Mariette Lindstein

Sekten Som Ateruppstod

Все права защищены. Книга или любая ее часть не может быть скопирована, воспроизведена в электронной или механической форме, в виде фотокопии, записи в память ЭВМ, репродукции или каким-либо иным способом, а также использована в любой информационной системе без получения разрешения от издателя. Копирование, воспроизведение и иное использование книги или ее части без согласия издателя является незаконным и влечет уголовную, административную и гражданскую ответственность.

И опять ей приснился кошмарный сон. Сердце отчаянно колотится, кожа покрывается по́том. Тело кажется тяжелым и безжизненным, никак не вырваться из удушливых объятий сна… Но вот она все же разрывает его путы и просыпается с испуганным возгласом.

И тут же ей кажется, что она попала куда-то не туда. Чего-то не хватает — нет того облегчения, когда глаза видят свет, вещи в комнате. Полная тьма. Никаких контуров или теней. Запах земли и плесени; сквозняк, как из открытого окна.

С телом что-то не так. Затылок и веки свинцово тяжелые. Тошнота, головокружение. Мозг отказывается работать, не может собрать все воедино. С каждым вдохом грудь сдавливает от смутного страха, но это ощущение проскальзывает, ни за что не зацепившись. Во рту сухо, глаза словно засыпаны песком. В памяти пустота. Некоторое время она борется с этой пустотой, потом возникают образы. Кровать в квартире. Вино, вялость. Рука, ложащаяся ей на лоб. «Расслабься!» Потом комната поблекла, исчезла. Много времени спустя — краткий миг просветления. Покачивание, крики чаек. Быстрый взгляд вверх — и она видит туман, повсюду туман. Укол в бедро — и все снова погружается в темноту.

Внутри все обрывается. Осознание. Она не хочет впускать эти мысли. Не хочет понимать, что произошло. Однако понимает. Где-то в глубине души она всегда боялась, что ее везут именно туда.

Поток света, устремившийся в комнату, когда открылась дверь, пробуждает слабую надежду, — но тут она слышит хорошо знакомые шаги. В воздухе повисает запах его одеколона. От его близости все тело начинает дико чесаться. Возникает импульсивное желание вскочить и бежать — настолько сильное, что замирает дыхание. Но тут что-то до боли сдавливает грудь. Дыхание затрудняется, вся сила утекает из мышц. Сердце бьется тревожно и неровно. Перед глазами начинают плясать черные точки.

Его голос звучит спокойно и доброжелательно:

— Добро пожаловать! Ты вернулась.

У него за спиной с громким стуком захлопывается дверь.

София испускает звериный вопль. Крик рождается, как щекотание в нёбе, поднимается из легких, водопадом хлещет из горла и достигает такого крещендо, что закладывает уши.

Потом становится тихо — теперь в темноте только он и она.

Из пепла ты восстал, пеплом снова обернешься.

Птица феникс сжигает себя на костре, из которого возрождается новая птица, моложе и сильнее прежней. Она живет пятьсот лет, а затем уничтожает сама себя в величественном ритуале. И возвращается в еще более могущественном обличье.

Парит высоко в воздухе.

Озирает острым взглядом убогий ландшафт земли.

Своей ослепляющей красотой она пробуждает страсть и бесконечное вдохновение.

Анна-Мария Каллини разложила вещи на оттоманке, ровно и аккуратно. Сверху блузка, ниже юбка. На блузке лифчик, на юбке трусики, чулки стей-ап[1] расправлены по всей длине. Она достала туфли, повесила на вешалку пиджак. Поставила на стол сумочку. Некоторое время придирчиво озирала все это. Узкая прямая юбка серо-стального цвета от «Армани», белая блузка, серый пиджак от «Прада» и красная сумочка от «Луи Виттон». Туфли от «Маноло Бланик» со стальными каблуками. Во время последней поездки в Нью-Йорк на все это было потрачено не меньше пяти тысяч долларов. Однако сейчас при виде всей этой одежды Анна-Мария почему-то чувствовала себя дешево. Словно он в состоянии видеть ее насквозь сквозь этот дорогостоящий фасад. Что ж, по крайней мере, она подготовилась к завтрашнему дню… Ощущение стресса улетучилось.

Откинув с кровати покрывало, Анна-Мария залезла под одеяло и со вздохом легла на спину. Если б только она могла заснуть! Ей необходимо выспаться, чтобы завтра хорошо выглядеть. Она поставила будильник, еще раз убедилась, что сигнал включен, и погасила свет. Ей хотелось, чтобы ночь поскорее прошла… снова увидеть его. Некоторое время ей пришлось бороться со своим нетерпением, прежде чем удалось расслабиться. Потом Анна-Мария унеслась мыслями в тот день, когда они впервые встретились. Задержалась там, как обычно… По коже забегали мурашки, внизу живота запульсировало. Она запустила палец в трусики и удовлетворила сама себя, но даже это не помогло.

В их первую встречу Анна-Мария села в лужу — ее трясло, колени подкашивались… Однако больше такое не повторится. Это произошло до того, как она смогла хоть как-то закрепиться перед натиском шторма по имени Франц Освальд, ворвавшегося в ее жизнь. Однако ее не покидало чувство, что с ней что-то происходит. В голове настойчиво зудел какой-то голос. Стальная женщина, никогда не отступавшая ни на миллиметр в зале суда, строго отчитывала жалкую курицу, в которую Анна-Мария превращалась перед Освальдом.

Все началось еще раньше, когда Анна-Мария читала материалы дела и увидела среди бумаг его фотографию. Какой взгляд! Конечно, она и раньше видела его портреты в газетах — фотографии Освальда красовались на витринах каждого газетного киоска. Но теперь, когда ей выпало представлять его интересы, он стал гораздо ближе.

Еще до первой встречи ее тянуло к нему как магнитом. Это продолжалось в машине по дороге в изолятор: головная боль, не проходившая от постоянного напряжения, словно предупреждающий о чем-то шепот на периферии сознания…

Едва она открыла дверь в помещение для встреч в изоляторе, из ее легких словно разом выкачали весь воздух. Освальд сидел, вытянув перед собой длинные ноги. Темные волосы рассыпаны по плечам, отчего он выглядел совершенно бесподобно. В воздухе разлился аромат его одеколона, подавляя запах моющего средства, поднимавшийся от пола.

Анна-Мария сделала пару шагов вперед. Ощутила внезапную слабость и взялась рукой за спинку стула. А затем последовал момент, который она могла вспоминать до бесконечности, — ткань футболки натянулась на его широких плечах, когда он поднялся. Ее взгляд задержался на его роскошном торсе — и никак не мог оторваться от него. Она чувствовала себя в полной растерянности, в то время как в голове пронеслась неприятная мысль. Что-то о профессионализме и необходимости соблюдать дистанцию в отношении клиента.

Когда она села, он все ей объяснил: как они совершат это путешествие вместе. Процесс, срок в тюрьме, если таковой вообще будет, — а потом встретятся в более интимной обстановке. Это он пообещал. И еще астрономическая сумма вознаграждения, которую Освальд небрежно упомянул мимоходом. От этой суммы у нее чуть не остановилось сердце. Она никак не могла сосредоточиться. В ушах шумело, в подмышках выступил пот, во рту пересохло.

— Всё в порядке? — встревоженно спросил он.

— Да-да, просто… Вероятно, я немного простудилась.

— Не думаю.

— Что, простите?

— С тобой произошло нечто другое.

— Не понимаю.

— Думаю, ты все прекрасно понимаешь. То, что чувствуешь сейчас, ты не сможешь испытать ни с кем другим.

Освальд отвел взгляд, глядя на пыльную тюремную стену. Казалось, видно, как у него в голове вращаются шестеренки. Ей нравилось, когда он становился таким — словно на него вот-вот снизойдет озарение и он решит все проблемы мира.

— Ну, если мы объединим наши головы, то наверняка справимся с этим делом, — выдавила из себя Анна-Мария.

— Или получится короткое замыкание… — Он схватил ее за руку. — Да нет, я просто шучу. Конечно, все будет хорошо.

Рука у него была горячая и сухая. Длинные пальцы. Большой палец щекотал ей ладонь, словно бабочка.

Усилием воли Анна-Мария заставила себя сосредоточиться, начала рассказывать, как планирует повести дело, прижать эту Софию Бауман и доказать, что она — ненадежный свидетель.

Но Освальд только снисходительно улыбнулся.

— Этого мы делать не будем.

— Но почему?

— Ты когда-нибудь видела, Анна-Мария, как действует паук в своей сети?

Она в замешательстве покачала головой.

— А вот как: сначала он дает мухам и прочей мошкаре запутаться в паутине. Поначалу можно подумать, что они умерли. Но они, понимаешь ли, просто усыплены. Потом одна из них шевелится. Тянет за нитку. И паук, который сидит в самом верху паутины, спешит туда. Можно подумать, что он съест муху, но нет. Он снова ее усыпляет. Парализует. Потому что только паук решает, кого и когда ему съесть. В его паутине все происходит на его условиях. Понятно?

Она кивнула, не желая показаться ему глупой.

— Некоторые самки пауков позволяют своим отпрыскам пожирать их, чтобы повысить шансы выживания рода. Вот это настоящая самоотверженность! Не то что глупые гусыни в «Виа Терра», — добавил Освальд и рассмеялся.

От того, что он предложил, колени у Анны-Марии задрожали под уродливым металлическим столом.

В последние несколько лет она не тратила свою энергию на отношения. Мужчины в роскошных костюмах по большей части оказывались неудачниками. Многословные идиоты, у которых едва встает. Но Франц Освальд не такой. Это человек, у которого есть план.

Дьявольский план.

Франц Освальд уже сидел в зале суда со своим адвокатом, когда вошла София. Настал момент, которого она более всего опасалась. Пол ушел у нее из-под ног. В животе все перевернулось, однако ей удалось побороть тошноту.

Сделать глубокий вдох.

Теперь страх наваливался реже, но когда это происходило, ей казалось, что ее ударили под ребра. Она подняла голову и встретилась с ним глазами. Воспоминания нахлынули так сильно, что ей оказалось трудно справиться с этим потоком. Она обнаружила, что он внушает ей то же отвращение, что и раньше, но его глаза не горели ненавистью — это ее обезоружило. Освальд первым отвел взгляд, дав ей необходимую передышку, чтобы, едва волоча ноги, подойти к своему месту и сесть.

Облегчение накатило волной, когда она уже сидела на своем стуле, а потом подступил гнев. «Черт его подери. Сила на моей стороне».

Истцами на суде выступали Эльвира и София. Такие разные. Эльвира, которая прошла через всю подготовку к процессу в слезах, льющихся ручьями, и София, вытеснившая все чувства, стиснув зубы с горьким упрямством, ожидавшая того момента, когда все будет позади.

В зале суда яблоку негде было упасть. СМИ жадно вцепились в громкое дело, на время отодвинувшее на второй план все прочие новости — политику, войны и катастрофы. Все статьи сопровождались изображениями Освальда с суровым лицом и пристальным взглядом. Создавались блоги, форумы и сайты за него и против. Не проходило дня, чтобы об этом деле не упоминали в новостях. Поначалу репортеры кружили, словно гиены, вокруг дома ее родителей, в надежде, что она расскажет какую-нибудь пикантную подробность об Освальде. Хотя София последовательно избегала их, в СМИ ее называли «фанатичкой из секты» и «женщиной Освальда». А также «отважной» — наверняка не меньше сотни раз, это прилагательное СМИ обожают. Она отказывалась давать интервью. Пока рано выступать публично.

София бросила взгляд на Освальда, который сидел и шептался со своим адвокатом, Анной-Марией Каллини. Эта женщина не обладала классической красотой — черты лица слишком острые, нос великоват. Но ее наряд подчеркивал стройность фигуры, а макияж — большие темные глаза. Сексапильна и крута до чертиков. Ее взгляд скользил по залу, останавливаясь то на одном, то на другом лице, что придавало ей сходство с хищницей. Голос у этого стройного существа оказался хриплым и сочным. Когда ей давали слово, говорила она безостановочно. Невозможно было игнорировать ее всепроникающий голос.

Они сидели совсем близко друг к другу, она и Освальд. Его рука небрежно лежала на спинке ее стула. То и дело он наклонялся к ней и шептал что-то ей на ухо, а она улыбалась кривой неестественной улыбкой.

Когда настал момент Софии давать показания, она сосредоточила все внимание на лице прокурора Гунхильд Стрёмберг, мысленно отбросив все окружение. Это сработало; голос повиновался ей, даже во время перекрестного допроса Анны-Марии Каллини.

Но самый тяжелый момент настал, когда заговорила Эльвира. Именно она оказалась в центре процесса — четырнадцатилетняя девочка, которую Освальд держал взаперти на чердаке, принуждая к сексу с удушением. Все, что рассказывала София о том, как Освальд обращался с персоналом, отступало в тень, едва Эльвира заговорила своим дрожащим голоском. В летнем платье с цветочным узором она выглядела как ребенок. Едва выдавливала из себя слова. И когда на нее налетела Каллини, утверждая, что Эльвира сама завлекла Освальда на чердак для игр, Эльвира начала всхлипывать и рыдать так отчаянно, что хотелось обнять ее и утешить. Судья выслала публику за дверь, когда допрашивали Эльвиру, но София видела, как по щеке одного из присяжных скользнула одинокая слеза. Представитель истца, добродушная дама лет шестидесяти, положила крепкую руку на плечо Эльвиры и поддерживала ее почти во время всего выступления, то и дело гладя по спине. Тем не менее слезы лились ручьем.

Когда Гунхильд Стрёмберг начала перекрестный допрос Освальда, то немедленно набросилась на него.

— Я хочу осветить прошлое обвиняемого, которое, на мой взгляд, повлияло на это дело, — заявила она и повернулась к Освальду: — Расскажите нам о признании, которое вы записали по поводу вашей жизни до «Виа Терра».

Все знали, что она имеет в виду. Аудиозапись, сделанную Освальдом, где он признается в самых чудовищных преступлениях. Как он в подростковые годы задушил девочку. Как потом бежал с Туманного острова, разыскал и убил всю свою семью во Франции, чтобы унаследовать их состояние. И как потом вернулся в усадьбу на Туманном острове и создал секту «Виа Терра». Эту запись Освальд назвал «набросок романа». Ничего нельзя было доказать.

Каллини запротестовала:

— Посторонний вопрос. Не имеет отношения к делу.

Но Освальд поставил ее на место взглядом, не терпящим возражений, так что судья дал ему ответить.

— Это не признание, а набросок романа. Моя жизненная философия и вся основа движения «Виа Терра» заключаются в том, чтобы извлекать энергию из прошлого. Этот процесс может занять долгое время и потребовать некоторых усилий, прежде чем будет аккумулирована разрушительная энергия. Никто не продвинулся в этих исследованиях так далеко, как я…

София поймала взгляд Эльвиры и закатила глаза к небу, от чего девочка улыбнулась сквозь слезы.

Гунхильд Стрёмберг нетерпеливо прервала Освальда:

— Правда ли, что ты лишил жизни всю свою семью во Франции?

Каллини взорвалась, но Освальд снова остановил ее взглядом. Он уже овладел вниманием публики. Чувствовал себя в своей стихии.

— Что за странные люди в этой стране… Что, уже и роман сочинить нельзя? У моей семьи печальная история. Мне трудно было перенести эту потерю. Но вы ведь не можете всерьез думать, что я мог совершить такое злодейство? Моя миссия — дарить людям жизнь, а не отнимать ее у них. Я и мухи не обижу.

София скосила глаза на одного из присяжных, который быстро и неосознанно кивал. В зале стояла гробовая тишина. Все взгляды устремились на Освальда. Голос его звучал ясно и спокойно; в зале стояла почти гипнотическая тишина.

Гунхильд Стрёмберг откашлялась и снова впилась в Освальда суровым взглядом.

— Стало быть, принуждать несовершеннолетнюю к сексу с удушением — это и есть «дарить жизнь людям»? Мы, прочие, называем это изнасилованием.

— Я не насильник и провожу лишь целительные ритуалы. Эльвира сказала мне, что ей шестнадцать, и она была влюблена в меня по уши, так что это вряд ли можно считать изнасилованием. Но сейчас я отвечу на твой вопрос, Гунхильд. Ведь так тебя зовут?

Он произнес ее имя так, что оно прозвучало забавно и старообразно.

— Насколько я понимаю, в Швеции совершенно законно экспериментировать с сексуальными играми, если обе стороны дают свое согласие. Секс с элементами удушения может давать потрясающе яркие ощущения. Может быть, ты тоже хочешь попробовать, Гунхильд?

Тут публика разразилась грубым хохотом, а щеки Гунхильд Стрёмберг чуть заметно порозовели. Несколько секунд царил полный хаос, пока судья не заставил зал замолчать.

Потом выступали свидетели. Только Беньямин, парень Софии, и Симон, работавший в «Виа Терра» садовником, решились свидетельствовать против Освальда. Остальные сотрудники струсили — возможно, потому, что некоторые блогеры угрожали проклятьем и адом тем, кто выступит против него. Сколько бы плохого ни писали об Освальде в СМИ, у него образовалась группа преданных почитателей, которая только росла. Кроме того, им по-прежнему восхищались некоторые звезды.

Потом выступали сотрудники, свидетельствовавшие в пользу Освальда. Некоторых из них София считала своими друзьями. Мадлен, секретарша Освальда, и Буссе, его правая рука. Бенни и Стен, тупые, но агрессивные охранники. И самое ужасное предательство: Мона и Андерс, родители Эльвиры. София бросала на них полные ненависти взгляды, но их пустые глаза смотрели сквозь нее.

Один за другим они выходили и давали показания. Заверяли, что Освальд — самый чудесный лидер в мире, что он заботился о них, поддерживал их в работе. Сам трудился день и ночь ради общего блага, с неизменной улыбкой на губах. Да, они заметили, что у Эльвиры был подростковый кризис и что она зациклилась на Освальде.

София вдавила ногти в ладони. Ей хотелось закричать в голос, что эти подонки откровенно лгут. Она заметила, что Симон и Беньямин сидят среди зрителей. Ее взгляд остановился на неподвижном профиле Симона. Тот почувствовал это, обернулся и медленно покачал головой. А потом улыбнулся, совершенно раскрепощенно, словно не существовало всего этого откровенного вранья в зале суда. В этом весь Симон!.. Это помогло ей немного расслабиться.

В тот день, когда Освальда задержала полиция, все казалось таким очевидным… София словно находилась внутри жуткого триллера — и сделала последний убийственный выстрел. Освальд отправился в изолятор. Она поехала домой. В ее крови все еще гулял адреналин. Голова кружилась от пьянящего чувства свободы, продолжавшегося несколько дней.

Но потом навалились воспоминания, скрывавшиеся в глубине, — и застали ее врасплох. Тяжелее всего давались ночи. В темноте картины прошлого становились особенно яркими и отчетливыми в последний час перед наступлением рассвета. Если она не лежала и не предавалась размышлениям, а забывалась тревожным сном, ей снились кошмары. Разные версии одного и того же сна. Освальд, лапающий ее в офисе. София могла проснуться от своего собственного дикого крика, ощущая, как бешено колотится сердце, и недоумевая, действительно ли это она так ужасно кричала. От одной мысли об Освальде сердце замирало. Иногда ей мерещилось, что он стоит в тени за дверью в ее комнате — она видела черты его лица, проступающие из темноты. Две черных дыры там, где должны быть глаза. Именно так он стоял и караулил в тот вечер, когда покушался на нее в офисе.

Сон казался таким ярким и реальным, что ей приходилось вставать с постели и бродить туда-сюда по комнате, пока не прекратится сердцебиение. Вызывать в сознании всякие утешительные мысли: он все же не довел дело до конца, другим пришлось гораздо хуже, хватит пугаться на пустом месте… Однако мрачное, зловещее чувство не проходило. Словно именно туда она движется — к той самой стене в его офисе.

София попробовала принимать снотворное, но оно не оказало никакого влияния на этот повторяющийся сон, разрывавший в клочки ее ночи.

Тем временем запустилась судебная машина — со скрипом и вздохом, — и вдруг оказалось, что Освальд снова дышит ей в затылок.

Софии казалось, что процесс — плевок в лицо справедливости. Освальду удалось завладеть всеобщим вниманием и распространять свои лживые речи. Каллини буквально затравила Эльвиру, почти доведя ее до нервного срыва. Но в заключительном выступлении прокурор сжала руки в жесте фрустрации и воскликнула:

— Черт подери, ей было всего четырнадцать, а этот негодяй запер ее на чердаке и насиловал!

И, несмотря на протесты со стороны судьи и адвоката, это произвело сильное впечатление.

Пришлось ждать четыре часа, пока судья и присяжные совещались в отдельном кабинете. Солнце за окнами здания суда успело затянуться тяжелыми дождевыми облаками, а они все ждали — с надеждой и страхом.

Когда их снова пригласили в зал, Эльвира почти сгрызла самый последний ноготь. София сидела в объятиях Беньямина, отгоняя ужасные мысли о том, что будет дальше, если Освальда оправдают.

Но в конце концов его приговорили к тюремному заключению. Два жалких года — за все, что он вытворял с ними на Туманном острове. Список оказался длинным, но «изнасилование несовершеннолетней», которое каким-то загадочным образом смягчилось до «сексуального использования», стало единственным, что удалось доказать.

Когда было оглашено решение суда и все закончилось, София в последний раз взглянула на Освальда. Тот поднялся и с довольным видом кивнул Каллини. У Софии голова пошла кругом. Так он считает, что это хорошо? Как-никак он будет сидеть в тюрьме. И тут до нее дошло, что именно так Освальд все и спланировал. Поскольку наказания не избежать, он получил свои два года, и его наверняка посадят в одиночную камеру, где он отдохнет, напишет свой идиотский роман и сохранит контроль над тем, что осталось от «Виа Терра».

«Хотя мне на это плевать, — подумала София. — Никогда больше, никогда в жизни мне не придется находиться рядом с тобой, ощущать запах твоего отвратительного одеколона, переписывать начисто твои бредни или слушать твой ворчливый голос. Никогда больше ты не посмеешь прикоснуться ко мне. Надеюсь, ты получишь в тюрьме по заслугам. И однажды останешься один в ду́ше с тремя парнями и ручкой от швабры…» Впрочем, она тут же подумала, что такое происходит только по телевизору или в американских тюрьмах.

Освальд обернулся, мимоходом поймав ее взгляд. По всему ее телу пробежал холодок; она поспешно вдохнула, узнав этот огонек в его глазах. Легкую улыбку, отражавшуюся в глазах, хотя губы оставались неподвижны.

И это выражение лица, так хорошо ей знакомое, заставило ее вновь задаться вопросами.

Как все могло так сложиться? Почему он стал таким, каким стал?

И откуда взялось это злое начало…

Симон покосился на профиль Софии. Она напряжена. Челюсти сжаты, она неосознанно скрежещет зубами. Ему показалось, что она бледная и усталая. Даже еще более усталая, чем когда они вместе вкалывали, словно рабы, в «Виа Терра», успевая поспать пять-шесть часов за ночь.

Отношение ко всему этому у Симона было двойственное. С одной стороны, его мало интересовало происходящее в зале суда. У Освальда на совести много всякого, и теперь пришло возмездие. Это могло закончиться только тюрьмой. С другой стороны, Симона не покидало неприятное, трудно определяемое чувство, в целом непривычное ему. Что-то такое чудилось ему в поведении Освальда… Если не знать, что он подсудимый, можно было подумать, что это он царит в зале суда. Казалось, ему все равно; он лениво взирает на всех, иногда забавляясь. И Симон не мог сказать, оправданны ли его мрачные предчувствия, или же они связаны с его все чаще возвращающимися параноидальными приступами.

Более всего на свете ему хотелось уехать обратно на Туманный остров, где он теперь работал. Симон очень надеялся, что в его отсутствие другие хорошо позаботились о теплицах. Новая работа ему очень нравилась. Осень скоро вступит в свои права, и многое еще предстоит сделать, чтобы всю зиму продолжать выращивать овощи в теплицах. Но времени у него предостаточно — кошмар, связанный с «Виа Терра», никогда уже не вернется. В пансионате на него не кричали, не заставляли работать быстрее, не случалось катастроф; его не забирали, словно пешку, на другие объекты. Нет, ему определенно нравилась новая работа. Приятно будет вернуться на остров.

Однако Симона огорчало, что у Софии такой серьезный вид. Такая бледная, с черными кругами под глазами… Заметно, что она не в порядке, даже несмотря на красивый костюм, который она сегодня надела. И все же есть в Софии нечто особенное, притягивающее взгляды. Далеко не все мужчины замечали ее красоту, притаившуюся где-то глубоко. Она редко пользовалась косметикой, а длинные волнистые волосы обычно попросту заплетала в косу. Но тот, кто почувствовал ее притяжение, уже не мог от него отделаться. Симон подумал, ему повезло, что он не влюбился в нее. Просто ему хотелось снова увидеть ее веселой, как тогда, когда они работали вместе в секте: кормили свиней, обсуждали книги, пробирались по снегу и строили рожи за спиной у охранника Бенни, смеясь надо всем и всеми. Рабский труд не сломил их. Оба знали, что Освальд лишился разума, но продолжали бороться. Именно такой Симон хотел бы снова увидеть Софию.

Но даже когда они встретились за дверями зала суда после оглашения приговора, она по-прежнему казалась недовольной.

Тогда Симон взял ее под руку.

— Всех угощаю ужином. Кто пойдет?

Откликнулись София, Беньямин и Эльвира.

— Ну что ты сидишь и дуешься? — спросил Беньямин Софию, когда они уселись за столиком в ресторане. — Он будет сидеть в тюрьме. Ведь именно этого мы и хотели, не так ли?

— Каких-то два жалких года, — возразила София. — За все, что он сделал со своими сотрудниками… Это не изменит его ни на йоту. Он воспримет это как отпуск. Отдохнет и вернется еще злее, чем когда-либо. А потом, представь себе, сколько любовных писем он получит в тюрьме… Таких, как он, только могила исправит.

— По крайней мере, с «Виа Терра» покончено, — проговорила Эльвира.

Симон принялся чесать ногтями голову. Он не собирался ничего говорить, но недомолвки — не его кредо. Так что он рассказал им все, что произошло на острове. С того дня, как полиция провела рейд во владениях секты, до того, как всех сотрудников отправили на пароме домой.

Симон как раз был занят тем, что укреплял в теплице решетку для вьющегося винограда, когда приехала полиция. В стеклянном доме царили такая жара и духота, что трудно было дышать. Стоял солнечный день, в теплице было жарко, как в бане. Растения боролись за каждую каплю кислорода. Симон весь вспотел. Внезапно он увидел, как распахнулись ворота и вбежали полицейские — целая армия с пистолетами в руках. Они заняли усадьбу, перевернули все вверх дном. Поначалу Симон просто стоял, открыв рот, и смотрел на окна здания, пытаясь понять, что происходит внутри. Потом увидел Эльвиру, которая вышла, закутанная в одеяло, в сопровождении женщины-полицейского. И тогда до него дошло. Сердце подпрыгнуло в груди. Стало быть, все это всерьез — стены рухнули. Он стоял и смотрел, пока к нему не подошла женщина-полицейский.

— Тебе следует зайти внутрь, — сказала она, глядя на его грязный комбинезон. — Может быть, тебе стоит сперва умыться. Мы будем допрашивать всех сотрудников.

Допросы продолжались три дня, и Симон рассказал все, как было. О наказаниях, о том, как им не давали спать, держали за стеной, словно заключенных. Слова текли, как журчащий ручей. Никогда прежде ему не доводилось так много говорить.

После трех дней допросов их отправили домой, даже тех, у кого не было другого дома, кроме «Виа Терра». Усадьба — место преступления, его нужно огородить.

Так получилось, что они все вместе сели на пятичасовой паром, пересекающий залив. Сорок восемь человек — без Освальда, который столько лет был их путеводной звездой. Без работы и планов на будущее. Потрясенные и пристыженные. Некоторые — подавленные и сбитые с толку. Другие втайне испытывали возбуждение и облегчение.

Первой открыла рот Мадлен — при виде ее бесцветных глаз у Симона мурашки побежали по телу.

— Это все неправда, я никогда не предам Франца, — сказала она. — София просто спятила.

С ней согласилась Анна, которая всегда была влюблена в Освальда.

— Видели Эльвиру? Она ныла, как ребенок, когда ее выводили. Фальшиво до ужаса.

— Франца скоро отпустят, — сказала Мадлен. — Он вернется. Вы же понимаете? Нужно держаться вместе, пока все снова не станет как прежде.

Но Мира, которая за время своего пребывания в секте в основном выполняла штрафные работы, выглядела потерянной, сидя на своей скамейке.

— Я, пожалуй, поеду домой и обдумаю все это хорошенько, — пробормотала она.

— Да что тут думать? — заявил Буссе, правая рука Освальда. — «Виа Терра» — единственная истина. Понятно, что они пытаются заставить Франца замолчать. Само собой, мы должны держаться вместе.

И дальше все в том же духе. Либо ты всей душой принадлежишь группе, либо оказываешься изгоем.

Но Симон сидел, погруженный в собственные мысли, не в силах заставить себя участвовать в этом странном разговоре. Целых три года он не покидал остров. Когда они только взошли на паром, он был уверен на все сто процентов, что вернется к родителям на хутор в Смоланде и начнет работать на земле; ничто больше не связывало его с Туманным островом. Ни одна живая душа не знает, что он на самом деле думает и чувствует, а также о том, что это он помог Софии сбежать, — и пусть все так и останется. Но когда на горизонте тонкой полосой замаячили очертания материка, Симона начали терзать сомнения. В голове зазвучал резкий голос матери. Он увидел перед собой грустные глаза Даниэля в тот роковой вечер. Симон поклялся себе никогда не возвращаться. Никогда не прощать мать. Запихнуть весь этот проклятый хутор в некий душевный архив. И вот теперь он направляется из огня да в полымя… Симон не видел никакого выхода. Не мог заставить себя принять решение.

Оторвавшись от своих размышлений, он оглядел группу, которая теперь разделилась на два лагеря. Те, кто за, и те, кто против.

Тех, кто за, оказалось явно больше. Андерс и Мона, родители Эльвиры, сидели молча, прислонившись к бортику. Мадлен тоже заметила, что они не проронили ни слова.

— А вы? Что вы собираетесь делать?

Мона сжала губы и отвернулась. Но тут Андерс поднялся и положил руку на плечо Моне.

— Мы с тобой, Мадлен. Эльвира сама виновата, что все так получилось. Она все время говорила нам, что хочет быть с Францем. Мы не предадим «Виа Терра» ради нее. Правда, Мона? Мы вытесним из памяти все, что связано с Эльвирой.

Мадлен издала радостный возглас:

— Вот это правильно!

Симон почувствовал прилив гнева. Он встал и сделал пару шагов в сторону Андерса, охваченный желанием двинуть ему хорошенько и выкинуть за борт. Но как раз в эту секунду паромщик Эдвин Бьёрк выкрикнул из кабины его имя.

— Тут кто-то ищет тебя по моему мобильному телефону. Подойди и поговори, пожалуйста.

Растерявшись, Симон подошел к Бьёрку и взял из его протянутой руки телефон.

Женщина с незнакомым голосом представилась как Инга Херманссон, владелица пансионата в деревне. После долгих извинений и вздохов по поводу ужасной ситуации с сектой Инга перешла к делу: она наслышана о том, что и как выращивает Симон, и теперь хотела бы предложить ему работу, поскольку пансионат планирует использовать только экологическое сырье и овощи собственного производства. Инга продолжала рассказывать, как много хорошего слышала о Симоне от гостей «Виа Терра». Сердце сжалось у него в груди. Мысли унеслись к теплицам и полям «Виа Терра», к виноградным лозам и томатной рассаде — все это завянет и исчезнет. Поля скоро зарастут бурьяном. Перед глазами встало все, что создано его руками за последние годы и что сейчас будет заброшено и испорчено. На мгновение вернулся голос матери, но тут же удалился, слившись со звуком воды, бьющейся о киль парома. То, что давило на грудь, отпустило.

— Когда приступать? — спросил Симон.

— Как можно скорее.

— Приеду назад следующим паромом, — ответил он Инге Херманссон и, не дожидаясь ответа, дал отбой.

В тот же день Симон вернулся на остров и начал работать в пансионате. Стоило ему прикоснуться к земле, как воспоминания о секте поблекли и растворились. Но теперь его стал волновать вопрос: а вдруг «Виа Терра» возродилась, словно живой организм, задышала, зашевелилась? Где-нибудь… Каким-то образом…

Когда он закончил свой рассказ, все некоторое время сидели молча.

— Но ты же не думаешь, что они вернутся на остров? — с ужасом спросила Эльвира.

— Кто знает… — Симон вздохнул. — Меня не покидает ощущение, будто что-то затевается.

— Да ну, если Мадде[2] возьмется править, получится сущая ерунда, — отмахнулся Беньямин. — Да и о чем нам беспокоиться? Что они могут нам сделать? Ничегошеньки.

— Я не в состоянии даже думать об этом, — проговорила София. — Но ведь ты можешь на всякий случай приглядывать за этим местом, правда, Симон?

Симон кивнул. Он не чувствовал внутренней уверенности — однако лучше промолчать, пока у него не будет чего-либо конкретного.

— Но что же ты будешь делать теперь, Эльвира? — спросила София. — У тебя есть кто-нибудь, кто позаботится о тебе?

— Я сейчас живу у тети в Лунде. Хочу закончить школу. Потом посмотрим.

Ее взгляд вдруг помрачнел, между светлыми бровями пролегла морщинка. Девочка явно над чем-то размышляла, и Симон был почти уверен, что дело тут не в судебном процессе. Черные круги под глазами, казалось, поселились там навсегда. Красные прожилки в глазах были у нее уже в то утро. С Эльвирой что-то не так.

— Ты уверена, что тебе не нужна помощь? Тебя огорчило, как поступили с тобой Андерс и Мона? — спросил он.

— Да нет, все нормально. У нас по-любому никогда не было доверительных отношений. Я люблю их и все такое, но мы всегда входили в какие-нибудь религиозные группы, а теперь с меня хватит. Папа упорствует до конца. Он говорит, что мы должны отказаться от всего материального. Понимаете? Без разницы, где ты живешь и закончил ли школу.

— Или что какая-то садистская свинья изнасиловала твою дочь, — добавила София и тут же втянула губами воздух, словно пытаясь засосать обратно свои слова. Но Эльвира, похоже, не расстроилась, только кивнула и закатила глаза, так что длинные ресницы почти коснулись бровей.

— Хотя одно я все же не понимаю, — признался Беньямин. — Как получилось, что Андерс и Мона позволили тебе давать показания против Освальда? Ты ведь несовершеннолетняя.

— Они сказали, я могу делать все, что захочу. Они вытеснили меня из сознания. Я для них больше не существую.

— Просто безумие какое-то! — воскликнула София.

— Лучше уж так. Я хочу быть нормальным человеком, а не ребенком секты. Найти друзей. Закончить девятый класс.

Симон глянул на Софию, сидящую напротив него. Ее щеки снова порозовели, а в глазах появился блеск. Он подумал, что с ней все будет хорошо — теперь, когда процесс закончился.

— А ты чем собираешься заниматься? — спросил он. — Нашла себе работу?

— Я ищу, — ответила София, и взгляд ее тут же стал замкнутым. Симон понял, что наступил на больную мозоль.

И вот снова он. Вопрос, по поводу которого она тревожилась, которого ожидала и знала, что его обязательно зададут. Ответ она раз за разом повторяла про себя — всю дорогу до места встречи. Внушала себе, что на этот раз все пройдет прекрасно. Надо просто держаться спокойно, почти небрежно.

Женщина с круглым лицом посмотрела на Софию поверх очков, прищурив серые глаза.

— Так-так, а где ты работала в последние два года?

София приготовилась отвечать. Проклятие! Снова заговорила сбивчиво, голос зазвучал хрипло и виновато, как-то по-идиотски сконфуженно, словно тетка застала ее на месте преступления.

— Дело в том, что я немного сбилась с пути… Вступила в секту.

Женщина вздрогнула.

— Из которой я уже вышла, — поспешила прибавить София. — То есть я теперь не имею к ней никакого отношения.

— Вот как? А какая секта, можно узнать?

— Вероятно, вы о ней не слышали. «Виа Терра».

Но женщина, сидевшая напротив, конечно же, слышала про «Виа Терра». Она подняла брови, поджала губы и посмотрела в окно на газон. Стоял серый облачный день. Мимо проплывали тяжелые облака, через приоткрытое окно тянуло свежим воздухом с запахом дождя. София поежилась. Попыталась встретиться глазами с женщиной, но та смотрела теперь в стол. Между ними повисло какое-то нервозное напряжение, которого не ощущалось раньше. Атмосфера в кабинете стала неуютной.

— Ну что ж, у меня есть твое резюме, так что я свяжусь с тобой, если мы заинтересуемся.

«Черта с два ты со мной свяжешься».

И снова внутри все упало. Несколько интервью по приему на работу заканчивались именно так. И никто больше с ней не связался. «Виа Терра». Стоит произнести эти слова, и она автоматически становится непригодной. Человек, совершивший такой идиотский поступок и вступивший в секту, по определению никому не подходит. После возвращения в Лунд София неоднократно пыталась устроиться на работу. Ей хотелось работать в библиотеке. Но найти работу оказалось труднее, чем она думала. Особенно будучи бывшей сектанткой.

Женщина подняла глаза, теперь с легким раздражением.

— Ну что ж, тогда договорились.

Настал тот момент, когда надо подняться, поблагодарить и больше никогда не обращаться в это место в поисках работы. Но сегодня София вела себя не так, как обычно. Ей отчаянно хотелось получить работу ассистента библиотекаря в университете. Библиотеку она обожала. Запах высохшей на солнце пыли и старой кожи. Свет, когда солнце заглядывает в большой зал. Яркие осенние краски листьев на деревьях за окном…

В горле встал ком, подступили слезы. Вся ситуация казалась ей такой несправедливой…

София поднялась, чтобы уйти, но ноги словно пристыли к полу. Сказать все, как есть? Выразить свои чувства? Перед глазами сразу встало множество препятствий. Неправильно быть навязчивой. Может быть, о ней пойдет дурная слава — если она начнет спорить, то уничтожит свои шансы найти работу в другой библиотеке…

«Не вставай в позицию жертвы!»

София снова поймала взгляд женщины.

— Понимаю, вы считаете, что я совершила глупость, вступив в секту. Но дело в том, что я — суперквалифицированный специалист. Я закончила бакалавриат по литературе и самостоятельно составила целую библиотеку. Я могу произнести алфавит с начала до конца и задом наперед. Очень быстро. Я отлично разбираюсь в компьютерах. И обещаю, что ни одна книга не будет стоять на полках не на своем месте.

Женщина с трудом сдерживала улыбку.

— Позвоню во второй половине дня. Только уточню несколько моментов.

В автобусе было тесно, и Софии пришлось стоять. Когда из ее мобильного телефона донеслись мягкие звуки джаза, она поначалу подумала, что это звонит телефон стоящего рядом парня. Мелодию звонка София меняла несколько раз. Резкие сигналы заставляли ее вздрагивать: ей казалось, что звонят из полиции сообщить, что Освальд сбежал и охотится за ней. Но этот сигнал звучал как задумчивая мысль. Музыка уже заканчивалась, когда София вытащила из кармана телефон. Голос она узнала сразу — деловой и немного сдержанный, но теперь с ноткой теплоты.

— Когда ты готова приступить к работе, София?

— Немедленно. Если надо, то прямо завтра.

— Завтра суббота.

— Это не имеет значения.

Папа встретил ее в прихожей. Софии хотелось немедленно рассказать ему, но она не успела вставить ни слова.

— Я обнаружил прекрасную однокомнатную квартиру недалеко от центра. Сегодня ходил смотреть. Знаю, что ты пока не нашла работу, но мы с мамой готовы помогать тебе, пока ты не встанешь на ноги…

— Я нашла работу!

С этого момента жизнь пошла в гору.

Все, что было разорвано, снова срослось. Детали, на которые София раньше не обращала внимания, проступили с неожиданной остротой: как солнце по вечерам окутывает город блестящей сетью, восхитительные запахи, доносящиеся по утрам из пекарен и кафе, монотонный гул шоссе вдали, убаюкивающий ее, когда она засыпала…

Многое, что она считала само собой разумеющимся, приобрело новый смысл. Отдыхать в выходные, есть то, что захочется, встречаться с родителями и друзьями. Возможность поспать подольше приобрела особую остроту после вынужденного недосыпа в секте. Однажды в ночь с субботы на воскресенье София специально поставила будильник на шесть, встала, а потом забралась обратно в постель и снова заснула. Просто потому, что могла так сделать. А какое облегчение — писать мейлы и эсэмэски, не опасаясь цензуры! Не говоря уже о том, чтобы свободно лазить по интернету…

Все эти мелочи наполняли ее счастьем.

Квартирка была маленькая, с альковом и кухонным уголком; в комнате едва помещались диван, музыкальный центр и пара книжных шкафов. Но София обставила свое жилище в чистых светлых тонах и самозабвенно поддерживала в нем идеальный порядок, что вообще-то было на нее совсем не похоже. По утрам она сидела на веранде, завернувшись в плед, и всматривалась в силуэты города, напоминающие мираж на фоне восходящего солнца, наслаждаясь чувством свободы, которое вернулось к ней теперь, когда она обрела свое место на земле.

Работа в основном сводилась к тому, чтобы расставлять по полкам книги. Вскоре София нашла свой темп, двигаясь одновременно быстро и мягко. Ей часто вспоминалось время в «Виа Терра». Она пыталась понять, почему осталась там так надолго, но каждый раз приходила к одному и тому же выводу: это не имеет значения. Такую ошибку два раза не совершают, и это самое главное.

София снова возобновила контакты с Вильмой, которая до вступления в секту была ее лучшей подругой. Вильма очень изменилась с тех пор, как начала работать в области моды. Теперь она одевалась в обесцвеченные, немного помятые одежды естественных цветов, которые на ней выглядели на удивление дорогостоящими. Волосы она подстригла в каре и выкрасила в черный цвет. Мягкие красивые изгибы ее тела исчезли в результате диет, и во время их встреч в кафе она по большей части ковыряла вилкой в салате. София начала думать, что они переросли свою дружбу, но Вильма настаивала на обязательных встречах раз в неделю. Во время первых встреч она заставила Софию в малейших деталях рассказать обо всем, что произошло на острове. От Освальда Вильма была просто без ума.

— В каком-то смысле я понимаю, почему тебя так потянуло к нему, — заявила она однажды. — Освальд невероятно красив, этого никак нельзя отрицать. Не знаешь, где он покупает одежду? В смысле — все, что на нем, соответствует последней моде.

— Знаешь, Вильма, он считает себя выше таких вещей, как мода. Все сделано на заказ. До него я никогда не слышала, чтобы человек шил себе джинсы у портного.

— Ах, черт!

— Как бы ты ни относилась к нему, помни, что он обращался со своими сотрудниками как с отбросами.

— Подумать только, что он оказался таким монстром!.. Просто трудно понять.

— Мне кажется, тут ты ошибаешься. Таких, как Освальд, как раз легко понять. Он — самый обычный мужик, в этом-то и заключается проблема.

— А вдруг удастся его перевоспитать…

— Поверь мне, Вильма, его нельзя перевоспитать; с такой задачей тебе не справиться.

— Подумать только, что он так зациклился на тебе… Не обижайся, но…

— Вильма, ты не могла бы заткнуться?

— О’кей, я помолчу. Только одно слово. Если уж тобой заинтересовался такой обалденно красивый парень, как Освальд, я, если честно, не понимаю, зачем тебе общаться с таким скучным, бесхребетным типом, как Беньямин.

— Ты его не знаешь. Беньямин мне очень подходит. Никого другого мне не нужно.

Вильма состроила гримаску и продолжила ковыряться в тарелке с салатом.

София оставалась верна Беньямину. От одного взгляда на него у нее по-прежнему начинало трепетать в груди. Он остался в Гётеборге, жил у сестры, работая в транспортной компании, но на выходные приезжал к Софии в Лунд — каждый вечер пятницы около восьми появлялся у ее дверей. Она готовилась к его приезду. Уже в среду вечером начинала думать о сексе, а в пятницу вечером уходила с работы настолько возбужденная, что в последние полчаса перед его появлением нетерпеливо бродила туда-сюда по квартире в надежде, что поезд придет раньше времени. Надевала сексапильное нижнее белье. Едва Беньямин переступал порог, как они сливались в объятьях, опьяненные возбуждением. Чаще всего бывали так нетерпеливы, что не доходили до спальни и занимались сексом прямо на полу в коридоре. В их отношениях не обходилось без проблем, но секс всегда был хорош. И даже прекрасен.

Наступила холодная, снежная зима, но в январе дни стали длиннее и светлее. Только ночи оставались темными и тяжелыми. Софии по-прежнему являлся в снах Освальд — когда Беньямин был рядом, становилось еще хуже. Наверное, потому, что он напоминал ей о времени, проведенном на острове. Иногда Беньямин не выдерживал ее криков и осторожно будил ее.

— Тебе опять снился кошмарный сон.

Обычно она просыпалась вспотевшая как мышь и в полной растерянности.

— Ты так громко кричала…

— Проклятие!

— Мне тяжело видеть, как ты мучаешься.

— Все наладится. Наверное, есть что-то, чего я не поняла…

— Чего ты не поняла? Рано или поздно ты должна выпустить это наружу, София.

— Что именно?

— Свою травму.

Она прижималась к нему, пока не успокаивался пульс.

— А у тебя не бывает кошмарных снов, Беньямин?

— Иногда. Но они просто раздражают. Они не такие, как у тебя.

— И что тебе снится?

— Всегда один и тот же сон. Я в городе. Это Гётеборг, но все же не Гётеборг, потому что там есть холмы и утес, нависающий над водой.

— Как на Туманном острове?

— Вот именно. Я чувствую себя встревоженным и потерянным. Брожу и ищу что-то, но не знаю, что именно. Потом подхожу к тоннелю, и по всему телу начинают бегать мурашки. Там всегда кто-то стоит — разные люди из «Виа Терра». Иногда Мадлен, иногда Буссе или Бенни. И тут я вспоминаю, что ищу-то я тебя, и спрашиваю, где ты. Всегда один и тот же ответ: «Разве ты не знаешь? Она вернулась. Она снова работает у Франца». И я чувствую такое отчаяние… Знаю, что должен вызволить тебя оттуда, но не знаю как. А когда просыпаюсь, проходит какое-то время, прежде чем я понимаю, что нахожусь дома и с тобой все хорошо.

— Почему нам все время снится это место? В чем мы так застряли?

— Да ну, мои кошмары пройдут. С твоими будет посерьезнее… Пожалуйста, сходи к специалисту. Ведь Освальд почти изнасиловал тебя. Тебе нужна психологическая помощь.

— Они просто скажут мне, что я страдаю стокгольмским синдромом, раз не могу выбросить его из головы. Я не в состоянии слушать эти бредни.

— Откуда ты знаешь?

— Знаю. Почему никто не скажет: «Как здорово, что тебе удалось уйти оттуда и засадить его за решетку»? Нет, все только спрашивают, сколько раз он насиловал меня в офисе.

— Но ведь он этого не делал? — с ужасом спросил Беньямин.

— Нет, и ты это прекрасно знаешь.

— Пожалуйста, сходи к психологу, дорогая моя. Хотя бы попробуй — один раз.

И София пообещала ему. Но поход к психологу так и не состоялся.

Анна-Мария с трудом могла сосредоточиться на дороге. Осознание того, что скоро она вновь увидит его, вызывало головокружение. К тому же эта встреча должна была стать решающей. Теперь, когда он находился за колючей проволокой, предстояло заложить основу для дальнейшего сотрудничества. В каком-то смысле она станет для него связующей нитью с миром за пределами тюрьмы — мысль о том, что он попадет в зависимость от нее, опьяняла.

Вдали показались изгибы колючей проволоки, а потом открылся вид на долину и здания пенитенциарного учреждения Скугоме. В окружении осеннего леса, окрашенного в янтарные цвета, тюрьма казалась особенно суровой в своем бетонном обличье. Серая, безликая и уродливая. Анна-Мария бывала здесь и раньше. Преступники, совершающие преступления на сексуальной почве, — ее специализация. Их образ мыслей она понимала, могла следить за их рассуждениями.

Парковка показалась ей на удивление пустой, хотя было время посещений. Припарковав машину, Анна-Мария подошла к входной двери и представилась. Глухо зажужжал замок, калитка отворилась. Дойдя до пропускного пункта, адвокат отдала удостоверение личности, положила мобильный телефон в ячейку с запирающейся дверкой и обменялась несколькими вежливыми фразами с сотрудницей, сидящей на вахте, которую тут же узнала, — Хельгой Маклин. Хельга проработала здесь много лет. Круче самого дьявола.

— Уж так-то он тебя ждал, — сказала она.

— Но я ведь приехала вовремя.

— Ты же знаешь, какой он, — ответила Маклин и чуть заметно улыбнулась.

Оглядев ее, Каллини осознала, что у Хельги красивые глаза. Словно холодный нож вонзился в ее сердце. Но здесь ничего такого произойти просто не могло. Впрочем, когда имеешь дело с Францем, ни в чем нельзя быть уверенной… Анна-Мария сделала глубокий вдох, пытаясь отогнать неприятную мысль.

Другой охранник встретил ее в коридоре, где располагались комнаты для свиданий, и провел ее в комнату, расположенную где-то посредине. Когда он открыл дверь, то при виде Освальда у Анны-Марии перехватило дыхание. Казалось, он уменьшился в размерах — в серой бесформенной одежде, сидящий в низком желтом кресле. Франц Освальд в уродливых серых трениках… совершенно немыслимо. Но тут он поднялся — и мгновенно вернул себе все свое обаяние. Она растерялась, хотела обнять его, однако знала, что Франц Освальд — человек, избегающий проявлений нежности.

— Нет, ты себе представляешь? — воскликнул он, указывая на кресла. — Нам придется сидеть на этой ужасной мебели для карликов… Но садись, пожалуйста.

Поставив сумочку на боковой столик, Анна-Мария опустилась в кресло. Освальд остался стоять, разглядывая ее с горькой улыбкой на губах.

— Как дела, Франц? — спросила она. — Как ты?

— А как ты думаешь? Я же сказал, что буду образцовым заключенным. Записался во все эти проклятые учебные группы и на все курсы. Убиваюсь, как последний раб, в жарком помещении у стиральной машины, которую они купили за шесть миллионов. Да-да, все прелестно… Мы не могли бы наплевать на выражения вежливости и сразу перейти к делу?

Только теперь Анна-Мария заметила аккуратную стопку бумаг, лежащую на столике, стоящем между двумя креслами.

— Это план, о котором я говорил, — заявил Освальд. — Всё до мельчайших деталей. Ты можешь забрать его с собой. Я распечатал копию. Подробности можем обсудить при следующей встрече. Еще там прилагается список того, что мне необходимо. План разбит на три части. Прежде всего — идиоты из «Виа Терра», которые потонули в дерьме, опустившись до самого низкого интеллектуального уровня. Кто-то должен за ними приглядывать. Потом — книга. Ты свяжешься с издателями, и все такое. И, конечно же, София Бауман. Пора взяться за нее.

Анна-Мария, как и всегда, когда Освальд упоминал Софию Бауман, словно ощутила удар в диафрагму. В такие минуты в его взгляде что-то менялось. Острота исчезала, сменяясь жутковатым мечтательным светом. Ясное дело, Анна-Мария хотела неприятностей для этой сучки. Чем хуже, тем лучше. Но надо обязательно прервать эту почти маниакальную зацикленность на ней Освальда. Как — этого адвокат пока не знала.

— Но эта София… Правда так необходимо ею заниматься? Ведь после суда она больше не причиняла нам неприятностей. С какой стати нам беспокоиться из-за какой-то нелепой…

— Ты уже начала изучать тезисы? — перебил он.

— Что, прости?

— Я спросил, начала ли ты уже изучать тезисы, о чем я просил тебя.

— Нет, то есть… прошла всего неделя, и я подумала…

— Это объясняет твое наивное отношение к Софии Бауман. Ты даже не понимаешь, в чем суть «Виа Терра», не так ли?

— Нет… то есть я хотела сказать, да. Я все разузнаю. Обещаю. Хотя, если хочешь, мы можем подать в суд на Софию Бауман.

— Подать в суд? Зачем, с какой стати? Не самое веселое занятие.

— За клевету, я имела в виду.

Освальд громко рассмеялся. Отдаваясь от стен, его смех отзвучал в маленькой комнатке глухим эхом.

— Ты вправду глупая? Таких, как София Бауман, надо обрабатывать медленно, Анни. Для начала — намеками, но достаточными, чтобы волосы дыбом встали. Мне казалось, я тебе все объяснил… Для начала почитай тезисы. И перечитай «Искусство войны» Сунь-цзы. Ее-то ты читала?

Анна-Мария растерянно покачала головой.

— Что?.. Да ты просто какой-то дилетант, а не адвокат — ты знаешь об этом? — Освальд медленно процитировал твердым голосом: — «Мы должны привлечь неприятеля, симулировать панику, а потом разбить его».

Она поспешно кивнула, хотя не совсем понимала, какое отношение все это может иметь к Софии Бауман.

— Я лишь хотел уточнить правила, прежде чем ты уйдешь, — проговорил Франц. — Никто здесь не имеет права читать, слушать или иным образом узнавать о том, о чем мы говорим, поскольку ты мой адвокат — верно?

— Так точно.

— И ты связана профессиональной тайной и подпишешь соответствующие бумаги о неразглашении.

— Разумеется.

— Отлично, тогда мы договорились.

Освальд наклонился, взял ее под руки и рывком поставил на ноги. Теперь он стоял так близко, что Анна-Мария ощутила слегка горелый запах только что постиранной тюремной одежды — такой не похожий на свежий аромат его одеколона. Тут она вспомнила о маленькой бутылочке, которую прихватила с собой, потянулась к сумочке.

— Я принесла твой одеколон.

Он притянул ее руку к себе и покачал головой.

— Плевать. Мне все равно не разрешат тут им пользоваться. Может быть, когда мне дадут увольнительную… но это будет не скоро. Кроме того, после каждого визита нас заставляют устраивать стриптиз. Но это ты и сама должна знать.

— Ах, прости, я забыла…

— Раздеваться догола, — продолжал Франц. — Их охранницы тоже смотрят, — добавил он и ухмыльнулся.

Зажав обе ее руки железной хваткой, он теснил ее назад, пока она не прижалась спиной к стене, подошел так близко, что почти невозможно стало дышать. Ее охватило хорошо знакомое чувство возбуждения, пульсация внизу живота. Когда Освальд наконец прижался к ней всем телом, Анна-Мария застонала от страсти. Франц поспешно зажал ей рот рукой, а второй сдавил горло.

— Пока еще рано нарушать здешние правила. Придется тебе потерпеть, — шепнул он ей на ухо.

— Мне нравится… — выдавила она.

— Тсс! — шепнул он и еще сильнее сдавил ей горло. — Я знаю, как тебе нравится…

Об одном Симон не упомянул, когда они вместе обедали в последний день суда. На самом деле это было всего лишь ощущение, возникшее у него, когда он проходил однажды утром мимо усадьбы: там что-то происходит.

Через пару недель после суда он отправился туда снова. Стоял конец октября. Сырой холодный ветер пробирался под одежду. Небо казалось свинцово-серым, а осенние листья пестрели желтым и оранжевым. От деревни к тому месту, где располагалась «Виа Терра», вели две дороги: автомобильная, идущая по восточной стороне острова до самой гравийной дорожки, бегущей напрямую к усадьбе, и короткая дорога через лес по маленьким тропкам, летом обычно заросшим травой.

Уже начинало темнеть, так что Симон выбрал автомобильную дорогу. Он шагал медленно, засунув руки глубоко в карманы и насвистывая себе под нос. По дороге не проезжало ни одной машины. Теперь, когда сезон закончился и отдыхающие разъехались, остров казался пустынным. Спустилась удушливая темень — ни луны, ни звезд, только тяжелое покрывало, скрывшее дорогу. С моря дул свежий ветер, вода по правую сторону от Симона шипела и пенилась. Парочка чаек парила на ветру, загадочным образом следуя точно за человеком. Поднимаясь по гравийной дорожке, ведущей к «Виа Терра», он увидел могучий фасад усадьбы, поднимающийся к небу. Белые очертания отчетливо виднелись в темноте. В окнах не горел свет. Все тихо и пусто. Хорошо, значит, ему просто показалось.

Усадьбу ограждал забор высотой в три метра с электрической изгородью наверху. Главный вход представлял собой массивные железные ворота, рядом с которыми стояла будка охранника. Подойдя к воротам, Симон обнаружил, что рядом с будкой, где обычно сидел охранник, стоит мотоцикл. Странно. Симон был почти уверен, что в прошлый раз не видел там никакого мотоцикла. Тот был прикреплен цепью. Да ведь это байк Бенни, на котором тот обычно объезжает участок… Симону стало любопытно. Он попытался открыть ворота, но те оказались заперты. Тогда Симон прошел вдоль стены к небольшой калитке, выходившей в сторону леса. Она также оказалась заперта. Ею иногда пользовался Франц Освальд — ключи были только у него. В тот день, когда полиция штурмом взяла усадьбу, он выскользнул через эту калитку, убежал к морю и спрятался в гроте.

Симон снова поднял глаза на усадьбу — и тут увидел вымпел, трепещущий на ветру. Это был флаг «Виа Терра» — зеленый с белым, символизирующий власть природы над человеком. Тут Симон почуял неладное — в прошлый раз никакого флага на флагштоке не было.

Стена слишком высокая, чтобы заглянуть через нее. Но первый осенний шторм уже повалил несколько деревьев. С большим трудом Симон подтащил упавшую березу и прислонил ее к стене. Взобрался на нее, поскальзываясь пару раз, но в конце концов дотянулся руками до верхнего края. Взглянул на двор по другую сторону — и увидел, что перед входом стоит большой грузовик. В кузове теснились мебель и чемоданы. Двое парней, которых он не знал, втаскивали в дверь большой комод.

Кто-то въезжал в здание.

Симон снова слез, убрал дерево от стены и положил на землю. Снова подергал ручку калитки, чтобы еще раз убедиться. Калитка однозначно была заперта.

Когда Симон повернул в сторону дома, было уже так темно, что он едва различал дорогу, чтобы не свалиться в канаву. Шел, пробираясь почти на ощупь. Тут его внезапно ослепил свет фар проезжающей по дороге машины. Прикрыв глаза рукой, он все же успел разглядеть фигуру, сидящую за рулем. Женщина. Острые черты бледного лица показались ему знакомыми. Анна-Мария Каллини, адвокат Освальда… Симона охватило такое любопытство, что он даже задумался, не вернуться ли и не пошпионить ли за ней. Но потом решил, что всему свое время. Для начала надо понять, как проникнуть внутрь.

В тот вечер Симон долго сидел в интернете. К тому моменту, как он закончил, ему уже было известно все о том, как поменять замо́к. На следующий день была суббота. Осмотрев свои теплицы, он сел на паром, идущий на материк, и закупил все необходимое.

Когда стемнело, Симон снова направился к усадьбе. На этот раз он не сомневался — там никого нет. Окна здания были темные, стояла тишина — только в лесу то и дело ухала сова. Зайдя с задней стороны, Симон подвесил фонарик на дерево, направил свет на калитку и принялся за дело. Чтобы сменить замок, ему понадобилось часа два. Теперь он сможет зайти в усадьбу, когда ему захочется. Но до того надо сделать еще одно дело…

Напевая, он пустился в темноте в обратный путь, проводя лучом фонарика по кронам деревьев. Ослепил сову — и рассмеялся, когда она уставилась на него. Но тут птица закричала и кинулась на него; пролетела так быстро и так низко, что чуть не задела когтями волосы, а поток воздуха от ее крыльев ударил ему в лицо. Симон вскрикнул, уронил фонарик — и внезапно оказался в полной темноте. Некоторое время он ползал по гравийной дороге, пытаясь нащупать фонарик, пока не нашел его.

Всю оставшуюся дорогу его не покидал страх; в животе все сжалось. Симон подумал, что сова, наверное, дурное предзнаменование. Предупреждение, что ему лучше держаться подальше от «Виа Терра». Но Симон понимал: то, что он собирается сделать, исключительно важно.

Вернувшись в свой домик, расположенный на территории пансионата, Симон уселся за компьютер и послал мейл Софии. Иногда они переписывались — точнее, когда он находил в себе силы доползти до компьютера и выйти в интернет.

«У тебя есть адрес Эллиса? Нужен совет профессионала по поводу моего компьютера», — написал он.

Эллис был бывшим парнем Софии, с которым она встречалась до того, как попала в секту, — компьютерный гений, преследовавший ее и выкладывавший в Сети всякие гадости про нее. Однако существовали и смягчающие обстоятельства: когда София сбежала из «Виа Терра», Эллис пришел ей на помощь, взломав компьютер Освальда и раздобыв доказательства.

В тот же вечер она переслала Симону адрес Эллиса и рассказала, что только что получила работу и сняла квартиру. Симон почувствовал, как внутри у него потеплело. Послал ей ответ, поздравив с новой работой, но ничего не рассказал о своих находках на территории усадьбы. Не хотел тревожить Софию, когда она так рада.

Он написал Эллису и рассказал, в чем суть дела. На следующее утро пришел ответ. Эллис готов помочь ему за символическое вознаграждение. Такого рода фальсификации на самом деле противозаконны, но, ради бога, если это как-то поможет Софии, он это сделает.

Конверт от Эллиса пришел через несколько дней. Внутри лежало письмо с «шапкой» полиции, адресованное жителям «Виа Терра». Там вкратце сообщалось, что во время рейда полиция была вынуждена выломать замок, но теперь заменила его за свой счет и что к письму прилагаются ключи от калитки. Симон достал конверт и написал адрес усадьбы. Замок, который он установил, имел три ключа. Два Симон положил в конверт, а один оставил себе. Запечатал конверт, решив отправить его в следующий раз, когда будет на материке. От осознания своей дерзости у него даже закружилась голова.

С этого момента Симон ходил проверять усадьбу раз в неделю, обычно в выходной день. Пробирался через лес к калитке и открывал ее своим ключом. Внутри рядом со стеной в этом месте находился небольшой участок леса, прилегающий к открытой площадке перед домом. Стоя тихо и неподвижно, Симон оставался незамеченным.

Иногда он сначала спускался к морю, садился на скале и размышлял. По ночам над островом начал собираться туман. Воздух стал холодным и влажным. Симон считал, что ландшафт на побережье прекраснее всего, когда затянут туманом. Никаких теней или резких отражений. Мягкая неподвижность. Это зрелище так его успокаивало, что он почти засыпал, но мысли все равно уносились в усадьбу.

После той поездки на пароме, когда Мадлен заговорила о создании новой группы, Симон подумал, что эти люди будут встречаться на материке — предаваться воспоминаниям, писать трогательные письма Освальду в тюрьму… Ему и в голову не пришло, что они могут вернуться на остров. И ему не нравилось, что они снова появились там. Совершенно не нравилось.

Однажды утром в начале ноября из-за стены послышались голоса. А потом — звуки, напомнившие Симону о временах «Виа Терра». Скрежет ног по гравию, обрывки фраз — редкие минуты перед перекличкой, до того, как начнется нечто серьезное.

Стало быть, они снова начали проводить свои собрания.

«Просто бред какой-то, — подумал Симон. — Как это возможно? Им должно быть запрещено законом возвращаться сюда и снова затевать все это дерьмо».

Движимый любопытством, он зашел с задней стороны и проскользнул в калитку. Теперь, когда с деревьев облетели листья, ему приходилось прятаться за большим стволом дерева.

Они стояли, построившись шеренгами. Человек двадцать пять — тридцать, половина бывшего состава. Мадлен и Буссе стояли перед строем, Катарина, Анна, Бенни и Стен — в первом ряду.

Буссе проповедовал что-то о приоритетах. От его голоса Симона охватило смутное беспокойство, словно вся кожа вдруг зачесалась.

Им удалось собрать какую-то форму — все были одеты в серое, но куртки на многих сидели мешковато, а брюки были коротковаты. Вид у всех усталый и потрепанный. Совсем не та крутая команда, которую он помнил. Но стоять вот так и слушать Буссе — насколько это весело? Чудилось какое-то противоречие между неуклюжими серыми фигурами и флагом «Виа Терра», свободно полоскавшимся на ветру. Но, как бы то ни было, они вернулись из небытия.

Несчастье случилось в день Рождества. Симон отяжелел после обильного рождественского ужина в пансионате и вышел прогуляться, чтобы слегка размяться. Выйдя на гравийную дорожку, ведущую к усадьбе, он заметил у ворот «Скорую помощь» и две полицейские машины. На дороге собрался народ. Не желая, чтобы его узнали, Симон спрятался в лесу. Из ворот вышли двое мужчин, неся носилки, покрытые серым одеялом. Они сели в машину «Скорой», которая включила сирену и пронеслась мимо него по дороге. Похоже, произошло нечто серьезное.

Толпа любопытных начала рассеиваться, и Симон заметил паромщика Эдвина Бьёрка, идущего по дороге. Он вышел из леса и подошел к Бьёрку.

— Привет, Симон! — сказал паромщик. — Опять началась дьявольщина… Представляешь, эти идиоты вернулись!

— Даже представить себе не могу. Но что там случилось?

— Точно не знаю. Кого-то вынесли под одеялом. Поговаривают, что самоубийство.

В тот день Симону не удалось больше ничего разузнать. Он ни на чем не мог сосредоточиться, пытаясь понять, кто же лежал на носилках. Ему обязательно нужно было это выяснить, так что утром на второй день Рождества он снова отправился туда. Проскользнул в калитку и спрятался за дубом. Во дворе собрались сотрудники — они стояли повесив головы, как унылая серая масса. Перед ними стоял Буссе, держа в руках стопку бумаг. Говорил он настолько громко, что до Симона в его укрытии долетали отдельные слова — «никакой паники» и «работать как обычно».

Когда Буссе стал раздавать бумаги, налетел порыв ветра и вырвал у него из рук несколько листков. Словно бабочки, они разлетелись по двору, приземляясь то тут, то там на увядшем газоне. Взгляд Симона остановился на одном листе, который несся в его сторону, но тут подбежала Анна и подхватила бумагу. Когда все листы были собраны и розданы, сотрудники разошлись.

Якоб, ухаживавший за животными, один из немногих друзей Симона, поплелся к скотному двору. У Симона сердце сжалось от сострадания — Якоб казался таким подавленным…

Как раз когда Симон уже собирался выскользнуть за калитку, его внимание привлекло что-то белое, лежащее на куче сосновой хвои. Он лег на живот, ползком подобрался к куче и потянул за это белое. Лист бумаги, который тут же был спрятан под курткой.

Только вернувшись домой, Симон прочел, что было написано на листке. Основные моменты плана. Моменты, которым следовало уделить внимание на территории усадьбы. Ремонт, закупки, уборка зданий. Он ухмыльнулся, прочтя: «…найти кого-нибудь, кто занялся бы посадками». Стало быть, они обустраивают усадьбу, к чему-то готовятся… К возвращению Освальда? Вряд ли. Ему еще долго сидеть. Но тут Симону пришла в голову мысль, что Освальд может управлять деятельностью секты из тюрьмы.

Тут его внимание привлек самый последний пункт на странице, чуть отделенный от других. Своего рода размышление.

«София Бауман?»

Просто имя со знаком вопроса.

София как раз собиралась пойти и лечь в постель. Положив мобильный телефон и ключи на столик, она выключила телевизор и пошла в ванную, чтобы почистить зубы. Плотнее запахнулась в халат, надетый поверх ночной рубашки, — январский холод просочился сквозь рамы. Когда раздался звонок в дверь, она поначалу подумала, что Беньямин опоздал на поезд. Но он всегда звонил три раза. А тут краткий, требовательный звонок. А потом послышался звук подошв, нервно шаркающих по каменному полу на площадке лестницы.

София подошла к двери, посмотрела в глазок — и тут же узнала Эльвиру. За ничтожную долю секунды настроение у нее упало. Единственное, что связывало их с Эльвирой, — это «Виа Терра», и она догадывалась, что девушка пришла не по старой дружбе. Кроме того, выглядела она ужасно: волосы сальные, на лице грязные пятна от растекшейся туши, вся в черном и такая бледная, что кожа казалась зеленой при скудном освещении на лестничной клетке.

В голове у Софии сразу возникло несколько вариантов. Стоять тихо и беззвучно, пока Эльвира не уйдет. Приоткрыть щель для писем и крикнуть, что она больна чем-то заразным типа ротавируса. Или приоткрыть дверь и объяснить, что у нее просто нет сил. «Ничего личного, но я оборвала все связи с „Виа Терра“».

Этот краткий момент перед дверью, ныне казавшийся вечностью, вызвал у нее ощущение дежавю. Ей и раньше доводилось поспешно принимать ответственные решения. И всегда все кончалось плохо.

Воздух в маленькой квартирке словно застыл. Слабый шум уличного движения за окном стих, словно его выключили невидимой кнопкой. Свет люстры поблек. «Об этом я точно пожалею», — подумала София и открыла дверь.

Впустив Эльвиру в прихожую, она постаралась придумать, как сделать ее визит максимально кратким. Спросить Эльвиру, в чем та нуждается, — в одежде, в деньгах? Помочь ей в том, что не связано с «Виа Терра»…

Снимая с себя пальто, Эльвира разрыдалась.

— Эти подлецы не дают мне пойти на мамины похороны, — проговорила она, всхлипывая.

Но София не услышала ее слов, поскольку, едва Эльвира сняла пальто, все стало странно и дико. В полном изумлении София уставилась на ее живот, огромный, раздувшийся — такой контраст к ее худощавому телу…

Эльвира передернула плечами с выражением отчаяния на лице.

— Это его ребенок? — спросила София, по-прежнему пребывая в состоянии шока.

— А ты как, блин, думаешь? — прошипела Эльвира. — Семь месяцев назад у меня был небольшой выбор парней. Как все может настолько пойти ко всем чертям? Просто невероятно…

На ней были черные брюки для беременных и черная майка; в носу появилось кольцо, а на шее — татуировка в виде пчелы. Несмотря на минусовую температуру, у Эльвиры не было ни шапки, ни перчаток, только большое черное пальто поверх легкой одежды и ботинки на ногах.

— Проходи, садись, — проговорила София. — Так что случилось?

Эльвира вошла в комнату и швырнула пальто на диван.

— Папа не разрешает мне прийти на похороны.

— Какие похороны?

— Мамины. Ты что, не знаешь? Мама повесилась.

— Что? По-настоящему?

— А как еще? Ведь никто не вешается понарошку, черт побери!

Это была совершенно новая Эльвира — злая, как пчела у нее на шее.

— Садись и рассказывай. С самого начала.

Девушка опустилась на диван и издала долгий вздох. Огляделась вокруг.

— Отличная у тебя квартирка…

София пошла в кухонный уголок и поставила кофе, борясь с охватившей ее тоской и чувством беспросветности. Мона умерла. В памяти всплыли воспоминания о ее первой попытке самоубийства. Тогда Мону настолько затравил Освальд, что она пошла в свою комнату и попыталась повеситься на электрическом проводе, свисающем с потолка. Если б София не заметила отсутствия Моны, та умерла бы еще тогда. Софию никогда не связывали с ней близкие отношения, но сейчас ей стало стыдно из-за того, что Мону так травили в секте. Мать Эльвиры стала для всех удобной мишенью.

Когда София вернулась в гостиную, девушка сидела и смотрела в окно пустым равнодушным взглядом. София поставила чашки с кофе и села рядом с ней на диван.

— Рассказывай все, как есть.

И Эльвира начала свой рассказ. Она начала снова ходить в школу, поселившись в Лунде у своей тетки по отцовской линии. После суда она ни разу не разговаривала с родителями, но это было ожидаемо. Однако на второй день Рождества Андерс позвонил на городской телефон и спросил тетушку. Эльвира узнала его голос и сказала, что тетушки нет дома. Тогда он рассказал все ей. В первый день Рождества Мона повесилась в своей комнате. Она умерла быстро, реанимировать ее не удалось.

— Ты хочешь сказать, что они вернулись на остров? В усадьбу «Виа Терра»? — изумилась София.

— Я смотрю, ты ни хрена не в курсе… Они торчат там уже несколько месяцев. Я точно знаю, потому что они переслали мне оттуда все мои вещи. И папа рассказывал тетушке, что они вернулись на остров. Хотя теперь он и с тетушкой не общается. Из-за того, что она приютила меня.

София ощутила во рту горький металлический привкус — легкую тошноту, которую у нее всегда вызывало упоминание обо всех кошмарах «Виа Терры».

— Но что было потом? Что сказал Андерс?

— Поначалу я вообще ничего не могла сказать, так сильно расстроилась. Но потом спросила про похороны и все такое. И тут папа заявил, что мое присутствие нежелательно. Чертов папашка! Ты представляешь? Сказал, что похороны будут проходить на территории усадьбы и что охрана меня не пропустит.

— Какой ужас, Эльвира! Просто безумие какое-то… Даже не знаю, что и сказать.

— Помоги мне отомстить. Это все, чего я хочу.

— Но не могут же они похоронить ее там, на территории?

— У них будет какая-то своя отвратная церемония, а потом они отошлют тело на материк для кремации.

— И всё?

— А что, по-твоему, мало?

София перевела многозначительный взгляд на живот Эльвиры.

— А, ты об этом… Да, еще одна маленькая проблемка. Не понимаю, как мне закончить школу и одновременно стать мамой.

Глаза ее переполнились слезами, но она крепко закусила нижнюю губу, чтобы не расплакаться.

София сделала глубокий вдох, которому, казалось, не будет конца. Строго говоря, ей совсем не хотелось ввязываться в эту историю, но от несправедливости происходящего в голове у нее зазвенело, словно там заработала бензопила. Разве это законно? Разве можно запретить ребенку пойти на похороны собственной матери?

— А он вообще в курсе? — спросила она. — В смысле, по поводу ребенка?

И тут произошло нечто странное. Эльвира расхохоталась. Первый сдержанный смешок мгновенно сменился диким хохотом, от которого она сложилась пополам — насколько это было возможно с таким большим животом. Из глаз у нее потекли слезы. Несколько раз Эльвира пыталась что-то сказать, но снова начинала смеяться. София заразилась ее смехом.

— Так он знает о ребенке? — спросила она наконец.

— Их двое. Двое малявок!

— Что? Близнецы?

— Да, мальчишки.

— Черт подери! Но что же ты собираешься делать, Эльвира?

— Думаю, отдам их на усыновление. Мне даже пятнадцати нет. У меня нет собственного дома. Если я оставлю их себе, моя жизнь пойдет к чертям собачьим.

— Что говорит твоя тетя?

— Она говорит, чтобы я поступала как хочу. При этом дает понять, что не собирается возиться с детьми — это уж точно. Так что мне остается?

— Но разве ты не могла… Когда ты узнала?

— Я не смогла. Все во мне сопротивлялось. Наверное, сказалось мое религиозное воспитание — наверное, я зомбирована или что-то в этом духе. Я пришла в клинику, но, когда они готовы были приступить, я… начала кричать как умалишенная.

— Так он знает?

Эльвира покачала головой.

— Думаю, ты должна сообщить ему.

— Прежде я хотела бы превратить его жизнь в ад. Сейчас он сидит в тюрьме, и ему там наверняка хорошо и удобно. Я хочу что-нибудь сделать. За этим и пришла сюда.

— Но что же ты хочешь сделать?

— Не знаю, София. Просто не понимаю, как можно говорить, что я сама во всем виновата. Он испортил мне всю жизнь, а всем наплевать.

— Мне не наплевать.

София поднялась. Ее мозг работал на самых высоких оборотах. Звенели предупредительные сигналы, но она не обращала на них внимания. Для тех, кто порвал с сектой, как Эльвира, справедливость существует только в словаре, в разделе на букву «С». В жизни ее придется добиваться своими руками.

— Придумала, что мы можем сделать. Кстати, эта идея возникла у меня еще до того, как я сбежала. Мы создадим блог. Назовем его «Во власти секты» или что-нибудь типа того. Нет, еще лучше: «Дитя секты». Ведь ты была еще ребенком, когда все это произошло. Мы напишем твою историю и распространим этот блог повсюду. Создадим страничку на «Фейсбуке», свяжемся с разными СМИ, и…

Эльвира рассмеялась.

— Круто! Я так и знала, что ты мне поможешь.

— Я знаю человека, которого можно привлечь к этому делу. Свяжусь с ним прямо сегодня вечером, а завтра сообщу тебе.

Вскоре Эльвира ушла. На щеках у нее играл румянец, глаза сияли. Снова пошел снег. София смотрела из окна, как девушка бредет по улице. Снежинки парили вокруг ее головы, словно нимб. Вскоре фигурка Эльвиры исчезла в темноте, недосягаемая для света фонарей.

София достала из кармана мобильный телефон и послала эсэмэску Эллису. Потом позвонила Беньямину и все ему рассказала. Об Эльвире, о детях и самоубийстве Моны. Они разговаривали до тех пор, пока голос Беньямина не стал тягучим, и она поняла, что ему пора ложиться. Тогда подумала о Симоне, который находится где-то там, на острове. Часы показывали одиннадцать — звонить было поздно. Сначала София подумывала послать мейл, но он обычно отвечал небыстро, так что она отправила ему эсэмэску. Задумалась, знает ли он, как это работает. Ее сообщение было коротким: «Эльвира беременна от Освальда. Мона повесилась. ВТ вернулась на остров. Позвони, когда проснешься».

Ответ пришел почти сразу.

«Должен тебе кое-что рассказать. Можем встретиться?»

В Софии тут же проснулось любопытство.

«Можешь написать мне на почту?»

И снова ответ пришел мгновенно. Видимо, Симон все же знал, как посылать эсэмэски, — и делал это довольно быстро.

«Лучше при встрече».

Сердце подпрыгнуло в груди, ей очень захотелось повидать Симона.

«С удовольствием встречусь с тобой, но на этом %&@#-ом острове ноги моей больше не будет».

На этот раз повисла небольшая пауза, но вскоре в телефоне опять звякнуло.

«Тогда я приеду к тебе в гости».

Вот так получилось, что Симон снова возник в ее жизни.

Симона разбудили лучи солнца, проникающие в комнату. Он попытался удержать в сознании ускользающие обрывки приятного сна, в котором на грядках все росло и буйно цвело, потом увидел морозные узоры по краям окна и с тяжелым сердцем вспомнил, что все еще зима.

В телефоне звякнуло, и Симон сразу догадался, что ему пришло сообщение от Софии, но решил не открывать почту до конца рабочего дня. С Софией всегда приятно пообщаться, но она непредсказуема. Ее сообщения требовали полной сосредоточенности, а ему хотелось сейчас спокойно поработать.

Однако через пару часов любопытство взяло свое. Симон достал мобильный телефон и нашел сообщение, в котором была одна-единственная ссылка. Открыв ее, он невольно охнул — фотография производила сильное впечатление. Эльвира, совершенно голая, сложившая руки на груди, чтобы закрыть соски. Обнаженный живот невероятных размеров. Волосы распущены, длинная прядь ниспадает до самого пупка; остальные волосы лежат у нее на спине золотой волной. Глаза подкрашены и кажутся огромными. Рот полуоткрыт, передние зубы лежат на нижней губе. «Дитя секты» — так звучал заголовок.

Обычно Симон не сидел в интернете в рабочее время, но тут он уселся на перевернутое ведро и прочел блог. Это был рассказ Эльвиры со всеми ужасными подробностями. Особенно страшно было читать о том, что Освальд проделывал с ней в помещении на чердаке, как вынуждал ее к сексу с удушением и почти задушил.

Текст был написан по-детски, наверняка самой Эльвирой, с орфографическими ошибками и ругательствами. Но это делало его еще лучше. Натуральнее. Под постом уже появилось несколько комментариев.

В животе забегали мурашки, Симон почувствовал, что вспотел, хотя до этого не ощущал жары в теплице. «Это бомба», — подумал он, предполагая, что резонанс будет огромный. Симон не мог сказать, хорошо это или плохо, но одно знал точно: правда вышла наружу, и Франц Освальд точно не одобрит этот блог. Оставалось только надеяться, что София и Эльвира знают, во что ввязались.

Поездка в Лунд прошла успешнее, чем он ожидал, хотя путешествовать Симон вообще не любил. В детстве он никогда никуда не ездил вместе с родителями — ведь на хуторе нельзя оставить скотину без присмотра. Но сейчас ему очень хотелось повидать Софию, и к тому же надо было кое-что ей рассказать.

На центральном вокзале Гётеборга Симон подошел к «Пресс-бюро», чтобы купить газету, и сразу же увидел кричащие заголовки.

В вечерних газетах история занимала первые полосы, но и в газете «Гётеборг постен» Симон обнаружил статью об Эльвире. Все издания использовали фотографию из блога, где большие невинные глаза смотрели прямо в объектив камеры.

Симон сел на скамейку на перроне и стал чесать голову. Хорошо это или плохо? Он никак не мог определиться. Но его порадовала мысль, что Освальду будет о чем тревожиться в тюрьме. К тому же Симон испытывал облегчение — то, что он собирался рассказать Софии, показалось ему ерундой в сравнении с этим.

Она встретила его на станции. Волосы у нее отросли почти до талии. София была без макияжа, в анораке с огромным меховым воротником и в джинсах с большими дырками на коленях. Посреди зимы-то… Щеки у нее пылали, и Симон задался вопросом — это от мороза или от радости его видеть?

— Пошли поедим, ты наверняка проголодался.

Он всегда голоден. Она это прекрасно знала.

— Ну ты и устроила заварушку, — сказал Симон, когда они уселись за столиком в ресторане.

— Очень вовремя, не правда ли?

Он дал ей рассказать первой. София говорила без умолку. На сайте уже больше ста тысяч просмотров. Им писали другие, рассказывая свои истории. Эльвиру уже пригласили поучаствовать в телепрограмме, и таких приглашений будет много.

«Это будет продолжаться пару месяцев, пока у нее большой живот, — подумал Симон. — И, конечно, начнется невероятная свистопляска, когда родятся дети. Но что она будет делать потом?» Он задумался, как долго можно прожить таким образом.

София сразу заметила, что Симон отвлекся в середине фразы.

— Ты меня слушаешь?

— Ясное дело. Просто трудно переварить все сразу… И что потом? Она отдаст детей на усыновление?

— Эльвира пока не определилась. Но вряд ли она сможет оставить их себе. По-моему, они все время будут напоминать ей о нем, ты согласен?

— Мне кажется, с детьми всё по-другому. Когда родятся, они просто будут сами собой.

София кивнула и взяла руку Симона, лежащую на столе.

— Как я рада снова тебя видеть…

— Взаимно. Хорошо, что вы это сделали. Очень надеюсь, что Освальд прочтет блог.

— Ты ведь что-то хотел рассказать?

— Да. Беньямин приедет? Тогда я расскажу вам обоим сразу.

— Нет, в эти выходные его не будет. Только мы с тобой.

Откладывать дальше уже было невозможно. И Симон рассказал все. О том, как сектанты вернулись на усадьбу, кто там находится сейчас, когда они проводят утренние собрания, о калитке и замке. Выражение лица Софии по ходу его рассказа не менялось. Она лишь иногда кивала, щурила глаза, словно пытаясь мысленно превратить его рассказ в картины.

— Но это же отлично! — воскликнула она, когда он закончил. — Какой ты молодец, что придумал эту штуку с замком! Мог бы написать мне. Такие новости я в состоянии воспринять. К тому же Эльвира рассказала мне, что они вернулись на остров, так что я уже в курсе.

— И еще вот это…

Симон достал из кармана лист бумаги, развернул его и положил перед ней на стол. И наблюдал за ней, пока София читала. Заметил, как она вздрогнула, дойдя до последнего пункта. Затем ткнула пальцем в бумагу и подняла глаза на Симона.

— Что это может означать, как ты думаешь?

— Не знаю. Все, начиная с того, чтобы послать тебе твои вещи, до того, что они планируют убить тебя.

Он тут же пожалел о последних словах.

— Кто-то из полицейских переслал мне мои вещи. Давным-давно. Я попросила их, потому что не хотела снова туда ехать.

— Ах, вот как… Тогда речь не об этом.

Симон подумал, что София очень красива, пока она размышляла, что может означать эта запись. Черты ее лица смягчились и разгладились; она сидела, глядя в одну точку, словно в трансе. У Софии всегда была такая особенность — во время разговора она могла ускользнуть куда-то в свой мир. Вот она тут, с тобой, а в следующую секунду унеслась куда-то в мыслях… Симон понимал, что привлекало в ней парней, почему на ней так помешался Освальд. В Софии было столько жизни — в глазах, во всем теле, в движениях, вплоть до кончиков непокорных волос… И все же она могла выглядеть такой спокойной, когда размышляла… Как туман на острове: окружает все, на что обращено ее внимание, и тут же отпускает на волю, додумав мысль до конца.

— Симон, какого черта? Что они имеют в виду?

— Возможно, это вообще ничего не значит, — ответил он. — Ты же помнишь, как там все было. Одна катастрофа за другой. В их распоряжении было больше полугода, чтобы добраться до тебя. Тем не менее ничего не произошло, не так ли?

— Ну да, но ведь теперь появился блог… — Ее взгляд снова устремился куда-то внутрь. — Симон, ты всегда хорошо умел добраться до сути вещей. «Подумай, как он», — так ты говорил об Освальде. Как думаешь, что он делает сейчас?

Симон подумал о блоге, потом об Освальде — и по его спине пробежал неприятный холодок.

— Честно говоря, я думаю, что он просто в бешенстве. В СМИ его изображают как последнюю свинью, и таким образом он узна́ет, что станет отцом. Подозреваю, что сейчас ему немного не до тебя. Хотя, если вы будете продолжать вести свой блог, то, конечно, будьте готовы к последствиям.

День выдался еще более прекрасным, чем представлял себе Симон. Небо прояснилось, и весь Лунд сиял так ясно, как бывает, когда посреди серого ненастья проглянет солнце. Несколько часов они бродили по городу. София привела его в Домский собор — старинная церковь произвела такое мощное впечатление, что у Симона по всему телу побежали мурашки. В конце концов Софии пришлось буквально тащить его оттуда за шиворот, поскольку он застрял перед средневековыми астрономическими часами у главного входа и не мог оторваться. Несколько раз прочел текст, объясняющий, как работают часы, впитывая в себя мельчайшие подробности: как можно увидеть фазы Луны, положение солнца над горизонтом, рыцарей, скрещивающих свои мечи каждый час, и календарь, продолжающийся до 2123 года.

— А что потом, после две тысячи сто двадцать третьего года? — спросил он Софию.

— Откуда я знаю? К тому времени мы все равно умрем. Пошли.

Потом они гуляли в университетском квартале — София показала ему библиотеку, в которой работала, и рассказала, что здесь выдают на руки полмиллиона книг в год. Когда солнце уже клонилось к западу, они сели на скамейке в парке, и София попросила Симона рассказать обо всем, что он видел в усадьбе, а отдельные моменты повторить несколько раз. В конце концов они пришли к выводу, что вся эта новая группа — просто ерунда, сборище неудачников, которые даже близко не могут представлять собой никакой угрозы.

София приготовила ему ужин в своей крошечной квартирке. Ночь Симон провел на диване у нее в гостиной, а утром сел на поезд. Перед отъездом он пообещал Софии присматривать за «Виа Терра» и сообщать ей о своих наблюдениях не реже одного раза в неделю.

Плюхнувшись на сиденье поезда и глядя в окно на голый зимний пейзаж, Симон подумал, что не так уж и плохо иногда куда-нибудь съездить.

Статью Анна-Мария увидела случайно. Один из клиентов оставил у нее в холле газету «Экспрессен». Адвокат тут же узнала лицо Эльвиры на первой полосе.

Холодок пробежал вдоль позвоночника, когда она медленно взяла с журнального столика газету и развернула ее. От заголовка ей стало так дурно, что пришлось опереться о стену.

Пока Анна-Мария читала, мир вокруг постепенно терял очертания из-за нарастающего головокружения. И дело не в том, что эта маленькая сучка залетела, — дело в блоге. Существовал блог, о котором Анна-Мария не знала, хотя он был создан несколько дней назад. По договоренности между ней и Освальдом предполагалось, что она будет следить за тем, что о нем пишут в СМИ. Теперь она допустила серьезный промах — оставалось только надеяться, что он не читает газеты. Но Анна-Мария слишком хорошо знала его привычки. Он уже в курсе. Вибрации его гнева доходили от Скугоме до ее кабинета.

Она поняла, что дело не терпит отлагательств. Может произойти все, что угодно. Вероятно, Франц вне себя от ярости. А что, если он даст ей отставку? Решит найти себе другого адвоката? Тяжелые предчувствия осаждали ее, как злые маленькие демоны. Она принялась нервно ходить взад-вперед по кабинету. Ну почему ей всегда не везет! Все шло так хорошо… План Освальда шел как по маслу. Ей уже почти удалось наладить работу с этими болванами из «Виа Терра». Франц даже намекал на более интимные отношения в будущем, причем не раз. И вдруг — такое…

Анна-Мария взглянула на часы. Половина восьмого. Время посещений давно закончилось. Решив, что с этим ничего нельзя сделать, она набрала номер Скугоме. Трубку сняла Хельга Маклин. Каллини приготовилась к жесткому разговору, чтобы убедить ее в необходимости изменить время посещений, но этого не потребовалось.

— Лучше будет, если ты приедешь сюда, — сказала Маклин, едва Анна-Мария назвала себя. — Твой клиент чувствует себя не лучшим образом. Он сейчас на наблюдении.

— Что? Он, случайно, не выказывал суицидальные наклонности?

— Нет, вовсе нет. Но он очень зол. Просто в ярости. Кричал, угрожал нам, мешал работать, так что нам пришлось его изолировать. И ты наверняка знаешь, в чем причина.

— Эльвира Асплунд.

— Именно. Теперь он требует встречи с ней. Немедленно. Но ты ведь знаешь наши правила. Это не получится.

— Я немедленно выезжаю. Сколько вы будете держать его в камере наблюдения?

— До твоего приезда.

Всю дорогу до Скугоме у нее в голове звучал голос. Это был ее собственный рассудительный голос — каким он звучал в зале суда. Сейчас этот голос излагал ей свой план: «Просто стой и принимай все, пока его гнев не утихнет. В конце концов он успокоится. Затем ты изложишь свои аргументы, не вступая в конфронтацию». Но потом голос начал издеваться над ней, и она решила, что больше не будет терпеть вечные насмешки. Собственно говоря, кто из них сидит в тюрьме? Пора взять себя в руки, вернуть себе контроль над ситуацией.

Когда Анна-Мария пробралась через все посты и двери и увидела его за стеклянной стеной на отделении наблюдения, ее потрясло его спокойствие. Он сидел, наклонившись вперед, упираясь руками в колени, голова лежала на сомкнутых руках. Только слегка взлохмаченные волосы свидетельствовали о его дурном настроении. В стекле Каллини увидела свое отражение — ей показалось, что она выглядит усталой и обиженной, но Анна-Мария отбросила эту мысль.

— Пройдите в комнату для свиданий номер семь, я сейчас приведу его, — сказал ей охранник.

Усилием воли она замедлила дыхание и опустила глаза в пол в тот момент, когда Освальда ввели в помещение. Охранник закрыл дверь, оставив их вдвоем. Освальд не стал садиться, а прислонился к стене.

— Я хочу встретиться с Эльвирой.

— Франц, ты прекрасно знаешь, что это невозможно. Я могу попробовать, но…

— Тогда я хочу встретиться с ее папашей, — прервал он. — С Андерсом.

Отсутствие сопротивления удивило ее и дало ей краткую передышку.

— Это я могу устроить. Он по-прежнему работает в «Виа Терра», так?

— Точно.

— Если ты переживаешь за детей, то я могу…

Освальд издал короткий хриплый смешок.

— Детей? Ты что, полная дура? Ты всерьез думаешь, что речь идет об этих малявках? Но как бы выглядело со стороны, если б крупнейший духовный лидер Швеции бросил своих детей… Это вопрос пиара. Соберись. Мне казалось, у нас одна цель.

— Да, конечно, — поспешно поддакнула Каллини. — Ясное дело, я все устрою.

— И еще я хочу стать единственным юридическим представителем малявок. Зачем — мое дело.

— Хорошо, я понимаю. Во всем этом я тебе помогу, обещаю.

Анна-Мария так и не смогла отбросить извиняющийся тон. О блоге Освальд пока ни словом не упомянул.

Он протянул руку и подвинул к себе ее блокнот. Взял у нее из рук ручку. Быстро написал в блокноте несколько цифр и снова протянул его ей.

— Позвони по этому номеру. Скажешь, что от меня. Он разберется с этим блогом и кое-чем другим. Ты просто поблагодаришь — и примешь его помощь, понятно? Я полагаюсь на тебя, Анни. Ты знаешь.

Освальд единственный называл ее Анни. С ударением на «а», так мягко и нежно… Произошло чудо. Он больше не сердится на нее.

Его слова вертелись в голове, вызывая счастливое головокружение. Я полагаюсь на тебя, Анни…

— Спасибо, Франц. Еще что-нибудь тебе нужно?

— Нет. Сейчас иди и займись всем этим, а я улыбнусь своей самой обворожительной улыбкой, чтобы убедить охранника, что я успокоился. — И Освальд сделал небрежный жест рукой.

Анна-Мария боялась, что волшебство рассеется — и краткий миг доверительности сменится новым приступом ярости. Она поспешила к выходу и, уже закрыв за собой дверь, сделала глубокий вдох — вдох облегчения. Маленький злобный дьявол сделал кувырок у нее в сердце.

Все будет хорошо. Все образуется.

Все началось с того, что блог исчез.

Это произошло во вторую неделю февраля. Возвращаясь с работы и идя через парк, София заметила, что стало светлее. Воздух потеплел. Выхлопы от пролетавших самолетов рисовали полосы на блеклом небе. Вдалеке повисла парочка больших туч — их нижние края окрасились глубоким розовым цветом.

Жизнь шла своим чередом — много работы в библиотеке и масса возни с блогом, когда София возвращалась по вечерам домой. Уже три миллиона просмотров. Каждый день сыпалось столько комментариев, что они не успевали все читать. Эльвира побывала в качестве гостьи во всех мыслимых телепередачах — сидела на диванах со своим большим животом и казалась божественно красивой. Никто не сомневался, что она говорит правду. Иногда возникала мысль — как странно, что не последовало никакой реакции от Освальда. У него был на это целый месяц. Но ничего не произошло.

Эльвира ждала ее в подъезде. Пыхтя, она едва дотащилась по лестнице до квартиры и заявила:

— Прямо не знаю, как я выдержу еще месяц. Не могу дышать, а эти маленькие существа пихаются так, что я вот-вот лопну… К тому же меня все время тянет спать, и ем как слон.

— Потерпи, скоро все это останется позади. Ты уже решила, что будешь делать?

Эльвира не ответила.

— Ну что, поработаем немного с блогом, чтобы ты могла потом пойти домой спать?

— Да, но лучше пиши ты, у меня с этим не очень хорошо.

София села к компьютеру и вошла в Сеть. Нашла ссылку на блог среди своих закладок, но, когда кликнула на нее, блога там не оказалось. «Странно, — подумала она. — Может быть, Эллис убрал его, чтобы провести техническое обслуживание? Возможно, он разросся настолько, что перерос допустимый объем хранилища…» Она решила уточнить это у Эллиса.

— Что такое? — спросила Эльвира с дивана.

— Блог исчез. Мистика… Но это наверняка Эллис что-то с ним делает. Не волнуйся. Я сейчас ему позвоню.

Эльвира вытянулась на диване. Ее веки то и дело опускались, она засыпала. София пошла в кухонный уголок и заварила крепкий кофе, но, когда вернулась, Эльвира уже спала. София позвонила Эллису. С блогом он ничего не делал — и удивился не меньше ее.

— Должно быть, кто-то его взломал и удалил… Вот свиньи! — воскликнул он.

— Ты можешь узнать, кто это сделал?

— Попробую. Перезвоню.

Ожидая его звонка, София стала искать видеоинтервью с Эльвирой, выложенные на «Ю-тьюбе», однако нашла только сообщение от ресурса, что им пришлось удалить видео.

Она сразу догадалась, что это не случайность. Просто чувство, но такое мощное, что ужин буквально перевернулся у нее в животе.

Некоторое время спустя ей позвонил Эллис.

— Кто-то взломал и удалил блог. Думаю, мне удастся сегодня его восстановить.

— Ты можешь узнать, кто это сделал?

— Это будет непросто, но я могу выяснить, где они находились.

София рассказала о видео на «Ю-тьюбе».

— Кто-то надавил на них, вынудив убрать материалы. Мы можем узнать, кто это сделал, связавшись с «Ю-тьюбом». Кстати, я нашел одну штуку, которую ты должна увидеть. Вот, переслал тебе ссылку…

Она вела к другому блогу. Это была имитация их блога, но тут на лице Эльвиры были пририсованы опущенные вниз уголки рта, а на голове росли рога. Название «Дитя секты» сохранилось, но под ним появился подзаголовок: «Правда об Эльвире». Вероятно, те, кто «гуглил» блог Эльвиры, попадали туда. Длинный текст описывал ее как искательницу приключений, сделавшую все, чтобы захомутать Франца Освальда. Стиль был такой вульгарный, что текст вызывал отвращение. К блогу прилагались закладки — там были выложены все обязательства о сохранении тайны, которые подписывала Эльвира, и маленькие отзывы сотрудников «Виа Терра» о том, какая она ужасная. София подумала, что ни один разумный человек не поверит в эту ерунду, однако все внутри ее сжалось, когда она пробежала глазами текст. Народ будет это читать. Возможно, они не всему поверят, но, так или иначе, это изменит их отношение к Эльвире.

София подошла к дивану и взглянула на девушку, спавшую с открытым ртом. Та чуть слышно похрапывала и видела сны — глаза под веками подрагивали. Внезапно на Софию накатила волна нежности. Эльвира не в состоянии воевать с Францем Освальдом. Она должна позаботиться о себе и детях. Может быть, стоит отказаться от блога, отвернуться от всей этой мерзости, вкладывать силы в настоящую жизнь…

Заверещал мобильный телефон — это звонил Эллис.

— В общем, так. Тот, кто потребовал убрать видео, находился на Западном Туманном острове. Большего нам и знать не нужно.

София даже не обратила внимания, что не ответила ему. Все ее внимание сосредоточилось где-то на полпути между мозгом и телефоном. Затылок сжало, как тисками.

— Алло! Ты меня слышишь? По-прежнему хочешь, чтобы я снова выложил блог?

Усилием воли она заставила себя снова сосредоточиться на разговоре.

— Да. Но я хочу попросить тебя оказать мне одну услугу.

— Все, что захочешь.

— Добавь комментарий под фотографией Эльвиры. Напиши, что она берет паузу в написании блога — отпуск по уходу за детьми. А дальше укажи, что на некоторое время блог берет на себя ее подруга София Бауман. Что я буду отвечать на вопросы и все такое, насколько успею.

— Ты уверена, что твое имя должно там светиться?

— На все сто.

— Хорошо. Тогда другой вопрос, София.

— Что?

— Помнишь ту ночь, когда я приехал на Туманный остров и стоял у стены, крича, чтобы они тебя отпустили?

— Как бы я могла такое забыть?

Это произошло, когда София только нанялась на работу в «Виа Терра». Однажды вечером Эллис приплыл на лодке на остров, пьяный в стельку, и стал кричать, стоя снаружи у стены. Требовал, чтобы они выпустили Софию. Получилась ужасно неприятная сцена.

— Все-таки я был прав.

— Да брось! Твои посты, где моя физиономия была прифотошоплена к голым телам, были чудо как хороши… Нет уж, так легко ты не отделаешься. Ты мой должник до конца своих дней.

Эллис рассмеялся. София подумала, как странно порой распоряжается жизнь. В один прекрасный день твой злейший враг может оказаться твоим спасителем.

Эльвира, проснувшись, застонала.

— Что происходит? — спросила она.

София подошла и села рядом с ней. Лоб у девушки вспотел, ноги отекли, на лодыжках тут и там виднелись полопавшиеся сосуды. Ей всего пятнадцать, а она так выглядит… Когда ей на самом деле надо бы ходить в школу, бегать на свидания с мальчишками и строить планы на будущее.

— Они удалили твой блог и создали другой, мерзкий, в который тебе и заглядывать-то не стоит. Эллис сейчас все поправит.

— Я так и думала. В смысле — что они на меня наедут. Даже читать это дерьмо не хочу. Хочу, чтобы меня оставили в покое, хочу избавиться от детей в животе и попытаться выстроить какое-то подобие жизни…

— Понимаю.

— Сейчас мне нужно домой, подготовиться к этому последнему интервью завтрашним утром. Оно будет последним. Больше у меня нет сил.

— Хорошо. Хочешь, я тебя провожу?

— Зачем? Думаешь, они на меня нападут? Атаковать беременную женщину… Да уж, меня это не удивило бы.

— Нет, не в этом дело. Просто хотела составить тебе компанию. На улице темно.

— Да нет, все нормально. Только я должна рассказать тебе одну вещь перед тем, как уйду… — Эльвира покраснела, отвела глаза. — Вчера мне позвонил папа.

— Что? Ты шутишь?

— Нет. Он сказал, что Франц хочет, чтобы я приехала с детьми на Туманный остров. Что они построят мне на участке маленький отдельный домик. Я буду получать пятьсот тысяч в год. Частные уроки, чтобы я смогла закончить школу. Я могу не общаться с Францем, если не захочу. Он лишь хочет стать юридическим представителем детей. Папа сказал, что интим Франца не заинтересует, поскольку после рождения детей женское тело очень меняется. Юные нетронутые тела, понимаешь ли… Франца возбуждает только это.

Софии показалось, что пол ушел у нее из-под ног. Во рту пересохло, сердце сжалось в груди. Эльвира заплакала, по ее щекам покатились тихие слезы.

— Проклятие, Эльвира! Ты не можешь на это согласиться!

— Все не так просто. Папа сказал, что есть некоторые условия. Самое важное — я должна прервать все контакты с тобой и Беньямином.

Эльвира прижалась спиной к стене в прихожей и съехала по ней, оказавшись в конце концов на полу. Обхватив руками живот, она стала покачиваться взад-вперед, словно убаюкивая своих неродившихся детей. За несколько мгновений она так побледнела, что под глазами снова проступили черные круги. Слезы капали на живот.

София оперлась о стену, чтобы удержаться на ногах, — слова Эльвиры буквально придавили ее к земле. Она смотрела на живот Эльвиры с нарастающим чувством безнадежности. В чем тогда вообще смысл?

— Эльвира, тебе ни за что на свете нельзя возвращаться туда.

— Думаешь, все так просто? — всхлипнула Эльвира. — У меня нет никакой жизни, никакого гребаного будущего. Все сломано.

— Он изнасиловал тебя!

— Все было не совсем так. Поначалу мне самой было любопытно. Это потом все пошло вразнос…

— Тебе было всего четырнадцать!

София почувствовала, как ее охватывает отчаяние. Шум в ушах свидетельствовал о том, что она теряет над собой контроль.

— Ты можешь жить у меня. Я помогу тебе ухаживать за детьми. Только не уезжай туда.

Эльвира поднялась, перегнулась через собственный живот и обняла Софию так крепко, что та чуть не задохнулась.

— Ты такая добрая… «Виа Терра» — последнее место на земле, где мне хотелось бы оказаться. Ты и сама понимаешь. Но, может быть, я вернусь, когда родятся дети… Он заберет своих детей, а я получу назад свою жизнь.

— Он этого никогда не допустит.

— Ты не можешь этого знать. Пожалуйста, дай мне все спокойно обдумать.

— Ясное дело, ты должна принять решение сама.

София помогла ей надеть куртку и ботинки. Долго смотрела ей вслед, когда Эльвира, едва волоча ноги, поплелась в сторону центра. Даже сзади виднелся ее большой живот. В целом же она выглядела как самая обычная девочка-подросток. На улице не было ни души, кроме Эльвиры, которая то исчезала в тени деревьев, растущих вдоль дороги, то снова появлялась. Свет уличных фонарей окрашивал ее волосы в голубой цвет.

Прошло очень много времени, прежде чем Софии довелось снова свидеться с Эльвирой…

В ту ночь Софии снова снился Франц Освальд, но на этот раз он прикасался к ней нежно, как делал вначале. Массировал ей плечи и спину.

Она проснулась в состоянии легкого возбуждения — и дико устыдилась этого. Так и не простила себя за то, что ее тянуло к нему. Испытывала отвращение при мысли, как легко тогда дала себя окрутить. Но потом она подумала, что Освальд остался у нее в сознании, поскольку София так и не выяснила, как он стал таким. Существовала хроника его семьи, которую она разыскивала, когда работала в секте. Но теперь эта хроника у Освальда, так что София никогда не узнает правды.

С глубоким вздохом она поднялась с постели. Тут ей пришло в голову, что она уже три дня не видела Эльвиру. А в следующую секунду ей бросилась в глаза записка на коврике у двери. Маленькая скомканная бумажка, брошенная в щель для писем. Подняв ее, София тут же узнала неровный почерк Эльвиры. Казалось, сообщение написано в большой спешке.

«Прости, я должна подумать о детях».

Только это. Даже без подписи. Но София прекрасно знала, что означают эти слова. Подозрения возникли у нее еще тогда, когда она смотрела в спину Эльвире, удаляющейся в ночи.

София ощутила острую горечь и разочарование. Мысли унеслись к Симону — ей тут же захотелось с кем-нибудь поговорить об этом. Наверное, он работает на грядках… Может быть, стоит послать ему короткое сообщение, прежде чем выйти из дома.

В тот день ей приходилось делать над собой усилие, чтобы сосредоточиться на работе. От боли из-за предательства Эльвиры слезы жгли глаза. Еще ее мучила мысль, что теперь Освальд запустит когти в невинных детей, — и чувство оскорбленного достоинства от того, что он одержал победу.

Когда в тот вечер она вернулась домой, на ручке ее двери висел полиэтиленовый пакет. Заглянув в него, София поначалу даже не поняла, что в нем. Сдержав первый порыв засунуть туда руку, она вывалила содержимое на пол подъезда — и вскрикнула так, что эхо разнеслось по всей лестнице. Это была жаба. Расплющенная и мертвая. Используя пакет как перчатку, София подняла ее с пола, вышла из подъезда и выбросила в кусты, с трудом преодолевая отвращение. Наверное, над ней так подшутил кто-то из детей, живущих в этом квартале…

Она вошла в квартиру и тщательно вымыла руки. Затем села за компьютер и вошла в почту, чтобы посмотреть, нет ли ответа от Симона. В папке «Входящие» лежало письмо от неизвестного отправителя. Это было подтверждение заказа на 500 крон — за что-то, чего она не заказывала. Какие именно товары, указано не было; сказано лишь «товары для взрослых». София подумала, что это какой-то спам. Открыла следующее сообщение. Оно было от Симона. Он написал: «Это ты?» в ответ на письмо с ее адреса, состоявшее из длинного списка бранных слов и названий половых органов. Уже само то, что он подумал, будто она могла такое написать, воспринималось как оскорбление. Итак, кто-то взломал ее почту…

Открыв папку «Отправленные», София обнаружила, что ее худшие опасения подтвердились. Ее друзьям и знакомым ушло несколько нецензурных сообщений. Быстро зайдя в личный кабинет в своем банке, она увидела, что с ее счета списалось пятьсот крон — в уплату за эти самые «товары для взрослых», заказанные, судя по всему, у поставщика в Великобритании.

Понимая, что надо разобраться в ситуации немедленно, София занервничала — руки у нее дрожали, и она несколько раз набирала не тот номер, прежде чем дозвонилась в банк и попросила заблокировать ее счет. Потом разослала извинения всем, кто получил письма с ругательствами — включая своих родителей и начальницу в библиотеке. Она похолодела при мысли, что подумает ее начальница, Эдит Бергман, читая этот мерзкий текст. Затем создала новый почтовый ящик и новый пароль и разослала адрес всем своим контактам. Плюхнувшись на диван, почувствовала себя совершенно измотанной — казалось, она сейчас упадет в обморок.

Что-то тут не сходится. Если кто-то взял на себя труд взломать ее банковский счет, чтобы украсть деньги, то зачем бы ему ограничиваться пятьюстами кронами? Да еще жаба на двери… Тут что-то другое. А на всем свете у нее один-единственный враг…

Осознание того, что в ее жизни начался ад, достигло глубин души и заставило ее похолодеть. София устремила взгляд в окно — ей показалось, что там маячит какой-то силуэт. Она жила на первом этаже — весьма удобно в доме без лифта, — но теперь поняла, что с улицы за ней может наблюдать кто угодно.

София подошла к окну, но там никого не было. Она попыталась понять, что же произошло. Почему они решили добраться до нее теперь, спустя полгода? Они выкупили Эльвиру, что еще им нужно? Впрочем, в удаленном блоге она была означена как главный ответственный за него…

Сообщения с электронной почты оставили горькое послевкусие. Эти люди писали их с единственной целью — вызвать отвращение. Тот, кто это сделал, не умен; скорее даже настолько туп, что совершенно не разбирается в средствах воздействия. Перед мысленным взором Софии встали Бенни и Стен, охранники из «Виа Терра».

Едва удалось успокоить пульс, как ее заставил вздрогнуть резкий звонок в дверь. Посмотрев в глазок, София увидела соседку — женщину лет за восемьдесят, которая обычно любезно улыбалась, когда они сталкивались в подъезде. На ее двери висела табличка «Альма Петерссон». Впрочем, сейчас она не выглядела любезной. Скорее сердитой.

София открыла дверь.

— Дурацкая шутка, — заявила Альма, держа перед носом Софии коробку.

— Простите, я не понимаю…

— Не притворяйся дурочкой!

София заглянула в коробку и увидела большой, реалистично выполненный вибратор, уложенный на подстилку из шелковой бумаги. Соседка достала из коробки открытку и протянула ее Софии.

«От Софии из квартиры № 1, чтобы не скучать по вечерам».

В животе все перевернулось, во рту появился привкус желчи — как прелюдия к внезапному приступу рвоты.

— Боже мой! Это недоразумение… Кто-то взломал мой банковский счет…

Но пожилая соседка, похоже, не очень понимала, что такое «взломать банковский счет». Она с грохотом поставила коробку у ног Софии, развернулась и похромала обратно в свою квартиру. София покраснела до ушей. Она едва успела подбежать и вставить ногу в дверь, не давая ей закрыться — мысль о том, что пожилая дама будет такое о ней думать, показалась ей невыносимой. У нее потекли слезы, она чувствовала себя глупо и униженно. Всхлипывая, объяснила Альме, что ее преследует секта, что сама она никогда никому не послала бы такие гнусные вещи. Несколько раз попросила прощения.

Все закончилось тем, что Альма пригласила ее к себе выпить кофе, с большим вниманием выслушала ее рассказ и пообещала посматривать, не появятся ли в их квартале подозрительные типы. Пока они сидели и пили кофе в уютной кухоньке, у Софии отлегло от сердца.

Однако, когда она пришла в свою квартиру, страх вернулся. Небо за окнами утратило яркость, комната погрузилась в мрачный полумрак. Стояла такая тишина, что звук работающего холодильника создавал впечатление, будто через квартиру проходит скоростная трасса. София позвонила Беньямину, который так разозлился, что обругал Освальда последними словами и пообещал немедленно сесть в машину и приехать к ней. Однако София заверила его, что вполне продержится до пятницы, когда он приедет к ней, как обычно.

«Надо просто обратить все это в позитив, — подумала она. — Я подружилась с соседкой и завела новый адрес электронной почты, так что не буду получать спам. Меня им не сломить».

Однако квартира все равно казалась какой-то пустой и зловеще тихой.

София попыталась дозвониться Вильме, которая получила работу в модном журнале в Стокгольме, однако попала на автоответчик. Впервые с тех пор, как ушла из секты, она почувствовала себя одиноко. Постоянное пребывание с другими людьми в «Виа Терра» происходило по принуждению, так что обычно София наслаждалась возможностью побыть наедине с собой. Но теперь одиночество заставило ее задуматься, не съехаться ли ей с Беньямином. Хотя пока она все же не готова примириться с его спонтанностью. София представила себе, каково это будет — его одежда, валяющаяся по всему полу, дверцы шкафов нараспашку, храп, аккомпанирующий ее снам по ночам…

Тогда она решила написать Симону, выплеснуть свой страх, облегчить душу. Описала, как ее стали травить, и предложила созвониться на следующий день. Потом заметила, что уже перевалило за полночь, надела пижаму и почистила зубы, глядя в свои собственные перепуганные глаза в зеркале над раковиной. Только тут София почувствовала, насколько устала. Подошла к входной двери, еще раз убедилась, что все заперто, и погасила весь свет, кроме настольной лампы в гостиной.

Только когда она забралась под одеяло, до нее наконец дошел смысл произошедшего. Все произошло так быстро… Самый обычный рабочий день. Жизнь казалась совершенно нормальной до того момента, когда София увидела на ручке двери пакет. «Это просто безумие, — подумала она. — Кем надо быть, чтобы послать искусственный пенис восьмидесятилетней женщине? Что это за люди, с которыми я имею дело?» Леденящий холод распространился по телу, пробежал по каждому нерву. Хуже всего было понимание того, что такие люди не остановятся ни перед чем. Перед глазами опять возник ящик с пенисом… Проклятие! Он так и остался стоять у ее двери. А что, если кто-то другой из соседей увидит это? Поспешно накинув на себя халат, София вышла за дверь, взяла ящик и отнесла к мусорному контейнеру за домом. На улице было зверски холодно. Хотя зима еще не закончилась, где-то вдалеке погромыхивала гроза. По затылку побежали мурашки. София резко обернулась — никого.

Открыв контейнер, она сразу же увидела пакет с мусором, который выкинула утром по пути на работу. По пакету шел большой разрез, напоминавший кесарево сечение. Кто-то рылся в ее мусоре. Из разреза торчали остатки вчерашней вермишели вместе с пустой упаковкой от тампонов. Внезапная тошнота подкатила к горлу, заставив ее согнуться пополам. Зрелище было столь отвратительное, что Софии пришлось опереться рукой о контейнер, и ее вырвало.

Анна-Мария с первого взгляда невзлюбила парня, выступавшего в роли посредника: за то, как он смотрел на нее — словно на неодушевленный предмет, — за то, что заставлял ее ждать на лестнице и никогда не приглашал в квартиру, за высокомерную манеру кивать свысока. Ведь она — правая рука Освальда, а этот парень обращается с ней как с посыльным…

Его поведение снова раздуло огонь ревности, который не угасал ни на минуту. Она начала ломать голову, не наговорил ли Франц о ней каких-нибудь гадостей. И вообще, почему этот придурок не представился? Ведь у него должно быть имя, черт подери! Так ведь нет же, стоит на лестнице в тапках и драных джинсах и зевает… Вид у него такой, словно он только что вылез из постели: взлохмаченные волосы, пустой взгляд… Злость по поводу того, что Франц выбрал этого лузера в качестве своего посредника, подтачивала Анну-Марию изнутри.

И еще ее бесили конверты, которые передавал ему Освальд. Имени адресата нет, только адрес квартиры. Однажды Анна-Мария зашла по пути с конвертом в свою квартиру и подержала его под сильной лампой, но все же не смогла разобрать буквы. Только узнала почерк Франца на вложенных листах.

Сейчас она сидела на балконе и размышляла, как сделать так, чтобы Франц отказался от услуг этого парня. Время от времени в голове возникала одна и та же мысль: «Что со мной такое? Какой смысл влюбляться, если это причиняет такую боль?»

Последние тусклые лучи солнца скрылись за горизонтом. В воздухе запахло дождем. Анна-Мария сделала глубокий вдох, наслаждаясь свежестью, — но тут ее снова поглотили размышления. Погрузившись в нервное перемалывание одного и того же, она потеряла счет времени.

Слишком поздно она осознала, что ей давно уже надо находиться на пути к Скугоме. Поездка была окутана туманом страха. Анна-Мария понимала, что Освальд будет вне себя из-за ее опоздания. Она внушала себе, что со временем все станет легче. Когда его выпустят из тюрьмы. Тюрьма кого угодно загонит в стресс. Анна-Мария начала фантазировать о будущем, представляя себя под руку с ним на приемах и вечеринках в свете прожекторов… Свадебные фотографии в дамских журналах, как они нежно соприкасаются носами…

Однако эти фантазии не могли смягчить страх, так что Анна-Мария попыталась придумать убедительную ложь, оправдывающую ее опоздание. Как-никак на неделе произошли кое-какие действия в «Гугле» по поводу Софии Бауман. Ничего конкретного, но все же…

Запыхавшись, она влетела на пропускной пункт. На этот раз там дежурил охранник, молодой и немного рассеянный, и Анна-Мария испытала облегчение — ей все чаще казалось, что проницательные глаза Маклин видят ее насквозь. Охранник поднял руку, заканчивая телефонный разговор.

— Франц Освальд покинул комнату для свиданий, — сказал он ей. — Прождав четверть часа, он попросил разрешения вернуться к учебе.

— Проклятие… Мне очень надо поговорить с ним сегодня.

— Мы можем спросить, но не можем его заставить.

— Понимаю. Скажите ему, что мне пришлось улаживать кое-что, связанное с его делом, — солгала она. — У меня есть информация, которая его заинтересует.

Охранник тяжело вздохнул.

— Хорошо, но будет лучше, если в следующий раз ты придешь вовремя. Время свиданий почти закончилось.

Он повернулся к телефону и снова позвонил.

— Он придет через некоторое время.

Освальд заставил ее ждать пятнадцать минут. Когда охранник проводил ее в комнату свиданий, Франц уже сидел там со злым блеском в глазах.

— Чего ты хочешь?

— Прости, что тебе пришлось ждать, но на моем «Гугл-алерте» возникла София Бауман. Я подумала, что лучше прочитать все это, прежде чем приеду сюда.

— Так-так… Что-то конкретное?

— Нет, пока не очень. Только посты в «Фейсбуке» и все такое… Она пишет об Эльвире. Типа, как ужасно, что она вернулась в «Виа Терра».

— Она упомянула мое имя?

— Что, прости?

— Ты слышала, что я сказал? Она упоминала меня? Мое имя. Франц-гребаный-Освальд.

— То есть… я точно не помню. Кажется, да. То есть не совсем напрямую, но намекает…

— Заткнись.

— Что-что?

— Хватит трепать языком. Думаешь, я не вижу, что ты лжешь мне прямо в лицо?

Франц провел пальцами по волосам неосознанным, так хорошо знакомым ей жестом. Но только теперь Анна-Мария впервые осознала, что это движение обычно является вступлением к припадку ярости. На щеках у него надулись желваки. Глаза потемнели, проявилась морщинка между бровей.

— Ты ни черта не контролируешь происходящее. Сколько там я плачу тебе в час? Чтобы ты тут сидела и врала мне? Полный бред, черт подери…

Голос его звучал неприятно и резко. Когда на него находит такое настроение, он передергивает все, что бы она ни сказала, и все обращает против нее. Лучше промолчать, пока он не успокоится.

— Я хочу знать всё. Всё. Поняла? Каждый комментарий. Каждую идиотскую фотографию, которую она выкладывает. Каждый дурацкий смайлик в ее тупых постах. Всё до последней точки.

На мгновение в голове у Анны-Марии наступила полная тишина. Двигающиеся губы Освальда превратились в беззвучное отверстие. Казалось, кто-то крепко сдавил ей грудную клетку. Она услышала собственное дыхание через нос, услышала биение пульса, мягкое и стабильное. Давление на грудную клетку отпустило, осталось лишь легкое головокружение. Каллини прислонилась к стене, потому что ноги стали как ватные. Помещение вокруг угадывалось слабо; голос Освальда словно отдаленное жужжание. Анну-Марию вдруг охватило ужасное чувство ясности и страха. Все это время она подозревала это, но мысль так и не оформилась до конца. Только теперь она увидела отношение Освальда к Софии Бауман в новом свете. Речь тут не о мести и не о пиаре. И даже не о добром имени «Виа Терра». Это глубоко личное. Болезненная одержимость, на которую ничто не может повлиять, а уж тем более остановить.

— Ты слышала, что я сказал? — крикнул Франц.

— Да, всё до последнего слова. Я все поняла. Ты получишь всю информацию, обещаю.

— Хорошо. Я устал от твоей лжи и некомпетентности. А сейчас я покажу тебе, что мне приходится выносить, в то время как ты плевать хотела на то, каково мне здесь.

Анна-Мария хотела что-то возразить, но Освальд жестом остановил ее. Засунул руку в карман брюк и достал нечто, завернутое в туалетную бумагу. Положив сверток на ладонь, развернул бумагу. Анна-Мария попятилась, снова ощутив приступ головокружения — на долю секунды ей показалось, что перед ней отрезанный палец. Она попыталась разглядеть детали в предмете, оказавшемся у нее перед глазами. Кровавая жила с белыми точками.

— Что это?

— Колбаска с кровью. Меня заставляют это есть, пока ты рушишь мою жизнь и тратишь мои деньги… Возьми ее с собой домой и съешь. Может быть, тогда ты почувствуешь, насколько все серьезно.

Анна-Мария с усилием сглотнула, ощущая себя совершенно раздавленной.

Несмотря на обещание, данное Софии, Симон не ходил в «Виа Терра» каждую неделю. Ему не нравилось красться под покровом ночи, словно вор или шпион. В такие минуты он чувствовал себя нелепо и глупо. Однако совершал свои ежедневные прогулки и посматривал на фасад усадьбы, проходя мимо по дороге.

В пансионате работы было невпроворот. Они обзавелись тремя теплицами, к тому же он готовился к высадке в открытый грунт. Знаменитый журнал для гурманов заинтересовался экологической едой в пансионате и написал о них статью. «Экологическое земледелие в своем лучшем виде», — так звучал заголовок, а прямо под ним — фотография Симона, опирающегося на лопату. Он вовсе не мечтал о признании и славе за то, чем занимается. Зато статья заставила его испытать почти опьяняющее злорадство по отношению к Освальду. «Вот тебе, задавака чертов, — подумал он. — А ты еще говорил, что всем плевать на мои посадки».

Инга Херманссон так обрадовалась статье, что немедленно предложила повысить Симону зарплату, однако он отверг это предложение.

— На самом деле я хочу другого — чтобы мы приняли этим летом участие в конкурсе «Экогруппы», — сказал он. — И чтобы я получил часть денег, если мы победим.

«Экогруппа» — так называлась общественная организация, каждый год проводившая конкурс на лучшее экологическое хозяйство страны. Симон читал об этом в интернете. Приз представлял собой солидную сумму. На самом деле он и понятия не имел, что будет делать с деньгами, но понимал, что их победа весьма разозлила бы Освальда. Тот всегда заявлял своим сотрудникам, что они имеют весьма низкую ценность «в большом мире» и что на самом деле только он, Освальд, умеет обращаться со СМИ и финансовыми воротилами. Кроме того, он не раз повторял, что, покинув «Виа Терра», они останутся без работы. Разве что, если очень повезет, будут переворачивать гамбургеры в «Макдоналдсе». Теперь Симона забавляло, что они никак не могут найти ему замену в «Виа Терра».

От такого предложения Инга Херманссон воспламенилась.

— Но давай договоримся, Симон: если мы победим, деньги ты оставишь себе.

— Ну, в таком случае половину. Но сейчас, раз уж мы об этом заговорили, мне нужно вспахать побольше пространства на полях. В этом году я хочу начать заниматься органическим земледелием. А еще я хотел предложить поставить в огороде у грядок с приправами несколько скамеек, чтобы наши постояльцы могли там посидеть. Летом там так чудесно пахнет… Можем давать им с собой наши приправы — мы используем далеко не всё, что выращиваем.

Похоже, Инга Херманссон была потрясена тем, что Симон за один раз сказал так много слов.

— Как мне повезло, что я нашла тебя!

Позднее в тот день позвонила мать Симона, прочитавшая статью о нем. Поначалу он даже не узнал ее голос, поскольку ни разу не разговаривал с ней с тех пор, как уехал из дома. Только посылал пару раз рождественские открыточки — с санями и оленями, без религиозной символики. Голос матери звучал мягко и задушевно, не так резко, как обычно.

— Симон, я хотела поздравить тебя по случаю статьи.

— Спасибо. Что-нибудь еще?

— Я хотела бы, чтобы ты приехал домой, навестил нас…

— Вы по-прежнему члены «Пути Божьего»?

— Конечно же, дорогой Симон. Ведь нельзя отказаться от Бога. Он — сама жизнь и вечность.

— Тогда мне все ясно. Спасибо, что позвонила. А сейчас я должен идти работать.

— Обещаю не уговаривать тебя, когда ты приедешь.

— Вы по-прежнему молитесь за столом?

— Ты ведь прекрасно понимаешь, Симон, что мы должны это делать. Ты не можешь принять нас такими, какие мы есть?

— Нет. После того, что случилось с Даниэлем, не могу.

— Симон, Даниэль на небесах. Несмотря на то что он натворил, я думаю, что Бог принял его в свои объятия.

Симон сбросил звонок. Ему стало тяжело дышать. Подумать только — она до сих пор способна вывести его из равновесия… В голове снова завертелись воспоминания о том страшном вечере, когда из его младшего брата Даниэля собирались изгнать дьявола. Вся его вина заключалась в том, что он влюбился в другого парня. Воспоминания о душераздирающих криках из хлева, когда пастор и так называемые члены совета старейшин хлестали его, призывая Бога и требуя от дьявола покинуть его тело… Горе в глазах Даниэля, когда он на следующий день уехал с хутора…

Через пару часов брат позвонил на мобильный телефон; в его голосе слышались слезы. Он попросил Симона не судить его строго. Тот неверно понял его слова, и каждый раз, когда думал об этом ужасном недоразумении, ему хотелось разбить себе лоб в кровь. Симон ответил Даниэлю, что желает ему всего самого лучшего, что есть на свете. Странные слова, обращенные к человеку, который теперь, по словам его матери, обитает на небесах…

Но где-то в глубине души Симон все же чувствовал, что добром это не кончится. И, когда к ним на двор въехала полицейская машина, он закричал во весь голос — так, что, казалось, барабанные перепонки вот-вот лопнут. Один из полицейских вошел, взял его за плечо и усадил на деревянный диванчик в кухне. И держал его, как в тисках, пока Симон пытался вырваться и накинуться на родителей. Он кричал, пока не охрип, пока крик не превратился в звериный вой.

Все говорили ему, что время лечит все раны. Но эта рана так и не зажила. Симон в точности знал, где именно Даниэль встал на рельсы. В детстве они вместе ходили туда потихоньку от родителей. Сидели на склоне, наслаждались ветерком от проносившихся поездов и считали вагоны товарняков. Но Симон туда никогда больше не ходил. И не пойдет. Ни туда, ни на свой хутор он не вернется. Никогда, ни за что…

Симона по-прежнему занимали эти мрачные мысли, когда он прочел сообщение от Софии. Он догадывался, что не она ему все это послала, однако написал ответ. Тут же пожалел об этом и выругался оттого, что письмо нельзя вернуть. Когда позднее в тот вечер пришло ее сообщение с объяснениями того, что произошло, когда он понял, чему подверглась София, то так разозлился, что с трудом сдержался, чтобы не врезать кулаком по экрану компьютера.

И сразу же понял, что пора нанести новый визит в «Виа Терра».

Хотя март только начался, в воздухе уже запахло весной. Это никак не объяснялось солнцем или температурой: погода стояла пасмурная, на земле и ветках деревьев по-прежнему лежал иней… Нет, что-то ощущалось в самом воздухе — теплая сырость, намекавшая, что суровый холод начал отступать. Снег укрыл вересковую пустошь белым одеялом. Замерзшие ветки хрустели под грубыми ботинками Симона.

Он подошел к склону, где скалы обрывались вниз, к морю, вскарабкался на Дьяволову скалу и встал на самом краю. Под ним неподвижно лежало море — на один оттенок темнее неба, повисшего над горизонтом дымовой завесой.

Симон вспомнил тех, кого Освальд заставлял спрыгнуть со скалы. Такое наказание за провинность он придумал для сотрудников. Им приходилось прыгать в ледяную воду, несмотря на высокие волны и сильный ветер. К счастью, самому Симону такого делать не доводилось, хотя пару раз он едва избег этой участи.

Симон сел на край утеса, свесив ноги, и стал слушать дыхание воды, ее всплески и вздохи. В небе тревожно зависли несколько чаек. Дикие утки отдыхали на камнях, спрятав клювы под крылья. Баклан неподвижно стоял на скале, раскинув крылья, словно самолет. Вокруг царила тишина — только где-то в глубине острова лаяла собака.

Симон подумывал о том, чтобы слезть вниз к воде и поискать мидий, однако понимал, что на самом деле просто пытается оттянуть визит в усадьбу. А ему надо иметь сведения, отвечая на письмо Софии…

Симон успел проскользнуть в калитку как раз вовремя — начинался общий сбор. Встав за дубом, он втянул живот, пытаясь слиться с окружающими деревьями.

Сборище во дворе усадьбы стало многочисленнее с тех пор, как он побывал здесь в последний раз. Униформа сидела на них лучше, сами сотрудники стояли прямее, да и шеренги выглядели ровнее. Симон обратил внимание на пару новых лиц, которых не видел раньше, — тощего парня с длинными волосами, стоявшего позади Бенни и Стена, и девушку, на которую еще не успели надеть униформу. Ее красный анорак выделялся как приманка для глаз — единственное яркое пятно на фоне серого ландшафта. Симон задался вопросом, как столь печально известной секте, как «Виа Терра», удается привлекать новых членов. Впрочем, некоторыми, наверное, движет любопытство. Кого-то привлекает харизма Освальда. Всегда найдутся девушки, слепо влюбленные в него — они соглашаются на работу в надежде, что он обратит на них внимание.

Симон обвел взглядом территорию. Обнаружил, что большой сарай, где он когда-то хранил свой инвентарь, переделан под жилой дом. Его покрасили, в нем появилось больше окон и новая крыша. Вокруг дома стояла изгородь, а перед входом возвышалось некое подобие детской площадки.

И тут он увидел Эльвиру. Она стояла перед домом в бесформенном черном пальто, наблюдая за собранием. Волосы разбросаны по плечам, падают на пальто, делая ее похожей на черный треугольник с золотыми краями, выделяющийся на фоне стены дома. На мгновение Симон глубоко прочувствовал, что она испытывает. Это было сродни телепатии: тяжесть, сдавившая грудь, ком в горле и ужас из-за высокой стены и изгороди из колючей проволоки. Все, кто там работал, испытывали это чувство. И теперь Симон почувствовал, как все это воспринимает Эльвира. «Я не вижу и не слышу, но точно знаю, что она плачет», — подумал он.

Выйдя задом в калитку, Симон осторожно запер ее за собой и повернулся; все его мысли были по-прежнему заняты Эльвирой. Он сделал неосторожный шаг, споткнулся о березу, которую сам же и положил там, и с глухим звуком упал на землю. Ему удалось подставить руки, однако он все же ударился головой о мерзлую землю.

В первую секунду все было тихо.

Потом завыла сирена.

Две недели ничего не происходило. Никаких писем, посылок или других неприятных сюрпризов.

Казалось, весь мир затаил дыхание — Софию окружало странное затишье. Но все стало не так, как раньше. Время словно распалось. София то и дело отвлекалась от своих дел, чтобы осмотреться, выглянуть в окно, проверить компьютер, не пришли ли новые сомнительные сообщения. Неясная тревога охватывала ее, когда она шла по улице. Тени, ранее незаметные, то вырастали, то съеживались за кустами. А то, что ничего не происходило, лишь подпитывало ее страх. Казалось, ее держат под контролем на расстоянии — Софию не покидало чувство, что за ней следят. Случалось, она выходила к мусорному контейнеру, дабы убедиться, что никто не рылся в ее мусоре. Она думала, что выглядит по-идиотски, роясь среди пакетов с мусором. Но ее пакеты оставались невскрытыми.

Те, кто получил фейковые мейлы, восприняли их лучше, чем она ожидала. Ее начальница Эдит Бергман лишь рассмеялась и сказала, что она сразу поняла: сообщение отправила не София. Ее родители даже не проверяли свою почту — теперь они предпочитали общаться по телефону. Позвонила Вильма и спросила: неужели София так соскучилась по ней, что совсем сошла с ума?

Теперь София проводила куда больше времени у родителей. Но, когда она как-то раз попыталась поговорить о своем пребывании в секте, все вышло не так, как задумывалось. Мама тут же поспешила закрыть тему.

— Не думай об этом. У тебя вся жизнь впереди.

Голос у нее звучал неестественно бодро и звонко — как у актрисы в театральной постановке.

— Мне кажется, тебе надо устроить вечеринку у нас дома, — продолжала мама делано веселым голосом. — Пригласить друзей детства. Восстановить прежние связи.

Поначалу София ни звука не могла из себя выдавить, таким нелепым ей показалось мамино предложение.

— Спасибо, но сейчас мне хочется тишины и покоя, — проговорила она наконец.

И больше не заговаривала с мамой о «Виа Терра».

Иногда София ругала сама себя за то, что затеяла эту историю с блогом. Почему она так упряма? Почему не могла сделать так, как все ей советовали: забыть Освальда и «Виа Терра»? Но эти рассуждения не срабатывали — она тут же начинала спорить сама с собой, приводя самые разные аргументы.

Приехавший Беньямин принял дополнительные меры безопасности. Поставил второй замок и цепочку на дверь, повесил черные жалюзи, которые София сразу невзлюбила, но которые, по его мнению, не дадут наблюдать со стороны, что происходит в квартире. Однако, когда он собрался позвонить в охранную фирму и поставить сигнализацию, София остановила его, сказав, что пока достаточно. Похоже, преследования, как ни странно, закончились.

У нее нарушился сон. Кошмары стали еще отчетливее. То и дело она просыпалась в холодном поту — от того, что билась во сне. Иногда — до того, как открыть глаза, — лежала, словно окаменев, боясь, что проснется в общей спальне в «Виа Терра».

Однажды под утро, когда сон казался особенно ярким, София попыталась удержать его и вернуться в свое тело, прижатое к стене весом Освальда. По собственной воле воскресила в памяти страх, катившийся вверх-вниз по позвоночнику. Попыталась заставить себя обернуться и дать Освальду коленом в пах. Но его образ растаял, ее сознание включилось, и путь обратно в сон заблокировался.

Поднявшись с постели, София подошла к окну. Уличные фонари погасли, комнату заполнил бледный утренний свет. Ее охватило странное чувство нереальности происходящего. Снаружи стояло тихое утро — лишь легкий ветерок шевелил листья осин. Какой-то человек шел по газону перед домом; вот он обернулся и посмотрел на нее. На краткий миг она замерла, но человек отвел взгляд и пошел дальше в сторону центра. Заметив у него на спине рюкзак, София подумала, что он спешит на работу. Однако тут же почувствовала спинным мозгом: тут что-то не так. В голове словно включилась заставка из фильма ужасов…

Поздно вечером ей неожиданно позвонил Эллис.

— Что ты хочешь сделать с блогом? — спросил он.

— Черт, я совсем о нем забыла…

София не рассказала Эллису о том, что кто-то взломал ее почтовый ящик, но пока они беседовали, она поняла, что совершила ошибку. Если кто-то и мог ей помочь, то именно Эллис. Так что она сделала то, что поклялась себе никогда не делать: пригласила Эллиса в гости. Это в конечном итоге оказалось очень полезно — он установил на ее компьютере несколько систем безопасности, брандмауэры, скрипты и еще что-то, чего она не поняла.

Еще надо было решить, что делать с блогом. Интерес к нему остыл. Эльвира исчезла и, скорее всего, не вернется. Многие по-прежнему писали комментарии, в основном с вопросами об Эльвире: «Куда она делась? Дети уже родились?»

Эллис и София сидели и беседовали за бокалом красного вина. Она по-прежнему не могла смотреть ему в глаза без настороженности. Когда-то он повел себя по отношению к ней как последняя свинья, так что ей трудно было довериться ему. София даже задавалась вопросом, не является ли его преувеличенная готовность помочь попыткой снова обосноваться в ее жизни.

Похоже, Эллис прочел ее мысли, потому что вдруг рассмеялся.

— Сидишь и вспоминаешь былые деньки?.. Послушай, я очень изменился. Ты ничего не должна мне за то, что я тебе помогаю. И — смотри, я могу выпить с тобой вина и не напиться до чертиков… Но сейчас мы должны определиться, что делать с блогом.

Соблазнительно было попросить Эллиса убрать его совсем. Все утихло. Беньямин и Эллис превратили ее квартиру в бронированную подводную лодку. Никто сюда не проникнет, а ее профиль больше не взломают. Прекрасное положение, чтобы выйти из игры.

Однако при мысли о несправедливости снова начинало стучать в висках.

«Никто не помешает мне сказать все, как есть».

— Так что скажешь, София: удалим блог?

— Нет, не хочу.

— Шутишь?

— Вовсе нет. Я превращу его в свой собственный блог. У меня наверняка не будет столько подписчиков, как у Эльвиры, но это не важно. Я просто расскажу о том, что случилось со мной. Если мне удастся отпугнуть хотя бы одного человека от вступления в секту, то оно того стоит.

— Большой риск…

— В этом вся фишка, не так ли?

Они просидели всю ночь. Изменили название на «После секты». Убрали фотографию Эльвиры, заменив ее мрачным видом усадьбы в тумане с колючей проволокой на переднем плане. Это была та же самая фотография, которую использовал в своей статье о «Виа Терра» журналист Магнус Стрид. Рассказ Эльвиры они оставили, но добавили рассказ Софии. Эллис сделал дизайн и оформление. София достала дневник, который втайне вела на острове. Последние записи были сделаны в поезде Лунд-Хапаранда, когда она бежала из «Виа Терра». Текст вполне годился, поскольку София писала его в состоянии гнева и возмущения. Там содержались подробные описания того, как Освальд обращался с персоналом, — наказания, насилие, все, что произошло перед самым ее бегством…

— Мы должны написать о том, что случилось с Эльвирой, — сказал Эллис.

— Да-да, мы напишем, что Освальд купил ее, предложив столько денег, что она не смогла отказаться. Народ придет в бешенство. Возможно, это даже вызовет демонстрацию протеста на острове. Группа с плакатами у входа. Это будет круто.

— Наверняка. Точно так же, как я, приехав тогда, требовал, чтобы они освободили тебя, София.

К утру блог был готов, и они выложили его в интернет.

— Обалдеть, как он круто выглядит, — воскликнула София. — Просто жуть берет. Что бы я без тебя делала!

— Как считаешь, что скажет по этому поводу Беньямин?

— Блог — мое личное дело. Я могу продолжать жить в отрицании того, что было, или попытаться что-то с этим сделать. Так вот, я принимаю вызов.

Когда Эллис ушел, ложиться было уже поздно — через пару часов ей на работу. София уселась на веранде и стала смотреть на луну, светившую через тонкие ажурные тучи. Рассвет уже близился, на горизонте угадывалась полоска света. София вошла в ванную и сбросила с себя всю одежду.

Кафельные плитки холодили ступни. Она включила горячий душ — такой горячий, что вся ванная заполнилась паром, и отражение Софии исчезло в запотевшем зеркале. Долго стояла под душем, ощущая, как струи воды хлещут по телу, прогоняя подступавшую усталость. Потом вытерлась, оделась и заварила себе крепкого кофе.

Снова усевшись на веранде, она смотрела, как солнце встает над Лундом, наслаждаясь боевым духом, пробудившимся на душе.

Симон лежал неподвижно, буквально не дыша, там, где упал, мысленно проклиная себя за неуклюжесть. Завывала сирена, и он как раз собирался вскочить и пуститься бежать, но тут сообразил, что его заметит охранник, сидящий в будке у главных ворот. Потом раздался рокот приближающегося мотоцикла. Сердце у Симона билось так сильно, что, казалось, биение должно разноситься далеко в такое тихое безветренное утро. Холод от земли проникал сквозь одежду, распространяясь по всему телу. Мотоцикл остановился. Симон услышал, как опустилась подножка, затем раздался треск и голос по рации.

— Ты кого-нибудь видишь? Сработала сигнализация у ворот.

— Не-а, никого нет, — послышался ленивый голос Бенни. — Наверное, белка или птица.

— Ты не можешь выйти и посмотреть?

— У меня нет ключа.

— Он висит в будке. Пойди забери. И пса прихвати.

Пса? Симон вспомнил лай собаки, который слышал, сидя у Дьяволовой скалы. Тогда он подумал, что лай доносится от какого-нибудь дома в глубине острова. Но сейчас, когда он лежал, распростертый на ледяной земле, перед глазами встал образ гигантского ротвейлера со злыми глазами, огромной пастью, оскаленными зубами и свисающей из уголка рта слюной.

— Хорошо, сейчас поеду заберу.

Снова затрещал мотоцикл, развернулся на гравийной дорожке и укатил прочь. Симон заметил, что даже дышать перестал, что его тело вмерзло в покрытую изморосью землю. Но ноги сами подняли его, и он кинулся бежать. Понесся во всю прыть. Несмотря на тяжелые зимние сапоги, кинулся в лес, не размышляя, куда бежит. Воздух обжигал легкие, сердце колотилось. Симон не помнил, сколько времени бежал — время перестало существовать; только образ собаки, отпечатавшийся в мозгу и заставлявший его бежать все быстрее.

Мимо деревьев, вверх по холмам, через поляны и дальше в лес. Он слышал лишь собственное пыхтение и треск, когда его ботинки разламывали схваченный морозом мох и низкую поросль.

Сирена за его спиной стихла. Природа затаила дыхание. Симон словно двигался в полном вакууме. Остановился только тогда, когда ощутил боль в груди и почувствовал, что больше не может. Вокруг виднелись лишь деревья, кусты и блестящая белая почва. От его тела валил пар, пот катился ручьями.

Успокоив дыхание, он огляделся — и тут же понял, что заблудился. Мысли снова вернулись к собаке. Зачем им собака? Они заметили, что он заходил в калитку? Но в таком случае они сменили бы замок… Чего они так боятся?

Сделав глубокий вздох, Симон сосредоточился на самой важной проблеме — найти дорогу домой. Он понял, что должен отыскать какой-нибудь холм, чтобы оглядеть остров. Иначе можно долго бродить кругами. К счастью, деревья стояли без листвы, и если подняться всего на пару метров над землей, видно будет далеко. Некоторое время Симон бродил туда-сюда, потом увидел скалистый склон, поросший мхом. Камень оказался мокрым от растаявшей измороси; Симону не удалось зацепиться, он соскользнул и приземлился на пятую точку. Мысленно выругался, прокляв собственную глупость. Задался вопросом, почему он вообще интересуется какой-то там идиотской сектой. Но вот ему удалось зацепиться за щели в камнях и подняться на уступ.

Отсюда, поверх крон деревьев, сразу стали видны ориентиры. Церковь в деревне, усадьба и море вдалеке, серое и неподвижное. Спустившись со скалы, Симон направился в сторону деревни, продолжая мрачно бормотать себе под нос. Теперь он не бежал, а просто шел большими быстрыми шагами.

Успокоившись, Симон начал замечать, как красиво вокруг. Воздух казался прозрачным и влажным, в щель между тучами проглядывало солнце, играя на кристалликах измороси, по-прежнему покрывающих сосновые иголки. То и дело солнце пряталось за тучи, налетал свежий порыв ветра.

Симону пришла в голову мысль, что он раньше никогда так не бегал. Совсем голову потерял. Прекрасно себя чувствуя, Симон шагал и насвистывал себе под нос. Вскоре деревья стали редеть; перед ним лежала дорога в деревню, извиваясь, как змея. Внутри еще не улеглось возбуждение, но привычный внутренний голос бормотал, что он полный идиот.

Когда Симон вернулся в пансионат, уже настало время обеда. Он решил пропустить еду и отправился вместо этого в теплицу, в надежде, что никто не заметил его отсутствия. Вытащил из земли морковку, погрыз ее — и, снова принявшись за каждодневные дела, вскоре вошел в свой привычный ритм.

В тот вечер он написал Софии по электронной почте, рассказав о своих злоключениях. Слегка сгустил краски и потом, перечитывая сообщение, сам рассмеялся. В конце написал: «Пес?»

София ответила тут же. Написала, что это самое смешное письмо, какое она читала в жизни. Что собака — воплощение паранойи Освальда, теперь, когда он заполучил Эльвиру в «Виа Терра». А еще переслала ему ссылку на свой новый блог. Внутри у Симона все опустилось. Хотя он и не удивился. Такого от Софии вполне можно было ожидать; к тому же Симон счел, что она хорошо пишет. Решил, что ответит позже. После драматических событий дня он ощущал зверскую усталость. Перед тем как заснуть, опять подумал о собаке. Интересно, это действительно ротвейлер?

У Симона был свой утренний ритуал, священный и неизменный. Он выходил к завтраку за час до начала работы и, таким образом, мог наслаждаться едой в самом лучшем виде — когда она была только что приготовленная и еще дымящаяся. За едой читал местную газету и «Гётеборг постен». Газеты стали единственным мостиком, соединявшим его с остальным миром, способом узнать, что происходит за пределами маленького острова. Помимо нечастых разговоров с проживающими и переписки с Софией, газеты стали для него единственным источником информации.

Поев, выпив не менее трех чашек кофе и прочитав газеты, Симон чувствовал, что насытился — как физически, так и умственно, — и его уже ничто не интересовало, кроме растений.

Объявление появилось примерно через неделю после эпизода возле усадьбы. Симон дошел до последних страниц газеты с частными объявлениями. Обычно он пропускал их, но иногда мельком заглядывал, проверяя, не умер ли кто-нибудь из тех, кого он знал. В этот день его взгляд задержался на одном объявлении под рубрикой «РОЖДЕННЫЕ».

Симон очень внимательно прочел объявление. Поискал взглядом вокруг, потому что кое-чего не хватало. Никакой фотографии детей. Никаких теплых слов типа «Добро пожаловать в мир!» или «Добро пожаловать, дорогие Тор и Инвиктус!» Вместо этого — бело-зеленый флаг и логотип «Виа Терра»: три буквы V, окруженные чем-то, напоминающим рот, — сокращение от девиза Освальда «Мы идем земным путем». Все работавшие в «Виа Терра» знали, что за этим стоит скрытый смысл: «Victorius, victorius, victorius», — ибо Освальд верил, что когда-нибудь завоюет весь мир.

Симон подумал об Эльвире, потом об Освальде. О детях, которые пришли в этот мир, не подозревая, что их ждет. Отложил газету и поежился.

Когда вечером он позвонил Софии, она сочла, что флаг и логотип Освальда на объявлении о рождении детей — не такие уж странные вещи.

— Да, в этом он весь. Любит, чтобы все было загадочным и необычным… Ты знаешь, почему логотип напоминает рот?

— Нет, не знаю.

София рассмеялась.

— Он мне как-то рассказал. Поцелуй смерти, понимаешь ли. У этого человека точно не все дома.

Симон почувствовал, как многое прояснилось. Он никогда не понимал этого странного символа, который Освальд всегда использовал в «шапке» всех писем, даже раздавая сотрудникам самые простые директивы.

— Ну вот, теперь ты знаешь, — продолжала София. — Но имена!.. Кто называет детей Инвиктус и Тор? Такой бред, что просто невозможно. Бедные детки, как их будут дразнить в школе…

— Да. Но ведь они наверняка станут учиться в какой-нибудь дорогущей частной школе, где у всех детей будут имена с давними дворянскими корнями. Бенедиктус фон Крусеншерна или что-нибудь в этом духе…

София снова рассмеялась, но Симон заметил в ее голосе серьезные нотки. Едва уловимые, но он все же почувствовал их.

— Что-нибудь случилось?

— Да вроде нет… то есть так, предчувствия. Ничего конкретного. Я напишу тебе, если что-нибудь случится.

Симон не стал больше спрашивать, но на душе у него осталось тяжелое чувство, когда они закончили разговор.

Только когда они вошли в квартиру, Каллини накрыла нервозность. В голове зазвучал голос разума. «Что ты творишь, черт подери? Совсем спятила? У тебя что, мозги отшибло?» Но она научилась отключать его, делая глубокий вдох через нос. Медленно выдохнув воздух через рот, Анна-Мария ощутила, что снова вернулась в текущий момент. Тот голос — всего лишь жалкий трус, много лет сдерживавший ее.

— Тут все просто до чертиков, — сказал Дэмиен Дуайт, ее сообщник. На самом деле Анна-Мария предпочла бы не обращаться к нему — не была уверена, что он сможет держать язык за зубами. Однако Дэмиен оказался единственным среди ее знакомых, кто мог выполнить такое задание за небольшое вознаграждение. Он был англичанин, но всю свою взрослую жизнь прожил в Швеции. Они познакомились еще в университете; между ними завязался небольшой роман, который вскоре закончился, когда Анна-Мария устала от его бесконечной лжи и нездоровых привычек. Он был из тех красавцев в костюмах с отполированным фасадом, которые производили приятное впечатление, — пока не заглянешь внутрь. Бросил университет и теперь кормился за счет мелких, не вполне законных подработок. На самом деле мог выполнить все, что угодно — если предложить ему адекватную цену. Хотя у них не осталось ничего общего, она поддерживала знакомство. Дуайт мог пригодиться, если на вечеринке хотелось чего-то покрепче, чем алкоголь.

И вот сейчас он менее чем за минуту проник в квартиру. Это выглядело так круто, что у Анны-Марии мурашки побежали по коже.

Дэмиен огляделся.

— Они укрепили входную дверь, но совершенно забыли про дверь веранды. Вот идиоты!

Анна-Мария окинула взглядом маленькую квартирку. Все аккуратно, каждая вещь на своем месте. Воздух почти дрожит от стерильной пустоты. Словно кто-то иногда использует это место как убежище, но не живет здесь постоянно. В точности как любила она сама. Анну-Марию охватило раздражение по поводу того, что София Бауман оказалась такой педанткой. Впрочем, от дешевых вещей из ИКЕА в квартире завис запах пластика. У девчонки нет чувства стиля.

— Насколько это незаконно? — спросила она Дэмиена.

— Ты ж у нас адвокат, — он ухмыльнулся.

— У меня нет никакого опыта в подобных делах.

— Достаточно противозаконно, чтобы опустить тебя навсегда. И необычно, чертовски необычно.

— Не то, чтобы мы тут изобретали что-то новое, — Анна-Мария усмехнулась. — У Франца в «Виа Терра» везде расставлены камеры. Это только начало. Похоже, у Франца еще кое-что на уме… Но плевать. Больше ничего такого дерзкого не будет.

Дэмиен приподнял брови.

— Он знает об этом?

— Ясное дело, нет. По крайней мере, пока.

— Что сделала бедная девушка, за что ей все это?

— Лучше тебе не знать. Ты ведь будешь держать язык за зубами?

— Я тебе уже пообещал… Сколько у нас времени?

— Она на работе. Вернется вечером.

— У меня все займет не более часа.

Усевшись на диван, Анна-Мария молча наблюдала за Дэмиеном, устанавливавшим камеру под потолком. Маленький глазок, разместившийся за заглушкой высоко на стене.

— Отсюда будет видна вся квартира, — пояснил он. — Будешь наблюдать ее, так сказать, с высоты птичьего полета. Все время видеть, чем она занята.

— Кроме тех моментов, когда она в ванной, — усмехнулась Анна-Мария. — Может, установим еще одну в ду́ше?

— Вот черт!.. Не думал я, что ты из таких.

— А я и не из таких. Но знаю кое-кого, кто любит смотреть на девушек в ду́ше…

Каллини издала негромкий хриплый смешок, который тут же застрял в горле, когда в ее голове возникла неприятная мысль.

— Что будет, если она обнаружит камеру? Ее можно отследить? Я не хочу, чтобы кто-нибудь дошел до самой моей квартиры.

— Ясное дело, отследить можно.

Анна-Мария подскочила с дивана, словно кто-то всадил ей в зад вилку.

— Остынь! — сказал ей Дэмиен. — Тут есть сигнализация — получишь предупреждение, если кто-нибудь притронется к камере. Тогда останется только прервать связь — и никто ничего не отследит.

Когда они закончили, Анна-Мария педантично прибрала за собой, пока квартира не приобрела в точности такой же вид, какой они увидели, войдя в нее.

— А сейчас поехали к тебе, — сказал Дэмиен. — Я установлю у тебя устройство, все подключу и покажу тебе, как пользоваться.

— Ты уверен, что все будет работать? На таком-то расстоянии?

— На все сто. Пошли, пора сматываться, пока девица не пришла.

Анна-Мария разрешила Дэмиену сесть за руль. Откинулась на спинку пассажирского сиденья и мысленно усмехнулась. Все прошло так легко, что просто смешно… Начался дождь — настоящий ливень, хлеставший по лобовому стеклу и заслонявший вид, так что им пришлось пробираться по трассе со скоростью улитки. Но в машине было уютно, и Анна-Мария чуть ли не мурлыкала как кошка, задумчиво следя за огромными каплями на мокром стекле.

После того, как родились его отпрыски, Франц стал таким капризным… Не помогало то, что Анне-Марии удалось перевезти Эльвиру и детей в усадьбу и что они жили там припеваючи. Теперь он вбил себе в голову, что детей будут воспитывать неправильно, и пожелал поскорее выбраться из тюрьмы. За «хорошее поведение». Словно она могла внезапно наколдовать ему условно-досрочное… Когда Анна-Мария пыталась объяснить, что это так не работает, он начал угрожать тем, что больше не найдет ей применения. Злобно так угрожать… Но скоро все изменится, потому что теперь у нее есть нечто, против чего Франц не устоит, — возможность постоянно подглядывать за жизнью Софии Бауман.

Анна-Мария размышляла, как будет проносить записи. Францу понравится смотреть в своей камере видеоклипы. Женщина сама удивилась, что не чувствует ревности, но разве не в этом вся соль? Когда Франц увидит, какой жизнью живет эта икеевская дешевка, он испытает отвращение и отвернется от нее. Ничто происходящее в этой клаустрофобной конуре не вдохновит такого человека, как Франц Освальд. И тогда он наверняка поймет, как много ему может предложить Анна-Мария. Двойной выигрыш для нее.

Она повернулась к Дэмиену.

— Послушай, ты мог бы научить меня монтировать записи и перебрасывать их на DVD?

— Конечно, это проще простого. Могу. За небольшой гонорар.

В кармане у Анны-Марии завибрировал мобильный телефон. Звонок из Скугоме — так удачно… Звонила Хельга Маклин.

— Когда ты приедешь в следующий раз?

— Завтра, во время посещений. А что?

— Просто хотела уточнить… Тогда и обсудим.

— Что-то случилось?

— Да не то чтобы случилось. Кроме того, что твой клиент обратил в свою веру всех заключенных в своем корпусе. Теперь по вечерам они повторяют тезисы «Виа Терра». Нам хотелось бы покончить с этим дерьмом — надеюсь, ты меня понимаешь… Может быть, ты сможешь нам помочь? Отвлечь его на что-нибудь другое…

Анна-Мария с трудом сдержалась, чтобы не расхохотаться. Представила Франца с другими зэками, которых он сделал теперь своими последователями. Это выглядело так убийственно, что ей пришлось закусить губу, чтобы сдержать смех. Повисла долгая пауза, потом снова послышался голос Маклин:

— Ты меня слушаешь?

— Да, я просто задумалась. Послушай, у меня возникла мысль… Есть то, что могло бы занять его по вечерам и, возможно, прекратить эти сеансы. Ты ведь знаешь, что он любит смотреть старые фильмы?

— Нет, я этого не знала.

— Любит. Но это особенные фильмы, его любимых режиссеров. Можно я привезу несколько DVD во время следующего визита? У него ведь есть телевизор с проигрывателем?

— На самом деле нет, но мы обсудим это, когда ты приедешь. Может быть, для него мы сделаем исключение… Кстати, еще одно дело, пока не забыла. Скоро настанет день его первой увольнительной под охраной. Просто чтобы ты знала. И к нему точно будет приставлена охрана, как бы он к этому ни относился. А сейчас мне пора идти. Увидимся завтра.

Настроение Анны-Марии достигло состояния легкого экстаза. Теперь все будет хорошо. По-настоящему здорово. Она опустила зеркало, чтобы поправить макияж. Некоторое время смотрела себе в глаза — и заметила в них нечто новое, чего раньше не было. «Я злой человек?»

«Но кто решает, что такое зло? — подумала она затем. — Сейчас настал мой черед веселиться».

Эдит Бергман, начальница Софии, встретила ее с натянутой улыбкой, когда девушка пришла в то утро на работу. Натянутость эту София сразу отметила как неуместную, поскольку дела на работе шли хорошо.

За неделю до этого Эдит спросила ее, не может ли она взять на себя обработку некоторых запросов и помогать посетителям находить нужные книги. Расставлять книги по полкам будет теперь новая временная сотрудница. Теперь София каждый день общалась с интересными людьми, настроенными на чтение. Эдит упоминала также, что довольна ею, поэтому ее странная улыбка ошарашила Софию. Внезапно между ней и начальницей появилось неприятное напряжение, и исходило оно не от Софии.

Когда она собиралась пойти на обед, появилась Эдит.

— София, ты не могла бы зайти ко мне в кабинет, как поешь?

— Разумеется. А по какому делу?

— Об этом мне хотелось бы поговорить наедине.

София пошла обедать в то место, где обедала всегда, но еда не лезла в горло. Ее выгонят? В университете происходят сокращения? Или что-то другое? Эдит держалась отстраненно, словно между ними повисла какая-то недосказанность. София не могла даже представить себе, о чем идет речь. Во время интервью по приему на работу она вела себя честно — рассказала, что побывала в «Виа Терра». Кто-то послал Эдит новые письма от ее имени? Маловероятно. София была уверена в этом почти на все сто — ее новый почтовый ящик нельзя взломать.

Когда она вошла в кабинет Эдит, та сидела за своим столом и смотрела в какую-то папку, которую закрыла при виде Софии.

— Садись, пожалуйста.

Она молчала невыносимо долго, прежде чем снова заговорить. Сердце Софии словно сжала ледяная рука. Что произошло? Почему все так серьезно?

— Для начала я хочу сказать, что мы очень довольны твоей работой, ты проявила себя выше всяких ожиданий.

— Спасибо, приятно слышать.

— Однако наша университетская библиотека заботится о своей репутации, и… мы предъявляем к нашим сотрудникам требования этического характера.

— О чем речь?

Эдит медленно придвинула папку Софии, предоставив ей самой открыть ее. Напряжение стояло между ними, как стена. Первое, что увидела София, открыв папку, — фото своего лица, приклеенного к обнаженному телу. Ощущая неприятный холодок во всем теле, она начала читать текст и обнаружила, что это распечатка старого блога Эллиса, который он выложил несколько лет назад, желая отомстить ей. Паника слегка уменьшилась. Это старые дела, это можно объяснить.

— Боже мой! Я и не подозревала, что это где-то висит… Это старая история, фото выложил мой бывший парень. Ко мне все это не имеет отношения. Это было удалено давным-давно — во всяком случае, я так думала…

— Да, я тоже это заметила, — ответила Эдит, притянула к себе папку, перелистала ее и подвинула Софии другой документ.

Когда та начала читать, ей показалось, что земля уходит из-под ног. София почувствовала, как вся кровь отлила от лица. Это была еще одна распечатка из интернета. Заголовок гласил: «Уютный вечер с Софией». Прилагалась одна из старых фотографий, сделанных Эллисом, но текст был новый, и этот пост был выложен всего пару дней назад.

Позвони мне, если тебе одиноко.

Гарантированное удовлетворение, и с избытком. Я согласна на все — действительно на все.

Ее мобильный телефон.

Ее адрес.

Приглашение на секс без предварительной записи по вечерам.

Но Эдит еще не закончила. Уверенным движением человека, каждый день листающего книги, она нашла в папке и показала Софии другие документы.

— Вот это ты на сайте Sex4You, а вот это — пост на сайте Venus. Некоторые из этих постов выложены пару недель назад. Думаю, ты сама понимаешь, что мы не можем держать сотрудников, которые предлагают себя в интернете. Это повредило бы нашей репутации.

София уперлась локтями в массивный стол Эдит, уронила голову на руки и разрыдалась. Проклятые слезы лились рекой. Все это было так ужасно и несправедливо… Мало того, что Эдит увидела все это раньше ее, так она еще и поверила во все это. Словно София вела двойную жизнь и ее теперь разоблачили. Если побывала в секте, тебя всегда будут считать ненормальной…

— София, дорогая, как это получилось? Неужели тебе не хватает денег?

Срывающимся голосом София смогла наконец рассказать о травле, о взломанном почтовом ящике и вибраторе, посланном соседке Альме. Подняв глаза на Эдит, она заметила, как подозрительность в глазах начальницы сменилась сочувствием.

— Боже, но это же безумие! Я такое и представить себе не могла… Но как получилось, что ты всего этого не заметила? Я имею в виду, что тебе не поступало предложений и все такое…

— Я меняла адрес раз десять за последний месяц. После того, как его взломали в первый раз, у меня началась паранойя.

— И к тебе не приходили… хм… на дом?

— Нет. Но ведь этот последний блог выложен пару дней назад. Так что теперь мне страшно идти домой… Это просто бред какой-то!

— Успокойся, пожалуйста. Наверняка всё это можно убрать.

— От кого вы это получили? — спросила София.

— Не знаю. Отправитель остался анонимным. Письма не было. Только конверт с папкой. — Эдит взяла в руки конверт, лежавший на столе. — С почтовым штемпелем Лунда.

— Пожалуйста, дайте мне решить этот вопрос. У меня есть друг, который прекрасно разбирается в компьютерах; он может убрать эти блоги и отследить того, кто за всем этим стоит. Я разберусь, обещаю.

— А не может быть так, что как раз он и стоит за всем этим?

Сомнения поселились в душе. Эллис? Нет, не может быть… Но теперь София ни в чем не могла быть уверена. В последнее время он вел себя даже слишком услужливо. Делал это, чтобы сблизиться с ней? Это казалось маловероятно, но по опыту София знала: мужчины, на которых она полагалась, могли измениться — мгновенно и до неузнаваемости.

Голос Эдит вернул ее к реальности.

— Мы думали, что ты порвала с этой сектой, а теперь такое!.. Все это очень нехорошо, но если это правда — то, что ты говоришь, и за всем этим стоит секта, — то мы тебя, конечно же, поддержим. Такая травля просто недопустима. Ты должна немедленно обратиться в полицию.

В полицию? Такое Софии даже не пришло в голову, ибо прежние контакты с ними оказались бесполезными. Но теперь ничего другого не оставалось. София задалась вопросом, вернулся ли на свою должность Вильгот Эстлинг, полицмейстер, бывший член «Виа Терра» и большой поклонник Освальда. Если да, то все весьма печально…

Эдит достала из пакета бумажный носовой платок и протянула Софии.

— Как уже сказала, я очень довольна твоей работой. Возьми отгул на полдня. Пойди в полицию и заяви обо всем этом. Будем надеяться, что вскоре все это останется позади. И забери папку… не хочу даже держать это у себя в кабинете. — Она протянула Софии злополучные материалы.

— Но разве мне не нужно сегодня работать?

— Я буду выполнять твою работу до конца дня. Важно, чтобы ты разобралась со всем этим, а то скоро мы не сможем держать тебя здесь.

София подумала, что последние слова прозвучали как угроза и однозначно как дискриминация, но решила ничего не говорить. Она поднялась, поблагодарила Эдит и пообещала, что разберется и придет на работу завтра утром.

До полицейского участка она дошла пешком. В воздухе уже пахло весной. София вспомнила, как прекрасна весна на Туманном острове, и почувствовала, что тоскует по нему — но не по секте, а по суровой нетронутой природе. Каждое воспоминание пробуждало поток чувств. Она постаралась занять мозг их осмыслением, отвлечься от того, что произошло с ней только что. Только бы не разреветься снова — ей надоело превращаться в плачущую жертву.

— Вильгот Эстлинг по-прежнему главный полицмейстер региона?

— Нет, он ушел в отставку. А что?

У Софии возникла надежда.

— Просто так. Любопытно… Я хотела подать заявление по поводу травли в Сети.

Администратор — молодая женщина в огромных круглых очках, придававших ей сходство с насекомым, — равнодушно пожала плечами. Своего рода пожелание удачи — с намеком, что заявление Софии все равно ничего не даст. София спросила, есть ли у них копировальная машина, потому что она намеревалась приложить к своему заявлению копию блога. Администратор недовольно вздохнула, взяла документ, исчезла в помещении за стойкой и вернулась с копией, которую протянула Софии. На губах у нее играла насмешливая, злорадная улыбка.

София заполнила нудный и сложный бланк, отдала администратору и поспешила домой, потому что теперь пора заняться Эллисом. Еще она подумала, что надо было потребовать, чтобы ей дали поговорить с сотрудником полиции — и что надо будет вернуться завтра после работы и это сделать.

Эллис обиделся и вышел из себя, когда она намекнула, что он замешан в этом деле.

— Ты совсем спятила? В прошлый раз меня чуть в тюрьму не упекли — с какой стати я стал бы делать такое?

— Я просто хотела убедиться. Ведь тебе было бы проще простого это сделать, если б ты только захотел…

— Да брось! Как ты могла подумать…

— Но кто это может быть? Сотрудники на Туманном острове совершенно неграмотны по части компьютеров. Все. Освальд тоже. Он просил моей помощи в самых простых вещах. Должно быть, они кого-то наняли. Ты ведь вращаешься в кругах компьютерных гениев и тайных обществах. Не можешь выяснить, кто за всем этим стоит? Может быть, человек, как-то связанный с «Виа Терра», гость или кто-нибудь из «друзей» Освальда…

— Хорошо, постараюсь осторожно навести справки.

— Отлично. И еще: ты должен убрать всю эту дрянь, меня из-за нее чуть не выгнали с работы. Я не хочу, чтобы сегодня вечером у моей двери толпились сексуальные маньяки.

Закончив разговор, София легла на кровать и уставилась в потолок. Страх еще не накрыл ее; мозг работал на повышенных оборотах в поисках решения. Две вещи она знала точно: письмо ее начальнице послал не Эллис, и полиция ей ничем не поможет. Это она прочла в глазах женщины, принимавшей заявление. Презрительное выражение, словно говорившее: «Ты и понятия не имеешь, как много у нас работы и каким ничтожным является твое дело».

Поколебавшись с минуту, София набрала номер журналиста Магнуса Стрида. Включился автоответчик, и она наговорила сообщение.

Стрид перезвонил ей почти сразу же.

— Привет, София Бауман! Что ты натворила на этот раз?

— Хороший вопрос…

Похоже, Стрид обладал способностью читать мысли Софии, даже на расстоянии. Все началось еще на Туманном острове, когда он спросил, действительно ли ей нравится ее работа в «Виа Терра». Его глаза заглянули тогда прямо ей в душу. С тех пор им не требовалось многих слов, чтобы понять друг друга.

София начала рассказывать, что произошло.

— У меня возникла идея, — прервал ее Стрид на полуслове. — Я могу написать о тебе репортаж. Продолжение. Назовем его «После секты» или «Послевкусие». Начнем с суда над Освальдом и далее двинемся вперед во времени. Может получиться неплохой рассказ, как складывается жизнь у человека, покинувшего секту. Что скажешь?

— Да, но у меня же нет никаких доказательств того, что все это организовали они.

— Ты шутишь? А кто же еще? Соберись, София, я всегда считал тебя умной.

— Видишь ли, я пообещала себе оставить все это позади. А тем не менее видишь, чем я занимаюсь…

— Знаешь что? Однажды, несколько лет назад, когда я вернулся домой и собирался открыть дверь своей квартиры, мне к затылку приставили дуло пистолета. Этот гад сказал, чтобы я прекратил копаться в том деле, которым я тогда занимался. В ту секунду, ощущая ствол у затылка, я поклялся себе, что больше никогда не проведу ни одного журналистского расследования, если только останусь в живых. Железно пообещал самому себе — и Богу, в которого, кстати, никогда не верил.

— А что было дальше?

— Он убежал. Развернулся и рванул прочь. Прошло не больше часа — и я нарушил обещание, данное самому себе и Богу. Продолжил работу над своим репортажем. Раскопал дело еще глубже. И ничего со мной не произошло. Ничегошеньки.

— Но разве ты не боялся?

— Конечно же, боялся, черт подери, но это часть моей работы… Так что скажешь?

— Я согласна. Ты приедешь сюда, или мне приехать в Стокгольм?

— Я приеду в Лунд. Сделаем фото у тебя в квартире и в библиотеке. Думаю, получится целый разворот. Надеюсь, после этого твоя начальница заткнется. А потом пошлем газету Освальду с предложением почитать на досуге.

Больше в тот вечер ничего не произошло. Никто не позвонил в ее дверь. Когда София «погуглила» блог, выложенный сектой, его больше не было. В квартире стояла тишина. Не то чтобы приятная, но достаточная, чтобы София смогла заснуть.

В эту ночь Освальд ей не снился.

Симон продолжал думать о собаке. Впервые ему не удавалось сосредоточиться на своих занятиях в теплице. Его мучило любопытство. Если они завели бойцовую собаку, то больше он не сможет за ними шпионить. Это становится опасно для жизни.

Иногда Симон отвлекался от собаки и думал о Софии. Вот уже несколько дней они не общались, что в целом было совершенно нормально. Но на этот раз, без всякого на то повода, ему чудилось что-то нехорошее. Просто интуиция — но такое же чувство не покидало его, когда пропал Даниэль. С самого процесса он волновался за Софию. Как легкомысленно они с Беньямином сбросили со счетов Освальда! Словно на этом все закончилось. Симону приходилось раньше иметь дело с людьми вроде Освальда: они не позволяли унизить себя просто так, не оставляли это без последствий. Там что-то намечается… Штаб, вернувшийся в усадьбу. Собака. Печальный вид Эльвиры. Но как предупредить Софию, не напугав ее до смерти? Обычно размышления Симона заканчивались, едва он касался руками земли. Но сегодня даже это не срабатывало.

После ужина он пошел в свой домик и достал из шкафа дробовик, с которым охотился на зайцев и фазанов дома в Смоланде. На крестьянском хуторе выйти с ружьем и подстрелить что-нибудь себе на ужин считалось чем-то само собой разумеющимся. Теперь же у него даже патронов не водилось. Ружье долго простояло без дела, однако сейчас оно пригодится. Если кто-нибудь увидит его бродящим вокруг усадьбы, он всегда сможет сказать, что вышел на охоту. Сезон еще не начался, но эти болваны из «Виа Терра» этого точно не знают, не сомневался Симон.

Он надел самый теплый зимний комбинезон и толстую куртку. Сходил в теплицу, забрал нож и спрятал в карман. В каком-то фильме Симон видел, как мужик перерезал глотку напавшей на него овчарке — самозащита чистейшей воды. Затем он направился в сторону усадьбы. Если идти быстрым шагом, туда можно добраться за полчаса. Деревня находилась в южной части острова, усадьба — на северной оконечности. В этот вечер Симон выбрал автомобильную дорогу вдоль побережья. Воздух был холодным и свежим. Вид с дороги великолепен в любое время года. По краю дороги стояли скалы, круто обрывавшиеся в море. Дул ветер, но слишком слабый, чтобы разгулялись волны, шипя и образуя шапки белой пены. Солнце садилось, но его не видно было с дороги — только красный отсвет на небе.

Симон шел быстрым шагом, засунув руки в глубокие карманы куртки. Дорога была пустынная — ни одной машины, ни единой души. Он вышел на гравийную дорогу, ведущую к усадьбе, и, не доходя до ворот, свернул в лес. Уже почти стемнело, но Симон так много раз ходил этой дорогой, что ноги ступали сами. Время он рассчитал точно — из-за стены доносился гул голосов, скоро начнется собрание. Стало быть, семь. Если ему повезет, собака будет с ними во время собрания.

Войти в калитку Симон не решился — не хотел, чтобы его застукали на территории. Здесь, в лесу, он мог сказать, что охотится, но в их владениях эта ложь не прокатит. Вместо этого взял березовый ствол, так и лежавший у стены, поставил его вертикально, воткнул в ствол нож и, используя его рукоять как опору, взобрался по стволу и ухватился за край каменной стены. Подумал, как по-идиотски будет выглядеть, когда его голова вдруг появится над колючей проволокой. Но его никто не заметил. Двор был залит светом ночных фонарей. Персонал стоял шеренгами, с прямыми спинами, навытяжку, почти так же, как во времена Освальда. Симон окинул взглядом группу, заметил парочку знакомых лиц, но Эльвиры среди них не было.

Перед персоналом стояли Мадлен и Буссе, но никто из них еще не начал выступать. Симон тщетно высматривал собаку. Подумал, что ее, наверное, держат в будке, — и тут заметил ее. Она лежала чуть в стороне на газоне, положив голову на лапы. Действительно, огромная. Симон подавил смешок. Вся ситуация показалась ему абсурдной — сам он шпионит, втихаря наблюдая из-за стены, а сектанты думают, что они такие умные, что их теперь охраняет сторожевая собака… На самом деле это был большой мохнатый сенбернар, старый, усталый и толстый. Симон ухмыльнулся про себя. Даже тут эти идиоты лопухнулись.

Мужество вернулось к нему. Он решил все же проскользнуть в калитку. Открыл ее своим ключом, тихо и осторожно, и встал за большим стволом дерева.

Сбор начался. Говорила Мадлен. Симон слышал почти каждое ее слово. Казалось, Мадлен прямо-таки пылала. Голос ее звучал мощно и настойчиво, жесты были размашисты и решительны. Тоненькая невзрачная девушка, какой ее помнил Симон, куда-то делась. Теперь ее словно окружало энергетическое поле — своего рода аура, захватившая весь персонал. Освещение создавало вокруг ее головы нечто вроде нимба, а изо рта вырывался пар, когда она выпаливала свои директивы.

Симон сразу же понял, что через нее говорит Освальд. Каким-то загадочным образом он вселился в тело Мадлен и теперь отчитывал персонал, в точности как это было раньше. Симон представил себе, как она ждала этого момента — стать наместницей Освальда… О том, какая жизнь у бедняг, стоящих в строю, даже не хотелось думать.

Подозрения Симона подтвердились, когда он вслушался в ее слова. Все время: «Франц сказал», «Франц сделал то-то и то-то»… Всё только о Франце.

Потом Мадлен заговорила о вступающих в силу новых правилах и наказаниях за плохое поведение. Звучало это не менее ужасно, чем наказания, придуманные в свое время Францем. Рис с бобами, принудительные работы и проекты по искуплению вины. И снова, после некоторых нарушений, провинившемуся придется окунаться в ледяную воду.

«Все это просто непостижимо», — подумал Симон. Именно это их чуть не убило. То, за что Освальду пришлось отвечать перед судом. Скандалы, в которых целый год разбирались СМИ. Тем не менее здесь все продолжается так, словно ничего не случилось…

Именно в эту секунду до Симона дошло, что «Виа Терра» действительно возродилась — и несчастные, стоящие сейчас в строю, пройдут через те же адские муки, через которые ему пришлось пройти совсем недавно. А некоторые, уже прошедшие все это, стоят сейчас в шеренгах, кивая на каждое слово.

Симон подумал, что нужно нечто большее, чем скандал в прессе и судебный процесс, чтобы уничтожить секту, и что Освальд в высшей степени тут присутствует. Насколько он может находиться вместе с ними физически, не играет никакой роли.

Проповедь Мадлен превратилась в жужжание в ушах у Симона, но тут она сказала нечто, заставившее его насторожиться. Она прицепилась к Бенни, который, по всей видимости, слушал ее без должного энтузиазма.

— Ты не имеешь права расслабляться, — заявила Мадлен. — Франц сказал, что проект «София Бауман» — наш первейший приоритет.

Бенни вздрогнул.

— У нас всё под контролем, — ответил Бенни.

— Тогда считай, что тебе повезло. Франц требует отчета. Сегодня ты не ляжешь спать, пока не положишь бумаги мне на стол.

С этими словами она завершила собрание. Строй рассыпался. Симон задержался.

И тут он сделал одну вещь, которой никогда раньше не делал. Отправил эсэмэску Софии, по-прежнему находясь на территории усадьбы.

София прочла сообщение Симона только через несколько дней после того, как он его послал. Обычно она читала сообщения в телефоне сразу, но в эти дни в ее жизни царил полный хаос. По вечерам София засыпала, едва голова касалась подушки.

Во-первых, она готовилась к приезду Магнуса Стрида. Тот просил ее забрать некоторые документы, имевшие отношение к процессу над Освальдом, и добыть разрешение, чтобы сфотографировать Софию в библиотеке. Это само по себе уже имело положительный эффект, потому что Эдит Бергман пришла в восторг, услышав, что о Софии напишут в «Дагенс нюхетер». Вид у нее даже стал немного виноватый. Наверняка радуется в душе, что не уволила тогда Софию с работы…

А тут еще полиция, которая очень раздражала Софию — ведь ей приходилось мотаться туда ежедневно. В первый раз администраторша, похожая на насекомое, отказала ей, заявив, что никто из полицейских не сможет с ней поговорить. На следующий день София отказалась уйти, пока ей не дадут возможность встретиться с полицейским. Два часа она сидела и ждала — они с администраторшей сердито косились друг на друга. В конце концов с ней побеседовал полицейский лет двадцати с небольшим, с рассеянным взглядом. Его кадык подпрыгивал, когда он говорил, так что Софии трудно было отвести глаза от этой части его тела. Но парень ничего не замечал, поскольку по большей части смотрел в окно. Когда она все рассказала и показала распечатку блога, полицейский некоторое время сидел молча.

— Так, и что, по твоему мнению, мы должны сделать? — спросил он.

— Это вам решать. Я обратилась сюда за помощью.

Полицейский стал чесать затылок. Теперь София поняла — он никогда не имел дела с преступлениями на почве ненависти в интернете.

— Да, у нас, конечно же, есть специалист по IT…

— Прекрасно. Тогда этот человек может отследить сайт и узнать, кто это сделал.

— Будем надеяться, — со вздохом произнес полицейский.

София почувствовала, что закипает. Она вытащила из кармана свой мобильный телефон и с грохотом положила на стол полицейского. Но даже это его не расшевелило.

— Твои фотографии когда-нибудь выкладывали в интернете с целью навредить тебе? — спросила София.

— Что?.. Нет, вот это уж точно нет.

София включила в телефоне режим фотосъемки и подняла аппарат перед лицом парня.

— Тогда я сейчас тебя сфотографирую, а потом пойду домой и сделаю про тебя смачный порносайт. Приделаю твое лицо к голым телам. Может быть, хоть это заставит тебя отнестись ко всему этому серьезно…

Равнодушие в его лице исчезло, глаза сверкнули от злости. Полицейский, фыркнув, заверил ее, что он, конечно же, воспринимает ситуацию всерьез и займется этим делом. После чего отправил Софию домой. Теперь она злилась еще больше, чем до того, как туда отправилась.

А тут еще Беньямин… В выходные он не мог приехать, потому что его сестра организовала вечеринку с огромным количеством приглашенных — все они хотели пообщаться с ним и с Софией. Беньямин сказал, что гости хотят послушать об их бегстве из секты, но менее всего на свете Софии хотелось сейчас отвечать на вопросы любопытствующих. У таких людей всегда на губах милая улыбка, но если заглянуть им в глаза, становится ясно, что они думают на самом деле: «Какая ты наивная и доверчивая…» Они только прикидываются, что сочувствуют тебе.

Беньямин нисколько не возмутился, услышав о травле в Сети. Сказал только, что Эллис наверняка все это удалит и что в Сети так много всякого дерьма, что никто даже не заметит посты про нее. Сам он даже в «Фейсбуке» не зарегистрирован и пользуется интернетом лишь для того, чтобы заказать материалы для своей фирмы.

София отклонила приглашение на вечеринку, и Беньямин обиделся. А когда она рассказала про Магнуса Стрида и будущую статью в газете, он начал сердиться.

— Зачем ты выставляешь себя мишенью для этих идиотов? Пусть Освальд возится со своей мерзкой сектой там, на острове. Когда мы начнем жить, как нормальные люди?

— Так ведь это он, черт подери, не оставляет меня в покое!

— Это потому, что ты нервируешь его своим блогом. Его дело, что он там творит с «Виа Терра». Наплюй на него, и все сразу разрешится.

Все это звучало так, словно Беньямин защищал Освальда, и София, совершенно потеряв самообладание, выкрикнула несколько злых слов, которые сами собой слетели с губ.

— Свою жизнь можешь портить сколько тебе влезет, а в мою не лезь! — прошипела она и дала отбой.

Помирились они только на следующий день. По крайней мере, на этот раз. Беньямин стал отдаляться от нее. Строго говоря, ему было мало что нужно в жизни — работа да встречи с Софией в выходные. Ему этого вполне хватало. Если б кто-то опубликовал о нем что-нибудь порочащее в интернете, он только пожал бы плечами. Секту Беньямин оставил в прошлом с такой легкостью и небрежностью, что София невольно завидовала ему.

Ну а потом случился инцидент с письмом. Однажды утром в щель для писем в ее входной двери упал неподписанный белый конверт. Взяв его в руки, София нащупала внутри нечто твердое, продолговатое и тонкое. Распечатав конверт пальцем, она засунула внутрь руку и вытащила ручку. На одном конце виднелись отчетливые следы зубов, у основания была намотана тонкая резинка. В голове зашумело. София заставила себя сесть в кресло. Ручка была ее собственная — одна из тех, которыми она пользовалась в офисе Освальда. Эта ручка показалась Софии настолько знакомой, что вместе с ней вернулось чувство стресса, которое она испытывала тогда. Никакого письма в конверте не было. Зачем кто-то взял на себя труд прислать ей такое идиотское послание?

В тот момент, когда София положила ручку на журнальный столик, в телефоне звякнула эсэмэска. Краткое сообщение с неизвестного номера.

«Напиши тысячу раз „прости“ за всю ту ложь, которую ты о нас распространяешь».

Быстро поднявшись, София подошла к окну и выглянула наружу, но никого не увидела. Она открыла входную дверь, но в коридоре было пусто; через окно падал мягкий рассеянный свет. Ее окружала невыносимая тишина — на мгновение показалось, что она находится в полном вакууме. Собравшись, София поспешила на работу. Но весь день мысли о ручке рассеивали ее внимание.

В ее телефоне рос список неотвеченных сообщений. Теперь София сидела в парке перед библиотекой после напряженного трудового дня. Достав из кармана телефон, она обнаружила в нем тридцать непрочитанных эсэмэсок.

Весна пришла рано. Еще только начало апреля, а в парках уже зазеленела трава, и на клумбах распустились нарциссы. Все освещалось бледным мягким светом. Где-то высоко в небе медленно скользил самолет. София была в парке одна. Затишье казалось ей неестественным. Когда ее взгляд окинул по-весеннему прозрачное голубое небо, на душе возникло ощущение легкости. Скоро лето. Приближается годовщина с того дня, как она покинула секту. И она по-прежнему свободна.

Разобравшись со всеми эсэмэсками, София оставила сообщение от Симона напоследок. Остальные казались менее значимыми, хотя одна была от Стрида, где он указывал время своего прибытия в Лунд на следующий день. Грудь сдавило, когда София прочла то, что написал Симон. Как всегда, очень кратко, но предельно ясно.

«Освальд снова правит „Виа Терра“ — через Мадде. Нацистская дисциплина и наказания, еще хуже, чем раньше. Бенни ведет проект, призванный отравить тебе жизнь. Позвони, когда будет время. Но не прямо сейчас. Посылаю это с их территории. Собака — старый толстый сенбернар, не сторожевой пес».

Страх, который она испытывала сейчас, пока не казался необоримым. До того, как София попала в секту, нападавший на нее страх казался более размытым, с ним труднее было справляться. Порой она чувствовала себя совсем парализованной. Сейчас же страх заставлял ее немедленно искать выход. Вся жизнь в «Виа Терра», особенно под конец, вертелась вокруг того, чтобы находить выход. В этом София достигла совершенства: втихомолку доспать, сидя на крышке унитаза; украсть немного еды на кухне, когда от мысли о рисе и бобах начинает тошнить; за сотую долю секунды придумать убедительную ложь, если Освальд застанет ее в тот момент, когда она пытается что-то разнюхать… Выход есть всегда — этому София научилась на своем опыте. А затем следующий шаг — повернуть страх в свою пользу. В этом она тоже преуспела.

Именно это ей предстояло сделать теперь. Она задалась вопросом — можно ли узнать что-то еще по поводу проекта, о котором писал Симон? Использовать это, чтобы засадить их. Или, по крайней мере, вырваться на шаг вперед…

София решила позвонить Симону. Он тут же снял трубку.

— Как тебе удалось все это выяснить? — выпалила она.

— И тебе привет. Кстати, у меня все хорошо — спасибо, что интересуешься.

— Да ладно, Симон, к чему формальности… Ясное дело, у тебя все хорошо. А вот у меня все плохо — эти уроды не оставляют меня в покое. Так что рассказывай.

Слушая его рассказ, София поднялась и пошла в сторону дома. Когда Симон закончил, у нее буквально подкосились ноги; пришлось снова сесть на скамейку. И дело даже не в самом проекте — вся эта дьявольская машина снова закрутилась. Передышка продолжалась слишком долго…

Симон негромко кашлянул.

— Ты меня слушаешь?

— Да-да, просто задумалась… Как думаешь, можно достать этот отчет?

— Могу зайти в будку к Бенни и попросить его дать мне копию.

— Перестань прикалываться! Хотя… я знаю, как его достать. Эллис может взломать их компьютеры. Они ведь взломали мой, верно? Вот и будем квиты.

— А как ты потом объяснишь, каким образом этот текст попал к тебе?

— Ну, ты всегда мог пройти мимо во время прогулки и найти копию, которую унесло ветром, как было с первой бумагой… Можем даже запачкать ее, чтобы все это выглядело еще достовернее.

— С тобой чертовски весело, ты знаешь об этом?

— Спрошу у Эллиса и сообщу тебе чуть попозже. Да, и пока не забыла — у тебя там все хорошо?

— Лучше не бывает. Весна идет. Для меня это лучшее время.

В каком-то смысле София знала, что так и будет. У них коварные планы по поводу нее, этого можно было ожидать. Если б только она могла выяснить, что они затевают!

Подойдя к дому, в котором находилась ее квартира, София сразу же заметила беспорядок. Кто-то открыл контейнер с мусором и разбросал все по газону. На боковой стенке контейнера было написано:

К горлу подступила тошнота; Софии захотелось прислониться к контейнеру, чтобы ее вырвало. В том самом месте, где это случилось с ней в прошлый раз, когда она обнаружила разрезанный мешок с отходами. Остатки высохшей еды до сих пор виднелись на газоне. Она присела на корточки, прижала ладони к животу и несколько раз сглотнула. Затем заставила себя встать и сфотографировала контейнер на мобильный телефон. Собрала пакеты с мусором и выкинула обратно в контейнер. Из пакетов из-под молока, консервных банок и бутылок лимонада что-то протекло, и пальцы стали отвратительно липкими.

Едва войдя в подъезд, София увидела надпись на своей входной двери:

Слово было написано черным спреем, размашистым почерком и покрывало полдвери. А вторая надпись, еще более крупными буквами, — на двери у Альмы:

Полиция пообещала приехать очень быстро. Сфотографировав двери, София вышла и села у дома, ожидая стражей порядка. Позвонила Беньямину. Ее даже порадовало, что тот в ужасе охнул, когда она рассказала ему о случившемся. Теперь он поймет, что есть дела поважнее, чем скучная вечеринка у его сестры. Но когда Беньямин предложил немедленно приехать в Лунд и остаться у нее на ночь, София сказала «нет». Получится очень поздно, и потом, она по-прежнему на него злится. К тому же София подумала, что они могут начать снова ссориться из-за той вечеринки, а после событий сегодняшнего дня она чувствовала себя выжатым лимоном. Ее бросало то в жар, то в холод, она ощущала тошноту и задавалась вопросом, не заболевает ли.

Дом, в котором жила София, имел два этажа и четыре квартиры. Альма и она сама жили на первом этаже. С жильцами со второго этажа София ни разу не разговаривала, только сталкивалась с ними иногда на лестнице и здоровалась. Наверху жила молодая пара, а еще мужчина с таксой. Парочка, похоже, почти не бывала дома. Зато теперь в парке за домом появился мужчина с таксой. Собака тянула его за собой, так что он быстро шагал вперед, слегка сгорбив спину. Увидев Софию, остановился.

— Всё в порядке?

— Да… то есть нет. Кто-то устроил тут такое… Разбросал мусор, написал спреем гадости на двери у Альмы и у меня… Я вызвала полицию.

Мужчина встревоженно нахмурил лоб.

— Я видел этот беспорядок, когда проходил мимо. У меня ишиас, так что я не мог наклониться и собрать мусор. Подумал, что кто-нибудь другой… — Он посмотрел на нее с виноватым видом.

— Ничего страшного, я все убрала.

— Хотя пару часов назад, когда я шел в магазин, всего этого еще не было, — добавил сосед и покачал головой.

Тут Софию поразила мысль, что тот, кто это сделал, стоял при свете дня и разбрасывал мусор из контейнера или наносил спреем надписи, несмотря на риск быть замеченным. Такая дерзость пугала.

— Ты не заметил, тут никто не проходил?

Мужчина задумался.

— Кстати, было дело… Но он не выглядел подозрительно. Какой-то молодой парень спускался вниз по лестнице. Я видел его только со спины. Но он был хорошо одет — и точно не Юнас из четвертой квартиры, который всегда в джинсах и толстовке с капюшоном. Этот был в костюме.

— Ты не мог бы остаться и побеседовать с полицией? Пожалуйста!

Мужчина кивнул, и тут как раз подъехала машина. Женщина-полицейский, вышедшая из нее, виновато улыбнулась Софии и покачала головой, увидев текст на контейнере. Она была невысокая и мускулистая, с черными волосами, собранными в строгий хвостик, светло-карими глазами и изящными бровями, образующими две идеальных дуги. В одной ноздре она носила кольцо. Протянув руку, представилась как Андреа Клаэссон.

— Я убрала мусор, — призналась София. — Наверное, мне не стоило…

— Всё в порядке, — ответила Андреа.

Для начала она расспросила мужчину с собакой, который вспомнил, что у незнакомца, которого он видел на лестнице, был рюкзак, не сочетавшийся с костюмом. В целом же словесный портрет мало что давал. Средний рост, короткие волосы, светлый шатен — это мог быть кто угодно.

Они вошли в подъезд. Андреа поморщилась при виде текста на двери. Альма высунула голову из-за двери, и они переговорили с ней. Она ничего не видела и не слышала, поскольку у нее работал телевизор, но Альма нисколько не казалась возмущенной — напротив, скорее возбужденной по поводу того драматизма, который принесла с собой София в их тихий спальный район.

— Надеюсь, вы их задержите, — сказала она Андреа. — София, ты должна рассказать ей о той жуткой секте, ведь это наверняка они.

Андреа и София зашли в ее квартиру и сели за кухонный стол. София вывалила все, от того момента, как сбежала из «Виа Терра», до событий сегодняшнего дня. Это было все равно что выплеснуть всю воду из ведра — договорив до конца, она ощутила внутри полную пустоту. Отметила, как во время ее рассказа менялось выражение лица Андреа. Сперва проблеск узнавания в глазах — она наверняка слышала про «Виа Терра». Потом в ее взгляде появилась решительность.

Когда София закончила свой рассказ, Андреа поднялась так резко, что стул с глухим стуком упал.

— Все это ужасно. Прошу прощения, что мы не отнеслись к этому делу с должным вниманием. Обещаю, мы этим займемся. — Она дала Софии свою визитную карточку. — Звони мне напрямую, если еще что-нибудь случится. В любое время дня и ночи.

Стоя у окна, София смотрела вслед полицейской машине, удалявшейся от дома. Снова подступило одиночество. Тут ей почудилось что-то за мусорным контейнером… на парковку перед домом падала длинная тень. Открыв окно, София выглянула наружу, рассмотреть, что это. Раздался резкий звук, заставивший Софию вздрогнуть, и пустая железная банка покатилась по асфальту, гонимая ветром. Тень исчезла. София закрыла окно, в очередной раз проверила, заперта ли входная дверь. Поняла, что ей холодно. Сердце стучало так, что отдавалось в сонной артерии. София включила телевизор, опустила жалюзи, но не могла найти себе места. В конце концов съела бутерброд, стоя в кухне, и выпила банку крепкого пива, чтобы хоть как-то снять тревогу.

В тот вечер ей долго не удавалось заснуть. Снаружи все время чудились какие-то звуки. Ей так не хватало Беньямина… Зачем она сказала ему, чтобы он не приезжал?

На следующий день София взяла отгул — в двенадцать должен был приехать Магнус Стрид. Утром она купила краску и замазала надписи. К счастью, и двери, и контейнер были серого цвета — пары слоев краски хватило, чтобы скрыть бранные слова. Едва София успела отмыть остатки краски и переодеться, как уже настало время встречать Магнуса. Она понеслась на велосипеде на вокзал.

Увидела его сразу, едва выйдя на перрон. Стрид шел вразвалку, словно медведь, нагруженный сумками и штативами, и громко рассмеялся, заметив Софию.

— Ну что ж, давай покажем этому негодяю Освальду!

Материал для статьи они собрали во второй половине дня — Магнус сфотографировал Софию в библиотеке и дома, записал ее рассказ обо всем случившемся. Просмотрел все материалы, которые она собрала по поводу процесса над Освальдом, — копии полных ненависти сообщений, снимки надписей на дверях и мусорном контейнере. Собрав все в папку, перебросил ее фотографии на свой ноутбук.

Закончив, они пошли поужинать где-нибудь в центре Лунда.

— Пойдем куда-нибудь, где можно спокойно поговорить, — предложил Магнус.

Они отправились в почти пустой тайский ресторан на Главной площади, где, как знала София, вкусно готовили.

— Послушай, может быть, тебе стоит подумать о том, чтобы уехать? — произнес Магнус, когда они покончили с едой. — Отвлечься от всего этого, сменить обстановку…

— Что? Но ведь это все равно что сдаться!

— Вовсе нет. У тебя будет передышка. Ведь это не означает, что ты не можешь продолжать вести свой блог и отравлять жизнь Освальду.

Некоторое время София обдумывала эту идею. Но мысль о том, чтобы бросить все, что она создала для себя в Лунде, оказалась невыносимой. Работа, близость к родителям, квартира…

— Может быть. Я подумаю.

— Ты ведь догадываешься: то, что они предпринимают против тебя, — не новость. Они преследуют всех, кто их критикует.

— Что ты хочешь сказать?

— Когда я писал ту статью про «Виа Терра», они делали все, чтобы испортить мне жизнь. Наняли частного детектива, который круглосуточно следил за мной, рылись в моем мусоре, взламывали мою электронную почту, а в газеты, с которыми я работал, рассылали ужасные письма обо мне. Скажи, что ты ничего об этом не знаешь! Ведь ты два года работала с Освальдом.

София мысленно вернулась в офис Освальда. Встречи с Буссе, начальником отдела этики. Большой архив с папками, где хранилась вся личная информация обо всех, когда-либо побывавших в «Виа Терра». Ясное дело, София знала, что за Стридом следили, но тогда она воспринимала это по-другому. Между строк имелось в виду, что «Виа Терра» безжалостно боролась со своими врагами — ведь те, кто хотел остановить «Виа Терра», стремились навредить всему человечеству.

— Да, но тогда мне казалось, что это правильно… Хотя деталей я не знала, — поспешно прибавила она.

— Знай, что Освальд располагает почти неограниченными финансовыми возможностями. Я немного разузнал о его делах. Он унаследовал миллиарды после гибели своей семьи во Франции. Кроме того, «Виа Терра» приносила хорошую прибыль — народ выкладывал кругленькие суммы за его так называемые программы. Думаю, он — один из самых богатых людей в Швеции. Поэтому легко может оплатить самые чудовищные услуги. Тебя Освальд воспринимает как комарика, которого в любой момент запросто может прихлопнуть.

Он сделал паузу и взглянул на Софию, прищурившись из-под непокорной челки.

— Но именно поэтому все так интересно. Это дерзкий вызов, понимаешь? Быть тем самым маленьким комариком, который постоянно жужжит, раздражая его, и кусает, когда Освальд менее всего этого ожидает. Комариком, которого он не сможет прибить.

Приятная атмосфера, царившая между ними в течение дня, теперь немного омрачилась. Журналист задел что-то, чего София сама не осознавала, — прикоснулся к тому, что царапало ее изнутри, хотя она не хотела в этом признаваться.

— Да, но почти все говорят мне, чтобы я оставила все это позади…

— Ясное дело, что говорят. «Просто иди дальше…» Я сам слышал это тысячу раз. Но в мире слишком много дерьма. Некоторые из нас не могут спокойно смотреть на то, как жирные негодяи садятся на шею слабым. Вот и всё. Мне кажется, ты тоже такой человек. Просто прими это.

Некоторое время они сидели молча. София вспомнила, как впервые познакомилась с Магнусом Стридом. Освальд думал, что тот приехал в «Виа Терра», чтобы написать о них хвалебную статью. Все были буквально потрясены, когда статья вышла в свет. У Освальда началась паранойя, он стал срывать свой гнев на персонале…

— Но мне с самого начала показалось, что ты блефовал, когда приехал в «Виа Терра» и делал вид, что тебе интересно, — проговорила она.

— Но ведь я действительно всем интересовался, София! Я вошел в ворота совершенно непредвзятым человеком. Но то, что я увидел, вызвало у меня тошноту. Знаешь, что меня ужаснуло больше всего?

— Нет. Что?

— Девушки. Парни, работавшие там, казались идиотами, роботами. Они считали, что Освальд крут, и пытались подражать ему. Но девушки были в совершенно безнадежном положении. Их тянуло к нему, как мух на мед. Я был потрясен тем, как он обращался с девушками.

София почувствовала, как румянец разливается по ее лицу — по щекам, до самого лба. Магнус заметил это.

— Ну, ты-то его в конце концов раскусила, не так ли? А теперь подумай о тех, кто по-прежнему там и молится на него как на божество…

— И как, по-твоему, я должна поступить?

— Не удаляй свой блог. Продолжай писать. Пиши обо всех преследованиях. Выкладывай фотографии. Я бы на твоем месте подумал, не хочешь ли ты создать книгу. Ты ведь любишь писать.

— Об этом я уже думала. Хотела написать триллер об усадьбе на острове. В них было что-то зловещее — в том семействе, которое там жило раньше. Ведь Освальд — сын последнего графа. У меня сложилось впечатление, что там что-то произошло, когда он был еще ребенком… Существует семейная хроника, в которой содержится ответ, но она у Освальда.

— Вот видишь! Тебе есть чем заняться. Начни собирать сведения. Просто невероятно, сколько всего можно найти в интернете… Но если станет тяжело, уезжай. Однажды все останется позади, я уверен. Моя статья вызовет реакцию. Будь готова. И звони, если нужно будет с кем-нибудь поговорить.

Когда на следующее утро София смотрела вслед уходящему поезду, увозящему Магнуса, то чувствовала себя совсем другим человеком — членом команды, которая никогда не отступит.

Прямо с вокзала она отправилась на работу. Была пятница, в библиотеке царило затишье, и это дало ей время обдумать слова Магнуса. София осознала ту внутреннюю борьбу, с которой ей пришлось иметь дело после того, как она покинула секту, — не все одинаково обращаются с травматическими переживаниями, и она явно не из тех, кто может оставить все позади, лишь пожав плечами.

По пути с работы София погрузилась в мысли о том, как она проведет уик-энд. Беньямин не приедет, и она взяла в библиотеке несколько книг.

Выходные… Она принимает ванну, а потом сидит и читает на диване с чашкой кофе… София подумала обо всех тех, кого позабыла за последнюю неделю, — родителей, Вильму, Симона; представила себе, как она поговорит с ними, и даже, возможно, с Беньямином, если тот уже немного успокоился…

У ее подъезда стояла припаркованная машина. Беньямин, стоявший прислонившись к машине, просиял, увидев Софию.

— Ты здесь!.. А как же вечеринка твоей сестры?

— Для меня куда важнее увидеть тебя.

София как раз собиралась броситься ему на шею, но он остановил ее, подняв ладонь.

— Подожди. У меня для тебя подарок.

— Что?

— Стой так, не двигайся.

Беньямин медленно открыл дверцу машины.

Из машины пулей вылетел щенок и запрыгал, как мячик, по газону, а затем с безграничным энтузиазмом кинулся к Софии. Он был маленький, коричневый с белым, на коротких лапах. Одно ухо стояло торчком, второе висело. Щенок был некрасивый, но забавный.

— Скажи, что это шутка, Беньямин. Я не могу держать собаку.

Беньямин расстроился.

— Да нет же, тебе обязательно нужна собака. Он будет охранять квартиру.

— Вот этот? Ты шутишь?

София посмотрела на песика, который сидел, преданно уставившись на нее, бесперебойно виляя хвостом.

— Нет, я не шучу. Это помесь терьера с датско-шведской фермерской собакой; он точно будет охранять, у них это в генах.

— Ты имеешь в виду — остервенело лаять каждый раз, когда кто-то проходит по лестнице или мимо дома?

— Нет. Заводчица, у которой я его купил, сказала, что он научится распознавать звуки. Потом он будет предупреждать тебя только о необычных звуках.

— И сколько на это потребуется времени?

— София, посмотри на него. Он тебя уже обожает. Я не хочу, чтобы ты оставалась одна.

Песик, не спуская с нее глаз, тихонько заскулил. Она присела и погладила его. Шерстка у него оказалась мягкая и гладкая, а нос, уткнувшийся в щеку Софии, — прохладный и влажный.

— Ничего не выйдет, Беньямин. Я не могу держать собаку. Я же работаю целыми днями.

— Я уже переговорил с твоей соседкой Альмой. Она дважды в день выходит на прогулку и с удовольствием будет брать его с собой.

— Ты не имеешь права вступать в сговор с моими соседями!

— Ей показалось, что все это забавно. Она пригласила меня выпить кофе. А потом заставила меня рассказать, как я сбежал из «Виа Терра». Мне пришлось повторить всю историю дважды.

— Все это ужасно глупо…

— Напротив, исключительно разумно.

— Как его зовут?

— Дильберт.

Песик поднял глаза и навострил висячее ухо. А потом накинулся на Софию в приступе неподдельной любви.

На Центральном вокзале было холодно, гуляли сквозняки. Анна-Мария решила зайти в кафе и сесть как можно дальше от небольшой группы людей.

Поначалу она намеревалась лишь заглянуть, посмотреть, с кем встречается Освальд. Но потом любопытство взяло верх. Если он заметит ее, она может сделать вид, что зашла выпить кофе по пути в Стокгольм. У нее ведь там есть клиенты. Словно Освальд не раскусит эту ее ложь… Снова вернулась навязчивая мысль — что она затеяла нечто немыслимое. Солнечные очки в такой пасмурный день и высоко поднятый воротник, как у шпионки из сериала… Но она не смогла просто остаться в стороне. Бродила туда-сюда по квартире, не находя себе места; отгрызла пару ногтей, ненавидя себя за то, какой стала… Но момент, о котором она так мечтала, уже близок. Анна-Мария видела это в его глазах. Почувствовала, что вопрос уже готов слететь у него с языка. Ничто не должно угрожать тому, что их сейчас объединяет.

Их отношения улучшились с тех пор, как она стала поставлять ему записи. Маленькие клипы о супертоскливых вечерах Софии Бауман. По большей части эта дрянь просто сидела на диване и читала. Пару раз камера поймала ее и ее парня, когда они трахались, как безумные, на диване. Если это не заставит Франца испытать отвращение, то Анна-Мария уже и не могла придумать ничего больше.

В первый раз, когда она принесла ему записи и рассказала о камере, он поначалу выглядел возмущенным.

— Что ты натворила, черт возьми? Совсем ума лишилась?

Но вскоре в уголках его рта заиграла улыбка, в глазах мелькнул недобрый огонек. Франц жадно вырвал у нее из рук диск. В тот день, когда она собиралась уходить, он обнял ее и шутливо поцеловал в мочку уха.

— Ты суровая, Анна-Мария. Люблю суровых девчонок.

Когда она повернулась, чтобы уйти, он шлепнул ее по попе, отчего по всему ее телу пробежала волна наслаждения.

Ей казалось вполне естественным, что она будет сопровождать его в первую увольнительную. Поняв, что Франц собирается ехать без нее, Анна-Мария совершенно утратила самообладание. Но в его устах все звучало совершенно разумно.

— Есть люди, с которыми я должен встретиться. Ведь мы с тобой встречаемся чуть ли не каждый день. Когда ты наконец поймешь, что мы и так вместе? Ты ведь не собираешься меня ревновать, когда я выйду? Я этого не вынесу.

— Нет-нет, я не буду ревновать, — заверила она его, в то время как перед глазами промелькнули бесчисленные образы женщин. Красивые женщины с Освальдом во время его увольнительных…

— Вот и хорошо. Прочти еще раз тезис номер два. О том, что ты — это твое прошлое. И сбавь обороты. Некрасиво, когда ты так закусываешь губу. Расслабься, черт возьми!

Так что она сдалась, как обычно, и подумала о хорошем — ведь он сказал, что они вместе. Он и она против всего мира. Это он объяснял ей не раз…

Медленно повернувшись, Анна-Мария посмотрела в сторону небольшой группы людей. В темных очках все казалось темным, однако она узнала людей за столом. Тощий долговязый Буссе из «Виа Терра», от которого всегда пахнет по́том. Мадлен, глупая девушка с белыми ресницами. И еще лузер, но на этот раз не в тапках и джинсах, а в костюме, как ни странно. Охранник стоял на почтительном расстоянии, прислонившись к стене. Голос Франца зазвучал на весь ресторан. Он околдовал группу своим авторитетом и пылом. Рассказал что-то, от чего они захохотали. Другие вокруг них стали оборачиваться, невольно прислушиваясь. Некоторые узнавали его; Анна-Мария увидела, как две девушки уставились на Освальда и зашептались.

Внезапно она осознала, в каком напряжении находилась в последнее время, и расслабилась. Ведь это разговоры о работе, а не свидание с женщиной. Теперь осталось только незаметно выскользнуть из кафе.

Выйдя, она задержалась снаружи. Внезапно услышала рядом голос Франца и замерла. Медленно обернулась и увидела, как он выходит из кафе в сопровождении остальных. Анна-Мария едва успела отвернуться. Услышала, как он шутит, а остальные смеются, чуть слишком громко. Стало быть, встреча прошла хорошо. Анна-Мария не удержалась от соблазна последовать за ними. Она не спускала глаз с широкой спины Освальда. Дала им чуть-чуть уйти вперед, но шла следом, пока они не вышли из здания вокзала. Франц сел в машину вместе с охранником, заявив, что отправится за покупками. Буссе и Мадлен некоторое время стояли в полной растерянности и смотрели ему вслед, потом исчезли в толпе. Лузер помахал вслед машине Освальда и тут же сел в другую, отполированную до блеска. Анна-Мария дождалась, пока все уехали.

По каким-то непонятным причинам в голове у нее всплыла аналогия с паутиной, которую использовал Освальд. И тут Анна-Мария все поняла. Все эти нелепые личности застряли в его паутине. Как и София Бауман. Они следуют малейшему его движению, когда он тянет за ниточки. Но он и она, Анна-Мария, сидят наверху и управляют всем происходящим. Поэтому она не понадобилась ему во время увольнительной. Как она раньше не поняла? Что она тут делает в таком идиотском наряде?

Однако, вернувшись в свою квартиру, Анна-Мария по-прежнему не находила себе места. Ей очень хотелось снова его видеть, но до этого момента оставалось еще несколько дней. И что-то еще не отпускало, мешало, как камешек в туфле… Анна-Мария решила прокатиться на мотоцикле — от этого в голове всегда прояснялось.

«Харлей» она привезла из Лондона. Он обошелся ей в целое состояние, но стоил того. После окончания университета Анна-Мария позволила себе год свободы и уехала в Лондон. Когда она прикатила на встречу однокурсниц на мотоцикле, в полном кожаном прикиде, подруги назвали ее the bitch layer from hell[3]. Ей это прозвище понравилось. Только у одного человека есть еще более красивый «Харли-Дэвидсон» — и это Франц. Он попросил ее присмотреть за своим мотоциклом в «Виа Терра». У Анны-Марии сердце замерло, когда она увидела в гараже роскошный блестящий «Харлей». Специальный дизайн сиденья, простой и вместе с тем изысканный, уникальный стиль… Анна-Мария знала, что Франц пользовался им только в особых случаях. Для длительных поездок он брал «Хонду Шэдоу 1100» — тоже неплохая машина. Но «ХД» — это просто шедевр.

Франц пришел в восторг, когда она рассказала, что у нее тоже есть «Харли-Дэвидсон».

— Вот видишь! — произнес он. — Я же сказал — мы созданы друг для друга.

Переодевшись в кожаную куртку и сапоги, Анна-Мария почувствовала себя сексапильной. Стоял солнечный и прохладный весенний день, дождей давно не выпадало, так что земля была сухая, а гравий приятно хрустел под толстыми подошвами. Понадобилось время, чтобы выбраться из города, однако Анна-Мария знала дорогу за городом, на которой могла развить скорость до ста тридцати. Из-под шлема выскользнула прядь волос, хлеща ее по лицу. В голове сразу прояснилось. Каллини поняла, что именно упустила. Эту машину она уже видела раньше — ту, в которой уехал лузер. Это был «Мерседес» Освальда. Тот, который у него с двадцати лет — и такой ухоженный, что выглядит как новый. Зачем, с какой стати Франц позволил кому-то садиться за руль этой машины? Или ее просто надо было отогнать в сервис?

Ясность в голове сменилась глухим жужжанием. Анна-Мария снизила скорость — внезапно поездка на мотоцикле уже не казалась ей таким приятным занятием. Она вдруг осознала, что в пазле под названием «Франц Освальд» отсутствует один важный кусочек. И к этому фрагменту у нее доступа нет.

В то утро, когда должна была выйти статья о Софии, Симон пошел и купил «Дагенс нюхетер». Придя домой, он уселся в кресло и внимательно прочел статью от начала до конца — два раза. Рубрика гласила: «ПОСЛЕВКУСИЕ — жизнь после секты».

На первой фотографии София стояла, прислонившись к перилам на веранде своего дома. Ее профиль четко выделялся на фоне пасмурного неба. Второй снимок изображал ее стоящей на лестнице, прислоненной к стеллажу в библиотеке. В руке она держала книгу, которую как раз ставила на полку. Фотограф окликнул ее, и она обернулась на камеру с удивленным видом и приоткрытым ртом.

В статье был также снимок, изображавший бранные слова, написанные кем-то на ее двери. Симон знал, о чем речь, — София рассказала. Статья ему понравилась, особенно конец, где Магнус Стрид сурово прижал Освальда, утверждая, что тот управляет преступной организацией из тюрьмы прямо под носом у правоохранительных органов. В самом конце приводилась ссылка на блог Софии.

Дочитав до конца, Симон положил газету на столик, закрыл глаза и некоторое время сидел неподвижно. В домике стояла тишина. Слышалось только жужжание мухи, бьющейся о стекло. В груди росло ощущение, что он — часть чего-то большого, непонятного, и Симон не мог утверждать, что оно неприятное. Почему-то мысли его устремились к Якобу, ухаживавшему на усадьбе за животными. Симону нравился Якоб, который помимо Софии был его единственным другом в «Виа Терра». Он так и не понял, почему после рейда тот решил вернуться в секту. Подумал, что, наверное, из-за животных — ощущал то же чувство вины, как и Симон, когда забросил свои растения.

Но сейчас он отчетливо представлял себе Якоба, который наверняка стоит и слушает каждый день нудную болтовню Мадлен, и терпит все это ради животных. От этой мысли Симон не находил себе места. Ему захотелось достучаться до Якоба, передать ему сообщение — что для тех, кого сейчас изнуряют непосильным трудом, существует жизнь и за стеной.

Выйдя в кухню, Симон стал копаться под раковиной, пока не нашел то, что искал: коробку из «Адлибрис». Он много читал — по книге в неделю, иногда по две. Поскольку на острове не было библиотеки, а на материк ему ездить не хотелось, Симон заказывал их по интернету. Этому навыку его научила София — теперь это очень пригодилось. К тому же он не знал, на что тратить зарплату на острове. Бесплатное питание в пансионате, служебная жилплощадь, а из одежды требуется только рабочая… Каждый раз Симон радовался, когда по почте приходил очередной заказ, — это особое чувство, когда он открывал коробку и оттуда появлялась книга, словно друг, пришедший, чтобы скрасить на время его одиночество.

Симон подошел к письменному столу и положил на него коробку. Поискал на полке, нашел книгу, пришедшую в этой посылке, — это была книга об органическом земледелии, которую он уже прочел. Принес газету, лежавшую на журнальном столике. Усевшись за стол, вырезал статью о Софии. Потом вернулся к журнальному столику, нашел газету со статьей о себе самом и вырезал ее тоже. Сложив обе статьи, вложил их в книгу. Она была большая, с цветными картинками, так что статьи не бросались в глаза, но теперь стала немного толще. Симон снова подошел к раковине и нашел пузырчатую пленку, в которой пришла посылка, обернул его вокруг книги и залепил скотчем. Выглядело все это немного небрежно, но с этим он уже ничего не мог поделать. Положив книгу в коробку, Симон запечатал ее, с большим трудом соскоблив наклейку со своим именем. Открыл на компьютере новый документ, написал: «Якоб Рунессон» и адрес усадьбы. Распечатав документ, вырезал прямоугольник нужного размера и приклеил на коробку там, где раньше было его имя. Отправителем по-прежнему значился «Адлибрис», все выглядело очень правдоподобно. Симон задумался, сочтут ли охранники «Виа Терра» подозрительным то, что их скотник заказывает книги по органическому земледелию, — и рассмеялся. Подумал, что они слишком глупы. Но Якоб наверняка догадается, кто послал ему пакет, когда увидит статьи.

В деревенском магазинчике девушка за кассой сказала ему, что по субботам они, строго говоря, не принимают отправления. Симон оглядел пустой магазин и спросил, нельзя ли все же сделать исключение. Тут девушка улыбнулась и ответила, что, конечно, ради Симона она готова сделать исключение. Ему почудилось, что она слегка покраснела, и тут Симон заметил, что девушка хорошенькая.

— А ты не будешь писать на посылке имя отправителя? — спросила она.

— Нет-нет, пусть так и будет. Просто пересылаю другу книгу.

Выйдя из магазина, Симон ощутил прилив радостного возбуждения. Шпионить за сектой было увлекательно. А попытаться таким дерзким образом наладить прямой контакт, что было категорически запрещено, — вообще круто.

В тот вечер Симон поговорил с Софией и поздравил ее с выходом статьи.

— У меня в блоге столько просмотров и комментариев, что я даже боюсь туда заглядывать, — рассказала она.

На заднем плане раздался собачий лай.

— Ты на улице?

— Нет, я дома.

— Ты завела собаку?

— Нет, мне подарил ее Беньямин. Думает, что пес будет меня охранять. Песик страшненький на вид, но в нем есть что-то особенное. Похоже, он решил, что будет обо мне заботиться.

— Здорово. Приятно слышать, что у тебя теперь есть собака.

Симон рассказал ей о посылке, и она рассмеялась.

— Скоро ты сможешь подрабатывать частным детективом.

Этот разговор Симону хорошо запомнится — еще долго после этого случая он не услышит в голосе Софии такой радости.

Поскольку весна вступила в свои права, рабочие дни у Симона стали длиннее, и он часто работал семь дней в неделю. Теперь, плюс к трем теплицам, у него появились заботы о посадках в открытом грунте. К тому же все должно быть в идеальном виде к конкурсу экологического земледелия, куда он послал заявку.

Однажды в конце апреля Симон вернулся в свой домик в девять вечера. Уже начало смеркаться, и он мечтал только об одном — поскорее положить голову на подушку. Он знал, что заснет немедленно. Принял горячий душ, накинул халат и сел на диван, чтобы перелистать газету, прежде чем пойти спать.

Тут в дверь постучали. Сперва Симон подумал, что это Инга Херманссон, но стук показался ему суровым и нетерпеливым. Некоторое время он колебался. В пансионате не было человека, который мог бы разыскивать его так поздно вечером, и у него не возникло ни малейшего желания вставать, откладывать газету и идти открывать. Однако он с тяжелым вздохом все же открыл.

На пороге стоял Бенни из «Виа Терра».

Идя по улице, София постоянно ощущала, что за ней следят. Все начиналось с покалывания в затылке, которое распространялось по всему позвоночнику. Чувство было такое острое, что ей приходилось останавливаться и оглядываться по сторонам. Но все казалось таким же, как обычно. Вокруг идут куда-то люди, никто даже не смотрит в ее сторону. Поначалу ей даже подумалось, что у нее приступ паранойи. Но в один из дней она заметила машину.

Домой София в тот день вернулась поздно, уже смеркалось. Дильберт долго пробыл один, и она торопилась войти в квартиру. Однако остановилась на парковке. Снова это чувство… Словно холодный ветерок на затылке.

Машина стояла на парковке перед домом. Обычная черная «Вольво», но взгляд Софии почему-то остановился на ней. В салоне горел свет. Виднелись смутные очертания мужчины. Вибрация, шедшая от него, заставила Софию поежиться.

Она вошла в квартиру, заметив, что рука дрожала, когда она вставляла ключ в замочную скважину. Дильберт кинулся к ней со своим обычным энтузиазмом. София не стала его останавливать. Песик поражал ее — казалось, это он взял ее под свою опеку, а не наоборот. Следовал за ней, как опытный партнер в танце, всегда рядом, всегда близко, никогда не мешая. Всего через пару дней Дильберт научился распознавать шаги других жильцов и почтальона и не лаял на них. Казалось, он запрограммирован на распознавание посторонних звуков — словно в него встроен сенсор, реагирующий на опасность. Если София правильно его поняла, то и сейчас он сделает то же самое.

Она не стала снимать одежду и обувь. Взяла со стола блокнот и ручку. Достала из ведра пакет с мусором и вышла из квартиры в сопровождении Дильберта, идущего за ней по пятам. Как только они вышли на улицу, песик навострил висячее ухо и кинулся к машине. Он кидался на дверцу со стороны пассажирского сиденья и отчаянно лаял. София подошла и взяла щенка за ошейник. Мужчина погасил свет в салоне, но его лицо освещали фонари над парковкой: жирный, почти совсем лысый, лишь венок волос вокруг макушки, толстые губы.

Он посмотрел на нее совершенно пустым взглядом. Дильберт продолжал лаять, и София велела ему перестать. Мужчина отвернулся, так что теперь видно было только лысую макушку и валики жира.

София легко постучала в окно машины.

— Извините, я могу вам чем-нибудь помочь?

Мужчина медленно покачал головой, по-прежнему не поворачиваясь к ней.

— Это частная парковка.

Ни звука. Ни одного движения. Он просто сидел там, молчаливый и неподвижный.

— Если тебе нужен мой мусор, то вот он, — сказала София, показывая ему пакет, но мужчина не пошевелился.

Обойдя машину, она записала регистрационный номер, а Дильберт пописал на колесо. После этого пошла к контейнеру для мусора, выкинула свой пакет и с грохотом захлопнула крышку. Вернувшись в квартиру, тут же набрала номер Андреа Клаэссон, которая сразу сняла трубку.

— Под окнами моей квартиры в припаркованной машине сидит человек подозрительного вида. Он отказался со мной говорить.

— Он все еще там?

София подошла к кухонному окну и посмотрела на парковку. Машина исчезла.

— Нет, уехал. Но у меня есть словесное описание и номер машины.

— Отлично. Перешли мне.

Отослав сообщение, София опустила жалюзи и заперла входную дверь и дверь на веранду. Вышла в кухню и положила Дильберту еду, но тот не захотел есть. Вместо этого пошел к ней, запрыгнул на диван, когда она уселась там, и улегся на спину, добиваясь, чтобы она почесала ему брюшко. Щенок начал округляться — София подозревала, что Альма подкармливала его днем чем-нибудь вкусненьким. Сбросив туфли, она вытянулась на диване и закрыла глаза, постаравшись прогнать неприятные ощущения. В своей квартире София обычно всегда чувствовала себя в безопасности — раньше, но не сейчас. Теперь ощущение, что за ней следят, не испарялось, когда она возвращалась домой. Ее преследовало то же неприятное чувство, что и в секте. Постоянно чей-то взгляд. Глаза, все время следящие за ней.

София подумала, что надо все же поесть, но у нее, как и у песика, пропал аппетит, и она долго лежала так рядом с Дильбертом. От него веяло теплом и покоем, и София уже начала засыпать, но тут зазвонил мобильный телефон. Это была Андреа Клаэссон.

— Владельца машины зовут Гуннар Валин. Я его знаю. Он частный детектив. Порядочная свинья, если честно. На него не раз заявляли люди, которых он преследовал. Впрочем, этот тип не совершает насильственных действий, просто очень раздражает. Я не могу задержать его за то, что он торчал перед твоим домом, но сейчас мы, по крайней мере, знаем, что кто-то нанял частного детектива. Думаешь, за этим стоит секта?

— Ни секунды не сомневаюсь. Но что он может мне сделать?

— Скорее всего, ничего. Просто пытается запугать тебя. Впрочем, я только что поговорила с хозяином дома, и он пообещал установить камеры наблюдения.

София невольно задумалась, почему полиция вдруг стала так активно ей помогать — не связано ли это со статьей в «Дагенс нюхетер»? Впрочем, это не имеет значения — она будет благодарна за любую помощь. Какие-то нотки в голосе Андреа наводили на мысль, что ей не наплевать.

София решила игнорировать Валина, но это не получалось — он все время появлялся то тут, то там. Машина медленно проезжала мимо нее по улице или стояла на парковке, когда София выходила из библиотеки. Валин преследовал ее, словно черная тень, отравляя ее существование. Раньше ей никогда не случалось сталкиваться с такой открытой слежкой. Теперь-то она понимала, почему это так неприятно. Ощущение, что за ней все время следят чьи-то глаза, предчувствие, что это приведет к чему-то гораздо более худшему. Оттого что ничего не происходило, напряжение только нарастало. Иногда София выпускала пар, строя ему рожи, показывая средний палец или фотографируя его на телефон. Но лицо детектива оставалось неподвижным, что бы она ни делала.

На выходные, когда приехал Беньямин, Валин исчез. Наверное, тоже отправился отдыхать. Ее это раздражало еще больше, потому что она могла показать Беньямину лишь мутные фотографии в телефоне.

Гуннар Валин снова появился в понедельник. Так продолжалось несколько недель. Вечный спутник, доводивший ее до безумия… Оставшись одна в квартире, София ощущала в себе настоящую паранойю. Опускала жалюзи, запирала наружную дверь и накидывала цепочку, которую поставил Беньямин, но это не помогало. Во сне она оставляла часть сознания включенным. Иногда ей снилось, что кто-то сидит на ее постели и смотрит на нее — тогда она просыпалась, как от толчка.

Блог превратился в масштабный проект, занимавший у нее два-три часа каждый вечер. София использовала его как дневник, где описывала преследования; писала также и свои воспоминания об острове. У нее было много подписчиков, некоторых она воспринимала почти как друзей. Но были и «тролли», наверняка сидевшие в будке охранника на Туманном острове и писавшие негативные комментарии. Впрочем, их легко было узнать по чудовищной безграмотности. Похоже, никто не обращал на них внимания.

В начале мая София поехала на выходные в Гётеборг и пошла с Беньямином в парк развлечений «Лисеберг». Они покатались почти на всех аттракционах. Софию укачало, она хихикала и чувствовала себя почти свободной. Но ее радость была омрачена появлением стройной загорелой блондинки, которую Беньямин представил как «Сиенну, коллегу по работе». Блондинка выглядела лет на восемнадцать, красовалась в джинсовых шортах, начинавшихся на пару сантиметров ниже пупка, босоножках с каблуками-шпильками и голубой кожаной куртке. Коротко подстриженные волосы, большие голубые глаза… Просто красотка! София тут же почувствовала раздражение. Уже одно это имя — Сиенна[4]… Все равно что называться Лазурь или Умбра. Каким-то образом это подтверждало, какой наивной и глупой является обладательница этого имени. Сиенна бросала на Беньямина восторженные взгляды и косилась на Софию. Хотя Беньямин уверял ее, что Сиенна просто коллега, Софии показалось, что его взгляд чуть дольше, чем стоило, задержался на ее оголенном животе. Беньямин слишком легкомыслен и безответственен, чтобы устоять перед таким соблазном, как Сиенна. София не дура. Это всего лишь вопрос времени.

С тяжелым чувством София попрощалась с Беньямином. Она нежно и искренне любила его, но Беньямин слишком прям и простоват. Иногда София задумывалась, не наскучит ли ей с ним, не выяснится ли в один прекрасный день, что у них нет ничего общего.

Он проводил ее до вокзала, и они долго целовались на перроне. Ладонь Беньямина скользнула ей под блузку. София крепко прижалась к нему, так что он чуть слышно застонал. Внезапно ей расхотелось ехать домой. Она даже подумала о том, не вернуться ли в комнатку Беньямина в квартире его сестры. Однако София по-прежнему немного дулась на него из-за Сиенны. К тому же в понедельник на работу.

В поезде всю дорогу домой она сидела и размышляла. Дильберт, сопровождавший ее в поездке, почувствовал настроение хозяйки. Он вертелся, пытался запрыгнуть ей на колени, хотя София несколько раз ссаживала его обратно на пол.

Воздух в Лунде показался ей студеным и сырым; холод моментально забрался под тонкую блузку. Она заспешила, волоча за собой Дильберта, который желал останавливаться и обнюхивать каждый островок травы. Но едва они вошли в подъезд дома, пса как подменили. Он рвался с поводка и активно принюхивался, словно учуял в подъезде дикого зверя. В конце концов ей пришлось взять его на руки и внести в квартиру.

София подняла с коврика у двери почту, пришедшую в пятницу, и положила на журнальный столик. Заметила среди рекламы маленький белый конверт с написанным от руки адресом, но решила открыть его позже. Она устала, проголодалась и мечтала поскорее распаковать вещи. Дильберт упорно обнюхивал щель под дверью. Даже когда София положила ему в миску еду, он не оставил это странное поведение.

— Да что же ты там вынюхиваешь? — спросила она пса. Но тот не обратил на нее внимания, целиком поглощенный каким-то новым запахом.

София погрела себе макароны и съела их, даже не садясь за стол. Приняла душ, надела халат, но все равно чувствовала себя грязной и липкой. Позвонила Беньямину, однако попала на автоответчик. В мозгу снова всплыл образ Сиенны с обнаженным животом. София наговорила сообщение, сказала, что уже соскучилась по нему. Почувствовала себя бесконечно усталой, легла на диван и отключилась.

Она не знала, сколько проспала, но проснулась от рычания и гавканья Дильберта. Шерсть у него на спине встала дыбом. София поняла, что за дверью кто-то есть. Тут что-то с грохотом упало на пол, а потом раздался треск. Пес жалобно заскулил. София не успела даже разглядеть предмет, заброшенный ей в квартиру, потому что всю прихожую тут же окутало дымом.

Тело сработало на автопилоте — София рванулась вперед, схватила собаку и кинулась сквозь дым наружу, остановившись только на улице. Она была босиком, в одном халате, и держала под мышкой пса, продолжавшего лаять.

Когда София оказалась во дворе, ее охватил озноб. Все тело сотрясалось. Мгновение, когда дым разнесся по квартире, снова и снова проносилось перед глазами; от этого у нее закружилась голова. София покачнулась и упала вперед, ударившись коленями об асфальт. Села, обхватив себя руками. Холодный воздух обжигал щеки, драл легкие. Внезапно у нее застучали зубы. Мышцы ей больше не подчинялись, все тело словно вышло из строя.

Потом она ощутила на щеках что-то мокрое. Она плачет… Почему она плачет?

В окне клубился дым, охвативший, казалось, всю ее квартиру. София издала жалобный всхлип. Потом нащупала в кармане халата мобильный телефон, отпустила пса и позвонила в службу экстренной помощи. Ее голос хрипел в трубку, словно до легких добрался огонь. Она выдавила из себя, что у нее горит квартира. Попыталась понять, что же случилось. Ее все преследовал тот момент, когда что-то с грохотом шмякнулось на пол. От страха сжалось горло, когда она подумала обо всем том, что осталось в квартире. Ее компьютер, сумочка — все теперь сгорит? И еще ей показалось странным, что огня не видно, только дым…

«Надо перестать трястись».

Быстро приехала полиция, вслед за ними — пожарная машина. В окнах соседей показались любопытные лица. В конце концов констатировали, что в ее квартиру через щель для писем подкинули небольшую дымовую шашку. Андреа Клаэссон, тоже приехавшая по вызову, посоветовала ей переночевать у подруги или у родителей, пока помещение проветривается. Ночью квартиру будет охранять полицейский. Андреа пыталась понять, что произошло.

— Ты кого-нибудь видела, когда вернулась домой?

София покачала головой.

— Постарайся вспомнить, что было, когда ты шла по газону. Ты не слышала, не заметила ничего странного? Чего-то такого, что было необычно?

София потрясла головой, на этот раз более решительно, но тут увидела дым, валивший из окна ее кухни, словно ядовитое облако, и разрыдалась.

Андреа обняла ее за плечи.

— Что мне теперь делать, черт подери?

— Хозяин дома сказал, что они как раз установили камеры наблюдения. Я сегодня же посмотрю записи. Мы задержим того, кто это сделал.

София позвонила родителям. Трубку снял папа и пообещал немедленно за ней приехать.

Она вошла в квартиру, чтобы собрать вещи для ночевки. На крыльце, на корточках, сидел пожарный, анализируя маленький предмет, по-прежнему дымившийся. Дильберт, следовавший по пятам за Софией, начал принюхиваться, едва они вошли в тамбур.

— Побыстрей, пожалуйста, — сказал ей пожарный. — Здесь сейчас лучше не находиться.

София зашла в спальню, надела трусики, джинсы и джемпер, бросила на пол халат. Схватила сумочку, компьютер, зубную щетку, ночную рубашку и одежду на следующий день. Уже почти собираясь выходить, заметила на журнальном столике белый конверт и взяла его с собой. Внезапно ей показалось, что это важно. Размашистый почерк. Ни адреса, ни марки, только ее имя. Мысли по-прежнему беспорядочно проносились в голове. Постепенно до нее доходило: кто-то сделал это нарочно.

Стоя в ожидании у подъезда, София вскрыла конверт и вытащила содержимое. Никакого письма. Только фотоснимок.

Фотография ее родителей.

— Спасибо, не надо! — воскликнул Симон и захлопнул дверь перед носом Бенни, словно это был надоедливый торговец.

Но тот продолжал колотить в дверь.

— Симон, открой! Мне нужна твоя помощь.

Стало быть, дело не в посылке, которую он послал Якобу. Тут Симону стало любопытно, и он слегка приоткрыл дверь.

— В чем дело?

— Хотел поговорить с тобой. Мы думаем, что ты мог бы помочь нам в одном деле.

— Я ушел из «Виа Терра», решительно и навсегда.

— Мы знаем. Тут речь не об этом. Можно мне войти?

В Симоне словно боролись два человека. Один желал послать Бенни подальше, другой призывал открыть дверь. Разузнать. Выяснить, чем они заняты в усадьбе. Симон не боялся Бенни, поскольку был выше ростом и сильнее.

— Подожди, я приберусь.

Не дожидаясь ответа, он снова захлопнул дверь. Поправил ботинки на полу. Подвесил джемпер, упавший с вешалки. Огляделся. В домике был порядок, как обычно. На самом деле он просто желал выиграть время.

Снаружи раздалось нетерпеливое покашливание Бенни. Симон открыл дверь. Войдя, Бенни стал озираться, словно что-то ища. Под мышкой он держал толстую папку. Не снял ни куртку, ни ботинки. Прошлепал по ковру в гостиной — и, увидев мокрые листья и следы грязи, Симон пожалел, что впустил его. Теперь надо постараться сделать его визит как можно более кратким.

— Садись, но угощать мне нечем.

— Все нормально.

Бенни плюхнулся в любимое кресло Симона, чем вызвал у того еще большее раздражение. Усевшись на стул напротив, Симон оглядел гостя. Бенни казался усталым и измотанным. Глаза бегали еще больше, чем обычно. Волосы жирные и нечесаные, лицо бледное. Похоже, ему не особо удавалось погонять на своем мотоцикле под весенним солнышком. Кроме того, вся его кожа покрылась прыщами.

— Так чего ты хотел?

— Короче, мы понимаем, что ты не хочешь возвращаться, что у тебя тут работа. Но мы знаем, что ты все равно поддерживаешь «Виа Терра», не так ли? По крайней мере, Франц сказал, что он так думает. Что ты выступил против него под давлением Софии Бауман.

Симон тут же оживился. Похоже, Бенни что-то знает о делах Освальда.

— Чего ты от меня хочешь?

— В общем, понимаешь, всё, что Эльвира и София сказали про Франца на суде, — фальшивка. Просто чтобы ты знал. У меня с собой документы, которые доказывают…

Он принялся перелистывать папку. Симон поднял ладонь.

— Нет, отложи это дерьмо и давай к делу.

— Мы хотели тебя спросить, общался ли ты с Софией.

— А почему вам это интересно?

— Видишь ли, между Францем и ней возникло недоразумение, в котором он хотел бы разобраться. Все выяснить, снять напряжение…

Симон вздохнул. Они считают, что он совсем тупой. Крестьянский парень, которого запросто можно обдурить.

— Мы знаем, что ты ей нравился.

— Что ты хочешь, чтобы я сделал?

Бенни заерзал на месте, нервно дергая себя за пальцы. На его лбу выступили капли пота — Симон надеялся, что они хотя бы не будут капать на его кресло. Кроме того, от Бенни исходил острый неприятный запах, видимо, вызванный нервозностью и стрессом. Перед мысленным взором Симона нарисовалась сцена: Освальд на каком-то совещании с Мадлен, в ярости от того, что проект «София Бауман» продвигается не так, как он того хотел. Мадлен в свою очередь устраивает выволочку Бенни: «Немедленно свяжись с этим тупоголовым Симоном, прежде чем отправиться спать!» Бенни приходится несладко…

— Ты общаешься с Софией? — снова спросил Бенни.

— Ясное дело, нет. Ты же меня знаешь. Я предпочитаю быть вдали от всех.

— В общем, мы подумали, что ты мог бы с ней связаться. Кое-что выяснить. У тебя ведь есть электронная почта?

Симон проигнорировал пренебрежительные нотки в голосе Бенни.

— Ты имеешь в виду — пошпионить?

— Да нет, не то чтобы шпионить… просто связаться. Дать нам кое-какую информацию.

— Это называется «доносчик»?

В ответ Бенни выдавил из себя нервозное подобие смеха, прозвучало это весьма фальшиво.

— Называй как хочешь. Послушай, мы понимаем, что выжить на зарплату садовника непросто. У тебя есть шанс заработать кругленькую сумму. Считай, что это подработка.

— Я все равно пока не понимаю, что ты хочешь, чтобы я сделал.

— Снова связаться с Софией. Узнать, чем она занимается. А на следующий год, когда Франц вернется, может быть, ты пригласишь ее сюда… Уверен, что она захочет посмотреть на твои посадки. О тебе ведь даже в газетах писали. Когда она приедет сюда, Франц постарается с ней встретиться, понимаешь?

— Почему он просто ей не позвонит? В тюрьме у него наверняка есть доступ к телефону.

— Он верит в успех личной встречи, если ты понимаешь, о чем я.

Больше Симон и слышать ничего не желал. Ни единого слова. Более всего на свете ему хотелось вскочить и треснуть как следует этого вонючего типа, рассевшегося в его любимом кресле. Однако он сдержался. Поднялся так быстро, что Бенни автоматически тоже вскочил.

— Я должен подумать. У тебя есть номер, куда я могу позвонить?

Его ответ обнадежил Бенни, тот улыбнулся кривоватой улыбкой.

— Да, черт подери. У тебя есть бумага и ручка?

Симон протянул ему блокнот и ручку, и Бенни записал ему номер.

— И этот разговор останется между нами, правда?

— А с кем бы я стал это обсуждать?

— Да, хороший вопрос…

Услышав, как снаружи стартовал мотоцикл, Симон подошел к окну и убедился, что Бенни действительно уехал. После этого сел в кресло и перевел дух. Поймал себя на том, что щеки у него горят. «Они совсем с ума сошли! Просто спятили!» Немного отдышавшись, он позвонил Софии.

Она разрыдалась, едва услышав его голос.

— Что такое, София? Что-то случилось?

— Эти сволочи подкинули мне в квартиру дымовую шашку.

Она рассказала все одним длиннющим предложением, набрала воздуху — и снова разрыдалась.

— Может быть, тебе сейчас не хочется разговаривать, — начал Симон. — В смысле…

— Нет на свете человека, с которым я хотела бы поговорить больше, чем с тобой! Я сейчас у родителей. Даже не могу собраться с силами и вернуться в свою квартиру… Уже два дня не была на работе.

— Проклятие! А что делает полиция?

— Они заставили хозяина дома поставить камеры наблюдения, но тот, кто подбросил дымовуху, повесил что-то на камеру, подкравшись сбоку. Так что даже не удалось увидеть, кто это был.

— Полный бред!

— Да уж… Но это еще не самое ужасное. Они сфотографировали моих родителей и послали мне снимок. Что это значит? Какая-то мерзкая угроза — как ты думаешь?

— Не знаю. Но мне кажется, тебе пора закончить с этим блогом. Тебе плохо от всего этого, так не может продолжаться.

— Даже не собираюсь! — София сразу же взбодрилась, ее голос зазвучал тверже. — Но чего они от меня хотят, как тебе кажется?

— Мне кажется, просто подгадить — всеми мыслимыми способами.

— Да, но дымовая шашка!.. Таким занимаются только хулиганы.

— Вот именно… Кстати, о неприятном: ты готова услышать новость?

Симон рассказал о визите Бенни. Непонятно почему, но София расхохоталась. С ней всегда так — невозможно предугадать, как она отреагирует. Ее настроение меняется, словно внутри ее раскачивается метроном. Одна из тех вещей, которые Симон считал совершенно неотразимыми в Софии, — это резкая смена эмоций. Но сейчас ее смех звучал почти зловеще.

— Вот же черт!.. Впрочем, это мы можем обратить себе на пользу.

— Но каким образом?

— Ты можешь сбить их с толку, притвориться, что шпионишь за мной, и снабжать их дезинформацией.

Симон задумался, пытаясь понять, нравится ли ему эта новая роль, которую София хочет навязать ему. Сейчас он так занят… Его планы ограничиваются тем, чтобы выиграть конкурс. Однако в ее словах есть доля истины. Ему не придется сильно напрягаться. Просто изображать дурачка, который все понял неправильно.

— Симон, алло!

— Я здесь. Просто задумался.

— Знаешь, такое ощущение, что Освальд планирует меня похитить.

— Разве такое сейчас делают? В смысле — в Швеции?

— Один раз он уже пробовал, разве ты не помнишь? Послал Бенни и Стена, чтобы забрать меня, когда я пряталась на даче в Норрланде.

— Да, но не думаю, что он попробует снова. Не станет рисковать после того, как отсидел в тюрьме.

— Освальд может пойти на все, что угодно. Он убежден в своем всемогуществе.

— Но почему ты говоришь это таким веселым тоном? Только что была такая расстроенная…

— Я впадаю в отчаяние, только когда не понимаю, что будет происходить дальше… Знаешь, мы просто обязаны обратить это в свою пользу!

Несколько минут назад София казалась совершенно раздавленной. Сейчас она загорелась. Для Симона это было все равно что за долю секунды воскреснуть из мертвых. У него возникло неприятное чувство, что он втягивается в какую-то переделку — словно соломинка, увлекаемая течением.

— Послушай, я могу подумать и перезвонить тебе?

— Само собой.

Усевшись в кресло, Симон глубоко задумался. За окнами из-за деревьев выглянул серпик луны. Стояла тишина, воздух больше не вибрировал так, как в присутствии Бенни. Симон закрыл глаза. Дал волю мыслям. Несколько раз проиграл в мозгу разговор с Бенни. Отметил, что его все это разозлило. То, как Бенни обращался с ним как с деревенским дурачком, которого можно обмануть и заставить делать все, что угодно…

В сознании всплыл тот случай, когда Освальд ударил Симона на глазах у всего персонала. Теперь он пожалел, что не дал тогда сдачи. Не стер Освальда в порошок. Не прибил это сатанинское отродье еще тогда. Все происходившее в последнее время, казалось, было лишено единого плана. Взлом почтового ящика, угрожающие надписи на дверях, дымовые шашки… Освальд обычно действует более методично. Наверняка за всем этим стоит он, но, похоже, все это — часть некоего большого замысла. Симон ломал голову, что именно Освальду нужно от Софии. Почему она так для него важна. Он чувствовал, что есть какая-то причина, которой он не понимает.

Мысль об этом заставила его вздрогнуть.

Июнь начался с жары. Температура поднялась до тридцати градусов. Стояло полное безветрие, и зной повис над улицами и парками, как трепещущее покрывало. Весенние запахи смешивались с выхлопами машин. Даже в тени было жарко и душно. У пожилых людей случались тепловые удары. Только что выросшая сочная трава стала сухой и желтой, так что город приобрел странный блеклый налет. Доведенные почти до отчаяния люди искали прохлады — купались в фонтанах, ходили с зонтиками и скупили все мороженое, так что оно закончилось даже у поставщиков на складах, и СМИ пустили в оборот понятие «кризис мороженого». На пляжах люди лежали плотными рядами и жарились на солнце, как сардины. Те, у кого не хватало сил тащиться на пляж, искали прохлады в помещениях. Количество посетителей в библиотеке удвоилось, поскольку за толстыми каменными стенами старого здания библиотеки таилась прохлада.

У Софии стало так много дел, что она не успевала предаваться своим тревогам. Похоже, даже Валин не выдержал жары — черная машина исчезла. Домой София приходила настолько усталая, что у нее оставались силы лишь на то, чтобы пить чай со льдом и писать свой блог.

Но спала она беспокойно. В квартире было душно, а оставлять на ночь окна открытыми София не решалась. Вместо этого купила кондиционер, который только гонял воздух и мешал ей спать своим гудением. Часто она просыпалась, тяжело дыша. Ночи казались бесконечными.

Жара подпитывала кошмарный сон, возвращавшийся с особой настойчивостью Всегда один и тот же. Освальд, прижавший ее к стене. Менялись детали. Его дыхание иногда бывало тяжелым, иногда — хриплым и шершавым. Все ее чувства во сне были обострены до боли. Боль, когда он укусил ее в затылок. Пуговицы, падающие на мраморный пол, когда он сорвал с нее блузку. Просыпаясь, София чувствовала себя совершенно измотанной. Из последних сил пыталась убедить себя, что однажды кошмары отступят и она перестанет прокручивать в голове эту сцену.

О том вечере София никогда не писала. О том, что произошло тогда, знали только Беньямин и Симон. Однако она догадывалась: ключ к пониманию того, почему Освальд так болезненно охотится за ней, — его тяжелое дыхание в тот раз. Может быть, ей стоит написать об этом…

Поначалу София колебалась, поскольку ей уже виделась некая закономерность. Когда она изобличала его, начинались нападки — со все нарастающей интенсивностью. В словах Беньямина и Симона есть рациональное зерно — достаточно ей заткнуться, и Освальд оставит ее в покое. Но не исчезнут ни кошмарные сны, ни чувство вины. В «Виа Терра» остались ее друзья, которых заставляют прыгать со скалы в ледяную воду и питаться рисом с бобами. Стоило ей подумать об Эльвире, и София понимала — подруге там очень плохо. Снова вспоминались слова Магнуса Стрида: «Некоторые из нас не могут спокойно смотреть на то, как жирные негодяи садятся на шею слабым».

В один особенно жаркий и удушливый вечер она написала пост. Писала и удаляла, переписывала и редактировала. Снова и снова просматривала текст, пока не почувствовала, что больше ничего не может улучшить. К этому моменту Дильберт уже несколько часов дрых на ее кровати.

Когда на следующее утро София заглянула в блог, там появилось множество комментариев. Большинство писало нечто вроде «бедняжка» или «мужественный поступок — рассказать об этом». Но от одного комментария ей стало не по себе. «Что ж ты не дала этому негодяю ногой в пах? Сама виновата. Ты же не сказала „нет“».

Комментарий добавил некто, назвавший себя Ultrafemina. Софию это вывело из себя — вероятно, потому, что в этом утверждении ей почудилась доля правды. Но затем она все же решила послать Ultrafemina подальше. Что эта особа знает о том, каково было жить там, на острове? О последствиях протестов против Освальда? София решила, что Ultrafemina — старая тетка, никогда не занимавшаяся сексом и теперь срывающая свою обиду на других, добавляя злобные комментарии.

Чего она точно не ожидала, так это того, что вечерние газеты ухватятся за ее разоблачение и через пару дней запестрят сенсационными рубриками.

В целом они скопировали ее пост в блоге, добавив скандальные заголовки и ее фотографию.

Беньямин позвонил ей на работу, что, как он знал, было строжайшим образом запрещено.

— Что происходит? — спросил он. Голос его звучал глухо и взволнованно.

— Спроси у газетчиков, которые все это написали. Они просто скопировали мой блог… Черт подери, я имею право писать все, что захочу.

— Но ведь он не насиловал тебя?

— Нет, но я этого и не писала.

На другом конце раздался вздох облегчения.

— Послушай, он может подать на тебя в суд.

— Нет, но он может подать в суд на газеты. Ты не мог бы перестать цепляться ко мне? Я не виновата, что СМИ всё выворачивают наизнанку. Сейчас мне нужно работать. Увидимся в выходные.

— Ты знаешь, я не смогу…

— Что такое?

— В субботу корпоратив. Ты тоже можешь пойти, но это в основном для сотрудников.

В сознании пронесся образ Сиенны, но тут София заметила, что Эдит Бергман сурово поглядывает на нее. Перед ее стойкой уже собралась очередь.

— Я должна идти. Хорошо тебе повеселиться.

Она дала отбой, прежде чем Беньямин успел что-либо сказать.

«Это лишь вопрос времени…»

София виновато улыбнулась мужчине, стоявшему первым в очереди.

— Чем могу помочь?

— Дело в том, что я не могу найти одну книгу… А скажи, это не твой портрет сегодня на первой странице «Экспрессен»?

И так все и продолжалось. Весь этот треклятый день.

Наконец жара уступила потокам прохладного воздуха, которые приятно освежили город. Потом воздух стал тяжелым и сырым, начался дождь. Маленькие упрямые капельки по вечерам, мощный ливень на следующий день. К обеду небо прояснилось, воздух стал свежим и прозрачным.

Настала пятница. София проглотила обиду по поводу разговора с Беньямином, но теперь, с приближением выходных, ситуация становилась невыносимой. Он больше не звонил, а она не собиралась перед ним унижаться. Их размолвка повисла над головами, как грозовая туча между Гётеборгом и Лундом. Идя через парк к своему дому, София сердито поддавала ногой мелкие камешки на дорожке, так что те улетали на газон. Подняв глаза, она увидела Альму. Лица ее было не разглядеть, но София тут же ощутила тревогу, исходившую от старой женщины. Она бегом кинулась к подъезду.

— Что случилось?

— Дильберт… его кто-то украл.

— Что?

— Это моя вина, прости меня. Я хотела купить молока и привязала его у магазина. Думала, отлучусь всего на пару минут, но очередь была длинная, да еще и терминал забарахлил… А когда я вышла, его уже не было… — Она расплакалась. — Я никак не могла предположить… Поводка тоже не было. Он пропал.

София подумала, что Альма просто забыла, где именно привязала пса. Дильберт наверняка сидит как дурак у магазина и ждет ее.

— Пошли, Альма. Пойдем посмотрим еще раз. Может быть, он сорвался, а теперь вернулся…

Однако у магазина собаки не было. Альма показала, как привязала Дильберта за поводок на велосипедной парковке. Теперь София испугалась, но постаралась не поддаваться панике. Она была уверена, что Альма плохо завязала узел. Наверняка пес сорвался, почуял какую-нибудь добычу, а потом заблудился.

Паника подступила потом, когда она помогла Альме добраться до дома, а сама стала бродить вокруг и звать Дильберта — только теперь София поняла, как привязалась к маленькому существу. Внутри ее образовалась пустота, заполнявшаяся страшными картинами. Дильберт, сбитый машиной на шоссе… Дильберт, зацепившийся поводком за куст или пень, не в силах вырваться… Дильберт, которого завлекли отравленным мясом, и теперь он лежит и мучается где-то… Дильберт, забитый насмерть камнями уличной шантрапой…

Она позвонила папе, который тут же приехал на машине. Они бесконечно кружили по улицам в поисках пса. София не сводила глаз с края дороги, ожидая увидеть там бездыханное тело Дильберта. В конце концов они поехали в полицию и подали заявку о пропаже собаки. Высаживая ее у дома, папа постарался успокоить ее.

— Не волнуйся. Он скоро вернется. У собак потрясающая способность находить дом. А у Дильберта превосходный нюх.

Вернувшись в квартиру, София написала в своем блоге, в «Инстаграме» и «Фейсбуке»: «Кто-нибудь видел моего песика?»

Уже начало темнеть, когда она снова вышла из дома, неся стопку объявлений с нерезкой фотографией Дильберта, которые развесила у магазина, на деревьях и стенах домов в окру́ге. Поняла, что у нее даже не осталось хорошей фотографии Дильберта, чтобы вспоминать его, и горло сжалось.

Заснуть она не могла. Долго лежала, уставившись в стену. То и дело ей казалось, что снаружи доносится лай; София вскакивала и, подбежав к окну, смотрела на пустынную темную улицу. Беньямину она звонить не стала — все еще злилась на него и его дурацкий корпоратив, который оказался важнее ее.

На следующий день София продолжила поиски, объезжая окрестности на велосипеде и опрашивая встречных. Все были любезны и готовы помочь, но Дильберта никто не видел. Пообедать она забыла и лишь тихонько клялась Богу, что сделает все на свете, лишь бы Дильберт вернулся.

День выдался пасмурный, и свинцово-серое небо, нависшее над городом, придавало ситуации особый драматизм. Когда стали падать первые капли дождя, все показалось Софии таким безнадежным, что она села на скамейку в парке и заплакала. Потом, подняв капюшон и стиснув зубы, решила пойти в парк за магазином, где пропал Дильберт. Она свистела и звала его.

Тут в телефоне звякнуло — пришло сообщение. Поначалу София хотела проигнорировать его — чувствовала себя совершенно как выжатый лимон. Но потом опустилась на скамейку, достала из кармана телефон и открыла эсэмэску. Это была фотография Дильберта, сидящего на каменной лестнице. Сердце подпрыгнуло в груди. Так кто-то его нашел? Есть ли сообщение? Нет, только фотография, посланная с неопределенного номера. Сердце упало, как подстреленная птица. Так это угроза? В телефоне снова звякнуло: новая фотография. София открыла ее, силясь понять, что это, потом уронила телефон на газон. Но снимок уже отпечатался в ее сознании. Лицо, закрытое так, что виднелись лишь глаза. И сообщение большими буквами: «БУДЕМ ОТРЕЗАТЬ ПО КУСОЧКУ ОТ ТВОЕЙ СОБАКИ КАЖДЫЙ РАЗ, КОГДА ТЫ БУДЕШЬ РАСПРОСТРАНЯТЬ О НАС ЛОЖЬ».

София схватила телефон и, кинувшись напрямик через газон, со всех ног побежала домой — теперь до нее дошло, где была сделана фотография. Она узнала задний план. Подъезд ее дома. И теперь, не сомневаясь, что найдет там безжизненное тело Дильберта, выла от горя.

Подбегая к подъезду, София увидела что-то белое. Прищурилась, различила на белом коричневые пятна и хорошо знакомые очертания маленького тельца. Увидела, как Дильберт пошевелился — его голова повернулась к ней, когда он услышал ее шаги. Она кинулась к нему, сжала его в своих объятиях, рыдая от радости. Но что-то было не так. Он не прыгнул ей навстречу. Постоянно виляющий хвостик теперь уныло лежал на бетоне. Песик дрожал, как осиновый лист. Тут София ощутила на руке что-то горячее и липкое. Кровь, растекавшаяся по руке, капавшая на джинсы. Из стоящего торчком уха был выстрижен или вырезан маленький кусочек. Кровь уже успела свернуться, но в одном месте прорвалась и капала ей на руки. В голову ей пришли самые ужасные мысли. Как кто-то держал его силой. Как он испугался… Как ему было больно… Наверняка он думал о ней и не понимал, почему она не придет и не спасет его…

Дильберт, похоже, понял, что он дома, — лизнул ее в лицо и перестал дрожать. София понесла его в дом, прижимая к себе одной рукой маленькое тельце, пока второй рылась в сумочке, ища ключи.

Дома она рухнула на диван и долго сидела там, гладя песика по шерстке. Потом позвонила ветеринару, который объяснил, как обрабатывать рану, и записал ее на прием на следующий день. Осторожно промыла раненое ухо. Начала было плакать и завывать, но тут Дильберт стал дергаться у нее в руках, так что она заставила себя замолчать.

Телефон снова звякнул. Поначалу София не хотела смотреть, но потом подумала, что там, может быть, найдется какая-нибудь ниточка, и высвободила одну руку, чтобы открыть сообщение.

Это был снимок ее самой. Полуодетой, натягивающей джинсы. Задний план — диван, опущенные черные жалюзи. А потом — текст: «МЫ ВИДИМ ТЕБЯ ВСЕГДА».

Едва прочтя эти слова, София вскочила на ноги. Снято сверху… Жалюзи на заднем плане… Софию поразило осознание того, что фотография сделана в ее квартире.

Она набросила плед на Дильберта, который пригрелся и успокоился, но следил искоса за ее движениями. София искала на стене вентиляционные отверстие — прекрасно знала, как все устроено в «Виа Терра», где именно находились эти маленькие всевидящие глаза. Заметила отверстие под потолком, подтянула к себе кухонный стул, встала на него — и без труда отыскала крошечный глаз, тупо смотрящий на нее. В ярости она выдрала камеру из вентиляционного отверстия, так что та выпала у нее из рук и упала на паркет. Спустившись с табуретки и наклонившись, чтобы поднять камеру, София покачнулась и чуть не потеряла опору под ногами. Перед глазами заплясали черные точки, ноги затряслись, волна головокружения заставила ее опуститься на пол. Однако все продолжало вертеться перед глазами. Словно со стороны, она услышала, как смеется, неестественно и надрывно, а потом кричит в голос. Дильберт в страхе спрыгнул с дивана и попытался забраться ей на руки, но она оказалась не в состоянии обнять его. Тело отказывалось повиноваться. Руки застыли, словно приклеенные к телу. Ноги дрожали и казались ватными. Горячая кровь стремительно неслась по жилам, стуча в висках. София попыталась взять себя в руки. Попыталась добраться до этой внутренней силы — последнего резерва, на который всегда могла положиться.

Но у нее не получилось.

Внутри все оборвалось — беззвучно и болезненно.

Освальд пребывал в прекрасном настроении, любезный и сердечный. Сегодня он не желал говорить о делах, только об их совместном будущем. Достал что-то из кармана. Анна-Мария попятилась, ожидая, что это опять какие-нибудь объедки, вроде свиных сосисок, но это оказалась бельевая прищепка.

— Я ношу ее в кармане с тех пор, как попал сюда, — проговорил Франц. — У старухи они валялись по всему дому. Эта прищепка напоминает мне, какой убогой становится жизнь, если не брать себе лучший кусок. Мы не могли позволить себе даже стиральную машину.

— Какая старуха?

— Моя мамаша. Человек, без которого мир вполне обошелся бы.

— Она умерла?

Раньше Франц никогда не заговаривал с ней о своей семье, но сейчас ей захотелось узнать побольше.

— Нет, но почти умерла. По крайней мере, для меня. Ты ведь не собираешься расспрашивать меня о ней?

— Само собой, нет, — ответила Анна-Мария, опустив глаза.

— Кроме того, прищепка — хорошая штука, когда надо заставить кого-нибудь из этих болванов закрыть рот.

Освальд рассмеялся, приблизился к ней и сделал вид, будто надевает прищепку ей на губы.

— Но, если честно, случались и хорошие дни…

И тут он стал рассказывать Каллини о своем детстве на Туманном острове. О прекрасной природе. О местах, которые хотел показать ей. Как он еще ребенком понял, что у жизни на него большие планы. Углубился в аналогию с пауком. Вспомнил, как ребенком оторвал у шмеля крылья — да, звучит ужасно, но разве не все мальчишки так делают? Как бы то ни было, это помогло ему понять, что существует два вида насекомых. Одни — коварные и опасные, как скорпионы. Известно ли ей, что скорпионы убивают до пяти тысяч человек в год? Или опасная японская оса — рой таких ос может съесть целое животное всего за несколько минут. Или же паук — единовластный правитель в своей сети. Но маленький неуклюжий шмель так доверчив, его так легко перехитрить… Тогда-то он и осознал, что с людьми то же самое. Нужно выбирать, как ты хочешь прожить свою жизнь — иначе в один прекрасный день кто-то придет и оторвет тебе крылья.

— Кажется, все это было вчера, — произнес Освальд, печально улыбнувшись. — Самое грустное в жизни — не то плохое, что в ней происходит, а то, что она проходит до того, как успеешь о чем-либо задуматься. Твое пребывание на Земле — лишь краткий вздох вечности. Поэтому так важно, чтобы мы распространили «Виа Терра». Сделали ее частью самой вечности.

Анна-Мария была так тронута его искренностью, что у нее сдавило горло. Насколько он раскрылся перед ней… Она была почти уверена, что ни с кем другим Франц не разговаривал так доверительно.

Целый час они просидели, разговаривая. Он держал ее руку в своей. Потянул ее вверх, чтобы она встала на ноги, и обнял. Начал расстегивать на ней блузку, но, когда она запрокинула голову, чтобы он поцеловал ее, отвернул лицо.

— Лучше не рисковать. У нас будет впереди целая жизнь, когда я выйду отсюда.

Освальд усмехнулся, снова застегнул на ней пуговицы и многозначительно подмигнул.

Под конец он заявил, что должен вернуться к автобиографии. Работа над ней продвигалась хорошо. Анна-Мария уже нашла несколько издательств, которые с нетерпением ждали момента, чтобы купить права. Когда она рассказала об этом, Франц, похоже, был тронут.

— Ты — настоящее сокровище, Анни. Как мне повезло, что у меня есть ты…

Вернувшись в свою квартиру, Анна-Мария пребывала в таком радостном расположении духа, что не сразу услышала тонкий звук. Только скинув куртку и туфли, услышала слабый настойчивый писк. Она нервно принялась обыскивать квартиру — и тут вспомнила о записывающем устройстве. Сигнал тревоги. И действительно, на нем мигала красная лампочка. В мозгу произошло короткое замыкание — прошло несколько минут, прежде чем до нее дошло, что означает этот сигнал.

«Проклятие! Гребаное дерьмо!»

Трясущимися руками Анна-Мария схватила аппарат, вышла в коридор и засунула его в сумку. Надела туфли, накинула пальто. Когда уже спускалась по лестнице, с ужасом заметила, что туфли на ней оказались разные, но сейчас надо было торопиться.

Сев в машину, Каллини поначалу не знала, куда отправиться. Некоторое время ездила кругами без всякого плана, пока ей не вспомнилось небольшое озеро, к которому она иногда гоняла на своем мотоцикле. Голос, настойчиво звучавший в голове, отвлекал ее; из-за него она чуть не слетела с дороги.

«Это возмездие. Теперь вся твоя жизнь пошла насмарку».

У озера не оказалось ни души. Вода лежала голубым зеркалом позади старых мостков. Анна-Мария достала из сумки аппарат и швырнула на землю. Стала топтать его ногами, пока он не превратился в бесформенный кусок железа. Подошла по мосткам к самому краю и швырнула его в воду. Проследила, как он медленно пошел ко дну и исчез в иле. Шумно выдохнула, огляделась. По-прежнему никого.

В тот вечер ничего не произошло. На следующий день была суббота. Поглядев на город и увидев, как солнце сияет над крышами домов, Анна-Мария мысленно перевела дух. Полицейские по субботам не работают. Если они не приехали вчера, это означает, что они не отследили камеру. Теперь она должна продумать, как объяснить все это Францу. Решила позвонить в Скугоме и попросить о раннем посещении. Хельга Маклин начала что-то подозревать и роняла комментарии типа: «Ему правда нужно так часто видеть своего адвоката?» Однако визит никак нельзя откладывать. Она должна предупредить Франца.

Прежде чем Анна-Мария достала телефон, раздался звонок в дверь. Она тут же все поняла. Еще до того, как открыть дверь, проиграла в голове бо́льшую часть предстоящего разговора. Надо вести себя как можно убедительнее.

За дверью стояли двое полицейских. Один из них показал свое удостоверение и представил себя и коллегу.

— Вы Анна-Мария Каллини?

— Да, это я.

— Можно нам войти?

Анна-Мария широко открыла дверь, изобразила на лице удивление.

— Что-то случилось? Боже мой, надеюсь, никто не умер?

— Нет, ничего такого, — сказал один из полицейских, усаживаясь на ее белый диван. Второй встал, прислонясь к стене.

— Вы не могли бы сесть? Нам надо вам кое-что показать, — проговорил первый, указывая на кресло напротив дивана.

Анна-Мария поспешно села. Сжала колени и натянула на них юбку, чтобы скрыть, как они трясутся.

— Вы знаете Софию Бауман?

Анна-Мария изобразила недоумение, нахмурила лоб, делая вид, что роется в памяти.

— Вы имеете в виду ту девушку, которая давала показания в суде против моего клиента?

— Именно. В ее квартире кто-то установил камеру наблюдения — весьма неприятная ситуация, — сделал с нее снимки и послал девушке.

Он показал ей на экране своего телефона снимок Бауман, натягивающей джинсы. Анна-Мария сидела, уставившись на снимок, пока не узнала детали квартиры Бауман. Жалюзи. Дешевый диванчик.

В этот момент она чуть не выдала себя. Пока у нее в голове прокручивались разные сценарии, она чуть не потеряла контроль над собой. Одно дело солгать о камере. Другое — что снимки с нее каким-то непостижимым образом оказались у кого-то в телефоне. Это настолько застало ее врасплох, что она поперхнулась и мучительно закашлялась, так что в легких начало свистеть. Она не могла вдохнуть. Полицейский, стоявший у стены, подошел и постучал ее по спине.

— Как дела? Всё в порядке?

— Это отвратительно, — пропищала Каллини. — Но почему вы пришли сюда?

— Потому что наши компьютерные эксперты отследили камеру до вашей квартиры.

— Это невозможно. Просто бред! Не думаете ли вы, что я имею к этому отношение? Это полный абсурд. Можете обыскать мою квартиру.

— Именно это мы и собираемся сделать, — заявил полицейский, показывая ей ордер на обыск.

Они обыскивали ее квартиру больше часа. Топтались повсюду в уличной обуви. Запачкали пол и ковры. Открыли и закрыли каждый гребаный ящик и каждую дверцу шкафа, пока Анна-Мария сидела и изо всех сил сдерживала слезы. Каждый раз, когда она пыталась что-то сказать в свою защиту, полицейский поднимал ладонь.

— Поговорим после, когда мы закончим.

Мысли в голове неслись, как бешеные лошади. Не забыла ли она чего-нибудь? Не оставила ли какую-нибудь деталь, какой-нибудь диск? Полицейские перевернули вверх дном всю ее прекрасную квартиру. Наконец один из них подошел к дивану и сел.

— Мы ничего не нашли. Не получилось ли так, что вы куда-то спрятали аппарат или отделались от него?

За это время она успела немного прийти в себя, вернуть себе свое адвокатское достоинство.

— То, в чем вы меня сейчас обвиняете, весьма серьезно. Почему, с какой стати я стала бы устанавливать камеру в квартире у человека, которого даже не знаю? Боже мой! Я — адвокат. Вы что, не понимаете?

— Понимаем, но нельзя сказать, чтобы ваш клиент питал к Софии Бауман дружеские чувства.

— Вы не понимаете, что это все подстроено? Какой-то компьютерщик устроил все это, чтобы опорочить меня… Все знают, что я защищала Франца. Вам следует проверить контакты самой Бауман.

— Ее подвергли систематической травле, вам известно об этом?

— Нет, не слышала. Но меня это не удивляет — учитывая, как она оболгала моего клиента. Франц любим в народе и популярен во многих значительных кругах.

Полицейский издал долгий вздох.

— Итак, мы ничего не нашли. Насколько вы понимаете, мы вынуждены были всё проверить. Хотите, чтобы мы убрали за собой?

— Нет, я сама.

Стоя у окна, Анна-Мария провожала взглядом полицейскую машину, когда та отъехала от парковки и выехала на улицу. В ушах стоял непрерывный звон. Опустошение… Вся ее жизнь чуть было не разбилась вдребезги. Среди всех мучений возникла одна мысль: к этим записям имел доступ только Франц. Никакого другого объяснения быть не может. Анна-Мария схватилась за телефон и набрала номер Скугоме.

Трубку сняла Маклин.

— Опять? Ты ведь была только вчера.

— Тебя это не касается, — прошипела Анна-Мария. — У меня важное дело, и я должна встретиться с ним сегодня в первой половине дня. Это единственное время, которое мне подходит.

— Ну так приезжай, — вздохнула в ответ Маклин.

Она начала кричать на него, едва закрыв за собой дверь комнаты для свиданий. Но Освальд не казался ни удивленным, ни рассерженным. Он рассмеялся ей в лицо.

— Ты хочешь, чтобы прибежал охранник — еще до того, как мы начали разговаривать?

— Проклятие, ты подложил мне такую чудовищную свинью!

Анна-Мария накинулась на него, молотя его в грудь кулаками, сама удивляясь тому, что она, оказывается, в состоянии совершить такое. Но Освальд лишь рассмеялся еще громче.

— Прекрати эти глупости. Что такое стряслось?

— Как ты переслал отсюда записи? Я ощупывала каждый конверт, который ты посылал, — в них не было ничего твердого.

— Ну да, так и есть. Зачем бы я занимался таким идиотизмом?

— Кто-то скопировал содержание одной из них и послал фото самой Бауман. Сегодня ко мне в квартиру заявились полицейские. Всё мне испоганили. Если б я вовремя не отделалась от аппарата, моя жизнь превратилась бы в ад. Ты хочешь мне что-то объяснить?

Несколько капель слюны вылетели у нее изо рта и попали ему на щеку, от чего ей стало стыдно. Каллини почувствовала себя еще более униженной.

— Может быть, тебе стоит поговорить со своим приятелем… кажется, его зовут Дэмиен? За небольшое вознаграждение он выполняет любые услуги. И прекрасно умеет вламываться в чужие квартиры. Или ты сама дала ему ключ?

— Что? Как ты на него вышел?

— Думаю, ты легко можешь это вычислить, дорогая отличница. Ведь это ты — мой посланник.

Анна-Мария плюхнулась в маленькое желтое кресло, уронила голову на руки и разрыдалась, раздавленная собственным бессилием. Ничего другого она сделать не могла.

— Ты можешь, конечно, спросить у него, но вполне вероятно, что он будет все отрицать, — прозвучал над ней голос Освальда, холодный и циничный.

— А я так доверяла тебе, — выдавила из себя Анна-Мария. Голос звучал пискляво, как у ребенка, но она ничего не могла с этим поделать.

Освальд подошел к ней и рывком поставил на ноги. Потом обнял ее, стал покачивать в своих объятиях. Эти горячие, надежные, крепкие объятия, о которых она так давно мечтала…

— Ну же, успокойся. Я объясню, почему это было необходимо. Ты ведь понимаешь, что я никогда не стал бы нарочно вредить тебе?

— Это не может дальше продолжаться, — всхлипнула она, уткнувшись лицом в мягкую тюремную рубашку, пахнущую дешевым стиральным порошком и чем-то горелым.

Он взял ее за подбородок и развернул к себе.

— Ну что ты, дорогая Анни! Все только начинается. Именно теперь и будет происходить все самое интересное…

Первое, что увидела София, — зеленые невысокие горы вдоль побережья, превращающиеся по мере удаления от него в мягкие холмы. Вдалеке, сколько хватало глаз, простиралась глубокая долина. Показался мост Золотые Ворота, а затем возникли очертания Сан-Франциско. Высоченные небоскребы, устремившиеся вверх у самого моря, завернутые в мягкий туман, — или ее глаза еще не привыкли к этому новому свету, не настроили резкость… В море виднелись несколько островов, один из них — с гигантским похожим на за́мок зданием; вероятно, Алькатрас.

Стоял солнечный день, но на море лежала пелена тумана, притаившись позади Золотых Ворот, словно ожидая подходящего момента, чтобы проскользнуть под мостом и поглотить весь город. Когда самолет стал опускаться над полуостровом, город показался ей огромным, однако она где-то читала, что города, расположенные в бухте, слились друг с другом — непонятно, где заканчивался один и начинался другой. Собственно говоря, среди этого нагромождения домов только небоскребы и были ориентирами Сан-Франциско. По обеим сторонам бухты располагались виллы, высотные дома, улицы и автотрассы — в хаотичном скоплении, казавшемся начисто лишенным плана.

Они пролетели над другим мостом — таким высоким, что под ним свободно проходили корабли. Под ним блестела зеленая вода. Маленькие курчавые волны, казалось, были совсем близко, так что у Софии закружилась голова, но как раз в этот момент раздался толчок — самолет приземлился.

Более десяти часов она просидела в самолете, не сомкнув глаз, однако нисколько не устала.

«Вот и начинается моя новая жизнь», — подумала София.

Все произошло очень быстро. Решение уехать она приняла в тот вечер, когда Дильберту порезали ухо. Стена, которой София окружила себя, вечное отрицание того, что ей плохо и что вся эта травля задевает ее, в тот вечер рухнула. Едва к ней вернулся контроль за собственным телом — то ли через десять минут, то ли через час, — она упала лицом на диван и долго рыдала, уткнувшись в шерстку Дильберта. Потом позвонила своим родителям и охрипшим от слез голосом попросила приехать за ней. Она даже не захотела дожидаться полицейских, не могла больше находиться в своей квартире.

То, что полиция отследила камеру до квартиры Анны-Марии Каллини, а потом вернулась обратно, сказав, что это, скорее всего, какая-то ошибка и что кто-то, вероятно, захотел подставить адвоката, нисколько не улучшило ситуацию. Размышляя о том, каким станет очередной ход Освальда, София приняла решение уехать. Если не ради себя, то ради семьи и собаки.

В полном отчаянии она позвонила поздно вечером Магнусу Стриду. Тот сказал, что только что делал репортаж в Сан-Франциско и что это потрясающий город. Пространство вдоль бухты настолько большое и многокультурное, что она сможет раствориться среди многомиллионного населения и чувствовать себя в полной безопасности.

В тот же вечер София помирилась с Беньямином. Он не хотел, чтобы она уезжала, но понимал, что другого выхода у нее нет, так что они пообещали друг другу: никаких глупостей, никаких делишек на стороне, пока она в отъезде.

Объявление о работе София неожиданно нашла на «Крейглисте» — печально известном сайте, где продавалось все, от хомяков до сексуальных услуг и роскошных вилл: «Требуется ассистент библиотекаря в библиотеку Пало-Альто». Она отправила по электронной почте свое резюме и рекомендации из университетской библиотеки и на следующий же день получила ответ. Некая Мелисса Арбор ответила, что библиотека с удовольствием примет на работу человека с таким опытом, как у Софии. Сообщение было сформулировано так, словно писал друг, а не работодатель. У Софии возникли подозрения, но когда она стала «прогугливать» библиотеку и ее сотрудников, то нашла Мелиссу Арбор — начальницу отдела персонала. С помощью этой женщины София в течение двух недель получила разрешение на работу.

Пройдя через паспортный контроль, получив свой багаж и выйдя в вестибюль, София увидела эту самую Мелиссу, стоявшую с небольшим плакатом: «Добро пожаловать в Сан-Франциско, София Бауман!»

Мелисса оказалась афроамериканкой — высокая, пышнотелая, с добрыми глазами, одетая в черные легинсы, зеленую юбку, белую блузку и сапоги на шпильках. Едва заметив Софию, она подошла к ней и обняла ее.

— Ты наверняка устала и проголодалась, — заявила Мелисса. — Мы перекусим по дороге, а потом я отвезу тебя на квартиру.

Квартиру ей помогла найти Мелисса, и София согласилась, едва увидев фотографию помещения — надо было торопиться. Работа начиналась сразу. Квартира находилась на расстоянии пешей доступности от библиотеки.

София объяснила Мелиссе, что не успела позаботиться о мебели, поэтому собиралась пожить пару дней в мотеле.

Мелисса рассмеялась.

— Мы взяли на себя смелость купить тебе кровать и парочку других предметов. Ничего особенного, просто чтобы ты смогла жить в первое время. В выходные могу съездить с тобой за покупками в ИКЕА.

В машине Мелисса почти непрерывно что-то говорила. София слушала ее, не сводя глаз с пейзажа, проплывающего за окном.

Первое впечатление: свет здесь ярче, а солнце — горяче́е, и еще она никогда в жизни не видела такого количества машин. Каждый раз, когда они проезжали какой-нибудь торговый центр, София видела вывески одних и тех же магазинов. Это повторялось так часто, что создавалось впечатление, будто они стоят на месте, а не едут. Но вот свернули на какой-то съезд — и сразу вернулись зеленые холмы, а вокруг снова раскинулись бескрайние просторы.

После получасовой поездки Мелисса остановилась у ресторана, где подавали японскую еду: рис, свинину и овощи. Они поели, сидя на улице. Солнце начало садиться, небо приобрело глубокие оранжевый и розовый оттенки. София по-прежнему была ошарашена всеми этими новыми впечатлениями. Еще не накатила тоска по тем, кого она оставила дома, не подступил к горлу ком — все казалось новым и увлекательным.

Закончив обед, они снова сели в машину, переехали мост над железной дорогой и наконец добрались до города Пало-Альто, где ей предстояло жить. Дом оказался четырехэтажный, с белым фасадом и рядом продолговатых балконов. Мелисса заехала в гараж. Пахло очень странно — легкий запах помойки, смешанный с экзотическими ароматами, мимозой и эвкалиптом. Мелисса показала ей бассейн с шезлонгами и сауной.

— Бассейн открыт круглосуточно. Иногда это просто спасение, потому что в квартирах нет кондиционеров. Твоя расположена на самом верхнем этаже, и когда солнце весь день нагревает крышу, может быть очень жарко.

Большой лифт, поднявший их к квартире, поскрипывал на ходу. Весь район был довольно обшарпанный, но не убогий. Когда они вошли в квартиру, София поначалу подумала, что они ошиблись дверью. Мелисса написала, что квартира однокомнатная, но теперь София поняла, что это означало одну спальню, а к ней прилагалась гостиная — это объясняло высокую арендную плату, которую София списала на то, что в Сан-Франциско, наверное, просто в ходу такие цены. Пустая квартира показалась гигантской. Все было выкрашено белой краской, пол затянут бежевым ковровым покрытием. Кухня коричневого дерева выглядела так, словно ею интенсивно пользовались. А за окнами гостиной виднелся балкон.

Мелисса попрощалась, но потом обернулась в дверях.

— Еще одно… ты уж извини, но в некоторых квартирах появляются тараканы. Они не кусаются, но противны на вид. Вся суть в том, чтобы поддерживать чистоту, потому что они приходят на объедки, крошки и все такое. Если появятся, надо сообщить хозяину дома.

Тараканы… София в жизни не видела живого таракана. Интересно, почему они считаются такими неприятными? Они ведут себя как серебристые рыбки — просто разбегаются, когда их застают в шкафах и ящиках, — или же переходят в наступление?

Когда Мелисса ушла, после нее осталась пустота и тишина. София начала распаковывать чемоданы. Каким-то неожиданным образом это напомнило ей момент, когда она приехала три года назад на работу в «Виа Терра»: совершенно одна в чужом мире…

Расставив все по местам, она вышла на балкон. Прямо за перилами балкона росло дерево — это была, как позднее поняла София, олива, но в тот момент девушка заметила только, что оно закрывает ей вид на улицу внизу. Район оказался тихим, несмотря на близость к шоссе и железной дороге. Сюда доносились лишь звуки машин, проезжавших где-то вдалеке, и голоса какой-то пары, проходившей мимо по улице.

Только теперь София почувствовала, насколько устала, в голове все словно слиплось, из-за чего она не могла до конца сосредоточиться на происходящем. Подумала обо всех, кто остался дома. О Беньямине, который плакал, когда они прощались. О Симоне, который наверняка сейчас не спит, копаясь в своих теплицах. Подумала и о Дильберте, ломая голову, насколько тот растолстеет заботами Альмы. Их всех она представляла себе как крошечные, едва различимые точки за тысячу миль от нее.

Потом подумала о Франце Освальде — и заметила, что он тоже стал казаться чем-то далеким. Неужели злой глаз, так долго следивший за каждым ее движением, наконец-то погас?

У Софии выдалось два свободных дня до того, как приступать к работе, и она использовала их, чтобы обустроиться в квартире. В первый день обзавелась интернетом и домашним телефоном с анонимным номером. В первой половине дня явился мужчина и все ей установил, а потом София дошла до ближайшего торгового центра, где купила сотовый, никак не привязанный к ее имени или новому адресу. Купила дешевый велосипед, который закрыла на замок возле столба в гараже. Затем окунулась в бассейн, прежде чем подняться в квартиру, ибо прохладный утренний воздух уступил место беспощадной жаре. Сидя в квартире, она создала на новом компьютере два новых адреса электронной почты — один «хашмейловский»[5], для переписки с друзьями и родными в Швеции, и обычный, для новых контактов в США. В качестве логина София использовала надпись с таблички, увиденной по дороге: woodsideroad99. Отследить невозможно.

Некоторое время она колесила на велосипеде по своему району, ища чего бы перекусить. Наконец нашла небольшой магазинчик, где купила сэндвич и взяла его с собой в квартиру. Поела, стоя у мойки и оглядывая свою пустую квартиру. Потом решила позвонить Мелиссе и спросить, в силе ли еще ее предложение по поводу ИКЕА.

Мелисса появилась почти сразу, одетая в джинсовые шорты, шлепки и красную майку, с ключами от машины в руке. По пути в ИКЕА София спросила, можно ли не публиковать ее имя на сайте библиотеки. Когда Мелисса очень надолго замолчала, София поняла, что придется рассказать о «Виа Терра» — это неизбежно. Она вывалила ей все, пока они сидели в пробке среди сотен машин, что, казалось, нисколько не тревожило Мелиссу. Когда София закончила свой рассказ, та склонила голову набок и задумалась. Солнце светило на ее коричневые руки, украшенные двумя роскошными перстнями. Губы приоткрылись.

— Никаких проблем, — проговорила она наконец. — Мы назовем тебя просто София Андерссон — так ведь, наверное, почти всех зовут в Швеции? А фотографию выкладывать не будем. Номер телефона мы можем указать?

— Да, с этим всё в порядке. Здесь я купила себе новый мобильный телефон. И создала новый адрес электронной почты.

В ИКЕА они нашли все, что нужно, — небольшой кухонный столик с двумя табуретками, несколько ламп и торшеров, диван, этажерку и кухонную утварь. Все это обещали доставить к ней домой на следующий день.

Когда они снова сели в машину, София задумалась о том, с какой периодичностью в США выдают зарплату; несмотря на то что родители одолжили ей немалую сумму на неопределенное время, не хотелось остаться через несколько месяцев без гроша. Цены здесь оказались такими же, как в Швеции, а зарплату ей положили немного меньше, чем в Лунде.

— Здесь есть масса способов жить дешево, — сказала Мелисса, словно прочтя мысли Софии. — Позади жилого квартала находится рынок, где продают дешевые фрукты и овощи. В другой день покажу тебе его. И к тому же в почтовый ящик каждый день пачками бросают всякие купоны на скидки.

На следующий день София поехала на велосипеде в продуктовый магазин — и разглядела за домами небольшой рынок, о котором говорила Мелисса. Он выглядел как большая палатка, но там продавались фрукты и овощи таких цветов и размеров, каких София в жизни не видела. Она приехала домой с двумя пакетами, висящими на руле. Едва свернула на свою улицу, как подъехал грузовик из ИКЕА, и водитель помог ей занести мебель в квартиру.

Со всеми делами София управилась только к пяти часам. Пообедать она забыла, поскольку торопилась все расставить по местам. Пот стекал с нее ручьями, и она вышла на балкон, чтобы взять купальник, который развесила там на просушку. Решила полежать в шезлонге у бассейна, пока в квартире не станет попрохладнее.

Громкий звонок городского телефона заставил ее вздрогнуть. Номер знали только ее родители. Быстро подсчитав в уме, София пришла к выводу, что в Швеции два часа ночи. Образы несчастных случаев и внезапных смертей пронеслись у нее в голове, прежде чем она успела снять трубку.

— Привет! До тебя добраться труднее, чем до главаря мафии. Ушла под землю в буквальном смысле слова… Мне пришлось сурово прижать твоих родителей, прежде чем они дали мне твой номер. Надеюсь, ты не против, что он у меня есть?

София сразу же узнала голос Вильмы.

— Только никому его не давай. Ты чего не спишь в два часа ночи?

— Сижу и созерцаю стокгольмские шхеры после вечеринки, которая уже закончилась, поскольку девяносто процентов приглашенных отрубились. Об остальном сама можешь догадаться.

— Черт, как приятно слышать твой голос, Вильма! Ты себе не представляешь, какое тут все другое и необычное…

София как раз собиралась начать рассказывать, но Вильма прервала ее:

— Расскажешь чуть позже. В первую очередь я должна сообщить тебе одну вещь. Штука неприятная, и тебе наверняка не хочется услышать это в один из первых дней на новом месте, но ничего не поделаешь…

— Что такое? Что-то случилось?

— Вроде бы и нет, хотя в каком-то смысле да. Сегодня мне позвонил какой-то тип, представился как Оке Свенссон и сказал, что он твой бывший одноклассник, но эту ложь я сразу же раскусила. Он хотел узнать, как с тобой можно связаться.

На некоторое время София настолько погрузилась в свои мысли, что голос подруги звучал фоном, словно гудение пылесоса. Ее вернуло к реальности покашливание Вильмы, от которого в трубке затрещало.

— Проклятие! И что ты ему ответила?

— Я попросила его поцеловать себя в задницу, только более изысканным образом, и тогда он предложил мне за твой номер телефона кругленькую сумму. Десять тысяч, если говорить конкретно.

— Черт, просто бред какой-то!

— Когда я ответила, что у меня твоего номера нет, но что я все равно бы его ему не дала, он повысил ставку до двадцати тысяч.

— Что еще?

— Странное дело — когда я сказала, что ты уехала за границу в тайное место, он вполне удовлетворился и перестал на меня давить.

— Просто безумие какое-то! Зачем им все это понадобилось?

— Во всем этом ты разбираешься куда лучше меня. Но сейчас расскажи про Сан-Франциско.

— Вильма, я хочу, чтобы ты сообщила об этом в полицию. В Лунде есть очень толковая женщина-полицейский, Андреа Клаэссон. Я дам тебе ее номер.

София сама услышала, как ее голос зазвучал тоньше, пока она говорила. Почувствовала свое тело, жар, разливающийся по лицу; ее прошиб пот, а во рту пересохло. Холодок вдоль спины, смешавшийся с потом, ощущался как ледяная вода. София ощутила присутствие Освальда, где-то за тысячи миль, и осознала, что он никуда не исчезал, словно подземный поток. Слабый гул в ее сознании, который никогда не смолкал.

Заставив себя говорить легким непринужденным тоном, она рассказала Вильме о первых днях в Сан-Франциско, однако ее мысли носились где-то далеко. Закончив разговор, София вышла на балкон. Теперь она заметила оливки на дереве, ощутила легкий насыщенный запах, который яркое солнце вытягивало из листвы. Долго-долго стояла так и размышляла, пока ее мысли не перенеслись на Симона — и София тут же поняла, почему должна поговорить с ним.

Утром Симон совершил одну из своих редких поездок на материк — в основном чтобы закупить кое-что по работе. Поскольку сезон закончился, большинство магазинов в деревне закрылись. На переправе Симон разговорился с Эдвином Бьёрком.

— Боже мой, похоже, с тех пор, как ты начал работать в пансионате, количество посетителей, стремящихся на остров, удвоилось, — сказал тот. — Теперь они приезжают круглый год. Зимой мне пришлось запустить дополнительный паром на рождественские праздники. Как там София?

— Не знаю, — ответил Симон. — Она уехала за границу. Это произошло всего несколько дней назад, и я от нее пока ничего не получал.

— Так ее все-таки достали эти свиньи из секты?

— Да, ее терпению пришел конец. Страшно подумать, что они с ней делали. Установили у нее в квартире камеру наблюдения, отрезали кусок уха ее псу…

Поскольку Бьёрк сам был собачником, это его особенно потрясло — он разошелся и ругал «Виа Терра» все время, пока они ехали. И угрожал страшными вещами — например, сжечь усадьбу. Симон положил руку ему на плечо и сказал, что справедливость в конце концов восторжествует. Самому ему показалось, что это прозвучало по-идиотски, но Бьёрк, похоже, немного успокоился.

Когда Симон закончил с покупками, до отправления парома оставался целый час, так что он заглянул в книжный магазин. И сразу увидел эту книгу. Она красовалась на стенде новинок, прямо посреди магазина.

Франц Освальд фон Бэренстен, «Так я иду земным путем».

Фотография на обложке, кажется, сделана недавно. Освальд одет в светло-серый костюм, волосы распущены, на губах застыла эта его ослепительная улыбка. Должно быть, снимали в тюрьме — он выглядел не таким загорелым, как обычно. Даже немного бледным. Симон подумал, что Освальду в тюрьме, по крайней мере, хотя бы солярием не разрешают пользоваться. Покупать книгу ему не хотелось — тошнило от одной мысли заплатить за нее хотя бы крону, — и все же он не смог удержаться.

На пароме Симон, избегая Бьёрка, уселся на скамью на корме и стал читать. Поднялся сильный ветер. Когда они швартовались в порту, книгу чуть не вырвало из рук Симона.

На берегу он направился в сторону пансионата. Шел медленно, вдыхая свежий воздух, поглядывая по пути на сосны на холмах. Отдельные облака быстро проплывали под кронами, словно куда-то торопились. Каждый раз, возвращаясь на остров, Симон ощущал себя так, словно в его жизни образовалась трещина и он внезапно перенесся в незнакомый мир. И это несмотря на то, что он прожил тут четыре года… Только увидев остроконечную крышу теплицы на фоне неба, Симон почувствовал себя дома.

Вернувшись домой, он продолжил читать, сидя в любимом кресле; прервался только, чтобы поужинать. К девяти часам дочитал книгу. В целом это была своеобразная автобиография с вкраплением мелких советов по достижению лучшей жизни. Особенно возмущала в ней Симона явная ложь. Например, заявление, что Эльвира сама соблазнила его, солгав о своем возрасте. Или что он постоянно скорбит о своей семье.

Но самое отвратительное было то, что Освальд написал о Софии. Всего несколько строк, но и этого достаточно.

«София Бауман в течение двух лет была моей секретаршей. Эффективная, компетентная и сообразительная. Однако в то время, когда мы работали вместе, София часто позволяла себе намеки сексуального характера. Из соображений профессиональной этики я никогда не отвечал на ее приглашения. Вероятно, именно поэтому она под конец оказалась так настроена против меня. Лично я не питаю никаких обид на Софию и уверен, что мы еще встретимся в будущем при других, лучших обстоятельствах».

Первая мысль, возникшая у Симона: он должен любой ценой позаботиться, чтобы София не взяла в руки эту книгу. Она точно сразу же начнет лезть на стены. Потом он подумал о том, как несправедливо все получилось. Освальд сидит в тюрьме и оттуда распространяет ложь… Симон открыл компьютер и «погуглил». Ему сразу же выпали тысячи ссылок на книгу, о которой уже писали во всевозможных СМИ и социальных сетях. В рекламе фигурировали такие эпитеты, как «Самая захватывающая книга года» и «Взрывной отчет о личной жизни Франца Освальда».

Симон уставился на фотографию Освальда, не в силах избавиться от раздражения, — до чего же тот умеет сбивать с толку людей! Даже сидя в тюрьме. Затем решил позвонить Магнусу Стриду. Раньше он никогда сам не звонил ему, но теперь у него возникла идея.

Журналист ответил своим обычным бодрым голосом:

— Симон! Давно не общались… Что у тебя на сердце?

— Хотел спросить, читал ли ты книгу Освальда?

— Да уж… Самая немыслимая чушь, какую мне когда-либо доводилось читать.

— Я тоже так думаю. Меня бесит, что масса людей прочитает его лживые выдумки… Но я слышал, что и ты тоже пишешь книгу о «Виа Терра». Когда она выйдет?

— Ближе к весне.

Симон задумался. В течение нескольких месяцев он сможет выступать в роли шпиона Софии — до выхода книги.

— В таком случае я готов дать интервью.

— Супер! Мне это очень пригодится. Далеко не все решаются говорить открыто.

После разговора с Магнусом Симон почувствовал себя лучше — и занялся своими вечерними делами.

В тот момент, когда он собирался пойти и лечь, на глаза ему попалась газета, лежавшая на журнальном столике, которую он не успел прочесть. Это противоречило его принципам, так что Симон сел на диван и открыл ее. В разделе о культурной жизни мелькнула статья: книга Освальда предположительно побьет все рекорды продаж в сегменте шведской биографической литературы. Тут же содержалась и рецензия на книгу — не особенно хорошая, но какое это имело значение?

Трудно представить себе большую несправедливость — убийца и насильник, сидящий в тюрьме и руководящий оттуда сектой, издает книги и фотографируется в костюме…

Звонок Софии последовал в шесть утра, как раз когда Симон поднялся с кровати. Звонили с неизвестного номера, но он догадался, что это София.

Ни слова о том, как она устроилась, как прошел полет, о работе и все такое. Прямо к делу, как всегда.

— Симон, мне нужна твоя помощь!

— Ты не сказала, в чем нужна моя помощь, и вообще как ты себя чувствуешь.

— Я чувствую себя прекрасно, ты это наверняка сам слышишь, но Освальд уже тянет ко мне свои щупальца, и это действует мне на нервы.

— Он написал книгу.

— Что за чертовщина?

— Это правда. Книга отвратительная. Не хочу, чтобы ты ее читала. Ты придешь в ярость, даже не хочу об этом думать… Сейчас я только рад, что ты по другую сторону Атлантики. Ее хвалят знаменитости, хотя эта свинья сидит за решеткой.

— Пошли мне ее!

— Ни за что на свете.

— Пошли, я хочу ее прочесть.

— Хорошо, если ты и впрямь этого хочешь… Достану из помойки и перешлю тебе. Но от нее будет вонять отходами.

Теперь София рассмеялась.

— Симон, какая-то сволочь звонила Вильме и предлагала деньги за мои контактные данные.

— Ах, черт!.. Но меня это ничуть не удивляет. София, ты должна быть осторожна. Тут что-то не так. Печенкой чую — дальше будет хуже.

— Как ты думаешь, чего им нужно? Почему они не оставят меня в покое?

— Не знаю, но хорошо, что ты в США. Мне тебя не хватает, но тебе лучше там.

— Как ты считаешь, что мне делать?

— Затаиться, как ты и делаешь. Там они тебя не достанут, — произнес Симон, прикидывая про себя, не доберутся ли они до нее и там. Также он рассказал ей о книге Магнуса Стрида и о том, что согласился на интервью. И испытал гордость, потому что София искренне обрадовалась.

— Но чего ты от меня хотела? — спросил он.

— Хочу, чтобы ты снова переговорил с Бенни.

— С какой стати? Я звонил ему позавчера и сказал, что решил больше не иметь с тобой дела.

— Придется тебе сказать, что ты передумал, что у тебя сейчас плохо с деньгами.

— И что потом?

— Тогда он спросит тебя, где я.

— И что я отвечу?

— Ты ответишь, что я написала тебе из Италии. Для начала только это. Вроде как ты больше ничего не знаешь. После этого свяжешься со мной.

— С тобой-то я свяжусь, ясное дело, но деньги у них брать не буду.

— Сожги их!

— Даже не так — скажу им, что устал от твоей болтовни и больше не могу тебя выносить.

Они еще долго беседовали. София предложила ему приехать навестить ее, а он рассмеялся в ответ и сказал, что самое дальнее путешествие в своей жизни совершил в Стокгольм, где при виде высотных зданий у него закружилась голова. Однако при мысли о том, чтобы поехать на другой конец земного шара, Симона охватило внезапное любопытство.

После разговора он опустился в кресло, размышляя, но ход его мыслей прервало деликатное постукивание в дверь. Это была Инга Херманссон, которая пришла напомнить, чтобы он оделся поприличнее — сегодня приедет жюри «Экогруппы». Об этом Симон знал и раньше, но с вечера выложил свою обычную рабочую одежду. Члены жюри наверняка предпочтут, чтобы все выглядело естественно — садовые перчатки в земле и сапоги, перемазанные глиной. Однако Симон лишь кивнул в ответ, поскольку его все еще отвлекала зависшая в мозгу мысль: каково это было бы, отправиться в путешествие? Он ломал голову над тем, сколько же лошадиных сил в двигателе, способном перелететь через Атлантический океан.

Звонок Вильмы всерьез потряс Софию. Она позвонила своим родителям, Беньямину, Альме, даже Эдит Бергман в университетской библиотеке, но им никто не звонил и про нее не спрашивал. Под конец София уже начала беспокоиться, не послужат ли ее звонки новыми наводками для секты, и решила затаиться. Авось они ищут ее где-нибудь в Италии…

Жизнь в Пало-Альто вскоре вошла в свою колею. По утрам София ехала на велосипеде на работу — всегда навстречу восходящему солнцу. Под конец она даже спросила кого-то, действительно ли у них всегда так солнечно, и услышала в ответ, что все осадки выпадают с декабря по март. А когда спросила, всегда ли будет так жарко, ей ответили, что жара может продлиться до середины октября.

Вечера София обычно проводила у бассейна, читала, лежа в шезлонге, через равные промежутки окунаясь в воду, — и мокрый купальник приятно охлаждал тело. Пару ночей в квартире было так жарко, что Софии пришлось вынести матрас на балкон и спать там. На рассвете она проснулась от чириканья птиц на оливе. Похоже, даже птицы поют только на рассвете — в середине дня они немеют от зноя.

Библиотека, в которой она работала, была недавно построенная и вполне современная, а сотрудники — приятные, так что София вскоре почувствовала себя в своей тарелке. Мелисса организовала ей социальную жизнь с тем же энтузиазмом, с которым предпринимала все остальное: приглашала на ужин со своими друзьями, брала с собой на вечеринки, концерты на открытом воздухе и в музыкальные клубы.

На велосипеде София легко могла объехать весь Пало-Альто. Иногда она каталась целый день, посещая коттеджные поселки с роскошными домами в тени гигантских дубов, кленов и вязов, утопающими в цветах, ползущих по стенам и заборам. Почти все дома были окружены высокими каменными стенами, словно маленькие оазисы, что заставило ее задуматься, зачем в таком красивом городе люди стараются спрятаться.

Она гуляла в парках, обнимала неохватные стволы красного дерева и разглядывала огромные кроны, поднимавшиеся высоко в неизменно голубое небо, не могла надышаться запахами пинии и эвкалипта, пронизывавшими воздух. Иногда прогуливалась по Юниверсити-авеню в центре Пало-Альто, состоящем, по сути дела, из одной длинной улицы с магазинами, кафе и ресторанами. Ее поражало, как часто люди улыбались ей. Мужчины здесь вели себя более настойчиво, но обычно проявляли свое внимание приятным образом. Пару раз София даже знакомилась со студентами Стэнфордского университета и наслаждалась мужским вниманием, хотя в конечном итоге отвергала их предложения.

«Здесь я вписалась, — думала она. — Здесь я могла бы остаться жить».

Часто она заходила в «Старбакс» или «Питс кафе», чтобы посидеть в интернете. Перебрасывалась парой слов с другими посетителями. Разговор заводился очень легко. «Ты из Швеции? Вау! И как там у вас? Правда, что все время идет снег?»

Блог София продолжала вести во время посещений кафе, поскольку опасалась, что посты можно отследить до ее квартиры. Однажды, бродя после работы по интернету, она решила скачать автобиографию Освальда в виде электронной книги. Платить за нее было неприятно, однако Симон так и не послал ей книгу, только раздразнив ее любопытство. Поначалу ее даже удивило, насколько текст не задел ее. Ложь про детство и семью, разглагольствования о том, как он придумал свои тезисы… Дойдя до главы, где Освальд описал откровения, пришедшие к нему в тюрьме, которые теперь воплотятся в новые тезисы, София рассмеялась — все оказалось так предсказуемо…

Но потом она дошла до того абзаца, где речь шла о ней. София перечитала его несколько раз; в ней нарастало гнетущее чувство беспокойства. Это последнее предложение — что они снова встретятся… Как он вообще посмел об этом намекать! София попыталась написать о нем в блоге нечто гневное, но получилось плохо. А потом подкатил этот черный, разъедающий душу гнев — подумать только, что Освальд по-прежнему может так на нее подействовать!

В тот вечер она не находила себе места, бродила туда-сюда по квартире и даже не обратила внимания на роскошный пылающий закат, когда последние лучи солнца лизали вечернее небо. Потом позвонила Мелиссе, хотя было уже совсем поздно, и спросила, не порекомендует ли та ей какие-нибудь достопримечательности в Сан-Франциско. Мелисса тут же ответила, что с удовольствием поедет с Софией и все ей покажет.

На следующий день они сели на поезд, менее чем за час добрались до Сан-Франциско и посетили все традиционные туристические места: прошли по мосту Золотые Ворота, потолкались на Рыбацкой пристани — длинной набережной, идущей вдоль моря. Прошли до конца пирса, посмотрели на морских львов, съели суп клэм-чаудер из хлебных тарелок и послушали уличных музыкантов. Прошлись по магазинам, а потом поужинали в Чайна-тауне.

София чувствовала себя настолько уставшей от новых впечатлений, что отказалась пойти с Мелиссой на следующий день на бейсбольный матч.

В следующий раз она отправилась в Сан-Франциско одна; взяла с собой в поезд велосипед и каталась на нем по городу без всякого плана. Втаскивала велосипед на крутые холмы, съезжала вниз с головокружительной скоростью и в конце концов оказалась на побережье. Море здесь казалось глубоким и непокорным. Усевшись на песке, София наслаждалась свежим морским ветром. Затем закатала джинсы, зашла в воду. Вода была ледяная, а волны чуть не утянули ее с собой, так что она снова вышла на песок и уселась, обхватив руками колени, глядя на собаку, раз за разом прыгавшую в волны, чтобы принести хозяину палку. Горизонта не было видно, только легкий туман, который становился все слабее и слабее, а небо казалось совсем белым.

Она заметила, как кто-то присел рядом с ней на песке. Мужчина лет сорока с выгоревшими волосами до плеч, загорелый, с глубокими морщинами вокруг глаз и рта.

— Подумать только — у нас есть вся эта красота, а купаться невозможно! Я тоже попытался окунуться, но вода совершенно ледяная.

— Вода здесь всегда такая холодная?

— В общем и целом — да. Хотя сейчас, осенью, теплее, чем летом.

— Почему?

— Летом по вечерам собирается туман, который подкрадывается и укрывает весь город. Он сильно снижает температуру. Становится на 5–10 градусов холоднее, чем дальше на континенте. Ты из Швеции, не так ли?

— Это так заметно?

— Да, но акцент у тебя приятный. Как получается, что вы, шведы, так хорошо говорите по-английски?

— Телевидение и музыка, мы заходим на американские сайты и все такое.

С мужчиной, который представился как Орсон Кинг, легко было общаться, и внезапно, не успев остановить себя, София рассказала ему, почему приехала сюда.

— На самом деле я знаю, кто ты, — прервал он ее. — Поначалу я просто немного запутал тебя.

Сердце отчаянно заколотилось в груди. «Они нашли меня. Теперь все пропало».

— Не волнуйся, — проговорил Кинг, заметив ужас у нее на лице. — Я читаю все, что пишут о сектах, а про тебя и эту скотину Освальда писали в американских газетах. Я работаю в приюте для сбежавших из секты — он расположен немного дальше от побережья. Я тут же узнал тебя по фотографии в газете. Странное совпадение, не так ли?

— Черт, как ты меня напугал! Я подумала, ты — частный детектив, которого они послали, чтобы разыскать меня…

— Нет, наоборот. Я настолько антисектант, насколько это вообще возможно. Послушай, как было бы здорово, если б ты приехала к нам — выступила перед ребятами, поделилась опытом… Уверен, они бы это очень оценили.

— Боюсь, я только напугаю их, если расскажу, что мне довелось пережить.

— Не думаю. Скорее, наоборот, — их собственные проблемы покажутся им гораздо меньше. Возникнет желание бороться дальше.

— Хорошо. Но в таком случае я хотела бы сохранить свое имя в тайне, чтобы никто не узнал, что я побывала у вас.

— Это мы можем устроить.

Так получилось, что однажды в субботу София отправилась на встречу с ребятами, вырвавшимися из секты. Центр находился в долине среди пустыни. Долина поросла зеленью, но вокруг простирался суровый ландшафт — бесконечные пески, кактусообразные растения и перекати-поле. Жилой дом был выкрашен красной краской, как шведский сельский домик, и выглядел совершенно неуместно среди песков. В загоне паслась пара лошадей, пощипывая низенькую траву. Когда они с Орсоном Кингом вышли из машины, вокруг царила тишина. Было даже слишком тихо.

— Многим, кто находится здесь, очень тяжело, — пояснил Кинг. — Они борются с религиозными убеждениями, которые вкладывали им в голову всю жизнь и в которых они никогда ранее не смели сомневаться.

Он показал ей конюшню и жилой дом. Все, кого они встретили там, были совсем юны, в основном подростки. Аудитория с любопытством рассматривала Софию; некоторые неуверенно улыбались, другие отводили глаза. Когда она спросила Кинга об их родителях, он ответил, что все они так и остались в сектах. Это называется изгойство — когда от тебя отказывается семья.

Они собрались в столовой — около двадцати подростков, Кинг, женщина-воспитатель и сама София. Ей предстояло рассказать свою историю. Вот и все, что от нее ожидали. Когда София начала говорить, слайды, которые она показывала в качестве иллюстрации, поначалу казались ей какими-то странными, словно речь шла о другом человеке. Но все слушали затаив дыхание. После ее монолога последовали вопросы. Руку поднял рыжий веснушчатый паренек, выглядевший как более юная версия Беньямина.

— А правда, что Эльвиру не пустили на похороны своей мамы?

София настолько растерялась, что поначалу не могла выдавить из себя ни слова.

— Откуда ты что-то знаешь об Эльвире? — спросила она наконец.

Тут поднялась тоненькая девочка лет пятнадцати с большими глазами и тонкими губами.

— Я наполовину шведка, или как там это называется. Мама у меня из Швеции, а папа из США. Я перевела часть блога Эльвиры, чтобы остальные могли прочесть. Он нам так понравился… Что произошло с ней потом?

В сознании Софии разыгрывалась тихая борьба: рассказать правду и убить в этих ребятах последнюю надежду — или придумать более или менее правдоподобную ложь? Но ей не пришлось напрягаться — парень с веснушками потряс головой.

— Она вернулась обратно в секту, верно? Она сдалась. Но что, черт подери, ей оставалось делать — ведь она была беременна и все такое… Ей не оставили выбора.

— Выбор есть всегда, — возразила София. — Но Эльвира все же одержала своеобразную победу. Теперь о ней позаботятся, от нее не требуется быть в секте. Детям там хорошо.

— Да, но их воспитают как детей «Виа Терра», — сказала девочка, — а это не очень хорошо.

— Согласна, — произнесла София. Она даже хотела прибавить, дескать, повезло, что никто из вас не ждет ребенка от сумасшедшего лидера секты, но потом передумала — кто может знать это наверняка?

Тут встала другая девочка, постарше, до этого момента сидевшая молча в заднем ряду.

— Послушай, мы знаем, что ты тоже ведешь блог. Ты не могла бы перевести нам часть своих постов?

— С удовольствием. Я и не знала, что вы это читаете… Вообще не знала, что вы есть.

Тут до нее дошло, что она проявила неосторожность. Вдруг подростки проболтаются, что она приезжала к ним?

— Надеюсь, вы понимаете — никто не должен знать, что я здесь, — проговорила она.

Парень, похожий на Беньямина, рассмеялся.

— Что ты о нас думаешь? Могу заверить тебя, что в таком месте, как это, нет ни одного поклонника Освальда. Кроме того, Орсон убьет нас, если мы пророним хотя бы звук.

По залу прокатился общий смех. Хороший момент, чтобы закончить разговор.

Уже стемнело, когда настала пора Орсону отвезти ее домой. Они посидели немного на скамейке в саду, глядя на звездное небо и слушая серенаду цикад. Звездопады следовали один за другим. Воздух казался сухим и прохладным — скоро наступят холода. София подумала о подростках, с которыми разговаривала. О предательстве их родителей. То, что они отыскали блог Эльвиры и следили за ее судьбой отсюда, показалось ей так трогательно, что в горле встал ком.

— Подумать только, что такое бывает! — произнесла она вслух. — Родители отказываются от своих детей. Я ощущала такую беспомощность, когда говорила с ними…

Некоторое время Кинг обдумывал ее слова.

— Последняя искра уважения, которое было у меня к религии, погасла, когда я пришел на эту работу, — проговорил он.

В темноте София не видела его лицо, лишь ощущала исходивший от него запах табака. Не то чтобы неприятный, но резкий на фоне сладкого запаха мимозы, растворенного в воздухе.

— Извини, что так мрачно, — продолжал Орсон. — Хорошо, что ты приехала и поговорила с ними. Можешь быть уверена, им очень понравилось.

— Мне тоже было приятно приехать сюда. Хотя иногда я задаюсь вопросом: как объяснить человеку, что родители его не хотят? Многое ли на самом деле можно сделать для этих ребят?

— Кое-что можно, — ответил Кинг. — Помочь им вернуться обратно в реальность.

Высаживая Софию у ее дома, он дал ей несколько брошюр с информацией о своем центре и телефон, по которому она могла звонить в любое время дня и ночи.

— Если, вопреки ожиданиям, с тобой тут что-нибудь случится, просто позвони, — сказал Орсон, прежде чем они расстались.

Едва София переступила порог, как позвонил Беньямин.

— Я люблю тебя! — выдохнул он.

— Я тебя тоже. Ничего не изменилось.

Зима прошла так быстро и так тихо, что Симон уже начал подумывать, будто Освальд оставил свою безумную охоту на Софию. Весь декабрь в пансионате царила рождественская атмосфера: свечи на деревьях, большие уличные подсвечники, горевшие тут и там… После внезапных заморозков снег выпал в таком количестве, что Симону каждый день приходилось его убирать.

Из «Виа Терра» к нему больше не приходили. Когда звонила София, она всегда пребывала в отличном настроении. Сказала, что Освальд наверняка нашел себе для охоты кого-нибудь другого, и даже не хотела говорить об этом. Своими бесконечными рассказами о том, как ей нравится в Калифорнии, она довела Симона до того, что ему тоже начало хотеться туда.

И только когда он проходил мимо усадьбы, внутри его снова все сжималось от неприятного чувства, поэтому Симон продолжал приглядывать за сектой. Однажды он уже проигнорировал это чувство — и не собирался больше повторять прежнюю ошибку.

Сообщение по электронной почте пришло в конце февраля — самое странное сообщение, какое он когда-либо получал. Поначалу Симон подумал, что это спам, но адрес заставил его вздрогнуть: info@viaterra.se. Он знал, что отдел этики использовал этот адрес, чтобы отвечать взволнованным родственникам тех членов секты, кто впал в немилость. Поскольку таким членам не разрешалось вступать в контакт с окружающим миром, отдел этики отвечал, что данный человек чувствует себя хорошо, но в настоящий момент недоступен. Это была своего рода стандартная мера. И теперь сообщение с этого адреса пришло ему. Он задался вопросом, не Бенни ли случаем отправил ему это — но с какой стати Бенни будет посылать Симону массу букв и цифр?

Именно эти слова «не отвечай» заставили Симона зависнуть. Зачем посылать сообщение, если не хочешь получить ответ? Если письмо написал кто-то еще, кроме Бенни, то этот человек подверг себя большому риску, проскользнув в будку охранников или в офис и воспользовавшись там компьютером. Но зачем посылать этот бред Симону?

Только теперь он обратил внимание, что некоторые буквы в каждом слове заменены цифрами. Достал блокнот с ручкой и переписал туда сообщение. Постарался заменить цифры буквами из алфавита по порядку. 4 превратилась в «Г», 10 в «И» и так далее. Но сообщение по-прежнему оставалось нечитаемым. Однако теперь Симон окончательно убедился, что это закодированное послание, адресованное лично ему. В отчаянии он бросил листок на стол, перевернув его вверх ногами, — и тут увидел слово «книгу», написанное задом наперед. Весь текст сразу стал ясен.

Стало быть, ему удалось установить контакт с Якобом! Он уже почти успел забыть о том, что посылал ему книгу. Сейчас у него возникло желание немедленно пойти к воротам «Виа Терра» и потребовать освободить Якоба, но Симон понимал, что все не так просто. От сознания того, что Якоб мечтает выбраться из «Виа Терра», сердце у него забилось чаще. Он подозревал, что есть другие люди, уставшие от рабства, но не совсем понимал, как они могут сбежать. «Настал момент, — подумал Симон. — Я должен все тщательно продумать и не наделать глупостей».

На следующий день он пошел после работы в деревню и купил открытку с приглашением на крестины, куда можно было вписать дату и сообщение получателю. Придя домой, сел и долго думал, прежде чем начать. Подделал почерк, сделав его округлым и мягким. Указал дату крестин через неделю, в 17 часов. Выглядело поздновато, но с этим он ничего не мог поделать. А на свободной глянцевой странице открытки написал:

Симон еще раз оглядел открытку, прежде чем опустить ее в конверт. Он был почти уверен, что охранники пропустят ее к Якобу. Не потому, что она выглядела невинно, но потому, что каждое такое приглашение будоражило и огорчало получателя. Каждый раз приходилось отказываться, в очередной раз вспоминая, что не можешь общаться со своей родней. А охранники обожали гнобить персонал. Кроме того, они слишком ленивы, чтобы проверить, действительно ли у Якоба есть кузина по имени Беата.

Письмо казалось теплым и живым в его руке, когда он написал адрес и наклеил марку. Ближайший почтовый ящик располагался в нескольких сотнях метров, и, когда письмо упало туда, Симон мысленно помолился, чтобы в усадьбе было все как обычно, в беготне и стрессе. Только б охранники не заметили, что письмо отправлено отсюда, с острова! Только бы письмо прошло цензуру…

И вот началась неделя нетерпеливого ожидания. А что, если у них нет времени разбирать почту? И что будет, если они спросят Якоба, кто такая Беата? А вдруг письмо — ловушка и Якоб сотрудничает с Бенни, желая проверить, не предатель ли Симон? Очень многое могло пойти не по плану… Однако он не терял надежды.

В назначенный день, без четверти пять, Симон стоял у калитки, задыхаясь, с дрожащими от волнения руками. Сперва он собирался подождать Якоба за калиткой, но потом понял, как глупо будет стоять и шептаться через стену. Мысли отчаянно крутились в голове. «Он не придет, он не получил мое письмо, это полное безумие, чем я занимаюсь, это словно настоящая тюрьма, нет, хуже, словно я пытаюсь перебраться через границу в Северную Корею…»

Симон спрятался за стволом своего любимого дуба. Во дворе было совершенно пусто, только утка прогуливалась по газону. Осины и клены сменили цвет и образовали красно-желтый купол, свисавший над цепочкой жилых домиков.

Тут на земле рядом с ним заскрипели шаги. Когда Симон обернулся, Якоб уже стоял на расстоянии вытянутой руки от него. Глаза у него округлились, словно он увидел привидение.

— Тьфу, как ты меня напугал! — проговорил Симон и оглядел Якоба, который, помимо испуганного выражения лица, совсем не изменился: деревенская одежда, коричневый загар и легкий запах коровьего навоза.

Симон хотел обнять его, но решил не торопиться.

— Как ты вошел?

— У меня есть ключ от калитки.

— Вот черт!.. Просто невероятно.

— Неплохо, правда? Ты можешь пойти со мной, если хочешь. Один шаг — и ты на свободе.

— Симон, просто не могу поверить, что это ты… Просто черт знает что!

— Так ты пойдешь со мной?

— Знаешь, все сложно… Я размышлял всю ночь. Животные. Некому будет за ними ухаживать, если я сбегу. Может быть, их даже зарежут… Что мне делать?

Якоб говорил громко, и Симон приложил палец к губам.

— Как тебе открытка, которую я послал? Легко было понять?

— Поначалу я подумал, что попросту свихнулся. Откуда у меня кузина, о которой я понятия не имею? Но потом догадался. Просто с ума сойти — что ты тут есть… И что калитка открывается…

— Как думаешь, есть еще кто-нибудь, кто хотел бы сбежать? Тут все просто: никакой сигнализации, следов не останется, можно для начала спрятаться у меня… — Сейчас ему казалось, что это неплохая идея.

— Спрошу народ. Ты можешь вернуться через пару дней?

— Само собой, но ты должен молчать об этом. Ни слова обо мне или о калитке. Освальд вернулся?

— Он вернется в начале апреля. Мадде всех поставила на уши, везде наведен порядок, все отполировано до последней гребаной дверной ручки. Я едва успеваю кормить животных, а в хлеву навоза по колено, о чем ты наверняка догадываешься по запаху.

На это Симон ничего не ответил, хотя теперь, когда Якоб стоял совсем близко, запах бил в ноздри немилосердно.

— Послушай, Симон, как там, снаружи? Можно прожить?

— Конечно! Ты легко мог бы устроиться на работу к кому-нибудь на хутор. У пансионата дела идут в гору, а мясо, яйца и все такое поступают из фермерских хозяйств на острове. Уверен — им нужны люди.

— Проклятие, я очень хочу… но не могу оставить животных. Коровы уже смотрят на меня такими грустными глазами, словно чувствуют, что я собираюсь свалить.

— Спешки нет. Подумай.

Внезапно раздался звук заводимого мотоцикла.

— Я должен бежать. Увидимся послезавтра. В то же время. Положи под калитку записку, если тебе помешают. Используй ту же азбуку Морзе.

Якоб ухмыльнулся, поднял вверх указательный палец и исчез.

Когда Симон вернулся два дня спустя, он слегка опоздал. Инга Херманссон пришла на поле, где он работал, вся взбудораженная.

— Звонил один из членов жюри. Он спросил, будем ли мы с тобой дома сегодня вечером. Мы ведь будем на месте?

— У меня небольшое дело в деревне, но я вернусь к ужину.

— А что, если…

— Увидим, — ответил Симон.

Когда он собрался открыть калитку, ему показалось, что что-то не так. Было совершенно тихо. Из-за каменной стены не доносилось ни единого звука. «Он не смог прийти, — подумал Симон. — Что-то случилось. Его засекли». Но все же отпер калитку и проскользнул внутрь.

Они стояли прямо перед ним, застыв, словно статуи. Якоб с открытым ртом и Анна с большими глазами, с рюкзаком за плечами. При виде Симона она чуть было не вскрикнула, но Якоб поспешно затряс головой.

— Я больше не могу, — прошептала Анна.

По ее глазам Симон увидел, что она говорит искренне.

Зимой все стало гораздо лучше. Освальд изменился. Фанатичное увлечение Софией Бауман отошло. Он перестал посылать письма лузеру и, казалось, с головой ушел в написание новых тезисов.

Иногда Франц впадал в эйфорию по поводу этих тезисов и, когда Анна-Мария приходила к нему на свидания, с пылающими глазами читал ей свои записи.

— Знаешь ли ты, что большинство людей проводят больше времени в своей голове, чем на земле? — спросил он однажды. — Поэтому-то и существует «Виа Терра». Чтобы вернуть людям их жизнь.

Анна-Мария далеко не всегда понимала, что он имеет в виду, но считала, что Франц наделен почти нечеловеческой глубиной мысли, так что она поддерживала его хвалебными речами и восхищенными возгласами.

В эти месяцы Освальд был с ней так любезен, что Анна-Мария чувствовала себя немного сбитой с толку. Их свидания, до этого бурные или деловые, теперь протекали как уютные посиделки дома на диване, когда они болтали о пустяках или читали письма от фанатов Освальда. Стопки писем значительно выросли с тех пор, как вышла его биография. Встречались женщины, посылавшие ему свои фотографии в полуобнаженном виде; некоторые из них были невероятно красивы. Но Освальд лишь смеялся.

— Нет, ты только посмотри на эту дуру! Как откровенно она себя предлагает — просто противно… Мне повезло, что рядом со мной женщина другого сорта, — говорил он, гладя ее по щеке.

Он вел себя так нежно, что Анна-Мария заподозрила неладное. Теперь она почти скучала по тем моментам, когда он бывал с ней суров или специально дразнил; ей хотелось убедиться, что эта его сторона никуда не делась. Так что она заговорила о Софии Бауман — эта тема обычно вызывала у Франца приступ гнева. Но на этот раз он ничуть не завелся.

— Рано или поздно приходится отпустить эту тему, не так ли? Видела ее на этих записях? Просто невероятно. Угрызения совести за всю ту ложь, которую она о нас распространяет, сживут ее со света; нам даже не нужно этим заниматься. Поверь мне, в один прекрасный день она просто схлопнется.

Однажды Анна-Мария надела на себя джемпер с глубоким вырезом, едва прикрывавшим соски, без лифчика. Уложила на голове волосы, чтобы обнажить шею и затылок. Надушилась духами, про которые он сказал, что они ему нравятся. Встала рядом с ним и откинула голову назад, делая вид, что расправляет затекшую шею. Она знала, что ему, как и ей, нравится секс с удушением.

Франц тут же отреагировал, схватил ее за горло и прижал к стене. Анна-Мария возбудилась, стала тяжело дышать, и он еще крепче сдавил ей горло — приятно и в меру, так что у нее слегка закружилась голова.

Больше ничего не произошло, но и это показало ей, что в нем не угасла та искра. И все же иногда у нее возникали вопросы. Вот уже больше года у Освальда не было секса. Так легко было бы быстренько все проделать, прижав ее к стене… Ни разу во время ее посещений в комнату для свиданий не заходил охранник. Но каждый раз в последний момент Франц останавливался. Приводил какую-нибудь отговорку типа того, что не желает рисковать их будущим. И это говорит человек, обожающий все доводить до предела, раздвигать границы дозволенного…

Несмотря на этот досадный момент, вся зима прошла в приятном упоении. Иногда Франц посылал ее в «Виа Терра», и это никак нельзя было назвать почетным заданием. Тамошние кретины все понимали шиворот-навыворот. Бродили, как зомби, ничего не доводили до конца, и усадьба начала приходить в упадок. Про себя Анна-Мария радовалась, что не окажется на месте Буссе или Мадлен, когда Освальда выпустят на свободу. От него всем наверняка достанется по первое число.

Наступили и прошли Рождество и Новый год. В канун Рождества они провели час вместе. Не делали ничего традиционного — Освальд ненавидел Рождество. Лишь легко поцеловал ее в губы и шепнул: «С праздником, моя красавица!» — от чего Анна-Мария чуть не взлетела от счастья, почти оторвавшись подошвами от холодного бетонного пола.

И только в конце февраля, примерно за месяц до выхода на свободу, Освальд стал беспокоиться. Заставил ее несколько раз уточнить дату, выяснить все подробности процедуры, как все это будет происходить. В конце концов решил, что первую ночь проведет в отеле в Гётеборге, а в «Виа Терра» отправится на следующий день. Теперь он начал задавать всякие неудобные вопросы про свою организацию — как там идут дела и понимает ли персонал то, какого успеха он добился своей автобиографией? Она ответила, как есть: персонал в растерянности, им не хватает лидера. Усадьба выглядит неухоженной, и сама она не раз указывала на это Мадде, но безрезультатно. В ответ Освальд разразился длинной тирадой, направленной, к счастью, не против Анны-Марии лично, а против некомпетентности персонала.

— Хочу, чтобы ты оказала мне одну услугу, — заявил он однажды.

— Все, что угодно.

— Устрой мне встречу с этим Дэмиеном. Я хочу повстречаться с ним в конфиденциальной обстановке.

— Ни за что! — выпалила Анна-Мария, не успев даже подумать. — Я прервала всякие контакты с ним после инцидента с камерой наблюдения, — поспешно прибавила она.

— Придется тебе снова с ним связаться.

— Но зачем?

— Какого черта? Ты собираешься так же лезть в мои дела, когда я выйду отсюда? — прошипел он.

— Нет, ясное дело, нет, но я просто не понимаю… У тебя ведь есть тот тип, которому ты посылал со мной письма. Зачем тебе встречаться с Дэмиеном?

— Во-первых, этот парень уже не работает со мной… в том смысле. Во-вторых, дело такого свойства, что о нем не напишешь на бумажке.

— А что такое? Почему ты не можешь мне рассказать?

— Потому что это глубоко личное.

— Я по-прежнему не понимаю, почему с ним ты можешь поделиться своими личными делами, а со мной нет.

— Тебе необязательно это понимать, — оборвал ее Франц, вонзив в нее тот самый взгляд, говорящий о том, что он не потерпит возражений. Неужели все то, что возникло между ними за эти месяцы, будет испорчено?

— Ты не понимаешь потому, что по-прежнему не доверяешь мне. А это я воспринимаю как оскорбление.

Однако теперь вид у него сделался загадочный и даже лукавый. Волна облегчения накрыла Анну-Марию, когда она поняла. Как же она не догадалась! Ясное дело, он готовит что-то для них обоих, когда выйдет… Какую-то благодарность за ее помощь, за дружбу и, возможно, нечто большее в знак любви… Конечно же, дело обстоит именно так. Она взглянула на него с неуверенной улыбкой.

— Я могу позвонить ему. Но это дело останется между вами.

— Именно. Я не хочу, чтобы ты присутствовала.

— Но что я скажу охранникам? Вы же с ним не друзья и не родственники.

— Скажи, что это твой ассистент, временно исполняющий твои обязанности.

Когда Анна-Мария подумала о том, что скажет по этому поводу Хельга Маклин, в животе у нее словно заворочалась холодная змея.

— Ладно, договорились, — вздохнула она.

И тут же его настроение переменилось, как меняет цвет хамелеон. Франц стал сама любезность. Прежде чем она ушла от него в тот день, он взял ее лицо в ладони и долго смотрел ей в глаза.

— Ты моя Анни, моя самая прекрасная на свете, — проговорил он и слегка поцеловал ее в губы. — Передай этим придуркам в «Виа Терра», чтобы усадьба к моему приезду была в идеальном состоянии. Они в этом кровно заинтересованы. Вода у Дьяволовой скалы чертовски холодная.

И вот опять он — этот взгляд… Словно магнит в другом конце помещения. Софии не требовалось даже поднимать глаза, чтобы узнать — он на нее смотрит. Вот уже три дня подряд он приходит в библиотеку. Всегда садится в читательском уголке с газетой и просиживает пару часов, делая вид, что читает. На самом же деле неотрывно следит за ней.

В обычной ситуации она просто подошла бы к нему и попросила его перестать на нее пялиться. Однако в его поведении не было ничего угрожающего. К тому же он такой красивый… Полудлинные, слегка растрепанные волосы. Глаза наверняка голубые. Правильные черты лица, нос слегка длинноват, рот небольшой и чувственный. Во всей его осанке, свободной и слегка ленивой, таилось нечто привлекательное. Он излучал уверенность в себе. Но тут примешивалось и еще кое-что — ощущение, что это тот случай, который нельзя упустить.

Зима, проведенная в Калифорнии, превзошла все ожидания Софии. На работе все шло хорошо. Она обзавелась новыми друзьями. На ярком голубом небе постоянно светило солнце. Только по утрам туман укутывал Пало-Альто, постепенно рассеиваясь под мягкими лучами солнца. Дожди начались не раньше января — упорный ливень, не прекращавшийся две недели. А потом вернулось солнце. София была счастлива — ее охватило то опьянение счастьем, которое она в последний раз испытывала до секты. Дни стали длинными и теплыми, ночи — короткими и мягкими. Кошмарные сны улетучились. И сейчас требовалась лишь вишенка на торте. Софии хотелось чего-то особенного, прежде чем возвращаться в Швецию. Увлекательного и даже немного жутковатого.

И тут в дверь вошел этот ужасно симпатичный парень, уселся на диван и стал наблюдать за ней.

С большим трудом ей удалось оторвать от него свое внимание, сосредоточиться на работе. София регистрировала на компьютере новые поступления. И тут услышала осторожное покашливание — и вот он стоит перед ней. Глаза и вправду голубые. От его дерзкой улыбки у нее запылали щеки. В животе что-то подпрыгнуло.

— Ты шведка, не так ли? — сказал он. По-шведски.

София кивнула. Постаралась держаться профессионально, словно он спросил ее о какой-то книге.

— Чем могу помочь?

— Да-да, у меня есть одна проблема. Не могу оторвать от тебя глаз.

София рассмеялась этой банальности. Почувствовала смущение, как бывает, когда тебя коробит от плоских реплик из голливудских фильмов.

— Тогда тебе придется обратиться к окулисту. Как видишь, я тут немного занята.

Мужчина протянул руку. София механически пожала ее.

— Маттиас Виландер, из Гётеборга.

Когда она попыталась высвободиться, он удержал ее руку в своей. Его настойчивость вызывала у нее чувство дискомфорта. В делах сердечных София любила, когда все развивалось постепенно. Взгляды украдкой, случайные соприкосновения руками и все такое… Этот же подъезжал к ней слишком откровенно.

Но все равно необычно, что они натолкнулись друг на друга. Это был первый швед, которого София здесь встретила.

Она посмотрела на него, взглядом умоляя его уйти, но он остался на месте. У нее промелькнула мысль, что он может быть опасен — как раз из тех, к кому ее тянет. Как Освальд или Эллис когда-то… Мужчины, разрушившие ее жизнь.

— Прости мне мою настойчивость, — проговорил Маттиас. — Я обратил на тебя внимание, еще когда пришел сюда в первый раз несколько дней назад. Почувствовал какое-то притяжение, словно мы уже встречались… Мы знакомы?

— Не думаю.

— Ты давно здесь живешь?

— Почти восемь месяцев.

— А я тут недавно. Приехал пару месяцев назад. Пока еще не освоился, и мне помогли бы добрые советы… Клубы, где играют хорошую музыку. Типа того. Мы не могли бы встретиться и выпить кофе после работы?

«Ты обещала самой себе, обещала Беньямину — никаких отношений, ни одного интимного свидания, пока ты тут!»

Но попить кофе — это неопасно. Нет ничего плохого в том, чтобы общаться с людьми.

Маттиас дождался, когда София закончит работу, и они отправились в кафе по соседству. Разговор клеился легко. Ее новый знакомый только что закончил обучение на психолога, решил позволить себе после учебы свободный год и провести несколько месяцев в Пало-Альто. Приехал сюда, не имея никаких конкретных планов, — сказал, что захотел некоторое время пожить совершенно самостоятельно.

— Хотя я, наверное, очень скучный человек. Настоящий ботаник. Тем более что немного устал от выпивок и траха, уж извини за это слово.

По всему ее телу пробежала дрожь.

— Я человек крайностей, — продолжал Маттиас. — Либо все совершенно расслаблено, либо же довожу все до крайнего предела. В жизни мне хочется именно так.

София дала ему несколько советов, какие места стоит посетить в Пало-Альто и Сан-Франциско. Но он желал говорить только о ней. Она и не помнила, когда встречала парня, настолько интересующегося ее жизнью. Даже Беньямин проигрывал.

Когда они прощались, Маттиас сказал только «спасибо» и «пока». Не узнал ее номер телефона, не спросил разрешения снова с ней встретиться, отчего София испытала разочарование и почувствовала себя обманутой.

В тот вечер София долго не могла заснуть, но звонить Беньямину не хотела и в конце концов решила позвонить по «Скайпу» Эллису, потому что давно с ним не общалась. Эллис очень обрадовался ее звонку и говорил не переставая. Он создал сайт знакомств под названием FeelYou, сокращенно FYou, где суть была в том, чтобы познакомиться с человеком без пустой болтовни и фотографий. Пользователь создает профиль, где прописывает только пол и возраст, а затем — одно-единственное слово, описывающее его характер. Те, кого это заинтересовало, тоже отвечают одним-единственным словом, и так они обмениваются словами, пока не возникают приятные (или неприятные) эмоции. Поразительно, но факт — благодаря этому сайту завязалось множество удачных взаимоотношений, и Эллис сделал себе состояние. Он посоветовал Софии купить журнал «Уайерд», где была статья о нем.

Все это звучало так потрясающе, что София почувствовала — она должна тоже что-нибудь рассказать взамен, и вывалила ему все о своем новом знакомстве с Маттиасом в библиотеке.

— Да ну, все это ерунда, — заявил Эллис. — Тебе, черт подери, всего двадцать три. Развлекайся, София. Ты красивая девушка. Ты ведь не собираешься вечно хранить верность Беньямину? Из-за этой твоей дурацкой секты ты стала смотреть на жизнь как чертова монашка.

Хотя этот совет озвучил человек с сомнительным сексуальным прошлым, он прозвучал утешительно. Да и зачем вообще ездить за границу, если нельзя не позволить себе небольшой романчик на стороне?

На следующий день Маттиас в библиотеке не появился. София испытала сильное разочарование. Постоянно косилась в сторону читательского уголка и рассердилась, когда на стул, где сидел Маттиас, уселся какой-то толстый господин. Но когда она в конце рабочего дня вышла из библиотеки, он уже ждал ее — стоял, прислонившись к дереву, и улыбался ей кривоватой улыбкой. София подошла к нему. Глаза у него были такие голубые, что она задалась вопросом, не носит ли он цветные линзы. На этот раз Маттиас оделся в потрепанные джинсы и кожаную куртку. Шагнув к Софии, он взял ее руки в свои. Черт, какая у него очаровательная улыбка!

«Именно сейчас я должна сказать нет, — подумала она. — Если я этого не сделаю, все полетит к чертям». Однако в этот момент ей более всего хотелось другого, а именно прожить две параллельные жизни. Одну, в которой она вместе с Беньямином, а другую — где она уезжает с незнакомцем, чтобы реализовать свои тайные сексуальные фантазии. Однако прожить можно только одну жизнь. И ей вдруг показалось, что Беньямин так далеко…

— Я взял напрокат машину, — сказал Маттиас. — Поехали в Хаф-Мун-Бэй, прогуляемся вдоль моря.

— Мне завтра на работу.

— Всего на пару часов. Я угощаю ужином.

София никогда не бывала в Хаф-Мун-Бэй, только слышала, что там очень красиво.

— Прости, что я вчера вел себя так настойчиво, — проговорил Маттиас, когда София уселась в машину. — Не будем торопиться, хорошо? Во всяком случае, пока.

«Почему я не скажу ему о Беньямине? — подумала София. — Почему не могу просто взять и сказать? У меня обычно редко язык прилипает к небу, я вроде этим не страдаю…»

— Откуда ты узнал, что я шведка? — спросила она вместо этого.

— По акценту — я обратил на него внимание, когда ты говорила. Я и в своем голосе слышу этот шведский акцент. Наверное, он никогда не исчезнет.

Дорога к побережью петляла резкими поворотами среди гигантских красных деревьев, источавших пряные запахи, проникающие через полуоткрытое окно машины.

Бухта Хаф-Мун-Бэй лежала в солнечной дымке, придававшей пейзажу мягкий и нежный блеск. Некоторое время они брели вдоль прогулочной набережной. Присели на скамейку, посмотрели на море, блестящее в лучах солнца. Два пеликана спустились, словно планеры, и приводнились на поверхность. Волны казались остроконечными — парочка серфингистов пыталась кататься, но их постоянно сбрасывало с досок.

— Я занимаюсь сёрфингом, — объяснил Маттиас. — Поэтому-то побывал здесь пару раз. Знаешь, что такое маверики[6]? Это гигантские волны, которые образуются здесь зимой, примерно в трех километрах от берега. Местечко называется гавань Пиллар-Пойнт, к северу отсюда. Иногда волны достигают семи метров в высоту. Каждый год здесь состязаются лучшие серфингисты. Но участвовать можно, только если тебя пригласили. Всегда мечтал туда попасть. Могу научить тебя сёрфингу, если хочешь.

— Хочу. Это было бы здорово.

София спросила себя, что за ерунду сейчас сказала — никогда в жизни ее не интересовал сёрфинг. Однако в его присутствии ей просто не удавалось рассуждать логично. Рядом с ним она чувствовала себя как-то странно — кружилась голова, хотелось хихикать. Словно не существовало никаких границ. «Сёрфинг? Да, конечно, а может, еще и с парашютом прыгнем, раз уж мы начали?»

— Но почему ты приехала сюда? — спросил Маттиас. — Просто ради работы или как?

София задумалась. Спросила себя, почему ей кажется, что она может на него положиться. Наверное, потому, что он показался ей таким естественным. Явно не склонен осуждать других. Однако щеки у нее запылали еще до того, как она выговорила первую фразу.

— Тут все немного сложно… Послушай, обещай мне, что не будешь выкладывать это в «Фейсбук» или «Твиттер», или типа того… Я захотела уехать от секты.

Он рассмеялся.

— Слушай, в этом нет ничего постыдного. Разве сейчас все не состоят в той или иной секте? Знаешь, мы тоже можем создать свою секту — ты и я…

Они еще долго сидели на скамейке и разговаривали. Ветер стих, волны улеглись, превратившись в мелкие барашки на воде. Солнце истекало сквозь прозрачные облака у горизонта, отбрасывая на поверхность золотые брызги. Когда солнечный диск исчез в воде, София услышала, как ее спутник глубоко вдохнул и задышал чаще — а в следующее мгновение привлек ее к себе. Она ощутила его тепло. Хотела положить ладонь поверх его руки, но именно в этот момент он поднялся и спросил, не хочет ли она пойти поесть.

Они поужинали в ресторане в деревне. Только раз Маттиас прикоснулся к Софии. Легкое поглаживание по ее бедру под столом, такое осторожное и быстрое… ей показалось, что она просто коснулась ногой скатерти.

По пути домой они сидели в молчании — это была приятная тишина. Когда Маттиас высадил ее у дома, они обменялись телефонными номерами. Он провел пальцем по ее носу и поцеловал в губы. Это был быстрый поцелуй, мягкий и порхающий, прохладными губами, однако он вызвал в теле у Софии настоящий фейерверк.

Когда она поднялась в квартиру, на грудь давила такая тяжесть, что София поняла — она должна позвонить Беньямину, хотя и знает, что он на работе.

Он ответил ей раздраженным тоном:

— Я за рулем, не могу говорить.

— Только минутку.

— Ну хорошо. Что случилось?

— Как ты думаешь, мы можем перейти на открытые отношения, пока я здесь?

— Что ты имеешь в виду?

— В общем, пообщаться с другими. Взять паузу.

— Какого черта? Ты с кем-то познакомилась?

— Нет, ничего не произошло! То есть — ничего серьезного…

— Это просто бред какой-то, когда ты вот так мне звонишь.

— Прости. Но… как ты думаешь, мы могли бы…

— Ни за что на свете. Иди к черту.

Он сбросил вызов. София тут же начала плакать, потому что чувствовала себя ужасно и стыдилась своего поступка. Подумала, что ей нужна передышка, что она ведет себя совершенно по-идиотски. Плюхнувшись на диван, мысленно попросила Бога помочь ей принять правильное решение. И тут же получила ответ, потому что зазвонил телефон — это был Симон.

— Мы победили!

— Что?

— Выиграли в конкурсе.

— Поздравляю! Это невероятно круто.

— Да… Теперь у меня такая куча денег, что просто девать некуда. Так что решено — я приеду к тебе в гости в Сан-Франциско.

Они бежали по лесу к домику Симона. Анна упорно пыталась не отставать, пару раз спотыкалась, но только зло шипела в ответ, когда он предлагал ей снизить скорость. Когда они вошли в дом, Анна, задыхаясь, бросилась на диван, а Симон сел в свое кресло. Он не знал, что сказать Анне — строго говоря, он ее особо не знал. В свою бытность в секте Симон избегал общаться с ней, в основном потому, что она была возмутительно красива и выступала совсем в иной весовой категории, нежели он сам: высокие скулы, темные глаза с густыми черными ресницами, каскад темно-русых волос, которые она постоянно накручивала на палец. Анна всегда казалась ему холодной и неприступной. Но сейчас, едва переведя дух, она начала говорить без умолку — и Симон понял, что Анна вполне в своем уме.

— Мадде спятила, уверяю тебя, у нее правда крыша поехала. Хотя все равно ясно, что ею управляет он. Она встречалась с ним в тюрьме. А адвокатесса Освальда, Анна-Мария Каллини, приезжала к нам и распоряжалась так, словно она хозяйка усадьбы. Поверь мне, Симон, у них начались совершенно нацистские замашки. Везде развешаны фотографии Франца в рамочках, перед которыми мы должны стоять и аплодировать перед сном. Какой-то придурок, которому явно медведь на ухо наступил, написал боевую песню «„Виа Терра“ побеждает», которую все мы выкрикиваем хором на утреннем собрании, — звучит совершенно дико.

Симон отметил, что Анна говорит так, словно она по-прежнему там.

— Эта книжонка, которую он написал, — нас заставили прочесть ее раз сто, а потом пришла Мадде и стала проверять, что мы поняли, а тем, кто ничего не понял, пришлось прыгать со скалы. В такую холодину… Расписание изменили, так что мы успеваем поспать ночью только пять часов. А если проспишь, тебя сажают на рис и бобы на неделю.

Симон пытался хоть на мгновение остановить ее, положив руку ей на плечо, но она продолжала:

— А потом Франц заявил, что нам надо научиться маршировать, типа, нам нужна дисциплина, и с тех пор мы маршируем по двору несколько раз в день. И обязательно в ногу, чтобы стать единой командой. Девушки на высоких каблуках!.. Смотрится как репортаж из дурдома.

Симон пытался вставить, что понимает, но не успел, потому что Анна продолжила:

— А теперь, к его возвращению, вводятся новые правила. Каждый раз при виде него мы должны отдавать ему честь. И это, типа, наша вина, что в СМИ о нем писали всякое дерьмо, — и потому все мы должны ему пятидесятичасовой проект искупления, все до единого, так что мы будем гладить ему рубашки, убирать его комнату и тратить наши зарплаты, которые у нас и так мизерные, на то, чтобы купить ему подарок к возвращению домой — дорогущую фотокамеру со всякими объективами и всем прочим. И еще мы вкалывали день и ночь, готовя усадьбу к его возвращению. Даже начистили все гребаные ручки!

— Якоб рассказывал, — отозвался Симон. — Ты наверняка проголодалась. Давай поедим, а потом расскажешь дальше.

Когда он принес еду из ресторана пансионата, Анна на некоторое время замолчала. Должно быть, она долго голодала, раз так набросилась на еду, — а потом еще съела половину порции Симона.

— Но самое ужасное, как мне кажется, — это его новая стратегия, — проговорила Анна, поев и прикрыв рот рукой, чтобы не рыгнуть. — Он написал ее в тюрьме. Речь в ней идет о том, как бороться с врагами «Виа Терра». Он пишет, что любые методы допустимы, когда речь идет о том, чтобы заставить замолчать противников «Виа Терра»; что они — отбросы на поверхности земли. Да, он именно так и сказал — ты мне не веришь?

— Конечно, верю. Но послушай, Анна, как давно ты почувствовала, что что-то не так? И все, что там делается, — неправильно?

Тут она отчаянно разрыдалась, а Симон сидел и смотрел на нее в полной растерянности. При виде плачущей девушки он чувствовал себя совершенно беспомощным, не понимая, как утешить ее.

— Даже не знаю, — наконец проговорила Анна. — Я и сейчас не знаю, что правильно, а что нет. Знаю только, что я больше так не могу.

— Давай по порядку, — сказал Симон и сел рядом с ней на диван. — Сначала ты примешь душ и поспишь. Вид у тебя усталый. А утром я дам тебе почитать кое-что. Несколько статей, парочку сайтов в интернете… Так что ты сложишь обо всем этом какое-то впечатление.

Как раз в тот момент, когда Анна выходила из душа, накинув на себя огромный халат Симона, в дверь влетела Инга Херманссон. Обычно она всегда стучала, но тут была так возбуждена, что забылась.

— Симон, они прислали нам сообщение с вопросами, на которые мы должны ответить. Они явно рассматривают нас как возможных победителей!

При виде Анны она замерла на месте.

— Ой, прости… Я не знала, что у тебя гости… Симон, ты завел себе девушку! Как мило!

— Она не моя девушка. Она сбежала из секты.

От этих слов Херманссон тут же пришла в движение. Она обняла Анну — тут Симон осознал, что сам давно должен был это сделать, — и вылетела в дверь. Когда же вернулась, то принесла с собой термос с супом из ресторана, ночную рубашку, какую-то одежду и зубную щетку.

В конце концов Анна заснула на диване в гостиной у Симона и проснулась только тогда, когда Симон зашел на следующий день проверить, жива ли она. К этому моменту он уже понял, что ее ищут. Из леса доносились крики и собачий лай — там явно прочесывали каждый метр. По дороге в деревню сновали туда-сюда мотоциклы.

Инга Херманссон рассказала, что человек в форме охранника приходил в пансионат и спрашивал про Анну, но в домик Симона никто не постучался — что, по его мнению, было даже странно. Он прекрасно понимал, почему им так важно поймать Анну. Она работала непосредственно под руководством Освальда и знала кое-какие его тайны. Кроме того, она красива — СМИ с восторгом ухватятся за ее рассказ. Освальд точно не захочет иметь на шее еще одну Софию Бауман. И вот сейчас Анна прячется в домике Симона — и он пока не решил, как к этому относиться. Ему хотелось, чтобы вокруг него было тихо и спокойно. Надо каким-то образом занять Анну, а потом отослать ее куда-нибудь, где она будет в безопасности. Но когда Симон спросил ее про родителей, она только покачала головой, заявив, что не хочет контактировать с ними, потому что ей стыдно.

— Из-за чего тебе стыдно?

— Ну, это такой позор… Они много раз меня предупреждали, а я не слушала. Написала им сотню писем о том, как хорошо в «Виа Терра». А теперь вернусь, поджав хвост?

— Анна, я уверен, что это их совсем не волнует. Они будут только рады, что ты порвала с «Виа Терра».

— Может быть… Можно мне остаться еще на пару дней?

Симон не мог ей отказать. Он решил пустить ее к своему компьютеру и дать ей прочесть все, что написано о «Виа Терра» в Сети, блог Софии и статьи, которые он сохранил. Прочитав все это, Анна ожила. Но по-прежнему бродила по дому в ночной рубашке Инги Херманссон и спала по двенадцать часов.

— Знаю, что ты можешь сделать, — сказал ей Симон. — София так сделала, и ей это очень помогло. Запиши все — от начала до конца. С первого дня, как ты узнала о «Виа Терра», до того момента, как сбежала.

Когда он вернулся в тот день домой, Анна все еще сидела за компьютером. Услышав его шаги, она обернулась к нему и впервые за все эти дни широко улыбнулась.

— Просто потрясающе!

— Круто, правда? Когда закончишь, можешь выложить свой рассказ в Сети. Анонимно, если хочешь. Даже можешь сделать добавление к блогу Софии. Разбей свой рассказ на кусочки. По одному в день.

Рассказ Анны Симон прочел с большим интересом. Особенно о «проекте Софии Бауман». Она писала, что это проект, который Освальд надиктовал из тюрьмы и который никто не мог прочесть, кроме охранников и начальника отдела этики «Виа Терра». Когда проект пошел не так, как того желал Освальд, он заставил Каллини выгнать охранников и взял все это на себя. Ходят слухи, что он нанял частных детективов и еще кого-то со стороны, чтобы это было сделано. Симон только ломал голову, как, черт подери, возможно делать все это, сидя за решеткой.

— Так Бенни и Стен отправлены на «Покаяние»?

— Какое-то время они там пробыли, но сейчас просто сидят в кабинке и патрулируют территорию. Я слышала, что у Франца есть другие люди, которые теперь ищут Софию.

— Не знаешь, чего он так прицепился к Софии?

— Думаю, ты и сам понимаешь, — после всего, что она сделала… Ведь это она засадила его в тюрьму.

Однако Симон подозревал, что все немного сложнее. Он ломал голову, не обратиться ли в полицию и не сообщить ли обо всем. Действия Освальда выглядели совершенно незаконными. Однако уговаривать Анну идти в полицию явно рано.

После недели ведения блога, сидения в Сети и долгих ночных разговоров с Симоном Анна стала снова похожей на человека. Он дал ей почитать книги со своей полки. Книги о других сектах, написанные психологами и теми, кто порвал с сектой. Через неделю она позвонила своим родителям и спросила, можно ли ей вернуться домой. Как и предполагал Симон, те были вне себя от радости и облегчения.

Однако Анна все время находила повод остаться еще на день. Однажды, занимаясь своей работой, Симон вдруг подумал, что она боится — ее будут преследовать, как Софию. Возможно, она даже опасается, что уже существует «проект Анны Хедберг». В доме Симона она нашла спокойный уголок и не желала его покидать.

— Послушай, Анна, — сказал он ей, вернувшись в тот день с работы. — Они ничего тебе не могут сделать. Не могут прикоснуться к тебе даже пальцем, это совершенно незаконно. Понимаешь? Мне кажется, тебе пора домой, к родителям. Они скучают по тебе.

Ответить она не успела. Влетевшая в комнату Инга Херманссон сообщила, что они победили в конкурсе, и обняла Симона, отчего тот смутился.

— Я останусь еще на несколько дней — на случай если они захотят взять интервью, — сказал он. — А потом возьму неделю отпуска, так что вся слава достанется тебе.

Когда Инга ушла, Симон повернулся к Анне.

— Завтра я одолжу у Инги машину и отвезу тебя к родителям. А потом отправлюсь в небольшое путешествие.

Тут он увидел в ее глазах, что она созрела.

За два дня до вылета в Сан-Франциско Симон совершил прогулку к усадьбе, чтобы встретиться с Якобом. Когда он шел по дороге, начался снегопад — снег падал тяжелыми хлопьями, делая видимость нулевой. Казалось, прошла вечность, прежде чем Симон добрался до усадьбы, весь промокший и замерзший. Поначалу он думал, что Якоб не придет, но потом тот появился — в одном комбинезоне.

— У тебя что, нет куртки?

— Это часть новой программы по закаливанию. Никакой верхней одежды, чтобы мы быстрее двигались на морозе, — нам и не положено ходить, только бегать. Ни одна сволочь не думает о нас — о тех, кому приходится иногда работать на улице. На следующей неделе возвращается Франц. Есть особый список; в нем больше ста невыполнимых дел, которые мы должны сделать к тому времени.

— И все же ты не уходишь…

— При таком морозе животным тяжело. Я все решил, Симон. Как придет весна, я сбегу.

Симон подумал, что должен говорить кратко, чтобы Якобу не пришлось стоять и дрожать на холоде. Однажды он тоже работал зимой в хлеву; там внутри, мягко говоря, не очень тепло. Мысль о том, что Якоба заставляют работать там без куртки, привела его в ярость. В следующий раз он просто-напросто заберет его отсюда.

Словно прочитав его мысли, Якоб проговорил:

— Обещаю, Симон. Как только почва прогреется, я свалю.

— Если ты выдержишь так долго.

— Выдержу. Ради животных.

Симон подумал об Анне, которая уже находилась дома, с родителями. Как они обрадовались, когда она вернулась! Ему так хотелось, чтобы Якоб испытал такое же чувство.

— Послушай, я уеду на недельку, — сказал он. — А потом буду готов к очередному побегу.

София взяла на работе неделю отпуска и послала Маттиасу сообщение, что будет недоступна. Стоя в ожидании Симона в зале прибытия, она думала, не окажется ли ему слишком много всего этого — впервые в жизни лететь на самолете, так много людей вокруг, все эти машины, чужой язык… Однако Симон, вышедший ей навстречу с небольшой сумкой через плечо, вовсе не выглядел усталым и подавленным. Когда они шли к такси, он беспрерывно говорил про самолет, лошадиные силы, ширину крыльев — о вещах, на которые София даже не обратила внимания во время своего первого перелета.

Они дали друг другу обещание не говорить о «Виа Терра», просто отдыхать, но уже в такси София начала расспрашивать его про Анну и Якоба.

— Обсудим это по дороге, — предложила она. — А потом превратимся на неделю в туристов и забудем про «Виа Терра». Так что будет происходить теперь, когда ты отвез Анну домой?

— Я смогу принять нового беглеца.

— Ты серьезно?

— А почему нет? Так приятно видеть, как они ускользают прямо из-под носа у Освальда! Мне нравится дразнить его, к тому же я рад им помочь. Анне сейчас получше. Сперва она прочла все в интернете, потом — несколько книг, а под конец записала все, что с ней произошло. Она сделала пост в твоем блоге.

— Круто! Я туда какое-то время не заглядывала… Но учти, Симон, рано или поздно Освальд догадается, что это ты.

— Я не боюсь.

— И кто следующий?

— Посмотрим, когда я вернусь.

— Представляешь, иногда я тоскую по острову. Звучит нелепо, но ведь там так красиво… Место совершенно волшебное. Море, скалы, маяк, завывающий каждый раз, когда должно произойти нечто ужасное… он предупреждает, уверяю тебя. Когда окна дрожали от шторма или когда собственную руку было не видно в тумане… От всего этого я испытывала такую радость! Если б я могла делать все, что захочу, то снесла бы до основания усадьбу, оставив только библиотеку, и построила бы там приют для тех, кто вырвался из секты. Ты ухаживал бы за посадками, Якоб — за животными, и…

— А везде висели бы фотографии Освальда в рамочках, но с нарисованными усами и рожками, и все говорили бы «бу» всякий раз, проходя мимо.

Так они беседовали, пока не добрались до квартиры Софии.

— А сейчас мы туристы, — заявила она.

— Только еще одно хотел тебе сказать…

— Давай.

— Анна сообщила одну вещь… Возможно, это ничего не значит, но, судя по всему, Освальд нанял частных детективов и других людей со стороны, чтобы выследить тебя. Он не бросил эту затею.

— А я думаю, что бросил. У Анны наверняка просто устаревшая информация. Я ничего больше не слышала об Освальде с тех пор, как ты передал Бенни, что я в Италии. Кажется, он утратил ко мне интерес.

— Ну что ж, будем надеяться…

На следующий день, когда они бродили по парку «Золотые Ворота», София обратила внимание, как две девушки долго смотрели вслед Симону. Некоторое время спустя она заметила еще одну девушку, задержавшую на нем взгляд. Тут до Софии дошло, что он прекрасно смотрится: мощная фигура, джинсы, чуть висящие на бедрах, клетчатая рубашка, взъерошенная светлая шевелюра…

— Смотри-ка, Симон, на тебя девушки заглядываются.

— Да мне-то что за дело.

Когда они стояли на мосту Золотые Ворота, София рассказала Симону про Маттиаса. До этого она спросила его, не кружится ли у него голова, когда он смотрит вниз, но он лишь рассмеялся и покачал головой. У нее же самой голова шла кругом, и даже начинало сосать под ложечкой, когда она смотрела вниз, стоя у перил. Здания казались отсюда игрушечными, а люди — крошечными, как муравьи. Море внизу тянуло к себе, словно призывая прыгнуть.

— Теперь я хочу, чтобы ты честно сказал мне свое мнение, — заявила она, закончив свой рассказ. — Как мне быть?

— Беньямин звонил тебе после того, как ты столь деликатно его предупредила?

— Не надо иронизировать.

Симон поджал губы.

— Нет, он не звонил. Я звонила ему, слала эсэмэски и писала по электронной почте раз сто. Он такой упрямый… Я ведь пока ничего такого не сделала, не так ли?

Симон положил ладонь на ее руку. От этого жеста София вздрогнула — раньше он никогда не прикасался к ней. Однако Симон не убрал руку.

— В общем так, София: не имеет значения, что я скажу. Ты все равно поступишь так, как хочешь, не правда ли? Делай то, что тебе подсказывает сердце. Все образуется.

— Знаешь, что я тебе скажу? Во мне сидит маленький дьявол, который просится наружу. Я никогда не стеснялась своей сексуальности, так что вынужденное целомудрие в «Виа Терра» чуть не свело меня с ума. Все эти правила — рубашка, которая должна была быть застегнута до самого горла, юбка, закрывающая колени, запрет на духи и красную помаду… И при этом Освальд постоянно ко мне прикасался. Под конец мне стало казаться, что я просто взорвусь.

— Все это делается специально, София.

— Наверняка… Послушай, мне вспомнился один случай — ты тогда был на «Покаянии» — с Мирой, той девушкой, что целовалась со знаменитостью, которую Освальд притащил на остров.

— Альвином Юде?

— Точно. Освальд пришел в ярость, потому что Альвин рассказал в телепрограмме, какие в «Виа Терра» горячие девчонки. А потом выяснилось, что Мира целовалась с ним. Охранники вырвали у нее признание, но Освальд остался недоволен, заявил, что было что-то еще. В конце концов ее заставили рассказать, как она мастурбировала, думая об Альвине. Все записывалось. Однажды Освальд собрал всех сотрудников. Мире пришлось стоять в углу, как наказанной школьнице. «Сейчас мы узнаем, чем занималась Мира», — сказал Освальд и зачитал вслух все ее признание, особо подчеркивая слова «влагалище» и «возбудилась». Время от времени он многозначительно поглядывал на нас. Девушкам пришлось сесть в первые ряды. Это было отвратительно. Однако мне кажется, что у всех девушек, кто сидел там, в трусах стало мокро. Черт, я подозреваю, что ради того это все и затевалось!

— Не сомневаюсь.

— Психологи называют это «стокгольмским синдромом». А мне кажется, никакой это не синдром. Просто сумасшедший извращенец, которому нравится всех доводить.

— Но в чем тогда суть? — Симон спросил не с нетерпением, а с интересом.

— Суть? Ну, думаю, в том, что такие, как он, имеют власть над людьми и прекрасно умеют этим пользоваться. Но это не означает, что всем, кто находится вблизи, надо сразу ставить диагноз.

— Точно.

И тут София расплакалась. Слезы хлынули сами собой. Она прислонилась к перилам моста, так сильно перегнувшись, что, казалось, вот-вот упадет.

— София, что такое?

— Сама не знаю… В нем есть нечто такое, что я никак не могу выбросить из головы. Что-то постоянно не сходилось. Иногда он был таким добрым, Симон… По-настоящему. Сказал мне не убивать осу, летавшую по офису; мол, она — важная часть природы. Как-то раз накинул мне на плечи свой пиджак, когда я замерзла. Все такое… А когда он становился добрым, то от него исходило такое обаяние — просто сердце таяло. Не понимаю…

— Она — всего лишь часть игры, эта доброта. Она сбивает с толку. Это тоже нарочно. Людей, которые сбиты с толку, легче обмануть.

— Симон, ты такой умница! — воскликнула София и рассмеялась сквозь слезы. — Мы могли бы забить на секс и просто жить всю жизнь в платонических отношениях, ты и я…

— Я уже живу в целибате, — напомнил он.

— Да-да, конечно… Черт, как здорово, что ты приехал! Я почти уверена, что он перестал за мной охотиться.

— А я так не думаю.

— Почему?

— У меня был младший брат по имени Даниэль. Наши родители были членами религиозной группы «Путь Божий». Даниэль довольно рано понял, что он гей, но, когда он рассказал об этом родителям, они отказались это признать. Решено было изгнать дьявола из Даниэля — и это его сломило.

— Ты никогда мне этого не рассказывал.

— Вот теперь рассказываю. Так что Даниэль решил покинуть хутор и уехать в Стокгольм. Я отвез его на станцию. Пару часов спустя он позвонил мне на мобильный и попросил меня не осуждать его. Я все понял неправильно — подумал, он имеет в виду свою ориентацию… А потом к нам в дом пришла полиция. Даниэль бросился под поезд.

— Ах ты, черт!.. Почему же ты никогда мне этого не рассказывал? Какая ужасная история!

— Но я рассказываю ее тебе не поэтому. Послушай внимательно. Когда я стоял на станции, мне что-то почудилось в глазах Даниэля. Взгляд, который я никогда не забуду. Как у зверя, загнанного в угол, который ждет, что над ним сжалятся и пристрелят. Но я придумывал себе какие-то другие объяснения, хотя чувство осталось — такое неприятное предчувствие, что случится что-то плохое… Иногда у меня возникает такое же чувство, когда я думаю о тебе и Освальде. Черт, не хочу пугать тебя, София! Только хочу, чтобы ты была осторожна. На самом деле я обычно редко руководствуюсь интуицией.

Некоторое время София стояла молча, глядя на сине-зеленую воду. Сан-Франциско виднелся в дымке, словно мираж. Легкий ветерок играл ее волосами. Она пыталась вызвать в себе то чувство, о котором говорил Симон. Заставила себя воскресить в памяти образ Освальда. Однако мысли о нем не казались опасными. Словно разговор с Симоном помог ей оборвать последнюю связь.

— Знаешь, я думаю, то, что ты испытываешь, — совершенно нормально, — проговорила она. — Когда пережил такое, оно остается с тобой на всю жизнь. Но я и вправду думаю, что Освальд решил оставить меня в покое. Это мне подсказывает моя интуиция.

— Ну хорошо. Давай пройдем по этому мосту, чтобы я мог потом сказать, что сделал это.

Они молча двинулись дальше по мосту Золотые Ворота. Когда перешли на другую сторону, Симон смущенно кашлянул.

— Послушай, у меня есть кое-какие дела, пока я здесь…

— Что?

— Понимаешь ли, в Пало-Альто есть местечко под названием «Коммон-Граунд». Они организуют курсы по экологичному земледелию, и я хотел бы туда сходить. Похоже, это недалеко от твоего дома. А еще я хотел бы съездить в Напа-Вэлли и посмотреть, как они подстригают виноградные лозы, готовя их к весне. И еще — я знаю, что туда ехать пару часов, но мне очень хотелось бы посмотреть на апельсиновые плантации по дороге на Лос-Анджелес. Там тысячи деревьев, и они как раз сейчас плодоносят. Мы возьмем напрокат машину, и я обещаю всю дорогу сидеть за рулем.

— Симон, я думала, ты приехал повидать меня!

— Так и есть. Но это ведь не значит, что мы не можем вставить в нашу программу парочку интересных визитов?

Они провели вместе семь дней. Хоть и не успели посетить все самые знаменитые туристические достопримечательности, Симон выглядел так, словно поднялся на Эверест, когда София фотографировала его на фоне апельсиновой рощи, растянувшейся на целую милю. В последний вечер она повела его с собой на ужин к Мелиссе, которая пришла в восторг от Симона. Оказалось, она тоже интересуется экологическим земледелием, так что они болтали без умолку. София наблюдала за Симоном, когда тот сидел, что-то увлеченно рассказывая Мелиссе, бурно жестикулируя. Он изменился, открылся навстречу миру. Она задумалась над тем, понимает ли это он сам. Ну, по крайней мере, должен почувствовать разницу…

На следующий день, попрощавшись с Симоном в аэропорту и сидя в поезде, везущем ее домой, София ощутила внутри себя пустоту; на душе было тяжело. Тут ей в голову пришла мысль, что ее виза через три месяца заканчивается.

Впервые за все это время она почувствовала, что, пожалуй, пора возвращаться домой, в Швецию.

«Сегодня у меня начнется новая жизнь», — подумала Анна-Мария, едва открыв глаза. Она почти не спала; пролежала всю ночь, ворочаясь в кровати, не в силах уснуть от радостного нетерпения. Но это не имеет значения. В этот прекрасный весенний день она чувствовала себя выспавшейся и красивой.

Сегодня Франц выходит на свободу.

У нее буквально руки чесались: так и хотелось кинуться к телефону, сделать посты везде — в «Фейсбуке», «Инстаграме», «Твиттере». Но с их совместной фотографией все это будет выглядеть куда лучше. Может быть, начать с того, что распустить слух, намекнуть на то, что намечается что-то необычное? Она обещала не рассказывать об их отношениях — даже своим родителям. Это выглядело бы нехорошо, пока он в тюрьме. Но теперь преград нет. Ей было любопытно, что скажут ее подруги. Возможно, сочтут, что он опасен. Тогда она ответит им, как есть, — что он может быть очень добрым. И они станут ей завидовать. Разве он — не самое лучшее ее приобретение?

Анна-Мария долго стояла в ду́ше и пела, несмотря на отсутствие голоса. Вытирая волосы полотенцем, увидела в зеркале свои глаза. Они буквально сияли.

В тот момент, когда она вышла в гостиную, зазвонил телефон. Неизвестный номер, однако Анна-Мария прекрасно знала, кто звонит.

— Это я, — проговорил он мягким шепотом. — Я на свободе.

Она открыла рот, но не смогла выдавить из себя ни звука. Не нашла слов, чтобы достойно ответить на эти слова, проникнутые таким чувством.

— Анни, ты меня слышишь?

— Конечно, просто не знаю, что сказать. Это так чудесно… Просто невероятно.

— В таких случаях, наверное, уместно сказать «поздравляю».

— Да, прости. Поздравляю! Хочешь, я приеду и заберу тебя?

— Нет. Знаешь ли, у меня к тебе просьба. Если тебе нетрудно…

— Что угодно.

— Я хочу остановиться в отеле «Аппер хауз» и провести там ночь. Хочу растянуться в бассейне и поесть настоящей еды после полутора лет на свиных сосисках, сама понимаешь… Восстановиться немного, прежде чем заняться клубом зомби в «Виа Терра». И я подумал — ах, ерунда… это, наверное, звучит нелепо…

— Все равно скажи.

— Знаешь, было бы так приятно проехаться до «Виа Терра» на мотоцикле… Я давно на нем не сидел, а погода стоит прекрасная. Ты не могла бы поехать и забрать его? Взять его с собой на паром и приехать ко мне в отель. Здесь мы проведем ночь, а завтра поедем домой.

— Ты имеешь в виду свой «Харлей»? Я правда могу на него сесть?

— Сколько мне повторять, что я тебе доверяю?

Она была тронута до глубины души. Эта мысль зрела в ней давно, но Анна-Мария не решалась выпустить ее наружу: в тот день, когда Франц доверит ей сесть на его «Харли-Дэвидсон», она будет точно знать, что он ее любит. Это его самая обожаемая вещь, и такое доверие означает, что он ценит ее еще больше.

— Конечно, я пригоню твой байк! Когда ты хочешь, чтобы я приехала?

— Как можно раньше, само собой. Я ведь хочу поскорее тебя увидеть. Как думаешь, ты успеешь к утреннему парому? Тогда можешь приехать с Туманного острова на пятичасовом.

— Будет сделано.

— Спасибо, Анни. Знаешь, у меня для тебя сюрприз…

— Какой? Ну расскажи, пожалуйста.

— Это нельзя описать словами. Ты должна это почувствовать.

Положив трубку, Анна-Мария несколько мгновений пребывала в растерянности. Сексапильная одежда, которую она приготовила для этого дня, не годилась для езды на мотоцикле. Но разве он не намекнул, что они займутся сексом? Так зачем одеваться? Она уже приготовила самое красивое нижнее белье, однако между ним и кожаным прикидом должно быть что-то еще. Анна-Мария выбрала облегающее платье с глубоким вырезом, едва закрывающее попку. Бегая по квартире, собирала всякие вещички, кидая их в сумочку. Надо торопиться — у нее всего час, если она хочет успеть на утренний паром на остров.

Сидя на пароме, Каллини представляла себе руки Франца и все места на своем теле, где эти руки скоро побывают. Не в силах сдержаться, опубликовала твит: «Сегодня начинается новая жизнь. Предстоит нечто грандиозное». Уже через несколько секунд посыпались комменты с любопытными вопросами, но Анна-Мария решила пока сохранить интригу. В следующем твите должна быть их совместная фотография с Францем.

Как и всегда, в усадьбе все дышало запустением. Газон местами увял, везде росли одуванчики. Ей даже не хотелось ни с кем разговаривать. Вечером она объяснит Францу, что они ее не послушались. У охранника, сидящего в будке, Анна-Мария попросила ключи от «Харлея». Тот посмотрел на нее с изумлением, но перечить не посмел.

У нее оставалось несколько часов до того, как паром пойдет обратно, так что она объехала остров на мотоцикле, прокатилась вдоль побережья с восточной стороны. Франц точно не стал бы возражать. Пообедала в маленьком сонном кафе в деревне, где подавали только сухие бутерброды. Прочитала все сообщения от других клиентов, дела которых в последнее время немного забросила. В ожидании парома ей так трудно было справляться с нетерпением, что Анна-Мария чуть совсем не отгрызла себе ноготь. Как это будет выглядеть в глазах Франца?

Едва она подумала об этом, как его имя снова загорелось на дисплее телефона. Он только хотел убедиться, что она успевает на паром. Сказал, что сильно скучает по ней. Рассказал ей про короткую дорогу к городу, где можно хорошо разогнаться.

— Езжай по этой дороге и думай обо мне, — прошептал Освальд.

Хотя солнце по-прежнему стояло высоко, когда паром причалил в порту, было прохладно. Анна-Мария застегнула кожаную куртку до самого верха. Внезапно ощутила, что нервничает. Ей хотелось добраться до места, пока не стемнело.

В начале пути она оказалась на дороге одна. Свежий воздух обжигал щеки. Листва пролетавших мимо деревьев зеленела, прикрывая все нежным покрывалом. Анна-Мария подумала, что никогда еще не чувствовала себя такой счастливой.

Но вместо ожидаемого прояснения в голове вдруг появились мрачные мысли. Внезапно всплыла аналогия с пауком. Что-то тревожило ее, какие-то его слова… Анна-Мария отогнала эту мысль, но та вернулась, на этот раз еще более назойливая. Паук никогда не покидает свою сеть. Ни одна муха не вырвется из нее живой — именно так он сказал. Однако это произошло. И с лузером, и с Бауман… Каллини неосознанно снизила скорость, но тут же с раздражением стала разгоняться снова. На долю секунды ей показалось, что ее душа отделилась от тела. Она испытала краткий миг свободы, как куколка, освободившаяся из кокона. Все прояснилось, словно рассеялся туман. Этого момента, продолжавшегося миллисекунду, оказалось достаточно: Анна-Мария отвлеклась от дороги.

В тот момент, когда она снова вернулась к реальности и ощутила контроль над мотоциклом, перед ее глазами возникла стальная проволока. Блестящая, сияющая на солнце. Краткий волшебный миг, когда она парила в голубом небе… Вокруг все было такое голубое-голубое… И прежде чем она успела понять, догадаться, что же произошло, наступила полная тьма.

Симон пропустил бы репортаж, если б ему не позвонила Вильма. Телевизор его заставила установить Инга Херманссон, сказав, что так ему будет менее одиноко по вечерам. Впрочем, Симон им не пользовался. Новости он узнавал из газет, смотрел все интересное в интернете или читал книги. Временами его раздражало, что Ингу так заботит отсутствие у него девушки. Она никак не могла понять, что его все устраивает. Даже приносила ему иногда журналы мужской моды и прочую ерунду. Словно ожидала, что он наденет на себя модные шмотки и отправится флиртовать с девушками на острове.

Но теперь его номер раздобыла Вильма, подруга Софии. Симон никогда с ней не встречался, но София иногда о ней упоминала. Вильма кратко представилась. На заднем плане слышались голоса и музыка — девушка явно сидела где-то в баре или ресторане.

— Хотела сказать тебе одну важную вещь. Только что видела новости здесь, в спортивном баре. Ваш с Софией любимец отпущен на свободу — и уже началась чертовщина. Посмотри следующий выпуск, сам увидишь… Слушай, мне надо бежать. Кстати, ты не мог бы послать Софии ссылку с SVT-play[7]? Решай сам, стоит ли ей смотреть это дерьмо… Хотя, боюсь, это неизбежно.

Симон не успел ответить — Вильма уже дала отбой.

Он даже не знал, работает ли этот огромный неуклюжий ящик, но едва нажал на кнопку, как на экране появилось изображение. Вильма позвонила как раз вовремя — до очередного выпуска новостей оставалось пять минут. Симона стало разбирать любопытство. Что там еще задумал Освальд? Словно мало того, что он вышел на свободу и скоро прибудет на этот прекрасный остров… Симон подумал о Якобе, и его охватила печаль. Возможно, тому поздно пускаться в бега…

Новости начались с репортажа о мотоциклетной аварии в окрестностях Гётеборга. Дорога, окруженная зеленеющими полями и березами, полицейские машины, «Скорая помощь», служба спасения — всё в движении. Поначалу Симон не понял, о чем речь, но потом голос за кадром сообщил, что Анна-Мария Каллини, адвокат защиты духовного лидера Франца Освальда, погибла, когда мотоцикл, на котором она ехала, слетел с дороги. Смерть наступила мгновенно. Словно сквозь туман Симон услышал собственный голос: «Сволочь! Сволочь! Сволочь!» В ярости он стал бить себя ладонями по лбу.

Но тут его внимание снова привлек телеэкран, потому что там появился Освальд, одетый в брюки со складками и спортивную куртку — у него брали интервью, кажется, на бегу, в помещении, смахивавшем на вестибюль отеля. Его окружила толпа репортеров.

— Что вы скажете по поводу того, что Анна-Мария Каллини ехала на вашем мотоцикле, когда разбилась? — спросил один из них, поднося микрофон прямо к лицу Освальда.

— Я попросил ее перегнать его мне. Вот и всё. Услуга, не более.

— Вы могли бы прокомментировать ваши отношения?

— Чисто деловые, — ответил Освальд и наморщил брови в легком раздражении. — Послушайте, ребята, — продолжал он. — Анна-Мария была одним из лучших адвокатов страны, и это ужасная утрата — не только для меня, но и для всей правоохранительной системы. Сейчас я намерен вернуться в «Виа Терра». Мы на неделю прекращаем всю работу. Прошу не беспокоить нас во время траура.

«Черт подери, даже парочку слезинок из себя выдавил, — подумал Симон. — Что-то немыслимое».

Позади Освальда раздался голос другого репортера:

— Какие у вас эмоции в связи с тем, что мотоцикл почти не пострадал, а весь удар пришелся на шею женщины? Насколько я понимаю, «Харли-Дэвидсон» стоит целое состояние…

Лицо Освальда мгновенно изменило цвет — от бледного до красноватого.

— Да как вы можете об этом говорить! — прошипел он. — Ни стыда, ни совести, черт подери!

Да, он выругался, но почему-то это прозвучало хорошо. Внутри у Симона все похолодело, когда он понял, что репортаж еще больше улучшит имидж Освальда, что ему в очередной раз удалось вывернуться из неприятной ситуации. Сердце заколотилось чаще; он почувствовал, как вспотели его ладони. И понял, что должен немедленно позвонить Софии. Плевать, что в Калифорнии четыре часа утра. Но звонки улетали в пустоту, трубку не брали. Симон подумал, что София спит.

Проснувшись на следующее утро, он снова попытался позвонить — и снова безуспешно. Но и на этот раз Симон не начал волноваться — наверняка она куда-то пошла с друзьями. Тут он вспомнил, что Вильма попросила его переслать Софии ссылку на выпуск новостей; сел за компьютер, нашел телепрограмму и отправил ссылку, надеясь в глубине души, что София отзовется.

Когда в тот вечер Симон вернулся домой, ответа от Софии так и не было. Что-то не так. Он не мог точно сказать, в чем дело, но магическая связь, всегда существовавшая между ними, нарушилась.

В тот вечер Симон лег спать с тяжелым сердцем.

Дэмиен Дуайт откинулся в шезлонге. Попытался расслабиться, впитать все, что его окружало, — красивый бассейн, пальмы, голубое небо, тишину и покой. Однако по всему телу бегали мурашки. Напиток, ставший теплым, напоминал кошачью мочу.

Его раздражала женщина, лежавшая рядом и загоравшая на солнце, обмазавшись с головы до пят маслом от загара. Возле бассейна расположились только он и она; здесь было не меньше сотни шезлонгов, однако женщина облюбовала тот, что стоял рядом с Дэмиеном. В обычной ситуации он приударил бы за ней, однако все обстояло далеко не так, как обычно. От неопределенности у него развилась паранойя, вернулась экзема на локтевых сгибах и под коленями, которой он страдал в детстве. Мысли так и мелькали в голове, подсовывая ему самые ужасные сценарии.

Несколько раз за ночь Дэмиен просыпался и проверял свой банковский счет, но цифры, смотревшие на него с экрана, оставались неизменными. В Сети кишели кричащие заголовки и фотографии с места происшествия — некоторые из них вызывали у него тошноту. Он и не думал, что ее смерть как-то повлияет на него. Его любимицей она точно не была. Но накрытое простыней тело на носилках, перевернутый мотоцикл — все это вдруг стало таким личным… Он не из тех, кто испытывает к другим теплые чувства, так почему же в уголке глаза то и дело возникает одинокая слеза? Не то чтобы он сожалел о содеянном — скорее ощущал себя обманутым. Та головокружительная цифра, которую нельзя было произнести вслух, только написать на бумажке. Глаза, словно видевшие его насквозь — маленькую рыбку, мечтавшую о большой воде. Он купился на тот вызов, на тот намек, что и он, пожалуй, способен совершить нечто большое и дерзкое. И вдруг обнаружил, что стоит на пустынной дороге с толстым рулоном стальной проволоки… То, что полицейские с уверенностью списали это на несчастный случай, — единственное светлое пятно среди мрака.

Женщина на соседнем лежаке села и с надеждой улыбнулась ему. Он взял свой бокал и выплеснул его в бассейн, желая позлить ее. Но она лишь рассмеялась. Тогда Дэмиен взял свое полотенце и пошел обратно в отель.

Администратор за стойкой подняла глаза и улыбнулась, увидев его.

— Сэр, вам пришло экспресс-письмо, — сказала она на ломаном английском.

Дэмиен почувствовал, как по спине потек ледяной пот. Все тело начало зудеть от пяток до корней волос. В тот момент, когда он собирался открыть рот, девушка за стойкой поднялась.

— Вам письмо. Вот!

Она протянула ему коричневый конверт. Дэмиен сделал несколько неуверенных шагов вперед и взял письмо. Оно показалось ему легким, почти невесомым, однако внутри лежало что-то твердое. Открыть конверт он не решился, желая поскорее скрыться в своем номере.

— Я могу вам еще чем-нибудь помочь? — спросила девушка.

— Нет-нет, всё в порядке. Кстати, кто доставил письмо?

— Посыльный. DHL.

Теперь, когда иллюзия, что никто не знает, где он, рассыпалась в прах, Дэмиен почувствовал, что его мания преследования обострилась еще больше. Некоторое время он стоял неподвижно перед дверью своего номера. В голове застыло навязчивое видение — дуло пистолета, направленное на него прямо за дверью. Вставив карточку в замок, он медленно открыл ее.

В номере никого не было. Из полуоткрытого окна тянуло свежим ветром, словно комната слегка дышала в своем одиночестве. Ноутбук лежал на том же месте, где он его оставил. Тут Дэмиен вспомнил про конверт, который держал в руке. Его имя и адрес отеля. Отправитель не указан, но почтовый штемпель явно шведский. Он еще раз сжал конверт, почувствовал твердый предмет внутри. Вскрыл конверт — и уставился на бельевую прищепку. Никакого сообщения, только потрепанная прищепка из выцветшего дерева. Дэмиен обследовал ее, словно это бомба, готовая вот-вот сдетонировать.

«Это послание, — подумал он. — Яснее не скажешь».

Затылок сдавило в панике. Дэмиен уселся за компьютер и вошел в Сеть. Выругался, когда страница банка оказалась недоступна, но потом попробовал еще раз, и ему удалось войти. Зашел на свой счет. Поначалу ему показалось, что это обман зрения. Цифра была такая шокирующая, что некоторое время он просто сидел с раскрытым ртом, уставившись на нее, как дурак.

Просидев так довольно долго, Дэмиен позволил себе с облегчением выдохнуть.

Перед его внутренним взором нарисовалась совершенно новая жизнь. Однако он ощутил также приступ печали. Подумал о Швеции, которую никогда больше не увидит. Но тут уж ничего не поделаешь. Не такая уж и большая жертва. К тому же у него не оставалось выбора. Франц Освальд не из тех, с кем можно спорить.

Он взглянул в окно, где шелестели на ветру пальмы. Впервые за несколько дней ощутил свое присутствие здесь и сейчас. И поймал себя на том, что стоит с дурацкой улыбкой на губах.

Якоб видел, как черный «Мерседес» плавно въехал на территорию усадьбы. Весь день он поглядывал в сторону ворот, ничего не мог с собой поделать. Знал, что все изменится, едва Освальд снова переступит порог «Виа Терра». Перед самым его прибытием наступила тишина. Воздух вибрировал от стыда и раскаяния. Персонал больше не носился туда-сюда по двору, как трудолюбивые муравьи. Поздно было притворяться, что все шло хорошо, пока босс отсутствовал. И никто не желал стать первым, кто попадется ему на глаза, когда он вернется. Оставалось только ждать. И надеяться на лучшее.

Якоб ломал голову, как теперь все будет. Ему казалось, что точно не хуже, чем когда ими правила Мадде. Да и бывает ли хуже? Что-то такое было в Мадде, в ее нервозной энергии. Когда она говорила, что «Франц сказал» или «Франц хочет то-то и то-то», это звучало как-то неубедительно. Временами это вовсе не походило на то, что мог сказать Франц Освальд. Однако она и Буссе — единственные, кто поддерживал с ним связь. Так как можно было что-то проверить?

Машина остановилась перед главным входом в усадьбу. Подбежали охранники — Бенни и Стен — и распахнули обе дверцы машины. Вот идиоты! Освальд поднялся с водительского сиденья. Якоб увидел его лишь мельком, со стороны: одет в спортивную куртку, волосы собраны в хвост на затылке. Освальд небрежно бросил Стену ключи от машины. Бенни подбежал и распахнул перед ним дверь усадьбы. Освальд взглянул на транспарант, висевший на стене: «Добро пожаловать домой, сэр!» Они допоздна рисовали его. Должно было получиться безукоризненно, ни малейшей капли краски за пределами трафарета. Но Освальд только покачал головой — и быстро и резко прошел в дверь. Даже из своего укрытия на расстоянии пятидесяти метров Якоб ощущал его едва сдерживаемый гнев.

Якоб недоумевал, с чего Освальд так разозлился. Он ведь только что приехал. Пара секунд — и он уже кипит гневом…

Освальд захлопнул за собой дверь. Снова наступила тишина. Якоб подумал, что на территории усадьбы никогда еще не было так тихо. Словно настал Судный день. Якоба охватило чувство, что он находится не здесь, что все это лишь кошмарный сон, от которого он скоро очнется…

Уже несколько лет Якоб ощущал в себе некую раздвоенность. Он не родился на крестьянском хуторе, как Симон, — просто, сколько себя помнил, интересовался животными. Когда он закончил сельскохозяйственный колледж, ему казалось совершенно естественным устроиться на работу в хозяйство. Но с самого начала все стало складываться как-то странно. Якоб слишком привязывался к животным. Он страдал каждый раз, когда свиней увозили на бойню, не мог заставить себя добить больное животное; ему всегда казалось, что животным тесно в их загонах. И было еще кое-что, о чем он никогда никому не решался рассказать. Ему казалось, что животные разговаривают с ним при помощи телепатии. Особенно коровы. И хотя умом он понимал, что это физически невозможно, выбросить из головы их бессловесные сообщения не мог.

«Виа Терра» показалась ему идеальным местом. По крайней мере, поначалу. Организация, где верили в сверхъестественное и держали животных. Знал бы он тогда… А теперь он в западне. С каждой коровой, с каждым хряком и бараном его связывала личная привязанность. Немыслимо было оставить их этим непредсказуемым людям. Даже нельзя быть уверенным, что кто-то накормит животных, когда Якоба не будет рядом…

Тишина в усадьбе продолжалась несколько часов, пока на скотный двор не вбежала Корина из хозяйственного отдела.

— Весь персонал собирается в столовой!

— Но почему об этом сообщаешь ты?

— Я — новая секретарша Франца. Поспеши, Якоб.

— Черт, как быстро все меняется… А что случилось с Мадде?

В глубине души Якоб надеялся, что Мадде, по крайней мере, не отправят на скотный двор, так что ему не придется возиться с ней.

— Понятия не имею, но Франц наверняка расскажет.

Они вместе побежали в столовую. По пути Якоб косился на Корину. Она явно нервничала — предвидела, что их всех ожидает. Но она точно во вкусе Освальда — тоненькая, почти анорексичка. Ей всего семнадцать — созревшее яблочко, которое Освальд с удовольствием сорвет с ветки, — и красивая, но не такая крутая, как была София. Якоб задумался, долго ли Корина сможет выдерживать давление в офисе Освальда.

Когда они вошли, в столовой царила мертвая тишина. К ним обернулись несколько раздраженных лиц. Почти все стулья оказались заняты, так что Якобу с Кориной пришлось сесть впереди.

Освальд уже был на месте. Он стоял, прислонившись к кафедре, с которой обычно произносил свои обращения. Не удостоил их даже взглядом, когда они прошли внутрь и уселись на свободных стульях. Якоб задумался, знает ли Освальд о его существовании. Они ни разу не беседовали с глазу на глаз. И от этого Якоб еще больше боялся Освальда. Казалось, в тот день, когда тот направит свой взгляд на Якоба, он сразу прочтет все его мысли.

— Все собрались? — Освальд посмотрел на Корину, которая, кивнув, громко сглотнула.

И тут же он начал кричать на них. Так громко, что несколько человек вскочили, вытянувшись в струнку, как солдаты. Это было нечто новенькое — Освальд обычно начинал свои выступления мягким тоном, поначалу роняя несколько саркастических комментариев, прежде чем перейти к делу. Но теперь он сразу начал орать.

— Вы как стадо глупых заблудших гусей! Ни на кого здесь я не могу положиться. Вы совсем не соображаете, чего я от вас хочу!

Он сделал паузу, чтобы сделать вдох.

— Не знаю, что я с вами сделаю… Вы для меня лишь обуза, гигантская пиявка, выпивающая из меня все соки…

Слыша рядом с собой нервное дыхание Корины, Якоб заметил, что костяшки ее пальцев побелели, когда она вцепилась в ручки стула. Бедная девчонка! Но тут он почувствовал, что каким-то загадочным образом оказался в стороне от всего, что происходит в зале: теперь, когда он поговорил с Симоном, когда он знает, что за высокой стеной есть жизнь…

Некоторое время Освальд стоял молча, разглядывая их. Покачал головой. В зале все опустили головы от стыда. Тут он начал снова — заговорил так быстро, что Якоб едва различал слова. Голос Освальда зазвучал на пол-октавы выше, жестко и раздраженно.

Разве не подразумевалось само собой, что жилые домики должны быть готовы к приему гостей, когда он вернется домой? Да знают ли они, сколько писем он получал в тюрьме? Пачками, сотнями — каждый день, со всего света. И все, кто писал ему, хотели узнать побольше о философии «Виа Терра». Здесь хоть кто-нибудь представляет себе, насколько велик интерес к «Виа Терра» в мире? Знают ли они, сколько экземпляров его книги распродано? Нет? Он так и думал. Понимают ли они, что ему плевать с высокой горы на отполированные ручки? Да еще и Анна сбежала, прямо у них из-под носа… А охранники храпели у себя в будке, как обычно… Две вещи он просил сделать, пока его нет: привести в порядок жилые домики и заткнуть Софию Бауман. Одного-единственного человека. Хотя в ней, пожалуй, больше драйва, чем в них во всех, вместе взятых, это он вынужден признать. Но даже с этим они не справились. Так что теперь ему остается одно: разгребать все самому. Как ему всегда в конечном итоге и приходится делать. Кстати, Мадде будет прыгать с Дьяволовой скалы утром, днем и вечером, пока не сможет сформулировать хоть одно вразумительное предложение.

А теперь пора засучить рукава. Потому что гости повалят валом. Через две недели он намерен открыть ворота. И тогда для их же блага будет лучше, чтобы все было в идеальном порядке. А эту нелепую собаку, которую они приволокли сюда, он собственноручно застрелит.

На этой завершающей ноте Освальд вышел из зала, а Корина засеменила следом. Якоб остался сидеть на своем стуле, не в силах справиться с комом в горле. Даже когда остальные начали покидать столовую, он не мог заставить себя подняться. Впереди две недели адского труда. Якоб понимал, что уже сегодня ему придется ползать на коленях, натирая полы в жилых домиках. Он чуть не плакал от усталости и разочарования.

В большой столовой он теперь остался один. Здесь внутри было тихо, но во дворе уже звучали тревожные выкрики в духе «свистать всех наверх». Потому что теперь предстояло убираться и вылизывать домики, пока Освальд не удовлетворится. Якоб от души надеялся, что охранники не станут перегибать палку и стрелять в бедного пса. Иногда Освальд только грозится, с ним ни в чем нельзя быть уверенным. Наверное, надо спрятать собаку в хлеву, пока все не успокоится…

За его спиной открылась дверь. Якоб медленно обернулся. Там стоял Буссе.

— Якоб, сегодня ночью будем делать уборку…

Тот только покачал головой. Буссе подошел к нему.

— Почему ты тут сидишь?

— Пытаюсь понять, как мне теперь заботиться о животных — им нужно давать корм, чистить загоны и все такое… Я просто не могу бросить их на произвол судьбы.

— Ну, тогда так и сделай.

— Что?

— Пойди и займись животными. Я тебя прикрою. Если кто-нибудь спросит, я скажу, что ты заболел. Нам же не нужны эпидемии, сейчас, когда вернулся Франц.

Якоб, не веря своим ушам, уставился на Буссе. Тот стал похожим на тень: красные глаза, сальные нерасчесанные волосы, двухдневная щетина, серовато-бледная кожа. С ним явно не всё в порядке. Теперь, когда снова появился Освальд, в его будущем нет ни проблеска света. Именно Буссе нес ответственность за персонал, и после той выволочки, которая только что имела место, легко было ожидать, что ему тоже скоро придется прыгать со скалы вместе с Мадде — утром, днем и вечером.

Однако в глазах у Буссе Якоб разглядел и нечто новое. Неуместное спокойствие. Отсутствие остервенения и истерики.

Он моментально догадался.

Это была почти та же самая телепатия, как с коровами.

— Я скажу тебе кое-что, прежде чем пойду к животным.

— Да, и что же? — спросил Буссе.

— Есть способ. Это все, что я могу сказать. Так что не спрашивай больше.

— Меня интересует эта концепция, — ответил Буссе.

Якоб подумал, что их разговор совершенно магический — они стоят и беседуют, прекрасно понимая мысли друг друга, и при этом ухватиться не за что; ни одного слова, которое может быть использовано против них, — только удивительное бессловесное взаимопонимание.

— Через две недели. Тогда будет шанс.

— Подай мне знак.

— Хорошо. Я пошел в хлев. Спасибо, что прикрываешь меня.

Пока София ехала в поезде из аэропорта, небо начало хмуриться. Тучи отяжелели от дождя, но из-за них то и дело выглядывало солнце, и его лучи пробегали по ее лицу. София уже скучала по Симону. Хотела, чтобы он поскорее добрался до Туманного острова, чтобы она могла позвонить ему и поговорить с ним. Внезапно София заскучала по Швеции. Здесь, в Калифорнии, словно всегда царили весна и лето. Софии же не хватало суровой осени и снежной зимы, и еще она тосковала по родителям и друзьям — так, что сдавливало грудь.

С Беньямином она пока не поговорила. Он послал ей сообщение, в котором написал, что она может поступать так, как считает нужным, что они выяснят отношения, когда она приедет домой. «Выяснят отношения». Словно это такое дело, которое можно просто взять и сделать, как приготовить чашку кофе, — и потом все станет хорошо… В сообщении угадывались нотки обиды.

София подумала о Маттиасе — и, должно быть, их сознания тут же соединились, потому что в эту минуту зазвонил телефон и на дисплее появилось его имя.

— Твой друг уехал?

— Да, я еду в поезде из аэропорта. А что?

— Я стою у твоей квартиры.

— Что ты там делаешь?

— Я так скучал по тебе всю неделю…

— В квартиру я тебя пустить не могу.

— Почему?

— Я тебя пока не знаю. Не знаю, можно ли на тебя положиться.

— Или же ты не можешь положиться на себя. В смысле — если останешься со мной наедине.

София дала отбой — прежде всего желая скрыть, как ее возбуждает, когда он так говорит. Должно быть, это слышно по ее голосу. Она задалась вопросом, готов ли Маттиас пойти до конца, если она его впустит. Или у него есть другой план и он пригласит ее в какое-нибудь интересное место. Оба варианта щекотали нервы, казались увлекательными.

Она снова набрала его номер.

— Нас прервали. Мы въехали в тоннель.

— Между аэропортом и Пало-Альто нет никаких тоннелей.

— Плевать. Ты можешь зайти, но ненадолго. Потом я должна лечь спать, потому что завтра мне на работу.

Он сидел у подъезда ее дома, на скамейке у клумбы и маленького фонтана. При виде него София почувствовала себя виноватой — ведь она ведет двойную игру. Она не честна ни с ним, ни с Беньямином. И должна сказать правду.

— У меня в Швеции есть парень. У нас все серьезно.

Маттиас медленно поднялся и подошел к ней.

— Чертов лузер…

— Что? Да ты ничего о нем не знаешь.

— Он полный идиот, что отправил тебя сюда одну. Кто бы он там ни был.

— Меня не интересуют новые отношения.

— Послушай, расслабься. Я не ищу серьезных отношений. Люблю жить, не строя планов.

— Ты можешь подняться ко мне максимум на полчаса. Потом я должна лечь спать. Я очень устала.

— Договорились.

София надеялась, что в лифте кто-нибудь будет, но там оказалось пусто. Стоял острый запах помойки — вероятно, кто-то только что выносил мусор. Маттиас прислонился к стенке лифта, молча разглядывая Софию. Лифт добирался до четвертого этажа целую вечность, но Маттиас не отводил от нее взгляд. София пыталась разглядеть что-нибудь в его глазах, что дало бы ей повод не верить ему, но его взгляд был затуманен, и ей не удавалось проникнуть вглубь. Может быть, страстное желание?.. В животе что-то затрепетало.

Она двинулась впереди него к двери квартиры. Замок не слушался. Маттиас взял у нее ключ и отпер дверь. Ей не хотелось признаваться, что у нее дрожат руки, и она прошипела ему, что могла бы и сама открыть.

Воздух в квартире был горячий и затхлый, так что София распахнула балконную дверь. Казалось, комната издала вздох облегчения, когда в нее полилась прохлада с улицы. Вернувшись в прихожую, София сняла туфли и куртку. Маттиас неподвижно стоял у двери. Протянул ей ключ от квартиры, который она повесила на обычный крючок. Руки больше не дрожали. Вот ей и удалось успокоиться. Теперь она не совершит необдуманных поступков. Всего одна чашка кофе, а затем она отправит его домой… Нужно подумать, сосредоточиться, все взвесить. Что ей известно о нем? Может быть, у него какое-нибудь венерическое заболевание или же он маньяк-убийца… Впрочем, София уже «прогуглила» его. Все, что он рассказал о себе, подтвердилось. Образование, место рождения… У него есть профиль на «Фейсбуке», который вовсе не показался ей подозрительным.

В голове у нее прозвучали слова Эллиса, сказанные им по телефону: «Ты ведь не собираешься вечно хранить верность Беньямину? Из-за этой твоей дурацкой секты ты стала смотреть на жизнь как гребаная монашка».

«Одно маленькое приключение, — подумала София. — А потом помирюсь с Беньямином. Конечно, если он захочет принять меня обратно…»

Она сделала пару шагов вперед, Маттиас последовал за ней. Теперь он стоял совсем близко. Тишина в квартире превратилась в вакуум, словно спрессовывавший их вместе. Он стоял рядом, София ощущала запах его мыла и свежести. Она сделала еще несколько шагов, пытаясь выиграть время, но он тут же оказался у нее за спиной, дыша ей в ухо. София всем телом ощущала его тепло, хотя он почти не касался ее.

Капитулировав, она откинулась назад, опершись на него. Маттиас, чуть подавшись вперед, поцеловал ее в затылок, и она почувствовала, как расслабились мышцы спины. Прочистила горло, намереваясь что-то сказать, поскольку он полностью перехватил инициативу. Но не нашла слов.

Маттиас положил руки ей на плечи; они скользнули ниже к талии, а потом прошлись везде по ее телу, гладя ягодицы, бедра, живот. София замерла; она хотела, чтобы это произошло. Его пальцы скользнули под застежку блузки, погладили ее живот и стали расстегивать пуговицы; сдвинули лифчик, коснулись ее груди. Расстегнули юбку, так что та упала на пол у ее ног, и спустили трусики. Его палец скользнул по внутренней стороне бедра и вошел в нее. Когда она застонала, Маттиас закрыл другой ладонью ей рот. Она попыталась обернуться, но он удержал ее. Прижался сзади к ее телу — кожаная куртка к ее коже, твердый бугорок у него в джинсах к ее ягодицам.

— Стой спокойно, — прошептал он. — Тихо и спокойно.

Солнце нашло щелку в тучах и заглянуло в окно гостиной, сперва ослепив Софию, потом осветив ее обнаженное тело. Его руки снова были везде. По всему телу пробежала дрожь, София не могла стоять спокойно, она просто должна обернуться. Казалось, тело сейчас разорвется на кусочки, если она не сделает что-нибудь. Но Маттиас снова удержал ее до того, как она успела обернуться, — как в танце с хорошо разученными шагами.

— Успокойся. Закрой глаза. Попробуй не смотреть, только чувствовать.

Она слышала, как он раздевается, быстро и нетерпеливо.

Куртка упала на пол; глухие удары, когда он сбросил ботинки; звук расстегиваемого пояса, молнии на джинсах…

София закрыла глаза. Легкий порыв ветра влетел через открытую балконную дверь, и по всему ее телу пошли мурашки. Ее невероятно возбуждало то, что она стоит перед ним совсем голая — перед мужчиной, с которым едва знакома.

Он взял ее за плечи и повернул к дивану, затем подтолкнул вперед. София попыталась лечь, но его рука удержала ее, обхватив талию. Крепко держа ее, Маттиас снял тонкую салфетку, лежавшую на журнальном столике. София тут же догадалась, что он затевает, — хочет завязать ей глаза. «Какая наглость, — подумала она. — Сделать такое в самый первый раз!» Маттиас повернул ее, положил спиной на диван, вытянул ее ноги. Теперь она полностью зависела от него, различая через тонкую ткань лишь слабые очертания его фигуры, опустившейся на нее, как покрывало.

В эту минуту стало почти темно; в окно отчаянно забарабанил дождь, мощно и неудержимо. От напряжения у Софии перехватило дыхание. Она протянула руки, чтобы обнять Маттиаса, установить контакт, но он нежно убрал их.

— Ты будешь только ощущать, что я с тобой делаю. Не смотреть, не прикасаться.

И снова два пальца скользнули по внутренней стороне ее бедра и вошли в нее, так что она издала негромкий стон. Его руки ласкали ее везде, прикасаясь к самым неожиданным местам. Его язык — на ее животе, на бедре, внутри… Только войдя в нее, он сорвал повязку.

— Посмотри на меня!

Глаза у него были совершенно безумные. Жилистые руки с напрягшимися мышцами, бисеринки пота на груди. Он выругался и выкрикнул ее имя; это звучало дико и прекрасно.

…Когда эти восхитительные мгновения закончились, она была настолько измождена, что мгновенно заснула. Тело, только что натянутое, как лук, превратилось в мягкую бесформенную кучу. София попыталась открыть рот и что-то сказать, но не смогла выжать из себя ни звука.

Должно быть, она проспала довольно долго — когда проснулась, в комнате было совершенно темно. Дождь по-прежнему барабанил в окно. Салфетка, которой были завязаны ее глаза, снова лежала на столике — помятая, но аккуратно водворенная на место. София была укрыта одеялом, балконная дверь закрыта. Она тут же догадалась, что Маттиас ушел. В квартире звенела пустота. Даже запаха никакого не осталось.

Поднявшись с дивана, София почувствовала, что ужасно хочет пить. Подошла к холодильнику и выпила сок прямо из пакета, покрывшись по́том, хотя в комнате было прохладно. Внутри ее боролись противоречивые чувства — чувство вины и глубинное сексуальное возбуждение. Ей показалось странным, что он покинул ее вот так, не сказав ни слова. В эту секунду зазвонил мобильный телефон.

— Не хотел тебя будить. Ты так мирно спала…

— Я только что проснулась.

— Тогда ты проспала больше трех часов.

— Проклятие! Я совсем вырубилась.

— Два месяца.

— Что?

— Через два месяца я уезжаю обратно в Швецию.

— И что?

— Я подумал, что надо с толком использовать это время. А там посмотрим. Уже представляю себе все, что мне хочется сделать с тобой…

По ее телу пробежала дрожь. В голове зазвучали предупредительные сигналы. Его стремление доминировать. Подчинение, которое, как ей казалось, ей совершенно чуждо. Но сейчас при мысли о его руках Софию охватывала приятная дрожь. Ее двойственное чувство к нему возбуждало само по себе. Словно ее притягивали к себе два противоположных полюса — так, что посредине трещали искры.

«Он опасен, этот Маттиас, — подумала она. — Восхитительно опасен, когда речь идет о сексе. И наверняка совершенно безопасен в других отношениях».

— Ты слушаешь, София?

— Завтра я работаю.

— А в выходные?

Она сделала паузу и наконец ответила:

— В выходные я свободна. Можем встретиться.

Над усадьбой повисла тишина. Симон помнил, как тяжело приходится после нескольких суток работы без сна. Запах пота в спальнях. Когда каждая минута настолько бесценна, что все валятся в постель, даже не приняв душ. Кислый запах несвежего дыхания, утомленный храп…

Несмотря на конец апреля, на улице было холодно. Только что прошел мощный весенний дождь, и под куртку пробиралась сырость. В такой вечер Симон предпочел бы вообще не выходить из дома. Но сегодня у него не было выбора. Долг зовет — или приключения… это уж как посмотреть. В будке охранников горел свет, поэтому он пошел кружным путем, соблюдая особую осторожность. Некоторое время неподвижно стоял у калитки, желая удостовериться, что это не ловушка. То, что должно произойти, — почти невероятно. Но все было тихо, только капли падали с веток деревьев. Потом раздался негромкий шепот, похожий на шелест листьев.

Они пришли.

Открыв калитку, он тут же увидел их. Они стояли всего в паре метров от дуба, за которым обычно прятался Симон. Когда тот сделал шаг вперед, Буссе попятился.

— Черт, это и правда ты! — прошептал он.

Буссе стоял перед ним в форменной рубашке, без куртки, с небольшим рюкзаком через плечо. В его глазах Симон увидел тревогу. Не только холод заставлял его дрожать.

— Ты уверен, что хочешь это сделать? — спросил Симон.

— Уверен. Больше не могу.

Симон повернулся к Якобу.

— Что там происходит? Сколько у нас времени?

— Всем разрешили поспать после целой недели без сна. Жилые домики должны быть готовы к приему гостей через несколько дней. Но сейчас все дрыхнут. Если вы не потревожите сигнализацию, вас никто не заметит. Стен сидит в будке, пойду отвлеку его… Но и он наверняка дрыхнет.

У Симона возникло желание схватить Якоба и увести с собой. Подумать только, как тот выдерживает все это… Словно прочитав его мысли, Якоб ответил:

— Скоро. Но сейчас очередь Буссе.

Они шли по лесу, пока не оказались за пределами видимости из усадьбы. Симон заметил, что Буссе хромает.

— Ты что, повредил ногу?

— Да нет, ничего особенного. Ударился немножко…

— Что случилось?

— Поскользнулся на камнях перед ледяным купанием.

— Что за ледяное купание?

— Это новое наказание для тех, кто не справился с работой, пока не было Франца. Мы идем к скалам и окунаемся в воду. Каждый день. Под охраной.

— Черт возьми, Буссе! Это же опасно для жизни. Вода ледяная.

— Франц говорит, что даже дряхлые старики могут окунаться в прорубь.

— Да, но потом они отогреваются в бане, и к тому же спят по ночам… Он совсем спятил — ты что, не понимаешь?

— Наверное, ты прав.

Первые дни в домике Симона Буссе сидел как парализованный. Этот сгусток энергии, носившийся по территории «Виа Терра», самый фанатичный последователь, работавший больше всех, самый преданный, сидел теперь молчаливый, как рыба, на диване у Симона и смотрел в одну точку. Но Симон понимал: Буссе не за что было зацепиться. По другую сторону каменной стены у него не было своей жизни. Симон знал историю Буссе. Его родители погибли в автокатастрофе, когда тому было четыре года. После этого он жил в нескольких приемных семьях, а в подростковые годы связался с преступными группировками. Освальд завербовал его после одного своего выступления. Позднее он говорил, что его привлекла преданность во взгляде Буссе.

«Виа Терра» стала для него своего рода перерождением. Он был буквально воплощением секты; энергичный и верный Освальду, стал его правой рукой. Но все это было до того, как Освальд стал сердиться на него, — а рано или поздно он начинал сердиться на всех. Симон знал, что Буссе пришлось вынести бесчисленное количество насмешливых прозвищ и выволочек, к тому же Освальд несколько раз бил его.

Симон подумал, что человека можно освободить — но освободить для чего-то, а не в полную пустоту. Для Буссе же не существовало мира за пределами усадьбы.

Поначалу он, как и Анна, почти все время спал и жадно ел. На третий день начал беспрерывно говорить. В целом Буссе рассказывал то же самое, что и Анна, только добавил еще про то, что произошло после возвращения Освальда. Первой мишенью для его гнева стала Мадлен, а потом и сам Буссе. Самым ужасным было то, когда Освальд заставил их целые сутки просидеть неподвижно на стульях, в то время как другие стерегли их и лили на них воду, когда они отключались. Предполагалось, что в ходе наказания виновные обдумывают последствия своих безответственных поступков.

Симон мог легко сказать Буссе, что тот рассказывает о вещах совершенно диких и должен уже и сам это понять. Но он знал, что Буссе все еще сомневается и что должен сам сделать выводы. Этот процесс невозможно ускорить.

Симон старался сделать так, чтобы Буссе каждый день выходил на территорию пансионата подышать свежим воздухом. Задача не из легких — за ним охотились. И не пару дней, как за Анной, а целую неделю: мотоциклы, гонявшие взад-вперед по дороге, возгласы и крики из леса, который прочесывали несколько раз охранники, приходившие в пансионат…

Инга терпеливо объясняла, что у нее действительно нет никакого беглеца. Но в домик Симона так никто и не заглянул, что слегка сбило его с толку.

Писать и читать Буссе умел не особо, так что Симон не стал давать ему книги. Вместо этого посадил его за компьютер, дав полазить по интернету. На пятый день Буссе проснулся необычно бодрым.

— Знаешь, полное безумие, что я терпел все это дерьмо. Только вот куда мне теперь податься? Если меня найдут, то поступят со мной еще хуже, чем с Софией.

— Кстати, расскажи мне о проекте «София Бауман».

Буссе вздрогнул.

— А ты-то как про это узнал?

— Плевать. Рассказывай.

— Это был проект, цель которого была заставить Софию замолчать. Затравить ее настолько, чтобы она никогда больше не решилась выступать против Франца.

— Ты сам этим занимался?

— Поначалу — да. Бенни, Стен и я. Но Франц пришел в бешенство, узнав о некоторых вещах, которые мы сделали. Короче, мы немного перестарались, когда написали на ее двери «потаскуха» и все такое. Это совершенно не в духе Франца. Тогда в «Виа Терра» приехала Каллини и устроила нам выволочку, тем самым голосом… короче, хорошего мало. А потом отправила Бенни и Стена на «Покаяние». Франц пообещал сам заняться этим делом, когда освободится. Так он и сделал, как ты слышал.

— А что еще вы делали?

— В основном всякие штуки в интернете. Из будки охранников. С нами работал один хакер… Ну и еще этот резиновый член, который мы послали ее соседке-старушке.

— Тьфу, какая гадость, Буссе… А собака?

— Какая собака? Та, которую приволок Бенни?

Симон издал вздох облегчения.

— Нет, другая собака. Ладно, неважно… Послушай, мне кажется, ты должен сообщить обо всем этом в полицию.

Буссе побледнел.

— Симон, умоляю тебя! Этого я никогда не смогу сделать. Это все равно что заявить на самого себя — я же по самые уши в дерьме, во всем участвовал… Да и какое это имеет значение теперь, когда София в США?

— Что? Так ему известно, что она там?

— Да, Мадде рассказала как-то на общем сборе. Заявила, что София сбежала, поджав хвост. Это звучало как победа. По крайней мере, для «Виа Терра».

— Но она ничего не слышала от них с тех пор, как перебралась туда.

— Да, но Франц ее не забыл, в этом можешь быть совершенно уверен.

— Буссе, почему он так зациклился на Софии?

— Разве не очевидно? Она устроила ему веселую жизнь.

— Это да, но мне кажется, есть что-то еще. Просто печенкой чую.

Буссе задумался.

— Помнишь тот раз, когда София и Беньямин собирались сбежать?

Естественно, Симон помнил эту историю. Освальд поставил камеры в комнате Софии и Беньямина — и застиг их, когда они обсуждали план побега.

— После этого Франц вызвал меня на беседу. Он сказал, что София должна находиться под особым наблюдением, что ей не разрешается покидать территорию и что она — важная часть его планов на будущее. Больше я ничего не знаю.

— Да, но почему он не выбросил ее из головы, когда она уехала за границу?

— Не знаю, что тебе ответить, Симон. Может быть, ему надоело играть в кошки-мышки… Рано или поздно ему всё и вся надоедает.

Симон подумал о Софии, которая наконец-то проявилась пару дней назад. На его сообщения она не отвечала. Когда наконец позвонила, он понял почему. Она завела роман с этим Маттиасом и по каким-то загадочным причинам стыдилась этого перед Симоном. Сказала, что это все ненадолго и она выяснит отношения с Беньямином, когда вернется домой. На что Симон ответил, что он ей не папочка и пусть она поступает, как считает нужным. Тем не менее он почему-то испытал раздражение.

Сообщение о том, что Освальд знает о ее местонахождении, сразу вызвало у Симона приступ паранойи. Он почувствовал, что надо сменить тему.

— Буссе, мы должны подумать о том, куда тебе двигаться дальше.

— Я готов делать все, что угодно, только б они меня не нашли. Где я могу спрятаться? У меня такое чувство, словно я использую тебя, Симон, но у меня нет ни гроша. С чего мне начать? Наверное, я должен подыскать себе работу…

Симон внимательно оглядел Буссе, сидящего на диване. На лице у парня появился легкий румянец, в глазах зажегся огонек. Сомнений быть не может. Симон выглянул в окно на угодья пансионата, простиравшиеся до самого леса. Все начало зеленеть. В бледном весеннем небе торчали острые крыши теплиц. Когда Симон снова перевел взгляд на Буссе, у него возникла идея, хотя он и сам не почувствовал, как пришел к ней.

Быстро поднявшись с дивана, Симон подошел к телефону и набрал свой домашний номер. Трубку сняла мама. Она так обрадовалась, услышав голос Симона, что даже начала всхлипывать. Конечно же, по весне им очень нужен дополнительный работник — если парень умеет вкалывать. А сам Симон не собирается приехать?

— Нет, сам я приехать не смогу, — ответил он. — И пообещай мне одну вещь. Никаких попыток привести его к Богу, никаких молитв, рукоположений или бесед о пути Божием.

Так было решено, что Буссе отправится в Смоланд и поработает какое-то время в хозяйстве родителей Симона.

На следующий день Симон собрал немного одежды и сложил ее в рюкзак Буссе. Утром он отправился в деревню, купил куртку, зубную пасту и шампунь, а также снял немного денег в банкомате — достаточно, чтобы Буссе продержался, пока не получит первую зарплату.

Они сидели на диване, глядя друг на друга и ожидая, когда настанет пора идти к парому. Эдвин Бьёрк пообещал спрятать Буссе по пути на материк. В воздухе повисло ощущение грусти. Симон уже скучал по Буссе, от души желая, чтобы у того все устроилось хорошо. Пока они сидели так, раздался стук в дверь. Это была не Инга — стучали жестко и нетерпеливо.

«Ну вот, теперь эти тупицы догадались, что Буссе здесь, — подумал Симон. — Много же им понадобилось времени…» Он бросил взгляд на часы. Оставалось еще пятнадцать минут до выхода — достаточно, чтобы отделаться от непрошеных гостей.

— Спрячься в ванной, — сказал он Буссе. — Это наверняка Бенни или Стен; постараюсь отправить их восвояси как можно скорее.

Когда Симон открыл дверь, ему показалось, что он видит привидение — настолько, что он тут же захлопнул дверь. Открывая ее второй раз, он подумал, что ошибся и за дверью наверняка Бенни или Стен.

Но, когда дверь приоткрылась, перед ним по-прежнему стоял Франц Освальд.

Они встречались пару раз в неделю. Маттиас никогда не оставался на ночь, исчезал бесшумно, и, просыпаясь, София ощущала себя завернутой в покрывало тяжелой болезненной сексуальной тяги. Беньямин вел себя в постели как щенок, лапы и язык которого спонтанно оказывались везде. Матиас действовал методично и расчетливо. Лишь в самый последний момент он выпускал контроль из рук, и нетерпеливое ожидание этого доводило Софию до безумия. Он заставлял ее страдать и наслаждаться. Раздевал и одевал ее, связывал и отпускал, никогда не бывал жесток, но всегда доминировал.

Хотя иногда они делали вместе и что-то другое, их отношения в основном держались на сексе, но в этом и была вся изюминка. Софию тянуло к нему, как к наркотику. К этому добавлялось чувство, что у нее есть тайна — восхитительное горячее чувство стыда.

Когда Маттиас предложил вместе лететь домой в Швецию, она сперва удивилась.

— Не так одиноко сидеть в самолете, к тому же я буду тосковать по тебе черт знает как — просто чтобы ты знала.

— Но ты ведь знаешь, что я должна сперва поговорить с Беньямином, выяснить…

— Да-да, с этим занудой.

Тем не менее София решила лететь домой с Маттиасом. Она соскучилась по дому, да и виза заканчивалась. Написала всем и сообщила о дне возвращения. Свою квартиру в Лунде она перед отъездом сдала, но решила дать парню, который ее снимал, остаться до конца месяца, а самой пожить пока у родителей.

За неделю до отъезда позвонил Маттиас.

— Послушай, я нашел билеты за полцены, но самолет улетает на день раньше. Ты можешь освободиться?

Ее мысли тут же унеслись к пустеющему на глазах банковскому счету.

— Да, но тогда я должна всем сообщить…

— Пожалуйста, не сообщай. Я хочу, чтобы ты провела один день в Гётеборге только со мной. В моей квартире.

— Это невозможно, ты ведь знаешь, что я должна…

— Поговорить с Беньямином и все такое? Послушай, всего один последний день. У меня дома. Потом отправишься на поезде к себе и сама решишь, захочешь ли встречаться со мной дальше.

По всему ее телу пробежала дрожь возбуждения, когда Маттиас упомянул о квартире. Похоже, он что-то запланировал.

— Я сам забронирую и оплачу билеты. Что скажешь?

— Ну хорошо.

— Только не говори никому, что мы прилетаем раньше, я хочу провести с тобой целый день. Пообещай мне.

— Нас вырубит джет-лэг.

— Я люблю, когда ты такая вялая и податливая.

Предложение слишком хорошее, чтобы быть правдой. Она сможет переспать с ним в последний раз и приехать домой с лишними десятью тысячами в кармане. София решила, что поедет в Лунд на поезде вечером следующего дня. Сделает родителям сюрприз. О том, чтобы навестить Беньямина в Гётеборге, в такой ситуации и речи быть не могло.

В последний вечер София долго сидела на балконе и размышляла. Всю свою мебель она распродала, вещи отдала в секонд-хенд. В квартире осталась только кровать, которую покупатель намеревался забрать на следующее утро, и два больших чемодана.

На весеннем небе горел кроваво-красный закат. Воздух был неподвижен. София подумала о Мелиссе, которая расплакалась, когда они прощались. О других коллегах в библиотеке. О свободе, которую она ощущала в Пало-Альто. О ярком свете и вечной зелени. Но, несмотря на все это, она знала, что это не настоящая жизнь. Тут ее посетила мысль, что она уже несколько недель не видела во сне Освальда. Даже и не вспоминала о нем в последнее время. Это должно означать, что он отказался от мыслей о ней, как же иначе. И когда она это осознала, из груди исчезла тяжесть, о которой София даже не подозревала.

Одновременно возникло смутное чувство тоски. Чувство такое нелогичное, что она даже не стала напрягаться, пытаясь его понять. Освальд был единственным из всех, кого она когда-либо встречала, кто никогда не позволял себе усомниться в самом себе. Всегда имея наготове план, он ни на миллиметр не отклонялся от курса. Сама она в эти два последних года чувствовала себя как насекомое, утратившее способность ориентироваться в пространстве и летающее кругами. Но сейчас весь этот ад закончился. Она вернется в Швецию, и все станет как обычно.

Они вылетели из Сан-Франциско в Каструп[8], а оттуда — в Ландветтер[9]. Во время полета Маттиас был необычайно молчалив, в основном сидел и слушал свой «Айпод» или смотрел в иллюминатор, почти ничего не ел. Поспал пару часов с открытым ртом, положив голову ей на плечо. Между ними возникло какое-то новое напряжение, а не только обычное сексуальное притяжение. Казалось, Маттиас нервничает; он барабанил пальцами по бедру и постукивал ногой по переднему сиденью.

— Что такое? — наконец спросила София.

— Что? — переспросил он, сняв наушники.

— Просто спрашиваю, что с тобой такое. Ты вроде бы нервничаешь?

— Да нет, ничего особенного. Просто не знаю, радует ли меня то, что я возвращаюсь в Швецию. А что, если я не смогу без тебя?

— Да ладно, расслабься. Мы ведь будем жить не так далеко друг от друга.

Сама она не смогла заснуть в самолете ни на минуту. Каждый раз, когда пыталась подремать, у нее начинала болеть голова, ей становилось холодно или нападал чих от прохладного сухого воздуха.

Из аэропорта они взяли такси до квартиры Маттиаса в центре Гётеборга. Когда София ступила через порог, ей показалось, что она находится в пространстве между мирами, когда уже оставила позади одно место, но еще не прибыла в другое. Квартира оказалась такой странной, что лишь усиливала чувство нереальности. Потолки тут были метра четыре. Все бело-серое, только что после ремонта, в минималистичном скандинавском дизайне, никаких излишеств, но каждый предмет мебели явно стоил целое состояние.

В гостиной красовалась античная изразцовая печь, по бокам от нее стояли бронзовые скульптуры: фаллическая и в виде птицы с раскинутыми крыльями. Мебели мало, только диван с креслом и телемузыкальный центр. На стенах висели три эротические, почти порнографические фотографии в рамках. На первой была изображена сидящая на четвереньках голая женщина со связанными веревкой руками, только глаза в фокусе, остальное размыто. На следующей — спина мужчины и лицо женщины с кляпом во рту, лежащей под ним; рука мужчины крепко вцепилась в ее волосы. Третья фотография показывала крупным планом лицо женщины. На шее у нее виднелся кожаный ошейник с металлическими заклепками; глаза были закрыты, рот полуоткрыт.

За спиной у нее раздался голос Маттиаса:

— Эти снимки сделал знаменитый фотограф, Дитер Рюш. Слышала о нем?

При виде этих фотографий у Софии перехватило дыхание. Внезапно до нее дошло, что склонность Маттиаса к доминированию в сексе — его стиль жизни, а не просто их совместное сексуальное приключение.

— Нет, никогда не слышала, — ответила она и сглотнула, вдруг почувствовав себя неловко.

Он подошел и, положив руки ей на плечи, повел ее в спальню, почти целиком занятую огромной кроватью с бронзовыми изголовьями. Ее бесконечные отражения заиграли на стенах и потолке, целиком покрытых зеркалами.

Маттиас встал у нее за спиной, прижался к ее спине и положил ладонь на ее грудь.

— Надеюсь, тебе понравилась наша маленькая берлога.

— Наша? Ты тут с кем-то живешь?

— Нет-нет, этой квартирой владеет мой хороший друг. Его здесь почти не бывает, он все время в разъездах. Так что мы с ним как бы делим квартиру.

— Квартплата, должно быть, до небес…

— Я не плачу квартплату. Помогаю ему в некоторых делах. В общем, мы с ним очень хорошие друзья.

— Черт, удобно же ты устроился… А кто этот мужик? Знаменитость?

— Нет, просто бизнесмен. Успешный.

— Но чем вы здесь занимаетесь?

— Разве не очевидно? Приводим сюда девушек. Развлекаемся. Ты ведь не будешь ревновать?

— Вряд ли. Просто хотела убедиться, что я не попала в бордель.

Маттиас ущипнул ее за щеку.

— Ты несправедлива. Согласись, стильное местечко.

София что-то пробормотала, не в силах до конца понять, шокировало ее это место или впечатлило. Она слишком устала, чтобы в этом разбираться.

— Послушай, я могу лечь поспать? Чертовски устала.

— Ясное дело. Но сперва ты должна принять ванну и смыть с себя дорожную пыль.

— Где это?

— Пошли покажу.

Он повел ее в ванную, расположенную позади спальни. Здесь все было облицовано мрамором, а ванна оказалась такой высокой, что пришлось бы подняться на две ступеньки, чтобы залезть в нее. Над ванной находилось большое мансардное окно. Маттиас налил воду, пока София снимала одежду, которую сложила аккуратной стопочкой на скамейку у двери. Опустившись в ванну, подумала, что немедленно отключится, но потом подняла глаза вверх и увидела небо над мансардным окном. Там можно было различить звезды — весьма отчетливо. Все равно что принимать ванну в космосе. София не сводила глаз с купола небес, пока по всему телу распространялось тепло.

Наслаждение прервал Маттиас, громко выругавшийся в спальне. Затем он вошел и встал в дверях.

— Мой дурацкий компьютер совершенно разрядился, а зарядку я забыл в самолете. Можно мне взять твою?

— Конечно, она лежит на диване в гостиной.

Теперь на долгое время воцарилась тишина — слышно было лишь, как его пальцы цокают по клавишам. Софии показалось, что ее глаза засыпаны песком. Подбородок упал на грудь. Тем временем вода остыла, так что София выбралась из ванны и обмоталась полотенцем. Мысленно она молилась, чтобы Маттиас не захотел заняться сексом — она слишком устала. Его она нашла в кухне, где он как раз наливал вино в два бокала.

— Выпей — и заснешь как бревно. Я тоже скоро лягу. Только доделаю сперва парочку дел. А завтра у нас будет целый день, который мы проведем вместе.

Вино было крепкое и отдавало приправами. София выпила полбокала, но ее начало подташнивать, так что она поскорее пошла в спальню и забралась под одеяло, чувствуя, что голова кружится, а все тело стало каким-то вялым. Прежде чем заснуть, успела подумать, что, кажется, уже бывала раньше в этом месте…

Просыпалась она постепенно. Голова казалась тяжелой, глаза почему-то не открывались.

«Сегодня вечером уеду домой», — подумала София, однако радость тут же омрачилась сильной тошнотой. Ноги и руки не слушались, когда она попыталась их вытянуть. Мозг посылал сообщения, которые не доходили до мышц. Казалось, все ее тело парализовано. Всякая чувствительность от горла и ниже исчезла.

И тут она услышала голос Маттиаса, который что-то тихо шептал. А потом — другой, более низкий голос.

В квартире находился кто-то еще.

Якоб давно научился считывать настроения в «Виа Терра» и теперь ощущал: что-то затевается. Стоя у двери хлева, он смотрел в сторону площадки посреди двора и понимал: сегодня что-то произойдет.

Освальд послал весь персонал к небольшому лесному озеру к северу от усадьбы. Там было важно навести порядок, потому что «все это выглядит как черт знает что». Все должны были участвовать, кроме охранника, сидевшего в будке. Кроме того, находиться на улице весь день полезно для здоровья, как сказал Освальд. Однако Якоба это не могло обмануть. Освальд так же мало заботился о лесе, как и о состоянии здоровья персонала — то есть вообще никак.

Интерес Освальда к персоналу угас уже через пару недель после его возвращения. Он кричал им, что они совершенно бесполезны и что пусть занимаются чем хотят, у него больше нет времени с ними возиться. Казалось, именно в такие минуты персонал чувствовал себя хуже всего — когда Освальд повернулся к ним спиной. Внезапно все теряло смысл, словно из людей выкачали весь воздух. Они бродили по участку как привидения, упавшие духом и отчаявшиеся.

Очередной взрыв гнева вызвала у Освальда сущая мелочь. Во время одного из собраний Эрик, работавший в отделе этики, забыл обратиться к Освальду «сэр». Тот спросил его: «Кто, по-твоему, твой босс?» Когда Эрик ответил «Буссе», это вызвало тираду из ругательств, после чего Освальд влетел в усадьбу и захлопнул за собой дверь. Все стояли в полной растерянности. Но тут Освальд вернулся.

— Если вы за все эти годы еще не поняли, кто ваш лидер, можете отправляться к папочке с мамочкой и переворачивать гамбургеры в «Макдоналдсе».

— Простите, сэр, я просто имел в виду, кто мой ближайший начальник, — пробормотал Эрик.

Это еще больше взбесило Освальда, так что он развел руками в жесте отчаяния и оставил их. На этот раз он не вернулся.

Вскоре Эрик стоял у стены и копал глубокую канаву.

А теперь, когда сбежал Буссе, ситуация накалилась еще больше. В каком-то смысле все они оказались виноваты. Но Якоб не чувствовал за собой никакой вины. Его раздвоенность улетучилась, когда он вошел в контакт с Симоном. Теперь он знал, что в один прекрасный день тоже убежит. В глубине души Якоб очень надеялся, что до той поры ему удастся избежать сверлящего взгляда Освальда. Только б не попасть в переделку, чтобы к нему не приставили круглосуточное наблюдение…

В этот день Эльвиры в усадьбе не было. Ее отправили на материк с детьми, чтобы она могла пообщаться со своей теткой. У Эльвиры все шло как нельзя лучше: при ней находилась детская медсестра на полную ставку, заботившаяся о детях. Ей подавали ту же еду, что и Освальду, — самую лучшую. Кроме того, Якоб слышал, что Эльвира каждый месяц получает круглую сумму денег. В замкнутом сообществе сплетни распространялись быстро, и многие даже завидовали ей. Но только не Якоб. Он видел, как Освальд заходит иногда в маленький домик, и в эту минуту ему не хотелось быть на месте Эльвиры. Вовсе не хотелось.

Якоб отвертелся от работ по очистке озера, заявив, что одна из коров вот-вот должна отелиться, хотя и знал, что это произойдет самое раннее через неделю. Само собой, Освальду не хотелось заниматься телящейся коровой, так что Якобу разрешили остаться. Он решил использовать это время, чтобы как-то компенсировать животным свое вынужденное невнимание — положить новую солому в загончики и все такое, — но время от времени выглядывал через открытую дверь хлева во двор.

Именно в такой момент Якоб увидел, как в главные ворота въезжает машина, черная, с тонированными стеклами. Она скользнула по двору, как хищник, подстерегающий добычу, и остановилась перед входом в усадьбу.

Из машины вышли два парня: Бенни и второй, темноволосый, которого Якоб никогда раньше не видел. И тут на лестнице показался Освальд, нервный и раздраженный. Он что-то прошипел Бенни — тот отступил на несколько шагов назад и уставился в землю.

Стоял пасмурный день, беспрерывно моросил мелкий дождик. В последние дни казалось, что весна задержалась где-то в другом месте — остров лежал, укутанный в толстое серое покрывало, которое никто никак не сдернет. Освальд тут же промок. Он раздраженно потряс головой, его голос донесся до Якоба, стоявшего у двери хлева.

— Быстрее, черт вас подери!

Парни открыли заднюю дверь и достали большой предмет, завернутый в простыню. Похоже, он был тяжелый — парням пришлось напрячься, чтобы ухватиться и поднять его. Якоб подумал, что это наверняка какой-нибудь очередной тренажер для спортивного зала Освальда, который тот только что расширил.

Освальд придержал дверь усадьбы, пока парни заносили большой тюк внутрь. Они отсутствовали минут десять. Якоб остался на месте. Затем они вышли. Неизвестный запрыгнул в машину, а Бенни вошел в будку охранника и открыл ворота. Машина растаяла в тумане.

Якоб посмотрел на наручные часы. Четверть второго. Он проголодался, поэтому решил пойти на кухню и поискать что-нибудь пожевать. Он знал, что персонал взял с собой в лес бутерброды, и надеялся найти какие-нибудь остатки. Идя через двор, Якоб размышлял, что же за предмет несли под простыней. Обычно Освальд очень гордился своими новыми приобретениями и не упускал случая объявить персоналу, что только ему можно ими пользоваться. А на этот раз он услал всех, и это пробудило в Якобе любопытство.

В кухне горел свет. Персонал, видимо, уходил в большой спешке, потому что на рабочих столах валялись остатки еды и кухонная утварь. Якоб сделал себе пару бутербродов и засунул их в карман своей рабочей куртки. Уже собираясь погасить свет, он сообразил, что хочет пить, подошел к холодильнику и достал бутылочку с водой, которую положил в другой карман. Он надеялся, что его визит на кухню останется незамеченным.

Дождь на дворе перестал, туман начал рассеиваться и подниматься к небу. Якоб остановился у теплицы, которая оказалась совсем заброшенной с тех пор, как Симон покинул «Виа Терра». Внутри осталось лишь несколько увядших высохших растений. Найти замену Симону не удалось. Когда Освальд понял, что подавать экологические овощи ему больше не смогут, он устроил большой скандал.

В тот момент, когда Якоб стоял у теплицы, раздался крик. Полузадушенный, приглушенный толстыми стенами усадьбы, и все же настолько громкий, что Якоб оцепенел. Долгий крик, потом еще один, а затем наступила жуткая тишина. Стало так тихо, что Якоб услышал щебетание птицы на ветке дерева по другую сторону стены.

При виде Освальда у Симона подкосились ноги. Бояться он его не боялся, но тут же вспомнил клаустрофобию, которую испытывал в секте. Кроме того, Освальд смотрелся совершенно неуместно в своей дорогой одежде на фоне полей и теплиц. Как реклама мужской одежды с неправильно подобранным задником. К тому же он был загорелый, и Симон подумал, как это отвратительно, что тот уже воспользовался своим солярием.

— Привет, Симон, давно не виделись.

— Да уж, давненько.

— Послушай, не хочу тебе мешать. Просто хотел спросить, не видел ли ты Буссе. Он как бы в бегах, и мы за него опасаемся.

— Буссе? Нет, его я точно не видел.

Освальд уставился на Симона, а тот в ответ посмотрел ему прямо в глаза. Виноватым Симон себя не чувствовал — ему даже понравилось, что он лжет Освальду.

— Ну хорошо. — Освальд окинул взглядом домик Симона. — Я смотрю, ты тут неплохо устроился. Но все может измениться…

— В смысле?

— Кто знает… Возможно, я куплю пансионат. Как раз подумываю о том, чтобы инвестировать в землю на острове. А вы выиграли всякие премии и все такое… Тогда ты мог бы снова начать работать на меня, как в старые добрые времена.

Так этот негодяй так откровенно угрожает ему?

— Думаю, Инга не заинтересована в продаже.

— А если у нее не останется выбора?.. Да ладно, я шучу, Симон. Не надо смотреть на меня таким букой. Ты ведь понимаешь, как я волнуюсь за Буссе… В последнее время он был немного не в себе. Будешь разговаривать с ним, скажи, чтобы не волновался. Пусть просто позвонит мне, и мы всё решим.

Освальд протянул руку со своей визитной карточкой. Симон автоматически взял ее.

— Еще что-то?

— Нет. Возвращайся к своим делам, чем ты там занимаешься, — произнес тот, повернулся, окинул взглядом поля и теплицы и кивнул какой-то своей мысли.

Тут до Симона дошло, что Освальд пришел к нему не только ради Буссе. У него острейшая потребность в садовнике. Поэтому Симон вновь стал для него интересен. От этой мысли появилась легкая тошнота.

Он смотрел вслед Освальду, когда тот запрыгнул в машину и уехал прочь. Потом осознал, что все еще держит в руках карточку. Подумал: «Теперь у меня есть номер его телефона. Может быть, и пригодится…»

Он окликнул Буссе, который вышел из туалета в состоянии глубокого потрясения. Пара минут — и вот они уже едут на материк, где Буссе сядет на поезд в сторону хутора в Смоланде.

На пароме Буссе сидел в молчании, едва отвечая на прямое обращение, и казался мертвенно-бледным.

— Здесь нет никого из «Виа Терра», — заверил его Симон. — Я прошелся по палубе и посмотрел. Как сойдем с парома, поедем прямиком на вокзал.

— Не в этом дело, — пробормотал Буссе. — Но внезапно услышать его голос… Похоже, он и вправду беспокоится. Я чувствую себя трусом — просто взял и убежал… Как предатель.

— Послушай, он нисколько за тебя не беспокоится. Просто боится, что ты не станешь молчать о том дерьме, которое творится в «Виа Терра». Ты ведь это понимаешь?

— Может быть. Это трудно понять, но он помог мне в тот момент, когда всем остальным было на меня плевать… Все очень сложно.

Симон вздохнул.

— Решать тебе. Что, поедем назад?

— Нет, точно нет. Просто… Я не могу вернуться в «Виа Терра» — и не могу покинуть это место. Выхода вроде как нет. Как бы я ни поступил, все полетит к чертям.

Буссе передернул плечами, словно стряхивая с себя какой-то груз. Потом повернулся к Симону и издал хриплый смешок, тут же растаявший в тумане, окружавшем паром.

— Ясное дело, я поеду на хутор твоих родителей, Симон. Просто в голове возникают всякие безумные мысли… Спасибо, что помогаешь мне.

Но очевидно было, что эти слова говорятся не от сердца. Уже само присутствие Освальда глубоко потрясло Буссе. Симон встревожился, но успокоил себя тем, что всё наладится, когда Буссе начнет работать на хуторе.

В машине повисла неуютная тишина. Симон включил радио и сосредоточился на дороге. Но в эту минуту по радио снова заговорили о смерти Анны-Марии Каллини. Что-то насчет того, что установлена причина смерти — перелом позвоночника в шейном отделе. Буссе издал стон ужаса.

— Разве Франц не рассказал вам, что Анна-Мария Каллини погибла? — спросил Симон.

Буссе растерянно покачал головой.

— Тем не менее это так. Она разбилась на его мотоцикле.

Они поговорили об этом, а потом Буссе снова погрузился в размышления.

На станции толпилось множество народу. Симон подумал, что Буссе это, возможно, понравится — ощутить тепло и энергию других людей. Но вместо этого тот как-то нелепо выделялся, словно чувствовал себя здесь чужаком. Он постоянно озирался, покусывая нижнюю губу.

Поезд опаздывал на полчаса.

— Я подожду, — предложил Симон.

— Да нет, не стоит. Справлюсь сам. Сяду на скамейку и подумаю. Спасибо, Симон, за все, что ты для меня сделал. Однажды я отплачу тебе добром.

— Даже не думай об этом. Только, ради бога, не давай моей мамаше обратить тебя в свою веру.

Буссе рассмеялся.

— Кто знает… Разговор про путь божий звучит вполне ничего.

— Да ладно, мамаша обещала оставить тебя в покое. Ну, и папаша у меня немного странноватый… хотя он защитит тебя. Если там объявятся клоны Освальда, он тут же схватится за дробовик.

Они неуклюже обнялись. Буссе был такой тощий, что Симон почувствовал через куртку его выпирающие ребра. От него пахло шампунем Симона и новой синтетической курткой, словно он еще не успел обзавестись собственным запахом.

Буссе показал мобильный телефон, который отдал ему Симон.

— Ты уверен, что хочешь мне его отдать?

— Ясное дело — чтобы ты мог позвонить и поговорить, если надо. Но на нем нет зарегистрированного абонента, просто нужно время от времени покупать разговорное время.

— А ты-то как? Это же твой номер.

— Куплю себе новый. У меня не такой обширный круг друзей.

Буссе неуверенно улыбнулся, не отрывая взгляд от Симона.

— Ну, тогда созвонимся.

В тот момент, когда Симон собирался сойти с перрона, он обернулся и увидел, что Буссе встал и пошел вдоль путей спиной к нему, становясь все меньше и меньше, пока не превратился в крошечное мутное пятнышко.

Когда Симон сел за руль, на него навалилось неприятное чувство, однако он все же завел машину, выехал с парковки и вырулил на шоссе. Между тем неприятное чувство усилилось настолько, что у Симона стали дрожать руки. То, что не оставляло его в покое, теперь навалилось невыносимой тяжестью, так что он чуть было не потерял управление. Пришлось замедлить скорость и остановиться у обочины. Поначалу Симон не мог понять, что с ним; непонятный страх сковал все тело. Никогда еще он не испытывал ничего подобного. Или с ним уже было такое? Перед глазами пронесся образ. Глаза Буссе.

Тут Симон понял, что тот пытался скрыть за вымученной улыбкой. Этот взгляд, так хорошо знакомый, отбросил Симона на четыре года назад. Внутри все сжалось, окружающий мир завертелся. Взгляд Даниэля и взгляд Буссе… Одно и то же выражение.

Симону удалось взять себя в руки настолько, что он смог завести машину, резко развернулся и понесся обратно к станции. Он не замечал других машин, не думал о том, что сильно превышает скорость, забыл в эту минуту о самом себе — знал только, что надо торопиться. Очень торопиться.

Поскольку парковочного места не нашлось, Симон поставил машину на инвалидную парковку, распахнул дверцу, не закрыв ее за собой и оставив ключи в зажигании, и побежал, натыкаясь на людей. Вслед ему посыпались злые выкрики и ругательства, но Симон не замечал их. Остановился на перроне, с которого должен был отправиться поезд Буссе, стал высматривать его в толпе, но темная точка исчезла. Тогда Симон побежал по перрону. Теперь он точно знал — никогда и ни в чем не был настолько уверен. Переворачивал чужие чемоданы, падавшие на асфальт с тяжелым стуком, расшвыривал людей. Изо всех сил напрягал зрение и в конце концов разглядел тень в конце перрона — далеко впереди. Голос в громкоговорителе сообщил о прибытии поезда — это был поезд Буссе.

— Нет! — крикнул Симон. Но тень не слышала его.

Симон уже не бежал, а летел, несясь как выпущенная из лука стрела, а грохот приближающегося поезда все нарастал. Тень приняла очертания. Человек, стоящий на самом краю перрона с прямой спиной, застывший, словно аршин проглотил. Симон снова закричал, на этот раз громче. Оттолкнулся от асфальта и ринулся вперед, пролетев последний отрезок по воздуху. Прицелился в ляжки, вцепился в них и рванул в сторону. Со стуком ударился головой о перрон, а сверху на него упал Буссе.

Их накрыла волна воздуха от поезда. Грохот колес о рельсы звучал так оглушительно, что в нем потонул отчаянный крик Буссе. Некоторое время они лежали так. Симон тяжело дышал; Буссе выл, как маленький ребенок. Но Симон уже схватил его за грудки и не собирался отпускать.

На перроне все забегали. Кто-то подбежал к ним. Поезд заскрипел и завизжал, замедляя скорость. Симон откатился в сторону и сел. Но прежде чем он успел открыть рот, раздался жалобный голос Буссе:

— Он ведь позвонил мне, черт подери! Этот дьявол позвонил мне…

От того, что произошло дальше, представление Симона о себе как о человеке трусливом полностью улетучилось. Каким-то невероятным образом ему удалось убедить пассажиров на перроне, что у Буссе эпилепсия, что тот позвонил ему и сообщил — дескать, у него начинается припадок и он не контролирует свое тело. Подозрительные взгляды сменились сочувственными и понимающими. Симон собрал вещи Буссе, взял его за плечо и вывел со станции к машине. Они не обменялись ни словом; Буссе тяжело дышал и всхлипывал.

Дверь машины стояла нараспашку, ключи так и остались в зажигании. После того, как они долго просидели молча, Симон сказал:

— Расскажи о звонке.

— На самом деле я не хочу умирать, — ответил Буссе. — Я просто стоял, смотрел на рельсы и слышал, как приближается поезд — и буквально затягивает меня… Голос Франца звучал в голове, как оглушительный грохот, голова была готова вот-вот взорваться… У меня не было выбора. Просто должен был прыгнуть.

— Но что он сказал?

— Откуда, черт подери, он узнал, что у меня твой мобильник?

— Вероятно, это была догадка. Мой номер есть в интернете.

— Голос у него был такой добрый… Он сказал, что наши судьбы переплетены, что меня ему никто не может заменить… ему нужно, чтобы я был рядом с ним.

Симону удалось сдержаться и не отпустить циничный комментарий. Буссе продолжал:

— Он сказал, чтобы я оставался на станции, что он пошлет машину и заберет меня. И все снова станет хорошо. Хотя я знал, что не смогу. Вернуться уже невозможно. Так что я сделал несколько шагов вперед, и если б ты не появился…

Буссе снова расплакался. Он съежился, спрятал лицо в ладонях, все тело у него дрожало. Слезы и сопли капали ему на брюки.

— Боже мой, прости меня, Симон, — бормотал он. — Прости, прости…

Симон еще до конца не пришел в себя, однако инцидент у поезда придал ему почти нечеловеческую прозорливость. Сейчас все его внимание сосредоточилось на машине, которую собирался послать Освальд. Бенни и Стен, готовые вот-вот появиться здесь. Менее всего ему хотелось вступать с ними в противостояние. Он обернулся к Буссе и положил руку ему на плечо.

— Мы еще поговорим обо всем этом, обещаю. Но прежде ты должен определиться. Тут нельзя оставаться. Ты можешь пересидеть в городе, пообщаться с психологом, отдохнуть в какой-нибудь больнице. А так тебе придется выбирать между «Виа Терра» и хутором в Смоланде.

Буссе взял себя в руки и ответил хриплым от слез голосом:

— Хутор в Смоланде. Пожалуйста, отвези меня туда.

— Хорошо, но на этот раз мы поедем на машине.

Через некоторое время Буссе начал говорить. Не о том, что произошло, а о своих мыслях и сомнениях, доводящих его до безумия. Действительно ли «Виа Терра» — единственное спасение для Земли? И разве тогда наказания и приступы ярости Освальда неоправданны? Как можно спасти планету от гибели с помощью таких идиотов, как он сам, которые все делают неправильно?

Когда они остановились, чтобы заправить машину и поесть, Симон впервые прервал его.

— Знаешь, мне кажется, нужно время, чтобы самостоятельно в этом разобраться. У нас с Софией сложилось некоторое мнение по поводу всего этого — еще до того, как мы сбежали. Ты же сбежал, потому что у тебя, строго говоря, не было выхода. Никто не имеет права влиять на твои выводы. А их ты можешь сделать только в спокойной обстановке.

На лице Буссе просияла улыбка. Взгляд на минуту остановился на прозрачном весеннем небе.

— Черт, ты совершенно прав. Нужно жить одним днем, не так ли?

— Вот именно.

Встреча с родителями прошла натянуто. Симон обменялся рукопожатием с отцом и осторожно отодвинул маму, когда объятия затянулись. Глядя ей в глаза, он чувствовал, что вовсе не простил ее, однако находиться рядом с ней стало, по крайней мере, терпимо. Он согласился попить кофе — мама уже накрыла на стол, поставив свой лучший сервиз. Буссе, не почувствовавший напряжения между Симоном и его родителями, вежливо говорил о погоде и о том, как ему понравился хутор. Симон ломал голову, следует ли рассказать родителям о том, что произошло на станции, но потом решил не делать этого. Теперь он был почти уверен, что Буссе не будет повторять подобные попытки. В его глазах загорелась искра жизни. Всего одна маленькая искорка, но Симон надеялся, что она разгорится.

Когда он поднялся, чтобы попрощаться, мать схватила его за руку.

— Мы в «Пути Божьем» больше не изгоняем демонов.

— Очень хорошо. Пожалуйста, позаботьтесь о Буссе. И не пускайте посторонних.

Вернувшись в пансионат, Симон направился прямиком в теплицу и взялся за работу. Пропустил ужин и работал до темноты. Домой он вернулся настолько усталым, что собирался просто рухнуть в кровать. Но потом все же включил компьютер, чтобы проверить почту. Сообщение было самым верхним в папке «Входящие». Едва прочтя первую строчку, Симон понял: что-то не так. Не из-за импульсивности — София часто принимала стремительные решения, — нет, из-за полного отсутствия настроения в письме. Казалось, его написал робот. София никогда не послала бы ему столь сухое сообщение.

«Целую»? «С новым другом»? Каждое слово в письме казалось фальшивым. И даже «Привет, Симон!», ибо София обычно пропускала стандартные фразы вежливости.

Похолодев, Симон схватил со столика мобильный телефон и набрал ее номер, но, попав на автоответчик, не смог сформулировать сообщение. Позвонил еще два раза, но ответа не было. Тогда он еще раз пересмотрел свои сообщения и нашел то, в котором она писала, когда вернется. Самолет должен приземлиться в Ландветтере сегодня. Тогда почему сообщение написано накануне вечером? Она послала его из самолета? Последнее, что София сказала по телефону, — что она очень соскучилась по всем в Швеции. Могла ли она передумать в последний момент?

Часы показывали одиннадцать, звонить было поздно, но ничего не поделаешь. После нескольких сигналов Беньямин ответил сонным голосом. Когда Симон рассказал о сообщении, в трубке надолго воцарилась тишина.

— Ты меня слушаешь, Беньямин?

— Мне никакого сообщения не приходило. Подожди-ка, я проверю… Ах черт, вот оно. — Он прочел вслух: «Хочу побыть на расстоянии от всех. Пока не готова встретиться. Еду с другом на юг. Люблю тебя, но не знаю, сможем ли мы разобраться в наших отношениях. Скоро напишу. Целую, София». Какого черта? — прорычал Беньямин, дочитав сообщение.

— Прости, что разбудил тебя такой новостью, — произнес Симон.

Беньямин не ответил.

— Кто это звонит? — раздался на заднем плане чей-то голосок.

В трубке зашуршало — это Беньямин прикрыл ее ладонью, — однако Симон все же расслышал, что он сказал.

— Ничего. Потом расскажу.

В трубке снова раздался голос Беньямина — теперь он звучал гораздо увереннее, словно его обладатель проснулся.

— Проклятие! Просто черт-те что! И кто этот друг, ты знаешь?

— Я волнуюсь не из-за друга. Мне кажется, сообщение писала не София. Я тоже получил сообщение — но оно совсем на нее не похоже.

— Но ведь отправлено с ее почты — стало быть, это она, черт подери? Не впервые у нее возникают безумные идеи…

— Беньямин. Послушай. Это не она. Я просто знаю.

— Ну и что же нам теперь делать? Как ты думаешь, что случилось?

— Кто-то взломал ее почтовый ящик. Где она находится, я не знаю. Мы должны позвонить ее родителям.

— Не делай этого! Ее мамаша с ума сойдет. Она и без того волнуется до чертиков. Ты пробовал звонить ей на мобильный?

— Несколько раз. Включается автоответчик. Что-то тут не так, я уверен. Ты можешь позвонить ее родителям? Просто поболтать? Может быть, им она что-нибудь сообщила…

— Разумеется. Позвоню тебе завтра, когда поговорю с ними.

Все утро у Симона ком стоял в горле. Он думал, что тяжелая работа заглушит тревогу, но не мог ни на чем сосредоточиться. Загрузив полную тачку земли, он натолкнулся колесом на камень, и тачка перевернулась. Пнув ногой кучу, Симон выругался.

Беньямин позвонил ближе к обеду.

— Поговорил с мамой Софии. Они тоже получили сообщение. Там сказано, что она будет отсутствовать несколько недель. Мама встревожилась, потому что София не позвонила. Они практически никогда не переписываются по электронной почте. Но она сказала, что Софии на работу только через месяц. Я не стал ничего говорить о наших плохих предчувствиях, не хотел ее волновать. Но послушай, сообщение вовсе не в духе Софии. Что нам делать?

Симон размышлял. В возникшей тишине раздались сдавленные всхлипы — только теперь до Симона дошло, что Беньямин плачет.

— Что такое? Ты расстроился?

— Чертово дерьмо! Она как склизкий угорь, который выскальзывает у тебя из пальцев… А теперь я ужасно за нее волнуюсь… Черт, как я без нее скучаю!

— Послушай, мы справимся. Но дело пахнет «Виа Террой». Мы ведь не можем обратиться в полицию с тем, что сообщение по электронной почте выглядит неестественно, правда?

— Да, но если мы ничего от нее больше не получим в ближайшее время, то придется так и поступить.

— Давай ответим на сообщение. Ты напишешь, что не веришь, будто это она. А я сделаю вид, что поверил.

— Симон, ты думаешь, кто-то ее убил?

— Нет. Физически — нет. Но Освальд на свободе, и мне все это решительно не нравится.

Крик начался как щекотание в нёбе. Затем вырвался из легких, излился волной из гортани и достиг такого оглушительного крещендо, что у нее заложило уши. И тут же вырвался новый крик. Звук получился острый, как осколки стекла в сердце. Даже когда она перестала кричать, внутренний монотонный крик продолжался внутри ее, отчего ей хотелось выпрыгнуть из собственного тела. Осознание того, что он здесь, что все это происходит в реальности — более ужасной, чем ее самый кошмарный сон, — дало ей такой мощный всплеск адреналина, что на мгновение душа, казалось, отделилась от тела. Зажегся слепящий свет, и пришлось зажмурить глаза. На мгновение она увидела всю сцену как бы сверху — свое тело, свернувшееся калачиком на кровати, как он уселся на стул рядом… Но почти тут же вернулась в собственный мозг, наполненный тысячами разрозненных мыслей.

Первый импульс был заорать снова. Подняться и дать ему по морде. Прокричать, что это ему так с рук не сойдет. Но она не могла заставить тело пошевелиться.

Заставила себя навести порядок в мозгу, подавила чувство паники, вновь обрела контроль над телом и послала в мышцы приказ, так что в конце концов ей удалось отвернуть голову. Она уставилась на паутину, висевшую на стене за кроватью.

— София, ты вела себя чудовищно упрямо, — раздался его голос. — Надеюсь, что тебе есть что сказать в свое оправдание.

Она молчала, не открывая глаз.

— Ты должна отвечать, когда я к тебе обращаюсь. Пожалуй, пора напомнить тебе правила этого места.

Внезапно она поняла, где находится. Запах плесени и сквозняк — знакомые ощущения от подвала на усадьбе. София почувствовала, как заскрипела кровать, когда он уселся рядом с ней. Его бедро коснулось ее тела. Холодные пальцы сомкнулись на ее запястье. Теперь он был так близко… От запаха его одеколона ее чуть не вырвало.

Он взял ее лицо двумя ладонями и повернул голову к себе. Она крепче сжала веки, как непослушный ребенок, не желающий покоряться.

— Посмотри на меня!

Она зажмурилась еще крепче. По телу пробежала дрожь. Сердце оглушительно стучало о ребра. Она должна вернуть контроль над собой, однако нервная система, казалось, работала на непонятно как отстроенном автопилоте.

— Я хочу, чтобы ты внимательно выслушала меня, София, поскольку то, что я сейчас скажу, для тебя жизненно важно, вне зависимости от того, веришь ты в это или нет. Ты полностью в моей власти. Вероятно, ты думаешь, что кто-то тебя хватится, но это не так. Маттиас путешествует по Европе с девушкой, похожей на тебя как две капли воды. Используя твой электронный адрес, он будет иногда посылать твоим близким и друзьям небольшие сообщения. Со снимками Эйфелевой башни и все такое. Ни одна живая душа во всем мире не будет тебя искать. Если ты хочешь выйти отсюда, тебе придется смириться. Нам есть о чем поговорить — тебе и мне.

София открыла глаза, но смотрела в потолок. Не желала впускать его в поле своего зрения, признаваться самой себе, что он реален.

Его ладонь скользнула по ее руке, остановилась на плече, скользнула под джемпер и сжала ее грудь. Боль была невыносимая. София открыла рот, но не закричала. Он медленно отпустил ее грудь, и та запульсировала от боли. Затем его руки, словно когти, добрались до ее горла. Внезапно воздух кончился. София вцепилась руками в изголовье кровати, пытаясь вырваться, отдалиться от него, но он подался вперед и сдавил еще сильнее. Из ее горла вырвался хрип. В этот миг ее мучитель ослабил хватку, так что она смогла сделать вдох. Но не более того. Она подумала, что сейчас потеряет сознание. Попыталась вывернуться, но ее тело было сдавлено, как в тисках. На глазах выступили слезы. Воздух в легких кончался. Ее ослепила вспышка света, но в ту же секунду он дал ей снова сделать вдох.

— Сначала ты расскажешь, как мы с тобой познакомились. Как ты возбудилась, когда я прикоснулся к тебе. Обо всех твоих эротических фантазиях по поводу меня. Какая мокренькая ты стала, когда я прижался к твоей спине вставшим членом тогда, в офисе… Помнишь? Не думай, что я не знаю. Маттиас рассказал. Ты только об этом и думаешь — о сексе, так?

— Извращенец чертов!

Она хотела плюнуть ему в лицо, но его рука снова сдавила ей горло. В слабом освещении его глаза казались черными, как угольные шахты.

— Тебе придется подчиниться, София. Целиком и полностью. Эту искорку непослушания в твоих глазах мне придется загасить старым добрым способом — кожаным ремнем. Как и со всеми другими женщинами, которых я хотел. А потом мы, возможно, обсудим условия твоего пребывания здесь. Поскольку ты вскоре поймешь, что именно здесь твой дом. Возможно, мы даже снова будем работать вместе. Разве не здорово? Хотя тебе придется постепенно подниматься в иерархии… Начать с самой грязной работы, а потом молить меня, чтобы я принял тебя назад. И не вздумай кричать, когда вернется персонал. Сюда никто не посмеет зайти.

— Так задуши меня, — прошипела София. — Покончим с этим.

В ответ он рассмеялся и убрал руку, сжимавшую ее горло.

— Милая моя, ты всегда и во всем торопишься. Это станет для тебя запоминающимся уроком, вот увидишь.

— Тебе это так не пройдет, я тебя убью… — Голос прервался, в легких захрипело.

— Попробуй, — усмехнулся он. — Это было бы даже забавно.

Кровать заскрипела, когда он поднялся. Шаги эхом отдавались под низким потолком. Долгое время царила тишина, потом вновь раздался его голос:

— Теперь у тебя есть над чем подумать. Там, на столике, еда.

Он снова погасил свет. Последнее, что она слышала, — ключ, повернувшийся в замке.

Ее охватил мощнейший приступ кашля. Она вдохнула, заполнив легкие воздухом. Постаралась восстановить дыхание. Сердце колотилось о грудную клетку, в ушах стучало. Долго-долго София лежала неподвижно на спине. Потом оглядела маленькую каморку. Провела рукой по постели — простыня новая, только что с фабрики, покрывало застиранное, в катышках. Ей показалось странным, что она не парализована страхом. Однако ее мозг напряженно искал выхода.

Несмотря на всю безнадежность ситуации, София вдруг ощутила некоторое облегчение. Он не собирается убивать ее сразу. У нее есть немного времени. И если удастся по максимуму задействовать временно прояснившийся мозг, она сможет придумать, как выбраться отсюда.

София села, отметив, что она босиком, и спустила ноги на бетонный пол. Ноги послушались, когда она попыталась встать. Еще раз оглядела комнату. Раньше здесь размещался изолятор для больных в секте. Двухэтажные кровати стояли так плотно, что заслоняли лампы в потолке. В воздухе висел отвратительный запах потных ног и гнилых растений. Но сейчас в комнате не осталось почти ничего: только кровать, шкаф и маленький столик, на котором лежал завернутый в полиэтилен бутерброд.

Подойдя к шкафу, София открыла дверцы. Несколько вешалок с платьями. Платья маленькие, ее размер. Ящик с нижним бельем — шелковым, кружевным. Пара туфель-лодочек.

Ванная в конце комнаты оказалась чистой, только что вымытой. Два полотенца, мыло, шампунь и зубная щетка. Позади ванной располагалась небольшая кладовка с принадлежностями для уборки и садовым инвентарем. А дальше — стоп. Массивная дверь, ведущая наружу, оказалась заперта.

Откуда-то пахло кислятиной. София понюхала у себя в подмышках, и ее чуть не вытошнило от запаха пота. Зайдя в ванную, она отметила, что на двери нет замка, но все же решила рискнуть. Скинула футболку, трусики и бросила в кучу на пол. Включила душ; ждала, подрагивая от холода, пока нагреется вода. Потом включила самую горячую, какую только могла вытерпеть, и опустилась на пол в душевой кабине, однако внутри ее оставался холод, несмотря на горячие струи. Потом завернулась в полотенце, вернулась в комнату, жадно проглотила бутерброд и выпила бутылку минеральной воды.

«Я должна все это пережить».

В окно подвала заглянул лучик света заходящего солнца. София села на кровать, стараясь прогнать ощущение паники, охватывающее ее по мере того, как в комнате темнело. Подошла к двери, включила освещение.

Со двора доносились голоса персонала. Ей хотелось выглянуть наружу, но окно находилось слишком высоко. Несколько раз она крикнула «помогите», однако закашлялась и замолчала.

Снаружи все стихло. София не знала, сколько сейчас времени. Наручные часы она сняла, когда лежала в ванне у Маттиаса… Маттиас. Как я могла быть такой дурой? От стыда ей стало так больно, что она застонала. И даже не потому, что ее оказалось так просто соблазнить, — ужас в том, что у нее не возникло ни малейших подозрений. Неужели такое можно не заметить? Тем не менее она не заметила. А это может означать только одно: она безнадежная дура, полный ноль. Подумав о сообщениях, которые он рассылает от ее имени, София почувствовала себя такой беспомощной, что обхватила себя руками и заскулила, покачиваясь взад и вперед.

В память потоком хлынули сцены из свободной жизни. При одном воспоминании о Беньямине ей показалось, что в сердце всадили нож. Хотя она помнила каждую деталь его лица — мелкие морщинки вокруг глаз, всегда приоткрытый рот, скопления веснушек, — ей все же не удавалось собрать все это воедино. Она не могла представить себе его лицо.

Долгое время София лежала без сна: с одной стороны, изможденная, с другой — напряженная и перепуганная. Все внутри ее разрывалось на части. Стены комнаты словно сдвинулись. Кровь стучала в ушах. В углах маленького подвального грота притаилось одиночество. Оно нашептывало, насмехалось. София знала, что не выдержит здесь целую ночь. Она пыталась представить себе, как все закончится.

«Он убьет меня. Здесь я и умру».

Пришло новое сообщение от Софии, в котором она писала, что находится в Париже. К письму прилагалась фотография Эйфелевой башни с отдаленной фигурой, лица у которой видно не было. Это могла быть София — или же нет.

«Кто станет прыгать в самолет, чтобы лететь в Париж, только что отсидев десять часов во время трансатлантического рейса? — подумал Симон. — Они меня что, совсем за дурака считают? Словно София тут же побежала бы к Эйфелевой башне, едва приехав в Париж. А потом дала бы сфотографировать себя так, чтобы не было видно лица, словно селфи вдруг отменили…»

Все это явно делает кто-то, совсем не знающий Софию. От этого осознания Симону стало совсем плохо. Так плохо ему еще не было с тех пор, как он покинул «Виа Терра».

Настал вечер. Симон только что поужинал и сидел теперь в своем кресле. Весь день он избегал даже смотреть в сторону компьютера, желая дать себе время подумать. Однако думать было особенно нечего. В животе холодом разливалось неприятное чувство. София в когтях у Освальда. Это единственное объяснение, но оно казалось таким неприятным, что Симон изо всех сил старался найти другие причины, которых на самом деле не существовало.

Зазвонил телефон, и на дисплее появилось имя Беньямина.

— Я тоже это получил, — сказал Симон.

— Что же нам делать? Ведь это не она, правда?

— Та, вторая девушка, сегодня у тебя?

— Нет, а что? Черт, ты же понимаешь, Симон, она была нужна мне, просто чтобы провести время. Ну, как бы отомстить Софии…

— Бесчестно по отношению к девушке и совершенно безответственно в целом. Очень в твоем духе.

— Да брось! Скажи лучше, что будем делать?

— Мне кажется, тебе надо пойти в полицию.

— Так-так… А что я им скажу?

— Расскажи про сообщения и вообще выложи всё, как есть — что, по твоему мнению, их отправляла не София.

— Пожалуй. Но мы не будем пока тревожить ее родителей, как ты считаешь?

— Ну, если ты не хочешь, то пока не надо.

— Как ты думаешь, Симон, за всем этим стоит Освальд? Думаешь, он в состоянии ей что-нибудь сделать?

— Он способен на все, — проговорил Симон, но, услышав, как Беньямин стал ловить ртом воздух, добавил: — Не волнуйся, опасности нет.

«Послезавтра, — подумал он, закончив разговор. — Послезавтра я встречусь с Якобом. Может быть, он что-то видел или слышал. До того волноваться рано».

В мобильном звякнуло. Это оказалась эсэмэска от Анны.

«Спасибо, Симон!» — и десяток сердечек, палец вверх, смайлики.

Когда люди вернулись в усадьбу после расчистки озера, Освальд созвал всех на собрание в столовую. Они стояли, дрожа от холода, во дворе, усталые и голодные, но дело, судя по всему, не могло ждать. Якоб просочился в столовую и уселся на последней скамье. В голове у него бродили тревожные мысли. Кто кричал? Что такое доставили под покровом тайны? Вероятно, Освальд сейчас все объяснит. Остается лишь надеяться, что он опять не выйдет из себя. Якобу удалось привести в порядок хлев, но запаса прочности для новых катастроф у него уже не оставалось.

Выступление Освальда началось не очень хорошо. Он вцепился в кафедру и долго стоял молча — обычно это означало, что он собирается с силами, сдерживая приступ ярости. В зале повисла тишина, лишь иногда кто-нибудь негромко кашлял. Когда Освальд начал говорить, его голос вибрировал от раздражения.

— На самом деле просто непростительно, что вы устроили такое, пока меня не было. Сегодня я размышлял над тем, не уволить ли мне всех вас, не отправить ли на материк, а себе подыскать новых сотрудников. Серьезно. У меня просто не хватает слов.

Сотрудники заерзали на стульях. В зале царила атмосфера стыда и подавленности. Якоб мысленно усмехнулся — пока еще никому не позволили покинуть «Виа Терра» по собственной воле, однако большинство сотрудников пугались, когда Освальд начинал этим угрожать. С другой стороны, Якоб ломал голову, сколько из них втайне надеется, что так и будет, — что одним махом положит конец их страданиям.

— Сегодня, пока вас не было, к нам приезжал инспектор, — продолжал Освальд. — Мне показалось, что из подвала доносится странный запах, — и действительно, там образовалась плесень. По осени вы допустили, чтобы туда попала дождевая вода, — и никто пальцем о палец не ударил. Так что теперь там пышным цветом расцвела плесень. Приятно, не правда ли?

Перед глазами Якоба встала картина — все сотрудники оттирают плесень со стен и пола. Теперь он начал думать, что предмет под покрывалом — какая-то машина для борьбы с плесенью.

— Сейчас уже поздно предпринимать что-то по этому поводу, — продолжал Освальд. — К тому же я вам не доверяю. Приедет специальная фирма и обо всем позаботится. До этого спускаться в подвал запрещается. Никто не смеет туда заходить. И даже находиться поблизости. Уяснили?

Якоб почувствовал, как внутренне расслабился. Убираться в подвале не придется. Стало быть, будет время позаботиться о животных. И время поспать. Вероятно, всего несколько ночей — до новой катастрофы, но все же… Ночной сон ценился в «Виа Терра» на вес золота.

Освальд покачал головой, в отчаянии пожал плечами.

— И знаете, что самое ужасное? То, как вы на меня смотрите. Как гребаные зомби.

Он повернулся к доске, висевшей позади кафедры, взял мел и нарисовал смайлик — но без улыбки. Круг с глазами и прямой чертой вместо рта.

— Вот так вы выглядите. Как долбаные овощи. Так что сегодня добавим в словарь «Виа Терра» еще одно выражение. «Смотреть овощем». И — да, реакция на мои слова вот с таким лицом будет считаться нарушением. А вода у Дьяволовой скалы чертовски холодная.

Якоб изо всех сил пытался придать живости мышцам лица, но все выходило не так — теперь он просто улыбался, а это наверняка тоже плохо подходило. Вместо этого он попробовал зажечь огонь в глазах, однако был уверен, что выглядит полным идиотом. К счастью, в его сторону Освальд даже не взглянул. Он только вздохнул и покачал головой.

— Сегодня пропускаем ужин. Мысль о том, что вы будете сидеть в столовой и жрать, для меня невыносима. Я вообще едва терплю ваше присутствие в моем поместье.

Стало быть, их отправят спать голодными, как непослушных детей.

Однако Якоб успел сходить в кухню и сделать себе еще один бутерброд — на всякий случай. А молока он всегда может надоить у коров.

Он остался сидеть, пока остальные сотрудники разбредались прочь. Обычно, когда Освальд сердился на них, они оставались в зале, но после побега Буссе никто не взял на себя командование. К тому же все устали и продрогли, ни у кого не нашлось сил собрать группу.

Якоб вышел из столовой последним. Медленно двинулся через двор, вдыхая холодный воздух. И остро почувствовал, что пора сваливать. «Послезавтра встречусь с Симоном, — подумал он. — Вместе разработаем план. Выбравшись отсюда, я пойду прямиком в общество защиты животных. Заставлю их спасти моих подопечных».

Он принялся фантазировать о том, каково это — быть свободным. Позвонить родителям и сказать, что ад закончился, что он больше не член секты и может общаться с родными не только с помощью кратких зашифрованных сообщений…

Когда Якоб завернул за угол усадьбы, то заметил, что в подвале горит свет.

И тут он осознал нечто такое, от чего по всему его телу забегали мурашки.

Солнечный лучик, пробравшийся через окно, скользнул по лицу и разбудил ее. Сперва она ощутила удовольствие от его тепла — но это был всего лишь одинокий луч, ненадолго пробившийся в ее темницу, чтобы тут же снова исчезнуть.

Внутри ее поднялось чувство глубочайшего отвращения. Вчерашний день снова всплыл в памяти, словно сложившись из отдельных кусочков. Мимолетное приятное чувство лопнуло, как мыльный пузырь.

София зажмурилась, пытаясь отогнать реальность. Внушила себе, что просто заснула в самолете и ей приснился кошмарный сон. Скоро она приземлится в аэропорту Ландветтер. Скажет Маттиасу, что передумала, и сядет на поезд, идущий в Лунд. Просто немыслимо, чтобы она снова оказалась в «Виа Терра». В Швеции люди не похищают своих врагов. Но Освальд — не человек…

Солнечный луч добрался до пола, где в его свете заплясала пыль. Снаружи было тихо, только где-то блеяла овца. София подумала о Беньямине. Тоска по нему пронеслась по телу как электрический разряд. Каждый раз, когда она прогоняла мысль о нем, та возвращалась — так бывает трудно удержаться и не ковырять корку на ране. Неужели она никогда больше его не увидит? Тоска засела в животе, как кусок льда, который таял, распространяя по всему телу яд. София стала смотреть прямо перед собой, стараясь глубоко дышать. Ей удалось собраться с силами настолько, что она смогла сесть на постели.

Возьми себя в руки, София! Приди в себя, черт подери!

«Сегодня я сбегу, — подумала она. — Однажды я уже это проделала, смогу и еще раз». Ей показалось странным, что она смогла заснуть в ту ночь, но это, должно быть, из-за снотворного. Вчера тело совсем не повиновалось ей, сегодня же она ощущала в себе силы. Встав с кровати, уже крепче стояла на ногах, хотя голова слегка кружилась.

На столике у двери стоял поднос. Стало быть, приходил Освальд. Холодная яичница и унылый тост, на котором масло растаяло и снова застыло. Откусив, София некоторое время боролась с тошнотой, однако ей требовалась энергия, чтобы совершить побег.

Сходив в туалет, помывшись и почистив зубы, она решила надеть платье. Либо так, либо придется бежать по лесу, завернувшись в полотенце. София открыла гардероб и оглядела короткие, облегающие платья. Выбрала одно, немного закрывавшее колени. Ткань была очень тоненькая, но тут уж ничего не поделаешь. София надела туфли.

Из подвала можно выбраться двумя путями. Один лежит через дверь, которая сейчас заперта, второй — через окно. Оно располагалось так высоко, что нужно было на что-то встать, чтобы дотянуться до него, однако ей показалось, что она могла бы в него протиснуться. София сходила в кладовку и принесла лестницу, которую заметила, когда заглядывала туда, подтащила ее к стене и раскрыла. Дрожа от нетерпения, влезла на нее. Теперь в окно можно было разглядеть весь двор. Должно быть, сейчас раннее утро, солнце еще только встает… Здесь было не так красиво, как она помнила, — вода в пруду превратилась в коричневое месиво, газон не подстрижен. Клумба под окном подвала представляла собой мешанину из сорняков и цветов, над которыми кружились пчелы. Но при виде пейзажа за окном сердце у нее в груди подпрыгнуло. Стало быть, свобода совсем рядом. Надо только распахнуть окно…

София сняла крючок, но окно открылось лишь на небольшую щелку, дальше что-то мешало. В нос ударил запах весенней влажной земли. София толкнула окно, но оно не поддавалось.

— Оно заперто снаружи, — раздался позади его голос, от которого она вздрогнула и чуть не рухнула с лестницы.

Не успела толком обернуться, как он подскочил к ней и схватил за волосы. Дернул — и София беспомощно упала спиной назад, но тут он подхватил ее под мышки. Лестница с грохотом упала. Он повалил Софию на пол, так что она ударилась головой об пол. Удар оказался таким сильным, что в глазах почернело. Когда она смогла снова открыть их, он стоял над ней. В окно падали лучи солнца, окружая фигуру Освальда золотистым свечением. Во лбу у нее стучало, в ушах шумело. На мгновение ей показалось, что она потеряет сознание, но тут он наклонился, схватил ее и заставил встать на ноги. Глаза его пылали гневом, зрачки сузились от злости.

Пощечина прилетела так внезапно и была такой мощной, что у Софии зазвенело в ушах. Он оттолкнул ее, так что она упала назад и приземлилась на постель. Мозг отказывался воспринимать происходящее; она пыталась подняться, пыталась обороняться, когда Освальд навалился сверху всем телом. Но он был сильнее, гораздо сильнее ее и держал ее руки над головой. Она дрыгала ногами, пытаясь ударить его, но промахнулась, плюнула в него, но Освальд отвернулся и теперь смотрел на нее с издевкой.

Не говоря ни слова, он коротко хлестнул ее по щеке, шумно дыша через нос. Ей стало очевидно, что ее сопротивление возбуждает его. Она буквально чувствовала, что чем больше упирается, тем больше заводится Освальд. Он перевернул ее на живот и навалился сверху, а руки привязал к изголовью кровати и затянул до боли в запястьях. София оказалась прижата весом его тела, дышать было невозможно. Она вскрикнула. Поняла, что нужно кричать по-настоящему, и испустила дикий вопль, но тут он вдавил ее голову в подушку, так что она стала задыхаться. Затем схватил Софию за волосы и потянул, снова приподнимая ее лицо от подушки.

— Прекрати! — закричала она.

— Ты можешь кричать сколько хочешь — сюда никто не придет.

Освальд рванул на ней платье. Ткань затрещала и порвалась. София продолжала пинать его, но он встал перед ней на колени, потянул ее вверх и раздвинул ей ноги. Теперь она не могла пошевелиться, зажатая как тисками и стыдясь своего обнаженного тела. Потом последовала резкая боль, когда Освальд ударил ее ладонью по ягодицам. Он бил жестоко и безудержно. Ярость, с которой он орудовал, ей раньше не была знакома. Накопившаяся ненависть, которую он проецировал на ее тело быстрыми сильными ударами. Но хуже всего — страшнее боли — было его молчание. Ни слова, ни звука. Только тяжелое шипящее дыхание.

Насладившись поркой, Освальд толкнул ее вперед, так что она ударилась головой об изголовье кровати. Некоторое время стоял неподвижно, и София подумала, что он, возможно, закончил с ней. Потом услышала, как он расстегнул молнию на брюках. Хотела умолять его не делать этого, но поняла — не поможет. Обхватив ее рукой под животом, Освальд приподнял ее таз. Она вся сжалась, не пуская его в себя. Боль последовала так резко, что София закричала в голос. Во влагалище жгло как огнем. София судорожно вцепилась в простыню. В голове мелькнула мысль, что он все там ей разорвет. Освальд продолжал совершать толчки, все сильнее и жестче, тяжело дыша. С таким же успехом она могла бы быть куклой. Или вообще трупом. Ее крик перешел в долгий вой. Боль стояла стеной, раздирая тело. Это продолжалось долго. Десять минут или полчаса — этого София не могла сказать. Ее силы иссякли, она повисла, как тряпичная кукла, ожидая, когда же он закончит. Одна мысль возвращалась снова и снова, заглушая боль.

Я не хочу умереть так.

Кончая, Освальд схватил ее за талию и прижал к постели. Навалился на нее, как каменная глыба. София не могла дышать, начала судорожно дергаться — ей показалось, что она задохнется, — и тут он скатился с нее. Раздался звук застегиваемой молнии. Он даже не разделся, просто расстегнул ширинку.

Позднее в ее сознании засядет странная мысль. Он не разделся, потому что речь шла не о сексе — это был лишь способ унизить ее самым ужасным образом. Эрекция у него наступила от ее страха. Она поймет, что он, с его черным, как уголь, сердцем не в состоянии получать удовольствие от секса, его просто возбуждает насилие. В ее сознании все разом встанет на свои места, станет ясно, почему он раз за разом мучил ее в офисе, никогда не доходя до конца, почему отмахивался от девушек, осаждавших его. Единственное, что ему хочется делать, — это мучить и унижать. Но это осознание пришло позже. В тот момент, когда он кончил, в голове у нее оставалась одна мысль — что она не хочет умирать.

Освальд отвязал ее руки и перевернул на спину. Посмотрел на нее сверху вниз и ухмыльнулся. Кровать заскрипела, когда он поднялся. София лежала неподвижно, не издавая ни звука. Все ее тело пульсировало от стыда. Она подумала, что возврата нет. Все поломано, и уже никогда не будет как прежде.

— На этот раз всё, однако история наших отношений не закончилась. Она, понимаешь ли, только началась, — сказал он.

— Мерзкий псих, — выдавила София и приготовилась получить пощечину, но Освальд лишь рассмеялся и развел руками, словно все это было забавной игрой.

— Если честно, тебе ничуть не поможет, если ты будешь так ко мне обращаться. Прими мой совет: это только продлит твои страдания.

По полу прозвучали его шаги. София отвернулась, не желая показывать, что глаза у нее полны слез. Но он не обернулся. В замке повернулся ключ, повисла тишина. София скрючилась в позе зародыша и разрыдалась. Ее плач звучал жутко и надрывно, из носа текли сопли и смешивались со слезами в отвратительную массу. София рыдала, пока ей не стало больно дышать. Перекатилась на бок, со стоном села, потому что во влагалище по-прежнему жгло. Пульсирующие волны боли. Ноги чуть не подкосились, когда она встала; внизу живота снова резануло. София похромала в ванную, взглянула на себя в зеркало. На лбу у нее красовался страшный синяк. Когда она села на унитаз, из нее вытекла сперма вперемешку с кровью. В животе все перевернулось. Она встала на колени, обняв унитаз, в надежде, что ее вырвет, но исторгла из себя только слизь. Посидела так, приложив лоб к холодному сиденью.

В голове теснились странные мысли. Вся ее жизнь пошла наперекосяк. Все должно было быть совсем не так. Работая в офисе с Освальдом, София и представить себе не могла, что будет так отбиваться, если он начнет ее домогаться, царапаться, как дикая кошка. Даже носила тогда с собой маленький складной ножик в кармане юбки — смешное оружие защиты на случай, если ситуация совсем выйдет из-под контроля. Но он оказался таким сильным и агрессивным, чуть не довел ее до полного безумия. Победа далась ему легко — эта мысль больно травмировала Софию.

Она легла на холодный пол в туалете и снова разрыдалась. Потом добралась до кровати и натянула на голову одеяло. Заснула почти мгновенно, хотя давно наступило утро.

Когда она проснулась, снова опустилась тьма. Снаружи небо стало черно-синим, между рваных пролетающих мимо облаков проглядывала луна. София стала кататься по кровати, крича в полный голос. Но ничего не произошло. Никто не пришел.

Она снова заснула. Должно быть, проспала всю ночь — когда проснулась, в комнате снова было светло. Сколько же может проспать человек? Тут она поняла, что на душе у нее пусто — никаких чувств. В ней осталась только какая-то неопределенная тяжесть. «Я должна взять себя в руки», — сказала она себе. Но зацепиться было не за что. Синяк на лбу болел, между ног жгло, ягодицы горели.

«Что мне делать? Боже, помоги мне, умоляю!»

София скосила глаза на столик в углу, но еды там не было. Стало быть, теперь она обречена еще и голодать. Ей хотелось пить, но на то, чтобы подняться и дойти до ванной, не хватало сил. Повернув голову к окну, она почувствовала, как глаза снова начали слипаться, и задремала.

Некоторое время спустя София осознала, что Освальд снова пришел. Она не слышала, как он вошел, но теперь Освальд сидел на кровати. София притворилась спящей, продолжая дышать медленно и ритмично. Волосы на затылке встали дыбом в ожидании его прикосновения, которое, она знала, неизбежно. Его холодные пальцы скользнули по ее спине, лаская ее почти с нежностью. Это было так дико и неуместно, что София покрылась холодным потом и вся затряслась. Его холодные губы коснулись ее щеки, и она подумала, что ей от этого еще хуже. Ибо он совершенно непредсказуем.

— Я знаю, что ты не спишь, — проговорил он. — Но я сейчас уйду. Только оставлю тебе кое-что почитать.

Она выждала, пока в замке не повернулся ключ. Только тогда медленно обернулась.

На столике у двери лежала книга.

Книга в кожаном переплете по виду напоминала дневник. София открыла ее. Текст на первой странице был написан изысканными, витиеватыми буквами: «Семейная хроника, записанная Сигрид Кристиной Августой фон Бэренстен». То, что она держит в руках эту книгу, было столь невероятно, что София забыла на некоторое время о своей безнадежной ситуации. Работая в «Виа Терра», она больше года охотилась за этой хроникой. Даже после побега мечтала о том, чтобы добраться до нее. И вот книга лежит у нее на коленях и выглядит вполне буднично… Но вот вопрос: зачем Освальд дал ей эту книгу? Почему он хотел, чтобы она прочла ее?

На столике снова появилась еда, и не какая попало — полная тарелка цыпленка, нарезанного тонкими ломтиками, сыры и виноград. Бутылка минеральной воды и бутылка вина. Рядом с тарелкой стояла ваза с красной розой. Какого черта он еще придумал? Хочет загладить таким образом свой отвратительный поступок? В животе все опустилось. Лучше уж когда он все время злится и строит ей козни — это проще понять, чем все эти его внезапные закидоны. Однако, взяв записку, лежащую рядом с вазой, София почувствовала, что нутро у него безнадежно гнилое.

Там было написано: «Спасибо за приятный вечер».

София швырнула вазу о стену, так что та рассыпалась на тысячу осколков. Роза упала на пол, лепестки осыпались. София плюхнулась на стул, подтянула к себе ноги и обхватила их руками. И принялась укачивать сама себя, усилием воли сдерживая слезы. Ей удалось сдержать волну отчаяния. Потом она решила поесть, несмотря ни на что. Выпила всю воду, а вино оставила. Потом пошла в кладовку, отыскала щетку с совком и собрала осколки. Затем, взяв семейную хронику, села на кровать и принялась читать.

Перед вами краткая запись моей ничтожной жизни.

Об усадьбе на Туманном острове ходят слухи и рассказываются небылицы. Наверное, пора уже людям узнать, что же произошло там на самом деле. Я почему-то застряла в той ночи, когда сгорела усадьба. В моих ночных снах и воспоминаниях мне являются картины пожара. Жар, запах дыма, крики животных, языки пламени, лижущие небо, и клубящийся дым, распространившийся по всему острову. Но я пока не могу заставить себя написать об этом.

Но ведь это задумано как хроника. Так что я начну с самого начала. Как мы вообще попали на этот забытый богом остров…

Меня зовут Сигрид Кристина Августа фон Бэренстен, я дочь Артура и Амелии фон Бэренстен. Составляя эту хронику, я надеюсь, что из нее станет понятно, почему род фон Бэренстенов преследовали несчастья.

Отец был зажиточным дельцом из Гётеборга. Он был огромен, как медведь, с черными, словно вороново крыло, волосами, ястребиным носом и мощной нижней челюстью. Его взгляд мог пробуравить любого. Порой от одного его взгляда становилось больно. Мать была тонкая бледная блондинка. Она напоминала эльву, когда он возвышался рядом с ней.

Я родилась 8 марта 1920 года, всего за два месяца до того, как мой отец начал строить усадьбу на Западном Туманном острове. Почему он захотел здесь жить? Этого никто не мог понять. Природа тут суровая, неприветливая. Деревни как таковой в те времена не существовало. Да к тому же туман, подкрадывавшийся с моря и укрывавший остров, словно плотное одеяло, на всю зимнюю половину года…

Однако усадьба наша должна была располагаться именно здесь — тот день, когда мы ступили на остров, запечатлен на фотографии, которую я приклеила здесь. Отец с лопатой в руке, мать со мной на коленях, и мой брат Оскар, стоящий рядом; когда была снята эта фотография, ему исполнилось шесть лет. В тот самый день еще не построенная усадьба получила свое название: поместье Виндсэтра, или просто «Усадьба».

Каждый раз, глядя на этот снимок, я проклинаю судьбу, приведшую нас сюда.

О первых годах у меня сохранились весьма смутные воспоминания. Первое из них — это крик. Крик матери с чердака.

— Почему мама кричит по ночам? — спросила я свою няньку Эмму.

— Наверное, ей снятся кошмарные сны — как и тебе иногда.

— Но крик доносится с чердака.

— Нет, тебе кажется. На чердак никому нельзя заходить, ты ведь знаешь. Твой отец хранит там важные бумаги, к которым никто не должен прикасаться.

— Но крик доносится с чердака!

Любопытство росло во мне, придавая мне мужества.

В ту ночь бушевала гроза. Вспышки молнии и удары грома сменяли друг друга. Я очень боялась и хотела в туалет, но тут между вспышкой молнии и ударом грома послышался крик. Ступеньки чердачной лестницы были холодными под моими босыми ногами. Держась за перила, я подтягивалась вверх, шаг за шагом, — и тихо охнула, увидев, что дверь на чердак приоткрыта. Потом до меня снова донесся крик — но на этот раз приглушенный, больше похожий на стон.

На чердаке на скамье лежало что-то белое.

«Это свинья», — подумала я. Раньше я видела, как режут свинью. Так она и выглядела — вытянутая, привязанная за ноги. «Стало быть, это свинья кричала по ночам», — решила я. И в этот момент отец обернулся и заметил меня. У него были злые, безумные глаза. В мгновение он схватил меня и понес вниз по лестнице. Мне показалось, что он потный и какой-то странный, но порадовалась, что отец держит меня на руках — он так нечасто это делал… Он резко положил меня в постель в моей комнате.

Это был единственный раз, когда отец накрыл меня одеялом и подоткнул его. Когда я попыталась что-то сказать, отец закрыл мне рот ладонью.

— Тебе приснилось, — прошептал он. — Это был просто сон.

Когда он пошел к двери, я заметила, что он голый. Потом услышала, как ключ повернулся в замке.

— На чердаке кричит свинья, — сказала я Оскару за ужином.

Только это — и тут же отец накинулся на меня. Все произошло очень быстро. Я не успела ни еду проглотить, ни о чем-то подумать. Пощечина оказалась очень сильной — я отлетела назад, перевернулась вместе со стулом и с грохотом приземлилась на пол.

Я расплакалась, и Оскар начал всхлипывать, но никто ничего не сделал.

— Встань из-за стола, — раздался голос отца. — Мне надоели твои выдумки и враки. Немедленно отправляйся в свою комнату.

Я ожидала, что мать подойдет и поднимет меня, но ничего не произошло.

Я взялась за край стола и поднялась; заметила, что на подбородке и на груди у меня еда, и снова заплакала. Плач сменился тихим воем.

Мать сидела и смотрела в тарелку; ее рука, державшая вилку, дрожала. Но она так ничего и не произнесла.

Оскар молчал. Отец весь трясся от злости. Я медленно вышла из столовой, волоча ноги — но не специально.

Больше я никогда не упоминала о свинье. Когда она кричала по ночам, я затыкала уши, а если это не помогало, начинала петь в темноте. Теперь дверь в мою комнату всегда запирали по вечерам. Отец сказал, что я брожу во сне, что это опасно. Мать согласилась с ним.

Я видела синяки у нее на руках. Красные следы на шее. Как она иногда шла, едва переставляя ноги. Казалось, раньше все это оставалось невидимым.

Но я ничего не говорила.

«Мать больна, — думала я. — Поэтому она так выглядит».

Начав бить меня, отец продолжил это дело. Достаточно было выражения лица, одного неловкого жеста, и он накидывался на меня и Оскара. Но мне доставалось больше. Оставалось только не попадаться ему на глаза. Потом стало хуже.

Иногда Эмма водила нас гулять по острову. В лесу было небольшое озерцо, куда мы ходили. Когда погода была хорошая, она разрешала нам поиграть у воды.

Мне было лет пять или шесть, когда все это произошло. К нам приехали дядя Маркус и тетя Офелия. Мне не нравился дядя Маркус — у него были жесткие руки, которые поднимали меня и вертели в воздухе так, что у меня кружилась голова. Тетушка Офелия была слабая и болезненная.

В тот день я сидела на качелях. И тут заметила их. Мать, отец и дядя Маркус выходили в ворота. Я прокралась вслед за ними. Сперва сбилась с пути, потому что отвлеклась на белку, сидевшую на дереве, но потом услышала голоса, доносившиеся от озера. Взглянула, раздвинув ветки, и увидела их.

Мать лежала в воде голая, так что ее тело мерцало в черной воде, как перламутр. Отец стоял позади нее, держа ее за руки. Дядя Маркус стоял между ее раздвинутых ног. Мать жалобно кричала. Отец опустил ее голову под воду.

Я забыла, что мне нельзя там находиться. Испугалась, что мать утонет, и закричала; потеряла основу под ногами и скатилась по склону к воде. Потом вскочила и попыталась убежать, но дядя Маркус схватил меня. Он был голый и мокрый, так что вода потекла струйками на мою одежду. Он сел на камень, положил меня себе на колени, снял с меня штанишки и стал больно шлепать.

Отец продолжал что-то делать с матерью в озере.

— Что делает здесь этот трижды проклятый ребенок? За ней что, никто не смотрит?

Он обернулся и посмотрел на меня, лежавшую на коленях у дяди, — я кричала, извивалась и вырывалась. Моя непокорность что-то в нем запустила — он подошел и вырвал меня из рук дяди Маркуса. Отнес меня к воде и опустил под воду. Стало черно и холодно; я пыталась закричать, но видела только пузырьки из своего рта. Руки отца крепко держали меня под водой. Потом, схватив меня за волосы, поднимали меня, так что я могла сделать вдох, — и снова опускали меня под воду.

В тот краткий миг, когда я поднялась над поверхностью, до меня донесся голос матери:

— Артур, ты утопишь ее!

Но в тот день этого не произошло.

Мать послали отвести меня домой. Мы шли через лес, мокрые и подавленные.

Всю дорогу до дома она молчала. И это было самое ужасное.

Капитан возник, как чертик из коробочки. Отец исчез, а капитан появился. Его звали Бруман, и он был добр ко мне и к Оскару: привозил нам подарки из дальних стран, водил нас на скалы и разрешал играть у моря, разговаривал с матерью тихо, чтобы мы не слышали. Однако я все видела и слышала. Как он прикоснулся к ее синякам и проговорил:

— Амелия, так дальше продолжаться не может.

— Капитан — наша тайна, — сказала мать мне и Оскару. — Он — просто сон, понимаете? Как свинья на чердаке, Сигрид. Если отец услышит о капитане Брумане, он ужасно рассердится.

А этого никто из нас не хотел.

Целый год нас кидало то вверх, то вниз: мы жили как в раю, когда капитан приходил на остров. И — как в аду, когда возвращался отец и срывал на нас свою злость.

А потом случился пожар и положил конец всему. О нем я расскажу в конце, потому что все неправильно поняли, что произошло: полиция, врачи, пожарные, газетчики. Я — единственная живая душа, знающая, что же произошло в ту ночь, и я поклялась рассказать об этом прежде, чем умру. И теперь приходится торопиться, потому что рак распространяется по моему организму, как капля чернил в воде.

Слуги потушили пожар и спасли усадьбу, но все пристройки сгорели. Дым пожарища еще долго висел над островом. Нас с Оскаром держали в комнатках для прислуги, не позволяя выходить. Эмма обнимала меня, укачивала, как младенца, говоря, что мать и отец уехали на небеса, что все будет хорошо. Оскар плакал, стоя в уголке.

— Ах, какая ужасная трагедия! — всхлипывала Эмма.

— Но мать не умерла, — упрямо повторяла я. — Я видела ее. Она вернется.

— Нет, моя бедная малышка, она не вернется.

— Вернется.

— Нет, золотце мое.

Тогда я зажала уши руками и закричала:

— Прекрати!

И она наконец замолчала.

В тот же вечер Оскар заболел. Цвет лица у него поменялся, стал бледно-зеленым. Его трясло, у него начался жар. В легких у него пищало, а дыхание выходило с таким шумом, что я не могла спать. Я лежала в постели, ощущая комок в горле. Время от времени вставала и выглядывала на двор.

Тьма нависла над Виндсэтрой. Обуглившаяся часть, словно дерзко ухмыляясь, поднималась к небу. Луна исчезла за тучами; холодный порыв ветра с запахом дыма залетел через щель в оконной раме. Стоя так, я могла бы поклясться, что ощущала щекой ее дыхание.

Тихий, едва различимый шепот мне на ухо.

«Сигрид, я вернусь. Я вернусь к тебе».

Они заявились с большой помпой — дядя Маркус и тетя Офелия. Им не терпелось вступить во владение усадьбой. Гораздо меньше их интересовали мы — но ведь есть же няньки…

Поначалу все было как во сне. Вступив в права хозяина, дядя Маркус произвел на территории усадьбы большие преобразования. В конце каждой недели устраивались праздники. Теперь в Виндсэтре царила радостная атмосфера, кипела жизнь.

Меня отправили учиться в школу в деревне. Отпускали гулять по острову. Даже разрешали ездить на материк, хоть и под присмотром няньки. Оскар, страдавший двусторонним воспалением легких, не имел возможности воспользоваться этой свободой, но для меня началась новая удивительная жизнь.

Некоторых изменений я до конца не понимала: почему все служанки стали такие молодые? Куда девалась Эмма и почему ее сменила Хильда, которой самой было шестнадцать? Почему она всегда так нервничала и хихикала в присутствии дяди Маркуса? Иногда я встречала ее среди ночи, разгуливающую в одной ночной рубашке. Часто от нее странно пахло, словно в ее длинные волосы пробралось облако господского табачного дыма.

Мне было всего одиннадцать, когда Оскар умер от воспаления легких. Он хирел, слабел, и в конце концов его не стало. Его душа покинула этот мир, а во мне осталась пустота.

Тетушка Офелия с важным видом заявила мне, что Оскар улетел в Царство Божие, где теперь играет на арфе с другими ангелами. Мне это казалось ужасной глупостью — Оскар не имел музыкальных наклонностей и нисколько не походил на ангела.

Дядя Маркус придерживался иного мнения, которое он изложил однажды за ужином.

— В нашем семействе фон Бэренстенов всегда было заведено, что слабых и убогих отсортировывали. Таков закон природы. Хотя и странно, что Артур тоже ушел… Но, наверное, Господь порой делает исключения.

Он бросил на меня быстрый взгляд и рассмеялся, увидев, что я чуть не поперхнулась супом.

— Что ты смотришь с таким ужасом, Сигрид? С тобой-то всё в порядке! Ты станешь этакой дикой кошечкой, которую трудно приручить.

На этом разговор о смерти Оскара и закончился. После похорон мы никогда больше о нем не говорили. Стоило мне упомянуть его, как тетушка Офелия прерывала меня:

— Не будем тревожить тех, кто отдыхает в Царстве Божием.

Когда Оскар умер, во мне словно что-то лопнуло. Одиночество напоминало рану, которая никак не желала заживать. Я упорно отказывалась признавать, что мать тоже умерла. Ведь она обещала позаботиться обо мне.

Однажды вечером я отправилась к морю, ища покоя. Солнце только что скрылось за линией горизонта, и его отсвет еще висел над вересковой пустошью. Я залезла на Дьяволову скалу и встала на самом краю утеса. Ветер ласкал мне лицо, на губах ощущался привкус соли. Я громко позвала маму, но ветер унес прочь мой крик.

По пути домой меня отвлекли от размышлений звуки, раздававшиеся в лесу, — под чьими-то ногами ломались ветки. Я остановилась. Ощутила ее присутствие. Затылок сдавило, словно он превратился в кусок льда. В этот момент я поняла, что нельзя оборачиваться. То, что я увижу, напугает меня до смерти.

Всю дорогу до Виндсэтры я шла как зашоренная.

Мне стало ясно: я не готова взглянуть в глаза смерти.

В жизни каждой девочки настает день, когда она превращается в девушку. Меняются все ее движения, облик становится мягче и изящнее. Со мной это случилось в то лето, когда мне исполнилось четырнадцать.

Я бродила по острову в длинных пышных юбках и соломенных шляпах, которые ветер иногда уносил прочь, понимала, что со мной что-то случилось, но не понимала до конца, что именно. Стала забывчивой и рассеянной. Мне казалось, что весь мир окрасился в более мягкие тона.

Дядя Маркус заметил это моментально. Он был как охотничья собака, унюхавшая свежий след. Я могу вспомнить тот самый момент, когда он это заметил и почувствовал. Мы сидели за обеденным столом. Я уронила ложку и наклонилась, чтобы поднять ее. Когда же снова вынырнула из-под стола, то заметила, что дядя неотрывно смотрит на вырез моей блузки. Потом наши глаза встретились. Его взгляд был таким жадным, что я отвернулась. Но когда снова подняла глаза, он по-прежнему смотрел на меня. Напряжение стало невыносимым, так что я снова уронила ложку, но на этот раз она упала в тарелку.

Тетушка заметила, что произошло. По шее у нее пошли красные пятна, как всегда случалось, когда она нервничала. Многозначительно кашлянула, и тогда дядюшка отвел глаза. Я поняла, что что-то изменилось.

В тот же вечер, когда я уже почти заснула, он пришел ко мне в комнату. Подошел и сел на край постели.

— Сними одеяло, Сигрид, — велел он.

— Зачем?

— Сейчас я кое-что тебе скажу — хочу, чтобы ты внимательно послушала. С этого момента ты будешь делать все, что я тебе велю. Иначе я испорчу тебе всю жизнь, Сигрид. Скажу, что ты умалишенная, как твоя мамаша, так что тебя вскоре заберут в сумасшедший дом. Это я тебе обещаю.

Я сдвинула одеяло, потому что и раньше побаивалась дядю, а теперь и вовсе испугалась. Он задрал на мне рубашку и оглядел мое тело. Провел рукой по моему животу, приложил ладонь к груди. Затем запустил палец мне в трусики и ввел его в самое сокровенное место. Боль была чудовищная. Я вздрогнула. Перед глазами пронесся образ матери. Теперь я знала — то была мать, а не свинья на чердаке.

Дядя снова опустил на мне рубашку, поднялся и вышел из комнаты.

В ту ночь он больше не вернулся.

Я лежала в постели, зажмурив глаза, пытаясь отогнать образы того, что только что произошло. Слезы не приходили, горло словно сжало спазмом, и плач застрял в нем. Тут над кроватью пронеслось что-то легкое, как крылья бабочки. Прохладная рука легла мне на лоб. Я еще крепче зажмурилась, каждой клеточкой своего тела ощущая присутствие матери. Слабый аромат сирени от ее духов. По комнате пробежал холодок. Я медленно открыла глаза и увидела тень, исчезающую в темноте. Заснуть я не решилась — вдруг испугалась ночи. Медленно тянулись часы. Когда забелел день, туманный и пасмурный, я наконец смогла заснуть, а шум моря убаюкал меня, унеся все тревожные мысли.

Дядя Маркус всегда строго соблюдал распорядок дня. Он вставал в шесть, выпивал кофе, завтракал, читая за завтраком газету. Затем разъезжал верхом по угодьям, проверяя, как ведутся сельскохозяйственные работы. Во второй половине дня сидел в кабинете, занимаясь делами усадьбы. Раз в неделю отправлялся по делам на материк. В семь ужинал со мной и тетушкой, а потом уходил в бильярдную с коньяком и сигарой. И ровно в десять отправлялся в спальню.

Ко мне дядя являлся раз в неделю, всегда по пятницам. Всегда пунктуально, в четверть одиннадцатого. Я не могла заставить себя взглянуть на него, так что делала вид, будто сплю. Так мне было легче. Я лежала в постели, как тряпичная кукла. Ровно дышала. Зажмуривала глаза. Раз я сплю, то все это не происходит на самом деле. Я не хотела, чтобы он приходил. Старалась отогнать звук его тяжелых шагов по лестнице. Однако моя свобода была мне дороже.

«Я смогу это вынести, — думала я. — Придется вынести, чтобы жить обычной жизнью. Если закрыть глаза и думать о лесе и море, все быстро закончится. Если ему нужно только это, то я справлюсь». И когда он пыхтел надо мной, я думала о шуршании ветра в кронах деревьев или плеске волн о скалы.

Дядя явился в мою комнату в тот день, когда мне исполнилось пятнадцать. Шаги его звучали по-другому. Не крадучись, а решительно. Все так явно изменилось, что на сердце у меня стало тяжело. Его отвратительный запах распространился по комнате, как затхлое дыхание.

— Надень халат и следуй за мной.

Он стоял и ждал. Тут я пришла в состояние, которое трудно описать. В комнате не осталось воздуха, однако я дышала. Все мышцы в моем теле окаменели, однако я двигалась. Чувствуя, как душа почти отделилась от тела, я последовала за ним по лестнице на чердак. Переступила порог и всхлипнула, словно животное, приведенное на бойню.

Чердак был королевством, в котором правил хозяин дома. Ризница — столь святое место, что одна мысль о том, чтобы пойти туда, приводила нас, детей, в трепет. Истории, которые рассказывали о чердаке, были одна другой страшнее. Говорили, что Бог накажет страшными мучениями тех, кто осмелится войти туда. Ибо это место, венчавшее усадьбу, точно купол, было создано для самых сильных и дерзких, чтобы они могли укрыться там от неизбежного течения жизни.

Однажды я уже видела чердак, видела мать, привязанную веревкой. Теперь перед глазами прорисовались новые детали. Я зажмурилась в последней попытке отогнать реальность. Кровать с пологом, веревки и кнуты… Холодный пот выступил у меня на лбу и спине; унизительная капля скользнула между ягодиц.

Жесткая рука зажала мне рот, прежде чем я успела закричать.

— А сейчас ты будешь слушаться меня, — сказал дядя. — Просто делай, что я велю, и все будет хорошо.

Когда он сделал свое дело, я не могла стоять на ногах. Перед глазами все кружилось, тело горело. Дядя сказал, что я привыкну. Снес меня вниз по лестнице и положил в постель.

Только когда за ним закрылась дверь, я поняла, что все изменилось. Дом дышал, охал и постанывал, стены скорбно поскрипывали, окна позвякивали.

Было что-то ненормальное в тиканье настенных часов, напряженное и отчаянное. С нарастающим страхом я повернула лицо и оглядела комнату. За шкафом выросла тень и шагнула на ковер посреди комнаты. Из темноты возник силуэт — и вот она уже стоит передо мной. Я окликнула ее, но она стала шептать мне, чтобы я ничего не говорила, что она будет приходить и утешать меня. Я зажмурилась. Если она желает мне добра, то зачем так пугает меня? Но потом навалилась усталость, и меня поглотила бездонная тьма.

От полного унижения меня спасла педантичность дяди Маркуса и его фиксация на деталях. Не должно было оставаться никаких следов. После всего я должна была помыться, расчесать и уложить волосы. Он никогда не уронил в меня ни капли семени. Все было методично и запланировано, хотя он был со мной жесток и делал мне больно.

Каждую пятницу, ровно в десять, я должна была приходить на чердак. Каждую ночь с пятницы на субботу я плакала, пока не засыпала. Иногда рядом со мной сидела мать и утешала меня. Я поняла, что она каким-то невероятным образом спаслась от пожара. Пряталась в Виндсэтре, чтобы заботиться обо мне. Ее не было, но все же она была. И одно я знала точно: я никогда не решусь кому-либо рассказать о ней — так мимолетно было ее присутствие и так бесценна ее поддержка.

Я перестала есть и исхудала в надежде, что такой дядя Маркус меня не захочет. Но он заставлял меня есть, ложку за ложкой, а тетя Офелия следила за мной. Однажды в пятницу я заперла свою дверь, но тогда он пошел и принес ключ, подходивший ко всем замкам, и залепил мне звонкую пощечину. Я изгрызла все ногти, но тогда дядя заставил тетю Офелию опустить мои пальцы в уксус.

Мое тело стало тесной темницей, из которой я не могла выбраться. Я словно всегда носила на плечах тяжелый камень. Дядя запретил мне ездить на материк. Всегда посылал со мной кого-нибудь, когда я шла гулять. А в школу меня провожала Хильда. Но с кем я могла бы поговорить? Ни один человек на острове не решился бы поставить под сомнение поведение графа фон Бэренстена.

Самое удивительное — никто не замечал, что со мной происходит. Жизнь шла своим чередом, словно по ночам на чердаке ничего не происходило.

Однажды ночью, когда я вернулась в свою комнату, матери там не было. И как я ни звала ее, комната оставалась пустой и одинокой. Я поняла, что она покинула меня и что теперь я одна на всем свете. Тогда-то я и поняла, что должна бежать.

Большие ворота всегда находились на запоре, но за пристройками была калитка, выходившая на лес. У меня созрел план сбежать рано утром, дойти по лесу до причала и уехать на пароме на материк.

А что потом? Этого я не знала. Город представлялся мне неизведанной страной. Может быть, я найду какой-нибудь хутор, где понадобятся лишние руки…

В тот день лежал плотный туман, воздух был сырой и тяжелый. Я сложила в рюкзак самое необходимое. Надела брюки, осеннюю куртку и грубые ботинки. Сторож не видел, как я выскользнула в калитку. Я пошла в сторону причала — по крайней мере, так я думала. Пройдя около часу, поняла, что заблудилась. Солнца не было, чтобы сверять по нему направление, а ландшафт повторялся. Туман сгустился и стал таким плотным, что я не видела деревьев вокруг себя.

Усталая, готовая расплакаться от отчаяния, я села и постаралась собраться с мыслями. Тут до меня донесся собачий лай. Резкий, жадный — как лают собаки, когда учуяли добычу. Я поняла, что это он — кто же еще может охотиться ранней осенью… Вскочила с камня и кинулась бежать. Спотыкалась о корни и камни, ветки хлестали меня по лицу. Я бежала изо всех сил. Но собачий лай все приближался.

Тут до меня дошло, кто же дичь.

Из леса выбежала собака, готовая ринуться в атаку.

Я упала ничком на мох и лежала неподвижно. Слышала рычание собаки, приближавшийся цокот копыт. Закрыла глаза и умоляла Бога защитить меня от того, что сейчас должно произойти.

Дядя подъехал совсем близко, так что мое тело оказалось почти под копытами лошади. Спрыгнул с седла и рывком поднял меня с земли.

Потом он начал бить меня. Сначала по лицу, так что в моих ушах зазвонили церковные колокола, и я упала навзничь в мох. Потом по всему телу — бил кулаками, сидя на мне верхом. А потом стал пинать ногами. Один из ударов пришелся по голове, и все вокруг почернело.

Очнувшись, я поначалу не могла сообразить, где нахожусь. Однако прекрасно помнила все, что со мной произошло. Голову разрывало от невыносимой боли. Я никак не могла сфокусировать взгляд. Надо мной возникло размытое лицо тетушки.

— Какое счастье, что ты очнулась, Сигрид! Случилось нечто ужасное…

— Я знаю, что случилось. Я…

— Тсс, тебе нельзя волноваться. На тебя напал в лесу какой-то незнакомец. Этакий негодяй! Дядюшка обнаружил тебя как раз вовремя. А преступник успел сбежать… О, какое несчастье! Благодари Бога, что дядя отправился в лес на охоту. Иначе тот незнакомец, пожалуй, убил бы тебя.

— Но ведь все было не так…

— Мы точно знаем, как все было. И одежду он с тебя стащил… Какой ужас!

— Но послушайте, тетушка…

— Твой дядя думает, что это был кто-то из батраков с хуторов. Он поехал опрашивать крестьян. Отдохни, тебе нельзя вставать.

— Все было совсем не так…

— Нет-нет, Сигрид, дорогая моя, все было именно так. Приходил доктор. Сказал, что ты, возможно, некоторое время будешь не в себе. Этот негодяй ударил тебя по голове… Но потом ты поправишься. Бедная девочка!

По ее шее, словно крапивный ожог, расползлись красные пятна. Тут я догадалась: она знает, что произошло. Знает и о том, что происходит на чердаке.

Я повернулась на бок и опустила веки, сделав вид, что заснула. Тетушка на цыпочках вышла из комнаты.

Несколько недель я пролежала в постели. Говорила, что мне плохо. Отказывалась вставать. Никто и словом не упоминал, что я пыталась бежать. Мимо окон пролетали тучи. Дни сменялись ночами. Луна росла и уменьшалась. Мои раны зажили, но я не могла заставить себя подняться с постели.

Однажды дядя зашел в мою комнату. Я отвернулась.

— Ты поедешь в Швейцарию, — заявил он. — Надолго.

Меня отправили в интернат, где монахини стерегли меня, словно ястребы. Они постоянно приставали ко мне с навязчивыми разговорами о божьем милосердии и заставляли меня исповедоваться. Однако я не раскрыла тайну, тяжелым бременем лежавшую у меня на душе. Я знала — дядя посылает в школу деньги, чтобы купить тем самым расположение монахинь.

О том, чтобы отправить меня домой на каникулы, и речи не шло. Каждый раз дядя находил причину отложить мой приезд. И каждый раз я испытывала большое облегчение.

В 1939 году, когда началась война, я получила звание бакалавра. В тот день, гордая, но отягощенная мыслями о неизвестности будущего, я приняла решение. Все говорили о войне, и в интернате тоже. Я решила постараться забыть то, что происходило на чердаке. В мире шла война, люди умирали, и стало ясно: жизнь уже никогда не станет такой, как прежде.

В тот день, когда я вернулась домой, над проливом плотным покрывалом лежал туман. Паром кренился на волнах; я знала, что мы уже близко, но остров все еще скрывался в тумане. Когда же он величественно выступил вперед — очертания сосен, судов в гавани, шпилей усадьбы, — я подумала, что это начало новой жизни.

Однако в Виндсэтре воздух дрожал от дурных предзнаменований. У дяди Маркуса имелся на мой счет новый план, и дело не терпело промедления. В первый же день он вызвал меня в свой кабинет.

— Мы должны подумать о том, чтобы найти тебе подходящего мужа, — заявил он, оглядывая меня с головы до ног.

Я знала, что изменилась. В интернате не было других занятий, кроме как учиться и есть, так что я сильно располнела.

Дядя взял меня за подбородок и поднял мою голову так, чтобы я посмотрела ему в глаза.

— Выглядишь прекрасно. Только немного поменьше еды.

Я удивилась, как он может думать о таком, когда в мире бушует война.

— И, кроме того, ты не девственница, — продолжал он, приподняв брови. — Но деликатный муж будет смотреть на этот факт сквозь пальцы.

Я попятилась.

— Сигрид, почему ты так серьезно все воспринимаешь? У меня есть предложение. Ты подумаешь о своей внешности, я же позабочусь обо всем остальном.

В этот момент я поняла, что все мои планы на жизнь разрушены. Я мечтала найти работу. Хотела попутешествовать и увидеть мир. В эту секунду все рухнуло.

— Пока все. Иди, отдыхай. Ты проделала долгий путь.

Я почувствовала, как краснота заливает мои лицо и шею.

— Дядя, я предпочла бы сама выбрать себе будущего супруга, если вы не возражаете.

Он рассмеялся.

— Ха-ха, и как же это будет происходить? Сигрид, у тебя нет никаких знакомств. Я представлю тебя нескольким подходящим кандидатам.

Я не знала что ответить, так что молчала. Как обычно.

Моя комната была тщательно убрана и проветрена, в ней пахло мылом. Я села на кровать, оглянулась, пытаясь понять, побывала ли тут мать. Но комната казалась совершенно пустой.

В вопросе о замужестве мне удалось получить отсрочку на несколько лет.

Дядю Маркуса вызвали в столицу по делам, связанным с войной, — эти дела пополнили наше состояние кругленькими суммами. Он оставался там очень долго, и жизнь снова стала казаться мне сносной.

Но вот однажды дядя вернулся домой, чтобы отпраздновать Рождество. В тот день выпало много снега, и нам пришлось встречать его на пристани на запряженных лошадьми санях. Когда он сошел с парома, я заметила рядом с ним мужчину — высокого, долговязого, с поднятым воротником. Из-под шляпы торчала рыжая челка, нос покраснел от мороза. Он растерянно улыбнулся мне и протянул руку в перчатке. На его бледные ресницы упали снежинки.

— Это Густаф Шернквист, мой бухгалтер, — сказал дядя. — Он поживет у нас немного.

С самого начала было решено, что Густаф женится на мне. Он следовал за мной по усадьбе словно тень и настойчиво ухаживал. В нем мне почудилась какая-то слабость и бесхарактерность. Тогда я не поняла, в чем дело, а потом было уже поздно.

На Пасху 1944 года дядя вернулся в Виндсэтру насовсем. И тут же вызвал меня к себе в кабинет.

— Густаф просил твоей руки. Я хочу огласить помолвку как можно скорее.

— А если я не хочу за него замуж?

— Тогда есть другие дела, которыми мы можем заняться. На чердаке все осталось в неприкосновенности. Мы с тобой прекрасно проводили время, Сигрид, но теперь я хочу, чтобы ты вышла замуж за Густафа.

У меня аж подбородок упал на грудь.

— Сигрид, ты что, шуток не понимаешь? Пойди и скажи Густафу, что ты согласна.

— Он даже не сватался ко мне…

— Скоро посватается.

Мы поженились на Троицу 1945 года, когда кусты бобовника стояли в цвету. Как раз закончилась война, все так радовались… Эта радость передалась и мне. Но проблемы в моем браке начались практически сразу же.

Если у дяди Маркуса сексуальные потребности были преувеличенные и садистические, то у Густафа они почти напрочь отсутствовали. Особенно постыдно прошла наша первая брачная ночь. Он неуклюже погладил меня, потом повернулся на другой бок и заснул.

Когда такое продолжалось целую неделю, я набралась смелости и спросила его, в чем дело. Густаф промямлил, что со мной все хорошо, но у него, похоже, врожденное отсутствие интереса к женскому телу.

Потрясенная, я спросила, зачем же он вообще на мне женился. Густаф ответил, что ему это показалось практичным решением, к тому же он хорошо ко мне относится.

Мы сделали еще несколько попыток завершить любовный акт, однако все выходило неуклюже и нелепо. Над нами нависла угроза вырождения. Необходимо было зачать ребенка.

Вскоре дядя Маркус разнюхал, что происходит. Густаф, вызванный в его кабинет, оставался там очень долго. Я нервно ходила туда-сюда под дверью, прислушиваясь к сердитому голосу дядюшки и робким ответам Густафа. Когда тот вышел, красный как рак, дядюшка попросил меня зайти.

— Густаф поедет на материк и посетит врача в городе, — заявил он мне. — Тебе прекрасно известно, о чем идет речь.

Я мрачно кивнула.

— Не смотри на меня такой букой, Сигрид! Я пытаюсь вам помочь. С твоей стороны, тебе надлежит выяснить, чего хочет твой муж, и дать ему это.

Даже не знаю, что тогда со мной случилось, но во мне что-то оборвалось. Наверное, из-за такой чудовищной несправедливости, когда я стояла перед ним словно непослушный ребенок, которого отчитывают за то, над чем он не властен… Я развернулась, вышла и с грохотом захлопнула за собой дверь.

На следующий день Густаф отправился на материк. За весь день дядюшка не сказал мне ни слова. Повисло тягостное молчание, ощущение того, что скоро случится нечто плохое. После ужина я узнала, что Густаф опоздал на паром и вернется только завтра.

В ту ночь я заснула поздно, меня преследовали тревожные сны. Среди ночи проснулась от холода — подумала было, что во сне скинула одеяло. Но потом почувствовала, что в комнате кто-то есть. Села в постели. Его руки схватили меня сзади, сжали горло.

— Ты вела себя возмутительно, тебя нужно наказать, — прошипел дядя мне на ухо. Он повернул меня на живот, привязал руки к изголовью и начал бить. Не остервенело, как тогда, когда я пыталась бежать, а методично и взвешенно. Он бил и бил, пока я не потеряла сознание.

Когда я очнулась, он давно ушел из комнаты.

Я с трудом добралась до туалета, и меня несколько раз вывернуло, так что внутри стало совсем пусто. Потом я внезапно почувствовала ее прохладную руку у себя на лбу. Вероятно, мне показалось. Но я не желала знать правду. Мне важно было одно — она вернулась.

Когда на следующий день вернулся Густаф, я рассказала ему обо всем, что сделал со мной дядя Маркус. От самого первого дня до того, что произошло накануне ночью. Однако Густаф повернулся ко мне спиной.

— Что такое? — в ужасе спросила я. — Ты не хочешь мне помочь?

— Я ничего не могу сделать, — ответил он. — Если я пойду против твоего дяди, то больше не получу работы и буду влачить нищенское существование до конца своих дней. Он погубит мою репутацию бухгалтера. Позаботься о том, чтобы больше не раздражать его.

— Но послушай, Густаф, ты же не допустишь, чтобы он так вел себя со мной…

— Ответственность лежит и на тебе самой, Сигрид. Ты провоцируешь его. Давай сосредоточимся на ребенке. Ведь именно это ему нужно.

Ну что ж, Густафу удалось пару раз довести дело до конца, но когда дядя Маркус спросил его, сколько раз он излил в меня свое семя, снова начался полный ад. Теперь Густафа отсылали к доктору раз в неделю. А дядя Маркус возобновил свои визиты в мою комнату.

Он был слишком силен. Я не решалась ему перечить. У меня ни на что не хватало сил. Я лежала, как дохлая рыбка, и не мешала ему делать свое дело.

Прости меня, что я не постояла за себя. Прости мой страх и мою слабость. Всей душой надеюсь, что получу прощение прежде, чем умру. Столь ужасны оказались последствия моего молчания…

Полгода спустя, когда стало ясно, что я понесла, ужасная тайна начала разъедать меня изнутри — ибо дядя Маркус давно перестал заботиться о том, где он оставляет свое семя.

Дверь с грохотом распахнулась, ударившись о стену. София вздрогнула, чуть не выронив книгу. В дверях стоял Освальд с кипой бумаг в руке, одетый в спортивную одежду; с его лба стекал пот. Вид у него был на редкость самодовольный, глаза буквально сияли.

— Новые тезисы! — торжествующе провозгласил он, подняв руку с листами. Ничто в его внешнем виде даже не напоминало о событиях предыдущего дня. Перед ней стоял ее насильник — и разговаривал так, словно они лучшие друзья. У нее даже возникла мысль, что он свихнулся и что ей удастся каким-то образом уговорить его отпустить ее.

Но вдруг София заметила, как набух бугорок у него под облегающим трико, и поспешно отвернулась. Он возбуждается от своего религиозного бреда и пришел, чтобы снова ее изнасиловать?

Пока Освальд закрывал и запирал дверь, она поспешно положила на покрывало семейную хронику.

— Ты уже прочла ее? — спросил он.

— Нет, как раз собиралась начать читать, — солгала София. Не хотела, чтобы он начал расспрашивать ее о содержании. По крайней мере, пока она не дочитала до конца.

Он аккуратно сложил стопку бумаг на столик у двери. Потом подошел и сел на край постели.

— Я как раз заканчивал тренировку на велотренажере, когда до меня дошло, что ты обязательно должна прочесть тезисы. Тогда ты поймешь, насколько серьезно твое предательство.

— Отпусти меня! — вырвалось у нее. — Ты меня наказал, дай теперь мне уйти.

— Малышка моя, то, что ты называешь наказанием, вовсе не было для меня однократным мероприятием. Ты значишь для меня куда больше; надеюсь, ты это понимаешь?

— Ты спятил. Ты не можешь больше держать меня здесь.

Его глаза сузились. Схватив ее за волосы, он притянул ее лицо почти вплотную к своему. София попыталась вывернуться, но Освальд потянул сильнее, так что она вскрикнула.

— Принятие, — проговорил он. — Об этом говорится в новых тезисах. Тонкая грань между жизнью и смертью. Принять ту роль, которая уготована тебе жизнью. В твоем случае — понять, что твоя жизнь в моих руках. Ты помнишь Лили?

— Кого?

— Она была моей девушкой тут, на острове, когда я был молод. Мы играли с веревками, кнутами и всякими такими штуками. Однажды вечером она начала сопротивляться. И тогда все кончилось плохо. В смысле — для нее. Не повторяй ошибку Лили.

— Ты отвратителен! И еще думаешь меня напугать!..

— Но ты испугаешься, София. Если не сейчас, то тогда, когда на твоей шее затянется кожаный ремень. Это я тебе обещаю.

Освальд притянул ее ближе, коснулся холодными губами ее лба.

— Сердечко мое… В тебе так много жизни… Слишком много для твоего блага.

Он отошел к столу и взял пачку листов. Снова сел рядом с ней и положил перед ней бумаги.

— Вот это записи, которые я делал в тюрьме. Новые тезисы. Только начав работать над ними, я приблизился к тому, что мы можем условно назвать солью жизни. Некоторые упражнения я опробовал на заключенных Скугоме. Можешь мне поверить, они оказались весьма эффективны. Там есть резюме — я хочу, чтобы ты прочла его в первую очередь.

София посмотрела на пачку листов толщиной сантиметров в десять и мысленно понадеялась, что он не заставит ее читать вслух. На верхнем листе были сделаны отметки красным карандашом — большими неровными буквами: «Дурища безграмотная». София изумленно подняла на него глаза.

— Не обращай внимания, — небрежно проговорил Освальд. — Моя новая секретарша должна была перепечатать мои записки, а она не столь толкова, как ты. Как бы то ни было, все остальное ты сможешь прочесть позже. Я хотел показать тебе вот это.

Порывшись в стопке, он извлек одну бумагу, лежавшую в самом низу. Расправил лист и положил ей на колени. София прочла про себя:

София подняла на него глаза, изо всех сил пытаясь овладеть мышцами лица и выглядеть серьезной. Освальд смотрел на нее с надеждой на лице, она же отчаянно пыталась сформулировать что-нибудь уместное и в первую очередь глубокое. Что-нибудь такое, что позволило бы ей выиграть время. Найти возможность сбежать. И в прошлом она справлялась с его вопросами на засыпку и небольшими проверками. Важно было сказать что-то такое, до чего он сам не додумался.

— Границы нет. Ее нельзя увидеть, только почувствовать. В этом вся суть, — выдавила она из себя наконец.

Его взгляд стал задумчив, словно устремлен внутрь себя. Затем он медленно закивал, провел рукой по однодневной щетине. Потом возникла улыбка — та, которая читалась в глазах, но не достигала губ.

— Точно, София! Именно так. Ты врубилась. Поняла, черт меня подери… Неплохо. Надеюсь, теперь ты понимаешь, почему находишься здесь, а не среди всех этих посредственностей. Отличная работа!

Освальд быстро поднялся, похлопал ее по щеке.

— Сейчас мне надо пойти принять душ. Прочти хронику, потом обсудим. А потом можешь прочесть мои заметки. Оставляю их здесь.

Он взял пачку листов и положил на столик у двери. Задержался на мгновение. Сделал знак победы обеими руками и вышел из комнаты.

София уронила голову на руки и испустила долгий выдох. Внезапно она начала смеяться, резко и истерично. Почувствовала, как разом отпустило напряжение. Не в силах оторваться от его абсурдной писанины, начала хохотать, согнувшись пополам; на глазах выступили слезы. Смех не принес облегчения, но она должна была исторгнуть его из себя. Наконец ей удалось взять себя в руки, сосредоточиться. София снова взяла в руки хронику и продолжила чтение.

Симон спешил в «Виа Терра», чтобы встретиться с Якобом. Холод весеннего вечера пробирался под одежду. Легкий туман, характерный для Туманного острова, окутывал всю округу.

С адреса Софии пришло очередное сообщение. Фотография из Парижа с церковью на заднем плане — Сакре-Кёр, как он выяснил, когда «погуглил». В сообщении была одна строчка: «Вид из окна нашего отеля». Симон задумался, сколько отелей имеют вид именно на эту церковь. Нельзя ли их как-то выследить? Впрочем, какая глупость — ведь он точно знал, что Софии там нет… И теперь ломал голову, к чему все это ведет. Придет ли письмо от кого-то другого о том, что София исчезла? Или, еще хуже, что с ней случилось несчастье? Якобы она кинулась в Сену, и ее так и не нашли… Мысли неслись вскачь, и Симон не мог с ними совладать.

Он надеялся, что к тому времени, как доберется до усадьбы, уже стемнеет. Тогда легче будет проскользнуть незамеченным.

Когда Симон добрался до места, последние лучи солнца коснулись будки охранников, светившейся в полумраке. Внутри стояли двое мужчин, он видел их силуэты. На территории слышался звук мотоцикла. Дополнительная охрана. Стало быть, что-то затевается.

Симон не думал, что Якоб появится, но все же тихонько обошел усадьбу сзади, открыл калитку и проскользнул внутрь.

Звук мотоцикла стих. Якоба не было. Симон подождал некоторое время, уже собирался уходить, но тут у него за спиной затрещали ветки — появился Якоб.

— Я решился, — тут же выпалил он. — Через неделю сваливаю. Должен кое-что подготовить, но на этот раз я не струшу.

Сердце Симона радостно забилось.

— Круто! Ты не пожалеешь. А почему сегодня так много охраны?

Якоб нервно покосился в сторону двора.

— Честно говоря, не знаю.

— Меня не покидает ощущение, что Освальд затеял что-то недоброе, — продолжал Симон.

Якоб, обычно хороший и внимательный слушатель, становился иногда недоступен — смотрел в одну точку перед собой. Именно это с ним и случилось сейчас.

— Ты слышал, что я сказал?

— Конечно, просто я очень удивился — у меня точно такое же чувство… Что-то затевается.

— Ты заметил что-нибудь необычное?

— Да, тут все дело в плесени.

— Что?

— В подвале. Больше никому нельзя туда ходить. Даже приближаться к нему.

В этот момент снова раздался звук мотоцикла — похоже, он направлялся в их сторону. Симону некогда было расспрашивать Якоба. Его охватило неприятное чувство, что их сейчас заметят — и они окажутся в свете прожектора, как парализованные страхом животные.

— Узнай, что там в подвале, — шепнул он. — Увидимся завтра в шесть утра.

Он поспешил выскользнуть за калитку. Мотоцикл был совсем близко. Симон услышал, как Якоб бросился на землю — прошлогодняя листва зашуршала под его тяжестью, — надеясь, что его не заметят. Некоторое время Симон бежал через лес, прежде чем отважился выйти на дорогу. То, о чем рассказал Якоб, явно не совпадение, и Симон трепетал при мысли о том, что именно за этим может скрываться.

Якоб слышал звук приближающегося мотоцикла и вжался в землю, пытаясь придумать убедительное объяснение, почему он здесь находится. Конечно, можно сказать, что он ищет сбежавшую овцу. Но как ищут овцу, лежа на земле?

Мотоцикл остановился. Потом раздался звук опускаемой подножки и шум в рации, похожий на гусиный клекот.

— Что там происходит?

— Здесь никого нет. Тебе показалось.

— Тогда плевать. Нас зовут на общий сбор.

— Ах, черт!.. Я сейчас.

Обратно в хлев Якоб возвращался кружным путем. В дверях он столкнулся с разгневанной Кориной.

— Где ты был? Я тебя везде искала.

— Ходил осматривал пастбища, чтобы понять, можно ли уже выпускать животных пастись.

— Как ты можешь видеть это в темноте?

— Все это заняло больше времени, чем я думал. Что ты хотела?

— После ужина общий сбор в столовой. Франц хочет побеседовать со всем персоналом, — заявила Корина и вышла вон, по-прежнему недовольная.

Более всего Якобу хотелось незаметно подкрасться к подвальному окну, но общее собрание означало, что скоро во дворе соберется масса народу. Придется отложить это до более позднего часа. Он только надеялся, что их не заставят опять работать до поздней ночи.

Из гостевых домиков вышли несколько человек, направляясь в столовую. Якоб присоединился к их группе. Лина с кухни заметила его и любезно улыбнулась ему.

— Привет, Якоб. Не знаешь, в чем дело на этот раз?

— Не-а, но наверняка продолжение этой истории с плесенью.

Лина не ответила, лишь молча воздела глаза к небу. Якобу всегда казалось, что она хорошенькая. Теперь он задумался, не надоело ли ей тоже все это. Может быть, она готова бежать?

Когда они проходили мимо подвального окна, Якоб заметил, что там горит свет.

Освальд уже ждал в столовой. Они быстро уселись в заднем ряду. Их лидер выглядел раздраженным, но не то чтобы совсем разгневанным.

— Послезавтра мы будем разбираться с плесенью, — заявил он. — Сюда приедет специализированная фирма, и я не хочу, чтобы вы путались под ногами. Закончите работу вокруг озера, которую вы забросили. В восемь все собираются здесь — и марш в лес. А до того никто не подходит к подвалу даже близко. Достаточно того, что я сам спускался туда и надышался этой дрянью… Должен ли я повторять, что нужно сделать? Подготовить все к приему гостей. Пока все везде выглядит как черт знает что.

Корина стояла рядом с ним, кивая после каждого предложения. Вид у нее был бледный и измученный. Но тут руку поднял Эрик. «Как он не боится», — подумал Якоб, потому что Эрик по-прежнему был в немилости и копал свою канаву, которая уже начала напоминать окоп.

— Сэр, простите, что поднимаю этот вопрос, но мне показалось, что из подвала доносятся звуки. То какой-то скулеж, то как будто зверь воет…

Темные глаза Освальда устремились на Эрика — равнодушно, почти с презрением. Но тут произошло нечто неожиданное. Освальд расхохотался. Поначалу раздался негромкий смех, а затем — заливистый хохот, тут же перекинувшийся на весь персонал. У Якоба по коже побежали мурашки.

— Наверное, там бродит призрак старой графини, — сказал наконец Освальд, что вызвало новый взрыв смеха.

Он заставил всех замолчать, протянув руку.

— Честно говоря, Эрик, не исключено, что какое-то животное заперли там, внизу, учитывая, какой у вас тут беспорядок. Послезавтра фирма обследует весь подвал, и тогда мы узнаем, что там такое. Или, может быть, ты слышал, как кричат дети. У Эльвиры. Кто знает… Еще вопросы?

В столовой повисла тишина.

— Хорошо, тогда всем всё ясно.

Весь вечер Якоб чувствовал себя как на иголках. Время ползло медленно; он постоянно поглядывал на двор, дожидаясь момента, когда можно будет подкрасться к подвальному окну. Но там все время толклись люди, и он решил дождаться, пока все улягутся. Наконец Якоб услышал приглушенные голоса персонала, когда они шли по двору в спальни. Скоро, едва погаснет свет в окнах усадьбы, он проберется туда.

В доме Эльвиры по-прежнему горел свет, но в остальном усадьба погрузилась во тьму. Якоб ломал голову, не у Эльвиры ли сейчас Освальд? И что он, Якоб, скажет, если босс застигнет его в темноте? Тут уж никакая ложь не спасет. Остается лишь надеяться, что этого не произойдет. Будка охранников была освещена; он заметил там двоих. Один полулежал, откинувшись на стуле — видимо, дремал, — второй разговаривал по телефону. Казалось, все тихо и спокойно. Во дворе было пусто, так что Якоб направился в сторону усадьбы. Как раз когда он проходили мимо дома Эльвиры, перед ним выросла темная фигура. Сердце подпрыгнуло в груди, Якоб замер на месте. Но тут двор осветила выглянувшая из-за туч луна, и он увидел, что это сама Эльвира.

— Боже мой, проклятие, ты меня чуть до смерти не испугала, — прошептал Якоб.

Эльвира неподвижно стояла перед ним. В свете луны ее кожа казалась совсем бледной, глаза расширены. Поначалу он подумал, что она тоже испугалась его, но потом увидел у нее на щеках блестящие дорожки слез.

— Что случилось? — спросил он.

— Ничего. Я увидела, что ты идешь. Просто захотелось… Черт, мне тут так одиноко! Мне и поговорить-то не с кем, кроме Франца.

По щекам ее снова потекли слезы. Ни звука — ни всхлипов, ни рыданий, только беззвучный поток слез.

— Я чувствую себя совершенно брошенной, Якоб. Даже не знаю, как мне это вынести…

Он положил ладонь ей на руку, почувствовал тонкую ткань и понял, что она стоит в одной ночной рубашке.

— Я с удовольствием зайду как-нибудь к тебе поболтать, если хочешь.

— Франц этого ни за что не разрешит. Но ты можешь рассказать мне, что происходит в «Виа Терра». Быстренько, пока охранники нас не заметили. Я понятия не имею, чем вы тут занимаетесь.

— Да ну, тут все так же, как обычно… Сейчас вот все заняты плесенью в подвале. Франц в бешенстве, как ты, вероятно, догадалась.

На лице Эльвиры появилось удивленное выражение.

— Странно. Я спускалась в подвал пару недель назад. Франц попросил меня сделать уборку. Там был настоящий свинарник. Но вот плесени я не заметила.

Якоб почувствовал, как его сердце забилось чаще.

Эльвира покачала головой.

— После моей уборки там стало красиво, как никогда. А в этом домике у меня клаустрофобия. Так что мне даже понравилось заняться чем-то другим. Я тщательно отмыла туалет, но, когда начала отмывать стены, Франц велел мне возвращаться к детям.

Она схватила Якоба за руку.

— Я должна идти, пока нас не заметили. Может, зайдешь как-нибудь, когда Франц уедет? Потихоньку… Послушай, ты никому не скажешь, что я выходила?

— Ясное дело, не скажу. Береги себя.

Эльвира исчезла так же быстро, как появилась. Якоб поспешил к усадьбе и пошел вдоль стены здания, пока его нога не уперлась в подвальное окно. Раздался стук — поначалу он испугался, что разбил стекло, но, наклонившись, увидел, что стекло целое. На окне снаружи висел висячий замок.

Присев на корточки, Якоб прикрыл глаза ладонью, чтобы лучше видеть.

Внизу на постели кто-то лежал. Тоненькое тело сразу показалось ему знакомым, но только по волосам Якоб окончательно понял, кто это. Волосы разметались вокруг ее лица, как темное море с мелкими волнами.

Якоб знал только одного человека с такими волосами.

Пока она читала, комната вокруг нее словно растворилась. София полностью погрузилась в чтение. Не заметила, как опустилась темнота, пока ей не пришлось сильно напрягать глаза, чтобы разобрать рукописный текст. Тогда она зажгла свет и продолжала читать. С ней случилась метаморфоза — София превратилась в Сигрид фон Бэренстен и страдала вместе с ней. Временами сердилась на нее. От души желала, чтобы все кончилось хорошо. Дошла до последней главы, где Сигрид смотрит в окно и видит Фредрика, Франца или кто он там, черт его подери…

Зачем Освальд дал ей книгу? Тут что-то скрывается… На последнем развороте виднелись пятна, напоминавшие серую золу. София ломала голову — то ли старая дама совсем сошла с ума, то ли на странице остались последние следы Амелии фон Бэренстен. Той самой, которая якобы является на острове как привидение…

Несколько минут София сидела неподвижно, глядя прямо перед собой, осознавая себя, свое дыхание, свою ситуацию совершенно по-новому: как крошечную часть длинной последовательности событий, которые могли закончиться только трагедией. Она подумала о маленьком мальчике с прищепкой на пенисе и почувствовала приступ сострадания, но тут же вернулась к убеждению, что Освальд всегда был зол, что его душа — комок зла, пропитанный черными чернилами. Он наверняка думал, что эта хроника приведет ее в состояние полной безнадежности.

Кое-какие слова Сигрид прочно отпечатались в памяти Софии. Пролистав назад, она нашла эти строки.

«Возможно, мои записки прочтет другая женщина. Женщина, оказавшаяся в похожей ситуации. Ей я хочу сказать, что надо действовать хитростью… жизнь не всегда милосердна…»

София провела пальцем по тексту, словно гладя его. Хотела даже подчеркнуть эти строки, но поняла, что у нее нет карандаша. Вместо этого она загнула страницу. Подумала о том, что надо действовать хитростью — а она до сих пор проявляла отнюдь не хитрость. Впервые с тех пор, как София снова попала в «Виа Терра», уголки ее рта поднялись в улыбке. Она прекрасно знает, что так возбуждает Освальда, — ее протест. Тогда, в офисе, достаточно ей было обидеться на него, и он прижимался к ее спине своим бугорком между ног — твердым, как бейсбольная бита. Тем не менее София продолжала ему возражать. Какая уж тут хитрость…

Внезапно она осознала, что Освальд стоит в дверях и рассматривает ее.

— Это писала моя бабушка, — произнес он. — Полная дура. Ты, наверное, думаешь, что я тут сижу и дуюсь по поводу того, что со мной сделал мой кретин-папаша? Вовсе нет. Он получил по заслугам. Этот придурок подполз к окну, когда я спалил дом. А потом прямо у меня на глазах превратился в обугленный труп. И жалею я только об одном — что не отрезал ему член садовыми ножницами.

Он подошел к кровати. София попыталась отогнать поток неприятных картин, выглядеть спокойной, хотя более всего ей хотелось отложить книгу и побежать в туалет, чтобы ее вырвало.

— Ты понимаешь, что доказывает эта книга? — спросил Освальд.

— Как сильно ты и твои предки ненавидели женщин?

— Не воспринимай это как нечто личное. Я ненавижу не только женщин. Весь род человеческий состоит из безнадежных идиотов. Так ты не поняла, почему я дал тебе книгу?

— Не совсем.

— Тогда ты оказалась глупее, чем я думал. Невозможно вытирать сопли и одновременно спасать Землю от гибели. Большинство людей настолько глупы и бесполезны, что заслуживают того, чтобы утонуть в собственной крови. Им повезло, что у них есть я. Об этом я и хотел поговорить с тобой.

— Ах вот как… Интересно.

София готова была откусить себе язык за циничный тон.

— Это не просто интересно. Для тебя жизненно необходимо понять ход моих мыслей. Я хотел бы, чтобы ты определилась, какую роль выберешь себе в этом повествовании. Дело в том, что я собираюсь продолжить его с того места, на котором закончила старуха. И теперь тебе предоставляется возможность решить свою собственную судьбу. Разумеется, в разумных пределах. Здорово, правда?

— Сомневаюсь.

— Остынь, София. Такие, как ты, склонны слишком всё усложнять. Ты знаешь, что такое «Виа Терра»?

— Да, на латыни это означает «путь земли».

— Верно. Но на самом деле это всего лишь дешевое испанское вино. А звучит прекрасно, не так ли? Надо давать людям то, что они хотят получить. Это делает их более восприимчивыми для того, что важно. Остальное — детали.

— Стало быть, ты увидел бутылку вина и решил, что это прекрасное название для секты? Ты серьезно?

— Что-то в этом духе. Но сегодня, я смотрю, твоим колкостям нет предела. Или это душещипательная история старушки испортила тебе настроение? «Виа Терра» — не секта. Что еще я должен сказать, чтобы в твоих куриных мозгах что-то прояснилось?

Освальд говорил мягким, низким, хрипловатым голосом. Это означало, что приступ ярости на подходе. Слишком хорошо София знала этот тон. У нее даже задрожал живот. Если она нажмет не на ту кнопку, он взорвется.

Освальд подготовился к этому противостоянию. Но теперь она должна перестать с ним спорить. Сегодня она попробует действовать хитростью…

Освальд присел на край кровати. На нем были джинсы и белая рубашка, от него пахло так, словно он только что вышел из-под душа. Он взял ее руку и стал гладить большим пальцем тыльную сторону ладони. София подавила в себе желание отдернуть руку. Сидела, уставившись на одеяло в катышках.

— Сейчас я объясню тебе, почему ты получила вчера по заслугам. Слушай внимательно.

Он подался вперед. Взял ее за оба запястья и придавил их к одеялу.

«Сейчас я могла бы врезать ему по яйцам, — подумала София. — Быстро отвести ногу и засадить ему по самое не балуйся». Однако она понимала, что это идиотский поступок, который лишь приведет к новому изнасилованию.

— Ты не поняла, в чем суть «Виа Терра»? Тезисы и все такое…

— Поняла.

— Хорошо. Но я все же поясню. Я — основатель «Виа Терра». «Виа Терра» — последняя надежда человечества. Полтора года я просидел за решеткой. Без всяких на то оснований. Из-за твоей дурацкой болтовни. Ты действительно думала, что тебе это сойдет с рук? Ты не понимаешь, почему заслуживаешь наказания?

Он потянул ее за руки и заложил их ей за голову, так что она беспомощно лежала перед ним, распростертая на кровати.

— Отвечай!

— Конечно, да, я поняла. Тезисы важны. Для человечества.

— Даже не знаю, что ужаснее — твоя наглость или твоя глупость. Тезисы не важны, они — сама жизнь.

— Понимаю.

Усилием воли София заставила себя расслабиться. Лежать под ним неподвижно…

— Отвечай, как положено, когда я тебя спрашиваю. Ты можешь вернуться к своей бессмысленной мещанской жизни, но это ничего не изменит. Ведь ты думаешь обо мне все время, не так ли?

— Может быть.

— Что это за ответ, черт подери?

Освальд встряхнул ее так, что заскрипела кровать. Глаза у него стали совершенно дикими. Она должна что-то сделать, что-то придумать, потому что он на грани. Но если попытается сказать что-то впопыхах, может получиться не то и не так; да и как слова могут обуздать это безумие в его глазах?

— Я могу рассказать.

В его глазах мелькнула искорка интереса, но в кривой улыбке по-прежнему чудилось нечто ужасное. Внезапно София поняла, что делать.

— Рассказать что? — Он настолько сбился, что даже слегка ослабил хватку.

— О нашей первой встрече. Ты хотел знать.

— Ты все время об этом думаешь, да? Черт, ты становишься мокренькой, когда думаешь об этом, не так ли?

Освальд отпустил ее руки и сел на кровати, весь обратившись в слух.

— Начни с самого начала. С той моей лекции, — сказал он.

Он помнит такие подробности…

— Ты встал у меня за спиной. Очень близко. Дал мне визитную карточку со своим номером, которую сперва не выпускал из рук.

— Как ты себя при этом чувствовала?

— Меня это немного возбудило.

— Опиши, как ты себя чувствовала.

И София начала рассказывать. Выбирала наугад разные эпизоды, сгущая краски. Все оказалось проще, чем она думала. Требовались истинные события, поскольку у него отличная память, но она преувеличивала свои чувства. И по мере его рассказа видела, как злость исчезает из его глаз. София использовала последние резервы фальшивой стыдливости.

— Нехорошо, что я все это испытывала, — выдавила она из себя.

— Да уж… В конечном итоге ты маленькая шлюшка. Теперь мы оба знаем, почему ты сошла с рельсов и сбежала. Отлично, София. Ты делаешь успехи.

Он похлопал ее по колену. Громко зевнул. Ее сговорчивость уже наскучила ему.

«Черт подери, как все примитивно, — подумала София. — Маленькая доза лести — и он уже пресыщен».

— Завтра вся усадьба будет в нашем распоряжении, — сказал Освальд, поднимаясь. — «Зомби-клуб» отправится в лес на прогулку, за пределы слышимости. На этот раз я хочу, чтобы ты кричала. Очень громко.

Она пробормотала нечто нечленораздельное, но внутренний голос прошептал: «В следующий раз он убьет меня».

— А потом мы сможем посидеть в этой уютной каморке, попивая вино, — чертовски романтично, — добавил Освальд и пошел к двери.

Едва он запер за собой дверь, София взяла в руки хронику и снова прочла ее от начала до конца. Подумала о последних словах Сигрид фон Бэренстен и о том, что все вышло совсем не так. Задумалась о том, можно ли все исправить. Да и есть ли такой способ? Амелия — графиня — попыталась. Но разве не так бывает, что стоит прикончить одного дьявола, как появляется другой, еще хуже?

В сознание проник липкий холодный страх — Освальд задушит ее кожаным ремнем. София даже ощутила, как воздух уходит из легких, — чувство паники. Но хуже всего — мысль о его лице над ней, когда он будет душить ее, о той власти, которую он будет иметь над ней… От этой мысли ей стало так больно, что она не выдержала. Стала метаться в кровати, до крови закусив губу, закричала в голос и замолотила кулаками по безответному матрасу. Потом решила защищаться, биться до последнего. Надо найти оружие самообороны. Почему она до сих пор об этом не подумала?

Поднявшись с постели, София включила свет и пошла к кладовке. Долго искала что-нибудь острое. Ей под руку попалась отвертка из полупустого ящика с инструментами. Насколько же он самоуверен, что оставил кладовку открытой! Ему и в голову не пришло, что она может напасть на него. София вернулась в постель, положив отвертку под подушку. Раз за разом в голове проносилось навязчивое видение, как она вонзает эту отвертку ему в глаз… София содрогалась всем телом. Но в конце концов ей все же удалось заснуть. Она нырнула в плотную, жадную темноту.

София резко проснулась от прикосновения его рук к своему телу. Полусонная и растерянная, она попыталась повернуться к нему спиной, но Освальд схватил ее одной рукой за шею и крепко зажал. Откинув назад голову, София почувствовала через подушку рукоятку отвертки. Попыталась высвободить руку, но он сидел на одной руке, а вторая оказалась под одеялом. Сил не оставалось. Воздух в легких кончался. Его вторая рука скользнула между ее ног. Один палец вошел в нее. Ей стало так больно, что она закричала, но его пальцы еще крепче сжали ее горло.

— Я только хотел напомнить тебе, что по-прежнему сердит на тебя. Ты можешь рассказывать все, что угодно, но я тебя пока не простил. Завтра посмотрим, на что ты способна.

Он вытащил палец, отпустил ее горло, быстро поднялся и исчез.

Заснуть София уже не могла. Ворочалась в постели. Ее прошибал холодный пот, все тело неконтролируемо дрожало. Впервые она подумала, не лучше ли было бы сразу умереть.

Стояло раннее утро, солнце уже вставало, но усадьба по-прежнему лежала, окутанная мраком. Симон счел, что это отличное время для визита. В будке сидел охранник, на кухне горел свет, но в целом на территории было пусто.

Якоб поджидал его у калитки. Симон сразу же почувствовал его нетерпение.

— Я видел ее! Черт подери, я ее там видел!

— Тихо, Якоб, не кричи. Кого ты видел? — спросил Симон.

Но Якоб, казалось, был не в силах совладать со своим голосом.

— Софию. Она в подвале. Лежит там на кровати! — выкрикнул он.

— Что ты такое говоришь, черт подери!..

Симон заметил, что и сам повысил голос. В ушах зашумело. «Я знал! Я так и знал!»

— Сперва я хотел сразу позвонить в полицию, но у меня нет мобильника, и потом, я подумал, что должен сперва поговорить с тобой. Она может находиться там добровольно?

— Нет, ясное дело, нет.

Симон почувствовал, что у него кружится голова, во рту появился горький привкус. «Нужно немедленно вытащить оттуда Софию. Но как?»

— Нет, не звони в полицию. Освальд успеет спрятать ее, или… черт, не хочу даже думать о том, что он с ней сделает, если появится полиция. Послушай, я должен что-нибудь придумать. Поговорить с Беньямином… Ты пойдешь со мной?

Якоб покачал головой.

— Сегодня я должен выпустить животных на выпас. Если я уйду, им лучше оставаться на свободе. Тогда они дольше продержатся. Но завтра весь персонал отправится работать в лесу. Останутся только Освальд и один охранник. Эльвира с детьми поедут на материк. Тогда я могу свалить.

— Останься, когда остальные уйдут. Ты понадобишься нам здесь. Возьми мой мобильник, чтобы мы могли связаться. Я достану себе другой.

Якоб уставился на телефон, который Симон вложил ему в ладонь.

— Только… не звони мне когда попало. Если кто-нибудь услышит… — пробормотал он.

Симон снова взял у него из рук телефон.

— Я убрал звук и оставил вибрацию. Положи его в карман штанов; ты почувствуешь, когда он завибрирует. Нам надо вытащить отсюда Софию сегодня ночью.

— Это будет непросто. По ночам он держит двух охранников; включены камеры, все время показывающие фасад здания…

Симон лихорадочно размышлял, но каждая его идея упиралась в неразрешимую проблему.

— Я должен подумать… Сделаем так: оставайся и выпусти животных; узнай, достаточного ли размера окно подвала, чтобы мы могли вытащить Софию. Заберем ее завтра, когда персонал уйдет. Я позвоню тебе, когда что-нибудь придумаю. Какое время тебе подходит?

— Сразу после вечернего сбора. В это время я всегда один в хлеву.

— Возьми мой ключ от калитки, — сказал Симон. — Вдруг тебе понадобится выйти до того… Ты сможешь открыть нам, когда мы придем.

Якоб уставился на ключ, потом сжал его в руке, словно это был ключ к загадке о происхождении Вселенной.

Всю дорогу до пансионата Симон почти бежал. Найдя Ингу, он спросил, можно ли одолжить на время ее телефон, чтобы сделать один звонок, потому что свой он потерял где-то в полях.

— Конечно, Симон. Можешь оставить его у себя на целый день. Мне все равно редко звонят.

Симон поспешил в свой домик и набрал номер Беньямина. Три раза его переадресовывали на голосовой почтовый ящик, прежде чем ему ответил сонный голос.

— Быстро садись в машину и приезжай. Ты должен успеть на паром на полдевятого. Я нашел Софию.

Беньямин появился в домике Симона, потный и запыхавшийся — видимо, бежал всю дорогу от парома. Симон уже сидел у компьютера, разрабатывая план. Он рассказал Беньямину о встрече с Якобом. Когда он закончил, Беньямин плюхнулся в кресло и несколько раз ударил себя ладонями по лбу.

— Черт подери, безумие какое-то!.. Мы должны пойти в полицию, Симон. Сами не справимся.

— Очень даже справимся. Ты же понимаешь — ни один полицейский не сможет войти в ворота, пока Освальд не спрячет Софию. Мы не можем так рисковать. У меня есть план, который я хочу обсудить с тобой. Мне кажется, я что-то упустил…

Беньямин наморщил лоб в гримасе отчаяния. Вид у него был потерянный. Он не был на острове больше двух лет и теперь сидел перед Симоном совершенно упавший духом. Но тот упрямо продолжал:

— Если мы просто вторгнемся на территорию усадьбы и попытаемся освободить Софию, охранник прибежит через минуту и начнется ерунда. Конечно, мы можем сбить его с ног, но он или Освальд вызовут полицию и заявят, что мы — взломщики. Начнется неразбериха, а я не хочу рисковать. Нам надо иметь выигрыш во времени.

Беньямин усиленно закивал.

— Допустим, я подойду к будке и отвлеку охранника. Поговорю с ним, пока вы с Якобом вытащите Софию. Бенни однажды обращался ко мне. Я могу сказать, что располагаю информацией о Софии…

Тут Симон задумался. План хороший, но не идеальный. У охранника есть мотоцикл, он сможет их догнать. А у Освальда везде связи… Симон порылся в памяти, вспоминая хорошие триллеры, — и тут ему пришла идея.

— Стоп, у меня есть мыслишка получше. Мы подбросим в подвал дымовуху или зажигалку, когда вытащим Софию. Или что-нибудь еще, что хорошенечко бабахнет и привлечет внимание охранника. Ведь не поедет же он за нами, если в усадьбе начнется пожар? Там будут только он и Освальд. Якоб сказал, что весь персонал завтра утром отправят в лес.

— Черт, это же поджог!

— Нет, просто небольшой взрыв. Ну, может быть, небольшой пожар в подвале. Они успеют его потушить. Везде есть брандспойты. Я поболтаю с охранником и дам вам время освободить Софию, а потом приду сам и брошу бомбу, прежде чем мы смоемся. Так что тебе не придется до конца своих дней мучиться угрызениями совести, — язвительно произнес Симон.

Беньямин уставился на него, потом покачал головой.

— Ты очень изменился с тех пор, как я видел тебя в последний раз… Мне нравится твой план. Представь себе, как обалдеет Освальд, когда София исчезнет прямо у него из-под носа. Но разве камеры наблюдения не снимают все время? Откуда нам знать, не попали ли мы на запись?

— Якоб пару раз пробирался в будку охранников, отправлял мне сообщения с их компьютера. Около трех часов утра охранники идут в кухню, чтобы съесть по бутерброду; в этот момент они оставляют будку без присмотра. Якоб может зайти и отключить камеры, чтобы те ничего не снимали. Их можно «заморозить».

— Откуда ты все это знаешь?

— Я иногда помогал им с электрикой, пока был там. И еще: мы должны убедиться, что Эдвин Бьёрк подтвердит — ты не приезжал на остров. Он знает всех, кто ездит на пароме.

— А Якоб?

— Мы скажем, что он убежал домой к Бьёркам, как когда-то сделала София. И что прятался там с раннего утра. Бьёрк и его жена Эльза это подтвердят.

— Ты разговаривал с Бьёрком?

— Да, еще до твоего приезда. Дело обстоит еще лучше: у него есть маленькая моторная лодка, он будет ждать нас и отвезет через пролив вместе с Софией.

В глазах Беньямина появились сомнения.

— А мы не можем просто обратиться в полицию?

— Все не так просто. Есть фотографии и сообщения, доказывающие, что София находится не здесь. Нам нельзя рисковать — Освальд может спрятать ее.

— Но ведь полиция свое дело знает!

— Ну да, ну да… Здесь, на Туманном острове? Не будь таким наивным, Беньямин. Ты всегда обо всех очень хорошо думаешь. Не знаешь, этот Эстлинг по-прежнему полицмейстер? Тот, который водил дружбу с Освальдом… Рисковать нельзя, мы должны вытащить оттуда Софию. Потом можем пойти в полицию.

Взгляд Беньямина подернулся дымкой.

— Черт, она сидит там, совершенно одна… Должно быть, ей ужасно страшно.

— Вот именно. И поэтому у нас должен быть безукоризненный план. Ты ведь это понимаешь?

— Само собой. Я на все согласен, лишь бы освободить Софию.

Симон снова сел к компьютеру, что-то бормоча себе под нос.

— Что ты делаешь?

— Кажется, я нашел решение. У нас нет времени ехать на материк и закупать кучу всего, но маленькую бомбочку мы можем сделать сами — «коктейль Молотова». Послушай: «Стеклянная бутылка, заполненная легковоспламеняющейся жидкостью, обычно бензин или спирт, снабженная зажигательным устройством, обычно примитивной конструкции, вроде тряпки, опущенной в горлышко. Огонь распространяется быстро. Раздается сильный взрыв».

— Черт, Симон, это же опасно для жизни! Мы ведь не хотим спалить всю усадьбу? Настоящий поджог… за это полагается несколько лет тюрьмы.

— Знаешь, Беньямин, мне плевать. Эта сволочь испортила столько жизней! Пусть его гнусная усадьба сгорит совсем, лишь бы мы спасли оттуда Софию. Там никого не будет, кроме Освальда и охранника. Если они не самоубийцы и не побегут прямо в огонь, никто не пострадает. У тебя есть другие предложения?

Беньямин потряс головой.

— Просто безумие какое-то… Тебе не кажется, что ты влюблен в Софию? Похоже, ты готов ради нее на все.

— Мне она нравится, но это не так, Беньямин. Пробудь я с Софией больше недели, просто на стенку полез бы. Она слишком импульсивна, слишком непостоянна. Мы просто друзья. Очень хорошие друзья. Еще вопросы?

— Нет. Просто показалось…

— Хорошо, тогда давай готовиться к завтрашнему дню. Сперва нужно позвонить Якобу. Он должен остаться там до завтрашнего утра, «заморозить» ночью запись в камерах наблюдения, поговорить с Софией и предупредить ее, что мы придем. И открыть нам калитку. — Симон вытащил из кармана телефон Инги.

— У Якоба есть мобильник?

— Именно, теперь у него есть мобильник. Хорошо придумано, правда?

Беньямин стал остервенело чесать затылок, ломая голову, что за метаморфоза произошла с Симоном. Наконец он решил, что никогда больше не будет недооценивать человека, который производит впечатление тормоза и обожает копаться в земле.

Якоб спал в одной комнате с пятью другими мужчинами. Комната была не больше двадцати квадратных метров, между кроватями оставалось совсем немного пространства. Поначалу Якобу нравилось жить с другими: ощущать единение, иметь возможность с кем-нибудь поговорить после долгого дня… Но это было до наказаний, разброда и вынужденной бессонницы. Теперь комната скорее напоминала приют в гетто, а запах от немытых тел порой стоял невыносимый.

Йон, спавший в кровати рядом с ним, находился так близко, что Якобу достаточно было вытянуть руку, чтобы прикоснуться к нему. Кровать немилосердно скрипела, поэтому Якоб вынужден был лежать совершенно неподвижно.

Мобильник он судорожно сжимал в руке, прислушиваясь к тяжелому дыханию и похрапыванию соседей. Часы показывали двенадцать. Три часа он должен пролежать без сна. В три охранники пойдут в кухню, чтобы съесть по бутерброду. Тогда он остановит камеры наблюдения и предупредит Софию. Лишь бы она все еще находилась в подвале…

Якоб волновался, что Симон может позвонить ему. Отключить телефон он не решался — не знал, как его потом включить.

Йон повернулся на живот и издал долгий вздох, источавший запах капусты и бобов, которые подавали на ужин. Якоб отвернулся к стене. Ощутил, как отяжелели веки, как тело буквально умоляло об отдыхе.

Именно в этот момент в коридоре раздались шаги. Усталые сотрудники еле волочили ноги, бредя ночью в свои спальни. Он вздрогнул, когда раздался стук. Дверь широко распахнулась. Появился Бенни и крикнул, что все немедленно собираются в столовой.

Сонные лица, глаза, жмурящиеся на свет. Но, как пожарные или солдаты, они были приучены к такому. Натренировались вскакивать с кроватей, напяливать одежду и за пару минут приводить тело в боеспособное состояние. Никто не задался вопросом, кто вызвал их на собрание среди ночи, — это мог сделать только один человек. Якоб, лежавший под одеялом в одежде, надеялся, что никто не обратил на него внимания. Но остальные были слишком заняты тем, чтобы одеться и найти среди общей неразберихи свою обувь.

Он чуть задержался, когда остальные уже вышли из комнаты, делая вид, что возится со шнурком на ботинке. Почувствовал, что щеки у него горят, а сердце остервенело колотится в груди. Проклятый мобильник, который он не может выпустить из рук… если всех начнут обыскивать, его песенка спета. Он не знал, в чем дело, однако его не покидало неприятное чувство, что он как-то замешан во всем этом переполохе. И очень надеялся, что собрание будет коротким. Если все закончится хорошо, то у него еще останется время. Если все будет плохо, он должен прокрасться в хлев и позвонить Симону — если, конечно, собрание не закончится тем, что ему велят копать ров вместе с Эриком под надзором охранников.

На этот раз Освальд стоял не за кафедрой, а посреди столовой, сложив руки на груди. Лицо его напоминало маску, выражение под которой невозможно было понять. Проходя мимо, Якоб почувствовал на себе взгляд Освальда и похолодел, но постарался выглядеть беззаботным и невиновным.

Персонал, кажется, не понимал, чего от них ожидают, — все стояли маленькими группками в ожидании указаний.

Рядом с Якобом появилась Лина, ухватилась за рукав его рубашки. Он взглянул на нее и улыбнулся, но сказать ничего не решился.

— Встать в ряд вдоль стены! — скомандовал Освальд. — Лицом ко мне. С такой задачей вы справитесь?

На мгновение возникла толчея. Все замельтешили, сталкиваясь друг с другом и наступая друг другу на ноги, пока не выстроились в длинный ряд вдоль стены.

Освальд огляделся с мрачным выражением лица.

— Бравая команда, — проговорил он. — Впечатляет.

Именно эти перепады между сарказмом и с трудом сдерживаемым гневом пугали больше всего. Никогда не знаешь, в какой момент он взорвется и какую жертву выберет. Сейчас точно нельзя его раздражать.

Якоб оказался далеко от него, за несколько человек от конца ряда.

— Хорошо… — Освальд вздохнул. — Сойдет. Так вот, дело обстоит следующим образом. В этой комнате находится дебил, который считает, что может пойти против меня. Охранники заметили, как кто-то крадется по территории среди ночи, вблизи подвала. Как вы, вероятно, понимаете, меня немного утомило, что меня не слушаются. Может быть, этот человек признается сам?

Полная тишина. Ни звука. Большинство опустило глаза. На мгновение Якоб как бы унесся прочь в состоянии шока, но его вернул к реальности стук собственного сердца. Первая мысль была: все пропало. Но потом он почувствовал страх остальных, трепет, распространившийся по залу, и осознал, что он не единственный, у кого есть тайны.

— Так-так… Теперь смотрите мне в глаза, каждый по очереди, — произнес Освальд. — Все произойдет быстро, вот увидите. Виновных я вижу насквозь. Кроме того, от них плохо пахнет, а здесь как раз запахло жареным.

Он подошел к первому человеку. Некоторое время пристально смотрел ему в глаза, потом двинулся дальше. Медленно, но решительно. Его осанка — грациозная, уверенная — и непроницаемая аура заставляли остальных чувствовать себя на его фоне маленькими и ничтожными. У Якоба вдруг возникла мысль, что эта незапятнанная аура, возможно, всего лишь скорлупа, скрывающая истинных демонов Освальда. Эта мысль помогла ему немного расслабиться и разжать руку, судорожно сжимавшую в кармане мобильник. Он тоже может спрятаться за внешним фасадом. Выглядеть невинно, когда к нему подойдет Освальд.

Якоб отметил, что Андерс, стоящий рядом с ним, задышал быстро и нервозно.

В середине ряда Освальд остановился и покачал головой.

— Так-так… Это можно назвать парадом овощей. Как я вообще вас терплю!

Он двинулся дальше. Вот уже совсем близко. В голове у Якоба стремительно закрутились мысли. «А вдруг они найдут мобильник? Выяснят, что он от Симона… Что будет с Софией? Проклятие, что мне делать?»

От этих мыслей его отвлек голос Андерса, звучавший необычно тонко:

— Это был я, сэр!

Освальд остановился.

— Простите, сэр! Я работал допоздна. Мне показалось, что я заметил Эльвиру во дворе в одной ночной рубашке. Пошел посмотреть, всё ли с ней в порядке. Я не собирался в подвал, клянусь, просто проходил мимо, я…

Слова застряли у него в горле.

Освальд приблизился к Андерсу и навис над ним с искаженным от злобы лицом. Глаза его метали молнии. Казалось, от него исходят электрические разряды. Андерс в ужасе смотрел на него, стоя как парализованный.

Сперва Якоб почувствовал острый запах мочи, повернул голову и увидел темное пятно, распространяющееся по штанам Андерса. Освальд тоже заметил, и это его сбило.

Черты его лица внезапно расправились, он шагнул назад и расхохотался. На этот раз никто не решился засмеяться. Одинокий смех, эхом отдававшийся в зале, звучал так жутко, что у Якоба по коже побежали мурашки.

— Взгляните на этого героя! Обделался, как щенок… Да он и выглядит как собака. Только хвоста не хватает.

Теперь раздались смешки персонала, поначалу нерешительные, но все нарастающие, смешанные с облегчением и злорадством. Напряженная атмосфера слегка разрядилась за счет того облегчения, которое они часто испытывали, когда катастрофа настигала других.

Андерс затрясся всем телом; на мгновение Якобу показалось, что тот упадет в обморок. Но тут Андерс сделал неуверенный шаг назад, уронил голову на грудь и застыл в совершенно униженной позе. Никогда еще Якоб не видел его настолько сломленным.

Освальд повернулся к Корине.

— Сегодня он будет спать в конуре вместе с тем убогим псом. А потом пусть отдает ему честь каждый раз, когда столкнется с ним. Может быть, это заставит его слушать меня… Собака, по крайней мере, слушается, когда ее позовешь.

Тут Освальд внезапно повернулся к Якобу. Поначалу глаза его ничего не выражали, но потом в глубине зрачков что-то сверкнуло. Узнавание или, может быть, подозрение… Глаза его сузились, рот приоткрылся. Якоб изо всех сил старался смотреть ему прямо в глаза. Под волосами у него выступил пот. Сердце стучало, в паху все сжалось. В голове пронеслась ужасная мысль: «А что, если он может заглянуть прямо мне в мозг?» Но Якоб решил, что просто не пустит его туда.

Тут Освальд снова закрыл рот и обернулся к персоналу.

— Вы можете идти. Проследите за тем, чтобы Андерс спал в конуре. Тут нужно групповое давление.

Он остался стоять, пока персонал поспешно расходился. Когда Якоб вышел из столовой, у собачьей конуры уже собралась толпа. Он увидел спину Андерса, как тот встал на четвереньки, чтобы заползти в конуру. Андерс, самый крутой, громкоголосый, который всегда задевал других, выступал в суде против собственной дочери, теперь был совершенно уничтожен.

Холодный северо-западный ветер хлестал по двору. Слышно было, как вдалеке бушует море. В конуре наверняка чертовски холодно. Но перед глазами Якоба встало несчастное лицо Эльвиры, и он понял, что не жалеет Андерса. Только надеется, что тот не обидит пса.

Вернувшись в спальню, Якоб все никак не мог успокоиться. Впервые он начал сомневаться. То, что они намеревались сделать, после этой ночной сцены показалось ему таким безрассудством, что Якоб даже начал подумывать, не усугубит ли это ситуацию, не поставит ли Софию в еще более трудное положение, чем то, в котором она находится. Остальные снова заснули. Их бормотание, храп, неприятные запахи, немилосердная темнота снова пробудили в нем мужество. Ни на день он больше не останется здесь, ни секунды больше не вытерпит.

Якоб провел большим пальцем по задней крышке телефона — и собрал всю свою волю в кулак.

Хотя снаружи еще не рассвело, за окном подвала запел черный дрозд. Потом раздался легкий стук в окно. София села в постели. Теперь послышалось царапанье по стеклу, словно по нему проехала ветка.

София зажгла свет. За окном она увидела силуэт. Бегом побежала в кладовку и достала лестницу. Приволокла ее в комнату, развернула и забралась наверх. К стеклу прижалось лицо, которое она поначалу не узнала. Но потом увидела, что это Якоб — парень, ухаживающий за животными. У Софии от радости голова пошла кругом; чуть не потеряв равновесие, она схватилась за раму, чтобы не упасть спиной назад. Ей удалось слегка приоткрыть окно, насколько позволял замок. Якоб приложил палец к губам. Теперь она отчетливо увидела его лицо.

— Я должен все тебе быстро сказать, — прошептал он. — Симон знает, что ты здесь. Завтра мы придем и заберем тебя, когда персонал уйдет в лес.

— Якоб, надо торопиться. В следующий раз он меня точно убьет.

— Мы придем, клянусь тебе. Ты сможешь вылезти в окно, если мы потянем с этой стороны?

— Да, я точно пройду. Ты не можешь забрать меня прямо сейчас?

— Нет, надо взломать замок. И охранники… — Якоб вздрогнул и обернулся. — Черт, кажется, они возвращаются из кухни. Будь готова завтра утром.

И его лицо исчезло.

Софии хотелось разбить стекло, схватить Якоба, заставить его вытащить ее прямо сейчас. Но он ушел. Она спустилась вниз и сложила лестницу, отнесла ее обратно в кладовку, на случай если появится Освальд. Потом села на кровать. В голове шумело; то накатывало волной облегчение, то страх, что что-то пойдет не так.

София пыталась заснуть, но никак не получалось. Сердце билось, словно испуганная птица, пытаясь вырваться из грудной клетки.

Чтобы справиться с нарастающей тревогой, она начала бродить взад-вперед по комнате. «Я должна выбраться отсюда, должна выбраться, выбраться», — упрямо вертелось у нее в голове. Сколько же сейчас времени?.. В комнате по-прежнему царил мрак. Когда же уйдет персонал?

София снова легла на кровать. Задумалась, что будет делать, когда выберется. Если выберется… Она до боли злилась на Маттиаса. То, что она так неверно оценила его, убивало ее. Почему она не разгадала его мерзкие планы? Он следил за ней до самого Сан-Франциско, а потом три месяца настойчиво ухаживал. Только чтобы заманить ее сюда… Освальд никогда ее не отпустит. Если ей не удастся сбежать, то она умрет в этой душной подвальной каморке. Внезапно София почувствовала себя полностью изможденной.

Она заснула мгновенно — так гаснет задутая свеча.

Проснулась от того, что ее немилосердно трясли. Не сразу сообразила, что происходит, — от усталости тело налилось свинцовой тяжестью. Она спала так крепко, что больно было открывать глаза. Освальд стоял над ней, грубо тряся ее за плечи. Свет лампы под потолком ослепил Софию, но потом она разглядела глаза своего мучителя, затуманившиеся от злости.

— Сядь!

Он отпустил ее и стал ходить туда-сюда по комнате, пока София, сонно хлопая веками, сидела в постели. Мрак еще не рассеялся, она проспала не больше часа. И теперь ломала голову, что же такое случилось. Освальд снова подошел совсем близко, сложил руки на груди и некоторое время смотрел ей в лицо — внешне спокойный, но с безумным взглядом. Мышцы его лица слегка подрагивали. Брюки и рубашка на нем были помяты — должно быть, он еще не ложился.

— Кто здесь побывал? — спросил он.

Она с удивлением уставилась на него.

— Никого не было.

— Не лги, София. Мне известно, что Андерс крался ночью по территории. Теперь я хочу знать, говорил ли он с тобой.

Впав в ярость, Освальд повысил голос почти до крика. Лицо его покраснело. София задалась вопросом, не перепутал ли он Андерса с Якобом — его мало интересовало, кого как зовут.

— С какой стати Андерс стал бы говорить со мной? Не понимаю, о чем речь.

— Не понимаешь?.. Скоро поймешь. Разреши напомнить тебе, что Андерс — папаша Эльвиры, а вы с ней были лучшими подругами. Я уже поговорил с ней, но она все отрицает, ясное дело. Ты ведь знаешь Эльвиру. Стоит прикоснуться к ней пальцем, как она превращается в хлюпающую носом мученицу. Так что теперь нам с тобой предстоит в этом разобраться.

— Разбираться не в чем. Я не говорила с ними.

— Это мы скоро выясним. На кону доверие и послушание. Для того, чтобы мы могли сотрудничать, ты должна проявлять полную лояльность. Я-то думал, что мы делаем успехи, а тут такое…

— Но ты — единственный, с кем я говорила, клянусь тебе.

— Разговор окончен. Вставай, совершим небольшую прогулку.

Ловя ртом воздух, София поняла две вещи: он уводит ее в другое место, и ее не будет здесь, когда придут Симон и Беньямин. Все рухнуло.

Она поднялась на дрожащих ногах. Ей пришлось взять себя в руки, чтобы не расплакаться. Единственное, что на ней было надето, — старая футболка, в которой она попала сюда, и трусики. Футболку София постирала в раковине и повесила сушиться в ванной; та еще оставалась немного влажной. Чувствуя себя убогой и жалкой, она стояла босиком на бетонном полу, пока Освальд внимательно разглядывал ее. У нее мелькнула мысль напасть на него, выхватив отвертку, лежащую под подушкой, но она знала, насколько он силен. Лучше подыграть ему, пока он не успокоится.

Обойдя ее, Освальд встал у нее за спиной, завел ее руки за спину и связал запястья — кажется, веревкой. Толкнул ее к двери. Среди полного ужаса София испытала облегчение, что хоть ненадолго покинет убогую конуру.

Лестница, ведущая наверх из подвала, была не освещена. В полной темноте София слышала лишь его тяжелое дыхание, когда он вел ее вверх по ступеням.

Яркий свет в большом вестибюле усадьбы ослепил ее. Она была почти уверена, что Освальд отведет ее на чердак, но вместо этого он повел ее к главному входу.

— Только без глупостей, — сказал он. — Охраняет Бенни, и он в курсе, что ты здесь. Остальные дрыхнут после хорошей выволочки, так что никто не увидит и не услышит тебя.

Ледяной воздух ударил ей в лицо, когда Освальд открыл дверь. Погода изменилась, над ними шумел свежий ветер. Небо приобрело цвет индиго, до рассвета оставалось совсем немного. София заколебалась, но Освальд схватил ее за локоть и потянул вниз по лестнице.

— К калитке в стене! — скомандовал он. — Быстро!

Словно в трансе, София пошла по двору. Единственное, что казалось настоящим, — жесткий гравий у нее под ногами. Даже холод ее не волновал; ею владел страх по поводу того, куда ее ведут. Казалось, она плыла, словно привидение. Пальцы Освальда сомкнулись вокруг ее руки, как когти.

— Куда мы идем? — спросила София.

— Идем проверять твою лояльность, — ответил он, издав сухой смешок.

И тут она догадалась, куда он ее ведет.

Когда они вышли на вересковую пустошь, ветер задул сильнее. Ногам было больно ступать. Тело сотрясалось от холода, слезы жгли глаза. Светила почти полная луна, не хватало только тоненького ломтика; в лунном свете пустошь приобрела глубокий лиловый оттенок. Перед ними открылось море, черное и грохочущее. Белая пена скакала на волнах, подходивших к берегу плотными рядами. У горизонта виднелась тонкая полоска света, в остальном небо оставалось темным. Над водой возвышалась Дьяволова скала — громадная, голая и немилосердная. Освальд повел Софию туда. Потянул ее за локоть, заставляя идти быстрее.

«Я почти мертва, — подумала София. — Нужно что-то предпринять, как-то отреагировать…»

Она бросилась на землю, увлекая Освальда за собой. Попыталась встать и побежать, но это было непросто со связанными руками, а он быстро вскочил и, снова рывком поставив ее на ноги, крикнул:

— Прекрати упираться, иначе все это для тебя плохо кончится!

— Пожалуйста, не делай этого! — в отчаянии прокричала София.

— Я не добренький дядюшка, ты еще этого не поняла?

Тогда она принялась звать на помощь. Выла так, что, казалось, легкие вот-вот взорвутся, но завывающий ветер уносил все звуки.

Они уже подошли к Дьяволовой скале. Освальд подвел Софию к самому краю утеса и встал позади нее, крепко держа за плечи.

Внизу море билось о скалы. Даже сюда долетали брызги — водоворот у основания скалы разбрасывал их во все стороны. София не могла оторвать взгляд от воды. Навстречу им поднималась бушующая масса морской травы. Вода проникала во все трещины скалы. Соленые брызги, коснувшиеся кожи Софии, создавали ощущение, что вода пробует ее на вкус, готовясь проглотить, как лакомый кусочек.

Неодолимая сила моря тянула ее вниз. Ей стало так холодно, что застучали зубы; все тело тряслось. Она почувствовала, как отчаянно бьется сердце под тонкой футболкой. От шторма край скалы стал скользким. София чуть не потеряла равновесие, но Освальд удержал ее. Поначалу она думала, что он столкнет ее вниз, в воду, но Франц крепко держал ее.

— Море прожорливо, София, — прошипел он ей на ухо. — А течение сегодня особенно сильное… Сейчас ты скажешь слова. Те, которые говорят перед тем, как прыгнуть.

София издала резкий крик и затряслась еще сильнее.

— Никогда в жизни!

— Если ты это сделаешь, то я, может быть, развяжу тебе руки, прежде чем ты прыгнешь. Говори! Либо это, либо признавайся в том, что ты говорила с Андерсом или Эльвирой.

— Я с ними не говорила.

— Тогда — слова!

«Говорилка» по-прежнему сидела у нее в памяти. Странное заявление, которое произносили, прежде чем прыгнуть со скалы, прося море очистить их от грехов.

София заплакала, но слезы смывало солеными брызгами.

— Хочу оставить свое предательство в глубинах и подняться к поверхности чистой и преданной, — пробормотала она.

— Громче! Кричи! Выкрикни это над морем!

София выкрикнула слова. Прижалась спиной к Освальду, пытаясь оттеснить его от края. Но он обхватил ее обеими руками, крепко сжал и толкнул обратно. Потом внезапно ослабил хватку, положил одну руку ей под колени, а второй обхватил за спину, рывком подняв ее на руки. Сделал пару шагов вперед и встал на самом краю утеса, держа свою жертву над морем. От внезапной потери веса тела у Софии закружилась голова. Мелькнула дикая мысль, что он, возможно, уже отпустил ее, и сейчас она беспомощно падает вниз. Но тут Освальд сделал пару шагов назад, и София поняла, что он все еще держит ее.

— Ты говорила с кем-нибудь? — крикнул он, перекрикивая море и ветер.

— Нет, клянусь, нет!

— Ты же ведьма, ты не утонешь!

— Пожалуйста! Я сделаю все, что угодно!

Он сделал еще пару шагов назад и пошатнулся под сильным порывом ветра. На мгновение София подумала, что он ее уронит, но Освальд удержал равновесие и пошел обратно к ложбине перед скалой. Там он поставил Софию на ноги, так чтобы она стояла перед ним, схватил ее за волосы и притянул ее лицо совсем близко к своему.

— Теперь ты знаешь, как тонка граница между жизнью и смертью. Вопрос только в том, в чьих руках власть. С этого момента ты будешь меня слушаться. Раздвигать ноги, когда я того захочу. Целовать мне руки и обращаться ко мне «сэр», как и все остальные. Обещаешь?

София энергично закивала.

— Отлично. Тогда пошли домой. Поспи и подумай об этом маленьком уроке.

По пути назад он молчал. Раздраженно подталкивал ее вперед, когда ему казалось, что она идет слишком медленно. От страха, что Освальд вдруг передумает, у нее снова потекли слезы. Она наступила на что-то острое. В пятке пульсировала боль — казалось, с нее целиком содрали кожу. Но София не решалась ничего сказать. Холода она больше не ощущала; тело закоченело, стало похожим на замерзшую деревяшку, но девушке удавалось каким-то образом двигаться вперед.

Когда они вошли в маленькую калитку, Освальд остановился и притянул Софию к себе, так что она оказалась спиной к его животу. В штанах у него торчал твердый бугорок — он все еще пребывал в возбуждении после сцены у моря.

— Ты хороша, София, ты знаешь об этом? — прошептал Освальд. — Не такая узенькая, как четырнадцатилетняя девочка, но все же хороша… И, раз уж мы об этом заговорили, у тебя восхитительная попка.

София до боли вжала ногти в ладони, судорожно борясь с желанием повернуться и плюнуть ему в лицо.

Освальд высвободил одну руку. Сперва ей показалось, что он собирается стянуть с нее трусики, но потом поняла, что Освальд отломил ветку от дерева. Повернувшись, вставил ветку в замочную скважину на калитке и пробормотал:

— Вот так, чтобы ни одна тварь не проникла внутрь.

В гравии на дворе играли первые лучи солнца. Роса охлаждала окровавленные ступни Софии, когда они шли по газону, но одной ноги она уже не чувствовала. Кончики пальцев тоже отнялись. Из будки торчало что-то странное… чьи-то ноги? София отвела взгляд, убежденная, что у нее начались галлюцинации. Ей хотелось только одного — войти в усадьбу и вернуться в свою каморку. Никогда еще ей не хотелось чего-либо так сильно. Еще есть время, если он пойдет и ляжет спать.

«Боже милосердный, сделай так, чтобы он пошел и лег».

Освальд развязал ей руки, только когда они вошли в подвал. По-прежнему горел свет. Софию окатила волна тепла. На краткое мгновение мир снова стал спокойным, мягким и тихим. От облегчения она чуть не разрыдалась.

— Ну вот, поспим несколько часов, — сказал Освальд мягким голосом. — Надеюсь, ты ждешь завтрашнего дня с таким же нетерпением, что и я.

— Нет… — она прикусила язык. — Я хотела сказать — да.

— Да — что?

— Да, сэр.

Небо над усадьбой потемнело; собирались серые свинцовые тучи, предвещая грозу. Стояла тишина. Симон буквально ощущал, что персонал покинул территорию, но в будке охранников горел свет. Он остановился и набрал собственный номер. Якоб ответил тут же, приглушенным голосом, словно не знал, как отвечают на телефонный звонок.

— Ты на месте? — спросил Симон.

— Я иду. Ты отвлечешь охранника?

— Да, но ты должен впустить Беньямина. Он придет со стороны леса. Когда вы вытащите Софию, я тоже приду. Оставь калитку открытой.

Якоб снова что-то пробормотал, тяжело дыша в телефонную трубку. Он был в напряжении, как и Симон.

По пути сюда лицо Беньямина совершенно утратило цвет. При виде фасада усадьбы он и вовсе струсил. Но Симон шагал вперед, сказав Беньямину, чтобы тот взял себя в руки.

Бенни, сидевший в будке, при виде Симона сделал удивленное лицо.

— Что ты тут делаешь?

— Короче, я располагаю кое-какой информацией о Софии, если тебе интересно.

Вид у Бенни стал скорее растерянный, чем заинтересованный.

— Да, а что такое?

В эту самую секунду Симон ощутил, как в кармане у него вибрирует мобильник. На дисплее телефона Инги Херманссон появилось его собственное имя.

— Извини, я должен ответить, — проговорил он, вышел и встал в лесочке, чтобы Бенни его не слышал.

— Калитка, — раздался запыхавшийся голос Якоба. — В замке что-то застряло. Не могу вытащить… Времени нет, проклятье! Что мне делать?

На заднем плане слышался голос Беньямина — поток ругательств.

— Черт, надо спешить!

Симон подумал о Софии в подвале. О том, что весь персонал услали. Освальд наверняка все это тщательно спланировал. Как и все остальное, что он делал. Может быть, он уже спустился к ней… Вдруг они опоздали?

— Сбегай к теплице и принеси лестницу, — сказал он Якобу. — Там есть ствол березы, который Беньямин может прислонить к стене и залезть на стену. Но ты должен помочь ему спуститься, чтобы не врубилась сигнализация.

Симон покосился на Бенни, но тот сидел и читал газету, глубоко погрузившись в текст. Цейтнот давил на психику. И тут у Симона возникла безумная идея. Он достал из кармана брюк карточку с телефоном Освальда и негнущимися пальцами набрал его. Снова покосился на Бенни, который продолжал читать. Освальд ответил раздраженным и сухим «алло». Симон максимально изменил голос, стараясь изображать стокгольмское произношение.

— Я имею честь говорить с Францем Освальдом фон Бэренстеном?

— Да, кто это? — Голос у Освальда звучал вяло, словно он только что проснулся.

— Меня зовут Петер Юнгман, я звоню по заданию журнала GQ. Как вы, вероятно, знаете, на июль у нас запланирована статья о самом элегантном мужчине Швеции. Собственно, мы подумали о вас…

— Как тебе удалось раздобыть мой личный номер?

— Должен признаться, это оказалось нелегко, но мы подумали, что вы заинтересуетесь.

Голос Освальда изменился, зазвучал мягко и обаятельно.

— Так-так… Честно говоря, мне очень лестно. Но что все это означает в практическом плане?

Уголком глаза Симон заметил Беньямина, спрыгнувшего со стены, а потом и Якоба; они побежали через двор к усадьбе. Сигнализация не сработала. Вокруг было тихо, как в могиле, а Бенни по-прежнему сидел и читал, задумчиво ковыряя в носу.

— Мы должны сделать с вами интервью… — продолжал Симон.

Но тут связь прервалась. Он так и не узнает, что же в тот момент произошло. Возможно, Освальд стоял у окна и заметил Беньямина и Якоба. Или же разговор вызвал у него подозрения, так что он сбросил звонок Симона. В любом случае надо было сильно торопиться.

Симон кинулся бежать. Он пронесся по лесу к задней стороне каменной стены. Бутылка и зажигалка стучали друг о друга в кармане. Ветки и еловые лапы хлестали его по лицу. Глазами он искал березовое бревно. Обнаружил его прислоненным к стене, схватился за ветку и подтянулся. Встал в полный рост на стене, покачнулся, но ему все же удалось не задеть колючую проволоку. Он нащупал лестницу на другой стороне и быстро спустился вниз. Беньямин и Якоб сидели на корточках возле подвального окна, сбивая замок. Симон подбежал к ним, судорожно сжимая в кармане бутылку.

Теперь из подвала раздался голос Софии, которая умоляла их поторопиться. Она то кричала, то плакала.

Хрустнуло дерево, и висячий замок слетел.

Ей нельзя было спать, но это оказалось нетрудно — нервы напряглись до предела. Никогда еще София не была настолько собранна. Она сидела с прямой спиной на постели и ждала, на пике всех чувств, с гнетущим опасением, что что-то может пойти не так. Наконец по изменившемуся холодному свету она поняла, что наступило утро. Со двора донесся гул голосов. Ей стало любопытно, но София решила не возиться с лестницей. Вместо этого подтянула стул, стоявший у двери, посмотрела вверх и увидела кусочек двора. Кто-то беседовал с охранником. Женщина с гигантской коляской. Это была Эльвира, но ее почти невозможно было узнать. Она была одета в бесформенный плащ, волосы схвачены в небрежный хвост, а лицо казалось таким белым, что словно светилось отражением бледного неба. С такого странного ракурса она скорее походила на тетку среднего возраста. Охранник проговорил что-то вроде «подвезу тебя до парома», и оба они исчезли из виду.

София вспомнила Эльвиру, какой та была раньше. Решительно настроенная бороться. Убийственно красивая. Она вспомнила ту Эльвиру, которая лежала на диване в квартирке Софии с большим животом, веселясь по поводу того, как они прижали Освальда в своем блоге. Тогда в ней было столько жизни… Теперь она казалась каменной. Хотя за внешней веселостью у Эльвиры всегда скрывался налет скорби. Ей всего пятнадцать, будущее разбито, и никакого торжества справедливости впереди не наблюдается.

«Не только мою жизнь спустили в унитаз, — подумала София. — Тут речь не только обо мне. Он может появиться в любой момент. И все испортить».

Снаружи стало тихо. Она вглядывалась в окно, но видела только пустой газон. И все больше начинала сомневаться, что они смогут вытащить ее через окно. По спине пробежал ручеек холодного пота. Что, если она застрянет на полпути — одна половина на небе, а другая в аду?

София слезла со стула. В ней начало зреть решение. Невероятный план — настолько дерзкий, что сознание блокировало его. Но он возвращался и принимал конкретные очертания.

Она подтянула стул к двери, которая выглядела такой тяжелой, словно вела в усыпальницу. Потребуется немало сил, чтобы высадить такую. Вставила ножку стула в ручку двери, чтобы ее нельзя было открыть. Пошла в кладовку и приволокла лестницу. Движения получались резкие, дыхание звучало как-то странно. Лестница не желала раскладываться. «Гребаная лестница!» В бешенстве София стала бить по ней ногой, представляя себе, что бьет Освальда (и испытала при этом большое удовольствие), пока та не поддалась. Но сразу же появилась другая мысль, темная и опасная.

В ее сознании отпечатался предмет, стоявший в кладовке. Даже два предмета. Две канистры с бензином, какой используют для газонокосилок, задвинутые в угол и покрытые толстым слоем пыли. София вытащила их и поставила посреди комнаты. От этого зрелища сердце подскочило у нее в груди. За одно мгновение она почувствовала, как в ней произошло полное перепрограммирование. Нервозность улетучилась, осталась лишь хладнокровная отрешенность. В теле осталась только часть нее; другая часть наблюдала со стороны, как София движется по комнате.

Движения ее были методичны; тело — словно машинка на дистанционном управлении в компьютерной игре, отвечавшая на различные команды. Она механически выполняла различные задачи: съела сухой бутерброд, который с трудом разжевала, но все же доела и запила водой. Надела платье, а сверху натянула футболку. Надела на ноги туфли.

Тем временем канистры с бензином стояли посреди комнаты, ожидая своего часа.

Но вот послышался гул голосов персонала, собравшегося во дворе. Резкий, высокомерный голос. Перекличка.

Скоро. Скоро появятся Беньямин и Симон.

Пожалуйста, дорогие мои, поторопитесь!

Взяв семейную хронику, лежавшую у кровати, София засунула ее под одежду, закрепив под лифчиком и облегающим платьем.

Теперь она слышала, как персонал движется по двору — казалось, они маршируют.

София снова подошла к канистрам, взяла их обеими руками, ощутив их тяжесть. Задумалась, какую площадь ими можно залить. Подумала, что собирается сделать нечто совершенно безумное, однако ощутила удивительное спокойствие.

Потом она открыла первую канистру, вдохнула запах бензина — такой сильный, что это придало ей бодрости, — и начала разливать жидкость по полу, медленно и аккуратно. Открыла вторую канистру, забрызгала бензином стены — так высоко, как смогла достать. Теперь в комнате пахло хуже, чем на заправке. София испугалась, что потеряет сознание от этого запаха, и мысленно молила, чтобы ее друзья пришли поскорее.

Время, казалось, встало. Она присела на кровать. Больше делать было нечего, только ждать. А ждать София не очень умела. Внезапная мысль поразила ее, как молния. Спички! Она кинулась в кладовку и принялась искать. Копалась, раскидывая все как попало, ругаясь себе под нос. Зажигалка обнаружилась на дне ведра. София нажала на кнопку, и появился крошечный огонек. Зажигалку она засунула в чашку лифчика. Затем скомкала кусок бумаги, лежавший на полке, и засунула в другую чашку.

Изнутри дома со стороны лестницы послышался стук. София замерла, но все снова стихло. Тут раздался другой звук — со стороны подвального окна. Словно постукивание молотком. Снова стук, со стороны дома. Эти два звука, словно две силы, внутренняя и внешняя, разрывали ее на части.

София кинулась к лестнице. Прижала книгу к груди, убедившись, что та держится крепко. За стеклом показалось лицо. Они пришли! Они действительно пришли за ней! Теперь она поняла: звук снаружи раздавался, когда они сбивали замок. А теперь последовал резкий нетерпеливый стук в окно. Тело начало неконтролируемо дрожать. Руки вспотели, чуть не соскальзывая с перекладин лестницы.

За спиной раздался звук дверной ручки, за которую дернули. София рефлекторно замерла. Нетерпеливое подергивание за ручку, удары в дверь, голос Освальда, оравший:

— София! Открой, черт тебя подери! Я вышибу дверь!

Стул, вставленный в ручку, заскрипел, словно в любую секунду был готов сдаться и развалиться.

— Открой, чертова шлюха!

София вцепилась в перекладину, подтянулась и оказалась на уровне окна. Завозилась с крючком. Когда ей удалось снять его, окно широко распахнулось. Она услышала свой собственный надрывный голос: «Скорее! Помогите мне!» Не увидела лиц снаружи, только руки, протянувшиеся к ней сверху, и свои, тянущиеся вверх, как дерево тянется ветками к солнцу.

София почувствовала, как ее подняли и вытащили в окно. Живот обнажился, оцарапался о подоконник, но она не чувствовала боли. Ее слух был болезненно напряжен: Освальд колотил в дверь, словно молотком по стальному листу. Он совсем обезумел, выкрикивая ужасные проклятия. Когда ноги коснулись земли, София закричала в голос. Совсем рядом появилось лицо Беньямина. Он стоял перед ней, как во сне; затем притянул ее к себе. Рядом стоял Симон.

— Подождите, я должна кое-что сделать, — выдавила София и засунула руку под платье, пытаясь нащупать в лифчике зажигалку.

Но Беньямин, еще крепче прижав ее к себе и держа ее руки, крикнул Симону:

— Зажигай к чертовой бабушке! Охранник идет!

Раздался звук заводимого мотоцикла. Симон вытащил из кармана куртки бутылку. Словно в тумане, София видела, как он поджигает тряпку, торчавшую из горлышка бутылки. Только когда та уже летела в окно, она поняла. И закричала:

— Бегите, бегите! Я разлила там бензин…

Голос звучал странно, словно принадлежал кому-то другому.

Раздался звук разбиваемой бутылки. Они уже повернулись к усадьбе спиной и побежали прочь. И тут раздался взрыв. За ним последовали громкий хруст, треск и шипение, превратившие подвал в огненный ад.

Они бежали, забыв обо всем, пока не достигли стены и лестницы, прислоненной к ней.

Сбоку донесся голос Якоба:

— Я должен открыть загон для животных. Я вас догоню.

За спиной слышались злые окрики, но беглецы не оборачивались.

Они вскарабкались по лестнице. Сперва Беньямин, потом Симон, который протянул руку и втащил ее наверх, на стену. Завывала сирена. София, спрыгнув, больно стукнулась о землю. Беньямин схватил ее за руку и потянул за собой.

Они неслись по тропкам через лес. С серого мрачного неба лился тихий дождь, намочив их лица. За время, проведенное в подвале, тело Софии стало вялым, но она заставляла себя двигаться вперед, напрягая все мышцы. Сердце колотилось, в легких жгло. Снова пробудилась боль в пятке — от каждого шага по телу распространялась острая боль. София споткнулась о корень, но поднялась и побежала дальше. Беньямин схватил ее за руку и снова потянул ее за собой. С другой стороны появился Симон и подхватил ее за другую руку. Они почти несли ее по воздуху. Показалась низина, а потом и море, расстилавшееся как серое, покрытое пеной одеяло. Симон подхватил Софию на руки и снес вниз по склону.

Словно из ниоткуда возникла моторная лодка, причаленная у скал. Симон помог Софии забраться на борт. Когда он отпустил ее, Софию охватило сильное головокружение. Казалось, вся кровь отлила от головы и прилила к ногам.

Она упала на дно лодки. Почувствовала руки Беньямина, обнимающие ее. Он качал ее, как утешают ребенка.

Теперь их догнал и Якоб.

— Все тихо, они нас не преследуют — пытаются погасить пожар.

София еще ни разу не обернулась. Только когда лодка отчалила, увидела столб дыма, поднимавшийся над усадьбой. Языки пламени лизали небо. Ветер нес по серому небу клочки пепла.

Со стороны усадьбы донесся еще один взрыв. Они уже пересекали залив. Эдвин Бьёрк вел маленькую моторную лодку быстро; ее нос рассекал воду, которая каскадами обрушивалась на пассажиров. Лодка прыгала на волнах, и они то и дело взлетали в воздух.

— Симон, что было в бутылке? Горит, как черт-те что! — крикнул Беньямин.

Симон растерянно почесал голову.

— Это все я, — сказала София. — Я разлила в подвале бензин. Везде. На пол и на стены.

Она по-прежнему цеплялась за Беньямина, не в силах заставить себя разжать руки.

Симон кинул на Софию странный взгляд; Якоб смотрел на нее, открыв рот. От Эдвина Бьёрка, стоявшего у штурвала, виднелся лишь затылок.

— Что ты такое говоришь? — воскликнул Беньямин. — Ты что, совсем спятила?

— Да, я спятила. — Глаза обжигали злые слезы. — Он бил и насиловал меня. Сегодня он намеревался заниматься со мной сексом с удушением. А ты как думал, что он там со мной в подвале делал — в «Монополию» играл?

Софии казалось, что она не до конца переместилась в лодку, что каким-то загадочным образом все еще висит в воздухе. Словно подвал тянул к ней свои щупальца, пытаясь утянуть ее обратно. Но они одно за другим отпадали по мере того, как расстояние до острова увеличивалось.

Беньямин отодвинул ее от себя и всхлипнул, чуть не плача.

— Проклятие! Проклятие! Я же не знал…

Они снова обнялись — скорее для того, чтобы не видеть слезы друг друга. София прижалась лицом к его рубашке. Вдохнула запах его пота. Почувствовала, как его сердце стучит под ребрами. И только когда небеса разверзлись и целый каскад дождевых струй обрушился на беглецов, смывая их слезы, она решилась разомкнуть объятия и снова взглянуть на Беньямина.

Что-то должно было стоять между ними: ревность, боль или, по крайней мере, некая неловкость после всего того времени, которое они провели врозь. Но перед собой София видела того Беньямина, каким он был всегда: большого, спокойного и надежного. Капли дождя висели на его длинных ресницах, в уголок рта стекала струйка воды.

— Чертову негодяю это с рук не сойдет, — произнес он. — Мы засадим его по полной программе!

— Мне не нужно сочувствие, — пробормотала София. — Пока даже не хочу об этом говорить. Когда вы пришли, он как раз пытался вышибить дверь — просто чтобы ты знал.

— А вдруг мы его убили? — испуганно проговорил Якоб.

— Не убили. Стены там каменные, а пол на первом этаже деревянный. Пожар пойдет вверх, — ответила София.

— То, что она говорит по поводу конструкции усадьбы, — все верно, — крикнул из рубки Эдвин Бьёрк. — Но я все же надеюсь, что он сдохнет.

Симон и Якоб сели. Симон начал посмеиваться.

— Черт возьми, Симон, — пробормотал Беньямин. — Не смейся таким жутким смехом. Это он может нас засадить. Ведь нас видел охранник.

— Не может, — ответил Симон.

— Почему?

— Нас там не было. У Софии стопроцентное алиби, об этом Освальд лично позаботился. Якоб сбежал сегодня утром и прятался у Эдвина; Эльза пробыла с ним весь день. Беньямин не был на пароме, это подтвердит Эдвин. А я — простой крестьянин, который торчал задницей кверху и копался в земле. Это сможет подтвердить Инга Херманссон.

— Есть один человек, который знает, что я была здесь, — сказала София. — Этот негодяй Маттиас, с которым я познакомилась в Сан-Франциско и который взломал мою почту.

— Он может во всем признаться, — проговорил Беньямин.

— Еще чего, — возразил Симон. — Ты ведь не думаешь, что он признается в том, что похитил Софию, взломал ее компьютер и все остальное. Такие, как этот Маттиас, — пешки в чужой игре. И теперь он попал в трудное положение. Он, конечно, идиотский клон Освальда, но не полный дурак. С ним обязательно надо будет связаться, когда мы доберемся до места. Он нам еще пригодится.

Беньямин издал безрадостный смешок.

— Симон, ты гений. Но теперь, София, ты должна подать на Освальда заявление об изнасиловании.

София поморщилась. От одной мысли, что ей придется снова стоять в зале суда, видя наглую ухмылку Освальда, она ощутила глубочайшее отвращение.

— Не собираюсь. Он уже изнасиловал Эльвиру, которой было четырнадцать лет, и за это ему дали полтора года отдыха, во время которого он написал свою идиотскую книгу. Пусть лучше все так и будет, пусть все дерьмо сгорит к чертям.

С острова теперь доносился вой сирен, там мелькали вращающиеся синие огни. София прижала к животу хронику. Просто чудо, что она не потеряла ее во время бегства! Частью души София все еще оставалась в подвале, но постепенно наполнялась внутренним покоем.

Перед ними простиралось море. Дождь прекратился. Влажный воздух легко вдыхался, гладил горящие щеки Софии. Ветер трепал волосы беглецов. Ей послышался голос Сигрид фон Бэренстен: «Теперь этот дьявол получит по заслугам».

В голове у нее начал складываться план — сценарий, вызывающий у нее чувство внутреннего триумфа, хотя она не могла отделаться от опасения, что Освальд и на этот раз выйдет сухим из воды, ведь ему всегда удавалось вывернуться. Но тут ей в голову пришла головокружительная мысль. Все кости домино легли на свои места. Ворота широко распахнулись. София почувствовала, что невольно улыбается.

Все оказалось так просто…

Они уже почти достигли порта. Временами ей приходилось напоминать себе, что все это происходит на самом деле. Твердое дно лодки, горячие объятия Беньямина, темное небо над ними. Предстояло многое сделать. Она думала о том, как вернет свой почтовый ящик, прижмет Маттиаса; каково будет снова встретиться с родителями, где взять одежду — а еще что она на самом деле жутко проголодалась.

И еще подумала, сможет ли расстаться с Симоном, который сидел напротив, нежно глядя на нее.

Внутри ее разливалось теплое чувство нежности. Симон рассмеялся.

— Черт, до чего же это было круто!

По другую сторону залива виднелся пожар — словно красный шар на темном небе, словно ранний закат.

«Даже жаль, что прекрасная старая усадьба сгорела», — подумала София.

— Но ведь меня там не было, — пробормотала она себе под нос.

Старший инспектор полиции Титус Берг опускает жалюзи в комнате для допросов, медленно и задумчиво поправляет их. Солнца за окном не видать. Он просто хочет показать этому Освальду, кто здесь хозяин.

На старости лет Берг сделался немного угрюмым и ворчливым. Но это делает его еще лучше в роли следователя, проводящего допросы. И теперь этот крепкий орешек Освальд будет разгрызен, ибо давно пора.

Тот держится раздраженно и нетерпеливо с первой минуты, как вошел в помещение. От него буквально идет дым. «Алчность, — думает Берг. — Вот что она делает с людьми. Странное дело — люди никак не могут насытиться деньгами…» Теперь Освальд сидит напротив Берга и сердито смотрит на него. То, что одна его бровь практически полностью сгорела, создает забавный эффект на его симметричном лице. Весь его облик говорит о том, что он привык подминать других под себя.

— Не пора ли начать? — раздраженно спрашивает он.

— Я как раз хотел спросить тебя о том же самом. Не пора ли тебе рассказать, что же на самом деле произошло на Западном Туманном острове? Нам известно, что пожар возник в результате поджога. Там находились в тот момент только ты и охранник. Охранник подтверждает твою историю, но в ней есть одна проблема.

— Какая же?

— Что она от начала и до конца лживая.

— Я уже сказал: их была целая группа, они пришли и подожгли усадьбу. Беньямин и Симон, Якоб, который работал у нас в хлеву, и еще эта шлюха София Бауман.

— Попрошу выбирать выражения, — сухо проговорил Берг. — От такого религиозного человека, как ты…

— Я не какой-нибудь дурацкий пастор. Вы можете меня послушать?

Голос Освальда дрожит. Он вот-вот потеряет над собой контроль.

Берг устремляет на него проницательный взгляд. Освальд не отводит глаза.

— Тебе прекрасно известно, как и мне, что у этих людей стопроцентное алиби. София Бауман находилась в Копенгагене, направляясь домой в Лунд. Ты ведь не хочешь сказать, что она протянула длинную руку и подожгла твою усадьбу оттуда?

— Но ведь она находилась в усадьбе! Я ведь сказал вам, чтобы вы поговорили с Маттиасом Виландером, но вы этого наверняка не сделали.

— Да нет, мы с ним побеседовали. С ним и с Бауман, вместе. Красивая парочка, хотя они и решили расстаться. Как бы то ни было, они развлекались в Париже и вернулись домой через сутки после пожара. Мы проверили это, поговорив с персоналом отеля, в котором они жили.

— Это неправда! — прерывает его Освальд. — Маттиас работает на меня. Это какое-то недоразумение. Он ведь живет в моей квартире, черт подери!

— Да-да, нам это известно. Но, похоже, еще один человек решил от тебя сбежать. Маттиас говорит, что устал от твоего высокомерия. Встретив Софию Бауман, он многое переосмыслил.

Взгляд Освальда зло мечется по комнате.

— София Бауман — преступница. Она обманула его — вы что, не понимаете, что все это заговор?

Берг качает головой.

— Ты не мог бы перестать без конца говорить о Софии Бауман? Должен сказать, что ты производишь впечатление человека, слегка зацикленного на ней.

В этот самый момент Берг видит изменение в настроении Освальда — или это всего лишь предчувствие. В надменном фасаде образуется трещина. Что-то сломалось, почти незаметно, но воздух между ними вибрирует. Бергу доводилось ощущать нечто похожее во время других допросов, видеть страх в глазах допрашиваемого, когда тот осознает, что попался в ловушку. Ему кажется или же Освальд побледнел, несмотря на свой фальшивый загар? Похоже, он на грани срыва — а Бергу только этого и нужно.

— Хочешь знать, что я думаю?

— Нет, откуда я могу это знать?

Теперь Освальд кричит. В уголках рта образовались мелкие пузырьки пены. На виске пульсирует жилка.

— Я думаю, ты испытываешь неприязнь к этим людям, потому что они покинули твою секту. Я побеседовал с ними, со всеми. Исключительно приятные молодые люди. Нечасто встретишь таких открытых и честных людей. Им повезло, что они ушли, когда представился шанс.

Освальд подается вперед через стол. На мгновение Бергу кажется, что тот сейчас вскочит и ударит его.

Инспектор встает. Ему незачем ввязываться в драку с Освальдом. По крайней мере, пока. Он касается пальцами папки, лежащей на столе, — документы от страховой компании.

— На какую сумму застрахована недвижимость на острове?

— Вам это известно.

— Куча денег, не так ли? Но, честно говоря, я не понимаю, зачем ты пошел на такой риск. У тебя уже больше денег, чем тебе нужно. Почему деятели типа тебя страдают такой алчностью? Страховая компания, конечно же, живо заинтересуется этим делом.

Освальд вскакивает так резко, что стул с грохотом падает на пол.

— Черт бы тебя побрал! — выкрикивает он. Разворачивается и выходит из кабинета, захлопнув за собой дверь.

Берг вздыхает. Освальд далеко не уйдет. Снаружи за дверью стоят два охранника.

Слушая голоса за дверью, звучащие на повышенных тонах, Берг думает о жизни, которая его ждет. Это дело станет прекрасным завершением его карьеры. Просто чудо, что оно попало ему на стол перед самым выходом на пенсию. СМИ будут сопровождать процесс с пеной у рта. И одно ясно — на этот раз этот Освальд так легко не отделается.

Открывается дверь, охранники вводят хмурого Освальда и заставляют его сесть на стул.

«Все будет отлично, — думает Берг. — Просто отлично».

Все персонажи и события в этой книге вымышленные. Франц Освальд, Западный Туманный остров и «Виа Терра» — плод моей фантазии. Однако я, разумеется, вдохновлялась своей собственной двадцатипятилетней историей жизни в секте, а также событиями после выхода из нее.

Я позволила себе небольшие вольности при описании университетской библиотеки в Лунде и исправительного учреждения Скугоме. Описанные там персонажи в реальности не существуют.

Надеюсь, мой рассказ может способствовать лучшему пониманию того, как может выглядеть жизнь человека, вышедшего из секты. Секты и религиозные объединения — не единственные группы, из которых иногда приходится сбегать. Сектантская ментальность, когда один человек подчиняет себе группу или другого человека, встречается повсюду в обществе — в деструктивных отношениях, в ситуациях буллинга или при диктаторском режиме.

Для того чтобы залечить раны после такой жизни, требуется время. Но это возможно, и никогда не поздно создать для себя новую жизнь на свободе.

Спасибо всем, кто помогал, поддерживал и ободрял меня, пока я писала свои книги о секте с Туманного острова.

Моим потрясающим родителям, моему сыну Джону и его родным в США.

Моему мужу Дану, которого я мучила каждой страницей, да еще и не по одному разу.

Анн-Катрин Шёльд Пильбак, моей наставнице, знатоку языка и другу, которая верит в эти книги не меньше, чем я. Иногда больше.

Первым читателям этой книги Юхану Циллену и Бритте Ларссон.

Юнасу Орнстейну, который с самого начала подбадривал меня и уговаривал рискнуть.

Улле Маклин в исправительном учреждении Скугоме, которая провела меня по учреждению, без устали отвечая на мои вопросы.

Эве Шёльд, которая научила меня лучше понимать шведскую правовую систему.

Всем моим друзьям, помогавшим мне спасать людей, подвергшихся насилию в сектах, — Анне Линдман, Хокану Ярво, Нооми Андемарк и другим. И огромное спасибо всем покинувшим секту в США — моим прежним коллегам, которые вынесли бесконечную массу преследований, но не дали заткнуть себе рот.

Всем читателям, которые откликнулись с вопросами, мнениями и поддержкой.

Другим писателям, которые давали советы и поддерживали меня: Йенни Рогнебю, Эмили Шеп, Элизабет Актеус Рекс, Каролине Эрикссон, Туве Альстердаль, Ребекке Аден и многим другим.

Марие Энгберг и Эдит Энгберг в литературном агентстве «Энгберг» за поддержку и помощь.

Спасибо моему первому издателю, Фриде Русесунд, вложившей много труда в эту рукопись.

И большое спасибо моему новому издательству «Форум»: Карин Линге Норд и Лиза Юнасдоттер Нильссон, вы волшебницы!

Отдельное спасибо Юханне Рюдегрен за прекрасную редактуру этого издания.

Вид компрессионных чулок.

Мадде — сокращение от имени Мадлен.

Сучка-адвокат из ада (англ.).

Сиена — природный железоокисный желто-коричневый пигмент, издавна использующийся при создании коричневой краски.

Hushmail — популярный сервис безопасной электронной почты с шифрованием.

Maveric (англ.) — бродяга, скиталец.

SVT-play — канал с записями программ шведского телевидения, который можно смотреть, находясь за границей.

Аэропорт в Копенгагене.

Аэропорт в Гётеборге.