Каждый новый сезон приносит с собой дождь.

Нет, не так. Думаю, слово «новый» тут не подходит.

Каждый следующий сезон. Каждый следующий сезон приносит с собой дождь. По крайней мере, в этом городе.

Но это нельзя назвать резкой переменой; дождь постепенно размывает границу между старым сезоном и новым — с каждым ливнем следующий сезон лениво наступает, словно нехотя извиняясь перед предшественником.

Здесь дождь всегда приходит с моря.

Так мне казалось в детстве.

Сейчас от моря нас отделяют новые многоэтажные дома, а раньше ты всегда мог взглянуть на него, стоило только забраться на возвышенность. Рассерженные дождевые тучи, напитанные жарким воздухом, наступают, готовые обрушить свою тяжелую ношу на берег.

Переехав, я с удивлением обнаружила, что в регионе Канто[4] ветер, наоборот, дует с суши. По ту сторону нет ощущения господства океана. Даже приближаясь к кромке воды, запаха не учуять — жар и запахи с суши сбегают в океан. Города раскрываются ему навстречу. Горизонт же всегда удаляется от смотрящего, неподвижный, словно картина в раме.

Здесь же море отнюдь не освежает, не приносит ощущения легкости или свободы. И горизонт всегда слишком близко, словно ждет шанса кинуться на сушу. Кажется, море пристально следит за тобой, и, стоит только отвернуться, оно обрушится на тебя.

Сегодня жарко, не правда ли?

Жара так давит… Словно весь город заперт в гигантской пароварке. Жара не дает продохнуть. Она лишает сил гораздо быстрее, чем кажется.

Еще в детстве лето было для меня невыносимым. Аппетита совсем не было, от жары кусок в горло не лез. К концу летних каникул мой рацион мог состоять лишь из ячменного чая и холодной лапши сомэн[5]. На всех летних фотографиях я худая, одни глаза! И сейчас от долгой ходьбы по асфальту еле ноги переставляю. Теперь, когда дома есть кондиционер, не так страшна жара, как перепад температуры, стоит выйти на улицу. Неужели и правда из-за глобального потепления лето с каждым годом становится все длиннее?

Давно я тут не была…

Я жила здесь всего-то четыре года, во времена учебы в начальной школе. Переехала сюда весной во втором классе, а весной в шестом моя семья уехала в Нагано.

Ах да, конечно, потом я еще год потратила в разъездах туда-сюда, жила то здесь, то в Токио…

Взяли с собой зонт? Даже в путеводителе сказано обязательно его прихватить. Да, сейчас ясно, но никогда не скажешь, надолго ли.

Как же жарко… Эти жара и влажность вытягивают силу из всего живого. За облаками, словно тускло подсвеченными по периметру, не видно неба. Они опускаются так низко — кажется, протяни руку — и сможешь их коснуться. Значит, точно будет ливень. Не успеешь опомниться, как небо обрушится дождем на город и покроет его лужами. И зонт вряд ли спасет от мокрых плеч и лодыжек, уже только одно это легко наведет тоску. Сейчас мало кто носит резиновые сапоги. Я надевала их в детстве. Конечно, чтобы поиграть в лужах, специально прыгая в них обеими ногами и поднимая брызги, — кто же так не делал?

А вот снег здесь идет не так часто. Перед переездом мы какое-то время жили ближе к горе Фудзи, не то чтобы далеко отсюда, но снега там было хоть отбавляй. Тяжелого, мокрого снега. Слепленные из такого снега снежки бьют очень больно, а дверные перегородки фусума[6] за зиму промокают насквозь и затвердевают. Здесь такого снега не бывает.

И все же люди — очень странные существа. Как говорится, «опасность миновала — бог забыт»[7]. Стоит прийти летней жаре, как мы начинаем скучать по зимней стуже, словно забыв, как несколько месяцев назад город буквально утопал в снегу.

Как же все-таки жарко…

Планировка этого города не показалась вам странной?

Что скажете? В большинстве городов рядом с вокзалом всегда расположен старый торговый квартал. Разве что только позднее пристроили вокзал для синкансэнов[8] или экспрессов в аэропорт. Старые города всегда разрастаются в разные стороны от вокзала в центре. Но этот город другой. Непосредственно у вокзала есть лишь пара отелей, центр городской жизни с торговыми улочками от него удален.

Думаю, все столицы префектур выглядят одинаково. Прямо от вокзала всегда начинается главная дорога, зажатая между отелями и универмагами. Чуть дальше будут торговые улочки поменьше и кварталы развлечений, а затем — не особняком, но и не рядом — офисные и административные здания. А по другую сторону от вокзала рядами одинаковых холодных новостроек вас встречают бурно развивающиеся районы.

В детстве я никак не могла разобраться в устройстве этого города. Я знала, где найти нужную мне автобусную остановку, помнила ее окружение, но не могла собрать все воедино и составить общую картину.

Вы не против побродить наугад?

В других городах можно легко понять, где заканчивается центр. Сразу узнаешь спальный район или поля для посевов. Границу между ними и центром видно невооруженным глазом.

Но в этом городе очевидной границы нет. Пройди чуть дальше — и окажешься в районе чайных домов. Потом очнешься среди храмов и святилищ. Еще дальше — старые дома самурайских семей, затем административные здания, следом увеселительные заведения. Весь город словно наскоро слеплен из небольших разнородных кварталов, отдельных, но в то же время связанных воедино. Гуляя по нему, можно наблюдать за их временным сближением так же, как ученый наблюдает за синапсами нейронов[9]. Словно и нет никакого центра, лишь череда бесконечных районов, по которым движешься, не останавливаясь, как в китайских шашках[10].

Я люблю вот так бродить по старым городам. Люблю наблюдать за незнакомым местом и жизнью его обитателей. Когда обнаруживаешь ящик для молока на крыльце жилого дома или поблекшую эмалированную вывеску, прибитую к стене магазинчика, словно оказываешься в прошлом.

В этом городе так приятно бесцельно гулять. В крупных городах вроде Киото чувствуешь себя запертым в компьютерной игре с улицами, внушающими чувство беспомощности перед множеством пересечений и прямых линий. Возможно, дело в отсутствии перепада высот? Куда утомительнее идти по ровной поверхности без спусков и подъемов, всю дорогу не меняя темп и дыхание. Любой почувствует на себе тяжесть города.

Конечно же, на устройство этого города повлияли военные и исторические процессы.

На карте хорошо видно, как две реки с разных сторон как бы обнимают холм, на котором возвели старый город. Он с трех сторон защищен холмами, а с четвертой — океаном. Природная крепость. Говорят, сложно штурмовать вершину холма, пологие склоны которого изрезаны узкими дорогами. Старый план города легко разглядеть даже сейчас, ведь здесь не бывало крупных пожаров.

Давно я не слышала о крупных пожарах. Разве что от взрослых в детстве. Помню, они упоминали какое-то здание, которое «никогда не горело», или переспрашивали, «горел ли» какой-то дом. Тогда я этого не понимала, но речь, конечно, шла о пожарах из-за зажигательных бомб Второй мировой. Страшно представить, но нечто столь ужасное стало таким привычным, что разговоры о пожарах были частью обычных бесед между соседями.

Давно я здесь не бывала. Наверное, с экскурсии в младшей школе. Когда живешь рядом с туристической достопримечательностью, редко сам ее посещаешь. В середине лета, да еще и в полуденное время, посетителей почти нет — сейчас слишком жарко для туристических групп. Нам это только на руку, можно спокойно осмотреться. Зимой же туристы съезжаются сюда посмотреть на деревья и кусты в веревках юкицури[11], защищающих от холода и снега. Про это даже сюжеты для новостей снимают.

Все же этот парк неспроста зовут одним из трех главных парков Японии. Поражают его размер и масштаб, разнообразие видов, тщательный уход за ними. Зелень кажется дикой, прямо-таки первобытно могущественной.

Могущество — странное явление, не правда ли? Кому сейчас придет в голову создавать нечто столь грандиозное и абсурдное, как этот сад? Несомненно, это необыкновенное место. Прекрасная часть культурного наследия, объект национальной гордости, изысканное проявление японской духовности. Но, в конечном счете, это всего лишь сад, а не что-то жизненно необходимое — школа, посевное поле или акведук. Могущество, позволившее не только создать, но и сохранять этот великолепный сад сотни лет, за гранью понимания простых людей вроде нас с вами.

Да, часто мы оказываемся в плену обстоятельств, не поддающихся нашему пониманию. Становимся заложниками событий, развитие которых мы не можем предсказать. Конечно, это никому не под силу.

Как поступить человеку, столкнувшемуся с чем-то не доступным его пониманию? Отрицать, делая вид, что ничего не случилось? Злиться или обижаться? Печалиться? Или просто растеряться? Любая из этих реакций вполне объяснима.

Я же почти сразу после инцидента переехала в Нагано и, будучи ребенком, смогла начать все с чистого листа. Я действительно довольно быстро позабыла о случившемся.

Однако меня продолжало преследовать странное ощущение беспокойства, словно осадок, оставшийся где-то в глубине подсознания.

Я не боялась вспоминать о тех событиях. Все-таки я не была их непосредственным участником. Но, взрослея и наблюдая за несправедливостью мира, я все отчетливее ощущала, как беспокойство внутри меня просыпается, медленно поднимаясь с глубины на поверхность. Со временем это ощущение росло, крепло и все больше меня занимало.

Не помню, что в конце концов заставило меня однажды принять решение покончить с этим. Я осознала, что не смогу спокойно продолжить жить, если не избавлюсь от этого удушающего беспокойства.

Я много думала о том, как же вытащить на поверхность это укоренившееся во мне чувство.

Я думала. Я бесконечно много размышляла о том, чего не могла понять.

И я решилась провести расследование, пусть и ограниченное моими способностями и моим пониманием произошедшего.

Вот какой была моя реакция. Для меня это являлось единственным разумным выходом.

Результатом моего расследования и стал «Забытый фестиваль».

Здесь уже не слышно шума машин.

Машины сейчас повсюду, куда ни пойди. Почему вокруг всегда так много машин? Куда все направляются? Иногда я подолгу размышляю об этом. Напряженное дорожное движение в этом городе с узкими улицами вечно приводит к ужасным пробкам вокруг городской администрации.

Восхитительные криптомерии[12]. И сосны. Глубокая, насыщенная зелень, такая темная, что кажется черной. Зелень на грани с тьмой.

В такую жару даже вода в пруду выглядит тяжелой и застоявшейся.

Мы сейчас довольно высоко над уровнем моря. Представьте, какого труда раньше стоило добыть воду на такой высоте. Сейчас всем известно о принципе сифона[13] для доставки воды из реки у подножия холма наверх, но, глядя на этот пруд, я сразу думаю о тех несчастных ремесленниках, которых, по легенде, лишили жизни, чтобы сохранить эту технологию в тайне. Не знаю, правда ли это, но меня притягивает именно пугающая правдоподобность этой истории.

Страх — это приправа, заставляющая нас поверить в правдоподобность. Правильное его количество способно сделать любую историю правдивой.

Вот что еще я помню.

Сразу после инцидента все девчонки в моем классе стали этим заниматься. Как думаете, чем?

Засушенные цветы. Всех захватила мода засушивать цветы коммелины[14].

В тот день в стакане, которым преступник прижал письмо к столу, обнаружили цветок коммелины. Мои одноклассницы, все как одна, решили, что это оберег от зла. Они верили, что, если повсюду будут носить с собой закладку для книг с цветком на ней, то не станут следующей целью жестокого убийцы. Все бросились искать цветы коммелины. Для этого не было никаких логических оснований, но странных слухов в то время ходило много. Например, что цветок нужно было непременно высушить между страниц телефонного справочника или учебника по естествознанию, иначе эффекта не будет. А еще лучше завернуть цветы в газетный лист и спрятать кому-то под футон[15], да так, чтобы человек не заметил — это сулит большую удачу. Тогда же одноклассница, с которой мы дружили, с серьезным видом вручила мне такую закладку с цветком, пообещав, что со мной ничего не случится, пока она при мне.

Да, детей это развлекало. И не только их — взрослые тоже были взбудоражены.

Конечно, произошедшее потрясло всех вокруг. Как нечто столь ужасное могло произойти в городе, где мы жили? Все были охвачены необъяснимым ужасом. Страх распространился подобно пожару, люди боялись собственной тени. Мы жили словно в бредовом сне, день за днем испытывая ужасное напряжение — с таким редко сталкиваешься в обычной жизни. В моих воспоминаниях о том времени навсегда останется всеобщее чувство причастности к чему-то большому и важному.

Вот почему я выбрала слово «фестиваль». Таким было мое впечатление.

«Забытый фестиваль». Я знаю, что многие осудили меня за такое название для книги. Но, пусть она и основана на фактах и расследовании, это все же вымысел. В моей памяти это было своего рода фестивалем.

Литература факта? Мне не нравится этот термин. Как бы автор ни старался придерживаться правдивого изложения, само понятия факта иллюзорно. Ему доступен лишь его собственный взгляд на факты, а глаза тоже могут обманывать. Слух и осязание лгут не реже. Думаю, существует лишь разница между правдивым вымыслом и ложным, понимаете?

Как же жарко! Пот застилает глаза. Блуза вся промокла, как некрасиво!

Сейчас сразу и не скажешь, но эта часть сада отведена под деревья сакуры[16].

Сакура этим и необычна. Разве вы не узнаете другие деревья в любое время года? Легко отличить гинкго[17], камелию, клен или иву. А деревья сакуры словно перестают существовать, когда не цветут. Кажется, лишь на период цветения все вокруг вспоминают их название, а затем вновь забывают.

Каждый участок парка объединен какой-то одной темой. Когда-то давно это считалось бы тематическим парком, прямо как Диснейленд.

Здесь участок побольше; на нем кто-то решил собрать коллекцию необычных, редких вещей.

Думаю, идея заключалась в том, чтобы собрать редкие деревья и камни в одном месте. На ум приходит слово «необычность» — это синоним слов «оригинальность» или даже «странность».

Пусть это всего лишь мое личное мнение, но «необычность» для меня является важной частью японской культуры. Она допускает саму возможность увидеть красоту в чем-то несовершенном, порой даже неприятном.

Холодно наблюдать за чем-то отталкивающим, чтобы отметить красоту его формы, не осуждая. «Необычность» предполагает загадочность и экзотичность, некий фантастический, уродливо-комический стиль злой шутки, резкого пробуждения или отстраненного взгляда.

Я хотела написать книгу через призму этой необычности. До сих пор не могу ответить на вопрос, получилось ли.

Да, больше у меня нет желания писать. Меня называли писателем-однодневкой, но я с самого начала планировала написать лишь одну книгу. Шумиха, поднявшаяся после ее выпуска, застала меня врасплох. Но я знала, что если буду вести себя скромно и затаюсь, то вскоре все позабудут обо мне. Во времена без интернета было гораздо сложнее узнать личные данные автора, да и средства массовой информации отнеслись ко всему прохладно. У меня было несколько способов пережить то время.

Я действительно чувствую удовлетворение после написания этой книги. Никто не знает всей правды. Было ли правдой то, что я написала? Не знаю, никогда об этом не думала.

Чем я занимаюсь сейчас? Ничем особенным. Я — домохозяйка, занятая воспитанием дочери; та в этом году пошла в младшую школу. Хотелось бы выйти на работу, но в моем возрасте меня без какой-либо специальности вряд ли куда-то возьмут. Мой муж не читает книг, предпочитает просматривать газеты. Познакомились мы, уже когда шумиха вокруг дела утихла, потому он вообще не знает, что я написала книгу. Так даже лучше. Вряд ли он хоть раз замечал ее на нашей книжной полке.

Смотрите, с вершины холма можно как следует разглядеть! Раньше этот сад был частью замковых сооружений. Вон там гора Утацу, а там, у ее подножья, был увеселительный квартал.

В чем смысл моей жизни? Наверное, в том, чтобы увидеть, как моя дочь вырастет счастливым человеком.

Я никогда не мечтала о чем-то великом. Мне достаточно, чтобы наша семья была здорова и счастлива. Мирная, спокойная жизнь для нас троих. Кажется, нынче это становится все сложнее. Живя простой скромной жизнью, все равно рискуешь стать жертвой преступных действий или, например, заболеть из-за отравления. Привычный общественный уклад или бизнес-модель могут поменяться в мгновение ока — не успеешь оглянуться, как тебя погребет под огромной волной. Она поистине беспощадна! Она проносится, сметая все на своем пути, оставляя тебя с пустыми руками, несчастного и израненного.

Меня не захлестнуло волной. Она лишь промочила мне ноги. Но, несмотря на это, пока не дописала «Забытый фестиваль», я никак не могла избавиться от ее рокота и белой пены, особенно хорошо заметной в ночи.

После выхода книги я получала горы писем. Во многих меня критиковали, а в некоторых даже содержались угрозы. Но в основном это были письма сочувствия и поддержки. Меня захлестнуло ощущение, что сквозь строки этих писем сквозили растерянность и сомнение их авторов, тем больше уносимых волнами смятения, чем больше они пытались решить эту загадку. Письма помогли мне укрепиться в мысли, что с написанием книги работа для меня подошла к концу.

Нет, я совсем не это имела в виду. Конечно, на это не хватило бы и всей моей жизни, но веса этих писем было вполне достаточно, чтобы быть окончательно погребенной под ними.

А это известный каменный уличный фонарь котодзи в форме кобылки кото[18], он будто стоит на двух ножках. Его часто можно увидеть на открытках и в путеводителях.

С приходом зимы сосны здесь опутывают веревочные юкицури — их красота в геометрической правильности сходящихся у самой кромки неба идеально прямых линий.

В этом районе парка особенно много сосен и редких деревьев — воистину величественное зрелище.

Сад больше похож на доску для игры в кости сугороку[19], чем на тематический парк. Исходная точка располагается на склоне Маюми. Есть вишневый сад, изгибающаяся река, мост через нее. Интересно, где тогда финиш?

А вы тоже любопытный человек, верно? Что же вы хотите узнать?

Все, что выяснила в процессе расследования, собрано в этой книге.

Я назвала ее «забытой» еще и потому, что читать ее станет, прямо скажем, разве что праздный человек с кучей свободного времени.

Как бы то ни было, расследование завершено. Подозреваемый найден, пусть и мертвым. Многое так и осталось непонятным, но дело закрыто, и следствие давно прекращено.

Хоть я и называю это расследованием, я всего лишь слушала рассказы свидетелей и людей, связанных с делом. Это единственный метод, пришедший мне на ум, и положа руку на сердце единственное, на что я была способна.

Сейчас я вижу, насколько безрассудной, бесчувственной и неосмотрительной я была тогда. Глупой беззаботной студенткой. Люди еще помнили меня и моих братьев детьми, и мои искренность и неловкость, наверное, сыграли мне на руку.

С момента инцидента прошло десять лет, и у всех было достаточно времени, чтобы провести черту между собой и событиями прошлого. Настолько, что некоторые из них даже начали вспоминать те времена с ностальгией.

Сразу после произошедшего многие с раздражением реагировали на давление со стороны средств массовой информации и любопытствующих охотников за правдой. Однако, чем больше времени проходило, тем чаще они оглядывались назад и чувствовали сильное желание высказаться, но к тому моменту интерес к инциденту попросту выветрился. Другие, может, и хотели бы забыть о случившемся, но в то же время боялись этого.

Так что, можно сказать, я очень вовремя взялась за дело — подходящего момента было вполне достаточно, чтобы написать книгу.

Тогда мне невероятно везло. Если и есть в мире такая вещь, как судьба, она была явно на моей стороне в то лето четвертого курса в университете.

Да, сперва я собиралась написать ее вместо выпускной дипломной работы. Я изучала маркетинг и схватилась за внезапную идею исследовать разные виды устных опросов и анкетирования, чтобы выяснить, как в зависимости от формата меняется объем и содержание полученной информации.

Почему же я взялась за происшествие из своего детства? Даже сейчас не знаю ответ на этот вопрос. Но дело точно было не в маркетинге.

Решившись, я ни разу не усомнилась. Убедив друга помочь мне, принялась за письма и звонки свидетелям, а с мая по сентябрь четырежды приезжала сюда для личных интервью. Были те, с кем я встречалась в каждый приезд, и те, с кем говорила лишь однажды.

Регулярные визиты через равные промежутки времени показали себя весьма эффективными. Иногда моим собеседникам было сложно подобрать слова, даже если они и хотели мне что-то рассказать. Но стоило мне оставить их наедине с самими собой, как они сразу что-то вспоминали. С каждым новым визитом оживало все больше воспоминаний. Порой я не могла вытянуть из человека ни словечка при личной встрече, но затем получала длинные письма с множеством интересных деталей.

Это было особенное лето.

Лето, когда произошли убийства, и то лето, в течение которого я опрашивала свидетелей, слились в моем сознании воедино.

Череда белых дней. Два белых лета. Оба раза я жила словно в бредовом сне.

К моменту окончания интервью я была переполнена рассказами, которыми поделились со мной люди, и не могла даже думать о выпускной работе. Я была буквально одержима, и, стоило мне начать писать, я уже не понимала, что из этого выйдет — дипломная работа, роман или что-то совсем иное.

Проблемы начались сразу же, как я закончила писать. Написанное мной даже отдаленно не походило на выпускную работу, хотя заняло у меня все лето и абсолютно меня опустошило. Осознав всю серьезность своего положения, я была в ужасе. Не осталось ни времени, ни сил, чтобы написать новую работу.

И вот вдруг кто-то из моих товарищей по группе прознал о моей одержимости этим делом, а затем и преподаватель, прочитав мою работу, посоветовал мне защищать именно ее, а после и вовсе дал прочесть ее своему бывшему выпускнику, работнику издательства. Вот так стремительно она превратилась в книгу.

Сейчас это все похоже на сон. Не случись все тогда, мы бы с вами не сидели сейчас здесь. Это была судьба.

Мне особенно хорошо запомнилось, что сразу после произошедшего все взрослые вокруг говорили о сходстве с делом об убийствах в банке «Тэйгин»[20]. Ребенком я, разумеется, ничего не знала об этом. Лишь в старшей школе, изучая японскую историю, наконец поняла, почему им так казалось. Дойдя до периода после Второй мировой войны, учителя начинают жутко спешить, чтобы уложиться в расписание, и для многих школьников этот период так и остается слепым пятном. Мне же куда больше нравилась именно новейшая история, и я по собственному желанию читала много книг.

Да, было что-то общее, но значительного сходства я не вижу.

Однажды появился неизвестный мужчина, который отравил множество людей. Вот и всё.

Массовое убийство в банке «Тэйгин» случилось сразу после войны, в период оккупации, за двадцать лет до описываемых мной событий.

Мужчина в белом халате, назвавшись врачом, убедил управляющего и сотрудников отделения императорского банка в том, что оккупационные власти направили его для проведения вакцинации от дизентерии. Выдав всем присутствующим по дозе принесенного с собой лекарства, он попросил их незамедлительно его принять.

Сейчас редко услышишь о дизентерии. Но тогда одного упоминания было достаточно.

Лекарство на деле оказалось смертельным ядом, и, пока жертвы корчились в агонии, преступник забрал из кассы банка деньги и скрылся. Из шестнадцати человек, принявших яд, двенадцать скончались.

Массовое отравление со множеством жертв — поразительное сходство. Во времена моего детства воспоминания о послевоенном времени были еще живы в памяти взрослых.

Способ убийства тоже совпал. В тот день отмечали два особо важных для любой японской семьи события — хозяину дома, доктору Аосава, исполнялось шестьдесят, а его матери — восемьдесят восемь. Все в округе знали, что в семье Аосава у представителей трех поколений день рождения выпадал на один день. Потому никому не показалось странным, что саке доставили в качестве подарка. Для детей предусмотрительно добавили баночки с соком, отправителем значился друг доктора из другой префектуры, и ни у кого не возникло никаких подозрений. Никто и помыслить не мог, что все напитки отравлены. Их раздали всем присутствующим для тоста.

Зрелище было ужасным. Соседи, заглянувшие на праздник, и торговец, оказавшийся там случайно, тоже стали жертвами. Всего погибли семнадцать человек, из них шестеро детей. В семье Аосава было трое детей, соседские ребята также пришли на праздник угоститься и поиграть.

Мой брат тоже едва не стал жертвой. Он был беспокойным ребенком, не способным долго усидеть на одном месте — в тот день это стало его спасением. Ему выдали баночку сока, но он был так взволнован, что, не открыв ее, прибежал за мной и нашим братом, чтобы тоже позвать нас на праздник.

Придя туда, мы застали сцену из ада[21]. Повсюду в жуткой агонии корчились люди. Сперва мы не поняли, что происходит, не поняли, что они страдают. Могло показаться, что все движутся в странном праздничном танце. Повсюду была рвота, в воздухе стоял кислый запах, зловоние окутывало все вплоть до входа в дом.

Мы еще долго не могли избавиться от этого запаха. Брат несколько лет не мог пить сок — одного взгляда на него хватало, чтоб ему делалось дурно.

Старший брат первым понял, что произошло нечто ужасное, и бросился в полицию. Я и мой второй брат, Дзюндзи, были так напуганы, что помчались домой рассказать о случившемся матери.

Мгновенно начался переполох.

Узкий подъезд к дому был перекрыт машинами полиции и «Скорой помощи», отовсюду сбежались любопытные зеваки. Все это напоминало фестивальное шествие. Укрывшись, мы крепко держались за маму, пока весь город снаружи захлестнул рев, бушевавший вокруг нашего дома, ставшего похожим на лодку посреди океана. Помню, мне казалось, что нас уносит толпой, словно бурным течением.

Говорят, что в чрезвычайных обстоятельствах даже воздух меняет цвет.

В тот день воздух будто разделился на два слоя — тяжелый и мрачный, скопившийся внизу, и легкий искрящийся воздух над ним, словно переливающийся на свету. Об тяжелый воздух у ног, казалось, можно было споткнуться, в то время как сверху кто-то высасывал его через трубочку, поднимая все выше. Нет, я все равно не смогу вам этого объяснить.

Это был такой же день в конце лета, прямо как сегодня. Жаркий, влажный и безветренный.

Но лето и не думало кончаться в тот год. Из-за одного дня лето для многих из нас так и не кончилось.

Осторожнее! Если присмотреться, вы увидите, что над землей натянута тонкая сетка. Все для того, чтобы защитить мох. Это не газон, а редкий красивый мох. От птиц она тоже хорошо защищает — крупные птицы не могут на нее сесть.

Деревянное здание вон там — вилла Сейсонкаку[22], объект культурного наследия. Даймё[23] клана Кага построил ее для своей матери, чтобы она встретила беззаботную старость. Здесь весьма интересно, давайте зайдем внутрь!

Японские традиционные дома всегда такие темные. Дома моего детства все были такими. Я прекрасно помню мрачную бабушкину гостиную, темную даже в полуденное время. Атмосфера дома, пропитанная кисло-сладкой смесью запахов благовоний, лекарств и стряпни с кухни, всегда нагоняла на меня беспричинную тоску.

Здесь довольно прохладно. Прохлада прямо оживляет. И пот сразу высох, какое облегчение… Но зимой здесь, конечно, по-другому; холодный воздух карабкается по ногам. Раньше люди здесь, должно быть, промерзали до костей.

Говорят, на расследование того дела из столицы префектуры прислали больше сотни полицейских. Это неудивительно: весь город был охвачен паникой. Людей по соседству допрашивали так часто, что они были измучены. Наша мама в один момент стала очень нервной. Она не разрешала нам есть покупные сладости или пить напитки вне дома — только заваренный дома зеленый чай. Полагаю, так делали во всех семьях, где были дети.

На тот момент я училась в пятом классе начальной школы, а мои братья-погодки перешли во второй и третий класс средней школы.

Нас неоднократно вызывали на допросы, главный следователь и женщина-полицейский приходили к нам домой и раз за разом слушали один и тот же рассказ. Младшего из братьев, Дзюндзи, опрашивали чаще нас, ведь он в тот день был на месте преступления. Даже для такого общительного ребенка, как мой брат, это было очень утомительно. Разумеется, я понимаю полицейских. Почти все, кто находился в тот день на празднике, погибли, а к выжившим в больницу их еще какое-то время не пускали врачи.

Поскольку преступник ничего не забрал из дома, первой версией полиции было убийство из мести. Однако следствие довольно быстро зашло в тупик, ведь Аосава были весьма уважаемой семьей потомственных докторов, и вряд ли нашелся бы человек, затаивший на них злобу.

Атмосфера стала очень накаленной. Несмотря на невероятные усилия со стороны полиции и содействие утомленных допросами горожан, психологический портрет преступника оставался неясен. И полиция, и жители города испытывали ужасное напряжение.

Все были очень раздражены. Человек, совершивший массовое убийство, был среди нас, но мы не видели его лица, не знали, кто он. Лишь то, что он где-то рядом.

Разумеется, он был рядом все это время.

Мужчина в черной бейсболке и желтом непромокаемом плаще-дождевике.

Можно сказать, он стал весьма узнаваемым, но никто так и не видел его лица. Полиция составила фоторобот, опираясь на многочисленные описания очевидцев, но он оказался абсолютно бесполезен.

Мужчина на мотоцикле службы доставки, загруженном коробкой с саке.

Он не был похож на доставщика из магазина поблизости, но выглядел вполне убедительно, утверждая, что привез оплаченный заказ. Как я уже упоминала, у доктора Аосава не возникло сомнений, ведь отправителем был назван его друг со времен медицинской школы, глава больницы в префектуре Ямагата.

Да, в тот день шел дождь. Надвигался фронт низкого атмосферного давления, ветер нагнал дождевые тучи. Никто не удивился тому, что лицо мужчины было скрыто одеждой.

Желтый дождевик был найден на следующий день ниже по течению реки. Должно быть, тот, кто доставил саке, сразу же выкинул его. Кроме него и того странного письма, преступник не оставил никаких улик.

В то белое лето все были словно подвешены в воздухе. Даже детективы, бродившие по городу в последние теплые дни лета.

Чем больше затягивалось расследование, тем более изможденными и подавленными становились все вокруг.

Дом Аосава, в один день трагически потерявший почти всех обитателей, казалось, начал рассыпаться. Я часто тайком ходила мимо того дома, и он всегда выглядел совершенно затихшим. Несмотря на то, что родственники из Фукуи и Осаки приехали, чтобы уладить дела семьи, совершенно не ощущалось хоть каких-то признаков жизни.

После убийства место стало своего рода домом с привидениями[24], и все обходили его стороной.

Но, естественно, он не был необитаем.

Она продолжала жить в нем. Она и те, кто за ней присматривал.

Я много раз замечала ее силуэт в окне дома. Она, конечно, не могла меня увидеть, но я старалась побыстрее скрыться.

У входа в тот дом росло большое дерево индийской сирени. С приходом лета оно цвело великолепными белыми цветами. Обычно на ум приходят красные цветы, как бумажные украшения для спортивных праздников, но цветы этого дерева были белоснежными.

Помню, проходя мимо дома, я всегда засматривалась на эти цветы.

Возможно, именно поэтому то лето в моем сознании еще больше связано с белым цветом.

Мне кажется, расследование наконец сдвинулось с мертвой точки в конце октября.

Поводом послужило самоубийство мужчины.

Он повесился в съемной квартире.

Домовладелец обнаружил тело и предсмертную записку и сразу же позвонил в полицию.

В предсмертной записке мужчина признал свою вину за массовое отравление в доме Аосава. По его словам, он долгие годы страдал от необъяснимых головных болей, бессонницы и бредовых идей. Стало также известно, что он проходил лечение в психиатрической клинике. Он сознался в том, что доставил яд в дом Аосава после того, как получил указание убить всех членов этой семьи. Сперва полиция не отнеслась к этому серьезно. К тому моменту уже было несколько человек, сделавших похожие заявления. Однако все изменилось, когда они обнаружили в шкафу его жилища черную кепку, ключи от мотоцикла и следы того же пестицида, которым отравили семью.

Самым убедительным доводом стало совпадение его отпечатков пальцев с теми, что были обнаружены на месте преступления — на письме и стакане, которым оно было прижато. В ту же секунду полиция и средства массовой информации оживились! Люди вокруг были взволнованы тем, что виновный наконец найден. Однако преступник был уже мертв, и это оживление продлилось недолго.

Поле долгого застоя наступила скучная развязка.

Люди действительно вздохнули с облегчением, но, с другой стороны, многих охватило отчаяние. Чувство нестерпимой пустоты.

Все успокоились, узнав, что преступник не был кем-то из их окружения — знакомым или соседом, затаившим смертельную обиду на семью Аосава. Но мы никак не могли понять, почему же, в таком случае, вся семья была так жестоко убита? Как абсурдно и бессмысленно то, что из-за бредовых идей одного человека погибает так много невинных людей! После раскрытия этого дела многие соседи впали в депрессию. Куда проще понять случившееся, когда у преступника есть понятный четкий мотив.

Когда все закончилось, многие люди так и остались словно бы подвешенными в воздухе. Многие даже сомневались, что совершивший самоубийство мужчина был тем самым преступником.

Самой большой загадкой была связь между ним и семьей Аосава. Он никогда не жил с ними по соседству и, возможно, даже не был лично знаком с ними. В конце концов, все решили, что он был как-то косвенно связан с клиникой Аосава, крупным и известным заведением, реклама которого могла попасться ему на глаза.

Было также неясно, откуда он узнал имя друга доктора Аосава из Ямагаты. Было очевидно, что тот непричастен к преступлению, он также не был никоим образом связан с преступником. Еще одна неразгаданная загадка.

Говорили даже, что единственным доказанным фактом было то, что мужчина просто доставил саке, а яд в него мог предварительно добавить уже другой человек.

Люди, знавшие его лично, описывали мужчину как неуверенного в себе, доверчивого и внушаемого человека, страдавшего от многолетних проблем со здоровьем.

Некоторые говорили, что его могли с легкостью убедить в его виновности и подстроить все так, чтобы полиция обнаружила яд и бейсбольную кепку в его комнате.

Но это были лишь предположения, не подкрепленные доказательствами. Поэтому в конце концов все решили, что совершивший самоубийство мужчина и есть преступник.

Посмотрите, какое восхитительное здание.

Для дома в японском стиле у него довольно высокие потолки, да и лестница шире обычного.

И сад просто великолепен.

Наружная кромка веранды энгава[25] словно подвешена в воздухе — если не присматриваться, горизонтальную балку опоры можно и не заметить. Как приятно было бы укрыться здесь в прохладе и подремать…

Каково мое мнение? Я не знаю правды. Я даже не уверена, что совершивший самоубийство мужчина действительно был тем самым преступником. Хоть он и был, очевидно, как-то связан с преступлением.

В «Забытом фестивале» я намеренно оставила концовку открытой. Меня много критиковали за это, но я сама так и не пришла к какому-то заключению — не думаю, что вообще смогла бы.

Надеюсь, что не введу вас в заблуждение, сказав, что с моей точки зрения подобное, выходящее за рамки человеческого понимания, происшествие можно назвать несчастным случаем, ужасным совпадением.

В какой-то момент все начинает катиться под гору, по пути ускоряясь и набирая критическую массу, подобно снежному кому. В мгновение ока он становится таким большим, что способен скосить любого, оказавшегося у подножия. В центре этого кома, конечно же, обычно сокрыты человеческие интриги и подавленные эмоции, но я искренне верю, что ужасные события — настолько ужасные, что превосходят любые людские замыслы — действительно могут быть запущены чередой случайностей. Подобные бедствия служат очередным напоминанием о мелочности человеческой природы.

Мне кажется, то преступление стало именно таким событием.

Посмотрите на эту комнату. Такое изящество на небольшой площади…

Ее еще называют ультрамариновой комнатой, из-за ярко-синих стен. Ляпис-лазурь[26]. Говорят, его использовали даже в Древнем Египте. Переработка этого драгоценного камня в пигмент для красок была сложным и очень дорогостоящим процессом.

Ёсида Кэнити[27], описывая в своих научных работах наш город, упоминал и эту комнату. По его словам, замысел заключался в том, чтобы по пути на второй этаж мимо комнат, устланных татами, ваш взгляд уже из конца коридора падал на ярко-синие стены, словно подсвеченные падающими на них лучами солнца.

Уж не знаю, насколько это был продуманный ход, но в городе, где стены большинства старых домов окрашены в темно-красный, синий цвет выглядит причудливо.

Зимой свет не достает дальше той стены. Эта необычная комната почему-то внушает чувство беспокойства.

Когда ее, ту самую Хисако, впервые опрашивали о произошедшем, она ни с того ни с сего начала говорить об этой комнате. О чем бы та женщина-полицейский ее ни спросила, Хисако была так потрясена, что продолжала говорить только об увиденном в детстве.

Полагаю, так и было. Одна посреди какофонии криков и стонов умирающих вокруг нее близких, она напряженно вслушивалась, но некому было объяснить ей, что происходит. Из всех членов семьи она была единственной, кто выжил. Сложно представить что-то ужаснее.

Хисако Аосава. На тот момент ей было около двенадцати, она только что перешла в среднюю школу.

Хисако была очень красива.

Перед поступлением в среднюю школу ее длинные прямые волосы были коротко подстрижены; прическа ей очень шла и делала похожей на японскую куклу. Это только усилило контраст между черными как смоль волосами и гладкой бледной кожей. К тому же, умная, со спокойным характером, она была объектом восхищения всех соседских детей. Мои братья ее просто боготворили.

Однако Хисако страдала недугом, который называют аутоинтоксикацией организма[28]. Довольно часто она бледнела без причины и была вынуждена прилечь. Порой даже пропускала школу, но учителя смотрели на это сквозь пальцы — ведь, в конце концов, училась она хорошо.

Аутоинтоксикация. Говорят, так часто бывает у детей с нарушениями вегетативной нервной системы[29]. Как при преэклампсии[30] у беременных, тело начинает производить токсины, отравляющие организм. Хисако сказала, что в тот день сидела в своем плетеном кресле с подлокотниками, поскольку совершенно выбилась из сил. Поразительно, как небольшие события могут вершить судьбы. Из-за недуга, от которого она страдала долгие годы, Хисако не притронулась к еде в тот день, и это ее спасло.

Должна сказать, это тоже было в ее стиле. Она, несомненно, тяжело переживала болезнь, но болезненность была ей к лицу, создавала вокруг нее притягательную атмосферу. Она отлично смотрелась в роли юной наследницы богатого дома Аосава.

Может быть, это прозвучит бесчувственно и резко, но, на мой взгляд, даже последствия столь ужасающей трагедии гармонировали с ее образом. Трагедия выжившего. Хисако была создана для этой роли. Никто не сказал этого вслух, но, кажется, все соседские дети в глубине души думали так же. Она была трагической героиней, навсегда оставшейся в нашей памяти благодаря этому ужасному преступлению.

За все время работы над «Забытым фестивалем» я лишь однажды встречалась с Хисако.

После случившегося она долго жила в том доме, но встретились мы, только когда Хисако решила его покинуть.

Она собиралась выйти замуж. С женихом, приехавшим на учебу немцем, Хисако познакомилась в аспирантуре, и после свадьбы они должны были переехать в Америку, где ему предложили должность. Наверняка будущий муж намеревался обратиться за помощью к лучшим врачам в Америке в надежде вылечить ее глаза.

Она была очень рада со мной встретиться, и мы провели вместе целый день.

Все, о чем мы говорили в тот день, легло в основу «Забытого фестиваля».

Хисако обладала феноменальной памятью. Она помнила все, о чем слышала, и все, к чему прикасалась в тот день. Даже спустя десять лет ее воспоминания о том дне были поразительно четкими. Настолько, что, казалось, я сама могла мысленно воспроизвести события, которые она пережила.

Возможно, если б Хисако могла видеть, все было бы иначе. Если б она могла увидеть преступника, то дело раскрыли бы гораздо раньше. Она слышала чьи-то шаги на кухне. Слышала, как кто-то положил письмо на стол и прижал его стаканом. С ее способностями она бы точно рассмотрела и запомнила лицо преступника.

Если б только она могла видеть…

Похоже, Хисако тоже размышляла о подобном.

Наверное, она не смогла бы это пережить. Если б она могла видеть ужасные страдания умирающих вокруг нее близких, это ее попросту раздавило бы.

По словам Хисако, каждый божий день ее разрывало на части ужасное противоречие. С одной стороны, будь она зрячей, преступник был бы пойман гораздо раньше, но, с другой, подобное зрелище лишило бы ее способности продолжать жить. Кроме того, она так же могла выпить яд или быть убитой преступником!

Кто знает, чем все могло кончиться…

Все-таки это была судьба.

Хисако лишилась зрения незадолго до поступления в начальную школу. Я не знаю подробностей, но, по всей видимости, упав с качелей, она сильно ударилась затылком. В результате травмы началась лихорадка, температура все поднималась, а зрение постепенно угасало.

Родители отчаянно боролись со временем, обращались к лучшим докторам в Токио, но никто из них не смог помочь вернуть их дочери способность видеть.

Хисако, однако, не падала духом, и, будучи умным и жизнелюбивым ребенком, довольно быстро научилась жить без зрения. Она, казалось, и вовсе не осознавала своих ограничений. Окажись вы рядом, тоже заметили бы, как, побыв с ней, ограниченными себя начинали чувствовать зрячие.

Она никогда не ходила в специальную школу для слепых. Родители приложили все усилия, чтобы отправить ее учиться вместе с обычными детьми. Хисако досконально запомнила планировку школы и в мельчайших деталях помнила дорогу до нее, уверенно преодолевая этот путь каждый день. А ее навыки устного счета и скорость в работе со счётами соробан[31] заставляли поневоле задуматься, чего она достигла бы, обладая зрением.

Ее всегда окружала тайна.

У меня даже несколько раз возникали сомнения, а правда ли она слепая? Находясь с ней в одной комнате, можно было заметить, как Хисако с поразительной быстротой подмечает изменения в выражениях лиц окружающих или происходящее вокруг. Казалось, несмотря на слепоту, она видит всех насквозь. Взрослые тоже часто об этом говорили.

Иногда она говорила очень странные вещи.

Например, часто задумчиво произносила: «После потери зрения я наконец смогла видеть».

Или ненароком говорила: «Я словно могу видеть руками, ушами или даже лбом». Помню, я содрогнулась, услышав это.

Потому-то я много раз собиралась навестить ее в том доме после случившегося, чтобы расспросить обо всем. Должно быть, она видела все, что тогда произошло.

Она должна была знать, кто на самом деле преступник.

Я не знаю, где сейчас Хисако. Наверное, по-прежнему живет за границей.

Во время моей работы над «Забытым фестивалем» мы какое-то время переписывались, но потом потеряли связь. Зная ее, я не сомневаюсь, что все в ее жизни сложилось наилучшим образом. Возможно, она даже смогла вернуть себе зрение. Мне хочется думать, что ее глаза вновь обрели возможность видеть окружающий мир. Потому у меня нет желания выяснять, так ли это на самом деле.

На улице и правда очень жарко. Близится время закрытия парка, но жара и не думает спадать. Мой платок уже насквозь промок.

Какое письмо? А, та история с письмом…

Это так и осталось тайной. Кому и зачем было адресовано то послание? В чем был его смысл и кто такая Юджиния — неизвестно до сих пор.

Во-первых, нет доказательств того, что письмо оставил преступник. Почерк автора проанализировали, но эксперты не смогли выяснить, была ли травмирована рука, которой его написали. Несомненно, его отпечатки были на письме, но сложно сказать, из-за того ли, что он был его автором, или попросту случайно прикоснулся к нему, доставляя саке.

В конце концов все посчитали это письмо лишь подтверждением его сумасбродных идей.

Юджиния…

Имя не слишком распространенное, так что, должно быть, это какая-то цитата или отсылка. Но, несмотря на тщательное расследование, полиция так и не смогла выяснить, на кого оно указывает.

Я не уверена, что письмо вообще было получено предполагаемым адресатом.

Это навсегда останется тайной.

Вдруг пошел дождь. Дождь здесь всегда подкрадывается к тебе, прежде чем ты заметишь, как вокруг все потемнело. Где бы нам укрыться?

Крупные капли. Такой дождь не должен продлиться долго.

Судьба. В этом мире все завязано на судьбе.

Сегодня со мной приключилось занятное совпадение.

Когда я прибыла на станцию, мне показалось, что в толпе мелькнуло знакомое лицо. Кажется, мы сразу узнали друг друга, но так и не смогли вспомнить имена.

Мы обе застыли на какое-то время, а затем одновременно вспомнили.

Это была женщина-полицейский, помогавшая работать над тем делом. Она собирала показания женщин и детей.

Меня тут же захлестнули воспоминания. Она, должно быть, уже на пенсии…

Мы перебросились парой фраз, и она вдруг заговорила о деталях первого допроса, который проводила с Хисако Аосава. Я не знала о них, когда писала «Забытый фестиваль».

Это касалось того разговора о белых цветах индийской сирени.

Это был шок — для меня, конечно. Я была потрясена, узнав, что сразу после произошедшего Хисако рассказала полицейским о синей комнате и тех белых цветах.

Знай я об этом раньше, «Забытый фестиваль» получился бы совсем иным.

Так что же именно вы хотите знать?

Хотите использовать мой «Забытый фестиваль» для того, чтобы написать свою книгу?

Мне переписать «Забытый фестиваль»?

Что ж, я могла бы написать еще одну книгу, но она принадлежала бы лишь мне, а не вам. И уж точно я не стала бы вновь писать о том же.

Настоящий преступник? Нет, я говорила не об этом… Ну, я не уверена. Я правда не знаю.

В сущности, все очень просто.

Когда в доме, где живут десять человек, неожиданно погибают девять и выживает один, кто же преступник? Это вам не детектив. Ответ прост: преступник — выживший.

Вот о чем я.

Преступник — Хисако?

Не знаю, что и думать. Не могу ни подтвердить это, ни опровергнуть. Нет доказательств или оснований это утверждать. Однако после сегодняшних открытий я могу сказать одно — выживший и есть преступник. Вот и всё.

Как же жарко! Поглядите, какие огромные капли! Не похоже, что дождь прекратится в ближайшее время. Он словно только взбалтывает горячий воздух.

Ужасная жара.

Сколько еще ее терпеть?

Последний раз я гулял вдоль этой реки очень давно.

Влажность сейчас просто невероятная.

Сегодня очень душно, прямо как в сауне. Уже одно это ощущение жа́ра на коже оживляет яркие воспоминания.

На мой взгляд, этот город ничуть не изменился за все это время, хотя, с другой стороны, я чувствую себя здесь по-другому. Честно говоря, я мало что помню. Я был самым простым студентом, отнюдь не философом.

Когда же цель моих путешествий начала меняться?

По молодости я путешествовал, чтобы увидеть то, чего не видел раньше. Дайте мне что-то новое, что-то редкое, что-то любопытное — я отправлюсь куда угодно.

Окончив университет, я был так поглощен работой, что перестал искать новые впечатления. Я скорее не хотел видеть то, на что и так был вынужден смотреть каждый день, — можно сказать, старался сбежать от обыденности.

Затем, по прошествии какого-то времени, я вновь начал путешествовать, чтобы увидеть то, о чем мечтал, — это не обязательно было что-то реальное, осязаемое. Я хотел вернуться к вещам, оставшимся в моей памяти, искал то, что я когда-то уже видел. Виды из детства, ностальгические чувства.

Наверное, поэтому я снова здесь. Я и подумать не мог, что окажусь в этом городе не по работе, а в погоне за воспоминаниями.

Небо низкое и пасмурное. Можно подумать, оно вот-вот заплачет.

Смотрите, а вот и дождь.

Макико Сайга? Давно я не слышал это имя.

В университете она училась на год старше меня. Мы состояли в одном клубе — Клубе путешественников. На самом деле это была просто компания молодых людей одного возраста, которые часто вместе играли в теннис, катались на лыжах или проводили время в общем кругу — это мы и называли путешествиями. В клубе состояли несколько десятков человек; иногда мы организовывали групповые поездки. Группы по пять-шесть увлеченных какой-то темой друзей отправлялись в небольшие путешествия — например, посетить объект культурного наследия, изучить строения начала периода Сёва. Я любил побродить, поэтому часто присоединялся к ним. Макико Сайга, как и я, бывала частью этих групп.

Мое мнение? Она была очень зрелой. Я бы сказал, спокойной и тихой, в хорошем смысле слова. Казалось, Макико всегда наблюдала за всеми издалека. В разговоре не перехватывала инициативу и не была душой компании: сперва, казалось, она просто важничает, но, однажды поговорив с ней, я понял, что она бесхитростна и прямолинейна. Однако изредка, когда она была крайне взволнована, вдруг начинала тараторить без остановки, как автомат. Это, на контрасте с ее обычным спокойным состоянием, ошеломляло.

Она сейчас в Токио? Значит, родила дочь? И кто ее муж?

А, значит, это не тот парень, с которым она встречалась в университете.

Парень, с которым она встречалась? Я его никогда не видел, но, кажется, он учился с нами в одном университете. Похоже, они были из одной группы. Да, я слышал, начали встречаться на втором курсе, а после выпуска сразу поженились. Значит, это были просто слухи. Слухи всегда живут своей отдельной жизнью.

Почему она попросила о помощи именно меня? Что ж, я даже сейчас точно не знаю.

Это не назовешь серьезной помощью, да и я наверняка не был незаменим. Возможно, она решила, что у меня просто есть на это время. Возможно, потому что я сам был родом из Ниигаты, а это недалеко от К., пусть я и не бывал там ни разу.

В основном я занимался тем, что носил оборудование — если можно так назвать магнитофон и папку с документами, которые я всюду таскал с собой. Ну, тогда как раз выпустили переносные модели с функцией записи. А еще я помогал расшифровывать интервью.

Это было довольно трудно. Записывать нужно все слово в слово, а расслышать что-то временами было мучительно сложно. Особенно рассказы старшего поколения — я долго бился над тем, чтобы разобрать, что они говорят, пока уши не привыкли к местному говору. Я тоже из региона Хокурику[32], но здесь даже в соседних городах могут быть разные диалекты, свои словечки, а у пожилых людей есть к ним особая склонность.

Было трудно, но задача выглядела очень интересной.

На тот момент прошло больше десяти лет после инцидента. Спустя столько времени это происшествие стало больше похоже на притчу или городскую легенду, если можно так сказать. Простите, это, конечно, не лучшее слово для описания тех ужасных убийств. Они оказали сильнейшее влияние на всех выживших и очевидцев, на всех жителей города.

Однако по прошествии времени люди, которых множество раз допрашивали, смогли наконец оставить это в прошлом. В процессе переживания многие каким-то образом смогли создать свою версию событий — раз за разом вспоминая и рассказывая об этом, они все время что-то подправляли, улучшали и систематизировали. Возможно, поэтому было так увлекательно слушать их, как казалось, отрепетированные рассказы.

Интереснее всего были разные версии одних и тех событий от разных людей — это заставляло задуматься о том, насколько эфемерной может быть реальность.

Люди искренне верят в то, что их слова — это фактическое описание увиденных ими событий, но мало кто задумывается над тем, как все-таки сложно достоверно описать то, что ты видел. Это скорее невозможно. Убеждения, уловки восприятия и памяти разных людей формируют совсем разные описания одних и тех же событий. Знания, полученное образование и даже черты характера неизбежно влияют на их точку зрения на произошедшее, создавая когнитивные искажения.

Поэтому, кажется, абсолютно невозможно узнать, что же произошло на самом деле. Исходя из этого, необходимо признать, что все написанное в учебниках или газетах не более чем общий знаменатель — информация, совпавшая во всех доступных источниках. Наверняка всем известно, кто кого убил, но даже непосредственные участники вряд ли осознаю́т все факторы и условия, приведшие к событию. Другими словами, правду знает только всевидящий бог — если он, конечно, существует.

Помню, придя к такому заключению, я сильно расстроился. Я ведь изучал право. Оказалось, очень самонадеянно было верить, что человек может судить другого, опираясь на достоверные факты — их, выходит, и вовсе не существует.

У меня тоже остались воспоминания об убийствах, но я тогда учился в начальной школе, и они сводились к тому, что все взрослые были крайне взволнованы, потому что произошло нечто столь ужасное.

Согласившись помочь Сайге, я решил изучить газеты того периода, чтобы разобраться с хронологией событий. Однако она сочла это абсолютно необязательным, поскольку хотела избежать любой предвзятости в расследовании. Так что я не посвящал этому много времени и сил. Сайга выдавала мне не только деньги на проезд и питание, но и каждый день платила жалованье, так что для меня это была своего рода подработка в небольшой поездке.

Сайга какое-то время сама подрабатывала, чтобы профинансировать это расследование, — правила домашние задания, работала в магазинчике, торговавшем бэнто[33]. Она приступила к работе и ни секунды не сомневалась, стоило ей принять решение. Сайга даже рассчитала точное количество рабочих часов, необходимых, чтобы заработать нужную сумму.

Мы остановились в гостевом доме минсюку[34] — в разных комнатах, разумеется. Мы много раз возвращались в К. и каждый раз останавливались в одном и том же гостевом доме у станции. Практически каждую ночь мы проводили вдвоем за расшифровкой интервью. Хозяева наверняка приняли нас за исследователей местного фольклора.

Да, расшифровывать было очень трудно.

Час или два, казалось, пролетали незаметно, но это крайне утомляло. В день мы опрашивали несколько человек, и кассеты все продолжали копиться. Было важно хоть в общих чертах записать каждый рассказ, ведь по возвращении в Токио практически не получалось найти нужное место на записи. Это походило на зубрежку перед экзаменом — помню, я точно так же ездил в Токио и обратно, сдавая вступительные экзамены в университет. Я приезжал в столицу и занимался, не отрываясь, ровно до того самого момента, как нужно было отправляться на экзамен.

Сайга была предельно серьезна. Не припомню, чтобы она говорила без необходимости. В конце дня, закончив трудиться, мы могли немного поговорить перед сном, открыв баночку пива. Вот что я помню.

Да, должен признаться, я был тогда увлечен этой девушкой.

Это были не совсем романтические чувства — скорее, желание поближе узнать ее, понять, о чем она думает.

Макико не была красавицей, но ее точно сложно было не заметить — такая девушка словно излучает особую атмосферу. Думаю, мужчины вокруг это чувствовали.

Подруги? Не думаю, что они у нее были. Казалось, к другим женщинам в компании она относилась холодно и немного пренебрежительно, а если ей нужна была помощь, то напрямую обращалась к мужчинам. Помню, она говорила что-то о том, что мужчины более прямолинейны и с ними проще общаться.

Но я бы не сказал, что Макико была из женщин, гонявшихся за мужчинами, или из тех, что начинают сердиться, если окружающие не носят их на руках.

Не была она и девчонкой-сорванцом, которая с детства дружит с мальчиками, — из тех, что считают девочек слишком скучными и зажатыми, и предпочитают мужскую компанию. Такие девчонки в глубине души обычно оказываются куда женственнее своих сверстниц.

Это точно не про Сайгу. Она была очень сухой. Окружающие девушки не видели в ней соперницу — скорее, человека сдержанного и неэмоционального, с другими, отличными от их, ценностями.

Мое мнение о ней? Она никому не доверяла.

У нее точно не было никакого желания участвовать во всех этих девчачьих играх и спорах, быть частью женской компании. Казалось, ей не нравится сама идея командной работы, необходимость делать что-то вместе. По моим наблюдениям, пусть она и не доверяла никому, в ситуациях, требовавших социального взаимодействия с другими людьми, Макико всегда предпочитала мужчин женщинам. Любую помощь она не воспринимала как одолжение, а старалась непременно отплатить — выстроить взаимовыгодный обмен.

Возможно, поэтому Сайга и выбрала меня. Со мной было проще сработаться, и она знала, что отношения не зайдут дальше положенного.

Когда мы работали над записью интервью, я все размышлял, какой он — парень, с которым она встречается, и почему она не попросила его о помощи. Возможно, их расписания не совпали, или Макико попросту не хотела смешивать работу и личную жизнь. За все время я так и не смог понять, какая она в обычной жизни, — Сайга ни с кем не позволяла себе расслабиться.

Наедине со мной она было такой же, какой я помнил ее по клубу.

Я никому не сказал о том, что мы работаем вместе, и, думаю, она тоже никому не говорила. Она была не из тех, кто делится с окружающими каждым своим шагом, да и, перейдя на четвертый курс, в Клубе путешественников больше не показывалась, поэтому никто из наших общих знакомых не заметил, что мы одновременно отлучались из Токио.

Когда из ее работы получилась книга, Макико предложила указать меня как ее помощника, но я отказался. Почему-то я не хотел, чтобы всем стало известно, что я ей помогал. Я хотел, чтобы все это осталось приятным воспоминанием. В конце концов, мои инициалы оказались в книге, но никто из моего окружения так и не догадался, что это я.

О том, что Сайга была связана с произошедшим и бывала на месте преступления, я узнал только когда мы начали работу. Она ничем себя не выдала; я был крайне удивлен, узнав об этом в разгар одного из интервью, но изо всех сил старался сохранять спокойствие.

Я и представить себе не мог, что она была одной из тех соседских детей, о которых писали в газетах — они были на празднике в тот день, но не пили отравленный сок. Я полагал, что Сайга всегда жила в Токио, не зная о городе из ее детства. В университетские времена она точно жила в Токио.

До того момента я втайне переживал, что, завидев студентов из столицы, задающих вопросы о массовых убийствах, случившихся когда-то давно, люди откажутся говорить. Но, услышав ее фамилию, многие сразу охотно шли на контакт и много вспоминали. В первый раз я очень удивился и даже спросил, не были ли они старыми знакомыми. Тут же словно пелена спала с моих глаз. То, что должно было стать простой подработкой, вдруг изменило мое представление о ней. Всегда холодная и собранная, Сайга вдруг решила заняться происшествием из своего детства — а ведь, возможно, именно это событие и сделало ее такой. Возможно, она так и не смогла пережить его, избавиться от этой ноши.

Это недалеко отсюда — дом, где все произошло. Он должен быть на улице, идущей вдоль реки.

Я всего один раз бывал там вместе с ней. Да, лишь однажды. Думаю, она в одиночку ходила туда несколько раз.

Это был каменный дом с историей. Хотя уже тогда он выглядел пустующим. В холле были круглые витражные окна. Казалось, весь мир забыл о том месте. Честно говоря, дом выглядел абсолютно заброшенным. Несмотря на в чем-то предвзятое отношение из-за совершенных в нем преступлений, он не произвел на меня никакого впечатления.

Дерево индийской сирени у парадного входа?.. Ну, не припомню. Белые цветы? Не могу сказать. Я был в том доме в августе, но не помню, чтобы что-то тогда цвело. Хотя я мог просто забыть об этом.

Я сопровождал ее почти на всех интервью. Единственный раз я не пошел, когда Сайга отправилась беседовать с Хисако Аосава в тот дом. Она убедила меня в том, что в моей помощи нет необходимости. Поэтому я видел тот дом лишь однажды. Это случилось, когда мы закончили со всеми интервью и собирались вернуться в Токио. Последнее, что я увидел, был тот дом. Сайга не отрываясь смотрела на него, пока не пришло время бежать на поезд.

Ох, с реки дует сильный ветер… Абсолютно непредсказуемый.

Здесь холм, поэтому ветер порой дует в неожиданных направлениях.

Город с рекой, протекающей сквозь его центр, — не такая уж большая редкость, а вот город на холме, обрамленном руслами двух рек, — такое встретишь не часто. Место для такого города наверняка выбирали по оборонительному принципу.

Здесь довольно долго можно идти прямо, никуда не сворачивая. Приятно гулять вдоль реки по пешеходным дорожкам, на которых запрещен проезд транспорта. Возможно, поэтому этот город стал родиной нескольких известных философов. Как там говорят в Киото, «пешие прогулки — источник вдохновения»?

Поразительно, как простая прогулка всколыхнула воспоминания.

Помню, как я сидел в темном доме, заполненном людьми, в небольшом отдалении от нее, и отвечал за магнитофон.

Действительно, люди — самая большая загадка. То, какими они предстают перед другими, меняются в зависимости от собеседника, места или обстоятельств. Все так делают, в той или иной степени.

Однако, я был поражен до глубины души, слушая, как Сайга проводит интервью. Она становилась кем-то совсем иным — кем-то, кого я раньше не знал. Она, безусловно, была очень умна, но об этом ее таланте я не догадывался.

С того самого момента, как Макико попросила меня о помощи, мне было интересно услышать, как она будет расспрашивать людей. Раньше я не видел, как она устанавливает контакт с другими людьми, а в этот момент как никогда хорошо можно увидеть истинный характер человека.

Я ожидал, что вопросы Сайга будет задавать четко по делу, холодно и спокойно.

Но все было совсем не так.

Более того, с каждым новым человеком она вела себя по-разному.

Сложно объяснить, но Макико словно каждый раз становилась именно тем, кого хотел видеть ее собеседник. Она моментально преображалась. Даже манеру речи меняла. С кем-то робкая школьница, с кем-то говорила игриво, без капли стеснения, как студентки нынче. Не знаю, хорошая ли это черта для интервьюера, — возможно, здесь важно постоянство.

До тех пор я не видел, чтобы Сайга направляла на кого-то всю свою энергию и внимание, и был крайне удивлен. Можно даже сказать, это было неприятное ощущение.

Казалось, она сама не осознавала, что это происходит.

Как-то раз я спросил ее, зачем она меняется во время интервью. Еще в самом начале, когда с удивлением заметил эту метаморфозу.

Макико рассеянно переспросила, что я имею в виду.

Я решил, что она дразнит меня, и рассмеялся:

— Ты была великолепна! В какой момент ты понимаешь, какой нужно быть с каждым человеком?

Она лишь посмотрела на меня озадаченно и переспросила, о чем это я.

— Ну как же, ты сейчас была совсем другим человеком — выражение лица, манера говорить, все отличалось! Словно ты актриса, играющая роль, — ответил я.

Макико безучастно взглянула на меня.

И я вдруг понял, что она этого не замечает.

Это заставило меня вздрогнуть. В то же время я осознал, насколько сильно она увлечена расследованием, как сильно концентрируется во время интервью.

Почему вздрогнул? Ну, наверное, потому что увидел, что Сайга готова на все для достижения своей цели и не пренебрегает никакими средствами.

Меня охватило неприятное чувство. Ради чего она так старалась, что хотела узнать?

Ребенком Макико стала свидетелем ужасного преступления. Однако преступника нашли и дело закрыли. Что же ею двигало? Я даже задумался, не помогаю ли случайно с чем-то ужасным? Хотя, наверное, я воспринимал все слишком серьезно…

Нет, не поймите меня неправильно. Я ни в коем случае не критикую ее. Я по-прежнему в чем-то восхищаюсь ею.

Для меня она так и осталась тайной, человеком, которого я не смог бы понять за всю свою жизнь. Я даже немного разочарован в себе.

Вот почему, несмотря на всю шумиху вокруг книги и внимание к ней окружающих, меня абсолютно не интересовало ее содержание. В то время как все, кто был знаком с Сайгой, только о книге и говорили.

Многие осудили ее за выбор названия и материала, но Сайга была не из тех людей, кого волнует критика, потому я не переживал за нее.

Интуиция подсказывала мне, что с выходом книги Сайга достигла своей цели. Вот почему она так резко потеряла интерес к написанному. Так мне казалось.

Когда именно? Не знаю даже. Но сам процесс создания книги наверняка был для нее важен.

Хисако Аосава? Я не встречал ее.

Сайга о ней почти не говорила, хотя мне казалось, что она попросту не хотела делиться со мной информацией о ней. Похоже, для Сайги она была кем-то особенным.

Хисако действительно была необычным человеком.

Стоило ее имени прозвучать в ходе интервью, как люди заметно реагировали — с ними происходила перемена. Видимо, она была особенным человеком для всех. Тем, кого любят, кого уважают и кого боятся. На всех она производила особое впечатление, хотя была очень молода на момент преступления.

Что?

Да вы меня насквозь видите! Куда мне с вами тягаться, я никогда не умел врать…

Честно говоря, я видел ее однажды издалека. Только между нами.

Много раз слыша о каком-то человеке из разных уст, любой захочет увидеть его своими глазами. Я слышал, что Хисако была очень красива, и хотел хоть одним глазком взглянуть на нее. Героиня трагедии, персонаж древней легенды… Для меня, молодого мужчины, это желание было вполне естественным; да все, независимо от пола, поступили бы так же!

Мне стало еще любопытнее, когда я понял, что Сайга не хочет знакомить меня с ней. Поэтому однажды, когда она отправилась к Хисако в одиночку, я решил последовать за ней. Сайга, бывало, гуляла в одиночестве, пока я записывал интервью или бесцельно бродил по городу. В тот раз я тоже притворился, что отправляюсь на туристическую прогулку.

Я имел общее представление о том, где должен быть дом Аосава, поэтому смог проследовать туда за ней.

Сайга торопливо прошла в ворота. Но, прежде чем она успела нажать на кнопку дверного звонка, дверь отворилась.

На пороге стояла стройная девушка с короткой стрижкой. Она была невысокой и очень изящной. Я не мог определить ее возраст, но выглядела она очень молодо.

Девушка был совсем не похожа на слепую, поэтому я сразу и не понял, что это — Хисако Аосава. Будь ее глаза закрыты, я сразу догадался бы, но они были широко распахнуты — на первый взгляд она ничем не отличалась от любого зрячего.

Как же я понял, что это она? Так странно…

Стоило ей повернуться к Сайге и тепло улыбнуться, как я все понял.

«О, так вот какая она», — подумал я. Вот и всё. Это был первый и последний раз, когда я видел Хисако Аосава.

Мои впечатления? Действительно, она казалась особенным человеком.

Почему?

Дайте подумать… Мне как-то не по себе говорить о впечатлениях. Жалею, что, говоря о Сайге, упомянул о «неприятных чувствах». Поймите, это не более чем субъективный взгляд, личная точка зрения.

Возможно, это просто мое воображение.

Но, клянусь, когда дверь открылась, она смотрела прямо на меня.

Честно, на то самое место, где я стоял.

Конечно, я осознаю́, что противоречу сам себе. Хисако никак не могла меня видеть. Но в тот момент, казалось, она точно знала о моем присутствии.

Возможно, это совпадение. Возможно, она просто случайно повернулась в мою сторону. Думаю, так и было на самом деле.

Но в тот момент я чувствовал, что Хисако Аосава знала, что я там — и что смотрю на нее.

Где я стоял? На другой стороне узкой улочки у дома, в тени дерева. В разгар лета листва была очень густой, в ее тени меня было сложно разглядеть с противоположной стороны улицы.

Вот о чем я говорю. Правда — всего лишь ваш взгляд на события. Тогда я был уверен, что она видит меня.

Индийская сирень? Перед домом? Цвела ли тогда? Хм, не припомню… А это важно?

Что потом? Потрясенный, я поспешил обратно в гостевой дом. Мне казалось, я сделал что-то плохое.

Конечно же, я не рассказал об этом Сайге.

Я уже говорил, что мы всегда останавливались в одном и том же гостевом доме в К. Сайга каждый раз выбирала одну и ту же комнату. Это была угловая комната на втором этаже, в конце коридора. Я, бывало, менял комнаты, но она всегда останавливалась там. Мы обычно расшифровывали записи в ее комнате.

Я как-то спросил ее, почему она всегда выбирает эту комнату, и Сайга объяснила мне, что так ей спокойнее. Мне казалось, что есть еще какая-то причина.

Мы не разговаривали за работой, но, закончив за полночь, обычно болтали около часа за баночкой пива и простыми закусками. Это было похоже на подведение итогов дня.

Как я и сказал, это были несерьезные разговоры, но кое-что мне запомнилось.

Кое-что об этой комнате.

У Сайги была привычка смотреть в одну точку на потолке, когда она о чем-то задумывалась. Она делала так за работой над записями или посреди разговора, размышляя о том, что сказать дальше.

Гостевой дом был в традиционном японском стиле, с деревянными потолками. Бывало, мы в детстве до чертиков пугались, углядев в узоре дерева что-нибудь страшное! В современных домах такого нет, и дети перестали бояться пятен на потолке.

В общем, когда я решил посмотреть, что же привлекло ее внимание, то обнаружил овальное пятно.

Заметив это, Сайга спросила:

— Как думаешь, на что похоже?

— На амебу, — ответил я. — А ты что думаешь?

— Не знаю даже; может, на чайник? — ответила Макико и добавила: — В доме, где я жила, было такое же пятно на потолке.

Тогда я решил, что это пятно на потолке и было основной причиной, по которой она выбрала именно эту комнату. Конечно, других доказательств у меня не было.

А еще Сайга как-то спросила меня:

— Как передать одному конкретному человеку послание у всех на виду?

Я не совсем понял, о чем она, но ответил:

— Может, через те короткие трехстрочные объявления в газетах?

Все их видят, но смысл может быть понятен только конкретному человеку, которому предназначено объявление.

— А, действительно, — согласилась она.

Позднее снова спросила:

— Если б ты хотел оставить на столе записку одному конкретному человеку, в комнате или доме, где много людей, как бы ты поступил? Естественно, ты не хотел бы, чтобы все догадались, кому она предназначена. Как это сделать?

Немного подумав, я ответил:

— Если б я мог заранее договориться с этим человеком, сообщить ему шифр или пароль, я придумал бы, как привлечь его внимание.

— А если заранее договориться нельзя?

— Тогда остается написать то, что будет знать только он, — ответил я. Так себе ответ.

Но Макико повторила мои слова:

— Написать то, что будет знать только он… — и с серьезным лицом надолго задумалась.

Я вернулся к работе над записями и больше не придавал этому значения. До сих пор не знаю, было ли это важно.

Я знал, что на месте преступления обнаружили письмо, но нигде не слышал, о чем оно было. А Сайга, похоже, знала.

Услышав о послании в интервью, я решил выяснить, как оно связано с преступлением, но в газетах и журналах не было ни слова о его содержании. Похоже, полиция использовала его как зацепку, способную указать на преступника. Однако, несмотря на то, что преступника в конце концов нашли, полиция так и не выяснила, был ли он автором письма.

Я не мог отделаться от мысли, что в этом преступлении есть какая-то тайна. Что-то не сходилось — что-то, не подвластное человеческому разуму.

Не пора ли нам вернуться? Кажется, дождь все-таки нас догнал.

Интересно, что две реки, обнимающие холм в центре города, не сильно отличаются по ширине, но совсем не похожи друг на друга — у одной мужское имя, а у другой — женское. Характер двух, в общем-то, схожих рек проступает на поверхность: река-женщина отличается мягким и спокойным нравом, в то время как течение реки-мужчины быстрое и бурное.

Было здорово. Люблю такие спонтанные прогулки.

Сегодняшнее путешествие? Уж точно что-то необычное.

Я приехал сюда не за тем, чтобы на что-то посмотреть. Это скорее путешествие в погоне за воспоминанием.

Нет, у меня нет желания вновь видеться с Сайгой. Мне достаточно моих воспоминаний о ней.

К тому же у меня остался экземпляр «Забытого фестиваля».

Конечно, я прочел его сразу, как получил. Ведь я очень хотел узнать, что же было важнее для нее — личность преступника или само преступление.

В результате я так и не понял. Как я уже говорил — наверное, она просто хотела издать книгу.

Что, простите?.. Подозревала ли она, что преступником был кто-то другой?

Так всегда было или она сама сказала недавно?

Неизвестно?

Что ж, я удивлен. Возможно, Сайга считала так с самого начала. Тогда ясно, почему она была так заинтересована.

В таком случае название «Забытый фестиваль» приобретает совсем иное значение.

Была еще одна причина, по которой я не хотел, чтобы Сайга включала мое имя в список соавторов книги.

Я держал эту причину в тайне все это время, но, честно говоря, она была основной.

Услышав ваш рассказ, я осознал, что и у Сайги все это время могли быть свои мотивы.

Нет, что вы, это мелочи. Не думаю, что их стоит принимать всерьез.

Но вдруг?..

Я сопровождал Сайгу почти на всех интервью и затем занимался расшифровкой записей, потому неплохо помню содержание сказанного.

Однако, приступив к чтению рукописи «Забытого фестиваля», я был крайне удивлен, обнаружив множество несоответствий.

Деталей, не совпадающих с показаниями.

По правде говоря, это были мелочи, не влияющие на повествование. Но стоило лишь сравнить их с текстами интервью, как отличия становились очевидными — это было совсем не похоже на ошибки, допущенные по невнимательности.

Поэтому, читая книгу, я не мог отделаться от странного ощущения: сперва я решил, что это опечатки, но их было слишком много.

Сайга обладала прекрасной концентрацией и очень ответственно относилась к перепроверке; быть не может, чтобы она просмотрела что-то при прочтении и сверке. Не представляю, как она могла совершить подобные ошибки. Однако эти детали никак не влияли на общую картину, и потому я не сильно вдумывался.

Но вдруг Макико сделала это намеренно?

Могла ли она специально изменить показания, когда включала их в рукопись?

Она же говорила, что «книга — не факт и не вымысел». Это была ее официальная позиция, когда книга вышла. Ни то, ни другое, решайте сами. О, это жутко разозлило прессу — они любят, когда все четко разделено на белое и черное. Для них заявления вроде «не знаю», «ни то, ни другое» и «это серая зона» равносильны преступлению.

Действительно, автор часто намеренно меняет какие-то детали во внешности или окружении, если речь идет о реальных людях, но книга Сайги — это иной случай. Реальных людей по-прежнему можно идентифицировать, стоит только отбросить эти детали, которые, по правде говоря, не важны для истории.

Неужели они были важны для нее лично?

В таком случае сказанное ею однажды приобретает совсем иной смысл. Она спросила: «Как передать одному конкретному человеку послание у всех на виду?»

Я, не сомневаясь, решил, что она говорит о послании, оставленном на месте преступления. Я был уверен в этом до настоящего момента.

Но что, если?..

Что, если с самого начала расследования она планировала издать книгу? «Забытый фестиваль».

«Думаешь, это возможно?

Послание одному, пока все вокруг смотрят, — то, что у всех на виду?

Как насчет книги, ставшей бестселлером?

Послание конкретному человеку. Причастному к происшествию человеку, который наверняка откроет книгу.

Человеку, с которым нельзя договориться заранее или сообщить ему шифр.

Можно лишь написать что-то, о чем известно только ему».

Возможно, она все же обдумала тогда мой ответ.

Тогда намеренно измененные детали и были тем самым посланием, которое поймет только адресат.

Но вот что не дает мне покоя.

Ее отношение к книге после издания. Стоило той выйти в свет, и Сайга, казалось, абсолютно утратила к ней интерес. Будь это посланием кому-то, она с нетерпением ждала бы ответной реакции. Ума не приложу, как она могла так резко охладеть к ней…

Или была удовлетворена уже тем, что изобличила преступника и отправила послание? Доверила ли она адресату право истолковать сказанное и поступить на свое усмотрение?

Солнце садится.

Скоро мой поезд, надо бы поторопиться.

Да, я унаследовал семейное дело — гостиницу рёкан[35] с традиционной японской кухней. В таком деле очень важно найти ответственную и обходительную хозяйку, на которую можно оставить бизнес, — только благодаря жене я смог сегодня спокойно сюда выбраться.

Да, мне до нее далеко.

Путешествие по волнам памяти…

Думал, что никогда не вернусь сюда снова, и вот он я. Напрасно я сегодня сюда приехал.

Вернувшись сюда в погоне за воспоминаниями, я нашел то, что не стоило видеть, — то, что видеть не хотел. Теперь я понимаю, что соблазн увидеть что-то запретное гораздо сильнее желания встречи с чем-то знакомым.

Город, охраняемый двумя реками, протекающими через его центр — мужчиной и женщиной.

От чего же они его оберегают? Возможно, они сообщники? У меня появилось такое ощущение…

Итак, почему же Сайга выбрала именно меня?

Она прекрасно справилась бы в одиночку, без моей или чьей-то еще помощи. Переносной магнитофон и небольшие сувениры были не такой уж тяжелой ношей.

Однако Сайга зачем-то взяла меня с собой.

Она проследила за тем, чтобы я сопровождал ее на всех интервью, помогал расшифровывать записи и запомнил их содержание.

Одной реки недостаточно. Для защиты нужна была еще одна река.

Так что же я там делал? В чем я на самом деле должен был ей помочь?

Мог ли я быть для нее свидетелем? Для каких целей ей понадобился посторонний наблюдатель? Подошел ли я на эту роль, смог ли оправдать ее ожидания? Или она ошиблась в своих расчетах?

Я могу представить себя в будущем.

Вот я медленно прогуливаюсь вдоль реки. Состарившись, я передал бизнес сыну, и теперь часто наведываюсь сюда. В погоне за чем-то, чего не должен был увидеть, я буду волочить свои старые кости вдоль берега; витая в облаках, бродить вечерами под прохладным ветерком с реки.

Я только что понял еще одну важную вещь.

Послание конкретному человеку — детали, которые она намеренно изменила.

Возможно ли, что оно предназначалось мне? Ведь именно я был тем, кто наверняка прочтет книгу и заметит несоответствия. Именно я, много ночей работая с ней лицом к лицу над записью интервью, мог наверняка обнаружить все неточности в рукописи. Во всем мире лишь я и она знали об этом.

В таком случае становится очевидным, почему она так резко потеряла интерес к книге после ее издания. Ее целью было обязательно дать прочесть эту книгу мне. Книга написана для одного-единственного читателя — меня. В ней было послание для меня. В таком случае ее цель была бы достигнута в тот момент, как я получил и прочел рукопись, остальное было попросту неважно.

Конечно, я понимаю, что это не более чем предположение с моей стороны.

Правда — это всего лишь ваш взгляд на события, я знаю.

Но Сайга из тех людей, что не остановятся ни перед чем, чтобы достичь своей цели.

Потому я не сомневаюсь, что ей это удалось.

Да, мама умерла. Уже года два как.

Она пережила несколько небольших инсультов, но после последнего не приходила в себя больше двух месяцев в больнице, а потом скончалась.

Помню, она бормотала что-то в забытьи. Все время повторяла одно и то же, словно отчаянно звала кого-то. Мы часто спрашивали ее о том, кто это и что ему нужно передать, но так и не поняли.

Бо́льшую часть времени мама выглядела так, будто мирно спала, но порой, словно к ней ненадолго возвращалось сознание, лицо искажала гримаса боли. Увидев ее, я всегда пугалась. Задержав дыхание, наблюдала за тем, как на лице моей матери проступают черты совсем другого человека. Причиной была совсем не болезнь — к тому времени состояние стабилизировалось, — ее терзали тяжелые воспоминания о прошлом.

Наверняка она много раз вспоминала о тех убийствах. Мое сердце разрывается от мысли о том, что даже на смертном одре ее мучили эти ужасные воспоминания.

В конце концов, в день убийств для моей мамы время остановилось; весь остаток жизни она прожила словно в плену тех событий.

Сейчас об этом уже никто не помнит.

Мамы больше нет. Уже несколько лет. Честно, не очень хочется говорить о случившемся. Даже сейчас, стоит мне заговорить о тех днях, как ком к горлу подступает. Словно снова начинает нарывать застарелая заноза… ненавижу это чувство. Воспоминания о том времени похожи на черный застывший агар-агар, осевший где-то во внутренностях, и меньше всего мне хочется его размешивать. Наоборот, я изо всех сил стараюсь держать его закрытым под крышкой, — неизвестно, когда он вылезет наружу. Тогда мы столкнулись с истинным злом, вонь от которого продолжает сочиться даже сейчас, пачкая и портя все вокруг.

Понимаю, люди были напуганы случившимся до чертиков и стали очень подозрительными, но некоторые говорили просто невообразимо ужасные вещи.

Мама тоже выпила яд. Понадобилось больше недели, чтобы она пришла в сознание; до выписки из больницы прошло около трех месяцев. Она лишь по счастливой случайности выпила небольшое количество яда. Но какие ходили слухи! Мол, она знала, что напитки отравлены, потому выпила лишь немного; она и есть отравительница; она — сообщница… Вся наша семья тогда оказалась под подозрением.

Нас буквально втоптали в грязь. Желтые газеты и журналы осаждали нас, а уж каким тоном они с нами разговаривали, — до сих пор отчетливо помню злость, от которой волосы встают дыбом. Были молчаливые звонки, как-то раз кто-то бросил нам в сад камень, обернутый в анонимное письмо… Мы и так переживали ужасное событие, все это было солью на наши раны. Все вокруг оказались словно в эпицентре страшного шторма после случившегося.

Помню, как услышала голос отца из гэнкана. Я держала на руках младенца и, затаив дыхание, замерла в темном коридоре у него за спиной.

Голос отца звучал спокойно. Но я могла видеть, как дрожали его руки, когда он поднимал с земли тот камень с письмом. Казалось, его кровь вот-вот закипит.

Несмотря на все это, мы как-то умудрились сохранить спокойствие. Сейчас все было бы совсем иначе. Сейчас пресса просто с катушек слетела бы, разместив повсюду фотографии дома, так что ты не смог бы его покинуть! Сейчас даже знать правду никому не обязательно; все скорее похоже на мгновенное линчевание и преступника, и пострадавшего. А я верю, что право судить есть только у жертвы. С чего вдруг абсолютные чужаки получили право вершить судьбы других людей? Никогда этого не пойму.

В день убийств я еще не встала на ноги после родов. Старший сын появился на свет без проблем, но вторые роды дались мне тяжело, и я долго приходила в себя. Почти ничего не ела, около двух недель не вставала с постели, а под глазами залегли глубокие тени. Я так сильно изменилась, что старший ребенок расплакался, увидев меня такой.

Да, моя семья занимается металлическими запчастями. Мой муж родом из семьи каменщиков, но, будучи третьим по старшинству ребенком, он не мог унаследовать семейное дело и решил работать на нас. У отца не было сыновей, так что бизнес в итоге должен был перейти к нему. Так мы и жили — родители, мы с мужем и дети.

Я была по-прежнему прикована к постели, поэтому в больницу к матери ходила моя младшая сестра, недавно вышедшая замуж. Я хорошо помню, как, вернувшись домой, она часто плакала и причитала, как ужасно видеть маму в таком состоянии. Моя сестра всегда была очень эмоциональной — в детстве она вечно плакала, если злилась, или начинала рыдать, когда не могла передать чувства словами. Ее слезы просто не высыхали. Так было каждый день, пока мама лежала в больнице.

Мы дрожали от страха под осуждающими взглядами окружающих. Случись еще что похуже камней, это нас сломало бы.

Отец смог сохранить выдержку, держался молодцом. Помню, он повторял, что мы должны ходить прямо и открыто, не давать окружающим повода пользоваться нами. Вокруг всегда есть люди, готовые растерзать тебя при первой возможности, вечно рыская в поисках новой добычи. Мы были в отчаянии. Следуя советам отца, старались не бросаться в глаза, и хотя люди и шептались у нас за спиной, открытой конфронтации не было.

Когда преступника нашли, пусть и мертвым, многие резко поменяли свое отношение к нам и даже стали чересчур радушными и дружелюбными. Нас завалили горами подарков для мамы с пожеланиями выздоровления. Помню, мне было горько видеть все эти бесчисленные коробки, наполненные фруктами и сладостями. Мы прекрасно помнили тех, кто совсем недавно были против нас, потому не тронули их подарки. Отдали их семьям пациентов, с которыми познакомились в больнице, где лежала мама — так мы смогли хоть немного отплатить им за поддержку. Конечно, они тоже великодушно принесли что-то на мамину выписку.

Мама всегда была очень подвижной, любая работа в ее руках спорилась, и она не любила подолгу сидеть без дела. Но после случившегося это была уже не та мама, которую мы знали раньше. Она словно в одночасье состарилась на двадцать лет. В свой первый визит к ней в палату я лишилась дара речи от удивления.

Мама, конечно, страдала от последствий отравления ядом, но это потрясение от случившего ей так и не удалось пережить. Она так и не смогла оправиться, в том числе от того, как младший сын Аосава, которого она любила, как собственного внука, умирал в мучениях у нее на глазах. Ужасное зрелище! Она тогда и сама страдала от невообразимой боли, и прямо у нее на глазах… такое сложно пережить.

Даже сейчас я хотела бы убить того преступника. Я не могу простить ему его самоубийство. Трусливый ход, нечестный. Он не заслужил быстрой смерти. Нужно было напоить его собственным ядом, капля за каплей, пока он не выплюнет все свои внутренности и не начнет кататься по полу в своей собственной рвоте и испражнениях. Хочу, чтобы он хорошенько понял, как страдали его жертвы, хочу, чтобы эта мука растянулась на дни. Вот чего я хочу.

Когда мама начала работать в доме Аосава?

Сколько я себя помню, она всегда работала там.

Изначально несколько поколений ее семьи были садовниками. У них было свое небольшое ландшафтное агентство — кажется, ее дед отвечал за сад при клинике Аосава. Мама с самого детства бывала там с дедом и отцом и, похоже, полюбилась всем членам той семьи. Кажется, они даже подарили ей что-то внушительное на свадьбу.

Хозяйка дома была христианкой. Мама рассказывала, что та была прекрасной женщиной, очень спокойной, никогда не повышала голос и не злилась. Даже когда ее дочь потеряла зрение, они с мужем до последнего не опускали руки, хоть ничего и не помогало. Доктор Аосава был очень подавлен случившимся, но она всегда успокаивала его, приговаривая: «На все воля Божья».

Так вот, когда хозяйка начала активно заниматься благотворительностью и ей понадобилась помощь с домашними делами, сразу же всплыло мамино имя. Она с детства хорошо знала дом и семью, хотела быть полезной, потому согласилась. Кажется, мама проработала там около двадцати лет до момента убийств. Да, я ее дочь, но, думаю, они и сами заметили, какое она сокровище — всегда была приветлива и не боялась работы. И их дети к ней очень привязались. Особенно их младшенький: мама его так баловала, что даже мне, взрослой женщине, было завидно. Она ведь была моей мамой! Она его очень любила. Вот насколько мама сблизилась с той семьей. Дочь Хисако и старший сын Нозому для своих лет были очень сообразительными и спокойными детьми, не причинявшими хлопот, потому, наверное, она и была так ласкова с непослушным младшим ребенком.

Так или иначе, в том доме была своя особенная атмосфера. Все хорошие старые дома такие.

Высокие потолки, искусное смешение японского и европейского стилей, покрытый изящным тюлем мебельный гарнитур, тяжелые гардины на окнах — такие дома показывают в кино.

В нем всегда звучала музыка: классическая, изысканная, необычная, песни на английском. Хозяин дома любил музыку, но говорили, что радио в доме не умолкает ради Хисако. Кажется, поскольку благодаря звуку легче ориентироваться в пространстве или как-то так.

Я бывала в том доме несколько раз в год, если мама просила что-то принести или мне нужно было позвать ее. Но, в отличие от мамы и сестры, я не смогла привыкнуть к его атмосфере. Наверное, он слишком отличался от остальных. Был похож на дом из какой-нибудь театральной пьесы.

Тот дом всегда был заполнен гостями — одни уходили, другие приходили. И там, и тут слышались разговоры, высокопарные слова, словно их произносили актеры на сцене, и от этого становилось не по себе. Сестра всегда хотела задержаться там подольше, я же не могла вытерпеть и десяти минут. В доме были импортные часы и музыкальные шкатулки, куклы, каких мы раньше не видывали, много всего дорогого и красивого; сестра любила прийти туда и, облизываясь, часами все рассматривала.

Но я — нет. Стоило мне зайти внутрь, как атмосфера того места так давила на меня, что нестерпимо хотелось уйти. Потому я всегда пользовалась черным входом, если нужно было позвать маму или передать ей что-то, — и бегом возвращалась. Встретив кого-то из жильцов, я учтиво кланялась и убегала. Вот так. Многие говорили, что это из-за стеснительности, мол, дочка совсем не в мать пошла, но мама специально просила о помощи именно меня, ибо знала, что я не задержусь, в отличие от сестры, которая так хотела почаще бывать в том доме. Я всегда сразу уходила, не говоря ничего лишнего.

Почему-то запах там тоже был странным.

Дом пах средством для дезинфекции. Думаю, из-за клиники.

Но мама с сестрой говорили, что запаха вовсе нет. Мама сказала, что дом и клиника отделены друг от друга и в жилой части никаких средств не хранили, и добавила, что мне наверняка показалось, ведь я знала, что по соседству есть больница.

Но запах точно был. Каждый раз, стоило мне открыть заднюю дверь, я чувствовала его. Как бы сказать, это был холодный, резкий запах. Из-за него я всегда чувствовала себя незваным гостем.

Возможно, я невзлюбила тот дом именно из-за запаха. Больница есть больница, какой бы красивой она ни была, сколько бы ни улыбались медсестры; стоит почуять этот запах, и понимаешь, что это место — пограничная зона между жизнью и смертью. Вот что я чувствовала в том доме. Там всегда нужно было быть начеку, следить за собой, вести себя подобающе. Вот почему я так стремилась как можно скорее покинуть то место.

Конечно, это только мое мнение. Пожалуйста, не делайте неправильные выводы. Тот дом принадлежал давно уважаемой в обществе семье благотворителей, он прямо притягивал детей и молодых людей.

Говорят, во времена эпидемии холеры вся семья добровольно без сна и отдыха выхаживала огромное количество заболевших, пришедших за помощью. Это случилось еще до войны, но, помню, ребенком я часто слышала, как многие вспоминали об этом с благодарностью. Не знаю, как объяснить, но все считали тот дом особенным.

Например, вот еще что. Сейчас я называю его «дом Аосава» разве что для удобства, на самом деле никто его так не называл. Я даже довольно долго не знала, что в нем живет семья по фамилии Аосава. Все звали тот дом «Круглыми окнами». «Хозяин “Круглых окон”», или «в “Круглых окнах”» — так говорили все.

«Круглые окна». Там и в правду были окна круглой формы.

Каменный дом с тремя круглыми окнами, делавшими его похожим на старомодную субмарину с картинки, был действительно впечатляющим. Кажется, архитектор, создавший проект, был немцем. Первый хозяин дома, изучавший медицину в Европе, познакомился с ним в Германии. Но строили дом японские умельцы, украсившие окна голубой плиткой, поэтому дом одновременно выглядит и европейским, и японским. Возможно, дело в японской технике или сине-зеленом матовом стекле глухих окон.

Я мельком видела дом изнутри и заметила, что три окна относились к трем разным небольшим комнатам, каждая не больше половины татами. В центральной располагалась мойка с глубокой раковиной; в нее легко можно было поставить ведро, чтобы набрать воды. Комнаты по обе стороны скрывались за деревянными дверями. В комнате справа был телефон, а слева — ничего, кроме одной полки на стене. Когда я заглянула туда, на полке сиротливо стояла цветочная ваза. Я решила, что это странно, и спросила у мамы, но та сказала лишь, что это комната хозяйки.

Мне так никто и не объяснил, но я знаю, что там хозяйка дома молилась. Не знаю, было ли так задумано с самого начала, но комната и вправду походила на те крошечные, размером с телефонную будку, комнатки, в которых священники в кино слушали исповеди людей, не видя их лиц. Вот на что она была похожа.

Эти окна, подсвеченные изнутри, всегда были хорошо видны издалека.

Зимой на обратном пути из школы мы часто дурачились с друзьями. Спорили, сколько окон будет гореть, когда мы пройдем мимо. В пасмурные снежные дни обычно быстро темнело, потому дом был похож на корабль, плывущий по белому морю из снега.

Все знали тот дом. Он стал центром жизни нашего района.

Да, в конечном счете, Хисако и Нозому были принцессой и принцем дома Аосава.

Стройные, с белой кожей и изящными чертами лица, они всюду выделялись. Можно сказать, стоило им появиться, как все взгляды были прикованы к ним; ты еще не успел ничего осознать, а глаза уже сами начинали следовать за ними. Они были похожи на иллюстрацию к сказке. Даже слишком идеальные. Глядя на них, я всегда думала, что они не могут быть из того же мира, где живу я.

Таинственная парочка.

Я встречала других наследниц и наследников уважаемых семейств, но эти двое были просто за гранью понимания обычных людей, вроде меня. Богатые наследники обычно эгоистичны и наивны или, наоборот, слишком правильные, или бунтари. Действительно, кто еще может вырасти из ребенка, избалованного и окруженного обожанием? Такие дети обычно изолированы от мира проблем, потому их легко раскусить. Но дети Аосава…

Не знаю, как это объяснить. Но, казалось, у них совсем не было изъянов. Красивые и сдержанные, умные и приветливые, с прекрасными манерами, они никогда не шалили. Никто никогда не слышал от них ни одного дурного слова или жалобы.

Могу представить, как это ужасно, когда все вокруг тобой восхищаются и берут с тебя пример.

Тяжело всегда и везде быть звездой. Постоянно быть в центре внимания. Стоит хоть немного оступиться, как на тебя обрушится шквал критики, и ты будешь свергнут с пьедестала. Звезды шоу-бизнеса хоть могут уйти на покой, а как быть тем, кто рожден в семье, целые поколения которой несли этот груз ответственности? Они не могут отказаться, пока живы, так ведь?

Было в них что-то такое, такое ощущение, будто они давно сдались. Отказались сопротивляться своему положению в обществе. Может, я преувеличиваю, но, казалось, эти двое отрешились от своего мира. Можно сказать, отчаялись. Мне казалось, что именно из-за этого отчаяния они и были такими безупречными.

Особенно Хисако.

Я ничего не могу рассказать вам о дне убийств. По правде говоря, я знаю не больше, чем было написано в газетах.

Мне даже в голову не приходило напрямую спросить о случившемся у мамы. Если б она хотела мне что-то рассказать, я бы непременно ее выслушала, но не хотела поднимать эту тему, на случай если она мечтала скорее обо всем забыть. В результате я ничего не слышала от нее о том дне.

Детективы, приходившие, чтобы допросить ее, казались приятными людьми. Их было двое — мужчина около пятидесяти и полная женщина-полицейский. Мужчина совсем не был похож на детектива, скорее на школьного учителя — немного простоватый на первый взгляд, но очень вежливый и добрый.

У него были ловкие руки. Как-то я застала его в коридоре больницы; он складывал из оригами журавлика. Я не смогла скрыть удивления, и детектив грустно улыбнулся. Он рассказал мне, что когда-то был злостным курильщиком, и врач посоветовал ему бросить. С тех пор каждый раз, когда ему хотелось закурить, он начинал складывать журавлика из бумаги. Так это и стало своего рода привычкой — складывать журавлика, если надо подумать. Кажется, ему было даже немного стыдно.

Я тогда и не знала, что раньше существовало множество разных техник оригами, разных видов журавликов и даже гирлянды рэнзуру[45] из них. Оказалось, что в период Эдо один монах из региона Исэ даже выпустил книгу, где впервые описал эту технику[46]. Детектив прямо у меня на глазах сложил несколько журавликов из той книги. Большого журавлика с еще одним поменьше на хвосте; несколько журавликов, связанных крыльями в гирлянду; двух журавликов, соединенных брюшками, будто они — отражения друг друга. Он делал надрезы малюсенькими ножницами и аккуратно складывал бумагу — это было похоже на магию. Еще у всех были интересные названия. Тогда я, конечно, еще не успела оправиться после родов и выглядела ужасно: стоило мне выйти в больничный коридор, медсестры расспрашивали меня, как пациента. Детектив был со мной очень добр. Точно, я помню только, как назывались те журавлики-оригами, что словно отражались друг в друге. Кажется, «юме-но-кайой-дзи» — «Путь сквозь сновидения». Красиво, правда?

Детективы получили разрешение от врачей и приходили каждый день.

Сперва мама никак не реагировала на их расспросы, но со временем она начала доверять им и становилась все более разговорчивой. Однако ее показания никак не могли указать на убийцу. Они очень сблизились, но каждый раз перед уходом детектив не мог скрыть разочарование.

Тогда нам было очень тяжело читать газеты и журналы. Сперва я так хотела узнать, что же произошло, что скупала все газеты подряд, но как только появились слухи о том, что мама была замешана, мне стало страшно читать статьи, и я перестала. Открыв любую из них, я лишь просматривала заголовки, но мне казалось, что эти строчки вот-вот набросятся на меня и ударят ножом прямо в грудь. Я могла неподвижно сидеть по полчаса, не в состоянии собраться и открыть газету. Дошло до того, что я не притрагивалась к прессе, пока муж не прочтет ее и не одобрит.

Это продолжалось около двух месяцев. Расследование зашло в тупик, и жизнь будто остановилась. Какое-то время детективы не показывались у нас дома, поэтому, когда я увидела их снова, то была поражена — они выглядели измученными и уставшими. Увидев их изможденные лица, я снова ощутила злость и отчаяние. Сколько еще это будет продолжаться? Эти люди работают на износ… На что вообще идут наши налоги? Когда уже закончится этот кошмар? Почему мы должны продолжать страдать, не зная, к кому обратиться и кого винить?

Новость о смерти преступника была как гром среди ясного неба[47].

Я не встречала его имени до того дня. Пресса была взбудоражена, а нас наконец оставили в покое. Все это время мы были частью этого расследования, и вот нас просто списали со счетов.

Газеты и журналы принялись копаться в жизни человека, которого все называли убийцей, но мне казалось, что все происходит где-то далеко от нас. На тот момент мы были так измучены, что даже мама и бровью не повела, прочитав о преступнике в газетах.

Однако понемногу нас все же охватило волнение.

Неужели это конец? Все именно так и кончится?

Что дальше, как нам теперь продолжать жить?

Помню всеобщее разочарование. Люди впадали в отчаяние, поняв, что все так и закончится. Преступник был мертв, и газеты довольно быстро остыли к этому делу, несмотря на энтузиазм, проснувшийся у них в начале расследования. Мгновенно дело было закрыто и предано забвению.

Мы тоже перестали быть интересны окружающему миру.

Странно, но с того дня, как стало известно имя преступника, я вдруг перестала бояться газет и журналов. Словно исчезло дьявольское наваждение. Я больше ничего не боялась. Я могла читать о случившемся и ничего при этом не чувствовать.

Детектив специально зашел к нам домой, чтобы сделать официальное заявление об окончании расследования. Увидев его темно-серый костюм, я подумала, что наконец наступила осень.

Детектив выглядел спокойным, но что-то в его взгляде выдавало неудовлетворенность произошедшим. Мы чувствовали то же, потому странно было, потупив глаза, не решаться заговорить друг с другом.

Найденный мужчина, несомненно, являлся тем, кто доставил отравленные напитки. Детектив говорил о нем так, словно подозревал, что в деле замешан кто-то еще — истинный преступник. Но больше он ничего не сказал.

Помню, он, обуваясь перед уходом, бормотал себе под нос:

— Должно быть, я шел по другому следу…

— Кто же это? — выпалила я.

Детектив рассмеялся и не ответил. Затем, словно резко вспомнив, достал из кармана журавлика и передал маме. Тот был не из дешевой бумаги, как обычно, а из красивого листка васи[48] с сусальным золотом.

— Берегите себя, вам нечего стыдиться, вы ничего плохого не сделали. Будьте здоровы. — То, как он говорил это, было похоже на молитву.

Стоило маме взять журавлика в руки, как она разрыдалась и чуть не упала от избытка чувств. Мы не ожидали такой реакции. Детектив и я поддержали ее, но она еще долго не могла перестать плакать.

— Нет, детектив, нет, неправда, я не должна была выжить… — повторяла мама без остановки.

Я не смогла сдержать слез и принялась спрашивать:

— Что не так? Мама, зачем ты так говоришь? Ты же ни в чем не виновата…

Но она лишь отрицательно мотала головой и продолжала:

— Нет, нет, неправда…

Детектив ушел, больше не проронив ни слова.

Мы вышли, чтобы проводить его, и еще какое-то время стояли у дома и плакали.

До самой своей смерти мама так и не рассказала нам, что она тогда имела в виду.

Тот журавлик теперь лежит на ее надгробии.

Я боялась Хисако.

Даже не знаю, почему. Не могу выразить это словами.

Можно сказать, что я ей завидовала. Да, она не могла видеть, но у нее было все. Или же все само пришло к ней именно потому, что она не могла видеть? Понимаю, эти слова могут обидеть незрячих людей. Но Хисако не была обычным человеком. Она не подходила ни под один критерий или стандарт других людей.

В обмен на свое зрение Хисако получила весь мир — совсем иной, отличный от того, что знаем мы. Мне казалось, что она заключила с кем-то сделку — обменяла глаза на возможность владеть целым миром. Вот почему я боялась ее.

Я как-то видела ее на качелях.

Маленькие подвесные качели в парке неподалеку.

Хоть Хисако и лишилась зрения, упав с них в раннем детстве, она продолжала их любить.

Увидев ее на качелях в закатном солнце, я была напугана.

Она отчаянно отталкивалась ногами от земли, чтобы подняться на них как можно выше. Даже просто смотреть на нее было страшно.

А затем я увидела ее выражение лица.

Улыбка до ушей.

Радостная улыбка человека, заполучившего все, что он желал.

Никогда, ни до этого ни после, я ни у кого не видела такой улыбки. Разглядывая ее, я почувствовала себя виноватой, словно увидела что-то, чего не должна была видеть.

Я резко замерла, не в состоянии сдвинуться с места.

На какое-то мгновение мне показалось, будто я увидела тот самый мир, что она видела с этих качелей.

Абсолютно белый. Во всех направлениях, куда хватит глаз, бесконечное, подобно космосу, идеально белое ничто. Только качели раскачивались в этой абсолютной пустоте.

Вот оно что… Ко мне пришло понимание.

Хисако заключила сделку в тот день, в раннем детстве, на этих качелях. Она поднималась все выше и выше, и кто-то пообещал ей весь мир, если она готова отдать что-то взамен.

Она согласилась — и в следующее мгновение отпустила руки.

Я почти ничего не знаю о Макико Сайге.

В детстве я пару раз встречала ее в том доме; она производила впечатление послушного и тихого, но совсем не глупого ребенка. Такого, что всегда сидит в сторонке в одиночестве и наблюдает, как другие играют в шумные игры. Моя сестра тоже была любопытным ребенком, любила рассматривать что-то часами, но совсем не так, как Макико. Та была как камень. Словно пришла в это мир с полностью сформированными убеждениями и характером, и ничто не могло ее поколебать. Такой она была в детстве.

Когда она пришла побеседовать с мамой, я сперва не узнала в ней ту Макико-тян, что знала когда-то.

Я знала, что мама переписывалась с кем-то и собиралась дать интервью, но пока я ее не спросила, то не догадывалась, что это кто-то из наших знакомых, когда-то живших по соседству.

Мама хорошо ее помнила.

Мы все надеялись, что к тому моменту мама уже понемногу пережила потрясение от случившегося. Кажется, Макико связалась с ней как раз тогда, когда мама была готова с кем-то поговорить об убийствах.

Я решила, что это к лучшему. Было важно провести черту, чтобы наконец обрести мир и покой. Отец сперва был против, но мама успокоила его, и он сдался. В общем, она приходила к нам раз в месяц, беседовала с мамой по несколько часов.

Макико выросла в серьезную и аккуратную девушку. Я помнила ее ребенком, и с каждым ее приходом во мне крепло чувство, будто она совсем не изменилась с детства, разве что стала выше ростом.

Нет, она всегда приходила одна. С ней больше никого не было.

Я часто начинала волноваться, если мама вдруг плакала во время их интервью, но после она выглядела такой спокойной, словно облегчила душу, и я расслабилась. Сейчас я понимаю, что это было похоже на психотерапию, ведь до этого она никому не могла рассказать о тяжелых переживаниях прошлого. Даже отец в какой-то момент согласился, что это идет ей на пользу.

Но после выхода книги поднялась шумиха, и мама снова заперлась дома.

Мы были в ужасе, когда пошли слухи о том, что дело могут снова открыть.

Я винила во всем Сайгу. Она убедила нас в том, что собирает материал для диплома, и не предупредила, что будет издавать книгу. Мы с отцом пришли в ярость.

Мы хотели разобраться с ней, но мама заупрямилась и запретила нам.

— Хватит, все нормально, — говорила она. И так часто повторяла это, словно пыталась убедить саму себя. Нам пришлось отступить.

Когда поднялась шумиха, мама буквально заперлась в доме. Но это была не попытка спрятаться от остального мира, как после убийств; казалось, мама упорно размышляла о чем-то в одиночестве. Она выглядела спокойной. Проводила дни напролет, перебирая старые фотоальбомы и письма, приготовленные для интервью с Сайгой. Внезапно ее охватила какая-то суровость. Казалось, она была так погружена в свои мысли, что не слышала происходящего вокруг. Поэтому мы просто оставили ее в покое. Мы прекрасно знали, что разговоры быстро утихнут, стоит только начать их игнорировать. И та книга, и тяжелые мамины мысли рано или поздно будут забыты.

Ее образ стоит у меня перед глазами — мама сидит на татами перед низеньким столом и внимательно рассматривает фотографии в книге…

С Макико мы больше никогда не встречались.

Интересно, чем она занята сейчас? Не слышала, чтобы она писала еще книги.

Нет, я не читала ту книгу.

Я впервые взяла ее в руки и быстро пролистала, только когда вы связались со мной. Для всей нашей семьи это была отвратительная книга. С другой стороны, мы всё никак не могли ее выбросить.

Как я уже говорила, до самой своей смерти мама не разговаривала об убийствах ни с кем из нас. Мы так и не узнали, почему она повторяла «нет, неправда» в тот день, когда детектив пришел попрощаться. Однако я видела по ее лицу, что за чтением книги она все больше и больше вспоминала о том ужасном дне.

Мама никогда не говорила о случившемся, но иногда могла неожиданно рассказать какую-нибудь деталь. Временами, после визитов Макико, она бывала так расстроена, что начинала беспокойно разговаривать сама с собой.

— Точно, был телефонный звонок, — как-то пробормотала она.

— Какой звонок? — переспросила я.

— Ну, в тот день, — коротко ответила мама.

Ее взгляд был задумчиво устремлен вдаль, глаза блестели.

— Точно, был телефонный звонок. Как раз во время тоста. Я тогда успела лишь немного пригубить; вкус был такой странный, подумала я… Но тут же отвлеклась на телефон и отставила стакан. Я всегда отвечала на звонки. Звук телефона был такой громкий и раскатистый; я боялась, что он испортит торжественную атмосферу праздника… У меня всегда был хороший слух, а телефон издавал характерный щелчок перед тем, как начать звонить. Услышав его в тот самый момент, как поднесла саке к губам, я сделала совсем маленький глоток и побежала поднять трубку.

— И кто же звонил? — поинтересовалась я у нее.

В тот день мама была непривычно разговорчивой.

— Женщина… молодая. Она не назвалась. Сказала что-то очень странное… что-то вроде «все ли здоровы?» или «что нового?», таким робким голоском… Я переспросила ее: «Кто вы? Кто звонит?», — но она снова сказала что-то странное. «Вы уже видели тощую собаку?» Я решила, что это какой-то розыгрыш, но тут мне резко стало плохо, закружилась голова. Казалось, весь дом разом погрузился во тьму. Только я успела подумать, что же происходит, как голос в трубке сказал: «Ах!», и связь оборвалась; тогда и я опустила трубку на рычаг. Перед глазами потемнело, меня стало нестерпимо тошнить…

Я не знаю, рассказала ли мама детективам об этом звонке. Она говорила так, будто впервые вспомнила о нем. Наверное, у нее были провалы в памяти.

Но и что с того? Раз кто-то звонит, чтобы узнать, все ли здоровы, значит ли это, что он знал о яде в напитках? Женщина могла звонить, чтобы удостовериться, что все приняли яд. Могла ли она назвать «тощей собакой» мужчину, который доставил напитки на праздник?

Возможно, у него действительно был сообщник. Возможно, именно женщина, сделавшая тот звонок, была настоящим преступником. Я еще долго не могла заснуть, ворочаясь в постели от тяжких мыслей после того, как мама рассказала мне о звонке. Может быть, стоило бы найти того детектива и рассказать ему, что я узнала, но он наверняка уже на пенсии. К тому же дело уже закрыто. Так что к утру я успела отказаться от этой идеи.

Помню, мама рассказала еще кое-что.

В тот день одна из помощниц чуть не упала, наступив на что-то, пока несла на кухню доставленные мужчиной напитки.

Мама перепугалась и, поискав, заметила на полу красную игрушечную машинку.

Младший ребенок не любил пачкать игрушки, потому играл со своей большой коллекцией машинок в доме, даже хранил их в специальном чехле. Эта же игрушка была покрыта грязью, успевшей высохнуть на солнце. Должно быть, она долго лежала на улице, пока кто-то — возможно, младшенький, не занес ее в дом. Мама задумалась, чья же это игрушка и как она оказалась на проходе. Сейчас это уже неважно.

Мама грустно заметила:

— Лучше б она все-таки упала. Тогда меньше людей выпили бы отравленные саке и сок.

Почему я вспомнила об этом сейчас?

Неужели кто-то в доме знал, что должно было случиться?

Не знаю, был ли этот кто-то замешан и что именно знал. Но, можно подумать, кому-то было известно, что напитки отравлены, и этот кто-то пытался не дать людям их выпить. Что может произойти из-за одной маленькой игрушки? Разве кто-то оставит машинку посреди коридора во время праздника, когда по нему снуют туда-сюда люди с большими подносами? Если кто-то наступит на нее, идя по коридору, это может быть опасно.

Но это всего лишь моя догадка.

В последнее время у меня возникает много идей.

Как будто мама оставила мне какую-то задачку, в моем-то возрасте… Как же мне быть?

Теперь я часто вижу один и тот же сон прямо перед пробуждением. В нем я иду по поверхности белого озера, прямо по воде, как ниндзя. Я знаю, что где-то впереди меня должна ждать мама. Передо мной расстилается путь сквозь сновидения, и во сне я знаю, что обязательно встречу ее.

Я настойчиво продолжаю идти по поверхности воды. Меня окружает сгущающийся туман, но я уверена, что мама ждет меня где-то впереди.

Я спешу. Посмотрев вниз, вижу в отражении себя, идущую по поверхности озера. Подо мной еще одна я, перевернутая вниз головой.

Я всматриваюсь в свое лицо.

Присмотревшись, понимаю, что это не я.

Это Хисако.

Прямо подо мной Хисако, перевернутая вниз головой.

Я кричу. Бросаюсь бежать, отчаянно пытаясь оторваться от нее.

Но Хисако у меня под ногами так же отчаянно бежит. Как бы быстро я ни бежала, она следует за мной с той же скоростью.

Я так напугана…

Я бегу, и бегу, и бегу. Чувствую, что сердце выскочит из груди, если я продолжу бежать.

И тогда я просыпаюсь.

Мама ходила на кладбище к Аосава каждый год, в годовщину убийств. Она всегда посещала его одна, не звала никого из нас с собой.

После того, как ее не стало, мы тоже не ходили.

Но в этом году я хочу пойти туда вместо мамы. Как и она, в годовщину убийств.

Мама хотела, чтобы часть ее праха была развеяна над морем, ведь она росла рядом с побережьем. Она рассказывала, что начальная школа тоже была построена через дорогу от берега, поэтому мама всегда слышала шум волн. Я сохранила немного праха, чтобы сделать, как она просила, но до сих пор не смогла решиться; он так и остался дома.

Но в этом году я схожу на могилу к Аосава, а затем отправлюсь на пляж у ее начальной школы и развею прах. И наконец с самого начала прочту эту книгу.

Возможно, это поможет мне понять…

В этом году жаркое лето, да?

То лето было таким же.

Думаю, конец лета будет подходящим моментом, чтобы наконец развеять мамин прах.

В последнее время, глядя на море, я не могу отделаться от странной мысли.

Я вижу одинокие качели, висящие в небе над горизонтом. Откуда они свисают, не видно. Должно быть, они начинаются в высоких облаках, подобно лучам солнца.

Они медленно раскачиваются над поверхностью воды.

Конечно же, она на этих качелях.

Прямо как в тот самый день.

Она раскачивает их с улыбкой настолько сияющей, будто прибыла из другого мира.

Щурясь, я пристально слежу за ее фигуркой, качающейся над горизонтом.

Никто больше ее не видит. Только я.

Совсем как тогда.

Когда же это было?

День, когда, возвращаясь домой, я увидела девочку, лучезарно улыбающуюся на качелях. День, когда самоубийство преступника положило конец расследованию и несколько сотен людей собрались на поминальную службу по жертвам убийств в доме Аосава.

Он выбрал эту профессию из-за муравьев.

Муравьи кишели вокруг растаявшего фиолетового мороженого из бобов адзуки[49], которое кто-то уронил в канавку на обочине дороги. Увидев эту картину, он сразу же осознал свое место в жизни.

Он был серьезным ребенком с хорошими оценками в школе, и мать наверняка видела его банковским работником или сотрудником торговой фирмы — кем-то с ежемесячным фиксированным окладом. Ведь ей самой приходилось несладко — растить четверых детей, особенно не рассчитывая на доход супруга, занимавшегося изготовлением традиционных японских гребней и украшений для причесок. Будучи старшим сыном[50], он стал надеждой своей семьи; родители пошли на большие жертвы, чтобы дать ему приличное образование. Он действительно желал сполна отплатить им за поддержку, считая дни до момента, когда наконец сможет повзрослеть, стать независимым и помогать семье финансово.

Весной перед выпускным классом старшей школы он решил обсудить свои перспективы с разными людьми.

Конечно, первым вариантом стала профессия офисного сотрудника, о которой так мечтали его родители.

Однако, стоило ему прийти на экскурсию в средних размеров торговую фирму, где с радостью работал его знакомый, как он ощутил себя не в своей тарелке.

Сперва он не понял, что именно его смутило. Он увидел именно то, что представлял, думая о фирме, — большой красивый офис. Бодро отвечающие на телефонные звонки мужчины, сотрудницы в ослепительно-белых блузках. Живость и ум обещали ему светлое будущее.

Любой парень его возраста наверняка испытал бы головокружение от растущей внутри гордости и надежды, от одной мысли, что он может стать частью этого сообщества. Легко представить себя одним из них, так же отвечающим на звонки, заполняющим документы или небрежно болтающим с девушками-сотрудницами.

Но он ощутил лишь растущее внутри беспокойство.

Он никак не мог представить себя одним из них, как ни старался.

Он был в замешательстве. Почему? Почему он не видел себя здесь? Почему чувствовал себя не на своем месте?

На выходе из здания фирмы знакомый, в ответ на его опасения, заверил его, что это не более чем волнение из-за поиска места работы.

— Не переживай. Все нервничают из-за трудоустройства. Тэру-тян, и года не пройдет — быстро втянешься! С твоими знаниями в математике ты взлетишь по карьерной лестнице, тебе наверняка поручат управление финансами, — твердо сказал знакомый.

В ответ он лишь неуверенно кивнул, все сильнее ощущая беспокойство.

Почему? Он уже работал в разных местах — доставлял газеты, помогал на стройке и сортировал квитанции. Дело точно было не в волнении из-за трудоустройства или в нежелании работать. Как ни старался, он не мог представить себя сотрудником фирмы.

Он склонил голову. Может, все дело в отсутствии жизненного опыта?

Придя к такому заключению, он обратился к одному из школьных учителей с просьбой устроить экскурсии в компании, нанимающие выпускников.

Но, куда бы он ни пришел, всюду ощущал то же беспокойство.

В попытке объяснить себе причину этого чувства он решил, что его смущает какая-то лживость, ненатуральность — за красивым фасадом офиса он повсюду видел обман. Обман куда больший, чем все, с чем он сталкивался в общении с людьми и миром вокруг себя.

С самого детства ему говорили: «ах, какой правильный», «зазнайка» и «смотришь свысока». Действительно, он не отрицал, что отличается от других людей в своем окружении и жаждет вырваться оттуда, чтобы помочь своей семье. Он никогда не говорил об этом открыто, но жизнь в бедности и невозможность скрыть хоть что-то от окружающих тяготили его. Однако оказалось, что будущее, ожидавшее его после окончания школы, ничуть не лучше и, честно говоря, его совсем не привлекало.

К лету ему так и не удалось признаться хоть кому-то в том, что было у него на душе. Он устроился на подработку; развозил лед, прекрасно осознавая нелепость этого занятия — доставлять холодный лед, обливаясь по́том под лучами палящего солнца.

После очередного изнуряющего дня он возвращался домой с фабрики по изготовлению льда, когда заметил оживление на одной из заводских улиц. Полицейские бегали туда-сюда, попутно разгоняя зевак.

— Что произошло?

— Говорят, жена зарезала мужа.

— Как она его — тут повсюду кровища!

— Да у них ссоры не прекращались. Он был тот еще ловелас… Вечно голосила, что прикончит его.

— Похоже, он притащил домой очередную девицу днем, пока жена не видела.

— А она, застав их, с катушек слетела.

— Не думал, что она действительно это сделает…

Он слушал перешептывания людей, стоящих в толпе неподалеку. Затем заметил застывшую фигуру женщины средних лет, стоявшую у входа на завод. Полицейский пытался разговорить ее, но она не реагировала. Присмотревшись получше, он увидел, что ее руки и рабочая одежда фиолетового цвета были покрыты кровью, которая уже начала чернеть. Пугающий контраст с разноцветными вьюнками, посаженными в горшки на ровных дорожках вдоль заводских стен.

Чуть в стороне, у входа в жилую часть здания он заметил плачущую молодую женщину. Ее белая юката[51] задралась выше колен, обнажив голые ноги. Женщина рыдала, и ее икры дрожали и дергались, как лапки умирающей лягушки.

Он резко выпрямился. По телу пробежала дрожь.

Какое-то незнакомое чувство вдруг, словно зверь, впилось зубами в его сердце, заставляя бешено забиться в груди.

Что же это было за чувство?

Он вдруг начал жадно озираться, рассматривая окружение без всякой на то причины.

Его внимание привлекло темное пятно на самом краю поля зрения. Он наклонился, чтобы повнимательнее исследовать находку, и заметил копошащихся в чем-то муравьев.

Сперва отпрянув, он снова наклонился, чтобы рассмотреть объект.

В неглубокой канавке валялся белый бумажный пакет. Внутри были две палочки и растаявшее мороженое из бобов адзуки, намертво прилипших к бумажной упаковке. Мороженое давно растеклось и потеряло форму, поэтому то тут, то там виднелись бобы фиолетового цвета. Среди них деловито сновала откуда-то взявшаяся стая муравьев.

Он сразу почувствовал, что этот пакет принесла женщина, теперь стоявшая в заводских дверях.

Невыносимо жаркий вечер. Женщина решила купить что-то сладкое и прохладное, например, мороженое для себя и мужа, чтобы отметить окончание еще одного тяжелого рабочего дня. Затем увидела другую, выходящую из ее дома в мятой юкате. И в этот момент что-то внутри ее оборвалось. Она бросилась бежать, не заметив, как уронила мороженое.

Он увидел.

Мужчину, лежащего в луже крови на татами, рыдающую женщину с трясущимися ногами, застывшую женщину в рабочей одежде, покрытой кровью, набежавших любопытных зевак. И юношу, стоящего в отдалении, отдельно от всех.

Он и впрямь прекрасно умел смотреть на все свысока.

Вот где его место.

Он был уверен. И больше никогда не сомневался в этом.

На следующий год, окончив старшую школу, он поступил на службу в полицию.

Даже наконец став детективом, он никак не мог сблизиться с коллегами.

Неизвестно, было ли это связано с его характером или он подсознательно противился этому, но ему все никак не удавалось влиться в коллектив. Коллеги также называли его «слишком интеллектуальным» или «белой вороной», но уважали за доброту, хладнокровие, готовность усердно работать над самой скучной задачей, никого не подгоняя и не суя свой нос в чужие дела.

Это сложно было назвать работой мечты, но он любил ее.

Он был уверен в правильности своего выбора с того самого дня на заводской улице. Пусть он и не стал частью коллектива, но точно был на своем месте.

Он любил выпить, но предпочитал делать это в одиночку или в компании ограниченного круга коллег. В заведениях, где он был завсегдатаем, его принимали за преподавателя или ученого, и его это устраивало — он всегда выбирал места, где можно было выпить в тишине, особенно не рассказывая о себе.

Ему было тридцать два года, когда он наконец женился на женщине, которую представил ему старый школьный товарищ. К тому моменту бремя ответственности за семью полегчало — его отец уже скончался, а младшие братья и сестры были финансово независимы.

Спокойная и легкая на подъем, без особых амбиций молодая девушка сразу привлекла его внимание и затем стала его женой. Именно благодаря ее внутренней силе, помогавшей терпеливо ухаживать за его больной матерью до самой ее смерти и вы`носить двух его сыновей, у него наконец появилась настоящая крепкая семья.

Работа была напряженной. Но он был ею очарован.

На месте каждого преступления он ощущал то же таинственное чувство, что и в тот летний день с муравьями. Каждый раз, полностью отдаваясь этому чувству, он начинал корить себя — должно быть, грешно ощущать нечто подобное. В конце концов, он лишь страстно желал глубже понять человеческую природу, стать ближе к пониманию себя.

Часто, покуривая за стойкой бара, он раздумывал:

А как насчет меня? Способен ли я на убийство, если буду загнан в угол или окажусь в опасности? Все люди одинаковые? Неужели рациональный ум не способен их остановить?

Едва ему исполнилось сорок два, в один из обычных выходных за стойкой бара Детектив вдруг ощутил непривычно сильную боль в груди. Заподозривший неладное хозяин заведения вызвал для него «Скорую помощь», которая отвезла его в больницу.

Врачи заключили, что он должен немедленно бросить курить, если хочет жить. Услышав это, Детектив решил твердо следовать их указаниям. С начала работы в полиции он курил все больше; доходило до двух пачек в день.

Однако за это время сигареты стали его верными спутниками, и бросить оказалось не так просто, как он ожидал. Леденцы и карамельки были плохой заменой курению, ведь он не любил сладкое и не мог вынести липкое послевкусие, от которого нестерпимо хотелось пить.

Однажды, когда Детектив был особенно раздражен из-за невозможности закурить, он столкнулся со старым другом из старшей школы. В то время он работал над сложным делом и зашел в тупик. Не в состоянии сосредоточиться на беседе, Детектив машинально потянулся за сигаретой. Пытаясь скрыть эту оплошность, он схватился за рюмку саке.

Друг наверняка заметил его смущение. Взяв со стола бумажную обертку от одноразовых палочек для еды, он развернул ее в длинный прямоугольный лист бумаги и принялся медленно его складывать.

Это действие полностью захватило внимание Детектива; он терпеливо наблюдал, как друг складывает из листа бумаги трехмерную фигуру.

— Ого! Как это ты так?

— В оригами главное — математика. А ты в ней хорош, верно?

Друг устроился на работу сразу после школы, затем с трудом получил высшее образование и теперь работал в исследовательской лаборатории. Стоит отметить, что он всегда был ловким малым и еще в детстве здорово делал оригами. Не только привычных всем журавликов и жуков-носорогов — он создавал полностью оригинальные фигурки, самостоятельно продумывая их дизайн.

С тех самых пор за размышлениями или алкоголем Детектив всегда доставал листочки бумаги. Они всегда лежали в его карманах — дважды сложенные пополам квадраты со стороной в пятнадцать сантиметров, нарезанные из рекламных объявлений и брошюр. Каждый раз, когда ему нужно было подумать, хотелось закурить или занять себя выпивкой, он неизменно доставал их из кармана и принимался складывать.

Для оригами важно, чтобы все четыре стороны листка были равной длины.

Сперва он покупал специальную бумагу, но она не всегда была ровно нарезана; кроме того, в целях экономии, он начал сам нарезать бумагу. У него стало доброй традицией с приходом выходных, вооружившись столярной линейкой, нарезать квадраты нужных размеров из газетных рекламных объявлений. Жена тоже сохраняла для него рекламные брошюры и оберточную бумагу от сладостей и подарков.

Он довольно быстро наловчился с простыми формами и принялся за более сложные фигуры.

Ему нравилось мастерить авторские фигуры и создавать сложные объемные композиции, но в конце концов он всегда возвращался к основам — журавлям. Они были радостным символом, а журавлики оригами традиционно использовались в религиозных ритуалах. Во всех древних источниках отмечалось, что искусство аккуратного, перо к перу, сложения фигуры из бумаги могло помочь приблизиться к богам. Говорят, что журавля впервые сложили в храме Исэ-дзингу, служители которого в период Эдо создали множество разных вариантов этой фигуры.

Детектив раздобыл несколько копий древних схем оригами и любил поломать голову над готовыми фигурами, не подсматривая в разъяснения и инструкции.

Для рэндзуру — нескольких соединенных друг с другом журавлей — требовалось делать надрезы ножницами, и Детектив увлеченно искал разные способы и места для надрезов. Он заметил, что, стоило ему подобрать удачную последовательность, как каждая следующая фигурка давалась ему без труда; однако, привыкнув, было все сложнее придумать что-то новое.

Так же с его работой. Он уже понял, что действия всех людей до какой-то степени подчиняются единому образцу, позволяющему легко прочитать их эмоции и мотивы. Сделав подобные выводы, легко было лишиться возможности видеть вне этих рамок, стать зашоренным и предвзятым.

Он уже три года как повсюду носил с собой листочки бумаги; ему исполнилось сорок шесть.

Именно тогда он и столкнулся с делом, не подпадавшим ни под один встреченный им образец, делом, которое он никогда не сможет забыть, — делом об убийствах в доме Аосава.

Есть такая вещь — чутье.

А есть интуиция, основанная на опыте или профессиональных качествах.

У Детектива определенно было и то, и другое. Пусть он и не осмеливался говорить об этом вслух, много раз происходили вещи, которые иначе объяснить было невозможно.

Одно время канал NHK[52] показывал популярный американский сериал про детектива, который очень ему полюбился. Это был один из тех сериалов, где вам с самого начала показывают, кто совершил преступление. Сперва кажется, что преступнику — высокоинтеллектуальному, с хорошим положением в обществе — удалось совершить идеальное преступление. А затем появляется на первый взгляд посредственный детектив в поношенном плаще и усыпляет бдительность злодея[53]. Однако, на самом деле он оказывается первоклассным сыщиком — наблюдательным и осторожным; постепенно сближаясь с преступником, выводит его из себя и в результате загоняет в угол.

Среди его коллег были те, кто критиковал сериал за неправдоподобность, но Детективу нравились эти преступники с ясным мотивом и преступления, которые на экране раскрывались не более чем за час.

Он всегда смотрел его вместе с женой, и однажды она спросила:

— Ты тоже можешь при первой встрече сказать, кто преступник?

Сыщик из сериала постоянно это повторял. «Я с первого взгляда знал, кто преступник. Я сразу понял, что это ты. Я шел по твоему следу».

Детектив затруднялся ответить.

В большинстве раскрытых им убийств ему удавалось практически сразу распознать убийцу, ведь тот либо в оцепенении стоял рядом с жертвой, либо был так ужасно напуган в попытке сбежать от содеянного, что найти его не составляло большого труда.

Он никогда не встречал преступников, похожих на персонажей этого сериала, — людей в смокингах, распивающих шампанское у бассейна в своем роскошном доме, где они составляют запутанные преступные схемы, учитывающие их интересы; такие, чуть что, просят позвать адвоката и не жалеют времени на подготовку и поиск алиби. Он думал, что никогда их не встретит.

— Нет, не могу, — ответил он наконец.

Голос внутри его добавил: «Но это возможно».

Он чувствовал, что это возможно, но сомневался, что ему когда-либо представится шанс самому это проверить.

Он пока не знал, что совсем скоро у него появится такая возможность.

Близился конец лета. По стоявшей с самого утра жуткой жаре было ясно, что вечером тайфун принесет с собой жестокие ливни.

Выходя из дома, Детектив, тяжело вздохнув, похлопал себя по карманам. В них, как обычно, лежали листочки бумаги, которые он повсюду носил с собой, — летняя влажность и пот наверняка сделают их непригодными для оригами. В такую погоду действительно ничего не складывалось. Раньше, бывало, попав под сильный дождь, Детектив затем с трудом выгребал из карманов размокшие и развалившиеся на куски бумажки. Сегодня он впервые задумался о том, чтобы и вовсе оставить их дома.

К затянувшейся невыносимой жаре добавилась необходимость весь этот день провести за бумажной работой. Детектив очень любил свою работу, но сегодня он нехотя волочил ноги на пути в полицейский участок.

Однако было что-то еще, отчего он так не хотел сегодня идти туда.

Должно было произойти что-то ужасное.

С самого пробуждения у него было плохое предчувствие.

Сперва он не понял, что это его чутье бьет тревогу. Возможно, просто недомогание, или во всем виновата погода… Однако, выходя из дома, он был абсолютно уверен — сегодня точно должно было произойти что-то ужасное.

Похлопав себя по карманам, Детектив снова задумался о том, не оставить ли дома бумагу, но, решив не изменять привычного хода вещей, в конце концов взял ее с собой.

Возможно, из-за погоды в полицейском участке сегодня было особенно людно, и все угрюмо занимались бумажной работой.

Несмотря на зарядивший после обеда дождь, время от времени колотящий в окно, внутри было непривычно тихо.

— Черт, не могу сосредоточиться.

— Табак весь промок…

То там, то тут раздавались проклятия.

Возвращаясь к рабочему месту с чашкой не успевшего как следует завариться чая, Детектив попробовал достать из карманов бумагу. Как и ожидалось, она полностью промокла, и было сложно даже просто отделить листки друг от друга.

От холодных напитков в такую погоду он чувствовал себя истощенным, поэтому старался пить что-нибудь теплое; но эта чашка казалась ему нестерпимо горячей.

Детектив машинально достал несколько листков бумаги из кармана и подложил их под горячую чашку вместо блюдца. Ожидая, пока чай остынет, вернулся к работе. Его мучила жажда, но чай все никак не остывал.

Все больше раздражаясь, он сильнее нажимал на ручку. Казалось, раздражение вот-вот выплеснется наружу.

Жарко. Скучная бумажная волокита. Точно произойдет что-то ужасное. Не пойму, что здесь надо писать.

Вздохнув, Детектив запустил руку в карман и вспомнил, что бумага теперь лежит под чашкой. Он сделал маленький глоток наконец остывшего чая и невольно скривил лицо от абсолютно безвкусной жидкости. Лучше уж пить просто теплую кипяченую воду.

Собираясь поставить чашку на место, он наконец разглядел листочки бумаги, которые использовал вместо блюдца. Там, где дно чашки касалось поверхности, остался круг, как бы отпечатавшийся на бумаге. Внутрь этого круга случайно оказались заключены три слова, теперь словно обведенные в рамку — они были разбросаны по краям.

Прорываясь сквозь ужасные ветер и дождь к месту преступления, Детектив и его коллеги никак не могли до конца поверить в случившееся.

Нечто столь ужасное произошло в такую отвратительную погоду…

Дождь, и без того ливший как из ведра, усиливался, гонимый безжалостным ветром. Стоило им притормозить на перекрестке, как машину закачало из-за бокового порыва.

Детектив задумался о том, не решил ли злодей совершить преступление сегодня именно из-за ненастной погоды. Все сидят по домам, плотно закрыв ставни, — под таким ливнем не то что зонт, глаза раскрыть невозможно! Нет очевидцев, ни один звук не расслышать. Отпечатки обуви сразу смоет.

Наверняка все так и задумывалось!

Для такой несносной погоды их встретила неожиданно большая толпа людей. Одетые в дождевики, они неподвижно стояли под ливнем, успев образовать толпу.

На другой стороне улицы прибывшие ранее полицейские регулировали дорожное движение. Закутанные в белые плащи, по которым потоками стекала дождевая вода, они, казалось, были скрыты за белой завесой, заканчивающейся на уровне шеи — словно головы им отсекло очередной струей воды. Голоса тонули в шуме дождя, потому происходящее походило на сцену из немого кино.

Чувство реальности вернулось к нему, как только он увидел машины полиции и «Скорой помощи», перекрывшие улицу.

Он, казалось, был готов к этому, но звук дождя и порывы ветра оглушили его, стоило открыть дверь автомобиля.

Детектив быстрыми шагами направился к группе полицейских, стоявших у дома. К моменту, когда они зашли внутрь, он насквозь промок, словно только что плавал в бассейне.

Только пройдя в гэнкан, он рассмотрел, насколько изысканным был этот дом.

Хлеставший со всех сторон дождь сильно ограничил поле зрения, и лишь сейчас, обходя с полицейскими дом изнутри, Детектив осознал его великолепие.

Огромный дом. Похоже, здесь жили богачи. Ему на ум сразу пришли злодеи в смокингах, распивающие шампанское.

Мысль мгновенно улетучилась, когда в ноздри ударил резкий запах.

— Ох!

Все, как один, закрыли носы, переступая порог.

Кисло-горький запах с металлическими нотками заполнил весь дом.

Детектив сразу заметил лежащую в коридоре женщину. Ее тело было изогнуто в неестественной позе. Сперва он подумал, что ей должно быть жутко неудобно лежать вот так.

— Ужасная вонь!

Даже маски не спасали медицинских работников, выскочивших из дома, размахивая руками.

— Не входите! В выделениях могло остаться отравляющее вещество, сперва нужно проветрить помещение. В такую погоду окна вообще не открыть! — В их голосах звучало отчаяние.

— Полиция. Все погибли?

— Тех, кто еще дышал, забрали в больницу. Остальных… не спасти.

— Скольких забрали?

— Пятерых.

— Доктор?

— Еще не прибыл.

— Это был яд?

— Мы почти уверены. Похоже, все подняли бокалы для тоста и одновременно выпили. Даже доктор Аосава. Повсюду валяется посуда. Нужно оцепить здесь все, — лицо медицинского работника побледнело.

— Эй, вы в порядке? Вам плохо? Может, это действие яда?

— Нет, в порядке. Я в… — Он пошатнулся в поисках опоры. Из глубины его горла раздался странный звук, и Детектив понял, что того вот-вот вырвет. Он ринулся к нему, чтобы вывести наружу.

— Нет, только не здесь! Кто-нибудь, помогите!

Проводив мужчину на улицу, Детектив вновь вернулся в коридор. Два тела на полу. С первого взгляда было очевидно, что они давно мертвы.

С трудом сглотнув, он достал платок и прижал его ко рту, осторожно ступая по коридору. Пол был весь мокрый от разлитой из бокалов жидкости.

Стараясь хорошенько запомнить увиденное, Детектив осторожно шел, не касаясь ничего вокруг.

Снаружи доносился яростный рев ветра, но внутри дома стояла мертвая тишина. Буквально мертвая. Из комнаты в глубине пробивался свет, контрастирующий с охваченным тьмой коридором.

Тела, найденные им в коридоре, по всей видимости, принадлежали домработницам — двум женщинам в фартуках, одна возрастом около сорока, вторая где-то шестидесяти лет; их тела были изогнуты в неестественных позах. На шеях видны царапины от ногтей, головные уборы слетели, волосы растрепались. Воздух был наполнен кислым запахом рвоты и экскрементов.

Детектив сильнее прижал платок ко рту, на его висках проступили капельки холодного пота.

Он заметил красную игрушечную машинку на полу у своих ног. Вздрогнул. В этом доме есть дети…

Дойдя до комнаты в конце коридора, он заглянул в нее — и тут же застыл на месте. Увиденное заставило его отпрянуть, словно резкий удар по лицу.

Большая комната с высоким потолком.

В ней было слишком много людей — больше, чем он ожидал.

Детектив аккуратно посчитал их. Двенадцать человек.

Сперва могло показаться, что они просто уснули вповалку. Он вспомнил, как в лагере кэндо[55] в его детстве ребята дружно спали на полу тренировочного зала. Но уже через мгновение от этого образа не осталось и следа: осознав весь ужас произошедшего, он остолбенел.

На лицах жертв отпечатались нечеловеческие предсмертные страдания. Застывшие гримасы боли, задравшаяся одежда в рвоте и экскрементах, перевернутые столы и стулья — без всего этого увиденное можно было бы принять за клубный танец.

На диване и около него лежали тела женщины в кимоно, пожилого мужчины в костюме и хорошо сложенного мужчины лет пятидесяти. Детектив обнаружил тело еще одного пожилого мужчины, обнимавшего свои колени.

Было горько видеть на их лицах застывшее выражение осознания того, что это последние моменты их жизни.

Детектив задрожал от боли в груди, увидев тела двух мальчиков, одно поверх другого, лежащие в тени стола. Они были приблизительно того же возраста, что и его младший сын. Их бледные беззащитные личики были повернуты к потолку, рты раскрыты, а руки и ноги раскинуты в стороны, как у брошенных тряпичных кукол.

Так жестоко… Их родители, наверное, тоже здесь.

Заметив тело мальчика в школьной форме, он снова замер от ужаса.

Быть не может, нет, мой Юкио…

Охваченный ужасом, он всматривался в лицо мальчика, чтобы убедиться, что бледный юноша с мягкими каштановыми волосами — не его сын. С истерическим смешком задрожал, испытав облегчение.

В ту же секунду Детектива накрыло осознанием реальности — он находился в комнате, наполненной мертвыми телами, — и ему захотелось кричать. Должно быть, медицинский работник, которому он помог ранее, тоже почувствовал себя дурно не из-за ядовитых испарений, а от одного вида такого количества трупов.

Что-то внутри его сломалось под тяжестью страшной реальности, несравнимо более ужасной, чем все, пережитое им ранее. Казалось, комната наполнилась муравьями, кишащими в мороженом с бобами адзуки вперемешку со рвотой. По телу будто побежали муравьи — его била мелкая дрожь.

Детектив почувствовал, как холодный потусторонний злой умысел окутал его со всех сторон.

Зло, способное раздавить его, как жалкое насекомое.

На мгновение его охватил ужас.

Беги. Ты должен бежать. Убраться отсюда как можно скорее!

Смотри. Запомни каждую мелочь. Прочеши взглядом всю комнату.

Два голоса спорили у него в голове.

Детектив глубоко вдохнул через платок, отчаянно пытаясь сосредоточиться. Ноги отказывались его слушаться, лицо побледнело. Пересилив себя, он принялся рассматривать все вокруг, стоя посреди комнаты.

Угощения, к которым никто не притронулся. Повсюду опрокинутые бокалы.

Резко возникшее чувство беспокойства заставило его обернуться. Все тело дернулось от неожиданности.

Позади него стояло большое плетеное кресло из ротанга. Уютное светло-коричневое плетеное кресло на одного, с мягкой подушкой глубокого синего цвета.

Было в нем что-то странное.

Вернув наконец способность спокойно мыслить, он понял, что именно его смутило.

Хотя другие предметы мебели были сдвинуты или перевернуты умирающими в агонии гостями, это кресло стояло четко на своем месте.

Среди охваченной хаосом комнаты только это кресло осталось неподвижным.

Сидевший в нем человек, должно быть, не пострадал? В комнате было много людей, и в нем наверняка должен был кто-то сидеть. Возможно, он встал и отошел сразу же, как выпил яд?

В этот момент Детектив вдруг ясно увидел три слова.

Судя по тому, что гомон снаружи начал нарастать, было похоже на то, что прибыли врачи и наряды полиции. Возможно, людей стало больше, но теперь их голоса заглушали даже шум дождя.

Чутье подсказывало ему, что пресса, должно быть, тоже уже на месте.

Дело приобретало неприятный оборот.

На место преступления прибыли криминалисты. Сопровождавший их коллега, промокший насквозь, прошептал Детективу:

— Бесполезно. Еще до приезда в больницу трое скончались.

— Выжившие?

— Похоже, одного смогли спасти. Правда, он пока не приходил в сознание.

— Что ж, поговорить пока не удастся… Кто первый сообщил о произошедшем?

— Из полицейского участка поблизости. Здесь сегодня был праздник, пришли соседские дети. Один из них опоздал и, придя, увидел произошедшее и сразу бросился в полицию.

Соседский ребенок… Детектив ощутил боль в груди. Среди погибших были дети.

— Есть подозреваемые?

— Молодой мужчина в желтом дождевике. Сегодня видели, как он доставил на праздник саке и сок. Многие видели его впервые, обычно напитки доставляли из местной лавки.

Коллега младше его обеспокоенно понизил голос:

— Поднимется шумиха.

— Наверняка.

— Это клиника Аосава.

— Клиника Аосава? — До этого Детектив не обратил внимания на имена жертв.

Коллега продолжил:

— Основатель клиники был выпускником старшей школы при Императорском университете[57], главой Медицинской ассоциации префектуры. Правда, его место давно занял сын.

— Понятно. Выходит, все эти люди…

— Да. Его жена, сын с супругой, внуки — все мертвы. Убита целая семья. Врачи из «Скорой» знали их в лицо.

Детектив нахмурился. Люди с определенным положением в обществе… Он понял, как этот факт и излишнее внимание могут затруднить ему работу. После увиденного на месте преступления Детектив не мог отделаться от ощущения, что это запутанное дело обернется долгим и изматывающим расследованием. Он заранее почувствовал себя уставшим.

Вдруг на ум ему пришло кое-что еще.

— Эй! — Он повернулся к коллеге.

— Да?

— Ты сказал, трое скончались, верно? Еще один не пришел в сознание, но, похоже, будет спасен?

— Ага.

— А как насчет еще одного?

— Еще одного?

— В больницу забрали пятерых.

— О, правда?.. Я не слышал.

В этот момент на месте преступления появился еще один старший детектив. Он тоже промок до нитки; жидкие волосы, которые он всегда так старательно зачесывал, представляли собой жалкое зрелище.

— Газеты и телевидение уже здесь. У этих стервятников ушки на макушке, — пожаловался он вместо приветствия.

— Таро[58], что известно про пострадавших в больнице? — спросил молодой коллега. «Таро» было не именем, а сокращением от фамилии детектива — Таромару.

— Ну, трое скончались. Двое выживших, посещения запрещены.

— Двое? Выжили двое? Оба без сознания? — взволнованно переспросил Детектив.

Таромару мрачно взглянул на молодого коллегу.

— Один без сознания. Второй физически не пострадал, но испытал глубочайшее потрясение — накачали успокоительным.

Сердце забилось быстрее. Выжившие. Есть выжившие, которые видели, что произошло.

Однако Таромару, словно поняв, о чем думает молодой коллега, сочувственно посмотрел на него.

— Это их внучка. Хисако Аосава. Она учится в средней школе, кажется.

— Аосава… Значит, внучка? Выжившая?

Его сердце наполнилось печалью. Ее бабушка и дедушка, ее родители и братья — все погибли.

— Не знаю, сможет ли она дать показания… — Таромару глядел разочарованно, словно проглотил что-то горькое.

— Почему? Она же все время была тут и, должно быть, видела все…

Таромару только слегка покачал головой.

— Хисако Аосава — слепая.

Тайфун миновал, и на рассвете город накрыла совсем другая буря.

Бесконечные потоки журналистов из Токио хлынули на его улицы, полностью меняя атмосферу небольшого города.

С самого начала дело оказалось очень запутанным, и более или менее ясные сведения появились лишь накануне ночью.

На празднике в честь дня рождения представителей трех поколений семьи Аосава, известной в городе К. династии врачей, произошло массовое отравление. Полиция, полагая, что он может обладать ценными сведениями, разыскивала молодого мужчину, около тридцати, в черной бейсболке и желтом дождевике, около часа дня доставившего на праздник напитки.

Семнадцать погибших, отравляющее вещество на базе синильной кислоты — цианида. Один выживший без сознания, в критическом состоянии.

Шестеро погибших — члены семьи Аосава, четверо — близкие родственники, остальные — местные жители и соседи.

Полицейское управление префектуры разместило в городе штаб расследования, сделав официальное заявление о необходимости скорейшей поимки преступника и раскрытия столь жестокого и беспрецедентного дела. Более пятидесяти сотрудников были привлечены к расследованию.

Гибель представителей столь уважаемой семьи потрясла и местное сообщество, и медицинскую ассоциацию префектуры, породив множество догадок.

Вот вкратце то, о чем писали газеты.

Посреди ужасной бури Детектив с коллегой из полиции томились в ожидании у стен больницы. Они молча сидели в машине, ощущая общественное давление и растущее внутри беспокойство.

Медицинская ассоциация префектуры призывала к скорейшему раскрытию преступления. На горячую линию поступало огромное количество звонков от местных жителей, большей частью обеспокоенных тем, что среди них скрывается отравитель.

Детектив и его коллега сидели молча, сложив руки на груди.

Вдруг коллега нарушила молчание:

— А ведь их день рождения в итоге стал днем их смерти…

— Да, выходит так.

— Какова вероятность, что дни рождения представителей трех поколений одной семьи выпадут на один день?

— У меня, моего младшего брата и двоюродного брата так же. Это не такая уж и редкость.

— Но ведь тут три поколения! Такое, должно быть, бывает редко.

Глядя в окно, коллега продолжила бессмысленные рассуждения.

Спустя ровно сутки после произошедшего Хисако Аосава пришла в себя и, по словам врачей, была достаточно спокойна, чтобы дать показания.

Детектив был крайне разочарован, узнав, что девочка слепая, но она, несомненно, находилась на месте преступления.

Они должны были найти хоть какую-то зацепку. Что-то, что приведет их к преступнику.

— Тэру, если б вся семья, кроме тебя, вот так погибла в один день, что бы ты сделал? — по-прежнему отвернувшись к окну, спросила коллега.

— Хм… даже не знаю, — он не мог подобрать слова. Даже думать об этом не хотелось.

— А я, я ни за что не смогла бы. Быть единственным выжившим. Я бы последовала за ними.

Детектив посмотрел на коллегу и на пустое место рядом с ней. Он не видел выражения ее лица, потому не мог сказать, серьезно она говорила или просто старалась заполнить тишину.

Пока они шли по больничному коридору, медсестра не переставая настойчиво повторяла:

— На первый взгляд она может казаться спокойной, но, пожалуйста, будьте осторожны. — Ее голос звучал очень взволнованно. — Не забывайте о пережитых пациентом обстоятельствах. Эта девочка, от начала и до конца, была в одной комнате с умирающими в агонии членами семьи, слышала все… Это ужасный травмирующий опыт!

Белый холодный коридор. Внутри нарастало волнение.

Детектив ощущал крайнее беспокойство. Всепоглощающий холод злого умысла, царивший на месте преступления днем ранее. Чувство, которого он никогда прежде не знал и не мог вообразить, нечто за гранью его понимания.

Верно, нечто за гранью человеческого понимания.

Он сразу же отмахнулся от этой, показавшейся ему нелепой, идеи.

Детектив стоял перед белой дверью в глубине коридора.

Замок с щелчком открылся.

Кивнув, он и его коллега прошли мимо медсестры внутрь палаты.

Подняв глаза, Детектив увидел маленькую девочку, сидящую на больничной койке. В этот момент в его голове прозвучал голос жены: «Ты тоже можешь при первой встрече сказать, кто преступник?»

Он всматривался в фигурку девочки.

Та подтвердила, что все время находилась на месте преступления, сидя в плетеном кресле, которое никуда не передвигали.

Затем Детектив ответил голосу жены у себя в голове:

«Да, могу. Прежде такого не случалось, но сейчас я точно могу сказать, кто преступник».

Он не сводил глаз с ребенка, сидящего на больничной койке.

«Это девочка передо мной».

Секунду, я прихвачу что-нибудь выпить. И вы возьмите! Вы все-таки добирались сюда по такой жаре…

Да, мне будет неловко пить одному. Не стесняйтесь.

Стакан? Вы уверены?.. Что ж, немного неприлично, но давайте пить прямо так. Я стараюсь пополнять запасы баночного пива; можно сказать, это моя единственная радость — выпить днем в выходной.

Жена ушла к подруге. Она знает, что на выходных меня лучше оставить в покое, потому всегда уходит к кому-нибудь из подруг заниматься вышивкой. Та — кто-то вроде местной рукодельницы. Я как-то раз, исключительно из чувства долга, ходил на ее выставку вместе с женой; был в шоке от того, сколько труда она в нее вложила. Вспомнил, как в старшей школе одна девушка подарила мне свитер, который сама связала. Будь она той, кто мне тогда нравился, я был бы тронут получить в подарок что-то, на что она потратила так много времени, однако я не был в ней заинтересован. Весь этот труд от совершенно постореннего человека может разве что напугать.

Я видел их за работой; не понимаю, как можно заниматься чем-то столь утомительным. Но, честно говоря, я благодарен жене за то, что на выходных она оставляет меня наедине с собой. Да, дети тоже уже повзрослели и разъехались.

Правда, я не пью вне дома. На работе все считают меня трезвенником, хотя я не прочь выпить. Просто у меня есть пара близких друзей, с которыми я охотно пью вне дома, коллеги тут ни при чем.

Кафе я тоже не люблю. В студенчестве, если уж похода в кафе было не избежать, я обычно заказывал что-то и не притрагивался к этому. Конечно, это жутко не нравилось персоналу. И друзья косо смотрели. Сейчас все больше мест с самообслуживанием, в барах наливают прямо перед тобой, так что я чувствую себя спокойнее.

Почему?

Может прозвучать глупо, но в кафе или баре всегда есть множество возможностей добавить в твой напиток яд. Вот почему.

Хмм… Ну, что я могу сказать? Возможно, это все из-за того происшествия. Не знаю. У меня всегда была мизофобия[59] — думаю, это тоже могло повлиять. Еще ребенком я не мог есть печенье сэмбэй[60] или мандзю, если кто-то к ним прикасался. Я никогда не пил с друзьями из одной бутылки и, помню, не мог пользоваться одним полотенцем для рук с другими членами семьи.

Брат тоже какое-то время не притрагивался к соку, но после переезда быстро успокоился. Стоило кому-то предложить ему что-нибудь вкусненькое, как он, не сомневаясь, соглашался. Так что не думаю, что я такой из-за произошедшего тогда.

Сейчас я воспринимаю это скорее как природную самозащиту.

Нынче постоянно слышишь о случаях отравления. Даже на рабочей кухне может произойти черт знает что. Никогда не знаешь, кто затаил на тебя злобу и когда она выйдет на поверхность.

Мужчины особенно рискуют. Они с детства привыкли, что за них все делают матери, а еда и напитки появляются перед ними вот так просто, стоит только захотеть. Они и не задумываются, через сколько рук не известных им людей проходит все, что они собираются положить в рот. Ну, такие женщины тоже есть.

По работе я часто имею дело с исполнительными директорами зарубежных компаний; так вот, они, по правде говоря, всегда окружены невидимыми помощниками. Они абсолютно спокойно позволяют сотрудникам компании или домработницам находиться у них дома в их отсутствие.

Нет, отнюдь не потому, что они им доверяют. Подобно королям, они обзавелись людьми, которые делают за них всё, вплоть до переодевания. Король не стесняется наготы в присутствии подданных. Так же и здесь. Для короля все они — невидимые люди.

Я почти не помню, что тогда произошло.

Голова была забита подготовкой к экзаменам, и я пошел в тот дом только потому, что брат с сестрой утомили меня уговорами. Точно, даже родители, кажется, уговаривали меня хотя бы показаться на празднике. Погода была отвратная, учеба застопорилась, и настроение было хуже некуда.

Было душно, погода стояла странная.

Помню, ключ почему-то не поворачивался.

Видите ли, из-за сильной влажности ключ может туго ходить в замочной скважине. Все потому, что металл сжимается и расширяется. Должно быть, в тот день влажность повысилась. Температура тоже была высокая, в окрестностях можно было заметить феномен фёна[61].

Да, верно, замок на школьном портфеле. Я уже говорил, что не выносил, когда мои вещи трогали посторонние. Потому, уходя из комнаты, всегда закрывал всё на замок. Конечно, у ученика средней школы не было особых ценностей — ящик с игрушками да школьный портфель.

На портфеле был небольшой хрупкий замочек. Вот он-то тогда и не хотел закрываться. Помню, меня это очень разозлило. Даже не помню уже, смог ли я в итоге его закрыть.

Переполненный негодованием, я пошел в тот дом.

А придя туда, сразу понял: случилось что-то странное.

Да, что-то странное — не могу назвать это иначе.

Сцена из ада? Нет, мне так не показалось. Вспоминая сейчас, я вижу людей, подобных черным амебам. Я не помню их лица. Только образ — черные амебы, ползающие по полу.

Кроме того, я не помню стонов или криков о помощи. Я не помню чьих-либо голосов — скорее, это было похоже на громыхание дома во время землетрясения. Сложно объяснить, но словно весь дом издал один протяжный «бум!». Не знаю, может, это уловка памяти, но вот и все, что я помню. Этот громкий звук эхом отдавался внутри меня, и я осознал, что произошло что-то ужасное.

Кажется, я крикнул брату и сестре не двигаться и оставаться на месте.

Затем я побежал. Я думал лишь о том, что должен позвать кого-то на помощь.

До ближайшего полицейского участка было, кажется, минут десять. Но, по правде говоря, я просто хотел поскорее убежать оттуда. Бросить там брата и сестру и убежать как можно дальше.

Помню, прибежав в полицейский участок, я сказал, что в доме Аосава случилось что-то ужасное и все мучаются, попадав на землю. Дежурный полицейский сперва растерялся, но стоило мне повторить еще раз, как выражение его лица изменилось, и он бросился к телефону. Раздавались телефонные звонки, людей становилось все больше, и поднялся жуткий переполох.

Я был жутко взволнован из-за того, что весь мир вокруг меня вдруг закрутился с бешеной скоростью. Это пугало меня даже больше того, что я увидел, придя в дом Аосава. То, что произошло, стало известно миру, и тот начал реагировать. Было страшно осознавать, что я запустил эту реакцию. Словно карусель, которую я включил, чтобы покататься, кружится все быстрее, набирает обороты, пока я остаюсь в стороне и могу лишь смотреть. Я нажал на выключатель, но в результате остался позади. Я не из тех, кто приводит мир в движение. Можно сказать, я скорее оппортунист — жду действий от окружающих, прежде чем проявляю себя. Из-за этой своей черты, всю дорогу до полицейского участка я никак не мог перестать сомневаться, правильно ли поступаю.

Помню, что молодой полицейский пил растворимый кофе и оставил ложку в чашке. Я терпеть не мог, когда ложку оставляли в чашке. Когда поднялся переполох, полицейскому было уже не до кофе.

Чашка с ложкой внутри так и осталась стоять на столе.

Почему-то мне показалось, что мы похожи. Словно весь мир вдруг начал вращаться с бешеной скоростью, и лишь мы с этой чашкой остались неподвижными.

Конечно, полицейские много раз меня допрашивали, но я мало что мог им рассказать, ведь я пробыл в том доме совсем недолго. Они допрашивали брата и сестру, особенно брата, который много раз входил и выходил из того дома; не думаю, что те смогли сообщить им что-то полезное. Помню, я не понимал, зачем задавать один и тот же вопрос снова и снова.

Да, это все, что я помню о том происшествии.

Конечно. Это ужасное преступление заставило всех вокруг содрогнуться, но я сохранил на удивление трезвый взгляд на вещи.

Я был подростком, вступившим в циничную фазу. Я был один против всего мира, вечно ждал от взрослых подвоха и был крайне враждебно настроен. Я как раз переживал эту стадию взросления. Да и что могли знать окружающие, у меня не было на них времени!

Но у меня были мысли о происшествии.

Ничего не поделать.

Вот, в общем-то, и все, что я думал о тех убийствах.

Они были неизбежны.

Это слово, не прекращая, крутилось у меня в голове. С тех самых пор, как я вошел в тот дом, все то время, пока я бежал в полицейский участок.

Как бы объяснить…

С самого детства я был очень чувствителен к соотношению сил. Может, из-за частой смены школ, а может, из-за младших брата и сестры. С раннего детства я уяснил, что двое лучше, чем один, а трое сильнее двоих — ты тем влиятельнее, чем больше у тебя связей.

Соотношение сил в классе — очень важная вещь. Важно знать, с кем из ребят не стоит сближаться и чью дорогу лучше не переходить, если хочешь выжить. Со временем ты учишься считывать окружающую обстановку. В мире всегда есть четкая иерархия и вещи, которые необходимо терпеть. Чтобы преуспеть в этой жизни, нужно выбрать правильную дорогу, но не слишком бросаться в глаза. Кажется, я довольно рано усвоил этот урок.

Так что идея о неизбежности произошедшего отсылает нас к тем невидимым людям, о которых я говорил раньше.

Мы подсознательно чувствуем, что лучшая стратегия для выживания — оставаться невидимыми, незамеченными. Новый ученик в классе не должен выделяться. Не попадаться на глаза, делать вид, что он здесь давно. Быть заметным — значит, подвергаться риску. Потому те, кто страстно хочет отделиться от других, так стараются быть заметными, видимыми.

Тот дом был видимым. Как и люди, жившие в нем.

Семья Аосава обладала авторитетом. Таким, который проникает во все уголки местного сообщества и укореняется в них. Конечно, они были образцом аристократического долга и добродетели, а все соседи принимали и уважали это.

Однако грань между уважением и презрением, восхищением и завистью очень тонка.

За долгие годы они, должно быть, обзавелись большим количеством невидимых людей. И в какой-то момент стали принимать их преданность и любовь как данность. Их абсолютно не волновало, кто эти невидимые люди и о чем они могут думать.

Для меня символом такой жизни стала Хисако Аосава.

Она и вправду не могла видеть, потому это кажется мне очень ироничным.

Она вела себя как королева, и окружающие относились к ней соответственно. Конечно, она не могла выжить без чьей-либо помощи, но помощь слепому ребенку была чем-то само собой разумеющимся. Потому окружавшие ее люди были во всех смыслах невидимыми, и вся семья, казалось, относилась к ним так же.

Понимаю, моя точка зрения может показаться предвзятой. Но подумайте! Человек, совершивший это преступление, был для окружающих буквально никем. Практически аноним, абсолютный аутсайдер для общества. Невидимый человек. Посторонний для семьи Аосава, о существовании которого они даже не знали.

Вам не кажется ироничным то, что такой человек стал причиной столь ужасных страданий? Могло ли это быть его местью за жалкое существование?

Я играл в шахматы с Хисако Аосава.

Конечно, я ею восхищался. Вы тоже были бы на седьмом небе, будь у вас шанс поиграть с ней. С рождения одаренная красотой и проницательностью. Любой, находясь рядом с ней, попадал под власть ее чар. Все были готовы ей служить. Сам факт ее существования казался чудом. Я был вне себя от счастья, просто сидя перед ней за шахматной доской.

С другой стороны, должен признать, меня не отпускало иное чувство. Я понял, что люди вроде нее, собирая вокруг себя готовых услужить, все больше накапливают власть, богатство и потенциал. Это привлекает к ним все больше людей, за счет которых эта небольшая группа избранных стремится все выше, к успеху.

Да, я знаю. Люди хотят, чтобы ими пользовались, они готовы служить. Вся семья Аосава существовала благодаря таким невидимым людям, благодаря их желанию.

Вот почему все это было неизбежно. Не бывает так, как мы хотим.

Отношения братьев и сестер — странная штука.

В детстве они проводят все время вместе, но затем вдруг отдаляются. Совсем как горошины. Так долго томящиеся в одном стручке, они резко разбегаются в разные стороны, стоит ему лопнуть.

Мы с братом и сестрой не были особенно близки — думаю, это нормально. В детстве мы еще как-то были связаны общим домом, но стоило нам повзрослеть, как мы разбрелись окончательно. В нашей связи больше не было необходимости.

Среди моих друзей были те, кто вправду дружил с братьями и сестрами, но мне это казалось странным. Я не понимал, зачем проводить все время с родственниками, когда гораздо лучше общаться с другими людьми.

Мы трое были совсем разными. Кто-то скажет, что противоположности притягиваются, но с нами это не сработало. Мы не понимали друг друга и жили каждый по-своему. Маме, наверное, тяжело пришлось. У нас напрочь отсутствовало понимание командной работы, взаимовыручки или единства.

Мой брат был сообразительным и общительным, а для меня это было скорее его слабостью. Он не мог жить без постороннего одобрения, как бы подтверждающего его значимость. Неспособный успокоиться, он вечно перескакивал с одной вещи на другую, в результате не задерживаясь долго ни на одной из них. Со стороны казалось, что у него полно друзей, но, думаю, ни с кем из них не было тесной или продолжительной дружбы. Конечно, брат часто наведывался в дом Аосава. Признай они его, он достиг бы абсолютной гармонии. Он умел выбирать тех, чье признание стоило всех затраченных усилий. Наверняка мой брат мечтал быть частью такой семьи. Ведь в родной он был всего лишь вторым по старшинству сыном.

А сестра… откровенно говоря, я даже сейчас не знаю.

Я не понимал ее в детстве. Если мы и контактировали с ней тогда, то не напрямую — посредником обычно выступал наш брат. С самого детства я чувствовал, что она — загадка.

Я никогда не знал, о чем она думает. Вот почему мне было куда проще общаться с одноклассницами или коллегами на работе.

Сестра производила впечатление эмоционально стабильного человека. Хотя она больше любила играть одна, всегда наблюдала за окружающими. Часто, когда мы с братом что-то мастерили для школы или делали домашнее задание, она садилась поодаль и внимательно следила за нами, со временем начиная молча нас копировать. Она ни о чем не спрашивала, но почему-то ее поделки всегда были лучше наших. Бывало даже, брат объяснял ей, что нужно сделать, а потом выдавал ее работу за свою.

Видели демонстрации продукции в универмагах, куда часто приглашают поваров или ремесленников, чтобы увеличить продажи? Сестра могла очень долго, без устали, следить за ними. Все были впечатлены тем, какой она терпеливый ребенок.

Не помню, когда точно — кажется, сестра была в старшей школе, — я полушутя предложил ей стать таким ремесленником.

— Ты упорная, можешь многому научиться, просто наблюдая за мастером, — сказал я.

Она помотала головой и ответила:

— Нет, я не подхожу для этого.

Сестра была абсолютно серьезна. Я решил, что это излишняя скромность, но она продолжила отрицательно мотать головой.

— Я могу только подражать. Никакой оригинальности.

Я возразил:

— Все начинают с подражания, и, пока ты не можешь изготовить хорошую копию, рано говорить об оригинальности. Так что уметь копировать — это достоинство.

Или что-то вроде того.

Сестра не согласилась.

— Нет, брат, ты неправильно понял. Я не копирую техники и мастерство, я копирую людей. Я всего-навсего повторяла их действия, движения, а не технику. Я просто хочу копировать людей, — с серьезным лицом ответила она.

Должно быть, я выглядел озадаченным, потому сестра продолжила:

— Ты разве не хотел бы быть кем-то другим?

— Чего? — переспросил я.

С чего бы она спрашивала подобное? Что это за вопрос такой?

— Я всю жизнь буду только собой; я не смогу стать тобой, братик, или мамой. Никогда не узнаю, что думают другие люди, — всю жизнь лишь то, что думаю я, разве это не скучно? — сказала она абсолютно серьезно.

Я был ошарашен.

— Да, это так, но это правильно. Наоборот, что хорошего в том, чтобы знать, что думают другие? — ответил я.

Сестра задумалась ненадолго, затем произнесла:

— Наверное, ты прав.

Мы закончили тот разговор. Но потом, еще как-то раз, я был очень удивлен. До того момента ходили только слухи.

Сестра привела домой друзей, и я разговорился с одним из них. Он заметил:

— Маки так здорово изображает других!

Я тогда подумал: «Кто? Моя сестра?»

Даже с нами она всегда была молчуньей — никогда не говорила без особой надобности. И за просмотром телевизора почти не смеялась. Никогда не подумал бы, что она занимается чем-то подобным…

Дайте подумать, было еще кое-что. Весной после окончания старшей школы сестра нашла себе подработку — занималась продажами по телефону. Однажды она ушла с работы пораньше, не успев выполнить дневную норму звонков. Придя домой, сообщила нам, что ненадолго займет телефон, чтобы обзвонить около десяти оставшихся клиентов из списка.

Я был поражен.

Ее голос не был голосом моей сестры, который я знал. Конечно, с чужими людьми или на рабочем месте люди могут изменять голос, но дело было не в этом. Все было не так просто. Она была кем-то другим. Другим с каждым новым собеседником.

Это определенно не были звонки наугад — она обзванивала клиентов компании, которые уже что-то приобретали ранее или выразили заинтересованность в продукте или подробном рассказе о нем, поэтому не должны были сразу же повесить трубку. Похоже, сестра предварительно навела справки о них и приготовила список с именами и всей необходимой информацией.

Перед каждым звонком она смотрела на список со сведениями и размышляла. Затем спокойно делала звонок. Было очевидно, что она меняет свой голос, манеры и тактику продаж в зависимости от собеседника. С одним была бойкой женщиной средних лет, с другим — приятной и обходительной особой, с третьим — агрессивным продавцом с железной логикой. Могло показаться, что каждый раз вы слушаете разных людей!

В тот день дома были мы с мамой, и мы с удивлением наблюдали за сестрой. Мама тоже впервые слышала, чтобы сестра так говорила. Помню, она повернулась ко мне и сказала:

— Вот это сюрприз!

Когда сестра закончила со звонками, я сказал ей:

— Ого, ты была великолепна! Где ты так научилась работать с голосом?

Сестра выглядела озадаченной. Я объяснил, что она каждый раз использовала разные голоса и характеры.

Сестра пробормотала:

— Аа… Я просто вспомнила тетю из Такасаки[62], потом девушку за прилавком кондитерской в нашем районе и женщину из школьного офиса.

И тут до меня наконец дошло.

Я понял, о чем она говорила тогда.

Сестра действительно хотела стать кем-то другим. Каждый раз она меняла не тактику продаж, а личность — старалась стать кем-то абсолютно новым.

— Ах, вот оно что! — простодушно заключила мама и хлопнула в ладоши. — А я-то все думала, кого она мне напоминает — мою собственную сестру! — рассмеялась она.

Стоило ей указать на сходство, как я тоже вспомнил мамину старшую сестру, жившую в Такасаки. Она долгое время продавала страховки и была довольно настойчивой и энергичной.

Меня действительно поразило, как умело сестра изобразила голос кого-то мне знакомого.

Однако мне было немного не по себе. Мама смеялась, но я не мог. С тех пор я твердо уяснил, что у моей сестры довольно необычные желания.

Может, не такие уж необычные. Возможно, каждый в глубине души хотел бы быть кем-то другим. Актерская профессия, наверное, ближе всего к осуществлению подобного желания.

Но моя сестра хотела иного.

Она хотела стать другим человеком. Буквально. От этой мысли у меня мурашки побежали по коже.

Когда вышла книга?..

Я удивился. Это если коротко.

Я не думал, что она была так увлечена этим происшествием. Мы все о нем позабыли. К тому времени мы с братом оба съехали от родителей и редко виделись, потому странно было осознавать, что книгу написал кто-то из нашей семьи.

Да и содержание… Да. Невозможно читать спокойно, когда это что-то, написанное близким человеком. У меня перед глазами постоянно стояло лицо сестры.

К тому же мы сильно отдалились друг от друга, стоило ей поступить в университет. Не только с ней, с братом тоже. Я в то время работал, а жизнь студента не похожа на будни взрослого.

Книга имела успех, но я намеренно не говорил знакомым, что она написана моей сестрой. Брат хоть и рассказал близким друзьям, что в книге написано о нем, наверняка не очень хотел, чтобы его связывали с убийствами. Хотя, возможно, все мы никак не могли поверить, что наша сестра и вправду сама написала книгу.

Скажу честно, больше всего меня волновало, что она сделала с деньгами, которые принесла ей книга. Позже мама сказала мне, что бо́льшая часть пошла на благодарность всем, с кем сестра беседовала, а оставшееся после уплаты налогов она отослала ей домой. Нам с братом за то, что мы были упомянуты в книге, тоже полагались какие-то суммы.

Мы были рады узнать, что сестра отправила деньги матери. После развода с отцом ей пришлось нелегко.

Да, после происшествия отца перевели на другую должность в Нагано, и вскоре родители развелись.

Их отношения разладились еще до произошедшего.

Причина была банальной — другая женщина. Он начал видеться с ней еще до нашего переезда в тот город; перевод по работе должен был стать новым шансом для нашей семьи. Отец твердо пообещал разорвать связь на стороне и сперва, кажется, действительно собирался так поступить.

После переезда все вроде бы наладилось. Помню, я испытал облегчение, решив, что дома снова всё в порядке.

Однако оказалось, что это не так.

Правда вскрылась незадолго до происшествия. Выяснилось, что та женщина приезжала в город для встреч с ним и останавливалась в отеле. Город небольшой, и в конце концов кто-то увидел их вместе. Слухи быстро дошли до мамы.

Все наше жилище тут же полностью погрузилось во тьму. И без того мрачный, старый японский дом весь пропитался мамиными слезами.

Тогда меня как раз накрыл юношеский максимализм: я стал очень циничным. Возможно, так на меня повлияли отношения между родителями. Желая избежать конфликтов и переживаний, я с головой окунулся в учебу.

В тот день мама хотела отправить меня с братом и сестрой на праздник в дом Аосава потому, что отец должен быть вернуться с работы раньше обычного. Я понимал, что в тот день между ними случится важный разговор. Не из тех, что в ту же секунду навсегда меняют жизнь всей семьи, — скорее некая подготовка к неизбежным изменениям в будущем.

Отец был очень занят на работе, к тому же проводил время с той женщиной, стоило ей приехать в город, потому дома практически не бывал. В тот день должен был наконец состояться разговор, о котором мама просила множество раз. Вот почему я должен был увести брата и сестру на праздник в тот дом, вот почему я не мог ей отказать. Из-за всего случившегося в тот день я даже не знаю, чем закончился их разговор.

Втайне я надеялся, что случившееся наладит отношения между ними. Перспектива в одночасье лишиться близких по воле жестокого преступника должна заставить задуматься о том, как нам повезло жить одной дружной семьей.

Однако сейчас я вижу, что событие, на время скрепившее нашу семью, в итоге оказалось последней каплей.

Отец хотел проводить все больше времени с другой женщиной, а не с мамой. Стало ясно, что в конце концов он предпочел ее.

Странно, но мама, до последнего надеявшаяся, что брак можно спасти, кажется, совсем отчаялась, когда преступление раскрыли. Помню, услышав о том, что преступник совершил самоубийство, она лишь пробормотала: «Теперь все кончено». Даже сейчас я не знаю, что бы это могло значить.

Отец стабильно присылал нам деньги на обучение и бытовые расходы, но, думаю, мама никогда не знала, насколько может на него положиться. Вокруг много примеров матерей-одиночек, попросту выживающих на скудные алименты. Поэтому она начала работать. Это далось ей нелегко, ведь она так долго была домохозяйкой. Когда содержишь троих детей, всегда — то тут, то там — случаются непредвиденные расходы; приходилось всячески изворачиваться, не прося о помощи отца. Насмотревшись в детстве на ее тяготы, я был рад узнать, что сестра передала ей часть денег, заработанных на книге. Должен сказать, я благодарен сестре за это.

Что-то я разболтался ни о чем…

После произошедшего я почти не общался с братом и сестрой, я понял это только спустя много лет. Если подумать, день, когда все случилось, был последним днем, когда мы играли все вместе. Конечно, это очевидно не так, но, кажется, последнее, что мы делали втроем, — это собирались пойти на праздник в тот дом. Отношения братьев и сестер и вправду странная штука.

Ну что, еще по одной? Я точно не откажусь. Все-таки нет ничего лучше, чем выпить днем в выходной. Правда, алкоголь быстрее бьет в голову… Интересно, почему? Может, потому что днем метаболизм лучше? К ночи он замедляется, потому, наверное, лекарства для лучшего эффекта лучше принимать вечером.

Порой я думаю…

Грешно ли не мочь понять?

Родители, дети, братья и сестры — есть люди, которых невозможно понять. Плохо ли это? Не является ли шагом к пониманию сдаться и признать, что ты не способен понять что-то? Вот о чем я думаю.

Нынче общество не прощает тех, кого не может понять. Стоит сознаться, как станешь мишенью для насмешек и издевательств; на тебя повесят ярлык странного и слабого человека, на которого можно напасть. Сейчас все должно быть упрощено и стандартизировано — словно описано в инструкции. Чаще всего причиной гнева становится как раз неспособность понять.

По правде говоря, в мире ничтожно мало того, что мы действительно способны понять. Понять что-то совсем не означает решить все проблемы. Любой, кто полагает, что думать о выживании в мире, который невозможно понять, — это практично, сильно ошибается.

Вот о чем я думаю.

Что же настолько сильно хотела понять моя сестра?

Почему она так хотела стать кем-то другим?

Я вспоминаю наш последний семейный ужин. Родители уже развелись, и отец собирался уйти из нашего общего дома.

Отец был вполне заурядным человеком. Ответственным, хорошим человеком, любившим своих детей. Потому, услышав о его уходе, мы и не думали обвинять его в чем-то. Скорее, мы были расстроены. Иногда я мог чувствовать себя брошенным, но — как бы сказать… казалось, что отец куда больше подавлен, хотя это он уходил от нас. Отец есть отец; похоже, его мучило сильное чувство вины. Но, в конце концов, это не остановило его, и он все равно ушел.

В тот день стояла ясная, теплая погода.

Со стороны мы выглядели как обычная счастливая семья. Мы, дети, шумно играли, как в любой другой день. Казалось, мы не могли поступить иначе.

Мать и сестра приготовили жаркое. Оно долго томилось с самого утра и вышло очень вкусным.

Все просили добавки, обычные разговоры за столом не прекращались.

Но время шло, и настроение менялось. Я чувствовал тошноту и озноб. Не только мне было не по себе. Мама, отец и брат побледнели, мы обеспокоенно смотрели друг на друга.

— Не чувствуешь себя странно?

— Что, и ты тоже?

Помню, мама и отец нервно переглянулись.

Тогда и случилось ужасное. Мы все повскакивали с мест и бросились вон из комнаты; всех рвало. Не дождавшись, пока освободится туалет, мы похватали бумажные и пластиковые пакеты. Весь дом наполнился ужасным запахом рвоты.

— Может, пищевое отравление?

— Но там не могло быть ничего такого, мы долго его готовили.

Родители нервно перешептывались. Их лица были худыми и изможденными.

Всех беспрерывно рвало; никто даже не успевал задуматься о том, чтобы вызвать «Скорую». Это было действительно ужасно.

Но вскоре, опустошив наши желудки, мы почувствовали себя лучше. Других симптомов, вроде онемения или жара, не было. Выпив очень много воды, мы наконец пришли в себя.

— Что это было? Наверное, стоило бы сходить к врачу, — сказал отец.

— Да, страшно не знать причину, — согласилась мама.

Они снова выглядели обычной семейной парой. Атмосфера с утра была довольно напряженной, а произошедшее определенно нас отвлекло.

Вот тогда, в один момент, все вдруг притихли.

И почему-то все одновременно посмотрели на Маки, одиноко сидевшую за столом.

До этой минуты никто не обратил внимания на то, что лишь с ней все было в полном порядке. Все это время, что мы пытались справиться с тошнотой, она мирно сидела на своем месте, внимательно наблюдая за нами.

Осознав это, мы одновременно посмотрели на нее.

Она пристально смотрела на нас в ответ.

И тут мы заметили, что она почти не прикоснулась к еде.

— Почему? Почему ты не ела? — спросила мама.

— Вот, — ответила сестра, показывая нам что-то, зажатое в ее ладони.

Это был лист какого-то растения с зазубренными краями.

— Что это? — На лице у мамы проявились подозрения.

— Я сорвала, когда мы ходили в поход, — безразлично ответила сестра.

Мама поменялась в лице.

— Маки, детка, неужто ты…

— Я добавила его туда.

— В набэ?[63] В жаркое? — Голос матери стал пронзительно высоким, но сестра, казалось, не осознавала, что натворила.

— Что это? — Мама поднялась и взяла листок из ее ладони.

Маки растерялась и хотела было выхватить его обратно, но мама держала его высоко, чтобы та не могла достать.

— Ну, от него тошнит.

Мамино лицо скривилось от ужаса. Она приблизилась вплотную к лицу Маки и спросила:

— Ядовитое?

Сестра лишь покачала головой:

— Нет. Учитель сказал, что оно вызывает рвоту. Животные жуют его, если съели что-то плохое, чтобы освободить желудок.

— Зачем? Почему ты добавила его в жаркое?! — кричала мама, казалось, потеряв над собой контроль.

Тогда Маки впервые засомневалась. Она не знала, стоит ей ответить или промолчать.

— Оставь, — произнес отец, положив руки маме на плечи. — Это моя вина.

Он выглядел очень расстроенным, наверняка решив, что это была месть ему. Это было единственное, что его дети могли сделать с бросающим их отцом, раз уж им не предоставили права выбора.

Но отец неправильно понял. Он совсем не понимал нас, не понимал Маки. Точно так же, как не понимал сестру я.

Все за столом притихли. Я знал, что мама думает так же, как и отец. Я хотел сказать им, что они ошибаются, но не смог.

Маки повернулась к отцу и произнесла:

— Я хотела узнать.

— Что же? — спросил тот осторожно, словно боялся услышать ответ.

— Каково это — отравить людей, — сестра склонила голову набок.

Мы были ошарашены ее ответом. Даже отец растерянно смотрел на нее, открыв рот.

Мы какое-то время молчали; затем я спросил у нее, глядя в глаза:

— И как, узнала?

Кажется, просто из любопытства.

Сестра снова склонила голову набок, с выражением то ли злости, то ли смущения.

— Нет, не узнала, — ответила она и тихонько вздохнула.

Еще баночку пива?

Я всегда успокаиваюсь, когда вот так пью один. С алюминиевой банкой сложно схитрить; легко заметить, если в нее что-то добавят.

В этом мире много людей, много вещей, которые я не могу понять.

Есть те, кто хочет понять все, а есть те, кому достаточно малого.

Моя сестра хотела понять лишь одного человека. Когда она говорила, что хочет быть кем-то другим, она имела в виду одного конкретного человека. Она хотела стать этим человеком.

Именно этот человек и совершил преступление. Преступник, который отправил отравленные напитки и убил так много невиновных людей.

Думаю, она хотела понять убийцу. Не знаю, могла бы она стать им. Даже сейчас, прочтя эту книгу, я так этого и не понял.

Поговаривали, что в витрине у входа в лапшичную, где подавали собу[64], висит свиток с изображением призрака.

Неизвестно, в какой момент появились эти слухи, но все местные жители знали об этом.

Неподалеку располагалась школа, ученики которой ходили мимо заведения. Так у них появилась своя традиция — старшеклассники обязательно передавали легенду младшим. Летом, когда все вокруг обычно рассказывали страшилки о призраках и духах[65], дети специально приходили туда, чтобы хоть мельком взглянуть на свиток.

Это была самая обыкновенная лапшичная, какую можно встретить на углу торгового квартала любого города. Отличительной чертой этого заведения была стеклянная витрина у входа, украшенная не привычными пластиковыми моделями блюд и напитков, представленных в меню, а свитком и скромной вазой. Когда-то, должно быть, все выглядело довольно изящно, но, поскольку витрину протирали лишь дважды в год, на Обон[66] и в новогодние каникулы, свиток покрывался таким слоем пыли, что становился почти неотличимым от стены, на которой висел. Лепестки искусственного цветка — японского колокольчика, стоявшего в бамбуковой вазе перед свитком, — со временем окончательно поблекли. Взгляды посетителей, направлявшихся в заведение, даже не останавливались на витрине перед тем, как они миновали норэн[67] на входе.

Время от времени постоянные посетители все же спрашивали о происхождении свитка. Неприветливый владелец заведения на все расспросы раздраженно отвечал, что его отец завещал ни за что не снимать его с витрины, после чего разговор тут же сходил на нет. Однако самые любопытные, кому хватило упорства на несколько лет, всё же смогли выведать, что свиток из своих странствий привез его дед, который, испытав череду благоприятных событий, связал свою удачу с привезенным артефактом. Потому он и завещал непременно хранить свиток в витрине семейного заведения своему сыну — отцу нынешнего владельца, который продолжал исполнять это предписание.

— Сложно поверить, что нечто столь неприятное может приносить удачу, — шептались постоянные посетители.

— Да, но заведение и вправду процветает…

— Здесь весьма неплохая лапша и закуски.

— Все эти истории со счастливыми талисманами — странная штука.

— Да тот же Эбису[68], если присмотреться, довольно жуткий.

— Может, у свитка есть историческая ценность?

— Куда там, на нем даже подписи нет… — Хозяин магазина канцелярских товаров, увлекавшийся каллиграфией, покачал головой.

Он прослыл своего рода экспертом в искусстве письма, потому его часто называли Молодым Мастером[69], несмотря на то, что ему было хорошо за сорок. Как-то раз у него была возможность поближе изучить свиток, когда тот достали во время очередной уборки. Чем больше он его рассматривал, тем более невзрачным и потрепанным тот ему казался. Постоянно находясь на солнце, в месте с неконтролируемой температурой и влажностью, свиток с годами весь покрылся мелкими коричневыми пятнами, линии рисунка стали едва различимы, а цвета совсем поблекли. Будь у него хоть какая-то историческая ценность, сейчас она была безвозвратно утеряна.

Молодой Мастер из магазина канцелярских товаров ломал голову над тем, что же пытался изобразить автор.

Примерно по центру располагалась фигура мужчины, и проблемы начинались уже на уровне композиции — было совершенно не ясно, что должно было стать ее главным объектом. Все выглядело так, словно небольшой кусок был вырезан из ширмы большего размера и приклеен на свиток самым неэстетичным способом — сделавший это человек, казалось, даже не задумался о красоте.

Что же это был за мужчина?

Он мог быть отшельником или мудрецом, но по изображению было не определить его возраст. Лицо непримечательное, гладкое, без морщин, но его выражение передавало ощущение старости, потому-то и оставалось в памяти. Однако одна неестественная деталь все же пробуждала в сознании смотрящего неприятное ощущение беспокойства. Именно из-за нее, должно быть, и появилась эта история о свитке, изображавшем призрака, а не обычного человека.

Эта странная деталь была изображена на лбу у мужчины со свитка.

Краски со временем поблекли, но можно было с легкостью различить еще один глаз. Совсем небольшой, прямо по центру между бровей, с черным зрачком посередине. У мужчины на свитке было три глаза. У мужчины, не похожего на Будду или добродетельного персонажа сказаний, был Третий Глаз. Это, несомненно, вызывало неприятное волнение у смотрящих. Среди детей ходило множество слухов и страшных рассказов, например, о том, что по ночам третий глаз светился, стоило встретиться с ним взглядом, проходя мимо, — прямо как в старых легендах о призраках.

Действительно, это было необычное изображение, но на первый взгляд третий глаз можно было легко принять за пятно или кляксу, попавшую на поверхность свитка. Ничто в свитке не привлекало особого внимания, заставляя рассматривать линии и детали, потому даже его ценность как настенного украшения была сомнительной. Стоит ему еще с десяток лет вот так повисеть на солнце, как изображение наверняка окончательно исчезнет.

Однако внимание Мастера привлек молодой мужчина, в последнее время приходивший, чтобы рассмотреть свиток в витрине, — он успел запомнить его, увидев уже дважды или трижды за последние несколько месяцев.

Мужчина производил впечатление, обратное впечатлению от свитка. Он был одет в неприметные серые брюки и белую рубашку с коротким рукавом и открытым воротом, которая, хоть и не выглядела новой, была всегда тщательно отглажена. Все его вещи казались стерильно чистыми. Волосы были коротко пострижены, а лицо выделялось аккуратными точеными чертами. На теле не было ни сантиметра лишней плоти, что делало его похожим на только что высеченную из камня статую.

У него было красивое лицо. Бледная кожа и отсутствие румянца делали заметнее его живые темные глаза, глубоко посаженные под красиво изгибающимися бровями.

На улицах города, вздувшегося как огромный волдырь во время жаркого сезона дождей, лишь этот молодой мужчина излучал прохладное спокойствие.

Сколько же ему было лет?

Мастер долгое время не мог определиться: на вид мужчине можно было дать чуть больше двадцати, но что-то в его облике делало его старше.

«Я где-то уже видел его лицо. Давно, еще в детстве, у обочины белой дороги…» Мастер вспомнил точеный профиль мужчины в кепке со звездой на ней.

Неужели Тоси?

Он удивился тому, как легко смог вспомнить это имя.

Красивый профиль Тосио, заглянувшего домой перед уходом на войну, — сцена, которую он наблюдал в детстве, была жива в его памяти даже сейчас.

Самый одаренный из всех родственников, его дядя Тосио окончил подготовительную школу в Нагоя и поступил в Военную академию. Его сдержанная красота вызывала восхищение и мужчин, и женщин, а любовь к детям и спокойный характер притягивали к нему малышей. Стоило им завидеть его, как они с криками «Тоси-тян! Тоси-тян!» неслись ему навстречу и путались у него под ногами, как маленькие щенки. «И я был среди них», — заметил про себя Мастер.

У дяди Тосио был такой же взгляд. Он выглядел старше своих лет. Словно он один нес на плечах груз всего мира, наложивший отпечаток грусти и беспокойства на выражение его спокойных глаз.

Когда война окончилась, дядя не вернулся домой. Им сообщили, что он погиб на материке; его останки так и не вернули на родину. Поэтому для Молодого Мастера дядя Тоси навсегда остался молодым и красивым. Именно его образ всплыл в памяти, стоило Мастеру увидеть мужчину, рассматривавшего свиток в витрине лапшичной. Обычно тот подолгу стоял напротив витрины, напряженно вглядываясь, пока вдруг не разворачивался и не уходил, словно резко потерял интерес.

Мастер не думал о том, чтобы начать наводить о нем справки; мужчина был лишь таинственной фигурой, привлекшей его внимание.

Однажды Молодой Мастер снова столкнулся с мужчиной.

Приехав в отдаленный храм за пределами города на поминальную службу по своему учителю, он планировал после этого пообщаться с бывшими одноклассниками.

Ого… Он заметил знакомую фигуру мужчины в отглаженной белой рубашке, сидящего в саду в глубине храма, среди гортензий, освещенных пробивающимися сквозь облака редкими лучами солнца.

Слышались озорные детские голоса. На территории храма находился детский сад. Мужчина сидел на лавке, окруженный детьми, играющими в саду.

Мастера захлестнуло странное чувство. Он вполне мог быть одним из этих детей. А садик походил на освещенный мягкими лучами уголок рая, где дядя Тоси мог играть с маленькими детьми, где он сам мог играть с дядей Тоси.

Однако молодой мужчина не был особо вовлечен в игру детей. Он улыбался им, наблюдая, как за игрой они радостно болтают между собой, но его взгляд был отрешенным и наполненным горечью. Глядя на него, Молодой Мастер вдруг вспомнил слово «святой».

— У вас что-то приключилось? — заметив застывшего на месте Мастера, обратился к нему настоятель храма — мужчина средних лет.

— Этот мужчина — из ваших?

Посмотрев на сидящего в отдалении молодого мужчину, настоятель кивнул в ответ на подразумеваемый вопрос.

— Этот господин время от времени приходит сюда помолиться. Перед уходом обычно играет с детьми. На долю этого молодого человека выпало немало невзгод. Он — ваш знакомый? — вежливо поинтересовался настоятель.

— Нет, просто я видел его раньше у своего дома. Он весьма хорош собой… Кажется, я откуда-то его знаю.

— О, понимаю… У вашего дома. Подскажите, где это?

Казалось, адрес, который Молодой Мастер назвал настоятелю, что-то значил для него — тот принялся кивать.

— Значит, он продолжает лечиться.

— Лечиться?

В ответ настоятель лишь обернулся и посмотрел на сад, избегая взгляда Мастера.

— Три года назад на берегу реки Асано была зверски убита молодая пара.

— Да, я слышал об этом… Кажется, банду, убившую их, поймали?

— Молодые люди были обручены и вскоре должны были пожениться. Ничто не связывало их с бандитами, — это были случайные убийства, поражающие своей жестокостью… Девушка была его младшей сестрой.

Сердце Мастера сжалось в груди.

— Они трагически лишились обоих родителей в детстве, были очень близки — присматривали друг за другом. Он смог отучиться в университете, устроиться на хорошую работу и накопить денег, чтобы сестра смогла выйти замуж, как хотели бы их родители. Но этому не суждено было сбыться. Эта трагедия сломила его, подорвала здоровье, — и, заболев, он надолго поселился в больнице.

— Вот как.

Молодой Мастер почувствовал жалость. Вот почему мужчина выглядел куда старше своих лет…

— У него выдающиеся способности и мягкий нрав, он так отчаянно трудился ради блага своей сестры… Многие говорили, что их родители тоже отличались таким характером, что, возможно, несколько ускорило их гибель, — спокойно продолжил настоятель.

Мастер сомневался в том, что раскрывать столь личную информацию было уместно, но в то же время сгорал от любопытства.

У настоятеля был сильный кансайский акцент[70] — его выдавала некоторая театральность речи. Размышляя, где тот мог раньше жить — в Нара или в Киото, — Мастер прислушался.

— Невероятно, но пациентом клиники, оказавшимся на соседней с ним койке, был уважаемый преподаватель университета — специалист по буддийскому искусству. Тогда молодой человек впервые начал интересоваться Буддой.

— Хорошо бы Будда ему помог…

— Кажется, ему больше интересны изображения Будды, а не само учение. В особенности урна[71]. Знаете, что это? На изображениях Будды бывает точка посреди лба, похожая на третий глаз, — он заинтересовался этим.

Мастер был поражен. Глаз посреди лба…

Он вспомнил молодого мужчину, стоящего перед витриной лапшичной и смотрящего, не отрываясь, на свиток в ней.

Настоятель спокойно, не меняя интонации, продолжил понемногу рассказывать о беседах с мужчиной.

Рассказ настоятеля, казалось, оставил глубокий след в сердце Мастера, но со временем он забылся. Однако невидимая связь между ним и молодым мужчиной не оборвалась.

В третий раз он встретился Мастеру в очень дождливый день в конце сезона.

Точнее сказать, это была не совсем встреча.

Возвращаясь с деловых переговоров, Молодой Мастер попал под сильный дождь — вода промочила дно бумажного пакета в его руках, и оно порвалось, так что ему пришлось зайти к знакомому в табачный магазин по пути.

Под незатихающие звуки ливня он перекладывал вещи в сухой пакет, как вдруг краем глаза заметил фигуру человека, прошедшего мимо магазина.

Подняв глаза, Мастер наблюдал за фигурой сквозь стекло двери, отделявшей его от торговой улицы с жилыми домами напротив. Фигура молодого мужчины. Он проследил за ним до момента, как тот скрылся, дойдя до конца улицы.

Мастер продолжал озадаченно смотреть на стеклянную дверь, когда вернулась жена владельца табачной лавки, неся в руках горячий чай.

— Что, видел жильца дома по соседству? — пробормотала она.

— Рядом действительно есть жилые дома?

— Да, владелец скобяной лавки сдает внаем, — объяснила женщина, сердито посмотрев на дверь. — Молодой, но не работает. Говорят, проблемы со здоровьем.

— Ясно.

— В хорошие дни он, бывало, помогал с доставкой продуктов в супермаркет у автобусной остановки, но теперь почти не выходит из дома. Заперся в комнате, мы его давно не видели. Меня это беспокоит… — Женщина прикрыла рот рукой, словно случайно проговорилась.

— Понятно, — не подал вида Мастер.

— Нет, он всегда опрятный и вежливый, тихий молодой человек. Довольно симпатичный, — принялась оправдываться женщина, словно боялась, что ее примут за злостную сплетницу.

Услышав это описание, Мастер сразу же вспомнил образ молодого мужчины. Неужели… это он?

— Странно, но его еще очень любят дети. Мой внук часто с ним болтает; удивительно, как быстро они подружились…

Ошибки быть не могло. Это был он. Мастер вспомнил храм и мужчину в окружении детей.

По всей видимости, он все еще не оправился.

Его сердце сжалось. Мастер вспомнил рассказ настоятеля об ужасных испытаниях, отчаянии и болезни…

— Ба, а Старший Брат вернулся?

Откуда ни возьмись появился мальчик в резиновых сапожках. Он, должно быть, еще учился в начальной школе.

Наверное, мальчик издалека видел, как молодой мужчина выходил на улицу.

Женщина нахмурилась.

— Вернулся, но ему нехорошо. Не вздумай его донимать, слышишь?

— Но он обещал научить меня собирать радио…

— Дождись, пока ему полегчает. Да и льет как из ведра!

— Но ведь в дождь будет лучше собирать радио дома.

«Устами младенца глаголет истина», — подумал Мастер, с улыбкой наблюдая за беседой взрослого и ребенка.

— Старший Брат сейчас только и делает, что читает сутры[76], запершись в комнате. Или бродит в поисках неизвестно чего. Надо ловить его сейчас…

Мастер вспомнил, как настоятель убеждал мужчину принять учение Будды, — и был рад услышать, что тот, кажется, последовал его совету.

Попрощавшись с женщиной, продолжавшей спорить с внуком, он вышел из табачной лавки.

Снаружи продолжался жестокий ливень.

Судьбоносная связь между людьми — загадочная вещь. Можно ли назвать это судьбой? Однако среди множества живущих в этом городе людей, с которыми Мастер и словом не перемолвился, не думая об их существовании, он почему-то знал о конкретном человеке, встреченном им абсолютно случайно.

Как можно было объяснить этот факт? Пусть молодой мужчина и не занимал мысли Мастера в обычной жизни, но время от времени без какой-либо видимой причины его образ непременно всплывал в памяти, вызывая чувство беспокойства.

Сезон дождей миновал, но мучительная жара не ослабевала. День за днем прохожие искали в тени спасение от палящего солнца, заставлявшего воздух кипеть, — жара сопровождалась ужасной влажностью, делая город похожим на сауну.

Взгляд Мастера, возвращавшегося с деловой встречи по поводу доставки офисных товаров, упал на вывеску с надписью «ЛЕД» на витрине магазина сладостей. Решительно зайдя в магазин, он заказал лед[77] с клубничным сиропом и, сняв очки, отер пот со лба. Из открытого окна подул прохладный ветерок, и Мастер вздохнул с облегчением. Он смог уловить обрывок разговора двух младшеклассников, проходивших мимо окна.

— Я перестал понимать, о чем он говорит.

— Брат стал совсем того…

Выглянув из окна, Молодой Мастер разглядел двух мальчишек, идущих по улице. Он узнал голос одного из них. Мальчик из табачной лавки.

— На вид он нормальный. Когда объясняет математику, то все хорошо. Он это делает лучше любого учителя.

— Ну, а что это за третий глаз?

— Не знаю. Он давно искал, искал какой-то третий глаз… Вроде его кто-то научил. А потом он стал постоянно повторять, что нашел его, но мне стало скучно, и я ушел.

— Странный.

— Ага.

— А вот во втором классе…

Голоса удалялись.

Мастеру стало не по себе.

Очевидно, они говорили о молодом мужчине.

Он нашел третий глаз. Что бы это могло значить?

«Должно быть, это знак», — подумал Мастер, прижимая стаканчик со льдом ко лбу.

Совсем как в гадании, где человек выходил на улицы города, держа конкретный вопрос в голове, и искал ответ в случайных фразах всех встреченных им людей.

Что за ответ был спрятан в подслушанном им разговоре мальчишек? Почему он постоянно слышал об этом мужчине?

Должно быть, виной этому было его желание узнать о нем больше. Он не знал даже его имени. Нет, имя как раз его не интересовало; он хотел знать лишь то, как этот молодой мужчина, так похожий на его дядю Тоси, справляется с грузом неудач и трагических обстоятельств, о чем он думает.

Доев клубничный лед, Мастер наконец оправился от перегрева.

Заметив, что солнце наконец опустилось к горизонту, он направился к месту, которое не планировал сегодня посетить. В табачную лавку, где попросил сухой бумажный пакет несколькими днями ранее.

Неподалеку жил молодой мужчина. Мастер не знал его имени, никогда с ним не заговаривал, лишь несколько раз видел его абсолютно случайно.

Мир вокруг беззвучно раскрывался ему навстречу. Самые жаркие часы миновали, но лучи солнца все еще подогревали городские улицы.

Молодой Мастер по памяти дошел до табачной лавки. Улицы казались опустевшими. Прилавок остался без присмотра — должно быть, владелец лавки скрывался от жары в глубине прохладного помещения. Можно сказать, сейчас весь город выглядел необитаемым.

Мастер задумчиво постоял перед входом в лавку. Затем заметил узкую тропинку. Пройдя по ней и завернув за угол, он мог встретить молодого мужчину. Того, что выглядел старше своих лет и напоминал ему святого.

«Что я вообще здесь делаю?»

Мастер нерешительно замер, чувствуя, как по коже стекает пот.

Он не мог сдвинуться с места.

Так и не ступив на узкую тропинку, резко повернулся и ушел в поисках ближайшей автобусной остановки.

Тянулось невыносимо жаркое лето.

Дни наполнились стручками фасоли и кукурузными початками, корочками от арбузов и палочками от мороженого, число которых неумолимо росло под звон пустых пивных бутылок, выносимых через черный ход идзакая[78]. Дети, с больными животами от слишком холодных напитков, кривились от горьких пилюль, которые их заставляли глотать рассерженные родители. Казалось, что лето никогда не кончится, но жители города прекрасно знали, что сезоны неизбежно сменят друг друга, стоит прийти новостям о тайфуне.

Спертый воздух и высокая влажность застали Мастера сразу по пробуждении.

Несколько дней подряд температура ночью не опускалась ниже двадцати градусов — это означало, что на город надвигается низкий атмосферный фронт. С самого пробуждения Мастер вспотел с ног до головы; плохое настроение усилилось из-за детей, шумно бегающих по дому перед уходом в школьный поход.

Стоило Мастеру открыть двери магазина, как в лицо ему ударил жаркий и влажный воздух, окончательно нагнав уныние.

— С самого утра омерзительная погода, — жаловалась его мать, вернувшаяся из больницы, куда ходила за лекарством. — В клинике сегодня выходной.

— Ого! Доктор Такано в порядке?

— Я совсем запамятовала, он говорил мне сегодня не приходить. Ему нужно отлучиться на праздник в честь важного знакомого. А я до самых дверей клиники дошла и только там вспомнила, обидно-то как! Эх, вспомнила бы раньше…

Похоже, ее больше раздражала собственная забывчивость, чем тот факт, что клиника оказалась закрыта.

— Ветер усиливается. Сегодня надо пораньше закончить с доставкой товаров, — добавила она, приглаживая волосы.

Молодой Мастер согласился, решив сперва закончить с доставкой, а затем уже заняться бухгалтерией и сортировкой товаров, назначенными на утро.

Проклятый ветер! Был еще только полдень, но небо стало совсем черным, а капризные порывы ветра со всех сторон хлестали по Мастеру, сидящему на мотоцикле доставки. Дождя не было, но липкий воздух, казалось, весь пропитался влагой.

Повсюду торопились люди, усердно готовившиеся к послеобеденной буре. Ветер совсем не приносил облегчения, гоняя донельзя разогретый воздух. Молодой Мастер переоделся перед выходом, но новая рубашка уже успела пропитаться по́том и прилипнуть к телу.

Мастер беззвучно выругался, как вдруг что-то остановило его.

Нет, что-то привлекло его внимание.

Желтая ряса.

Мастер вспомнил фотографию, виденную в храме.

Монах шел прямо навстречу.

Это точно был он. Ему навстречу шел молодой мужчина в желтой рясе.

Мастер намеренно сбавил скорость. Мужчина приближался к нему, не осознавая, что за ним наблюдают.

Одеяние, принятое им за рясу, оказалось желтым плащом-дождевиком. Мужчина шел, опустив голову под черной бейсбольной кепкой. Привычная бледность и еще большая худоба делали его красивое лицо заметнее, а профиль острее.

Энергично двигаясь среди улиц, охваченных предвестниками бури, он выглядел уверенно и спокойно. Молодость и старость в его облике переплелись настолько, что было абсолютно невозможно угадать его настоящий возраст. Он действительно был похож на монаха в желтой рясе.

Мастер наблюдал за ним всего мгновение; образ монаха испарился, стоило его фигуре исчезнуть из вида. В зеркало заднего вида виднелась спина удаляющегося мужчины, одетого в желтый дождевик.

«Куда он направляется?» — подумал Мастер, проследив за фигурой в зеркале.

У него не было возможности развернуться в потоке машин и последовать за ним. Дождавшись зеленого сигнала светофора, Мастер нехотя продолжил развозить товары.

Fami-res [81]— странное слово, правда?

Не думаете? А я всегда так считал.

Конечно, я понимаю, что на самом деле это сокращение для «семейного ресторана» — family restaurant, — но я всегда слышу сочетание family-less, то есть «без семьи, бессемейный»; ничего не могу с собой поделать. Да, как обычно говорят, например, sex-less — «бесполый».

Я заметил, что семейные рестораны, с большими столами и хорошим освещением, часто используют для деловых совещаний.

Мне кажется, в них редко увидишь настоящую семью, вместе обедающую за одним столом, — они приходят сюда разве что по особым случаям. Когда я бывал там в вечерние часы, то обычно встречал одиночек, родителей или детей, которым некуда пойти, студентов — как раз бессемейных. В это время там можно увидеть только людей с какими-то дефектами или семьи, с которыми что-то не так, — словно темные пятна посреди ярко освещенного пространства.

Эти посетители никогда не улыбаются.

Я заметил это недавно. Они точно знают, что официанты улыбаются им только потому, что так предусмотрено инструкциями. Они и сами приходят сюда не за тем, чтобы провести время в семейном заведении. Им нужно убить время, они не хотят возвращаться в холодные одинокие дома или просто решили на время сменить обстановку. Возможно, это не самое подходящее место, но им достаточно и его. Обе стороны — и клиенты, и работники — понимают это, потому даже не пытаются улыбнуться или спрятаться за радостным выражением лица. Каждый из них приносит с собой свои проблемы.

Поэтому, должно быть, можно сказать, что fami-res — вполне подходящий термин.

Да, я был женат.

Честно говоря, отнюдь не потому, что считал это обязательным.

Нет, дело было не в ней. Это ни в коем случае не ее вина. Она действительно была отличной женой. Даже не заикнулась об алиментах, хотя это я настоял на разводе. Наверное, она тоже этого хотела.

Не знаю, как объяснить… мы просто больше не находили причин оставаться вместе. Нам не подошла ни одна из тех, которыми обычно руководствуются другие люди, — совместный быт, крыша над головой, опора в старости, давление общества. Страх одиночества. Желание быть полезным.

Почему она до сих пор рядом? Я задавался этим вопросом все чаще ближе к концу. Она не доставляла хлопот и не раздражала меня, ничего такого. Это был простой вопрос. Почему? Почему эта женщина здесь? Почему она живет в одном доме со мной?

Думаю, она догадывалась, как я к ней отношусь.

— Мне больше не вынести то, как ты смотришь на меня. Ты не понимаешь, насколько это жестоко — смотреть на человека так, словно полностью отрицаешь его существование? Я знаю, ты это не специально, но так мне еще больнее.

Вот что она заявила, когда мы расстались. Думаю, для нее развод стал облегчением.

Да, так почему же я женился? Нет, не потому, что все вокруг уже остепенились. Думаю, я решил, что мне тоже стоит попробовать разок, к тому же все женатые друзья, казалось, были довольны браком, потому мне не хотелось отставать от них.

У меня никогда не было сложностей с работой по дому — я люблю всем заниматься сам, делать по-своему.

Мне кажется, женщины в целом более небрежные и бесхитростные. Нет, это не дискриминация. Рожать и воспитывать детей крайне тяжело, потому, должно быть, им следует быть чуть более небрежными, ведь они созданы для того, чтобы двигаться вперед в любом случае. Мужчины действительно более внимательные.

И почему я вдруг об этом заговорил? Ну, думаю, что вы приехали, чтобы расспросить меня об этом…

Да, к сожалению, мне не удалось построить карьеру инженера. Я всегда любил возиться с механизмами и мастерить вещи, но во мне полностью отсутствовали новаторский талант или амбиции стать пионером в своей области. Сейчас я занимаюсь бизнесом и продажами — в них пришлось очень кстати мое умение следить за всем сразу. Эта работа мне определенно подошла.

Я часто слышу, что мне недостает амбиций. И еще эмоций. Говорят, не хватает такта.

Иногда я жалею, что бросил работу инженера, — если подумать, она до сих пор мне интересна.

Однако я так и не понял, как работают амбиции.

Не понимаю, почему успехом считаются жизнь в элитной квартире, несколько иностранных автомобилей или покупка второго дома. Чему тут завидовать? Крыша над головой — это базовая потребность. Ванная, туалет, кухня, спальня и место для отдыха. Конечно, кабинет или сад увеличат количество комнат и жилое пространство, но разве суть жилья не останется прежней? Я не могу понять, почему огромные дома и элитные квартиры стоят так дорого. Поэтому, например, не могу понять американцев. Для них успех — это свой дом с бассейном, хорошая машина, красивая женщина рядом, вечеринки с шампанским и вином — безыскусность, никакого воображения.

Мне часто говорят, что я холодный. Понятия не имею, что это может значить. Знай я, о чем они, — возможно, моя жизнь сложилась бы иначе.

Так вышло, что все, кто долго находится со мной рядом, умирают. Бывало, я задавался вопросом, не моя ли это вина. Неужели моя холодность и бессердечие заражают и их, со временем так разрастаясь, что они больше не могут этого вынести?

Не прошло и шести месяцев после развода, как моя бывшая жена скончалась. Официальной причиной была автомобильная авария, но, поговаривают, это могло быть самоубийством. Я даже сейчас точно не знаю.

Был у меня друг в школе. Мы состояли в одном кружке, сдружились за четыре года; но после выпуска ему не удалось поладить с людьми на первом рабочем месте, и он совершил самоубийство.

Однако, если подумать, первым человеком из моего окружения, ушедшим из жизни вот так, был Старший Брат.

Я, казалось, напрочь забыл об этом, пока не приехали вы.

Да, я до сих пор не верю, что убийцей был Брат.

Конечно, я тогда был мальчишкой; да и сейчас не скажу, что хорошо разбираюсь в людях. Однако тогда мне было не по себе слышать, как другие люди называют его злобным убийцей и чудовищем. Это никак не клеилось с образом Брата, которого я знал.

Почему я зову его «Старшим Братом»?

Никогда об этом не задумывался. Для меня он всегда был Братом. У меня был родной брат, старше на четыре года, но я никогда не смотрел на него так же. Тот человек был для меня Братом, с большой буквы. Иначе я его не звал.

Моя мать просто с катушек слетела, стоило ей узнать, что Брат был тем самым преступником. Можно сказать, она очень этим кичилась, словно самолично поймала его[82]. Она продолжала повторять, что сразу почувствовала что-то неладное, что чутье ее не обмануло, что он всегда казался ей подозрительным, встречая любого, кто заглядывал к нам в табачную лавку — будь то кто-то из соседей или газетчики. Я был готов сквозь землю провалиться со стыда.

При этом она так боялась, что журналисты пронюхают о моей дружбе с Братом, что каждый раз выставляла меня прочь, стоило им показаться на пороге. Да и мне не хотелось опять выслушивать нелестное мнение о нем, потому я всегда делал вид, что иду играть на улицу, и сбегал от них.

Как-то раз я все же не выдержал ее ежедневной болтовни с каждым зашедшим в магазин посетителем, и потому решил резко высказаться за ужином.

— Смотрю, ты в восторге, мамаша. Довольна, что рядом с нами жил убийца? Каждый день только и делаешь, что хвастаешь этим!

Она просто взорвалась. Я никогда не видел ее такой злой. И пощечины сильнее я в жизни не получал.

Но, кажется, это возымело эффект, ведь с тех пор она держала рот на замке и избегала встреч с журналистами.

Да, у меня был друг детства, парнишка из Осаки. От него я нахватался словечек кансайского диалекта, жестких и дерзких, не подходящих для ребенка. Заговори со мной мальчишка так же дерзко и саркастично, я бы тоже не удержался и врезал ему.

Сейчас я, наверное, даже сочувствую маме. Твой ребенок водится с неизвестным мужчиной, живущим по соседству, не слушает тебя, да еще и язвит в ответ. Она волновалась, но ничего не могла с этим поделать. Неудивительно, что она была рассержена.

Тот самый мужчина даже не работал, но в его внешности или поведении не было ничего, к чему можно было бы придраться, потому мама искала любой повод отдалить меня от него.

И вот произошло убийство. А затем и преступник покинул этот мир, совершив самоубийство.

Мама наконец успокоилась. Ее сын теперь был в безопасности. К тому же все ее подозрения оправдались. Потому, должно быть, ее это так забавляло.

Если подумать, одиноким мужчинам всегда приходится несладко. Взять хотя бы Старшего Брата, который лишился семьи, страдал от болезни и не мог работать — все относились к нему, как к ненадежному бездельнику.

Хорошо хоть, все знают, что я разведен, иначе, случись что, они сразу заклеймили бы и меня. К тому же я давно работаю в компании, а преступления обычно совершают безработные неприкаянные мужчины.

В последнее время у семейных людей очень враждебное отношение к одиночкам. Откуда вся эта враждебность? Я ничуть не завидую семейным, но и не обесцениваю их достижения. Я желаю им счастья, не собираюсь мешать. Зато они одновременно жалеют и завидуют нам, бессемейным. Раньше одиночек просто жалели, но теперь появились ненависть и зависть — они уверены, что уж нам-то живется легко!

Да, даже сухарь вроде меня чувствует это.

Пусть так, но сейчас общество куда спокойнее относится к разным семейным обстоятельствам — не то что раньше.

Тогда Старшему Брату, наверное, было действительно одиноко.

Он был тихим человеком. Думаю, еще и очень умным.

Он с легкостью объяснял нам математику и все естественные науки, я даже сейчас все помню. Все-таки именно благодаря ему я и решил в итоге стать инженером.

Люди часто говорят сложно о простых вещах, но мало кто умеет понятно рассказать о сложном.

Когда Брат рассказывал о чем-нибудь, казалось, что ты можешь увидеть своими глазами, выпукло и объемно, как в его голове выстраиваются логические связи. Четко и методично. Каждая мелочь была строго на своем месте; не важно, о чем ты у него спрашивал, — связь было легко отследить.

Кроме того, Брат никогда не общался с детьми как-то по-особому, иначе, чем со взрослыми. Дети всегда замечают, если кто-то видит в них равных, поэтому он был очень популярен.

Большинство взрослых обычно жалеют время на детей. Они готовы потратить на ребенка не больше одной десятой от всего своего времени. Соседи могут запросто уделить тебе две или три десятых. Стоило с ними заговорить, как они начинали высчитывать, удастся ли на этот обойтись одной десятой. Если же ребенок задавал вопрос, ответ на который требовал чуть больше времени, то они паниковали и отталкивали его.

Дети хорошо понимают, если на них жалеют время. Они начинают жаждать его еще больше и делают все, чтобы заполучить внимание взрослых. Обычно это приводит к обратному эффекту и неудаче, потому дети постепенно учатся не доверять взрослым и сдаются.

Однако стоит чему-то произойти, как те же экономившие время родители и учителя говорят: «Не скрывай ничего, расскажи мне все». Не уделяя тебе своего времени, они стараются завладеть твоим? Неудивительно, что дети этому противятся.

А Брат не жалел своего времени. Возможно, потому что он не работал, и оно у него попросту было.

Он был добрым.

В нем не было ничего ненормального.

Время от времени он заговаривал о чем-то странном, но это не было пугающим или зловещим. Он скорее был мечтателем, не от мира сего. Тем, кто скорее пострадает сам, чем ранит других. Тем, кого задирают, а не задира.

Говоря о науке, он был собранным и серьезным, однако стоило ему отклониться от темы, как его взгляд начинал блуждать, словно он переносился в свои мечтания.

Он почти не говорил о себе, увиливал от ответа, если его спрашивали.

Действительно, за несколько недель до убийства он только и делал, что в одиночестве читал сутры. И никого не принимал.

Но я был упертым: каждый день, по пути из школы, обязательно заглядывал к нему. В ответ на все мои уговоры и увещевания он лишь молча смотрел на меня грустными глазами. Глядя на него, я быстро сдавался и уходил.

Да, он часто говорил о «третьем глазе». Вдруг задумчиво начинал бормотать о том, что его можно раскрыть, обрести при должных тренировках. Мне все это было неинтересно, поэтому, стоило ему начать, как я переставал слушать, ожидая, когда он закончит витать в облаках. Я почти ничего не помню.

Зато прекрасно помню, как Брат говорил о Голосе.

Он мог вдруг умолкнуть посреди рассказа, уставившись в потолок или в окно. А в ответ на мои расспросы отвечал, что слышит Голос.

Я говорил, что он, должно быть, ослышался, но Брат лишь мотал головой.

И всегда с серьезным лицом добавлял:

— Я слышу Цветочный Голос.

Знаю, любой на моем месте решил бы, что это безумие, но я тогда, услышав это от Брата, не подумал, что это глупо или странно.

Он мог абсолютно нормально рассказывать о функциях и равенствах, а потом вдруг запнуться и уставиться в одну точку.

Я уже привык, время от времени замечая, как это случалось снова.

Я-то, конечно, никаких голосов не слышал.

Цветочный Голос… Он не знал, что это были за цветы. Я тоже спрашивал. Это сакура или тюльпан? Голоса есть у всех цветов?

В ответ Брат лишь неопределенно качал головой.

— Они белые. Красивые белые цветы, в самом расцвете. Много белых цветов, — всегда отвечал он на мои расспросы.

Есть много белых цветов. Лилии, хризантемы, магнолии… Я перечислял их названия, но он лишь качал головой и отвечал:

— Такой прекрасный Голос…

Говоря о нем, Брат начинал светиться от счастья.

Да, он был довольно симпатичным, с правильными чертами лица. Обычно ходил, опустив голову, и потому выглядел печальным, но улыбка делала его очень красивым. Заговаривая о Голосе, Брат становился счастливым; я радовался, когда видел его таким.

Конечно, я не знаю, действительно ли он что-то слышал. Мне было, в общем-то, все равно. Даже будучи ребенком, я понимал, что у него слабая психика, поэтому просто радовался, когда он бывал доволен.

О да, о том Голосе писали много всякого — странного и забавного, — когда дело стало достоянием общественности. Что это был Голос с небес, приказавший ему убить эту семью, или Голос, терзавший его каждый день. Читая газеты, я злился, насколько все притянуто за уши; это было совсем не похоже на Брата.

Говорили даже, что он сам написал об этом в предсмертной записке, но я отказывался верить.

Всех волновало одно — был ли этот голос настоящим?

Что? Да, я рассказал полиции. Но, похоже, они мне не поверили. Кажется, только я видел при нем тот листок бумаги.

Дайте подумать… дня за два до убийств.

Я заметил, что он бережно держит в руках клочок бумаги для записей. Я столкнулся с ним по пути из школы, направляясь в гости к другу.

— Брат, что это у тебя?

Он выглядел таким счастливым, держа в руках листок бумаги, так бережно нес его двумя руками, что мне стало жутко любопытно.

— Голос дал его мне, — ответил Брат.

Он застал меня врасплох. Конечно, я понял, что это именно тот голос, о котором он всегда говорил, но я не думал, что он действительно существует.

— Что он тебе дал?

Я быстро заглянул ему в ладони. Это был небольшой мятый листочек дешевой бумаги вроде тех, что используют для записей, со следами от сгибов. На нем аккуратным почерком были написаны два адреса. Я бы сказал, что это был девчачий почерк.

Я не успел прочесть адреса целиком, но в одном из них точно была префектура Ямагата.

Хихикая, как девчонка, Брат направился домой.

Я не придал этому особого значения. Однако где-то в глубине души пришел к выводу, что Голос, о котором постоянно говорил Брат, мог действительно существовать.

Я вспомнил об этом листке бумаги уже после его смерти, когда полиция и журналисты объявились у нас на пороге, разнюхивая и задавая вопросы. Я напрочь забыл о нем до того момента.

Я заговорил о нем, только когда прошла первая волна безумия и к нам пришел другой детектив. Сперва полицейские, рыскающие в поисках убийцы, нас пугали, к тому же мама не хотела, чтобы я говорил с ними о Брате, потому я впервые рассказал о нем именно детективу.

Детектив походил на школьного учителя, спокойного и рассудительного. Он всегда приходил с полной женщиной-напарницей, которая тоже умела хорошо слушать, — с ними было легко говорить.

Услышав от меня о записке в руках у Старшего Брата, детектив явно заинтересовался.

Причину я понял гораздо позднее, уже повзрослев.

Дело было в адресе, написанном на том листке бумаге. Адрес человека, который якобы заказал доставку отравленных напитков на адрес клиники Аосава, где погибли все эти люди. Адрес, который начинался с «префектура Ямагата».

Другими словами, выходит, что кто-то вручил записку с двумя адресами Брату, чтобы тот подделал накладную. Не нужно большого ума, чтобы понять важность этого листка бумаги.

Был еще один человек, причастный к убийствам.

У меня в голове не укладывалось, что кто-то еще может стоять за преступлением, в котором обвинили Брата. Полиция тоже знала о его душевном состоянии, к тому же им так и не удалось установить мотив.

Они тщательно проверили его контакты. Любой, кто хоть раз видел его, был допрошен и проверен. Досталось даже служителю храма, куда Брат ходил смотреть на статуи Будды: его допрашивали несколько дней, как настоящего преступника, доведя до белого каления.

Больше всего вопросов вызывала связь между Братом и человеком из клиники в Ямагата, с адреса которого была заказана доставка отравленных напитков. Было бы куда понятнее, будь на той накладной адрес кого-то, живущего в том же, что и Аосава, городе, но как он мог узнать адрес давнего знакомого из другой префектуры? Это так и осталось главной загадкой.

Так что, будь увиденная мной записка получена от настоящего преступника, она стала бы главной уликой.

Полицейские перевернули всю квартиру Брата, обыскали даже водосток. Конечно же, чтобы найти ту самую записку. Но она была такая маленькая, что ее не смогли обнаружить. Тогда они стали сомневаться в моих показаниях. Я был всего лишь ребенком и мог ошибаться, записки могло вовсе не существовать — их сомнения все крепли.

Мне было все равно. Я ничего не мог с этим поделать.

В конце концов идея о том, что кто-то еще мог быть замешан в убийствах, попросту сошла на нет.

Но та пара детективов продолжала приходить. Они много раз просили меня рассказать о записке, уже практически отчаявшись ее найти. Детектив с каждым разом становился все более хмурым. Думаю, они верили мне, но без доказательств им не оставалось ничего, кроме как признать официальную версию полиции о том, что Брат действовал в одиночку.

Но я правда видел ту записку. Это точно был не почерк Брата. Я хорошо запомнил его манеру письма, ведь он часто давал мне уроки.

Он писал убористо, мелко, сильно надавливая на ручку. Почерк в записке совсем не походил на его, он был аккуратным и легким.

Я был очень разочарован исходом дела, но в то время мало что мог с этим поделать. Думаю, тогда мне было куда обиднее от того, что мне не поверили насчет записки, чем от того, что я так и не узнал правду. Мне и в голову не пришло, что этой записки могло быть достаточно, чтобы доказать невиновность Брата.

Но сейчас я уверен в одном.

Старшего Брата все-таки подставили.

Кто же преступник? Это точно была женщина.

Нет, думаю, у Брата не было девушки.

Он вряд ли встречался с кем-то. Ему было вполне комфортно среди детей, но со взрослыми он не особо ладил.

Неудивительно, ведь все взрослые обычно смотрели на него с подозрением.

Мало того, что он был безработным и производил плохое впечатление, поведение его домовладельца, державшего с женой магазин скобяных изделий, никак нельзя было назвать примером хороших добрососедских отношений.

Эта парочка была не в себе. У них вечно были трения с соседями — то по поводу утилизации мусора, то из-за распределения обязанностей в городском совете. Они умудрились построить апартаменты под сдачу, не предупредив соседей, и когда с въездом новых жильцов нагрузка на подъездные дороги и коммуникации возросла, уровень взаимного презрения взлетел до небес.

Арендаторами были в основном владельцы баров и работники торговли, мало пересекавшиеся с недовольными соседями, в отличие от Брата, который даже днем почти всегда был где-то неподалеку от скобяной лавки. На него обрушивался весь шквал критики в адрес владельцев лавки и недовольства в отношении арендаторов. Ему прямо-таки не везло, он всегда был идеальной мишенью для задир и их издевательств. А его привычка в ответ опускать глаза, как бы извиняясь, распаляла их еще больше.

Женщины очень наблюдательны.

Брат все-таки был красивым парнем. Худощавым, но с благородной внешностью. А его болезненность и трагичность, с женской точки зрения, вполне могла бы сойти за романтичность и придать ему еще больше притягательности.

Разумные женщины не обращали на него внимания, но я заметил, с каким интересом на него заглядывались молодые девушки. А еще девушки легкого поведения! Они не давали прохода Брату, нагло подзывая его громкими голосами.

Конечно же, для него это было чем-то немыслимым. Мне было жаль его: раскрасневшись, он старался побыстрее унести оттуда ноги.

Помню, они кричали ему разные непристойности, добавляя, чтобы он не изображал из себя невинность. Я и половины слов не понимал, а стоило мне спросить о них у матери, как она жутко разозлилась.

Была одна девушка, вечно ходившая за Братом по пятам. Дочь владельца кафе, или ресторана тонкацу[83], не помню точно. Я видел, как она умоляла позволить ей ухаживать за ним, повторяла, что ему нужен человек, чтобы успокоить его сердце, ведь он был болен. Она была крупной, медлительной девицей. Брат был жутко смущен. Он отчаянно пытался сбежать от нее, но от этого она преследовала его все упорнее.

Все животы надрывали от смеха, завидев эту парочку. Достававшие Брата проститутки иногда отыгрывались на этой девушке. Знаете, женщины могут быть очень жестоки по отношению к тем, кто не так красив, как они.

— Тебе нечего тут ловить, бесстыжая! Неужто ты решила, что успокоишь его сердце с таким лицом? Хотя, говорят, к чему угодно можно привыкнуть за три дня…

Они были безжалостны. Но девушка, казалось, не реагировала на их слова.

А потом она вдруг исчезла. По слухам, ее родители закрыли магазин и переехали в родной город матери. Не знаю, правда ли это. Но я помню, какое облегчение наконец испытал Брат.

В общем, это был единственный намек на девушку в его жизни.

Однако я был уверен, что Цветочный Голос — это непременно девушка. Белые цветы. Красивый голос. Точно, девушка.

Стоило Брату заговорить о Голосе, как его настроение всегда улучшалось, но в какой-то момент с ним произошла странная перемена.

Перемена совпала с периодом, когда он начал читать сутры каждый день. Не знаю, как объяснить, но Брат словно наконец обрел цель. Понимаю, это звучит как клише, но было похоже, что он нашел смысл жизни[84].

Не могу сказать точно, стал ли этим смыслом тот Голос.

Раньше Брат был потерян. Не знал, что делать со своей жизнью — как опавший лист дерева, крутящийся на поверхности лужи, гонимый дождем и ветром.

Но прямо перед убийствами он стал другим — казалось, он обрел веру.

Нет, он по-прежнему был печальным, но, казалось, наконец до конца принял свою судьбу.

Так что же нашел Брат? Что он увидел, открыв крышки на тех напитках и налив в них яд?

Он был очень аккуратным и осмотрительным. Легко могу представить, как он в своей комнате одну за одной помещал крышки обратно, осторожно, чтобы никто не понял, что их уже открывали; старался убедиться, что пиво не выветрится и никто ничего не заподозрит.

Брат, доставляющий смерть…

Брат почти ничего не ел. В тот день он тоже не поел как следует; его силы, должно быть, были на исходе. Но, доставляя напитки, он был очень энергичным и бодрым — ничего подозрительного. Так что же им двигало?

Что видел перед собой Брат, доставляя свою отравленную ношу в такую ужасную погоду?

Как раз в то время, когда из-за случившегося поднялась шумиха, здоровье Брата подкосилось и он окончательно слег.

Но этого никто не заметил. Все забыли о его существовании.

Меня тоже захлестнули переживания взрослых; помню, атмосфера всего города изменилась. Его наводнили полицейские.

Лето уже закончилось, а расследование все тянулось. Все это время Брат потихоньку угасал в одиночестве.

Я совсем перестал к нему заглядывать. Он уже не мог играть со мной, потому я отдалился и стал все больше интересоваться бейсболом.

Мне пришло в голову узнать, как он, только спустя какое-то время после начала нового учебного года.

Стоя перед его дверью, я был охвачен странным чувством.

Я бывал в его комнате множество раз, но теперь ужасно не хотел туда заходить.

Я замешкался. Хотел зайти, но чувствовал, что мне не стоит этого делать.

Когда откуда ни возьмись из коридора появился коротко стриженный крупный парень, я аж подскочил от неожиданности.

Он спросил, что я забыл там, в той комнате. По говору было похоже, что он суровый работяга.

В ответ я просто кивнул, а он заявил, что мне лучше уйти. Жилец был очень болен, давно не вставал с кровати и не выходил: все было так серьезно, что они уже собирались звать к нему монаха. Тогда я жутко испугался, но сейчас понимаю, что тот парень хотел меня предостеречь. Было бы ужасно, подцепи я, например, туберкулез.

И я сбежал, поджав хвост. Я так и не смог забыть то странное чувство, завладевшее мной перед его дверью. Словно Брата, которого я так хорошо знал, там больше нет.

Последний раз я видел Брата одним прохладным осенним утром.

По пути в парк, где мы встречались с ребятами из школы, я внезапно столкнулся с белой тенью.

Поразмыслив, я понял, что это был Старший Брат.

Я неспроста принял его за тень. Он исхудал до костей. Его волосы высохли, он был похож на дряхлого старика. Рубашка висела на нем мешком, на спине проступали ребра.

Я позвал его, и спустя мгновение он обернулся ко мне.

Он улыбался, и я увидел в нем того самого Старшего Брата, который еще не успел до конца исчезнуть. Его кожа была сухой и потрескавшейся, как кора дерева, а впалые глаза обрамляли темные круги.

Я лишился дара речи от этой перемены.

— Я иду слушать Голос, — ответил Брат, хотя я и не спрашивал, повернулся ко мне спиной и пошел дальше. Его ноги дрожали, словно каждый шаг давался ему с трудом, и я было решил, что он запросто может упасть где-то по пути.

Какое-то время я смотрел ему вслед, но затем, вспомнив, что меня ждут в парке, поспешил прочь.

Домовладелец, кажется, обнаружил тело Брата где-то через неделю.

Погода стояла хорошая, и долгое время было довольно жарко. Вероятно, жильцы соседних квартир начали жаловаться на странный запах, идущий из его комнаты.

Люди принялись сплетничать, что домовладелец не предпринял бы ничего, будь на дворе зима. Не позвонил бы в полицию, не знай об этом другие жильцы; замял бы все, самостоятельно избавившись от тела, и как ни в чем не бывало принялся бы искать новых арендаторов. Брат оплатил аренду на полгода вперед, и тот ничего не терял.

Также шептались, что домовладелец чудом не избавился от предсмертной записки. И то только потому, что в комнату вместе с ним зашли другие жильцы и у него попросту не было возможности этого сделать.

У Брата совсем не было близких; если причиной его самоубийства признали бы затяжную болезнь, то, избавься кто-то от записки и его личных вещей, дело так и осталось бы нераскрытым.

Но записку обнаружили. Все сразу оценили важность ее содержания.

Так начался новый виток в расследовании того омерзительного дела.

Влияние того дела?

Не знаю. На меня Брат точно повлиял — я же стал инженером.

Я не верю, что он — преступник. Думаю, кто-то его заставил. Воспользовался его сломленностью, а сам избежал наказания. Прекрасно все провернул. Брат взял на себя вину, а тот вышел сухим из воды.

Книга? Не слышал. Книга о тех убийствах? Не знал о ней. Что, прямо бестселлер? Да уж, автор, должно быть, любопытная особа… И кого она назвала преступником? Не раскрыла? Ну, в любом случае, это хотя бы не был Брат.

От этих разговоров я проголодался. Не против, если я закажу спагетти с тресковой икрой?

Не готовлю сам, ненавижу чистить треску.

Моя бывшая жена вообще не ела ничего с рыбьей икрой. Всегда говорила, что боится подагры. Если подумать, подагрой обычно страдают мужчины. Да, у нее было полно странных опасений. Она еще и канализационных люков боялась, никогда не наступала на них. Говорила, что в детстве видела, как в дыру от люка, поднятого наводнением, провалился ребенок и утонул.

Она даже однажды заявила мне:

— Вот ты никогда не упадешь в люк, хоть и постоянно наступаешь на них. Ты-то всегда спокоен, а я трясусь от ужаса, смотря и гадая, когда же это произойдет. Он точно упадет в люк — не сегодня, так завтра! Я в постоянном страхе от одной только мысли, а ты даже не замечаешь.

Понимаете, о чем я?

Ха-ха, возможно, потому все рядом со мной и умирают. Взваливают на себя мой стресс и переживания.

Люди вроде Старшего Брата, в одиночку справляющиеся с чужой ношей, в конце концов умирают.

Брат был жертвой.

Его останки передали в храм, куда он часто ходил посмотреть на статуи Будды. Настоятель там был очень интересным человеком. Конечно, настоящей церемонии не было. Я тоже хотел бы как следует попрощаться с ним, но не смог. Ходили слухи, что два детектива, которые расследовали дело, втайне посетили его похороны. Думаю, они тоже не верили, что преступником был он.

Будучи в старшей школе, я как-то вспомнил Старшего Брата.

В самый разгар жаркого лета я возвращался с бейсбольного матча. Решил пойти непривычным путем, выбрав улицу, по которой обычно не ходил.

Ветра не было, весь город был сыт по горло этой жарой.

Было очень жарко. Мы проиграли матч, я устал — помню, настроение было ужасное.

В те дни тренеры делали ставку на боевой настрой; никого не заботило, например, обезвоживание. А я так устал, что даже желания пить не осталось.

Думаю, в какой-то момент я перегрелся. Шел и думал, что, наверное, умираю. Мне казалось, я вот-вот упаду.

Тогда я вдруг услышал голос:

— Что ж, тогда умри.

Он был поразительно четким.

Я остановился и осмотрелся.

От асфальта поднимались волны жаркого воздуха, все вокруг выглядело размытым, но рядом точно никого не было.

Я решил, что свихнулся. Голос звучал слишком ясно и четко, я не мог просто ослышаться.

Но вокруг никого не было.

Вдруг в памяти всплыло выражение, которое употребляют, когда хотят сказать про такой голос: «звенящий, подобно колокольчику». Это был ясный, чистый и успокаивающий голос. Голос молодой девушки.

Подняв голову, я увидел красивые белые цветы.

Цветы индийской сирени.

Поразительно белые. Заметив их, я подумал, что все дерево целиком было чистейшего белого цвета.

Почему-то я испугался. На мгновение кровь перестала бежать по сосудам, я застыл. Кажется, даже температура понизилась. Я до сих пор помню этот холод на коже.

Я подумал: «Вот он — Голос, который слышал Брат».

Так странно… Я напрочь забыл обо всем, что касалось его. Жил, не вспоминая об убийствах, о его смерти, но в ту секунду я почему-то тотчас вспомнил о нем.

Я стоял там в сомнениях, мучаясь от страха и любопытства, не зная, что делать дальше.

Стоя там, я наконец осознал, что не ослышался, — это был настоящий человеческий голос.

Прямо за деревом индийской сирени было открыто окно, откуда доносилось несколько женских голосов — они разговаривали и смеялись.

Я смог немного успокоиться. Действительно, выглядело так, что голоса, доносившиеся из окна позади дерева, принадлежали цветам. Если подумать, ничего странного.

Это был старый роскошный дом, теперь выглядевший немного обветшалым. Дом в западном стиле, с тремя круглыми окнами на фасаде. Похоже, когда-то в нем находилось клиника — виднелась закрашенная табличка.

Немного придя в себя, я пошел дальше. Я убедил себя в том, что это было простое совпадение — устав от жары, я, должно быть, решил, что часть чужого разговора со словами «что ж, тогда умри» предназначалась мне. Решив так, я наконец окончательно пришел в норму.

Но что-то заставило меня подумать, что Брат наверняка слышал точно такой же голос.

Иди и умри.

Вот что голос сказал ему тем утром.

Так же звонко и четко.

Любой, услышав его, решил бы, что должен выполнить указания.

Поэтому Брат, ответив: «Да», вернулся домой и надел петлю на шею.

— Надо же, мир словно исчез…

— Да, странно. Как будто шум моря вдруг затих.

— И правда, так тихо… Кажется, что мир вокруг меня и вправду исчез. Ну вот, снова…

— Да.

— Словно остались только мы вдвоем.

— Действительно.

— Надо же, снова… Обычно это не длится долго.

— В Испании говорят: «Ангел пролетел».

— Как красиво сказано! Это о таких вот моментах тишины?

— Да. Так говорят, когда все собеседники одновременно замолкают, и во время оживленной беседы вдруг возникает пауза. Испанцы вообще более разговорчивы, чем японцы, потому такие моменты там, должно быть, редкость.

— Вот оно что…

— Вполне ожидаемое выражение для христиан.

— Но у меня дома всегда так шумно…

— Конечно, ты же из большой семьи.

— Кто-то постоянно рядом, радио и телевизор включены с утра до вечера. Нет места для ангелов.

— Это же здорово? Всегда быть среди близких.

— Нет. В наш дом не заглядывают ангелы. Вот почему там…

— Что?

— Нет, ничего. В нашем доме не бывает моментов, когда пролетают ангелы.

— Это лучше, чем быть одному. Быть среди людей куда лучше.

— Я хочу быть одна.

— Что?

— Хочу быть одна.

— Почему?

— Или хотя бы с кем-то, кто не обязан быть рядом по долгу службы и не уверен, что одна я не справлюсь.

— Но ведь все просто заботятся о тебе.

— Неужели я прошу слишком многого? Побыть одной. Одной отправиться в другую страну, куда я захочу. Или, по меньшей мере, вдвоем с кем-то.

— О, снова…

— Как много пролетело ангелов… Наверняка они подслушивают нас — точь-в-точь как моя мама дома.

Люди по природе своей греховны. С самого своего рождения человек приходит в этот мир с грузом грехов. Поэтому всю жизнь он проводит в покаянии. Слушай внимательно.

Этот мир полон страданий, насилия и кровопролития. Что, если не грех, рождаться в этом мире? Что, как не доказательство людской греховности? Радость мимолетна. Как слабый луч света в бесконечном море страдания.

Покайся. Ибо с самого своего прихода в этот мир ты греховна. Ты должна нести ответственность за свои грехи, признаться в них. Помолись! Кто-то всегда смотрит за тобой, он непременно увидит все твои прегрешения, не сомневайся! Все твои скверные мысли, все дурные поступки.

Кто-то всегда увидит, стоит тебе оступиться.

— Ты слышал об Утопии?

— Да.

— Говорят, это райский уголок, как Шангри-Ла в Китае. Идеальная страна, куда все хотят попасть.

— А, как Утопия Томаса Мора…

— Томас Мор? Кто это?

— Английский философ и политик шестнадцатого века. Он был обвинен в государственной измене и казнен, когда выступил против развода Генриха Восьмого. Вдохновленный идеями Ренессанса, он придумал идеальное общество, свободное от религии и политики, где все равны, и назвал его Утопия.

— Ничего себе…

— Для людей того времени это было что-то вроде фантастики, как научно-фантастические романы сейчас.

— Надо же, совсем не так, как я думала. Я представляла что-то красивое, похожее на рай.

— Вот как? Но религия в западной культуре тоже играет важную роль.

— Я так хотела туда попасть, но теперь передумала. Выберу другую страну.

— Другую страну?

— Я даже название уже придумала. Страна только для нас двоих. Ах, кто-то идет…

— Это дети.

— Хисако-тян, Хисако-тян!.. Хисако-тян, а кто это?.. Да, кто?

— Это — мой юудзин[85].

— Юудзин?.. Его так зовут?.. Юудзин?

— Да.

— Юудзин, Юудзин, давай поиграем, Юудзин!.. Поиграем вместе, Юудзин!

— Хорошо. Давайте поиграем там, в саду у церкви.

Жил-был одинокий старик.

Он долго жил совсем один. Тело его было слабым, а разум охвачен дремотой, и видел он сны о своем детстве.

— Странно, — говорил он, — когда так долго живешь один, то детство помнишь так, словно это было вчера. Например, дайте подумать… помните, как мама раздала нам печенье в прошлом году? Как здорово оно пахло! Печенье в форме медвежат, с кусочками чайных листьев… Ну что, стоило мне заговорить о запахе, как вы сразу вспомнили? Замечательный аромат. Радостное предвкушение перед Рождеством. Словно это было вчера.

Вот так старик мог легко вспомнить свое детство — как ловил рыбу на реке, надев соломенную шляпу, как весело запускал фейерверки на побережье… Эти яркие воспоминания детства были куда приятнее долгих лет, проведенных в страданиях из-за болезни.

Он очень любил фейерверки. С приходом лета радостно запускал их с дядей или с детьми по соседству. Стоило ему услышать о фестивале или конкурсе салютов, он непременно направлялся туда, как бы далеко они ни проводились. Ему ничуть не надоедало внимательно следить, не моргая, за взрывающимися в ночном небе красочными огнями.

Бум, бум! Звук забавно отдавался у него в животе. Ему нравилось, как разноцветные лучи от рассыпающегося в небе фейерверка, казалось, падали ему на лицо. Все такое замечали? Как лица ваших друзей, смотрящих фейерверки, вдруг становятся черно-белыми…

Но этот старик был очень одинок. У него не было друзей, с которыми он мог поиграть, как у вас. Он мог лишь дремать каждый день и вспоминать, как в детстве запускал фейерверки. Грустно, правда? У вас есть друзья, с которыми вы можете играть, а у него никого не было.

Давайте это будет нашим секретом? Может, сходим к нему поиграть? Можем взять его любимые фейерверки и поиграть вместе. Хорошо я придумала? Но мы никому не расскажем. Тайком проберемся и удивим его! Представь, как он обрадуется! Он точно будет вне себя от счастья.

2 августа, суббота

Дождь. Жара все-таки добралась до меня. Надо поскорее купить шляпу.

Без предупреждения посетили 2, 3 и 5. К. почти втянулся, и все идет гладко. Я рада. С каждым беседовали в среднем полтора часа, в основном вспоминали. Ничего стоящего. Однако все хорошо помнят то время, даже вспоминают с ностальгией, забавно…

В гостевом доме нет кондиционера. Жарко. Надеюсь, пленки не испортятся. Работаем в поту.

Вечером одна пошла в М., но было закрыто. Висело объявление. Похоже, выходной был незапланированный.

Да, это ее почерк.

Да, точно, я вспомнил.

Твердый убористый почерк, безэмоциональная манера письма.

Я уже напрочь забыл, что работал над этой книгой. Ведь столько лет прошло, как я уволился из того отдела…

Я хотел бы и сейчас заниматься книгами, но из-за большой конкуренции пришлось переключиться на менеджмент, а это куда более скучная работа.

Конечно, услышав название книги, я сразу же вспомнил. Я помню все книги, над которыми работал, — каждую из них я горячо люблю, неважно, хорошо она продавалась или нет.

Ваш звонок застал меня врасплох. Не думал, что услышу это название спустя столько лет. Странно, но, стоило мне его услышать, как ко мне вернулись давние воспоминания.

Та книга продавалась, и еще как… О ней говорили. Наверное, каждый слышал о случившемся в новостях, но мало кто осознавал истинный масштаб трагедии.

Было очень много звонков с жалобами.

Многие были недовольны заголовком — возмущались тем, что, говоря о столь трагических событиях, мы используем слово «фестиваль». Но лично мне название нравилось и казалось весьма подходящим. «Фестиваль» может быть и религиозным, а книга ясно давала понять, что для автора эти события обладали особым духовным значением, притягивали ее. Потому я настоял, чтобы мы оставили это название.

Жаль, не получилось серии. Автор настрого отказалась давать свое разрешение, к тому же такие истории очень сложно вписать в какую-то существующую серию.

Что насчет автора?.. Загадочная женщина. Она тогда была студенткой университета, но очень серьезной и ответственной.

Любой автор, услышав об издании своей книги, будет хоть немного рад и взволнован, но она, пусть и удивилась этой новости, казалось, совсем не обрадовалась.

Было похоже, что ей это было в тягость. Сперва она даже отказалась. Потом поддалась на уговоры. «Раз уж это неизбежно, то ничего не поделаешь. Делаю это в первый и последний раз». Полагаю, она имела в виду общение с другими людьми, исследования и написание книг.

Она часто говорила, что это не было запланировано.

Она лишь собиралась использовать материалы для исследования, никому их не показывая.

Не думаю, что это была скромность; скорее всего, так все и было на самом деле.

Я ее понимаю. Рано или поздно наступает момент, когда автор должен решить для себя, продолжить ли писать дальше, или навсегда остаться автором одного произведения. Говоря с ней, я ясно понял, что она не хотела продолжать. Она сама была в этом твердо уверена.

Честно говоря, я почти не встречал ее после выхода книги. После издания нам поступало очень много запросов на интервью с автором, но она была в них абсолютно не заинтересована и заранее попросила меня отказаться от всех, чем очень затруднила работу отдела рекламы. Так что всем пришлось довольствоваться жалкими крупицами информации об авторе. Мы выкрутились, объяснив, что, являясь непосредственным участником событий, автор пожелала остаться в тени.

Однако в глазах общественности именно мы намеренно скрывали автора за семью печатями. Все сильно заблуждались.

Казалось, ей были абсолютно не интересны отзывы или продажи. Словно, стоило ей выпустить книгу, как она захотела не иметь с ней ничего общего.

Впервые прочитав ее, я был очень взволнован.

Я поверить не мог, что книгу написала девушка слегка за двадцать. Стиль был точным, сухим, текст — четко выстроенным. Я ни за что не угадал бы ее возраст, не узнай я, что она — студентка университета.

Книга была… даже не знаю, как бы точнее сказать, немного причудливой и даже… зловещей.

Да, этого не объяснить. Можно сказать, что этот потусторонний холодок и мистическое присутствие были даже не заслугой автора, а родились в самой истории.

Знаете, в мире бывают счастливые случайности. Кто-то назовет это судьбой, кто-то скажет: «Новичкам везет», — но это все правда, говорю вам.

Бывает, что произведения обладают качествами, которые их автор изначально в них не вкладывал. Так вот, ей это удалось. Было ли это счастливой случайностью, мы так и не узнали, ведь она больше не писала книг. Она писала о реальных событиях — пугающих и таинственных, как инцидент в банке «Тэйгин», потому не удивительно, что книга вызвала такой ажиотаж. Это было вполне ожидаемо.

Я не берусь сказать, было ли написанное ею правдой, но для данной книги это было неважно. Я бы сказал, что книга очень похожа на «Хладнокровное убийство»[86] Трумена Капоте. Ее сложно отнести к какому-то определенному жанру, назвать правдой или вымыслом, ее даже литературой сложно назвать. В этом-то и заключается ее привлекательность.

Из всех книг, что я успел издать, эта была, наверное, самой необычной и исключительной. Не похожей на другие. Абсолютно особенной. Можно сказать, потусторонней.

Да, ее первым условием было, чтобы мы хранили эту коробку у себя.

В ней полный комплект всех материалов, которые она использовала во время работы над книгой.

Думаю, она не оставила себе ничего, все должно быть здесь.

Здесь полно кассет. Не знаю, можно ли послушать их сейчас, они наверняка испортились. Я хранил коробку на работе на полке среди прочих личных вещей; не могу сказать, что сильно заботился о ее сохранности. Она ясно дала понять, что ей все равно, как мы поступим с материалами — выбросим или сожжем; она просто не хотела хранить их у себя. Закончив проверку рукописи, она сразу отправила материалы нам без каких-либо сожалений.

Нет, я просмотрел содержимое коробки бегло, особо не вчитывался. Мне было достаточно убедиться, что это ее личные записи, использованные в процессе расследования; не было необходимости тщательно их изучать.

Однако, хоть и пообещал от них избавиться, я так этого и не сделал.

В этой тетради — расписание ее интервью.

Здесь все сухо и по делу. Она и сама была такой.

Каждому из собеседников у нее присвоен номер, список имен и соответствий вынесен отдельно в конец тетради. Там приблизительно около сорока человек, даже те, кого она не смогла найти, или те, кто отказался с ней встречаться, — в списке есть все имена.

Похоже, что К. — это тот молодой парень, студент из ее университета, помогавший ей с интервью. Кажется, ему тяжело давалась летняя жара в Хокурику.

Что? Вам интересно, что означают эти буквы?

Это букинистические магазины.

Похоже, она присвоила каждому магазину в центре города начальную букву его названия.

Действительно, в «Забытом фестивале» нет упоминаний ее визитов в букинистические магазины.

Эта книга — искусное смешение репортажа и вымысла, прошлого и настоящего, и, хотя автор указывает все источники, помогавшие ей в расследовании, книжные магазины по какой-то причине не упомянуты.

Что ж, нет оснований полагать, что у нее были на это какие-то особые причины. Возможно, ею двигало желание сделать свое произведение как можно более простым. На мой взгляд, получившееся в итоге — наилучший вариант.

Да, упомянутый в дневнике Г. — это тот тоненький журнал. В коробке есть подборка номеров. Похоже, это какое-то местное «желтое» издание с маленьким тиражом. В нем печатаются местные новости и сплетни, интересные очень ограниченному кругу читателей. Похоже, она собирала выпуски, которые издавались в одно время с убийствами.

Думаю, она искала любую информацию о случившемся — разные слухи, утечки деталей полицейского расследования, сведения от медработников, причастных к лечению пострадавших. Для человека со стороны эта информация была непонятной; можно сказать, это были частные разговоры местных жителей. К тому же пострадавшие были заметными людьми в местном сообществе. Возможно, она хотела лучше узнать о прошлом и репутации пострадавшей семьи. Однако, похоже, ей так и не удалось найти ничего, что подтвердило бы ее подозрения.

Журнальчик выглядит посредственно, но есть в нем что-то притягательное.

Наверное, дело в его немного наивном содержании. В нем полно каких-то детских обзываний… есть ощущение, что это школьная стенгазета, написанная от руки.

И рекламные объявления в нем часто связаны с сексуальными услугами. Для меня, как человека, работавшего с успешными изданиями, есть в нем какая-то особая живость, способность удивить.

В нем я вижу саму суть средств массовой информации. Ведь, в конце концов, они — не что иное, как приукрашенная местная доска объявлений. Одного беглого взгляда может быть достаточно, чтобы понять, как подобное общение внутри местных общин превращалось в гражданские движения и реформировало прессу.

Я заинтересовался этими журналами и прочел их все целиком. Почему-то не нашел ни одной статьи о больнице, где проходили лечение пострадавшие. Могу сказать только, что в моем распоряжении были не все номера за тот период, так что информация о ней должна была быть где-то еще.

Да, действительно, можно сказать, что она вложила много времени и усилий в поиски в книжных магазинах.

Город К. знаменит не только старым замком: в нем много учебных заведений с богатой историей, есть университет, потому неудивительно, что там много букинистических магазинов. Они обычно концентрируются в одном месте, потому ей было удобно посетить их все. Букинистические магазины прекрасно сочетаются с историческим центром города, не так ли?

Да, несмотря на то, что многое изменилось в последние годы, этот книжный квартал даже сейчас считается одним из самых больших в мире.

Забавно, что старая книга сейчас стала так популярна среди молодежи.

В мире есть два типа людей — те, что ходят в магазин старых книг, и те, что не ходят.

Что?

Что насчет тетради?

Говорите, в списке имен не хватает номера шесть?

Ого, впечатляюще!

Как это вы подметили… Нет, что вы, и в мыслях не было вас проверять.

Честно признаюсь, я сперва этого не заметил. Я заметил, что бессознательно считаю всех, кто упоминается в журнале с расписанием. Однако номер шесть мне так и не встретился. Был ли это ее коллега? Или кто-то еще?

Я спросил у нее о том, кто такой номер шесть. О нем нет сведений в списке имен в конце тетради.

Тогда она ответила, что это женщина, выжившая после случившегося.

Номер шесть уехала за границу, и с ней невозможно было побеседовать, хотя очень хотелось. По ее словам, она очень жалела об этом.

Говоря об авторах одной книги, нельзя не упомянуть Маргарет Митчелл.

Маргарет Митчелл, которая отправила свой роман издателю в чемодане, а затем засыпала его телеграммами. Сдавшись под ее натиском, издатель неохотно сел за чтение рукописи в поезде. Рукопись затем стала романом «Унесенные ветром». Я очень завидую тому издателю, который первым прочел этот роман. Представьте, какое это невероятное везение — быть первым человеком на земле, прочитавшим его. Боюсь представить, сколько всего могло пойти не так. Рукопись могла потеряться, мы лишились бы великого произведения еще до его издания… Или, еще хуже, издатель мог отдать ее кому-то другому, не справившись с потоком других рукописей.

Страшно от одной только мысли об этом.

Я нахожу прекрасным то, что Маргарет Митчелл зареклась больше не писать книг, вложив всю себя в роман «Унесенные ветром». Она посвятила всю себя одному-единственному произведению.

Нет, что вы, я и не думал сравнивать эту книгу с «Унесенными ветром». Просто рассуждал о работе издателя. Появление романов вроде «Унесенных ветром» делают работу издателя увлекательной и одновременно пугающей.

Обычно я днями напролет копаюсь в горе рукописей на моем рабочем столе в поисках чего-то стоящего, но редко бываю вознагражден. Однако бывает, когда меньше всего ждешь этого, что откуда ни возьмись появляется нечто выдающееся; и в мгновенье ока, будто так и было запланировано, книга отправляется в мир.

Я сразу понял, что она вряд ли заинтересована в карьере писателя, потому как-то спросил ее, кем она хочет стать.

Тогда она протянула:

— Ну, дайте подумать…

Она никогда не улыбалась. Смотрела на меня предельно серьезно, отвечая:

— Пока не знаю, но точно не писателем.

Тогда я спросил, есть ли что-то, что она хочет делать. После раздумий она ответила, что есть нечто, что она хочет узнать. Казалось, она что-то придумала.

— Сперва издать эту книгу не показалось мне удачной идеей, но теперь я очень вам благодарна. Думаю, эта книга будет полезна, чтобы узнать то, что я хочу, — сказала она.

Я все пытался выведать, о чем она говорит, но она лишь повторяла, что это ее личное дело. Так я и не узнал ничего.

Кстати, не прошло и года с момента выхода книги, как мне поступил очень странный звонок.

В нашем деле такие звонки не редкость. Кто-то звонит и представляется автором той или иной книги и просит перевести ему на счет роялти[87], или жалуется на непристойное произведение, или обвиняет автора в плагиате, утверждая, что в книге описана его личная жизнь, и так далее… О, вы будете удивлены, услышав, как бывает!

Нет, тот звонок был странным в ином смысле — вот почему, наверное, он мне и запомнился.

Звонила сдержанная, утонченная женщина средних лет. Она прочла изданную нами книгу и желала уточнить, не являлась ли, случайно, ее автором Макико Сайга. Я решил, что они давние знакомые и женщина просто хотела таким образом связаться с ней.

Ничто в ней не показалось мне подозрительным.

Мы использовали псевдоним и не размещали фотографии автора в книге, потому я решил, что она действительно с ней знакома.

Однако на этот случай госпожа Сайга оставила довольно четкие указания — в случае если кто-то будет искать ее контактные данные, особенно кто-то, знавший ее в детстве, я должен в ответ спросить имя и адрес этого человека и сообщить, что автор непременно с ним свяжется. Так я и сделал.

Женщина по ту сторону провода на секунду замолчала.

Во время звонка я уловил какой-то посторонний шум на фоне. Я решил, что она, должно быть, звонит мне с улицы, но не смог идентифицировать этот звук.

Стоило ей замолчать, как я наконец понял источник этого шума.

Это был шум волн.

Она звонила мне с побережья. По непонятной причине я сразу представил себе берег моря в Хокурику.

Женщина снова заговорила:

— Госпожа Сайга проделала отличную работу, много раз посетив город К. и побеседовав со старыми знакомыми; она приложила столько усилий и так подробно написала о произошедшем…

Ее голос вдруг изменился. Тон стал заискивающим, будто она хотела чего-то от меня добиться. Я насторожился, хоть и не понимал, что ей было нужно.

Я осторожно подтвердил, что госпожа Сайга действительно провела серьезную работу. Когда я переспросил ее имя и контакты, она вдруг замолчала, а затем и вовсе бросила трубку.

Это меня обеспокоило.

За мгновение до того, как звонок оборвался, я смог различить кое-что среди шума волн.

Рядом со звонившей женщиной находилась еще одна, значительно моложе. У нее был очень высокий голос, я расслышал его на секунду. Похоже, именно она так хотела узнать имя автора книги — именно она, а не звонившая женщина, была с ней знакома.

Мне стало не по себе.

Почему тогда она не позвонила сама? Почему не представилась?

Положив трубку, я еще какое-то время думал об этом.

Что же она на самом деле хотела узнать?

Вы сейчас тоже работаете над книгой?

Неужели снова расследуете это дело?

Нон-фикшен о книге в жанре нон-фикшен? Звучит интересно. Сейчас очень популярны произведения о периоде Сёва[88]. Возможно, потому что поколение, видевшее войну, уходит, и все мы ощущаем какой-то кризис. Хотелось бы, чтобы как можно больше молодых людей по всему миру со своим уникальным опытом занялись переосмыслением этого периода времени и его событий.

Нет, можете не отвечать. Говорят, нельзя рассказывать о проекте или показывать его другим, пока он не закончен. Хочешь рассмешить Бога — расскажи ему о своих планах…[89] Стоит рассказать о чем-то, как магия исчезнет. Лучше тихо растить замысел внутри себя, не говоря никому.

Смотрите-ка… Наступил вечер, и город заполнился людьми.

Студенты, коротающие время бизнесмены, ученые, иностранцы.

Каждый из них занят своими духовными и интеллектуальными поисками. Среди них наверняка найдутся издатели, писатели и исследователи, прямо сейчас держащие что-то при себе, упорно над этим работающие. Исследующие. Думающие. Пишущие.

Конечно, есть и те, кто сломается по пути. Сколько никем не прочитанных рукописей! А есть и те, чьи прекрасные работы будут оценены по достоинству и принесут плоды. Сколько людей пока лишь вынашивают гениальные идеи, сколько пока не смогли облечь свои мысли в слова…

Я всегда задумываюсь, глядя из этих окон на букинистические магазины.

Мне кажется, весь наш мир — одна большая библиотека, полная книг, которые люди старательно читают на своем пути. Сколько бы информации ни поступало, какой бы доступной она ни была, можно лишь самостоятельно прокладывать свой путь через них — строка за строкой, страница за страницей.

Говорят, что со смертью каждого пожилого человека умирает целая библиотека. Это выражение, несомненно, справедливо и для каждого из этих старых магазинов.

Со студенческих лет я бродил по этому району, боясь даже зайти вовнутрь, опасаясь, что владелец книжного будет оценивать меня и мои знания. Я долго раздумывал, прежде чем взять какую-нибудь книгу с полки. Но, поборов боязнь, обнаружил, каким багажом знаний владели хозяева книжных магазинов.

Как-то я искал материал, и мне был нужен перевод какого-то произведения. Стоило озвучить его название, как хозяин незамедлительно сообщил мне, что до войны было выпущено три разных перевода, которые больше не издаются, но последний из них, от 1944 года, стоял у него на полке до недавнего времени, пока его не купили. Я был поражен.

Нечто подобное случалось еще много раз в разных магазинах. За это время я узнал много полезного; что-то пригождается мне в работе даже сейчас. Я испытываю глубочайшее уважение к тем ценнейшим знаниям, что они накапливают за ежедневной работой.

Потому я хочу, чтобы их оставили в городе. Пусть эти коллекции знаний пощадят землетрясения и пожары! Я желаю этого всем сердцем.

Что? Да, наверное, я немного сентиментален.

Кстати, вы, возможно, не знаете об этом, но книжного магазина М., упомянутого в книге, больше нет.

Он сгорел.

Я тоже об этом не знал.

На прошлой неделе у меня была командировка в город К. Вы связались со мной незадолго до этого, и я начал вспоминать; даже закинул книгу в портфель, чтобы в поезде пролистать ее заново. Конечно, это заставило меня вспомнить и о ее рабочих материалах.

В общем, у меня было немного свободного времени, и я решил прогуляться по книжному кварталу.

Больше всего я хотел посмотреть на магазин М. Однако все наворачивал круги и никак не мог его найти.

Решив, что это странно, я спросил у прохожего, и тот рассказал мне о пожаре, уничтожившем магазин. Говорят, пожар начался в доме по соседству, где проживал одинокий пожилой мужчина, и перекинулся на магазин. Тот мужчина тоже погиб в пожаре.

Супружеская пара, державшая магазин, жила отдельно и потому не пострадала, как и их редкие ценные книги, хранившиеся дома в сейфе. Но магазин был заполнен легковоспламеняющимися книгами и потому, должно быть, сгорел очень быстро.

Место было застраховано, но вот многие сгоревшие книги было уже не вернуть. Похоже, хозяева не решились заново открывать магазин.

Я всегда люблю заглядывать в подобные места во время путешествий и командировок в разные регионы страны. И был очень расстроен, узнав, что магазин М., связанный с одной из изданных мною книг, безвозвратно утерян.

В каком году был пожар?.. Ну, где-то через год после выхода книги… да, если подумать, как раз примерно тогда, когда мы получили тот странный телефонный звонок. Нет, сейчас уже не могу точно сказать, что из этого произошло раньше.

Я больше не встречался с госпожой Сайга, хотя мы еще какое-то время обменивались новогодними поздравлениями. Она почти не писала о себе, разве что о том, что устроилась на работу в фармацевтическую компанию или вышла замуж. Я решил, что она благополучно нашла свое место в жизни, и потому не пытался как-то связаться с ней.

Хотя однажды я получил от нее открытку.

Кажется, спустя шесть лет после издания книги.

Послание было кратким.

Сухое послание о том, что она по делам возвращается в город К., и дерево индийской сирени снова в пышном цветении.

Нет, я не положил открытку в коробку с материалами.

Если хотите ее увидеть, я могу принести в следующий раз, но, правда, там нет ничего такого.

Стихи?..

А, то стихотворение, найденное на месте преступления?

Она не включила его в книгу, но знала содержание наизусть. Мне она тоже его показала, взяв с меня слово, что я никому не расскажу.

Вы тоже о нем знаете?

Газеты написали только, что в нем было необычное иностранное имя, но им так и не удалось выяснить, что оно означало или вправду ли стихотворение написал преступник.

Странное стихотворение… А не было ли это на самом деле письмом кому-то?

Полиция пыталась выяснить, не является ли оно цитатой из какого-то источника, но пришла к заключению, что автор сочинил его самостоятельно. Детективы выпытывали у свидетелей и пострадавших значение и происхождение этого имени, но в конце концов так и не нашли никаких зацепок.

Если понимать стихотворение дословно, можно подумать, что Юджиния — это та семья, которой решил отомстить преступник. Но полиции так и не удалось найти какую бы то ни было связь между ним и пострадавшими.

По неизвестной причине почерк был просто ужасным — намеренно или нет, но было абсолютно невозможно установить пол или возраст автора.

Это послание было найдено на столе под единственным стаканом с цветком, поэтому очевидно, что автор хотел, чтобы его нашли и прочитали.

Однажды мы с госпожой Сайга вместе обсудили это письмо и наши соображения насчет автора и его цели. Она спросила моего мнения.

Из-за специфики своей работы я привык к чтению рукописей, написанных разными людьми и разными почерками, но тут даже я растерялся и не знал, что сказать. Однако все равно озвучил ей свое честное мнение.

— Думаю, это похоже на письмо, написанное девушкой. Манера письма и выбранные слова совсем не походят на мужские, — так я ей и сказал. Это было мое первое впечатление.

— Могло ли это быть любовным посланием? — задумчиво спросила она.

— Да, наверняка, — ответил я.

Однако для любовного письма оно звучало угрожающе: получивший его, должно быть, испугался бы.

Вот что я сказал. Сейчас написавшую его женщину вполне могли бы принять за преследователя с параноидальными наклонностями.

— А кому тогда предназначалось это послание? — спросил я.

Она ответила прямо:

— Всей семье, разве нет?

— В таком случае, должно быть, автор письма затаил злобу на всю семью Аосава.

В ответ на это она лишь покачала головой.

— Что ж, я не знаю наверняка. Не могу утверждать, был ли автор зол на всю семью, но я правда думаю, что он написал это послание для них.

Ее ответ был таким сухим и безразличным, что у меня не было повода с ней спорить. Но в тот момент я начал подозревать, что она знала, кем на самом деле был убийца.

Какое-то время подумав, госпожа Сайга вновь заговорила, будто резко вспомнила о чем-то:

— Человек, написавший его, находился во тьме.

— Во тьме? — переспросил я.

— Да, мне кажется, что он находился в темном месте, — повторила она.

— Темное место? Его реальное окружение? Или психологическое состояние? — спросил я.

Она склонила голову.

— Не знаю точно. Возможно, и то, и другое. — Указала на стихотворение: — Вот здесь, во второй половине. «Звуки песен, слетающие с моих губ… хруст панцирей жуков под моими ботинками в утреннем лесу… мое маленькое сердце, без остановки качающее кровь…» Думаю, это звуки, которые слышит автор.

— Звуки? — спросил я, перечитывая стихотворение.

Она продолжила:

— Вам не кажется, что автор пишет не о том, что видит, а описывает то, что слышит? Песня, хруст насекомых, раздавленных подошвами ботинок, звук собственного сердца… Слышит, а не видит. Потому кажется, что в том месте темно.

— И правда, — заключил я. — Но в первой половине есть далекое закатное солнце — а это уже зрительное восприятие.

На это она вновь покачала головой:

— Рядом стоит слово «дрожать», а это значит, что автор скорее чувствует приближение заката, чувствует ход времени через меняющуюся температуру. Человек во тьме ощущает ход времени кожей.

В этот момент даже я понял, кого она подозревала.

Девочка, которая выжила. Девочка, лишившаяся света.

Я аккуратно спросил ее, не считает ли она эту девочку истинным автором письма.

Госпожа Сайга на секунду замешкалась.

— Я не знаю, — сухо пробормотала она.

Со стороны казалось, что она действительно не уверена, а не пытается что-то скрыть или опровергнуть.

Это было на нее похоже. Она всегда говорила прямо и открыто, но невозможно было понять, о чем она думает. Казалось, ее окружает большое серое облако тумана, сгущавшееся по мере приближения к ней. Потому я всегда испытывал беспокойство, когда мы общались.

Однако я был действительно впечатлен ее трактовкой стихотворения. Она оказалась человеком, способным на глубокий и тщательный анализ очень сложных вещей. Другими словами, эта книга в итоге стала лучшим применением ее способностей.

Что же на самом деле правда?

Как доказать, что где-то и когда-то случились определенные события?

Например, в отдаленной хижине в горах произошло убийство. Четверо людей, связанные сложными взаимоотношениями, убили друг друга.

Все участники мертвы, прошло несколько месяцев. Хижина изначально отрезана от остального мира. Никто не знал о местонахождении этих людей, об их существовании. Разразилась буря, и хижину накрыл оползень, превратив участок в дикую равнину. Никто так и не обнаружил погребенные дом и тела.

Так произошло ли что-то на самом деле? Конечно, для погибших это трагедия. А для нас с вами? Для мира? Свершилось насилие, но, если о нем не стало известно, можно ли сказать, что ничего не было?

В каком-то смысле лишь оставленная память может служить подтверждением случившегося.

Написанная ею книга была такой памятью.

В момент убийств Сайга была ребенком. Могла ли она написать книгу для того, чтобы самой убедиться, что они действительно произошли? Наконец, подтвердить свое участие в событиях? Я не сомневаюсь, что она писала ее для себя. И в процессе создания смогла наконец открыть для себя случившееся.

Заодно она открыла и преступника. Того, кого считала убийцей.

Помню, она интересовалась законами насчет срока давности преступления. Особенно ее интересовали случаи приостановки его действия, например, если подозреваемый бежал за границу. Оказывается, пребывание за рубежом может продлить срок уголовного преследования.

Думаю, вы уже поняли, к чему я клоню.

Поняли, кого она подозревала.

Остается еще вопрос с письмом, но, кажется, она всегда подозревала именно этого человека. Я в этом почти уверен.

Поэтому, должно быть, она даже сейчас следует за подозреваемым. Однако, как бы странно это ни звучало, не думаю, что ее цель — поймать убийцу или добиться признания. Можно сказать, погоня за этим человеком стала для нее делом жизни. И, как и в случае с книгой, она делала это исключительно для себя.

Допустим, Сайга все же выяснила правду, но напишет ли она об этом книгу? Нет, ведь ей будет достаточно своего удовлетворения от открытия. Какая жалость, верно? Странная черта… Еще один факт так и не будет обнародован и без должного подтверждения останется незамеченным.

Потому, если вы будет писать о ней или о тех убийствах, прошу вас, держите меня в курсе. Не забывайте копировать данные. И, на всякий случай, звоните мне почаще.

Ну что, договорились?

Как раз пришли внуки — дети младшего сына, так что извините за шум.

У нас в семье одни мальчишки. У старшего сына тоже двое сыновей.

Конечно, я люблю их, но порой они очень непослушны. На допросах я даже сейчас, наверное, мог бы не уставать часами, но с внуками меня хватает максимум на полчаса. Кроме того, они становятся все тяжелее.

Я и представить себе не мог, что однажды буду держать на руках внуков. Вдруг откуда ни возьмись появились эти детишки, зовущие меня «дедушкой». Глазом не успел моргнуть.

Нет, мне так больше нравится. Куда приятнее говорить, прогуливаясь по улице.

Усевшись за стол напротив собеседника, я сразу вспоминаю о работе, становится сложно расслабиться.

Нет, уже не работаю. Пару раз в неделю преподаю детям кэндо. Теперь я обычный пенсионер.

Да, вечером дует приятный ветер. Может, заглянем в одно местечко, куда я обычно хожу? Конечно, разделим счет. Там вкусно, дешево и тихо. Люблю такие места; жаль, встречаются все реже. Заведения, куда я ходил, пока еще был на службе, почти все позакрывались. Новое место найти непросто, так что, надеюсь, этот бар продолжит работать.

Часто приезжаете сюда?

Вот как, довольно часто…

Значит, вы знаете, что из себя представляет город, его устройство? Много гуляли по улицам?.. Понятно.

Я не люблю оживленные улицы. Давайте покажу вам мой любимый маршрут.

Оригами?

Сейчас совсем забросил. Странно, но стоило мне уволиться и наконец найти на него время, как я потерял к нему всякий интерес.

Оригами помогало мне сконцентрироваться в перерывах, можно сказать, было моим спасением от напряженной и порой жестокой работы.

Я много размышляю в последнее время.

Полагаю, у каждого человека в жизни бывают периоды, когда он возвращается к какому-то определенному моменту в своем прошлом. У каждого он свой; это может быть момент величайшего успеха или что-то, о чем он не может забыть. Не обязательно что-то хорошее, нет. Это может быть период депрессии или затворничества. Не важно, плохой или хороший, — этот момент становится определяющим для человека.

Для многих людей это детство. Для кого-то — школьные годы. Или время, когда они достигли славы и признания. Это может быть что угодно, но по какой-то причине время от времени щелкает выключатель, и человек непременно оказывается в этом моменте. Неизменно думает именно о нем.

У вас есть такой момент?

Для меня им стало то самое дело. Работа над тем делом — определяющий мою жизнь момент. Бывает, занимаясь чем-то, я вдруг перестаю понимать, где нахожусь. Каждый раз в памяти всплывает один и тот же момент — я расследую то дело.

Говоря откровенно, «тот самый момент» — это моя первая встреча с ней в больнице. Моя точка отсчета, мой нулевой час.

Сложно понять?

Представим, что моя жизнь — это книга. В ней самой длинной главой, фрагментом, который чаще других читали, стало бы то самое дело. На этой главе книгу открывали бы так часто, что ее корешок погнулся бы на этом месте так, что книга сама открывалась бы именно на этих страницах. Вот что я думаю.

Я по-прежнему уверен в этом.

Можете назвать это личной предвзятостью, я не буду спорить.

Буду предельно откровенен.

Тогда моей целью была не поимка преступника. Я твердо заявляю об этом. Все, что я делал изо дня в день — это пытался доказать, что преступником была именно она.

Что ж, действительно, можно сказать, что детективу не подобает быть необъективным. Вдобавок на то не было никаких оснований. Только мое чутье. Подозреваемый мог бы легко возразить, подняв меня на смех.

Я и сам сделал бы так.

Но только не с тем делом.

Тогда я был абсолютно уверен, что это была она.

Моя уверенность никуда не делась. Наоборот, с годами она лишь укрепилась. Порой кажется, что я забыл об этом, но, бывает, вдруг становится так досадно, что я не могу уснуть.

Мы были повержены.

Я проиграл ей.

Я не жалел себя, расследуя то дело; коллеги даже называли меня маньяком. В их голосах звучало восхищение — им казалось, я подпитываюсь искренней ненавистью к злодею, совершившему массовое убийство. Но мною двигали иные причины. Я с самого начала знал, кто убийца. Я не старался установить личность преступника. Я просто не хотел ей проиграть. Я не мог дать ей выиграть. Вот что мною двигало.

Хотите знать, почему я был так уверен?

Я тоже много об этом думал.

Честно говоря, я до сих пор не знаю. Могу лишь сказать, что я понял это, стоило мне на нее взглянуть. Я разглядел в ней тот самый необъяснимый злой умысел, который ощутил на месте преступления, вот и всё.

Ха-ха, почти как любовь с первого взгляда, да?

Что ж, наверное, можно сказать и так. Зависит от того, на что вы отреагируете — на ее очаровательную, прекрасную сторону или на оборотную. Как две стороны одной монеты[90], верно? Другой детектив, однажды ходивший со мной на допрос, так восхитился ее красотой, что был решительно настроен во что бы то ни стало защитить эту бедную девочку и ради нее поймать преступника.

Мы смотрели на одного человека, но видели совсем разное.

И правда, это могла быть какая-то извращенная влюбленность. Ведь я был действительно околдован, и с тех пор не переставал думать о ней.

Официально основной целью расследования была поимка молодого мужчины в желтом дождевике, однако, с самого начала подозревая ее, я решил разузнать побольше о ее месте в семье, друзьях и социальных контактах.

Аосава были давно уважаемой в местном сообществе семьей, и я ожидал столкнуться с недовольством местных жителей и медицинской ассоциации префектуры в ответ на мои поиски и расспросы.

Однако сообщество настолько прониклось жалостью и симпатией к единственной выжившей из всей семьи Аосава, что весьма охотно помогало в расследовании и желало скорейшей поимки преступника.

Начиная с тех, кто долгое время были связаны с семьей Аосава, и заканчивая теми, кто перебросился с ними парой слов — мы опросили более шестисот человек.

Безрезультатно.

Ни одного намека на скандалы, обычно окружающие богатые семейства. Ни врачебных ошибок, ни подозрительных друзей или непутевых родственников, действительно ничего.

Тогда мы решили, что дело, должно быть, в самой семье.

Если уж никто не выметает сор из избы, то он наверняка должен был остаться внутри. Если она и была преступником, то должно было всплыть что-то — ссора внутри семьи или недовольство образом жизни…

Составив список школ, куда ходили дети, рабочих мест родителей и их близких друзей, я принялся методично обходить их всех.

И снова ничего.

Образцовые родители. Дружные дети. Прекрасные оценки, доброта и веселость, всеобщее обожание.

Я решил, что, должно быть, промазал.

Я никак не мог найти мотив преступления. Что-то, что заставит поверить, что она — преступница. Неужели это было преступление без мотива? Или она действовала в состоянии аффекта?

Эти мысли никак не сочетались с образом девочки, встреченной мною в больничной палате.

Быть не может.

Это должна быть она.

Я продолжал искать, день за днем.

Возможно, она хотела уйти из жизни сама и забрать с собой всю свою семью, но ей это не удалось? Убедившись, что они мертвы, она могла покончить с собой.

Полагаю, подобное очень на нее походило.

В таком случае, почему она могла решить уйти из жизни?

Неужели боялась будущего?

Однако и здесь поиски мотива зашли в тупик.

Потеряв зрение в раннем детстве, она успела привыкнуть к такой жизни, — к тому же семья Аосава была так богата и уважаема, что ей никогда не пришлось бы работать.

В таком случае простейшим объяснением могло быть желание единолично завладеть всем богатством семьи.

Я не верил, что это правда. Было куда удобнее жить под покровительством члена семьи, взявшего на себя все заботы.

Расследование постепенно заглохло.

Все начали паниковать.

В тот момент появилась версия о случайном убийце, которому было неважно, в какой дом прийти. Любой дом с большим количеством жильцов подошел бы.

Но и это было маловероятно. У преступника была накладная с адресом дома Аосава, именами отправителя и адресата. Именно из-за нее никому из жертв не пришло в голову сомневаться по поводу напитков. Факт существования накладной полностью исключал версию случайного убийцы.

Область расследования все расширялась — в поисках мотива я хватался за каждую ниточку, будь то прошлое членов семьи, их друзья или даже участие медицинской ассоциации.

Это было действительно тяжелое расследование, конца ему не было видно. Мы не знали, что искать, потеряли всякую надежду. Казалось, то лето никогда не закончится.

Вспоминая то время, я думаю, что моей точкой отсчета стала первая встреча с ней в больнице. Кроме этого и долгих часов, проведенных в жарком городе, я ничего не помню. Осознавая всю тщетность моих усилий, я бродил по улицам, неспособный придумать что-то еще. В то лето я почти отчаялся.

Однажды мы с коллегой всё так же безрезультатно бродили по жарким улицам с раннего утра. Слишком уставшие, чтобы говорить, мы укрылись от солнца под навесом небольшого продуктового магазинчика, где купили мороженое из адзуки. Это воспоминание каждый раз возникает в памяти, стоит мне подумать о том времени.

Иногда мне кажется, что часть меня по-прежнему бродит по жаркому летнему городу…

Помню, я жутко разозлился, когда мы обнаружили того парня мертвым.

Преступник, пропавший со всех радаров, вдруг объявился с предсмертной запиской!

Инопланетянин, к поимке которого мы не приблизились ни на шаг. Так мне казалось.

Однако теперь, когда мы заполучили бейсболку и другие улики, начальство просто светилось от счастья.

Проведя расследование, я убедился в том, что он был тем самым мужчиной, доставившим отравленные напитки на праздник.

Но где же мотив? Куда делась накладная с адресом?

Я принялся копать глубже, надеясь обнаружить какую-то связь между убийцей и семьей Аосава.

Мы снова зашли в тупик.

Между Аосава и преступником не существовало никакой связи.

Я был как одержимый. Услышав от соседского мальчишки о записке, которую мужчина повсюду носил с собой, я пришел в волнение и решил: «Вот оно!»

Я никогда не копал так глубоко и старательно, как с тем делом. Буквально прочесал все закоулки, выгребая грязь, неожиданно получая благодарности за то, что город стал чище. Можно сказать, я был одержим поисками этой записки. Куда бы ни пошел, я непременно поднимал все бумажные клочки и обрывки, валявшиеся в грязи. Мои глаза были прикованы к земле в поисках любых листочков бумаги. Неважно, насколько далеко я находился от места проживания преступника, — я не мог спокойно пройти мимо них, не перевернув и не убедившись.

Я так и не нашел ту записку.

Не думаю, что мальчишка солгал. Похоже, он действительно видел обрывок квитанции или накладной, который использовали для пометок.

Но нам не удалось найти этот листок.

Начальство сперва возлагало большие надежды на него, однако, когда стало понятно, что нам не найти этот клочок бумаги, настроения изменились — глава отдела все больше настаивал на том, что мальчишка, должно быть, ошибся. В конце концов, все больше склонялись к мнению, что мужчина все же действовал в одиночку.

Никто не сомневался в его виновности, но у меня сложилось впечатление, что все просто хотели поскорее закрыть затянувшееся дело.

Я был против.

Эта записка указывала на наличие сообщника. Я настаивал на том, что, учитывая психическое состояние мужчины, реальный преступник по-прежнему остался на свободе.

Большинство моих коллег, работавших над делом, согласились с этим, однако у руководства было иное мнение.

Они хотели скорее закрыть дело. Расследование прекратили, заключив, что преступник действовал один.

Я искренне сочувствовал второй выжившей женщине — работнице дома Аосава.

Мало того, что Кими-сан еще долго страдала от последствий отравления ядом, ей пришлось столкнуться с безответственными сплетнями о том, что именно она и была преступником.

Наконец придя в сознание, Кими-сан была так охвачена чувством вины, что неустанно повторяла, что ей стоило умереть вместе со всеми. Всей ее семье, окруженной шепчущимися соседями, с подозрением следящими за каждым их шагом, пришлось несладко; к счастью, они сумели сплотиться и с достоинством пережить все трудности.

Пожалуй, единственный раз, когда я по-настоящему ощутил гнев, простой человеческий гнев по отношению к преступнику, был при встрече с этой женщиной и ее семьей. Встретившись с ними, я осознал, что наконец честно выполняю свою работу.

Уже выписавшись из больницы, женщина продолжала страдать от сильнейшего чувства вины.

Получив известие о закрытии этого дела, я отправился к ней с последним визитом. Расплакавшись, женщина продолжала повторять, что ей не следовало оставаться в живых. Помню, в тот момент меня снова обуял гнев.

В тот же день я навестил еще одну выжившую.

Я хотел встретиться с ней, пока гнев не успел выветриться.

Выжившая Хисако Аосава уже вернулась в опустевший дом своей семьи.

Я все еще думаю об этом.

Правда ли она была слепа? Я не мог перестать сомневаться в этом, — к тому же я часто слышал о подозрениях от окружающих.

Тот день не стал исключением.

Стоило мне открыть дверь, как я увидел ее, стоящую прямо напротив меня в глубине гэнкана, словно она ждала моего прихода.

Хисако назвала меня по имени прежде, чем я успел обратиться к ней.

На ней было темно-синее платье. Оно походило на траурное одеяние, но подчеркивало ее красоту и изящество.

Она наверняка знала, что я подозреваю ее.

С самой первой нашей встречи.

Она обладала феноменальным чутьем. С того самого момента, как, увидев ее и впервые с ней заговорив, я решил, что она и есть преступник, Хисако знала, что я подозреваю ее.

Мы общались много раз. Я просил ее повторить показания о том дне или рассказать что-то о семье. Конечно же, я никогда прямо не озвучивал свои подозрения. Но мы оба знали правила этой игры. Один убегает, другой догоняет — это был наш секрет.

Я сообщил ей, что, к моему сожалению, дело закрыто. Я знал, что она поймет истинный смысл моих слов.

Взяв ее руку, я вложил в нее журавлика. Такого же я вручил другой выжившей; два журавлика, соединенные брюшками, словно они — отражения друг друга в зеркальной поверхности пруда. Дорога сквозь сновидения.

Я объяснил ей их форму и значение, пока Хисако внимательно изучала фигурку на ощупь.

А затем рассмеялась.

— Детектив, они прямо как мы с вами, — спокойно заключила она.

— Почему это? — спросил я.

— Мне почему-то так кажется, — ответила она, слегка наклонив голову набок.

Мы надолго замолчали. Казалось, Хисако только что сказала мне что-то очень важное, но я не смог этого понять.

— А правда, что сны людей могут быть связаны? — наконец спросила она.

— Тех, что не перестают думать друг о друге — да, — ответил я.

— Как здорово, — произнесла она.

На этом всё.

С тех пор я не встречал ее.

Когда вышла книга, я был в отъезде.

Я тогда был в Малайзии с тренировочной программой по линии информационного обмена с их полицией. Это была одна из тех непонятных обязательных программ, которые крупные организации проводят время от времени.

По возвращении я еще какое-то время находился в неведении.

О книге мне рассказал бывший коллега — мы вместе расследовали то дело. От него я услышал, что ее написала девушка, в детстве жившая по соседству.

Однако я не бросился сразу же ее читать. Понимаете, я считал то дело своим личным провалом, потому не горел желанием увидеть, как его домысливают другие; кроме того, мне претила мысль читать что-то, что мне не хочется.

Но где-то в глубине души я сгорал от любопытства.

Я наконец купил ее, чтобы прочесть в поезде, отправляясь в командировку в Центральное полицейское управление. В результате всю дорогу заняли рабочие совещания, и я не нашел на нее времени.

В итоге я прочел ее спустя несколько месяцев.

Это было откровение. Я до сих пор корю себя за ту поездку в Малайзию.

Нет, я не имею ничего против Малайзии — я сожалею о том, что меня не было в Японии, когда книга вышла.

Если б я только прочел ее сразу после издания…

Хоть немного раньше, пусть на полгода…

Тогда я не ворочался бы в ночи, не в состоянии заснуть от досады.

Читая эту книгу, я в первую очередь был поражен тем, как хорошо автор, несмотря на свой юный возраст на момент событий, передала атмосферу того времени.

Она, несомненно, глубоко исследовала этот вопрос. Все, вплоть до городского ландшафта и нравов того времени, описано с невероятной точностью. За чтением я заметил, как в моей памяти всплывают образы из прошлого.

Вы знаете, как быстро нынче меняются японские города. На месте одного снесенного здания тут же возводят другое. Арендаторы быстро сменяют друг друга, снимая вывески и переделывая фасады знакомых заведений: глядя на них, уже сложно вспомнить, что было здесь раньше.

Читая ее книгу, я мог ясно представить картины того времени у себя в голове; ранее я не испытывал за чтением ничего подобного.

Книга описывала реальное преступление, но не была похожа на детектив и в итоге не предлагала никакого заключения, потому ее содержание не произвело на меня особого впечатления.

Однако в процессе чтения я заметил тревожащие меня фрагменты.

Я не мог точно сказать, в чем дело. Это было похоже на обычное беспокойство, потому я не сильно вдумывался.

Но, по прошествии нескольких дней, в какой-то момент — кажется, я как раз гулял по городу — меня осенило.

В спешке вернувшись домой, я еще раз внимательно перечитал книгу.

На этот раз я отметил все фрагменты, показавшиеся мне странными.

Дочитав до конца, я вернулся и проверил страницы с нестыковками.

Ошибки быть не могло.

Я был уверен.

Автор намеренно исказила описание некоторых вещей. Вот что я обнаружил.

Она настолько детально описала устройство города и его облик, с такой излишней точностью, что фальсификация фактов сразу бросалась в глаза.

Как думаете, о чем я?

О букинистических магазинах.

В городе К. очень много таких магазинов. Вполне ожидаемо для места с богатой историей и культурой, с множеством университетов и научных школ.

Однако в книге не было упомянуто ни одного такого магазина. Более того, в местах, где они должны были находиться, были намеренно помещены другие заведения. Автор с поразительной точностью описала старинные магазины в центре города, опираясь на карты и схемы того времени, при этом не упомянув ни одного книжного.

Почему же?

Есть над чем поломать голову.

Она была так точна в описании других мест, что это упущение, очевидно, было намеренным. Но для чего? Неужели это какая-то игра или загадка?

Странно… Мало кто заметил бы это несоответствие. Люди, не бывавшие в городе К. или не знавшие его в то время, не заметили бы, а заметили — и что с того?

Я долго пытался понять причину, но так и не смог. Решил, что у автора были на то свои причины. Так и не докопавшись до истины, я напрочь забыл об этом, с головой уйдя в работу.

Прошло еще несколько недель.

Сын женился и съезжал от нас, так что я помогал ему с переездом. И тут приметил в коридоре стопку книг, перевязанных веревкой.

Когда я спросил, что с ними делать, сын ответил, что за ними должен прийти владелец букинистического магазина. Сын очень любил читать и никогда не выкидывал книги, однако ему пришлось расстаться с частью библиотеки при переезде в квартиру поменьше — он попросту не мог перевезти в нее все.

Тогда что-то промелькнуло в моем уме.

Я смотрел на стопку книг в коридоре, и меня вдруг настигло осознание.

Расследуя то дело, я упустил одну крайне важную деталь.

Совершивший преступление молодой мужчина был очень аккуратным, любил чистоту.

Его жилье было полупустым, всегда хорошо прибранным. Судя по всему, одежды у него тоже было немного: его описывали, как человека в опрятных чистых рубашках и хорошо отглаженных брюках.

Потому мне не показалась странной пустота его жилища — не было даже некоторых предметов первой необходимости. В поисках записки мы даже вытряхнули мусорное ведро и залезли в водосток.

Если хорошенько подумать, у него не было причин избавляться от записки.

Соседский мальчишка подтвердил, что мужчина всюду носил ее с собой — бережно, как сокровище. Думаю, в знак слепого обожания того человека, который подтолкнул его на это преступление. Потому, должно быть, он так дорожил этой запиской.

Я перечитал показания мальчика. До этого я перечитывал их много раз, но только теперь смог заметить деталь, которую проглядел.

Мальчик рассказал, что мужчина часто помогал им с учебой. Бывало, прихватив свои книги по физике или математике, он понятным языком объяснял детям сложные законы и гипотезы.

Мужчина был выпускником престижного государственного университета, получил степень по химии. Когда-то работал на компанию, производившую сельскохозяйственные ядохимикаты, потому у него дома определенно должна была найтись литература по этой теме. Такие учебники весьма дорогие, никто не решится их выбросить.

Но мы не нашли книг в его жилище.

Перед тем, как совершить самоубийство, мужчина навел порядок в своих делах.

Именно. Он передал свои учебники в магазин старой книги.

Потому, я уверен в этом, та записка осталась между страницами одной из его книг.

Представляете, как я был шокирован, осознав это?

Думаю, такое сложно представить.

На мгновение в глазах у меня потемнело. Перехватило дыхание. Я решил было, что это снова сердечный приступ.

Затем быстро посчитал, истек ли срок давности.

Я знал, что, выйдя замуж, Хисако Аосава переехала за границу. Она была совершеннолетней. Значит, срок давности продлен. У меня достаточно времени.

Несомненно, это отнюдь не означало, что записка по-прежнему лежала в книге. Последнюю могли продать кому-то или попросту утилизировать.

Однако, в отличие от прочих заведений, букинистические магазины работают куда медленнее — для подержанной книги срок жизни на полке может растянуться на годы.

Меня охватило волнение, подобного которому я не испытывал уже много лет.

Раздобыв старую карту города, я отметил несколько работавших тогда магазинов, открытых и по сей день.

Затем, совсем недалеко от места, где жил преступник, я обнаружил магазин, специализирующийся как раз на учебной литературе.

Чутье подсказывало, что именно туда он и отдал свои книги.

Найдя название того магазина, я вдруг ощутил дежавю. Название показалось мне странно знакомым, словно я где-то недавно его видел.

Я списал это на игру воображения, но неприятное чувство никуда не делось.

На следующее утро я отправился прямиком в тот магазин. И, прибыв на место, понял, откуда взялось это ощущение.

Не прошло и двух месяцев с того момента, как магазин полностью сгорел. Я, должно быть, запомнил его название, потому что видел новости в газетах и по телевизору.

Я задрожал, глядя на тент, натянутый поверх пепелища.

Кто-то еще, кроме меня, прочел книгу и пришел к тем же выводам.

Этот кто-то, несомненно, решил избавиться от оставшихся улик. Точно не зная, находится ли там нужная мне книга, он смог лишить меня даже самой призрачной возможности ее найти.

Его проворство и дерзость заставили меня содрогнуться, как от озноба.

Я разузнал о причинах пожара — возгорание произошло в доме пожилого мужчины, который находился сразу за магазином; огонь быстро перекинулся на соседнее здание. Пожилой мужчина проживал один, часто болел и почти не покидал больниц. Поскольку он также погиб в пожаре, причину возгорания установить не удалось.

Я снова ощутил озноб.

Вполне обычный пожар, такие не редкость. Кроме того, ничто не указывало на тот факт, что главной целью был именно книжный магазин.

Ей ничего не стоило попутно сжечь дом одинокого старика, чтобы добраться до магазина старой книги.

Во мне проснулось давно забытое негодование, и я решил выяснить, где она находилась на момент пожара.

Я узнал, что в тот день она была за пределами Японии, однако шестью месяцами ранее все-таки приезжала в город.

И, кажется, я знал причину ее визита.

Возможно, она где-то услышала о той книге. Она могла приехать, чтобы купить ее, или вернуться сюда уже после прочтения, но, я уверен, она пришла к тем же выводам, что и я.

Я ощутил, как силы покидают мое тело. Она снова меня обыграла.

Затем я задумался о намерениях автора книги.

Возможно, она пришла к тому же заключению, что и я, и потому спрятала в книге подсказки? Могла ли она знать что-то еще о преступлении?

Я отправил ей письмо.

Сперва я написал, что в свое время занимался расследованием этого дела, и ее книга всколыхнула много воспоминаний, однако затем я напрямую спросил, зачем она изменила факты, касающиеся именно книжных магазинов.

Ответ, пришедший спустя какое-то время, был совсем не таким, какой я ожидал.

Собирая материал о том времени, она часто обращалась за помощью к владельцам букинистических магазинов по всему городу. Они были так добры, что по своим личным, немного сентиментальным, причинам, она решила не описывать их в книге. За этими намеренными искажениями не стоило искать глубинный смысл.

Получив подобный ответ, я ничего не мог поделать. Будь у нее хоть какие-то доказательства или улики, стоило написать о них как можно раньше. Не было оснований полагать, что она лгала, покрывая преступника.

Автор книги действительно показалась мне странной. Я по-прежнему не понимаю, зачем она написала эту книгу, и правда ли намеренно исключила из нее книжные магазины по своим личным причинам.

Сейчас мне все больше кажется, что она сама наверняка не знала ответов на эти вопросы. Будучи маленьким ребенком, она стала свидетелем ужасного происшествия, осмыслить которое не могла. И именно поэтому потрясение от случившегося преследовало ее. Выразить его по-своему она смогла только таким образом — написав эту книгу. Вот что я думаю.

Так она снова меня обыграла.

Проиграть дважды было крайне унизительно. Сокрушительное поражение.

Об этом знали только двое — я и она. Я не знаю, где она находится сейчас, но во всем необъятном мире правду знаем лишь мы двое. От этой мысли мне не по себе.

На этот раз поражение изменило меня.

До того момента произошедшее было всего лишь частью моего прошлого. Ошибкой, о которой я хотел забыть, но не мог. Я намеренно занял такую позицию.

Во второй раз меня осенило.

Я по-прежнему не знаю.

То дело не было закрыто.

Действительно, то, как она, прочтя книгу, проворно отреагировала, означало, что для нее ничего не кончилось. Стоило новым фактам всплыть на поверхность, как, возможно, на ее запястьях все же затянулась бы веревка.

У меня мог быть третий шанс.

Шанс поймать ее, пока приостановлено действие срока давности преступления.

Это вселило в меня надежду. Возможно, однажды я увижу, как ее поймают.

Расплаты не избежать[91], от нее не спрячешься. В последнее время я часто думаю об этом. Наверняка третья возможность появится откуда не ждешь, — не знаю, как, но я увижу момент, когда ее вину наконец признают. Я верю в это!

Хорошо помню слова, которые она сказала мне в нашу последнюю встречу. Долгий путь сквозь сновидения… Мы словно те два соединенных журавлика.

Действительно, мы похожи. Тем, как мы думаем, и тем, что чувствуем. Подобно отражающимся друг в друге журавликам, наши действия повторяют друг друга.

Можно сказать, в каком-то смысле мы больше всех прочих людей в мире думаем друг о друге.

В какой-то степени я понимаю ее лучше кого бы то ни было.

Вот почему мы связаны в наших снах. Возможно, увиденный ею сон указал мне на магазины старой книги.

Поэтому все впереди.

Я узнаю об этом из ее снов.

Однажды я снова встречусь с ней. Я чувствую[92] это.

Спустя какое-то время мне позвонили.

Еще одна выжившая — женщина, работавшая в том доме.

Кажется, прямо перед моим выходом на пенсию.

Прочтя книгу, я узнал, что она помогала автору в написании. Женщина сказала мне, что после того, как интервью для книги были завершены, она вспомнила кое-что еще.

Мы встретились недалеко от дома, где она выросла.

Их семья там больше не жила, но дом, как и начальная школа, в которой она когда-то училась, находился рядом с морем, потому она, можно сказать, росла под шум волн.

Мы медленно гуляли по побережью.

Она состарилась, однако выглядела куда лучше и уравновешеннее — годы спокойствия определенно пошли ей на пользу.

Она сказала, что постоянно вспоминает детство. Море в окне классной комнаты, шум его волн. Игры в мяч на пляже с друзьями — они бросали его в воду и соревновались, кто быстрее схватит, пока тот не унесло волной.

Она погрузилась в воспоминания.

Заявила, что попросила дочь развеять ее прах над морем, и рассмеялась.

Затем рассказала мне о телефонном звонке в день убийств. Кажется, от молодой женщины, звонившей, дабы убедиться, что злодеяние свершилось.

Я удивился. Я и подумать не мог, что важная деталь вдруг всплывает спустя так много времени.

Кто же это мог быть? Еще один сообщник преступника?

Сдерживая волнение, я записал содержание звонка слово в слово. Однако это ничего нам не дало бы.

Она не поняла это тогда, но сейчас точно знала, что где-то уже слышала тот голос, хоть и не могла вспомнить, кому он принадлежал. Она просмотрела фотоальбомы тех времен, изучила списки имен в адресных книгах, но так и не смогла вспомнить.

Похоже, ей было искренне жаль.

Дав ей свой домашний номер телефона, я попросил немедленно связаться со мной, если она все же вспомнит. К тому моменту я наверняка был бы уже на пенсии.

— Здесь недалеко была маленькая церковь, хозяйка помогала им несколько раз в год. — Женщина указала на небольшую сосновую рощицу. — На попечении церкви находились сироты, мы с хозяйкой приносили им сладости и игрушки на Рождество и Новый год. В эту же церковь ходили дети и взрослые из приюта, помогавшие с уборкой и оформлением открыток, — госпожа Аосава приносила сувениры и для них тоже.

Женщина говорила увлеченно, ее глаза блестели.

Слушая, с какой теплотой она рассказывает о прошлом, я испытал смесь жалости и облегчения — она все же могла вспоминать о том времени.

— И Хисако бывала здесь, — сказала она, — Она очень любила слушать шум волн. Иногда уговаривала взять ее послушать «море Кими-сан»[93]. Я исправляла ее, мол, вовсе это не мое море, но она лишь смеялась и повторяла: «Это море Кими».

Недалеко от тропинки, по которой мы шли вдоль побережья, был небольшой окруженный соснами парк. В нем находилась любимая лавочка Хисако — та могла сидеть на ней часами, слушая шум моря.

Мы направились в тот парк. Там стояла каменная лавка причудливой формы — похожая на латинскую букву S лавочка для влюбленных, на которой пара может сидеть лицом друг к другу. Однако эта лавка отличалась высокой спинкой, из-за которой абсолютно невозможно было увидеть сидящего напротив.

Верхняя часть спинки была из цветного непрозрачного стекла, словно витражное окно. Я запомнил, что на нем был изображен красный цветок. Кто бы ни сел напротив, через стекло можно было разглядеть лишь размытый силуэт его головы.

Необычная лавка, верно?

Хисако прямо гордилась этой лавкой, словно та принадлежала только ей.

— Она сидела на ней вместе со мной: мы болтали, прислонившись к спинке. Из-за слепоты кто-то всегда должен был сопровождать ее вне дома: кажется, ее действительно раздражала невозможность побыть в одиночестве. А здесь, за высокой стеной из стекла, она могла наконец почувствовать, что она одна. Я позволяла ей, когда могла, — молча читала книгу или вязала, давая Хисако витать в облаках.

— Вот, значит, как, — произнес я.

Мне и в голову не пришло сесть на то место, где раньше сидела она. Я боялся потерять себя, став с ней единым целым.

Кими тоже не садилась на лавку. Мы просто стояли там вдвоем, слушая шум волн, который когда-то слышала она. Шум волн, который она могла слушать сейчас по ту сторону океана.

Океан связывает удаленные уголки мира; он связывает меня с тем местом, где сейчас находится она…

— Интересно, чем сейчас занята Хисако? Я была не в восторге, когда она вышла замуж и уехала за границу, но сейчас думаю, что все к лучшему. — Кими тоже размышляла о живущей за океаном Хисако.

Я молча кивнул в знак согласия, однако про себя заметил: «Пока не ясно, к лучшему ли. И для меня, и для нее. Мы не скоро узнаем об этом».

— Ваш журавлик все еще при мне, — сказала она, прощаясь.

Я задумался, хранит ли подаренных мною журавликов Хисако Аосава.

Кими больше не звонила мне.

Я получил звонок от ее дочери — та связалась со мной после смерти Кими, чтобы сообщить дату и время похорон.

Гибель по причине теплового удара

Вечером двадцать шестого числа сотрудником городского парка К. на одной из лавок была обнаружена женщина без сознания, которую срочно доставили в центральную больницу, где была зафиксирована смерть от остановки сердца. Личность погибшей установлена.

Женщина была идентифицирована как госпожа Макико Йосимизу, 42 года, домохозяйка, проживавшая в городе Хино, пригороде Токио. Предположительно, госпожа Йосимизу остановилась в городе К. по пути из Фукуи, где навещала мужа.

Днем двадцать шестого числа был установлен температурный рекорд; температура воздуха достигала 37.7 градуса. Предположительно, госпожа Йосимизу скончалась от сердечного приступа вследствие теплового удара во время прогулки по городу.

Позвольте озвучить свои комментарии по поводу происшествия на территории парка.

Насколько я помню, вечером двадцать шестого числа из-за установившейся с самого утра аномальной жары и приближающегося конца летних каникул посетителей в парке было меньше, чем обычно.

Как правило, в отсутствии срочных задач каждые три часа я совершаю полный обход парка; приблизительно в час дня во время обхода я не встретил никого, подходящего под описание госпожи Йосимизу. Другие сотрудники также подтверждают эту информацию.

Вероятно, ближе к концу дня отраженные от горячего асфальта и высохших дорожек солнечные лучи нагрели воздух до температуры около пятидесяти градусов по Цельсию. Персонал парка обрызгивал пешеходные дорожки водой для охлаждения, но при таких высоких температурах это не возымело эффекта.

Подходящая под описание посетительница была впервые замечена около половины четвертого.

Один из уборщиков заметил на лавке похожую на госпожу Йосимизу женщину, беседовавшую с женщиной с ребенком. С его слов, они не были похожи на давних знакомых — скорее на случайных собеседников, перебросившихся парой фраз. Однако ежедневно на обширной территории парка одновременно находится большое количество людей, потому сотрудник не ручается за точность описания. Просим отнестись с пониманием.

Далее, около четырех часов дня двое садовников заметили женщину, в одиночестве отдыхавшую на лавке с бутылкой лимонада в руке. Вышеупомянутой женщины с ребенком рядом не было. Судя по всему, посетительница отдыхала, и сотрудники не заметили ничего необычного.

Я обнаружил госпожу Йосимизу на лавке без сознания в четыре тридцать. Приближалось время закрытия парка, сотрудники выходили на финальный обход.

Сперва я решил, что она задремала, прислонившись к спинке лавки. Приблизившись, я обратился к ней с приветствием, но ответа не последовало. Заподозрив что-то, я прикоснулся рукой к ее плечу и вновь обратился к ней, после чего она вдруг накренилась и упала на лавку.

Испугавшись, я позвал на помощь еще одного сотрудника, позвонил в «Скорую помощь». В тот момент женщина уже была без сознания. Позже мне сообщили, что она так и не приходила в себя. Зная, что у нее был маленький ребенок, я очень жалею, что мы не обнаружили ее раньше. Я и остальные сотрудники парка приложим все усилия, чтобы подобная трагедия больше не повторилась.

Я очень сожалею, но это вся информация о последних часах жизни госпожи Йосимизу, которую я могу предоставить.

Совет по делам просвещения посетит дом Аосава с официальной инспекцией

В ответ на петицию о сохранении здания, собравшую порядка десяти тысяч подписей, Совет по делам просвещения пригласит специалистов для инспекции дома Аосава в районе Накаогаки города К.

На встрече с представителями инициативной группы, продолжавшейся более двух часов, горожане, историки и архитекторы горячо выступали за признание ценности здания. По итогам встречи Совет пообещал пересмотреть первоначальное решение и провести дополнительную инспекцию.

Принято решение о сносе дома Аосава

Несмотря на активное движение за сохранение дома Аосава в районе Накаогаки, Совет по делам просвещения отказал в присвоении статуса объекта культурного наследия и принял решение о сносе здания.

Решение Совета основывалось на следующих фактах: во‐первых, на данный момент существуют другие культурно значимые объекты, требующие сохранения; во‐вторых, из-за расположения в престижном районе города расходы на содержание дома превысят бюджет префектуры; в‐третьих, Совет учитывал желание текущего владельца здания.

Решение вызвало негодование граждан, отметивших несовершенство существующего законодательства в отношении культурных объектов.

«Как можно отрицать культурную ценность здания, укоренившегося в памяти и жизни такого количества людей? Пока строительство основывается на принципе “сломай старое и построй новое”, мы можем только наблюдать, как в стремительном изменении облика городов Японии каждый день исчезают исторические здания. Принять подобное решение могли лишь чиновники, больше обеспокоенные новыми выгодными контрактами с застройщиками, чем тратой времени на сохранение культурных объектов прошлого».

Работы по сносу здания запланированы на середину следующего месяца, однако инициативная группа горожан отказывается признавать поражение и заявляет о возможной забастовке.

Позвольте озвучить свои комментарии по поводу происшествия на территории парка.

Обращаясь к госпоже Йосимизу, я не заметил при ней бутылки с лимонадом. Более того, я наверняка ее обнаружил бы, поскольку госпожа Йосимизу довольно резко упала на бок. На земле под ее ногами никаких предметов не было.

Сотрудники парка подтвердили, что в тот день в контейнерах на территории было очень мало мусора, ни в одном из них бутылка не была обнаружена. Территория парка легко просматривается, а сотрудники тщательно следят за ее чистотой, потому абсолютно исключено, что бутылка была брошена на газоне или пешеходных дорожках. Возможно, госпожа Йосимизу могла вернуть бутылку в кафе, где приобрела напиток. Однако сотрудники кафе сообщили, что специальная деревянная коробка для пустой тары установлена снаружи заведения, и у них нет возможности отследить, кто и когда осуществляет возврат.

Личность беседовавшей с госпожой Йосимизу женщины с ребенком установить не удалось. Похоже, она абсолютно случайно оказалась на территории парка.

Согласно описанию сотрудника парка, это была полная женщина средних лет с маленькой девочкой двухлетнего возраста. Похоже, сотрудник не разглядел их лиц. Он также добавил, что, судя по одежде, они не были похожи на туристов.

Надеюсь, я смог ответить на все ваши вопросы.

Нынче погода быстро меняется, берегите себя.

Даже «Забытый фестиваль» оказался забыт. Тридцать один год с момента убийств в доме Аосава

В мире есть события, которые иначе, как судьбой и таинственной предопределенностью, не назовешь. Прежде я, как большинство людей, с пренебрежением относилась к этой идее, не принимая ее всерьез. Однако годы идут, и, столкнувшись с событиями, для которых я не могу подобрать иного объяснения, я была вынуждена признать свою неправоту. Так, одно из происшествий, о котором я недавно узнала, сложно объяснить чем-то, кроме таинственного поворота судьбы.

Я натолкнулась на короткую статью в небольшой газете.

Домохозяйка, проживавшая в Токио, навещала мужа и на обратном пути остановилась в парке в городе К., где скончалась от теплового удара. Сперва статья не показалась мне примечательной. Но спустя несколько дней на встрече с давним знакомым я узнала, что погибшая женщина была автором «Забытого фестиваля» — тут-то мой интерес не на шутку разыгрался.

Мой знакомый раньше работал полицейским и был одним из тех, кто отвечал за расследование серьезного происшествия — дела об убийствах в доме Аосава. Будучи молодым репортером, я днем и ночью всюду следовала за ним в течение почти полугода, в погоне за деталями расследования.

Массовое отравление с рекордным количеством погибших, несомненно, напоминало о случившемся в банке «Тэнгин». Хоть дело и было закрыто, когда предполагаемый преступник совершил самоубийство, еще долго звучали сомнения в его виновности. Правда по-прежнему скрыта от нас, даже спустя четверть века, пока произошедшее медленно стирается из памяти горожан.

Однако в последние пару недель дело об убийствах в доме Аосава снова вытащили на свет в связи с активным движением за сохранение здания клиники Аосава, ставшего местом преступления. Признаюсь, эти новости освежили мою память, и я решила побеспокоить давнего знакомого.

«Забытый фестиваль»…

Сколько людей еще помнят это название?

Спустя более десяти лет с момента происшествия молодая девушка, в детстве побывавшая на месте преступления, написала о нем роман, ставший бестселлером. С выходом книги все взгляды вновь были прикованы к делу об убийствах в доме Аосава. Слово «фестиваль» в названии вызвало волну критики в сторону автора, но та хранила молчание и больше не издавала книг, кроме этой.

Словно кто-то обернул время вспять — ее смерть в этом городе, в тот самый момент, когда место преступления собираются стереть с лица земли… Что это, если не поворот судьбы?

Она оказалась на месте преступления вместе с двумя старшими братьями. Я связалась с одним из ее братьев, и тот согласился дать интервью по телефону, при условии, что я не буду называть его имя. Я хотела узнать его мнение по поводу ее гибели в городе К., недалеко от места преступления, и получила довольно равнодушный комментарий:

— В конце концов, сестра так и не смогла убежать от всего случившегося. Она не говорила нам о своих планах издать книгу, после ее выхода никогда больше не заговаривала об убийствах, но, похоже, так и не избавилась от этой ноши.

Вскоре после случившегося их семья переехала вслед за переводом по работе отца, практически сразу же родители развелись. Младший из братьев покончил с собой, когда ему было за двадцать.

— Думаю, мы не осознавали этого, но это как-то связано с тем, что мы детьми оказались на месте преступления. Сестра назвала книгу «Забытый фестиваль», но никто из нас так и не смог этого забыть.

Я не знала, что ему ответить. Мне на ум пришло только то, что и о фестивале могут забыть.

Забвение поглотит рокот порицания и людскую молву. Нет в мире ничего более жестокого, чем абсолютное забвение.

Почти все, кто имел отношение к делу, скончались, а выжившие свидетели один за одним покидают этот мир.

Говорят, время расставит все по местам[94], но я начинаю сомневаться, что в этом деле время на нашей стороне.

Инициативная группа горожан продолжает выражать недовольство из-за решения о сносе дома Аосава

Инициативная группа горожан продолжает каждодневные забастовки перед домом Аосава, выступая против решения властей и препятствуя началу работ по сносу здания назначенным властями подрядчиком.

Утром восемнадцатого числа при попытке строителей проникнуть на территорию объекта для начала работ разгорелся конфликт с представителями протестующих, по итогам которого была вызвана полиция.

Подрядчик, назначенный для работ по сносу здания, заявил о переносе работ на спорном участке на неопределенный срок в связи с опасностью возникновения конфликтных ситуаций и призвал власти убедить горожан отступить. Однако власти префектуры заявили о невозможности пересмотра решения, поскольку оно основано на воле владельцев дома Аосава, однозначно высказавшихся за снос здания. На данный момент конфликт далек от разрешения.

Хотел написать «Дорогой друг», но, боюсь, это совершенно неуместно.

Ведь, если подумать, я впервые пишу тебе.

Я вообще не люблю писать, а в письмах особенно плох, потому странно, что я все же решился.

Возможно, ты решишь, что это странно. Куда удобнее было бы поговорить при личной встрече — сам до конца не понимаю, зачем пишу. Я уверен, что не смогу рассказать о том, что чувствую, при личной встрече, потому попробую написать.

Я уже говорил тебе однажды, что никогда не чувствовал себя на своем месте. Кажется, что во мне живут два человека, не способные примириться — наполнение совсем не подходит для сосуда.

Конечно же, я знаю, каким меня видят окружающие. С самого моего детства никто не обращал внимания на беспокойного, не способного усидеть на месте или сказать хоть что-то умное мальчишку. Я вечно был чьей-то тенью. Всегда занятой и суетливый ребенок, у которого не было друзей. Всем было наплевать, рядом я или нет. Я был таким раньше; таким же и остался.

Подобное самобичевание началось, наверное, после прочтения книги, которую написала моя сестра. Я же рассказывал тебе о ней? Это касается того происшествия, свидетелями которого мы стали в детстве.

Поскольку я страдаю позерством, признаю, сперва я обрадовался славе и вниманию, которые привлекла ко мне, свидетелю преступления, эта книга. Пока однажды ночью вдруг не ощутил пугающее беспокойство.

Каждую ночь я вижу сны. Сны об убийствах.

Во сне я смеюсь. Я смеюсь над людьми, корчащимися в агонии.

Во сне я — преступник. Я вижу младшего сына Аосава, всегда пренебрегавшего моей компанией. Вижу их домработницу, которая отвечала за кухню и вечно важничала. Вижу всех членов семьи Аосава, относившихся к нам как к чужакам, не способным оценить их величия. Вижу, как они страдают, и насмехаюсь над ними. Я обожал этих ребят и был готов следовать за ними на край света, но прекрасно знал, что не нравлюсь им и они никогда меня не примут. Я ненавидел их за то, что они смотрели на меня свысока, и себя за то, что позволял им это.

Вот почему в тот день я был там.

Я совсем запутался.

Сомневаюсь, что мне стоит продолжать писать.

Знаю, все это кажется тебе странным. Ты гадаешь, в чем я сомневаюсь, зачем вообще пишу.

Дом, в котором я жил в детстве, был традиционным японским домом с небольшим садом позади. Маленький темный садик, где росли аралии и камелии. От соседнего дома его отделял бетонный забор, ставший местом прогулок соседской кошки.

Частенько, делая домашнее задание в своей комнате, я поднимал глаза на окно и встречался взглядом с кошкой, шагающей по забору. Временами она спокойно сидела на камнях под кустом аралии и вылизывалась.

В тот день я пришел на праздник как раз, когда доставили напитки. Должно быть, я так жадно на них посмотрел, что домработница сразу вручила мне бутылочку сока. Она открыла ее для меня.

Выпей я ее на месте, все сложилось бы совсем иначе. Погиб бы только я, но остальные были бы живы. Возможно, все запомнили бы меня, как невезучего героя, которому они обязаны своим спасением.

Но этого не произошло.

Я кажусь несдержанным и суетливым, но, по правде, я всего лишь малодушный трус, чуть что бросающийся наутек. Когда домработница открывала бутылку, крышка так легко поддалась, что я заподозрил неладное. Как раз за неделю до этого я получил нагоняй от мамы за то, что нарушил наш уговор — пить по одной бутылке колы за раз. Она застала меня в тот момент, когда я откупоривал третью подряд. Я изо всех сил старался приладить металлическую крышку обратно. Выглядела она как обычно, но через несколько дней, когда я достал колу из холодильника, крышка отошла без труда, а весь газ уже выветрился.

Я знал: кто-то уже открывал бутылку, а затем поместил крышку обратно. Это показалось мне подозрительным.

Взяв бутылку, я вернулся домой. Я смог унюхать странный кисловато-горький запах.

Уже на пороге дома я заметил белую кошку, как всегда прогуливавшуюся по забору, и решил провести на ней опыт, проверить, не отравлен ли напиток. Протиснулся в садик на задний двор; кошка мирно вылизывалась на привычном месте. Я разлил перед ней немного напитка.

Эффект был незамедлительный. Кошка лизнула лишь капельку и, отпрянув, изогнулась в странной судороге. Должно быть, она почуяла опасность. Издав предупредительный крик, кошка, пошатываясь, убежала подальше от нее.

Я задумался над тем, что увидел.

Не уверен, что на самом деле понял. Вспоминая сейчас, я не знаю, что пришло мне тогда в голову.

Я решил не пить сок. Вылил его в водосток и вернулся в тот дом; отерев бутылку о свою футболку, поставил ее в ящик у задней двери.

Я никому об этом не сказал. Я понимал, что они будут пить этот сок. Можно сказать, что я понимал, каким будет результат. Но, в то же время, я и представить себе не мог…

Вернувшись домой, я позвал сестру пойти со мной на праздник. Я постоянно прокручиваю мысли, что были тогда у меня в голове, снова и снова. О чем я тогда думал? Почему не рассказал о кошке? Почему не сказал никому о крышке и странном запахе?

Я не знаю. Я правда не знаю.

Во сне я смеюсь. Я смотрю на них и смеюсь. Среди извивающихся вокруг меня людей лежит белая кошка. Ее лапы неестественно изогнуты, а тельце бьется в судорогах.

Прости за это письмо. Прости, что оставляю тебе такое письмо.

Я боюсь засыпать. Я боюсь снова увидеть тех людей и белую кошку в своих снах. Я больше этого не вынесу.

Инициативная группа горожан внесла предложение

Инициативная группа горожан, обеспокоенных состоянием дома Аосава, долгие годы находящегося в упадке, внесла новое предложение. Они обратились к единственной наследнице семьи Аосава и нынешней владелице данного строения, ныне госпоже Хисако Шмидт, проживающей в США, с просьбой озвучить свою позицию относительно дальнейшей судьбы здания.

Согласно ответу юриста, госпожа Шмидт внимательно изучила обращение и ответила согласием. Ожидается, что ее встреча с инициативной группой состоится после приезда госпожи Шмидт в Японию, не раньше шестнадцатого числа.

Вот и я, стою здесь рядом с ней.

Закат в начале осени.

В маленьком богом забытом городке мы двое на берегу, смотрим на море, обдуваемые бризом.

Сияющие лучи солнца, кажется, еще дарят тепло, хотя свежесть лета давно поблекла, оставив лишь призрачные очертания.

Признаю, это был очень долгий путь. При этом есть ощущение, что прошло очень мало времени.

Я так старалась попасть сюда, и сейчас кажется, что все это — сон.

Все люди, встреченные мною раньше, стали непреодолимо далекими, и лишь женщина, стоящая сейчас передо мной, — словно первый увиденный мною живой человек. Однако она, возможно, дальше от меня, чем кто-либо.

Гул волн накрывает холм, освещенный вечерним солнцем.

Этот шум будто поглотил весь окружающий мир, ввергнув нас в неловкое молчание.

Я могу лишь ждать. Ждать, когда она нарушит молчание и заговорит. Женщина медленно идет по дорожке, глядя на колышущиеся на ветру деревья, высаженные вдоль береговой линии. Мне остается лишь ждать.

Я по-прежнему не могу понять, какое впечатление она на меня произвела.

Возможно, это все из-за лучей солнца, отраженных от воды? Или во всем виноват тот образ, что я создала в своей голове, сделавший меня предвзятой? Я следую за ней глазами, но никак не могу хорошенько ее рассмотреть.

Она миниатюрнее и изящнее, чем я думала. Более скромная и худая, нежели я воображала. Несомненно, она очень красива, с прекрасной белой кожей, но чересчур худые шея и плечи придают ей болезненный, печальный вид.

Это не может быть правдой. Внутри я отчаянно протестую.

Женщина, о которой я знала, — та, о ком все говорили. Я никак не могу побороть смятение.

Вдруг она поворачивается ко мне и произносит:

— Так, значит, вы — подруга Дзюна со времен университета? Забавный парнишка… Средний ребенок в семье наших соседей. Ох, помню! Он вечно не мог усидеть на месте и постоянно веселил окружающих.

Она смотрит будто сквозь меня, устремившись вдаль в погоне за воспоминаниями.

В ответ я смотрю ей прямо в глаза.

Я не могу видеть их из-за солнца за ее спиной, но, должно быть, отражаюсь в них.

Глаза Хисако Аосава, которыми она снова видит.

— Я и не знала, что Дзюндзи больше нет. Сколько ему было?

Бок о бок мы медленно идем по дорожке.

— Ему было двадцать семь. Все случилось неожиданно, — отвечаю я. Мой голос словно принадлежит другому человеку. Странно вот так общаться с ней сейчас…

Она удивленно восклицает:

— Уже давно? Он же был так молод.

Под шум моря я размышляю о долгом пути, приведшем меня сюда. О письме, с которого все началось, — письме от человека, который больше не состарится. Состарюсь лишь я, вместе с тем письмом, что хранится в ящике моего стола.

Я перечитала его множество раз. Каждый раз мечтала спросить у него, что же оно означало. Я прекрасно знаю, что мне никогда больше не представится такая возможность.

— Я так сочувствую, — говорит Хисако Аосава, конечно, беспокоясь о моих чувствах. По ее тону похоже, будто она решила, что мы были больше чем друзьями. Я намеренно не убеждаю ее в обратном.

Шум моря заполняет возникшую паузу.

Мы не были особенно близки. Можно сказать, даже на учебе не особо пересекались. Но мы чувствовали, что похожи. Родственные души, которым не по себе в этом мире, вечно идущие на компромиссы и не готовые высказаться против. Мы не верили в свою доброту и добродетель. Мы знали, что где-то под поверхностью кроется иной мир, не похожий на этот.

Мы узнавали себя друг в друге. Потому и не сближались из страха быть разоблаченными.

Общительный и веселый парень, Дзюндзи был душой компании, но я видела его настоящего, потому держалась на расстоянии. Он это понимал.

В моих воспоминаниях он всегда один, смотрит на меня в ответ с виноватой улыбкой.

— Ну, ты-то понимаешь? Ты чувствуешь то же! — говорит Дзюндзи, ожидая от меня одобрения.

Я была сбита с толку, прочитав то письмо. Казалось, он ждал моего одобрения, чтобы совершить что-то ужасное. Это и вправду было ужасно.

Соленый ветер играет с волосами.

Так странно… Все, о чем и о ком я думала все эти годы, — Хисако Аосава. Я забыла о Дзюндзи, с которого все началось, зарыла его в глубинах памяти, думая только о преступлении и всем том, что случилось позже. Однако сейчас, стоя перед Хисако, я почему-то вспоминаю о нем.

— Когда вам вернули зрение? — спрашиваю.

— Два года назад, — отвечает она. — Я долго участвовала в клинических испытаниях. Сперва мне регенерировали нервные клетки, затем провели трансплантацию. Меня предупреждали, что шансы на успех низкие и что во многих случаях операция не приносит результата, но для меня это чудесным образом сработало.

Хисако произносит это тихо, но по ее мрачному тону можно понять, что она считает это чем угодно, но не чудом.

— И каково это, снова видеть после стольких лет? — Я делаю вид, что не заметила печали в ее голосе. Я вдруг поняла, что это похоже на очередную западню.

— Что ж, наверное, я была разочарована всей этой красотой.

Я не верю своим ушам.

— Разочарована? Вы сейчас сказали «разочарована»? — переспрашиваю.

Она еле заметно улыбается.

— Да. Разочарована. Мой мир до этого был куда интереснее; мне потребовалось время, чтобы привыкнуть.

В ее голосе слышно отчаяние.

— Мир до этого? Когда вы не могли видеть? — осторожно уточняю я.

— Да.

Хисако поворачивается к морю. Похоже, она потеряла интерес к моим вопросам.

Солнечные лучи размывают ее силуэт.

В итоге дом Аосава было решено снести. Она хотела этого.

— Мне нужно забыть о случившемся. Не желаю, чтобы что-то напоминало мне о нем. Я благодарна всем людям, выражающим привязанность к дому, но, честно говоря, содержать его крайне затратно, а у семьи сейчас нет на это денег.

Стоило ей высказаться, как даже самые активные участники кампании за сохранение дома потеряли всякую надежду. Рано или поздно должны начаться работы по сносу.

Услышав эти новости, я подумала совсем о другом.

Должно быть, у Хисако есть своя причина, по которой она хотела скорее забыть о происшествии. Многие подозревали, что именно она стояла за убийствами.

Мысли и образы всплывают в моей голове одна за одной. Хисако на качелях в парке; Хисако улыбается; Хисако смотрит на цветы индийской сирени; Хисако заставляет всех ждать; Хисако ведет себя, как принцесса; Хисако получает журавликов из оригами.

Неужели мое представление о ней было ошибочным? Неужели та самая Хисако, о которой все говорили с обожанием, стоит сейчас передо мной?

Эта худая женщина средних лет?

Я бросаю на нее быстрый взгляд.

Разочарована. Если кто здесь и должен быть разочарован, так это я.

Во мне поднимается раздражение.

Это я разочарована. Наконец встретившись с героиней легенд, я увидела простую женщину средних лет, самую обычную, коих можно встретить всюду. Где же та таинственная злодейка, которой я была очарована?

Я чувствую себя обманутой.

Я была ею очарована. Очарована образом, который я создала по рассказам других людей. Именно потому до этого самого дня я продолжала свое расследование, страстно желая встретиться с ней.

Волны устремляются к нам.

Или же она была лишь иллюзией, которую мы все создали?

Мои вопросы поглощают высокие волны, ударяющиеся о берег.

Что, если все просто предпочли ее? Желали видеть убийцу не импульсивным, психически больным юношей, а зловещей красавицей, чье коварство не знало границ…

Я пугаюсь этой мысли.

Доказательств нет. Лишь ее улыбка, ее подозрительные разговоры и загадочный облик. Книжный магазин сгорел, Сайга тоже погибла. Больше ничего нет; ничто не указывает на нее. Ничего, кроме всеобщих подозрений и надежд. Женщина, идущая рядом со мной, — не более чем жалкая тень их смелых фантазий.

Когда происходит что-то, не поддающееся пониманию, люди жаждут объяснения, оправдания. Великий заговор, злой умысел. Для слабых людей вроде нас жизненно необходимо выдумать что-то, потребовать ответ свыше, возложить на кого-то ответственность.

Я продолжаю идти, снедаемая горьким разочарованием.

— Вот какой все меня видят? — Она вдруг хихикает.

Улыбка будто раскалывает на мгновение ее лицо — и она выглядит старухой.

— Иронично, но вот что я читаю в глазах людей — теперь, когда вернула зрение, — продолжает Хисако с кривой усмешкой.

Я не отвечаю. Заметила ли она мое разочарование и отчаяние?

Она словно напевает:

— «Неужто это та самая Хисако Аосава? Какое разочарование, она была таким сообразительным и милым ребенком, а стала несчастной женщиной!..» Я вижу это в глазах у всех вокруг.

Я вдруг краснею. Это именно то, о чем я подумала, увидев ее.

Замолчав, Хисако устремляет взгляд на море. Кажется, испытанное ею унижение смешалось с тяжелым, горячим воздухом.

Солнце понемногу садится, и на небо наползают темные облака. Каким бы ясным ни был день, с приходом вечера облака крадутся, чтобы захватить небосклон. Откуда они только берутся?

— Когда-то давно я была особенной. Мир принадлежал мне, — говорит Хисако с досадой. — Я больше не чувствую себя особенной или счастливой. Стоило мне снова обрести зрение, как я поняла, что мир принадлежит другим, и с самого начала у меня ничего не было… — Ее злость сменяется смирением. — Цвета остались те же.

Она мимоходом срывает цветок коммелины с куста у края дорожки.

— Мне было достаточно тех цветов, что я видела когда-то давно в детстве. Я вполне могла прожить с этими цветами в памяти. Синий и красный в воспоминаниях были яркими и прекрасными. Свежими, чистыми и полными энергии. Куда красивее настоящих цветов.

Говоря так, Хисако очень смахивает на ребенка, хвастающего, что его дом куда лучше соседского.

— И мой муж тоже. Он смотрит на меня так, словно я — другая женщина, — в ее голосе снова слышится злость. — Он разочарован во мне. Я слышала, как он говорил об этом.

Она грубо бьет по высокой траве цветком коммелины, который несла в руке все это время.

— Пока была слепой, я чувствовала себя богиней. Полной уверенности, всезнающей для окружающих. Но как только зрение вернулось, я стала боязливо озираться по сторонам. И в ту же секунду состарилась. Словно чары рассеялись.

Чары! Она сказала «чары»?! Кого она пытается надуть? Что за жалкое оправдание? После всех лет в Америке, долгих клинических испытаний и анализов… всего этого, только бы она наконец была довольна…

Хисако с отвращением выбрасывает цветок.

Я могу лишь молча смотреть на нее. Начинаю думать о том, что пора заканчивать этот разговор, и пытаюсь вспомнить расписание обратных электричек.

Однако, словно прочтя мои мысли, Хисако резко поворачивается ко мне. Да, у нее определенно развитая интуиция.

— Вы тоже думаете, что я — преступник, верно? — Ее блестящие глаза пристально рассматривают меня. — Вы как тот детектив, или Маки с ее книгой, уверены, что это сделала я, и потому стараетесь сблизиться со мной, так? Я вижу это по вашим глазам. Хотите получить признание, раз уж срок давности вышел? Приехали за сенсацией, да? Или хотите отомстить за Дзюна?

Она старается выглядеть рассерженной, но я чувствую лесть. Угодливый тон Хисако будит во мне ненависть.

Так вот кем она стала…

Некогда богоподобный ребенок опустился до торговли собственным скандалом ради благосклонности чужих людей, совсем как второсортная знаменитость. Когда я думаю, сколько времени и сил вложила в то, чтобы услышать ее голос, во мне одновременно закипают ярость и разочарование.

Очевидно, заметив мое презрение, она меняется в лице и выпрямляет спину.

Я поражена этой переменой.

В ту же секунду годы словно стираются, и я вновь вижу перед собой гордую девочку с высокомерным взглядом.

Я поспешно расправляю плечи и опять смотрю на нее.

Хисако глядит на меня спокойно и проницательно. Она торжественно произносит:

— Хорошо. Я расскажу тебе, что знаю. Это будет мой подарок тебе.

Вдали виднеется темная сосновая роща — где дорожка слегка спускается с холма.

— Там есть небольшой парк. В детстве меня часто приводили туда, — говорит Хисако, указывая на рощу.

Я уже слышала об этом месте, но, впервые увидев его, испытываю странное чувство, почти ностальгию.

Мы медленно направляемся туда. Детское раздражение Хисако мгновенно исчезло, словно его и не было. Это снова та спокойная и собранная женщина, которую я встретила.

Мои чувства снова в смятении, я опять настороже.

Неужто ее сговорчивость — очередное притворство? И это все — какая-то ловушка? Неужели она хочет заманить меня в безлюдное место и тоже заставить исчезнуть?

По моей спине пробегает холодок.

Гуляя, мы совсем никого не встретили. Видел ли нас вместе хоть кто-то? Сомневаюсь, что, заметив нас издалека, кто-то мог сказать, что идущие вместе женщины — это мы. Исчезни я сейчас, никто не узнает — я никому не сообщила цель моей поездки и пункт назначения. Затем, избавившись от новых улик, Хисако сможет вернуться в Америку.

— Там раньше была церковь. Ее больше нет.

Словно не замечая моей настороженности, она мечтательно смотрит туда, где раньше стояла церковь.

— При церкви был детский приют. Мама часто ходила туда, раздавала детям рождественские подарки и сладости. Я всегда ходила с ней. Я любила слушать шум волн, поэтому, придя в парк с Кими, могла часами там сидеть.

Впереди — небольшой парк. Я вижу белую каменную лавку в форме латинской буквы S, похожую на кресло для влюбленных.

— У многих детей там была задержка в развитии. Даже став уже взрослыми, они оставались невинными созданиями. Всегда очень радовались моему приходу и рассказывали мне всякое… Они были такими добрыми и простодушными, их радостная болтовня всегда заставляла меня чувствовать легкость — настроение поднималось, как яркий бумажный фонарь, запущенный в небо.

Хисако умеет рассказывать. Я могу бесконечно слушать ее мягкий спокойный голос.

— Смотрите, вот и лавка. У нее необычная форма, правда? Спинка такая высокая, что нельзя увидеть, кто сидит на другой стороне. Но через разноцветное стекло видно, что там кто-то есть.

Мы садимся на эту лавку. Белый сухой камень нагрелся от лучей солнца, но он не нестерпимо горячий. Наконец сев, я осознаю, насколько сильно устала.

— Я сидела здесь очень подолгу. Кими обычно занималась шитьем на другой стороне. Время от времени мы могли говорить о чем-то через стекло, но чаще просто сидели молча, слушая шум моря. Я всегда успокаивалась, почувствовав легкий ветерок и услышав звук волн.

Мы обе смотрим на далекий горизонт.

Раньше Хисако никак не могла его увидеть.

Я прикрываю глаза.

Со всех сторон набегает шум волн — кажется, мир теряет свое основание. Мгновенно меня охватывает беспокойство, и я открываю глаза. Смотрю на сидящую рядом Хисако, ее холодный профиль. Ее глаза всматриваются в далекую точку на горизонте, словно она глядела на него вечно.

— Когда же это было? Точно не помню, — вдруг произносит она с застывшим лицом. — Иногда Кими уходила помогать маме и оставляла меня одну. Я была не против побыть одна.

Хисако вытягивает руку и аккуратно проводит по цветному стеклу.

— Вот как это выглядело. Теперь я понимаю, почему он так сказал.

На стекле, заключенный в черную окантовку, изображен красный цветок. Хисако проводит пальцем по черной линии контура.

— Он пришел оттуда, — она показывает на дорожку, по которой мы пришли сюда. — Он был таким спокойным, таким умным… Увидев при мне трость, сразу понял, что я слепая. Потому сперва поздоровался, чтобы не испугать меня. «Добрый день! Я просто прогуливаюсь. Я присяду здесь». Я поняла, что он сел туда, где обычно садилась Кими.

У меня было хорошее предчувствие на его счет. Тогда я хорошо чувствовала людей и могла сказать, что он не плохой человек. Я почувствовала, что его сердце разбито, что он страдает от невосполнимой утраты…

Голос Хисако окрасился давними чувствами.

— Потом мы стали иногда общаться здесь. Ему нравилось говорить со мной через это стекло. Он часто бормотал, что не хочет, чтобы его видели, хочет попросту исчезнуть.

Да, он стал называть меня Цветочным Голосом.

Это была странная встреча.

Юноша почти не смотрел в лицо девочке. Больше всего он любил слушать ее голос. Каждый раз, встретив ее в парке, здоровался и садился на другую сторону лавки, чтобы они могли говорить через стеклянную перегородку.

Это происходило уже несколько месяцев, время от времени.

На задворках мира, во всеми забытом месте, под аккомпанемент ветра и шума морских волн, они наслаждались невинными разговорами.

И юноша, и девочка полюбили эти случайные встречи. Юноша не подходил к девочке, если та была не одна, поэтому их никто не видел вместе.

Они почти не рассказывали друг другу о себе. Им не нужно было знать.

Музыка, которую они слышали. Наука о движении звезд и направлении цветов вьюнка асагао[95] в зависимости от времени суток. Общие черты между греческими мифами и японской хроникой Кодзики[96]. Мир логики и знания, в котором необязательно было учитывать окружающую их реальность. Красота и стройность этого метафизического мира были основными темами их долгих разговоров.

Время текло медленно, их тихие голоса заглушались шумом волн.

Однажды разговор неожиданно оборвался — и в ту же секунду умолк шум моря, словно на мир наложили заклятие.

Они говорили об этом моменте.

Момент, когда мир исчез. Момент абсолютного счастья от ощущения того, что в мире остались лишь они двое.

Девочка проговорилась о давнем желании, поселившемся в глубине ее души. Стоило ей сказать о нем вслух, как оно забурлило между ними, подобно обжигающе горячему гейзеру.

Юноша с упоением слушал этот необычный яростный звук.

Вдруг тишину нарушил грохот морских волн. Такой неожиданный, что застал их врасплох, заставив обоих вздрогнуть.

И, кажется, это был тот самый момент. В тот самый момент девочка рассказала то, что положило начало всему.

— Недоразумение. Это был просто несчастный случай, — равнодушно бормочет Хисако.

Не увидев понимания на моем лице, она продолжает:

— Если тебе не нравится такое выражение, то можно назвать это неудачей, злым роком.

Она смотрит на меня раздраженно. Совсем короткий взгляд, но я отчетливо ощущаю его укол.

— Я ничего не знаю. Не сделала ничего такого, — ее голос пропитан дерзостью. — Он спросил, нет ли у меня листка бумаги, — продолжает она, переплетя пальцы, — сказал, что хочет записать что-то, чтобы запомнить. Я даже не знаю, что именно. У меня как раз было с собой несколько листочков, в которые мы обычно заворачиваем угощение для церкви; Кими еще записывала на них заметки, телефонные номера… и откуда мне было знать, что там записан адрес друга отца? Разве могла я увидеть, что там что-то написано, правда?

В ее голосе есть что-то подозрительное. От него словно нарастает нервное напряжение.

— Дома мы использовали для памяток бумажные пакеты из клиники, те, в которых выдают лекарства. На них еще написаны наш адрес и телефон. Возможно, я случайно дала ему один из таких.

Она раскидывает руки в стороны, словно приглашая меня к поединку.

— Я никак не смогла бы раздобыть яд, не говоря о том, чтобы спланировать все это. Да, я знала, что он был нездоров. Он часто говорил сам с собой, и в какой-то момент я просто переставала понимать, о чем он. Честно говоря, мне даже было страшно. Естественно, случись что, я не смогла бы себя защитить!

Я бросаю на нее осторожный взгляд. Выражение ее лица пугает меня.

— Да, последний раз я встретила его за полгода до произошедшего. Откуда мне было знать, что он так… так воспримет то, что я сказала? Я и представить себе не могла!

Я вижу на ее лице удовлетворение, даже гордость. Глаза блестят, отражая мерцающий горизонт.

— Я ничего не видела. Я не видела, что что-то происходит, ничего не могла поделать. Маленькая, слабая девочка ни за что не смогла бы сделать что-то подобное.

Чем больше она отрицает, тем громче звучит иной голос:

Это сделала я; я знала, что происходит; все это задумала я!

Этот голос победоносно звучит у меня в голове.

— Дети из церкви были очень привязаны ко мне. И к нему. Они любили его. Он избегал Кими и монашек, но охотно играл с детьми. Поразительно, как его простота и невинность привлекали к нему невинных детей.

Хисако улыбается — несомненно, углядев на горизонте свет из прошлого.

— Неудивительно, что дети сделали все, как он попросил. Скажи он им позвонить по телефону, они бы сделали это; отправь я их домой к старику поиграть с фейерверками — они сделали бы всё в точности так. Разумеется, я ничего такого не делала, откуда мне было узнать, о чем он мог их попросить…

Она вдруг оборачивается ко мне:

— Ведь так?

От ее улыбки я застываю на месте, меня затягивает глубина ее глаз. Какая улыбка… Словно она в ярости. Нет, скорее, вот-вот расплачется. Неужели она — жестокая убийца? А это — победная песня хладнокровного преступника? Или же признание раскаявшегося? Она хочет, чтобы я обвинила ее, или жаждет сочувствия, — или же…

Мне вдруг приходит в голову, что человеческая улыбка порой похожа на расколовшееся дерево.

Конечно, у меня нет доказательств. Пусть даже Хисако сказала сейчас о чем-то, что известно лишь убийце, я попросту не смогу ничего доказать.

— С ним было так же, верно? В конце концов, все вокруг делали именно так, как ты говорила… — Мой голос хрипит. — Скажи ты ему умереть, он в точности исполнил бы твой приказ.

Этим утром девочка проснулась, как обычно, рано.

Дом, как и всегда, был наполнен звуками голосов, музыки, радио и телевизора.

Ее пробуждение было ясным и чистым. В один миг словно повернулся выключатель, и звуки хлынули в нее, даря ощущение пространства — и заполняя комнату до потолка.

Жаркая и душная комната. Все тело было влажным от пота, навалилась усталость, как будто она много часов активно двигалась. Низкое атмосферное давление. Воздух, казалось, липнет к коже. Чувствовалось приближение грозы.

Что ж, этот мир продолжает существовать.

Усталость и отчаяние, ее привычные спутники, сопровождали ее с самого пробуждения.

Однако сегодня вдобавок к обычным звукам девочка заметила звуки радостного оживления. Мгновенно пришло осознание. Она вспомнила, что сегодня совершенно особенный день.

Надвигается шторм.

Да, сегодняшний день будет совершенно особенным для всей ее семьи. Но во всем доме только эта девочка знала, что особенным он будет совсем по иной причине, о которой ни ее родные, ни соседи пока не догадываются…

— Так что же значит «Юджиния»? — пересохшими губами спрашиваю я. — Имя, о котором все хотели знать. Кому оно принадлежит? Кто сочинил то стихотворение?

Хисако внезапно замолкает. Ее энтузиазм вдруг угас; кажется, даже температура воздуха вокруг понизилась.

— Меня тоже много раз спрашивали об этом детективы. Но я не знаю. Красивое имя, правда? — Ее тон вмиг изменился; теперь она говорит холодно и безэмоционально.

Поймав на себе очередной ее презрительный взгляд, я невольно съеживаюсь.

— Зачем вы вообще спрашиваете? Откуда мне знать? Я не могла прочесть ничего написанного на бумаге, включая это стихотворение. Каким бы замечательным оно ни было, я ничего не знаю о нем, ведь никто мне его не читал. Понимаете, как это жестоко? Быть посреди библиотеки, заполненной книгами, недоступными мне одной!..

Все это время она держалась сухо, но я чувствую: что-то назревает.

— Хватит притворяться, будто ничего не знаешь! — Мой голос срывается на крик. — Неужели ты не чувствуешь ни капли вины?

Я не могу остановиться. Пускай мои обвинения звучат глупо! Но где-то внутри меня будто прорвало плотину, и слова хлынули наружу. Я вижу только лицо Дзюна, смотрящее на меня с виноватой улыбкой.

— Зачем ты это сделала? Зачем пыталась убить свою семью? Соседских детей? Почему так много людей? Разве они все не любили тебя?

Наконец я произнесла эти слова, но, кажется, ее они совершенно не задели. Выражение ее лица не изменилось, она выглядит невозмутимой и холодной.

— Прошу, объясни! Я должна знать! Я не донесу на тебя, никому не скажу. Ты же понимаешь, у меня нет никаких доказательств, что ты сделала это…

Вместо ее ответа на меня вдруг накатывает рев морских волн.

Грех ли знать о чем-то? Знать, что что-то может произойти?

Девочка все никак не могла вылезти из постели.

«Наверняка грех», — отозвался голос где-то внутри.

Девочка приступила к холодному анализу.

«Делает ли это меня плохой девочкой? Буду ли я плохой, если промолчу?» — думает она.

У голоса нет ответа на этот вопрос.

«Я могла неправильно понять. Или попросту сама все выдумать. Возможно, и вовсе ничего не случится… Сегодняшний день может стать радостным, запоминающимся. Мир, наверное, продолжит свое привычное существование…»

Девочка продолжила размышлять, лежа в постели.

«А если все же что-то случится?»

Дом заполнился радостными голосами и топотом тапочек, снующих по коридору.

Девочка поморщилась и прикрыла лицо руками. Ее охватил внезапный приступ разочарования и непреодолимого отчаяния.

«Ну почему в этом доме всегда так? Почему нет ни секунды мира и спокойствия?»

Этот мир был так далек от того, который она видела в своих снах… Этот мир был заполнен пошлой музыкой, крикливыми голосами, упреками и жалобами, лестью и угодничеством, грязными пересудами, подковерными заговорами и интригами. И голосом матери, с ее молитвами, полными лицемерия и проклятий.

Из-за потери зрения все остальные ее чувства обострились. Она могла услышать, почувствовать что угодно. Все знали об этом, но не догадывались, насколько острыми были ее чувства.

Ветер доносит далекий лай мегафона, установленного на автомобиле с рекламой игрового центра патинко[97]. Звук приближается и тут же исчезает.

Хисако хмурится.

— Ненавижу! Почему мир наполнен этими ужасными звуками? Громкими, пронзительными, давящими звуками, словно специально мешающими думать! Люди заполняют это мир шумом, потому что попросту не могут вынести звука своего голоса или чьего-то еще…

Она вздрогнула и обхватила себя обеими руками. Этот жест заставил мое недовольство вскипеть.

— Пожалуйста, не надо уходить от ответа! Это мой единственный шанс. Прошу, хотя бы ради него… Он тоже погиб. Количество жертв того дня только продолжает расти.

Я схватила ее за плечо. Ее костлявое, чересчур худое плечо.

Однако она, похоже, не слышала моих слов.

— Просто прислушайся! Зачем нужны радио и трубы, когда мир полон этой музыки?!

Ее голос дрожит. Она небрежно отталкивает мою руку и, поднявшись, неуверенно уходит.

Это было ее мечтой.

Это было ее мечтой всегда, сколько она себя помнила.

Быть одной. Быть в этом доме одной. Насладиться тишиной. И в этой тишине наконец слушать настоящую музыку окружающего мира.

Началась гроза. Шум крупных дождевых капель, стучащих по окну, смешался с остальными звуками, в какой-то момент почти заглушив даже крики детей, играющих на заднем дворе.

Гроза, пригнанная сюда ветром, набирала силу.

Шторм надвигается. Шторм, который разрушит все. Шторм, который подарит мне все, о чем я мечтала.

Девочка знала — чтобы получить желаемое, она должна быть сильной. Ей придется отказаться от многого. Но она должна была сделать это — любой ценой, чтобы продолжить жить.

Девочка спокойно вдохнула, выровняла дыхание. Произнесла слова, которые повторяла в уме снова и снова:

— Я должна быть сильнее и умнее всех. Я должна быть хитрее и коварнее всех. Чтобы заполучить это мир, нужна готовность принять все.

Была лишь одна вещь, которую она могла сделать для юноши, пообещавшего исполнить ее заветное желание, — она должна быть готова.

Юджиния, моя Юджиния…

В ее голове эхом звучал его тихий голос.

Я так долго скитался в одиночестве,

Чтобы однажды встретить Тебя.

Девочка и юноша вместе сочинили это стихотворение, общаясь через стеклянную спинку лавочки на побережье. Раз за разом они повторяли его вполголоса, мечтая об этом дне.

Дети из церкви. Они хотели знать его имя, и она представила его своим другом, иначе — юудзином. Они решили, что его имя — Юджин.

— Юджин, Юджин! — радостно кричали ему.

Даже сейчас девочка сама не знала его имени. Она и не хотела знать.

Она искала другую страну. Страну мечты, о которой никто больше не знал. Страну, где привычный мир исчезнет, заполненную бесконечной тишиной. Страну только для них двоих.

Они назвали ее Юджиния.

В один миг шум волн затихает. Мир заполняется неловкой тишиной.

— Ангел пролетел… — Хисако словно напевает себе под нос.

— Ангел? Что за бред?

Она никак не реагирует на мой раздраженный вопрос. Ее руки плавно движутся, будто в танце.

— Мир исчез… Странно, но он все еще здесь. Интересно, где же тогда я?

Я совсем не понимаю, о чем она говорит. Она полностью погрузилась в свой мир.

— Интересно, он добрался до нашей страны? А как же я? Я тоже в стране мечты? В таком случае, мои странствия окончены… Правда ли окончен мой путь?

Худая женщина средних лет продолжает идти, бормоча.

Я следую за ней, повторяя снова и снова, будто заклинание:

— Прошу, расскажи мне, пожалуйста.

— Они всегда были такими шумными… Всегда, с самого моего детства. Не могли помолчать. Всегда болтали или шумели, словно не могли вынести молчания. Ведь они не верили в ценность своего существования.

Она широко раскидывает руки, повернувшись к морю.

— Ну, что думаешь? Зачем, когда мир заполнен всей этой прекрасной музыкой?

Волны стали красными. Утомленное летним воздухом море впитывает лучи вечернего солнца.

Женщина средних лет, подобно больной кошке, бредет одна в красных лучах солнца.

— Ах, какие красивые цветы! — восклицает она радостно, вдруг остановившись. — Такие же были у нас дома. Сколько воспоминаний!.. Интересно, а как называются эти цветы?

Хисако указывает куда-то вдаль. Кажется, она повернулась ко мне, но я не могу разглядеть ни цветов, ни ее лица, из-за лучей солнца, бьющих мне по глазам, наполненным слезами.

— Я не вижу. Я ничего не вижу… — Закашлявшись, я мотаю головой. — Ничего не вижу.

Ни его лица. Ни ее лица.

Ее силуэт тонет в красном море.

— Зато я вижу, — доносится издалека ее уверенный голос. — Ах, какие цветы! Почему же они навевают столько воспоминаний?

Пронзительно громкий треск цикад.

Жара и духота не отступают, хотя солнце понемногу лишается силы.

Подобно эху, треск цикад отдается в голове, вызывая онемение в части мозга. Этот звук всегда застает ее врасплох, словно физически перемещая в давно прошедший сезон.

И люди, и города, меняясь, издают звук. Мир никогда не будет прежним. С каждой прошедшей секундой люди живут в новом, изменившемся мире.

Случайные мысли рождаются в ее голове, пока она идет в одиночку по городу, где жила в детстве. У нее нет цели, нет плана.

Подобно мигрирующей рыбе, она медленно пробирается сквозь толчею. Словно ее тело само помнит, куда идти. Некогда прежде гулявшая здесь девочка и идущая сейчас женщина будто сливаются воедино; звук шагов двух пар ног отдается в ее теле.

Всего несколько часов.

Она случайно заглянула сюда, чтобы передохнуть на обратном пути в Токио после того, как навещала мужа, командированного в другой город.

Она всегда оказывается здесь на изломе лета.

Волны жара поднимаются от раскаленного асфальта, воздух влажный и горячий, словно в пароварке.

До конца непонятно, зачем она вновь оказалась здесь. После окончания работы над книгой все воспоминания о городе стали всего лишь частью ее прошлого.

Как быть? Она растерянно оглядывается вокруг в поисках ответа, словно тот сокрыт где-то в этом городе.

Указатели и рекламные плакаты, которыми завешан весь центр, порядочно износились и теперь, словно еще один слой кожи, сливаются с городским фоном. Каждый день под палящим солнцем и проливным дождем — их краски постепенно потеряли яркость и стали однотонными и неразличимыми.

Как члены одной семьи.

По крайней мере, вот что пришло ей в голову. Пусть каждый из них отдельная личность, — живя под одной крышей, люди становятся похожи друг на друга.

Даже супруги вроде нас становятся одинаковыми, словно теряя различия.

Она думает о муже, с которым недавно попрощалась.

Может, и нет пар, подобных нашей, так же сильно безразличных к другим людям, включая друг друга? Это взаимное чувство. Возможно, именно благодаря этой взаимности они и смогли так долго оставаться вместе?

Раньше она смутно надеялась на то, что, стоит их дочери стать независимой и покинуть родительский дом, как этому придет конец, но в последнее время стало казаться, что, возможно, так все и останется до самого их последнего дня. Находиться рядом с кем-то, не прилагая титанических усилий, — это ли не черта идеальной пары? Вряд ли она сможет найти кого-то еще со столь низкими запросами.

«Другими словами, мы все-таки родственные души», — думает она, горько улыбаясь.

Неожиданно в памяти оживает образ симпатичного юноши. Сидя в жаркой комнате и попивая сок, он раз за разом молча проигрывает запись на магнитофоне и аккуратно копирует услышанное в тетрадь.

Добродушный юноша, чуть младше ее, с которым она провела так много времени когда-то давно…

Почему она вдруг вспомнила о нем? Наверное, с возрастом стала слишком сентиментальной. Может, она и попросила его тогда о помощи именно потому, что в глубине души он ей нравился?

Она продолжает бродить в растерянности.

Шум вечера буднего дня нагоняет приятную слабость.

Она ничем не отличается от других домохозяек, идущих по послеобеденным улицам других городов. Никто не оглядывается на нее, ничего в ней не привлекает внимания. В этой мысли она находит покой.

Связь между людьми — штука удивительная. Никогда не знаешь, что подтолкнет их друг к другу, а что навсегда разлучит.

Ноги сами привели ее в известный японский сад в самом центре города. Завидев краем глаза сбившуюся в кучу туристическую группу, она намеренно сходит с основного маршрута и направляется к тому самому зданию.

Тихое, замкнутое пространство, окруженное забором.

Она замечает характерную для японских деревянных домов прохладу, в нос ударяет запах плесени. Тихие перешептывания редких посетителей, словно рябь, поглощаются стенами здания.

Мрачный японский дом. Заключенный, будто в раму, в опоры террасы энгава вид на сад сразу притягивает взгляд.

Она всегда ощущала необъяснимый страх в таких величественных безмолвных местах.

В японских садах наблюдатель всегда четко отделен от наблюдаемого — из-за этого неизбежно появляется напряжение. В подобных местах возникает чувство неминуемого кровопролития, словно кто-то всерьез поставил свою жизнь на кон.

Наблюдатель и наблюдаемый.

Я все же была наблюдателем.

Женщина замирает, замечая прямоугольное пространство сада, заключенное в раму террасы.

А она всегда была наблюдаемым объектом и прекрасно знала об этом.

Она внимательно рассматривает меняющиеся оттенки зеленого на листьях в саду. Наблюдаемый объект не существует, пока не появляется наблюдатель.

Эта мысль приходит ей на ум, пока она рассматривает прекрасный сад, где общая картина и положение каждого элемента в отдельности строго рассчитаны исходя из угла зрения наблюдателя. Именно благодаря его восторженному взгляду сад и существует в таком виде.

Пусть наблюдатель и наблюдаемый объект и связаны, как сообщники, — границу между ними нельзя пересечь.

Я хотела стать восторженным наблюдателем.

Она отводит взгляд от сада.

Для восторженного наблюдателя абсолютно не важно, виновен наблюдаемый объект или нет.

Пройдя по темному коридору, женщина направляется на второй этаж. Скрип ступеней следует за ней по пятам.

Сам факт ее существования был чудом. Я знала это. Но никто больше даже и не догадывался. Люди любили ее лишь как прекрасную юную наследницу уважаемой семьи, относились к ней соответственно, но на этом всё.

Снаружи виднеются темно-зеленые кроны сосен.

Но я-то знала. Только я понимала.

Чудеса случаются, но что делать тем, кто знает об этом? Должны ли они рассказать об этом другим? Должны ли оставить какие-то свидетельства чуда?

Дуновение прохладного ветерка мягко коснулось ее щеки.

Как жаль, что мне не хватило способностей оставить достойное свидетельство. Будь у меня больше сил и времени, я смогла бы создать что-то более завершенное. Я старалась изо всех сил, но это был мой предел.

Она горько сожалеет о своей неудаче. Но запечатлеть чудо — невероятно сложная задача. На протяжении многих веков художники всего мира бились над ней, но и им это не удалось. Не то чтобы она считала себя художником.

Виднеется маленькая комната.

Темно-синяя комната. Холодная и тихая. Комната, стены которой искусно окрашены ценнейшей синей краской. Один взгляд на нее вызывает мурашки.

Женщина вспоминает о маленькой девочке, стоявшей здесь когда-то давно. Девочке, которую кто-то привел сюда за руку. Она смотрит на эту комнату снаружи.

Затем она видит еще одну девочку в конце холодного коридора; на ней белая блузка и синяя юбка на лямках. Обе они смотрят в одном направлении.

Девочки стоят рука об руку в холодном коридоре, всматриваясь в темно-синюю комнату. Большие и умные глаза другой девочки напряженно вглядываются в темноту, пока сама она дрожит от страха.

Женщина пристально смотрит на маленькую фигурку Хисако еще до того, как та лишилась зрения.

— А, так это ты! Неужели… та, что написала об этом книгу? Я так и знала!

У этой женщины на редкость хорошая память. В последний раз они встречались еще до ее замужества, когда и прическа, и стиль одежды были совсем другими. Но стоило их глазам встретиться на мгновение, как женщина уже узнала ее, прежде чем она сама успела вспомнить.

Это была полная женщина средних лет, которая быстро располагала к себе любого и при этом была очень хорошим полицейским. Ее навыки в прошлом восхищали.

Можно даже сказать, что она лишилась дара речи от удивления. Женщина-полицейский помнила все до мельчайших деталей, всегда выбирала правильные слова и избегала любой неопределенности. Кроме того, она была очень внимательным слушателем, ее невозможно было запутать или увильнуть от ответа. Она была из тех людей, кто сразу внушал чувство безопасности, излучал симпатию и спокойствие — таким людям хочется доверять. Возможно, поэтому, случайно встретив ее сейчас, она так же спокойно склонила голову в приветствии.

Они разговаривали, остановившись в углу здания вокзала.

О впечатлениях о книге, обо всем, что произошло после. Говорили недолго, но разговор вышел очень содержательным. Она в очередной раз отметила, как женщина-полицейский трепетно относится к своему и чужому времени.

Тогда-то она и заговорила о ней.

В их последнюю встречу, во время работы над книгой, женщина-полицейский не придала этому особого значения — затея казалась несерьезной: студентка пишет какую-то книгу. Однако сейчас это снова всплыло в разговоре.

Это были первые допросы выживших после инцидента.

Она не ожидала услышать об этом, но изо всех сил старалась скрыть захлестнувшее ее удивление и продолжала вежливо слушать.

— Конечно, девочка осознавала весь ужас своего положения. Она точно знала, что почти все ее родные погибли; она тогда буквально побывала в аду.

Женщина-полицейский продолжила рассказ, когда они вышли из здания вокзала:

— В больницу ее привезли в состоянии глубокого шока. В жутком возбуждении она, не переставая, тараторила что-то неразборчивое, словно сама не осознавала, что говорит. Ни я, ни медсестры не могли понять ни слова.

Она представила себе маленькую девочку на больничной койке.

Ее. Выжившую. Хисако.

Первоклассный полицейский продолжила:

— Ей дали лекарство, и, после непродолжительного отдыха, я снова выслушала ее рассказ. Очень внимательно и вдумчиво. Я много раз просила ее повторить рассказ помедленнее. В конце концов, было просто необходимо дать девочке выговориться, сбросить тяжелый груз. Кроме того, я надеялась найти какие-то зацепки, услышать детали, которые помогли бы раскрыть преступление…

Женщина-полицейский настойчиво задавала вопросы. Проявляла максимум сочувствия, судорожно стараясь не упустить ничего важного.

Но никто по-прежнему не мог понять, о чем говорила Хисако. Она отвечала на вопросы, но ее ответы будто бы не имели к ним никакого отношения. Полицейские лишь нервно переглядывались с врачами.

Чем запутаннее становились ответы, тем старательнее они задавали вопросы.

— Наконец, когда мы всё же поняли, о чем она говорит, мы не могли поверить своим ушам! Она говорила о цвете. Она говорила о своем детстве. Снова и снова бормотала себе под нос что-то о событиях, пережитых еще до потери зрения. Мы понятия не имели, почему она рассказывала именно об этом. Возможно, это было желание спрятаться от пережитого шока среди ярких впечатлений прошлого… По словам врачей, неспособность понять ужасную трагедию, произошедшую в мире, где она лишена зрения, могла привести к бегству в мир, который она еще могла видеть своими глазами. Я была поражена. Я слушала, как она раз за разом повторяет одно и то же, как проигрыватель, и меня пробирала дрожь. Как сломанный проигрыватель.

«Кто-то стоит со мной у синей комнаты. Я боюсь белых цветов сирени».

Это все, что она говорила, снова и снова. Я голову сломала, размышляя о том, что это могло бы значить, но так и не смогла узнать. Девочка потом сама не помнила, как повторяла это без остановки, раз за разом… Какие ужасы рождались в ее сознании, пока она слушала, как ее близкие умирают? Действительно, могла ли она найти убежище в воспоминаниях о счастливом детстве?

Женщине казалось, что разговор длился часами, хотя на самом деле прошло не больше двадцати минут.

Взгляд полной женщины-полицейской устремился вдаль, словно она вспомнила то время и ребенка, бормотавшего что-то о цвете. Только теперь по ее лицу стало заметно, как сильно она состарилась.

— Да, да, раз за разом повторяясь, девочка непрерывно двигала руками. Как же… она словно водила ими по кругу. Любопытно, что бы это могло значить?

Полицейский взглянула на женщину, словно хотела спросить, знает ли та разгадку тайны, занимавшей ее долгие годы.

Однако та вряд ли была в состоянии помочь.

Рассказ поверг ее в глубочайший шок.

Женщина выходит из старого здания и направляется в густой зеленый сад.

Она не может вспомнить, как рассталась с женщиной-полицейским, — наверняка сказала что-то вежливое и поклонилась, но ее мысли были полностью поглощены услышанным. Она не помнит, как ей удалось выйти из состояния шока.

Синяя комната и белые цветы. Белые цветы индийской сирени. В то лето они цвели во всей красе.

Ее словно пронзило, стоило ей вспомнить еще и слова той записки, оставленной на кухне.

«Я так долго скитался в одиночестве, чтобы однажды встретить тебя».

Зачем Хисако оставила это письмо там? И для кого? Кто на самом деле был тем человеком, которому Хисако посвятила все это?

Злость и разочарование закипели в ее груди.

А я должна быть восторженным наблюдателем… Я должна все понимать.

Подавленные чувства ожили. Человек, играющий роль восторженного наблюдателя, тоже хочет, чтобы его признали. Сперва окружающие, а затем и наблюдаемый объект.

Хисако должна была получить мое послание. Моя книга была всего лишь посланием от восторженного наблюдателя, для нее одной. Пусть даже никто не стал бы ее читать — достаточно, чтобы ее прочла Хисако!

Она вновь вспоминает увлеченного юношу, склонившегося над тетрадью. Ее захлестывает смесью симпатии и презрения.

Он все неверно понял. Решил, что я попросила его о помощи, чтобы начать заигрывать. Если подумать, то он не совсем ошибался. Мне больше некого было попросить помочь. Я была очарована его манерами и радовалась, что нравлюсь ему. Я завидовала его характеру. Он ничего не знал об убийствах, и рядом с ним я гордилась своей причастностью к произошедшему.

Женщина прищурилась, взглянув на зеленое облако над головой.

«Отныне в вечности — Мы вместе».

Она видит Хисако в блузке в горошек, слышит, как та равнодушно читает стихи тихим голосом.

Во всем мире одна только я знаю настоящую Хисако. Но у меня нет желания ее разоблачить — никчемный, лишенный изящества ход.

Она слышит гомон большой группы туристов, под ногами шуршит гравий. Она впервые за долгое время размышляет об этом.

Да, я понимаю, почему Хисако могла сделать это.

Шорох гравия. Смех туристов. Далекий крик цикад. Ей кажется, что часть головы немеет.

Я давно ее знала. Еще до этого стихотворения. Кажется, еще до того, как произошли убийства, до того, как я появилась на свет.

Она смотрит на солнечный свет, просачивающийся сквозь листья деревьев.

Хисако должна была что-то сделать. Достичь чего-то значительного, совершить что-то великое. Не было другого выхода. Ведь, не случись тех убийств, это было бы что-то другое, возможно, еще более серьезное.

Слепящие лучи солнца.

Словно кто-то стреляет по мне лучиками солнца. Кто-то винит меня? Осуждает? Почему я?

Она устремляется в тень деревьев и садится на лавку. Достав платок из сумки, вытирает пот со лба. Пот противно стекает по ее спине.

Кстати говоря, женщина-полицейский вообще не потела. Ее кожа всегда была идеально гладкая, и макияж не подтекал. Странно, совсем как кукла… Почти как робот.

Она вновь вспоминает тот устремленный вдаль взгляд.

Я всегда хотела стать кем-то — кем-то, кем я не являюсь. Хотела узнать, каково это — быть другим человеком.

Хисако.

В конце концов, оказалось, что я всего лишь восторженный наблюдатель.

Сжав платок, она мысленно гонится за воспоминаниями.

Я рада, что Хисако теперь за океаном. Как прекрасно, что истек срок давности! Это значит, что мы можем сохранить нашу связь.

Она наконец понимает, что устала гораздо сильнее, чем ей казалось. Вот что бывает, когда бродишь по городу жарким и душным вечером.

В глазах потемнело. Неужели тепловой удар?

Она озирается в поисках кафе, где можно купить воды.

«Лучше бы я не встречала женщину-полицейского, — думает она, борясь с тошнотой. — Если б только не ее превосходная память… Если б только она меня не заметила…»

Внутри ожило горькое чувство раскаяния, которое она так старалась забыть.

Если б не… Тогда мое чудо жило бы вечно.

Она пробует встать, но, не в силах побороть головокружение, вновь садится на лавку. Тело не слушается, и она решает еще немного отдохнуть, прежде чем отправиться за напитком.

Белые цветы сирени.

Полицейская не знает. И вряд ли уже узнает.

Она медленно потирает виски.

Хисако никак не могла их видеть.

Солнце ужасно отвлекает ее.

Она не могла их видеть.

Женщина вспоминает, как Хисако смотрела на цветы в самом расцвете.

Какое прекрасное зрелище… Будь я художником, я желала бы сохранить этот образ.

Хисако прекрасно ориентировалась в любом окружении. Была крайне чувствительна к звукам и запахам, могла сразу понять, что рядом цветы; бутоны или увядшие — она могла определить стадию цветения, словно держала их в руке.

Ах, от солнца так больно…

Она трет глаза. Головная боль отдает в глазные яблоки.

И все же Хисако…

Блуза в горошек. Волосы, растрепанные ветром.

Хисако не знала, как выглядят белые цветы сирени. Она видела цветы на дереве у дома, но не знала, что это индийская сирень.

Только я заметила это. Хисако неправильно поняла. Она считала, что перед домом растет совсем другое дерево.

Невероятно. Ни члены семьи, ни соседи — никто этого не заметил. Я узнала об этом по чистой случайности.

Она видела цветы на дереве у клиники, пока еще могла видеть. Однако их название ей сказали лишь после того, как она ослепла.

Вероятно, тот, кто это сделал, сам неверно прочел название не знакомого ему дерева. Должно быть, он обратил внимание на иероглифы «сто дней» и «красный» [98] и прочел их по отдельности!

Индийская сирень цветет долго, красные цветы тоже встречаются. Для Хисако дерево, цветущее перед их домом, навсегда осталось в памяти под этим неправильным названием.

Хисако знала об индийской сирени, но в ее памяти остался другой, когда-то увиденный ею цветок.

Я знала об этом. Пожалуй, я была единственной, кто знал.

Она смотрит на гравий у ног. Круглые белые камушки, нагретые солнцем. Под ее взглядом они становятся больше и складываются в узор в горошек.

Блуза в горошек. Стоя на ветру, Хисако щурилась.

Далекое прошлое стало, как никогда, ярким и отчетливым. Почему именно сейчас? Все из-за этого города? Но я никогда не ощущала особой привязанности. Забыла об этом месте сразу же, как закончила книгу.

«И вот ты снова здесь, — звучит где-то в глубине холодный голос. — Если ты правда забыла о нем, то почему ты снова здесь?»

Она слегка качнула головой, словно не желая отвечать на этот вопрос.

Я не знаю. Но я отчетливо помню Хисако, которую знала еще в детстве. Помню, какими на ощупь были ее волосы; кажется, даже воздух, которым она дышала.

И ее голос, когда она рассказала мне обо всем…

Я была в синей комнате. Когда была еще маленькой. Это странная история.

Холодный синий цвет. Такой холодный, что, казалось, даже воздух застыл.

Я еще могла видеть. Со мной рядом был взрослый, я точно не помню, кто.

Мне было страшно. Не помню, почему. Я стояла там, вздрагивая.

Я чувствовала летучих мышей.

Страшно. Было так страшно…

Кто-то был со мной, но, казалось, я была одна-одинешенька.

Синяя комната. Холодного синего цвета. От одного взгляда на нее становилось холодно. Я застыла, вся промерзла до костей.

Я долго молча стояла в этой комнате. Я терпела и стояла, не шевелясь.

Я долго стояла и смотрела на холодные синие стены в той комнате. Я очень хотела убежать оттуда, но почему-то не могла.

Я хотела попросить помощи у того, кто был со мной, но почему-то тоже не могла. Не могла говорить. Не могла пошевелиться. Жуткое напряжение, страшно.

Человек рядом со мной тоже замер. Просто стоял позади меня все время, словно следил, чтобы я не убежала.

Вот и всё.

Больше я ничего не помню.

Помню лишь, что я с кем-то в холодной синей комнате, и мне очень страшно.

Она почувствовала прохладный ветерок. Каждый раз, вспоминая рассказ Хисако, ее голос тогда, она ощущает озноб. Даже сейчас. Даже таким нестерпимо жарким летним вечером по коже пробежал холодок.

«Чувствовала летучих мышей».

Время от времени Хисако говорила странные вещи.

Рано лишившись зрения, она смешивала мысленные образы и увиденные когда-то вживую вещи, часто описывая невидимое как видимое, и наоборот.

Манера необычно использовать слова делала ее еще более таинственной и чудесной, в то время как все вокруг, не понимая, о чем она говорит, казались глупцами.

Вот почему никто не заметил, что Хисако не знает об индийской сирени, называя этим именем совсем другое растение; более того, многие могли даже задуматься, а не права ли она на самом деле?

«Странно. Я чувствую раздувающиеся злость и грусть».

Хисако не могла видеть, но прекрасно могла чувствовать размеры объектов. Для нее чувства были подобны шарам, раздувающимся во тьме. Раздувающиеся шары злости, грусти… У шаров были свои размеры и текстура. Радостное волнение блестело, потрескивая, — она сразу замечала треск в воздухе вокруг нее. Любовь и восхищение были как воздушные потоки или тепло. Хисако отлично умела объяснять свои чувства, но иногда, возможно, от нетерпения, вдруг запиналась посреди предложения.

«У нас дома есть индийская сирень».

Она часто это повторяла. Мы всегда думали, что она говорит о дереве, растущем у клиники Аосава.

Вот о чем все думали. О том дереве индийской сирени, растущем у дома с круглыми окнами.

Мы всегда были лишь слушателями — такова была наша роль. Мало кто мог действительно поддержать разговор с ней. Она о многом нам рассказывала. Мы задавали вопросы. Она объясняла. Мы кивали. Она смеялась. Слушая ее смех, мы забывали дышать от восхищения.

«У нас дома есть индийская сирень».

Никто не знал, о чем она говорит. Никто, кроме меня.

И пока я не встретила женщину-полицейского с идеально гладким лицом, я этого не понимала.

Обмякнув, она по-прежнему сидит на лавке. Лицо бледное, по лбу стекает пот. Глаза закрыты, лицо скривилось.

Синяя комната.

За закрытыми веками она видит маленькую комнату в старом доме, из которого недавно вышла, и ту маленькую девочку в белой блузе, стоящую в коридоре. Их глаза встретились.

Вдруг девочка обернулась. Хисако — та, в блузе в горошек, замерла в темном, холодном коридоре. Стоя посреди коридора, они смотрят друг на друга.

Женщина говорит:

— Я думала, что это — та комната.

— Ах, вот оно что, — отвечает Хисако.

— Да, известная комната. Синяя комната, о которой писали в книгах. Стены которой окрашены ценнейшим пигментом. Как шкатулка с сокровищами. Искусно декорированная, без единой трещинки. Место, куда дети приходят на школьную экскурсию. Здание в углу известного сада. Туристическая достопримечательность. Но сегодня я осознала свою ошибку, поговорив с полицейской, — говорит она, пристально глядя на Хисако. — Здесь нет индийской сирени. Это не та синяя комната, о которой ты говорила, — бормочет она, оглядываясь в холодном коридоре.

— Верно, — отвечает Хисако.

— Значит, есть другая синяя комната, да? — Женщина снова смотрит на нее.

— Так и есть.

Женщина вспоминает дом, мимо которого в детстве проходила с друзьями, возвращаясь из школы домой.

— Твой дом. С круглыми окнами-иллюминаторами. Три круглых окна в ряд. Издалека он был похож на корабль.

Никто не звал тот дом по фамилии владельцев. Всегда говорили: «Круглые окна», — можно было подумать, что это и есть фамилия жильцов.

Я была в том доме несколько раз. В том роскошном доме, ставшем центром нашего района. Твой младший брат всегда был добр ко мне. Завидев меня, он часто приглашал меня внутрь и давал конфет. Карамельки со вкусом рамунэ, которые таяли во рту. Даже сейчас помню, как бодрил их кисло-сладкий вкус.

В «Круглых окнах» всегда играла классическая музыка, как в лучших светских домах.

— Заходи! Пойдем в мою комнату. Пойду принесу нам сока.

Я слышала звук шагов твоего брата, когда он спускался на первый этаж. Я следовала за ним, жадно озираясь по сторонам, рассматривая дом изнутри. В доме было свободно, коридоры и полы блестели чистотой, а потолки были высокие, как в домах из кинофильмов.

Я искала те окна. Мне ужасно хотелось узнать, каково это, смотреть через них на улицу.

— Слушай, а где те окна? — спросила я у него.

Он указал на противоположный конец коридора.

Три окна принадлежали трем отдельным маленьким комнатам. В одной был телефон. В другой — мойка. А в третьей…

Комната хозяйки.

Маленькая комната, в которой его мама произносила свои молитвы.

Когда я впервые о ней услышала, дверь была заперта. Я очень расстроилась — ведь раньше никогда не видела настоящую комнату для молитв! Она почти всегда была закрыта. Но однажды я смогла заглянуть внутрь через слегка приоткрытую дверь. В тот раз ее, наверное, случайно оставили открытой. Я незамедлительно сунулась внутрь. Но увиденное внутри заставило меня тут же отскочить обратно.

Синяя комната. Абсолютно синее пространство.

Переборов страх, я заглянула еще раз. И тогда поняла. Все дело в синем стекле, которое было установлено в окне, — падающий через него свет делал комнату абсолютно синей.

Но дело было не только в стекле.

Штукатур, должно быть, продемонстрировал весь свой талант в отделке, выровняв стены под голубую плитку.

Тишина. Эта комната была наполнена тишиной. В этой комнате даже время, наверное, текло иначе.

Я не могла подобрать слова — мне казалось, что я увидела что-то запретное.

Затем я заметила полку. На ней в маленькой вазе стоял один-единственный цветок. Один цветок белой лилии.

Белая лилия. Символ духовной чистоты. Любимый цветок хозяйки дома.

Да, я видела эту комнату, но почему-то напрочь о ней забыла.

Еще одна синяя комната. Комната, о которой ты снова и снова говорила в тот день.

Цветок в той комнате был для тебя индийской сиренью, а не лилией[99]. Но ты должна была знать, как выглядит лилия, ведь рисунок на стекле центрального окна в вашем доме имитировал флер-де-лис[100], распространенный европейский орнамент. А ты называла его «индийской сиренью», — не знаю, как так вышло.

Но это был именно тот цветок белой сирени, о котором ты говорила.

— Я права? — обращается женщина к Хисако посреди темного коридора.

Но та не отвечает, лишь пристально смотрит на нее, растянув губы в загадочной улыбке. Время как будто остановилось.

Женщина бормочет:

— Другими словами, тот взрослый, который стоит рядом с тобой…

Хозяйка дома была замечательной женщиной.

Все вокруг так говорили.

Набожная христианка, поддержка и опора для мужа, вместе с которым они достойно переживали трагедию, приключившуюся с дочерью. Посвятив себя помощи ближним, она регулярно посещала все церкви и храмы в округе, чтобы поддержать тех, кому в этой жизни повезло меньше.

Хисако часто сопровождала ее. Она рассказывала, что любит слушать звуки городов, которые они посещали, — поразительно, но по одним только звукам девочка могла безошибочно определить, где именно они находились.

Хозяйка любила свою дочь и больше всех радела за ее счастье.

Она была скромным, незаметным человеком, стоящим позади остальных членов семьи Аосава.

И позади Хисако.

Как человек, никогда не показывавший своих истинных чувств и эмоций, хозяйка дома твердо придерживалась своих убеждений. Сейчас сложно сказать, каких именно.

Была ли это мать, свято верившая в чудо? Считала ли она свою дочь неизбежной жертвой? Искала ли искупления грехов? Готова ли была заплатить большую цену? А может, просто ненавидела всех, кому повезло больше?

Женщина продолжает размышлять. Положив руки на колени, она опускает на них голову. Головная боль становится невыносимой.

Разве не явилось чудом само существование Хисако? Возможно, это было очевидно лишь для меня, но не для ее собственной матери.

Я не знаю.

Женщина устало поднимает голову. Солнце уже низко, туристы разбредаются.

В комнате, наполненной синими лучами, позади девочки в белой блузке, не сводя с нее глаз, стоит грозная фигура женщины в кимоно.

— Молись! — решительно требует она.

Фигурка девочки испуганно дрожит.

Женщина с каменным лицом продолжает:

— Давай, расскажи все Богу.

Плечи девочки дрожат все сильнее.

«Что такое? Что между вами произошло?» Она обращается к ним обеим — женщине в кимоно и маленькой девочке, но не получает ответа.

«Я должна знать! Я же восторженный наблюдатель!» Женщина, с мольбой в голосе, пытается привлечь их внимание.

Они даже не оборачиваются.

Белые спины, синий цвет, флер-де-лис в окне.

В чем же Хисако, будучи ребенком, созналась в той комнате? В чем исповедалась, о чем молилась? Зачем вообще хозяйка дома привела ее туда?

Женщина-полицейский сказала, что Хисако без остановки двигала руками по кругу.

Могло ли это быть крестное знамение, которое Хисако изображала движением руки, молитвенный жест, который она потом бессознательно повторила? Какой же грех могла совершить маленькая девочка, за что ее мать требовала покаяния?

Я не знаю.

Женщина вяло поднимается на ноги и бредет в сторону кафе. В горле пересохло. Тело не слушается. Поле зрения сузилось так сильно, что она почти не видит ничего вокруг. Кровь, не в состоянии достичь головы, скопилась в нижней половине тела.

Я должна двигаться. Купить воды и убраться отсюда.

Она бредет по парку в закатном солнце, последние лучи которого больно пронзают ее, словно пули с неба.

Вдруг пули превращаются в синий свет.

Она больше ни о чем не размышляет. Теперь она маленькая девочка, одна в холодной синей комнате, блуждает в поисках прощения и глотка воды.

Лето, которое не кончалось с того самого дня. Ее бесконечное, вечное лето.