие дыры и в душе, и в мировосприятии, и в судьбах близких… Я не осилю новую, простите.

Коля не успел ничего ответить, потому что к троице подошел Петров. Он улыбался. Криво, но вполне любезно.

— Что ж, Горленко, поздравляю! — будто через силу выдавил он. — Вынужден признать, ты оказался прав. Действительно — вся трудность дела была в том, что наслоилось сразу два преступления. Ты все почти что точно угадал.

— Не два, а аж четыре, — дерзко полез спорить Коля. — И мы их все раскрыли! Банда циркачей-грабителей — раз. Убийство уже после ограбления — два. Введение следствия в заблуждения подделкой улики в виде метки «Черной кошки» — три. И еще Кондрашин и его вольное обращение с краденым…

— Да ну не начинайте! — скривился Петров. — Ваших заслуг никто не умаляет, но два последних — это мелкие делишки, о них уже давно пора забыть… — Капитан хотел прибавить что-то еще, но его снова позвали к столу у окна.

— Что ж, значит, чудный песик Дейк у нас не навсегда, — подмигнул друзьям Коля. — Я, собственно, это и хотел узнать. Да, и еще одно! — Он повернулся вслед капитану и прокричал: — Я хочу подчеркнуть также и роль товарища Морского…

Горленко понесся за Петровым.

Обстановка в холле стремительно менялась. Приехали новые сотрудники милиции. Галочка нервно поежилась, явно опасаясь нового допроса, и Морской покровительственно ее обнял. Ирина в это время уже стояла у дверей в окружении каких-то людей. Она им что-то говорила, пятясь и растерянно оглядываясь. Встретившись глазами с Морским, она кинулась к нему так, словно собиралась искать защиту.

— Все говорят, что надо ехать на вокзал, — сказала она с ужасом. — Несмотря ни на что, наша делегация уезжает, и мне предписывают следовать с ними.

— Все правильно, — сказал Морской. А что еще он мог сказать?

— Но Клара?! Как я могу ее оставить? Как думаете, я смогу из Праги добиться для нее смягчающего приговора? Ее переведут на родину? Как? Как мне ей помочь?

— Она убийца, — сухо произнес Морской. — И обманщица. К тому же она пыталась свести вас с ума, и кто знает, какие козни собиралась строить против вас в будущем…

— Убийство по неосторожности, нервы, возраст, — быстро заговорила Ирина, дрожа, и Морской подумал, что если бы его руки не были заняты Галочкой, то он непременно обнял бы бывшую жену, чтобы успокоить. — Но вы отчасти правы, — продолжила Ирина. — Клара еще тот подарочек! Нарочно дергала меня за самые болезненные нити… Если бы не вы, — теперь она обращалась к Галочке, — я так и не узнала бы правды. Вы так отважно кинулись меня предупредить. Бросились одна! Буквально в преступное логово! Вы очень благородный человек!

— Ой, перестаньте, — смущенная Галина отшатнулась от Морского и забормотала что-то про пистолет, пули и Иринину храбрость. Женщины посмотрели друг на друга и вдруг… обнялись. Причем Ирина исхитрилась повернуться так, чтобы поднять глаза на Морского.

— Я оставляю вас в надежных и заботливых руках, — серьезно сказала она. — И это единственное, что заставило меня смириться с необходимостью снова вас оставить.

Морской вздохнул и быстро переключился:

— Вы не забыли выяснить, где она прячет ваш дневник?

— Какой вы бессердечный! — Ирина возмущенно вскинула брови. Галочка, освободившись от объятий, тоже кинула на мужа полный недоумения и осуждения взгляд.

— Нет, не забыла, — Ирина все ж ответила. — И знаете, что Клара мне сказала? — Гордо откинув голову назад и прикрыв глаза, Ирина начала на чешском, но тут же все перевела: — Дурашка! От дневника остался лишь ничего не значащий первый листок. Я, разумеется, не могла допустить, чтобы компрометирующие тебя записи попали кому-нибудь в руки. Я уничтожила дневник, едва его прочтя. Уверена, мой брат хотел бы, чтобы я так поступила.

Морскому не спалось. Рой мыслей в голове метался с той досадной скоростью, когда поймать одну конкретную никак не выходит, но и совсем не думать невозможно.

«Все позади. Ирина уехала. Хорошо, что зная правду, плохо — что правда эта так жестока и глупа… Я даже не сказал напутственного слова. И правильно, и так ведь все понятно. По крайней мере мне… Она, наверное, еще вернется хлопотать о Кларе. Лучше б не возвращалась!»

Морской вспомнил, как, заявившись поздно вечером домой, они с Галиной в красках описали все случившееся пани Ильиничне, и та (мудрая теща — залог семейной благодати!) скептически в ответ на сожаления Гали о Клариной судьбе отметила, мол, преступница ничем себе не помогла: уничтоженный дневник прежде всего компрометировал саму Бржихачек, рассказывая о ее симпатиях к жене врага народа в Изюме. А вспыхнувшая якобы из-за голубоглазого малыша жалость к сотруднице гостиницы могла быть просто запоздалым проявлением разума, ведь, потянув за эту ниточку и ничего не добившись от горничной, следователи преисполнились бы новых подозрений. К тому же — хотела того Клара или нет — бедная работница «Интуриста» все же пострадала, вместо похорон матери оказавшись в допросной.

— Так что мое мнение, — после этих доводов теща вопросительно глянула на Морского и, заручившись поддержкой, строго сказала дочери: — Нам всю эту историю надо забыть и ни о каких Кларах больше не волноваться. А то я знаю тебя, мать, решишь еще пытаться менять показания, смягчать ее участь, еще, поди, ей передачки в тюрьму понесешь!

— Не надо преувеличений! — отмахнулась Галочка в ответ. — Я всей этой казенной системы боюсь как огня, и, если вдруг придется нести передачку, наверное, грохнусь в обморок еще на этапе занимания очереди.

Припоминая этот ответ, Морской запоздало рассмеялся. Выходит, Галочка даже после своего отважного появления в «Интуристе» по-прежнему считает себя трусихой.

Он посмотрел на тихо сопящую рядом жену со странной смесью нежности и зависти. Лицо Галины было безмятежно. Она находилась еще в том дивном возрасте, когда легко засыпаешь даже после самого напряженного, полного тревог дня и утром просыпаешься почти что исцеленным.

«Милое настрадавшееся дитя и в то же время самая стойкая и прекрасная из женщин. Хоть в чем-то мне везет», — подумал Морской, бесшумно выскальзывая из-под одеяла.

Помимо прочего, его безмерно тяготил тот факт, что не вышло по-человечески попрощаться с Ларочкой. Вечером дочь, конечно, Морского не дождалась, а на вокзале завтра наверняка будет толпа народу, и толком ничего сказать не выйдет. И есть ли, собственно, что говорить?

Морской припомнил все их последние беседы, все разногласия, которые, по сути, были признаком взаимной заботы, все шуточки и легкие подколки… Тут он кое-что придумал и, хитро сощурившись, перенес печатную машинку на кухню. Ночь, как и подобает в подобные минуты, была лунной, глубокой и полной дразнящего пафоса.

Через четверть часа в дверь резко и уверенно позвонили. Почему-то Морской сразу понял, кто пришел, и почувствовал, как все внутри переворачивается. Какие-то мгновения он малодушно думал не открывать. Потом резко встал, стараясь не терять достоинства, криво улыбнулся своему отражению в стекле окна и, гордо откинув голову назад, уверенно пошел навстречу судьбе.

Обыск длился так долго, что Галочке периодически происходящее казалось нереальным дурным сном. Незваные гости переворачивали комнату вверх дном, ломали шкафы в поисках тайников, сбрасывая бумаги в сорванные с подушек наволочки. Двое понятых — явно привыкший к подобным мероприятиям дворник и перепуганная, набросившая плащ поверх ночной сорочки соседка по лестничной площадке — стояли по разные стороны балконной двери, словно часовые. Галочка все же пыталась оставаться человеком — предлагала соседке сесть, указывая то на кресло, то на табуретку. Но представители МГБ с осуждающим «не мешайте работать, гражданочка!» настойчиво рекомендовали Гале выйти из комнаты.

Едва зайдя, проверив документы и обыскав присутствующих — так тщательно, будто всерьез думали, что пришли к вооруженным бандитам и опасались сопротивления, — гэбисты потеряли к Гале всякий интерес, в то время как она, напротив, хоть как-то пыталась выяснить, что происходит.

Разбушевавшаяся было сначала Галочкина мама уже совсем успокоилась, но Морской, явно чтобы поберечь нервы жены и избавить ее от созерцания процесса обыска, несколько раз просил: — Дорогая, позаботься о пани Ильиничне, посиди с ней.

В самом начале визита МГБ Галочкина мама действительно всех напугала: она первой оказалась у двери в ответ на звонок и, резко распахнув дверь, сообщила:

— Я готова!

Полностью собранная, решительная, с туго перевязанным веревками дорожным чемоданом и очень бледным лицом она, узнав, что арестовывать пришли Морского, долго еще кричала, что это ошибка.

— Я знаю, что вы за мной! — кричала она наполнявшим прихожую людям. — Я вас ждала! Да, ложный вызов пожарной, скорой и горгаза наказуем — я полностью осознавала это, когда звонила. Но у меня есть что сказать в свое оправдание. Отягощающие обстоятельства — я соврала, сказав, что иностранная шпионка именно в данный момент поджигает гостиницу, пускает газ и крадет государственные тайны. Но есть и смягчающие — я знала, что моя дочь и ее… хм… подруга в опасности. Надеюсь, следователи примут во внимание…

Ее не слушали, она металась в возмущении, кричала, что все анонимные звонки совершала она, что Морского в тот момент вообще не было дома. Потом, осознав, наконец, что с телефонными звонками задержание никак не связано, она вдруг сползла по стене и начала жалобно всхлипывать. Галочке позволили налить для матери воды и плотно закрыли дверь кухни, где держали Морского, ссылаясь на оформление каких-то документов. И сколько Галя ни пыталась с тех пор пробиться к мужу, Владимир ей все время напоминал о необходимости позаботиться о маме, а парень, оформлявший документы, болезненно кривился и просил не беспокоить.

— Тут всё! — раздалось из комнат наконец. Гале позволили войти, добавив дикое: — Комната будет опечатана. Вот адрес, по которому писать заявление о совместной жилплощади и просьбу разрешить дальнейшее проживание в одиночестве. А пока можете взять лишь предметы первой необходимости. И соберите мужа, ему пора!

— Я не разбит, чтобы меня собирать! — нарочито бодро прокричал Морской, услышавший эти слова, и тоже вошел в комнату. — Я сам.

— Как знаете. Но только побыстрее. Нам еще в четыре места сегодня ехать.

Общались «гости» сдержанно, но в целом вежливо, и Галочка, как ни печалили ее следы грязных сапог на любимых сброшенных на пол книгах, сочла это добрым знаком. Быть может, все не очень-то серьезно и после объяснительной беседы Владимира отпустят? Тем более, что сам он держался очень уверенно и даже весело.

— Мне тут такую историю рассказали! — игнорируя присутствие одного из гэбистов, оставленного наблюдать, как задержанный переодевается, произнес вдруг Морской: — Горленко — Д’Артаньян чертов — загремел из-за меня на 15 суток за хулиганство. Представляешь? Он по делам в управу заходил, как раз когда ребята, — он кивнул на присутствующего, — за мной выезжали. Увидел бумаги, понял, за кем едут, и поднял шум. Сначала на Петрова бросился. Кричал при этом, ты заметь: «Вы, обещали, что если он хорошо себя проявит, то будет доверие! Что ж это выходит? Я ручаюсь! Иностранцы уехали, и вы сразу!..» Ты понимаешь? — Галочка кивнула, и он продолжил: — Но товарищ Петров, как оказалось, ничего не может сделать. Не от него приказ и по другому совсем делу.

— А по какому? — не выдержала Галя.

Морской не отвечал, придирчиво разглядывая свое отражение в зеркале. Галя отметила, что муж выбрал лучший галстук и пиджак, который насмешливо именовал «парадно-выходно-ненужным» и не доставал из шкафа со времен работы в редакции.

— Нечего удивляться, — перехватив ее взгляд, сказал Владимир. — Считаю, что мне предстоит ответственный разговор, а значит, нужно позаботиться о должном впечатлении.

— Что значит «по другому делу»? — настаивала Галя. — По какому?

Морской пожал плечами, а присутствующий гэбист, решив, что спрашивают его, включился в разговор:

— Это товарищу Морскому на месте объяснят. Я пока человек маленький. Чего не знаю, того не знаю. А за товарища Горленко вы не беспокойтесь. Он вес у нас имеет. Вот я вам в том живое доказательство. Он мне хорошую характеристику дал — век не забуду, — и я теперь на новом месте службы. Меня в область хотели перевести, но товарищ Горленко поговорил, меня взяли в последнее дело, и там я так отличился, что, вот, остался в Харькове.

— Егоров — бывший водитель из Колиного отделения, — пояснил Морской. — Он мне про арест Горленко и рассказал.

— «Арест» — это громко сказано, — продолжил Егоров. — Простое задержание. Ну, может, выговор еще будет. Самое большее. Товарищ Горленко — хороший следователь, такие всегда нужны, его быстро отпустят. — Тут рассказчик, все припомнив, усмехнулся: — Но он, конечно, разнервничался. Дверь в приемной начальства вышиб. А что ее вышибать-то? В кабинете не было никого… Но вы за него не волнуйтесь.

— Мы не волнуемся, — твердо сказала Галя, переглянувшись с Морским. — Коля порядочный и… — Тут она попробовала на вкус забытое, никем из соотечественников давно не произносимое, брошенное вчера Ириной слово: —…и благородный…

— Да, — перебил ее Морской. — Горленко наш советский человек, ему скрывать нечего. Как и мне.

Тут в комнату вошел напарник Егорова с ворохом бумаг.

— Еще нашли на кухне, — сказал он, швыряя пачку в наволочку.

Сверху Морской заметил лист с печатным шрифтом и быстро выхватил его.

— Это личное, — сказал он, и Галя не удержалась от нервного смешка. Владимир говорил так, будто все другое — письма, черновики, фотокарточки, содержимое книжных полок и карманов одежды — было общественным. Морской с просительной интонацией продолжил: — Просто четверостишие. Письмо к дочери. Она уезжает…

Егоров забрал бумагу, буркнув осуждающее: «Не положено!», а Галочка насторожилась. Морской, внимательно глядя в глаза жене, произнес нараспев:

Владимир Морской был арестован 8 апреля 1950 го-да и провел во внутренней тюрьме УМГБ Харькова почти 9 месяцев.

Дело по его обвинению, в сравнении с другими аналогичными, выглядит скупо: маловато страниц, не так много разоблачающих свидетельств, да и претензии какие-то мелкие, неубедительные. Но грозная надпись: «Хранить постоянно» на обложке не оставляет сомнений — арестован действительно коварный и опасный для страны преступник[24].

В протоколах, разумеется, не описаны ни методы получения показаний, ни условия содержания подследственного, но даже из имеющихся записей видно, что допросы велись преимущественно ночью, по 5–6 часов, в манере, не оставляющей надежды на оправдание:

— Я еще раз заявляю, что антипатриотической и антисоветской деятельностью не занимался, — повторяет Морской в начале следствия.

— Неправда, — настаивает следователь. — Ваша вина доказана. Мы даем вам возможность раскаяться.

После третьего допроса Морской внезапно «все вспоминает»:

— Я обдумал свое поведение и решил показать о своей преступной деятельности правдиво… Этой зимой я высказывал недовольство работой и зарплатой на кинофабрике… А как-то в разговоре с коллегой заявил, что Берлин — чистый и культурный город… Также часто в присутствии знакомых я позволял себе восхвалять зарубежные фильмы…

Позже он признается также, что прилюдно критиковал газету «Красное знамя» — утверждал, что без театральных рецензий она уже не так интересна. А еще — осуждал решение о своем увольнении, заявляя знакомым, что писал: «Советская драматургия находится в пеленках» не в порядке клеветы, а потому как именно в пеленках она и есть…

Ко всем этим фактам следствие относится чрезвычайно серьезно. «Преступления» подтверждаются встречными допросами свидетелей: «Да, он такое говорил. А еще, знаете, хвалил немецкое пиво», «Хочу дополнить, что Морской много работал, а в общественной жизни участвовал мало. Складывалось впечатление, что он трудится не на благо Родины, а чтобы заработать деньги», «Пользуясь непререкаемым авторитетом и негласным званием «Золотое перо Харькова» безнаказанно ругал постановки», «Ставил в пример студентам заголовки из американских газет и недостаточно акцентировал, что содержание голливудских фильмов порочно»… При этом каждый из этих людей непременно делает оговорку, мол, «да, подобные разговоры велись, но конкретно антисоветских высказываний от Морского я не припомню»…

Следователь отправляет на экспертизу часть рецензий и статей, написанных Морским за годы работы. Комиссия находит, что «в ряде публикаций имеют место оценки космополитического характера и элементы раболепствования перед растленной буржуазной культурой»…

8 июня дознания по делу прекращаются. Следователю все ясно. Морскому остается только ждать приговора.

18 августа составляется заключение: «Учитывая, что проведение антисоветской агитации обвиняемым Морским не представляется возможным доказать свидетельскими показаниями, направить дело на рассмотрение Особого Совещания при МГБ СССР… Предлагаемая мера наказания — 10 лет исправительно-трудовых лагерей».

Еще раз: доказать антисоветскую деятельность не удалось, поэтому дадим 10 лет лагерей за антисоветскую деятельность. Все логично, не правда ли?

23 декабря приговор утверждают. Морского отправляют на север Свердловской области, в Ивдельлаг — один из самых страшных лагерей ГУЛАГА.

«Смертность зашкаливала. На общих работах здесь и самые здоровые не выдерживали, — вспоминал позже один из бывших заключенных Ивдельлага. — Чтобы выжить, надо было во что бы то ни стало оказаться среди «придурков», то есть среди тех, кто симулирует неспособность валить лес, «придуривается» и добивается места кладовщика, счетовода, нормировщика или бригадира. Вообще доходяг тут не жаловали, и счастливчиками, получившими спасительные легкие работы, становились единицы».

Судя по всему, «придурком» Морской стать не сумел. Он умер в заключении в ноябре 1952 года…

В 1956 году после инициированного Галиной Воскресенской пересмотра обстоятельств Морской посмертно реабилитирован ввиду отсутствия состава преступления. Словно в насмешку указ о прекращении дела выписан на бланке с многообещающим названием «Освобождение»…

Но увы…