Августовский день выдался знойным, раскаленный воздух мелкими волнами плыл над полем. И хотя тени косматых верб уже вытягивались на восток, все еще было душно. Дорога через торфяное болото, по которой немецкий ефрейтор гнал деревенского паренька и раненого красноармейца, была настолько выбита копытами лошадей и колесами телег, что настил ее торчал сухими острыми щепками. Высохшее за лето болото горело, едкий дым стлался низко над ним. Высоко вверху, поблескивая на солнце черными перьями, пролетали вороны. А вокруг — тишина. Только у парня за спиной лязгали две железные коробки да глухо стучал подкованными копытами конь, на котором ехал конвоир.

Миновав полосу дыма, ефрейтор удобнее уселся в седле и начал напевать какую-то песню. Паренек поднял голову и глянул вперед, где густые ряды верб сливались в сплошной косматый вал, врезавшийся в высокий темный лес. Верхушки елей сплетались в замысловатый орнамент на фоне голубого неба.

Во время зимних каникул парнишка вместе с отцом приезжал в этот лес и потому знал, что где-то недалеко должна быть река.

— Скоро дойдем до воды, там напьемся, — вполголоса сказал он красноармейцу.

— Не смогу, — ответил тот и, прижав ладонью окровавленную гимнастерку к правому боку, опустился на трухлявый пенек.

Парень остановился, снял коробки.

— Вставай, дойдем…

— Ауфштеен! — гаркнул ефрейтор, направляя коня на красноармейца. Конь встал на дыбы. Повернувшись, конвоир взмахом руки приказал юноше поднять раненого, и тот послушно подхватил спутника под мышки.

— Дойдем до реки, напьешься, и станет легче, — уговаривал бойца паренек.

Красноармеец отрицательно покачал головой:

— Нет, браток, худо мне… Все равно погибну… Глаза почти не видят, сапоги полны крови…

Однако, стиснув зубы, он все же поднялся и зашагал рядом с юношей, успев шепнуть:

— Дойдем до леса — убегай…

Парнишка не сразу понял смысл этих слов, и все же сердце его забилось чаще. «Я убегу, а что с ним будет? — мелькнула мысль. — Он же погибнет!» Как бы ожидая ответа, глянул на красноармейца, все еще прижимающего бок ладонью, на которой, поперек набрякших жил, запеклись темные полоски крови, и негромко сказал:

— Зачем бежать? Он нас куда-нибудь да приведет, а там тебе перевязку сделают.

— Слушайся меня, — поморщился от боли боец.

Юноша промолчал. Ефрейтор по-прежнему напевал себе под нос.

Вот и лес. На придорожных соснах, ободранных автомашинами, поблескивали похожие на слезы капли смолы. Высоченная сосна, срезанная снарядом, почти перегородила дорогу. Подходя к ней, красноармеец оглянулся. И вдруг ухватился обеими руками за корень, торчащий из земли, и изо всех сил рванул его. В тот же миг грянул выстрел. Паренек бросился бежать, но ее успел свернуть за сосну, как над головой его захрапел конь.

— Хальт! — взревел ефрейтор. Юноша остановился. Лежа на земле, так и не выпустив корень из рук, красноармеец судорожно вздрагивал.

— Фашист, гад! — вырвался у паренька отчаянный крик. Повернув голову, немец с видом победителя цыркнул сквозь зубы слюной на затихшего пленного и махнул рукой, приказывая парню идти дальше.

Под вечер они добрались, наконец, до деревни Галы. На окраине ее, возле гумна, под большой дикой грушей стояла палатка. В палатке потрескивал радиоприемник. Оставив пленного во дворе, конвоир вошел в гумно, где, сидя вокруг стола, немецкие офицеры играли в карты. Ефрейтор вытянулся и отрывисто заговорил, но никто не обратил на него внимания, Только один из игроков, седой подполковник, время от времени поглядывал на ефрейтора, потом бросил карты и вышел из гумна. Натянув на руки перчатки, подполковник подошел к юноше, взял его за подбородок и заглянул в глаза.

— Умный, как это у вас говорят, морда… Как зовут?

— Володя, — ответил паренек.

— Волёдиа, — повторил офицер. — Откуда пришель? Где есть твой дом?

— В деревне Дубовая Гряда.

— А-а, Вольдемар, Вольдемар из Дубовая Гряда. Карашо.

Подполковник вошел в палатку и спустя минуту вынес топографическую карту.

— Значит, ты из эта деревня? — он ткнул пальцем в нанесенную синим карандашом черточку на карте. Володя присмотрелся к мелким буковкам надписи: «Дубовая Гряда».

— Ага, — кивнул он головой.

— Там большевистски зольдат, и ты бежаль сообщать о германски зольдат, так? — ссутулившись, офицер внимательно смотрел в глаза хлопцу.

— Я ничего никому не собирался сообщать.

— Сколько тебе лет?

— Шестнадцать.

— О, у меня дома такой сын, и зовут его тоже Вольдемар. Карашо. Иди туда, — подполковник указал рукой на широко распахнутые ворота гумна.

Шагнув в помещение, Володя не успел даже оглядеться, как двое солдат схватили его, втолкнули в темный закут и плотно прикрыли дверь, привалив ее чем-то тяжелым. Несколько минут парнишка стоял неподвижно, не решаясь сделать и шагу.

— Проходи, не бойся! — послышался из темноты чей-то голос.

— Я не боюсь, но ничего не вижу.

— Это со света. Проходи сюда и садись.

Юноша ощупью добрался до незнакомца и опустился на холодный ток. Начались расспросы: за что схватили, где, когда…

Тут оказалось три человека: два раненых красноармейца и бывший колхозник из соседней деревни. Он и заговорил с хлопцем, рассказал, что два дня назад, после допроса, немцы расстреляли за гумном двух арестованных.

Долгий путь по августовской жаре настолько измучил Володю, что он растянулся на холодном жестком току и незаметно уснул.

Наутро все пленные молчали, прислушиваясь к тому, что делается вокруг. Вдруг один из красноармейцев, раненный в шею, приподнялся и заговорил: «Патроны на исходе, на нас нажимают!» Поняв, что боец бредит, его попытались успокоить. Но с криком: «Вперед! За Родину!» — красноармеец сорвался с места, ринулся в темноту и, с разбега ударившись головой о стену, как подкошенный рухнул возле нее.

Часовой вытащил солому, которой на ночь было заткнуто маленькое оконце. Солнечные лучи осветили неподвижного бойца, на шее которого заплывала алыми пятнами грязная марлевая повязка.

— Воды, дайте воды! — закричал Володя, изо всех сил навалившись на дверь. Дверь приоткрылась, юноша протиснулся в щель и замер под удивленными взглядами немецких офицеров.

— Воды… Скорее воды… Там человек умирает… — сбивчиво попросил он.

Седой подполковник что-то недовольно пробормотал, но все же позволил ему поднять банку из-под консервов, валявшуюся возле ворот.

— Вольдемар, не бегать. Убьют.

Володя вышел на улицу и остановился. Возле колодца собралось множество немцев. Во все стороны летели брызги. На заборе висели мундиры, брюки, сорочки, на траве стояли сапоги, валялись портянки.

С какой же стороны удобнее подобраться к колодцу? Один из немцев, подняв голову, заметил хлопца. Подпустив Володю поближе, он схватил ведро и выплеснул грязную воду на растерявшегося от неожиданности юношу.

Поняв, что к колодцу не подпустят, Володя повернулся и зашагал к калитке соседнего двора. Вошел во двор и сразу увидел пожилую женщину с влажными воспаленными глазами.

— Ой, сыночек, чего это они так на тебя? Я через щелку видела… Чей ты, откуда? — негромко спросила женщина.

Юноша ответил и тут же поинтересовался:

— Немцы разрешают вам выходить за деревню?

— Нет, детка. Чуть что — сразу стреляют. Тут их полно.

— Тогда дайте, пожалуйста, воды.

Босая женщина перешагнула через камень возле порога и скрылась в сенях избы. Минуту спустя она вынесла кружку.

— Мне сюда, в банку.

Вернувшись в гумно, Володя напоил красноармейца, потом лег на голый ток и молча уставился в темный, как ночь, потолок. Старался уснуть, но очень хотелось есть, да и неотвязная мысль о побеге не давала покоя. Часто билось сердце, в ногах чувствовалась слабость. Вдруг широко распахнулась дверь. В гумне никого не было видно. Только узкие солнечные лучи, пробивавшиеся сквозь щели в стенах, голубовато светились в сигаретном дыму. Но вот послышался знакомый голос подполковника:

— Вольдемар, иди сюда.

Из-за двери показалась голова немецкого солдата. «На допрос!» — мелькнула у юноши догадка. Он глянул на людей, лежащих на полу, и, как бы прощаясь с ними, кивнул головой. Часовой запер за ним дверь.

За столом не было ни одного немца. Лишь подполковник стоял возле ворот гумна. А по гумну бродил огромный рыжий пес. Увидев хлопца, он вздыбил на загривке шерсть и шагнул ему навстречу. В выпуклых собачьих глазах горела злоба. Володя замер. Подполковник что-то проворчал, и пес, помахивая хвостом, сел. Чем заинтересовал крестьянский паренек старого германского офицера — неизвестно, но он смотрел на юношу приветливо. Быть может, немец изучал выдержку советского комсомольца, а возможно, и представлял себе его будущее — будущее раба…

— Тебе нехорошо, страшно, но ты не плачешь, — сказал, подходя ближе, подполковник. — Покажи руки.

Володя протянул обе ладони.

— Откуда мозоли?

— Торф копал.

— А где твой отец?

— На войне.

— Наверное, в плену, как и ты. — Офицер свистнул собаке и направился к выходу, приказав напоследок: — Ты умеешь работать, возьми веник и подмети пол.

Вокруг стола валялись окурки, клочки бумаги. В углу стояла большая коробка. В ней оказались сухие хлебные корки и обрезки сыра. Обрадовавшись, паренек набил ими полный карман. Покончив с мусором, он выглянул из ворот и крикнул:

— Господин офицер, я все сделал!

Снова скрипнула дверь закутка, громко стукнула подпершая ее молотилка…

На четырех человек хлебных корок оказалось маловато, но пленные были довольны, что все обошлось хорошо.

— Почаще бы тебя вызывали на такую работу, — сказал боец с простреленной рукой, дожевывая последний кусочек своей доли.

Разговор не клеился: каждому больше хотелось слушать других, чем говорить самому. Щели в двери постепенно темнели, топот за стенами начал утихать. Наверное, близился вечер.

— Когда спишь, есть не так хочется, — сказал бывший колхозник и, повернувшись на бок, потихоньку засопел.

А у Володи из головы не выходила мысль: как убежать? Что, если еще раз попроситься сходить по воду да и спрятаться где-нибудь в деревне? Но в каждой избе — немцы. Из гумна не выползешь: днем и то стоят часовые. Так ничего и не придумав, юноша тоже забылся в тяжелом сне.

Вдруг недалеко от гумна раздался сильный взрыв. Даже в закутке, словно в кузнечном меху, всколыхнуло затхлый воздух. Из оконца вышибло солому.

Четверо пленников сразу проснулись: что это? А через минуту — еще взрыв! На дворе, в густом синем сумраке, метались солдаты, ржали лошади, ревели моторы автомашин. А снаряды, один за другим, ложились все ближе.

— Наши бьют. Из тяжелых, — тихо сказал боец, раненный в шею.

Кто-то крикнул:

— Бежим отсюда!

Володя первый нажал плечом на дверь и очутился в гумне. За ним выскочили остальные.

Снаряды рвались уже на околице деревни. В огороде ярким пламенем полыхал грузовик, и от этого возле гумна было совсем темно.

— По картошке и — в лес! — скомандовал бывший колхозник. — Там я дорогу знаю.

Труднее всех пришлось бойцу, раненному в шею. Ноги его путались в высокой ботве.

Неожиданно позади послышался крик:

— Рус! Хальт! Цурюк!

Володя рванулся было бежать, но вдруг увидел автомобиль, стоящий на картофельном поле. Машину, очевидно, только что пригнали из деревни, потому что днем ее здесь не было. Парень круто повернулся и первый зашагал навстречу немецкому солдату. Гитлеровец со всего размаху ударил его автоматом в спину и направился к другим. Послышались глухие удары, стоны. Трое вернулись в закуток. Через несколько минут туда явился тот самый немец и приказал забрать тяжелораненого бойца. Красноармеец потерял сознание, и его пришлось нести на руках.

Вскоре взрывы утихли. В клети пахло горелой резиной. Все сидели молча, потеряв надежду на освобождение.

За стеной вдруг послышался тяжелый топот. Открылась дверь, и в клеть, один за другим, вошли несколько человек. «Почему не вызывают, а сами пришли?» — удивился юноша.

Один из пришедших споткнулся о его ноги и едва не упал.

— Гляди-ка, и тут такие же вояки, — равнодушно, с упреком самому себе произнес он. — Без патронов в обороне сидел, так вон куда угодил. А фрицы наковали техники, мать их… Всю Россию хотят загнать в клеть…

В темноте разместились, где кто сумел. Слышались тяжкие вздохи, шепот, стоны.

В неутихающей тревоге прошла для хлопца ночь после неудачного побега.

Днем его опять вызвали подмести пол. Володя время от времени поглядывал на подполковника, удивляясь, почему тот ни о чем не спрашивает. «Наверное, часовой во время обстрела деревни удрал с поста и теперь не смеет признаться офицерам, что пленные едва не сбежали», — подумал он и, почувствовав себя смелее, решился спросить у офицера:

— А почему нам есть не дают?

Подполковник ехидно усмехнулся:

— Это ваши плохой люди не хотят вас кормить.

— Откуда им знать, что мы здесь? — понуро ответил юноша. — Господин офицер, отпустите меня домой…

Немец выставил вперед ногу в начищенном сапоге, затянулся сигаретой.

— Домой? — переспросил он. — У тебя дома большевик все забрал, сжег. Скоро поедешь в Германия, там будет карашо.

И, резко приставив ногу к ноге, позвал солдата, что-то объяснил ему по-немецки и повернулся к Володе.

— Вольдемар, пойдешь с ним. Скажешь людям, пускай кормят и поят вас один раз в день.

А в клети тем временем каждый по-своему рассуждал о том, почему вызвали хлопца. И когда тот, вернувшись, принес хлеб, некоторые из пленников разозлились: не обрабатывают ли, не хотят ли купить дурня.

Шли дни. Каждое утро часовой вытаскивал из оконца солому, и женщины передавали узникам кто хлеб, кто вареную картошку. Они не знали, сколько в клети пленных, и пищи на всех не хватало. Бывало и так: задержится хозяйка, опоздает, а часовой и близко ее не подпускает. Не удивительно, что узники голодали.

Первым умер боец, раненный в шею. За ним еще несколько человек, потерявших много крови. Володя держался, помогали и хлебные корки, которые он находил во время уборки на дне ящика в углу гумна. Что там ни говори, а все же дополнительный паек…

Как-то раз он незаметно вместе с корками сунул в карман небольшой кусок тонкой жести. Отличная находка! Острым концом железяки парень нацарапал на стене клети: «В августе 1941 г. умер пленный 1925 г. рождения, Вл. Петрович Бойкач. Сообщите матери. Жлоб. р-н, Дубовая Гряда».

А однажды утром во дворе послышался гул мотора. Пленные насторожились. Тут же распахнулись двери клети, и подполковник громко скомандовал:

— Выходите!

Возле ворот стояла крытая брезентом машина. С обеих сторон заднего борта кузова сидело по автоматчику, а в самом кузове было темно, как в тоннеле. Темень в машине показалась Володе более страшной, чем в их закутке. «Ой, наверное, в Германию», — подумал он. Подполковник вышел из гумна, и солдаты начали подталкивать пленных в машину. Только теперь юноше удалось рассмотреть своих соседей. Большинство — красноармейцы в заскорузлых от запекшейся крови гимнастерках, кое-как перевязанные почерневшими от многодневной грязи бинтами. Володя влез в грузовик последним. Наконец машина тронулась, и под брезентом стало светлее. Солнце, как никогда, слепило глаза. Парнишка вспомнил мать и почувствовал, как на глаза навернулись слезы. Он глянул на автоматчика, сидевшего почти рядом, и спросил:

— Скажите, куда нас везут?

— Бобруськ, — буркнул солдат и отвернулся, дав понять, что разговаривать запрещено.

Машина немного прошла в сторону леса и почему-то повернула назад к деревне. Остановилась возле колодца. Рыжий, огромный, как медведь, шофер подошел к автоматчику и попросил подать ведро. Потом посмотрел на Володю и приказал ему слезть. Шофер, как видно, спешил, потому что тут же сунул в руки хлопцу ведро и показал, куда нужно заливать воду. А сам, покопавшись в кабине, взял какой-то инструмент и полез под машину.

Опустив журавль в колодец, Володя зачерпнул ведром воду и, оглянувшись на машину, чуть не вздрогнул. Грузовик стоял носом к колодцу, и автоматчиков не было видно. А шофер, лежа на спине, все еще что-то завинчивал под днищем. И вокруг, куда ни глянь, — ни одного немца! Эх, была ни была!

Не раздумывая, перемахнул через невысокий забор на межу, заросшую вишняком, и — ходу! А когда миновал выгон и приблизился к лесу, показалось, что еще рывок, и отвалятся ноги…

— Все-о-о! — выдохнул парнишка, забежав за первую сосну, и, немного собравшись с силами, через бурелом и кочки двинулся дальше.

Только добрался до большого бора, как перед ним выросли высокие штабеля ящиков. Хлопец растерялся. Из-за крайнего штабеля показался немец, медленно шагавший в том же направлении, что и беглец. Володя круто повернулся и снова бросился в кустарник.

Сколько времени и какое расстояние пробежал он — неизвестно. Добравшись до болота, почувствовал, что сил больше нет. Очень хотелось пить. Болото пересохло, и лишь кое-где под пухлыми кочками, когда наступишь, булькала вода. Но отдохнуть не решился, заставил себя шагать еще и еще. Наконец сквозь просветы в кустах увидел, что болото кончается, а за ним начинается луг. На краю его и остановился.

Будто подхваченные вихрем листья, поднялись скворцы, замелькали в солнечных лучах, нырнули вниз и рассыпались по траве. «И они улетели из деревень, не хотят с фашистами жить», — подумал юноша. Сделав несколько шагов, он начал внимательно осматривать окрестность. Стояла тишина, только стрекотали кузнечики и едва слышно шептала высокая трава. Деревень отсюда не было видно. В южном направлении сенокосный луг врезался в поле. «Туда и пойду», — решил хлопец и подался поближе к кустам.

Неожиданно возле молодых березок он заметил лошадь. Увидав человека, та подняла голову и заржала. Володя нырнул в кусты и притаился, ожидая, что будет дальше. Лошадь насторожила уши. На ней не было ни уздечки, ни седла. Только рой мух вился над спиной. Беглец начал обходить коня со стороны кустов, одновременно присматриваясь, нет ли где человеческих следов. Трава возле березок была вытоптана конскими копытами, виднелись лежки, и Володя понял, что лошадь находится здесь не один день. «Что, если сесть на нее, подъехать к полю, а там отпустить?» От такого заманчивого соблазна парня охватила еще большая усталость. Он глянул вдаль, где поле сливалось с небом, и решительно подошел к лошади. Но та мгновенно прижала к голове уши и угрожающе повернулась к парню задом. Ни ласковые уговоры, ни строгий приказ не действовали на норовистого коня.

— Вот скотина! — вполголоса ругнулся Володя. — Небось, фрицы за такое упрямство вытолкали из обоза.

И вдруг неожиданно для самого себя со злостью крикнул:

— Хальт!

Конь послушно замер. Хлопец уцепился за гриву, согнал со сбитой холки мух, и только схватился за хребет, чтобы вскочить на спину, как тут же отлетел в сторону, сбитый с ног ударом копыта выше колена. Пришлось отползти к кустам, руками выкопать ямку и приложить к ноге горсть мокрого торфа. Стало немного легче.

Уже заходило солнце, когда Володя, прихрамывая, выбрался на незнакомую дорогу, вдоль которой высились телеграфные столбы с оборванными проводами. Выбитая фашистскими сапогами, она напоминала изъеденное оспой лицо. На юго-востоке чернела какая-то деревня. «Нужно немного отдохнуть», — решил юноша и прилег на обочине. Из глаз потекли слезы, собираясь в мутные горошинки на горячем песке. «Чего же ты плачешь, ведь ты свободен», — упрекнул себя парень и, оттолкнувшись руками от земли, поднялся на ноги, зашагал в сторону деревни.

Через несколько минут солнце скрылось за тучей.

Мать Володи пролила много слез. Искала сына в траншеях, в окопах, на болоте. Все казалось, что где-то тут, возле деревни, он лежит убитый. Так говорила и односельчанам. Но найти не смогла. И тогда закралась мысль, что сын ушел с красноармейцами.

Было у нее еще двое детей, жил с ней и ее отец, дед Андрей, совсем седой, но еще крепкий старик. Перед самой войной мать тяжело болела. Уходя на фронт, муж сказал старшему сыну, Володе:

— Ты останешься хозяином, сынок. Слушайся маму, береги младших.

Вспоминая теперь эти слова, женщина всхлипывала. Так, ничего не зная о сыне, она и жила. Однажды нашла в соседней деревне икону и повесила ее в углу. Ходили слухи, что, если немцы явятся в избу и не увидят иконы, тут же перестреляют всех. А если двери избы окажутся запертыми, непременно перебьют стекла в окнах. Поэтому мать и не запирала дверь, и ей часто казалось, что по избе кто-то ходит. Бывало, спросит: «Это ты, сынок?» И, не слыша ответа, заплачет, натянув, как малое дитя, одеяло на голову.

Как-то утром, когда все еще спали, кто-то сильно хлопнул дверью. Женщина вскочила. В избе возле шкафа стоял высокий парень с винтовкой в руке.

— Подымайся, — пискливым голосом приказал он.

— Что вам нужно? — спросила мать.

— Надень юбку, тогда скажу.

Женщина оделась, сунула босые ноги в ботинки и даже повязала платок.

— Ты Бойкач Мария Андреевна? — спросил незваный гость, вытаскивая из кармана пиджака потрепанный блокнот.

— Я.

— Сколько большевистских командиров и комиссаров переодела в гражданское?

— Каких командиров? — пожала плечами Мария.

— Тут, поблизости от вашей деревни, они были окружены германскими освободителями и разбежались, — заглянул парень в блокнот. — Не признаешься?

Он подошел к кровати, где спал старик, стянул с него одеяло и тоже приказал встать. Перерыв всю постель, залез на печь и сбросил оттуда солдатскую гимнастерку и брюки. Потом открыл дверцы шкафа, вытащил белье, костюм, пальто и начал заворачивать все это в скатерть.

Мать возмутилась:

— Что же ты делаешь? Отдай костюм, это сыночка, Володи. Что хочешь бери, а костюмчик не трогай. Пускай останется мне на память. Ты же свой, из Дубравки, через нашу деревню в школу ходил. Говорят, Комячову избу ты поджег…

— Что?! Я вас всех сожгу! Из-за вашей деревни мне пять лет условно припаяли. Думаешь, я тебя не знаю? Твоего мужа — колхозного активиста, заведующего фермой? Твоего сына, Володьку-комсомольца? Он меня еще в стенной газете разрисовывал! Жаль, что морду ему тогда не набил!

— Стыдно так говорить, — сказала Мария.

— Стыд не дым, глаза не выест. На, распишись вот здесь и… помалкивай.

— Расписаться? На чистом листе бумаги?

— Я потом напишу все, что надо.

— Ишь ты, дуру нашел. Ну, уж нет, не дождешься…

— Ах, так? Сейчас же пойдешь со мной в волость, в полицию. Одна такая умная нашлась, стоит вон на улице под конвоем. И ты собирайся!

— Да кто ты такой, чтобы приказывать? Пользуешься тем, что никакой власти нет, так пришел грабить!

— Я — власть, я — полицейский! — вскипел детина и толкнул Марию кулаком.

Дети заплакали, бросились к матери. Старик отец присел на край кровати и тяжело вздохнул.

Мария вышла на улицу, а следом за ней, уцепившись в подол материнской юбки, бежал черноголовый мальчуган. Полицай оторвал малыша от женщины, и тот громко, горько заплакал. Возле соседнего двора прохаживались еще двое полицаев, а недалеко от них, прислонившись к углу избы, стояла арестованная. У Марии потемнело в глазах: она узнала Веру. «Бог ты мой, неужели нашли? Тогда всем нам конец». Но, взглянув на спокойное лицо соседки, сразу поняла, что тревога напрасна. Даже пошутить постаралась:

— Видишь, каких преступников поймали: старых баб, своих матерей!

Вера не ответила, лишь пониже надвинула платок на глаза.

На окраине деревни их уже ожидала запряженная в телегу лошадь. Полицаи побросали на подводу узлы и расселись сами, так что женщинам пришлось шагать рядом. Вскоре деревня осталась позади.

На песчаной дороге, ведущей в волость, порывы ветра то там, то сям поднимали пыль. Нагулявшись вволю на большаке, пыльные вихри кружили в спелой ржи, гнули к земле колосья, тревожно шептались с ними. Темная тучка, появившаяся из-за горизонта, быстро росла, затягивая все небо. Хлынул дождь.

Только после полудня вернулась Мария домой. Вернулась одна, без Веры.

Не прошло и нескольких минут, как прибежала Верина дочь Лида.

— Где мама? — взволнованно спросила она. — Скажите, тетенька, только правду! Ее не убили?

— Возьми себя в руки, Лида, — Мария с трудом подавила тяжелый вздох. — Твою маму отправили в Жлобин. Там допросят и отпустят: у них никаких доказательств нет. В полицию сообщили, что она прячет раненого политрука Сергеева. Не иначе кто-то из нашей деревни подсказал, потому что, когда здесь проходил фронт, все знали фамилию политрука.

— Ой, тетенька, я ни есть, ни пить ему не носила. Боюсь открывать, потом не замаскирую. Мама хотела сегодня перевязку сделать, бинты выстирала… И как это полицейские их не заметили: ведь бинты висят возле печки на жердочке.

— Разве это дурачье догадается, — поморщилась Мария.

— Дурачье-то дурачье, — вмешался дед Андрей, — а хорошо, что я убедил вас спрятать Сергеева там. Вы в кладовку хотели, а человек не иголка. И его погубили бы, и сами угодили бы в петлю.

— Правда, дедушка, нашли бы. Везде искали: и под полом, и на чердаке, и в погребе, и в хлеву. А туда заглянуть ума не хватило.

Дед Андрей соорудил для политрука надежное убежище. В хлеву, в двух метрах от задней стены, он сколотил еще одну стену до самой крыши. Под нее сделал лаз, который замаскировывали мятой соломой и разным мусором.

— Я знал, что спрятать человека в теперешнее время очень трудно, — продолжал рассуждать старик. — Разные люди в деревне есть. Одни хотят на чужом горе нажиться, перед немцами выслужиться, другие по дурости болтать начнут, а враг и подслушает.

— Беги, Лидочка, домой, я скоро приду, и сделаем перевязку, — сказала Мария. — Хорошо, что дождь хлещет, ни одна собака на улицу не сунется.

Лида потуже повязала платок и быстро ушла. А хозяйка, проводив ее теплым взглядом, озабоченно покачала головой:

— Боюсь, как бы с собаками не нагрянули. Тогда наверняка найдут. Но не стоит пугать девочку.

Дед Андрей попытался успокоить ее:

— Кто в такую непогоду сюда с собаками поедет? Да и времени вон сколько прошло. Надо было Вере признаться, что подобрала раненого красноармейца. Мол, перевязала, он посидел несколько дней и ушел. А куда — кто его знает.

— Но Вера ни в чем не призналась.

— Это хуже… Начнут пытать… И политрук, небось, волнуется, он же все слышал.

Мария задумалась, машинально подошла к окну. Внезапно, вспомнив свое обещание, заспешила во двор, сорвала несколько листиков подорожника и, оглянувшись вокруг, вдоль забора направилась к соседнему двору. Лида через окно увидела ее, открыла сени. Захватив приготовленную еду и бинты, обе поспешили в хлев.

Политрук еще утром догадался, что с его хозяйкой что-то случилось, и не зажигал фонаря. А теперь, услышав знакомые голоса, он обрадовался и начал искать спички. Наконец трепетный огонек засветился.

— Что случилось? — спросил Сергеев.

— Ой, и не говорите, — заспешила Мария. — Веру арестовали, вместе с нею и меня сгоняли в волость. Там уже и власть свою успели организовать, да только из кого… Бог ты мой, Кичка Яков из Панышей — начальник полиции. Хоть весь свет обойди, большего дурака не сыщешь! Василь Шайдоб, вы его видели, он из нашей деревни, — тоже какой-то начальник…

— Кто-кто?

— Старик у нас есть, единоличник, ему кличку дали: Шайдоб. Раскулаченный был когда-то. Вот его-то сын, Василь, и стал теперь начальством. А еще к Лиде в женихи метил…

— Вы бы так и сказали: высокий, стройный, блондин. Вспомнил! А где Вера?

— В Жлобин увезли.

— В Жлобин? — удивился Сергеев.

— Кто-то донес, что она вас спрятала.

— Был бы я на ногах… — политрук оборвал фразу, задумался. Свет фонаря падал на его лицо, и видно было, как на лбу выступили капельки пота.

— Володи вашего дома нет? — наконец спросил Сергеев.

— Нет.

— Так вот что, Лида, ты должна выручить мать. Это же тот Василь, с которым вы вместе в школу ходили. И, помнится, Вера говорила, что у него к тебе особое отношение. Нужно так подойти к нему, чтобы послушался, помог освободить мать.

— Ой, он такой противный! — поморщилась девушка.

— Правильно человек говорит, — строго остановила ее Мария. — Или Миколу боишься?

— А это еще кто? — спросил Сергеев.

— Да ее хлопец.

— Ну что вы, тетенька, — смутилась Лида.

— Я не знаю старого Шайдоба. Но вот думаю: не он ли видел меня на поле? — размышлял Сергеев. — Когда я переползал в рожь, какой-то старик ходил возле траншеи. Видно, следил, кто меня подберет. Ведь, по вашим словам, кроме этого человека, в деревне нет ни одного, кто был бы так враждебно настроен к нам?

— Ни одного, — подтвердила Мария. — От отца и Василь о вас узнал. Значит, мог и донести о Вере.

— Сегодня суббота. Василь придет домой, и я смогу с ним встретиться… — начала, но тут же умолкла, опустила голову Лида.

— Только сразу о матери разговор не заводи, иначе догадается, что к чему. Сделай вид, что тебе нравится его новый пост, и только, — посоветовал политрук.

— Давайте перевяжу ноги, да поешьте.

Сергеев сел на топчане, начал разматывать бинты.

— Эта уже в порядке, а на второй пятка никак не заживает, — поморщился он.

— Приложу подорожник, быстро затянет. О, да вы недели через две танцевать будете!

Подождав, пока политрук пообедает, Мария и девушка ушли.

— Тетенька, я одна дома оставаться боюсь, — пожаловалась Лида.

— Приходи ко мне ночевать…

И женские голоса затихли.

Сергеев прилег, прислонившись головой к стене. Рядом, в сухом бревне, старательно работал короед. Он то поскрипывал, вгрызаясь в древесину, то шуршал, отгребая труху. «Пили́, проклятый, точи насквозь голову воина, — подумал Сергеев и еще крепче прижался затылком к бревну. — Довоевался, боец-защитник, до того, что люди в своих углах боятся жить. А тоже кричал — шапками закидаем врага, на своей земле воевать не будем!..»

От горьких этих дум даже глаза закрыл. И будто поплыли перед мысленным взором кадры трагического фильма.

Вот жена разорвала конверт, зарыдала и рухнула на постель, комкая небольшую бумажку: «Убит…» А Сергеев на фронте, рядом гибнут его товарищи… Всплывают в памяти родные места. И здесь свистят пули, вражеские снаряды рвутся в бору, куда он мальчишкой бегал собирать птичьи яйца… А вот и поле… Сколько он слышал об этой земельке рассказов от матери, от людей! В детстве брала его мать с собой на узкую полоску.

Что сейчас мама делает? Отправляет младшего брата, Митю, на фронт. Он уже большой, идет добровольцем. Почему-то Митя очень похож на соседкиного Володю. И характером, и привычками, и стремлениями. Наши дети, одной школы и воспитания одного, потому и похожи…

Мысли начали путаться, наплывать одна на другую. И Сергеев незаметно для себя задремал.

А в это время Лиде не сиделось дома, она часто выбегала на улицу, чтобы как будто случайно встретить Василя. Но попадались только женщины, тут же принимавшиеся участливо утешать девушку. Встретилась она и со стариком Шайдобом. Тот поздоровался, спросил;

— За что же твою мать арестовали? А?

— Откуда я знаю?

— Не горюй, если не виновата, отпустят. — Шайдоб втянул голову в плечи и зашагал дальше, переваливаясь с ноги на ногу. Лиде показалось, будто он усмехнулся. Неужели прав Сергеев, подозревая именно его?

Сразу расхотелось встречаться с Василем. Вернулась в избу, сбросила туфли, упала на кровать. Но тут в дверь кто-то постучал.

— Войдите, — не поднимаясь с постели, глухо сказала Лида.

В избу вошел Микола Вересов. Был он годом старше Лиды, недавно пошел восемнадцатый. Вместе с нею учился в школе и перед войной закончил десятилетку.

— Ты плакала? — участливо спросил Микола, наклоняясь над девушкой.

— Нет.

— По глазам вижу, плакала.

Лида спрыгнула на пол, парень бережно обнял ее, прижал к груди, вдыхая запах волос и глядя в заплаканные глаза. Волосы пахли так же, как в тот первый раз, минувшей зимой, когда он робко дотронулся губами до нежной щеки девушки. Но Лида сразу же высвободилась, снова прилегла на постель.

Микола пододвинул стул, сел рядом. Он уже знал, что случилось с матерью девушки, но не мог придумать, как успокоить любимую. Сидел и молчал, глядя в черные глаза, в которых, как крупные дождевые капли, светились слезы. Никогда Лида не казалась ему такой красивой, как в эти минуты. Покрытое ровным загаром лицо, полные румяные губы, чуть вздернутый нос — все казалось необыкновенным. Хотелось сказать, что он будет с нею всегда, но решимости не хватало. А Лида вдруг приподнялась на локте, глубоко вздохнула и не без заметного усилия произнесла:

— Нам с тобой пока встречаться нельзя.

— Почему? — опешил от неожиданности парень.

— Я должна встретиться с Василем.

— Должна? — Микола вскочил со стула. — Понимаю: понравился командир взвода полиции?!

— А я и не знала, что он командир. Тем лучше: сделаем так, чтобы маму отпустили.

— Но при чем тут наши с тобой отношения? Сходи и попроси, предложи деньги…

— Так они и пожалеют меня, как же!

Микола и сам понимал, что совет его не из лучших. Отошел к окну, задумался. Как это Лида будет встречаться с полицаем, которого он ненавидит? Разве можно с этим согласиться? Но, если подумать трезво, Лида права. Полицай может съездить к немцам, сказать, что мать девушки приходится ему родственницей, и ее отпустят…

— Как ты с ним будешь встречаться? — спросил Микола.

— Сама не знаю. Но до чего же противно играть такую роль!

— Милая моя, как я услышал, что твою маму арестовали, словно сердце оборвалось. — Он сжал руки девушки. — Согласен, встречайся, раз без этого не обойтись. Но только… только… я один буду тебя целовать, хорошо?.. Василь уже дома, так что спеши.

— Когда же он пришел?

— Не знаю. Шел сюда и видел, как он с каким-то полицаем во дворе хохочет, а отец тащит в избу бутыль самогона. Так что иди, а то как бы к Алене не отправился, у нее сегодня молодежь собирается.

— К Алене я не пойду, не до этого. Если бы где-нибудь в другом месте встретиться и поговорить.

— Пойдем на улицу. И меня проводишь, и Василя увидишь. Он, небось, в хате не сидит.

— Пойдем, — согласилась Лида.

Вышли из дома, и Микола взял Лиду за руку. Ох, как не хотелось оставлять ее одну, но ничего не поделаешь, нужно…

— Дальше грязно, пойду один.

И они расстались. Лида шла медленно. Родная деревня казалась ей чужой, незнакомой. Подруги не приходят — наверное, боятся. Со двора Шайдобов слышался громкий разговор. Из ворот на улицу вышел незнакомый человек, а за ним Василь. Незнакомого заметно пошатывало, и Лида прибавила шагу. Заметив ее, пьяный широко расставил руки.

— Ого, какая красавица! Василь, у тебя тут девчата получше, чем у нас.

Лида прислонилась к забору, не зная как быть. Василь ткнул своего друга кулаком под бок, подошел к ней, поздоровался.

— Ты завтра будешь дома? — спросила девушка.

— А тебе зачем?

— Просто поговорить захотелось. Или ты уже успел зазнаться, так что и не подступись?

— Выдумала… Где ты вечером будешь?

— У Марии.

И, высокая, статная, Лида быстро зашагала прочь.

С трудом оторвав от нее взгляд, Василь спросил:

— Красивая, а?

— И не говори, — махнул его друг рукой и забеспокоился: — Пойдем быстрее, я опаздываю.

Он взял Василя под руку и поволок в конец деревни. По дороге что-то доказывал, смеялся, но Василь не слушал его. Сам принялся рассказывать, как еще в девятом классе влюбился в Лиду, но потом появился другой, и они поссорились.

— А ты его — под пяту!

— Теперь моя будет. Видел сегодня у начальника полиции женщину? Так это ее мать. Кажется мне, что насчет политрука донес мой старик, вот ее и арестовали. А зря: ну что может сделать в наше время недобитый комиссар? Перевязали, и поплелся куда-то дальше.

— Попадись он мне, жилы вытянул бы! — скрипнул зубами полицай. — А она где?

— Кто?

— Да баба та!

— Дурак ты. Я же говорю: это Лидина мать.

— Этой девке надо в морду плюнуть, а он о любви плетет. Нужна она тебе. В Германию поедем, женимся на немочках. Вася, дружище! Хватит с меня подручными делами заниматься. Наступила пора другими путями деньги зарабатывать. И жену возьму по душе. А там что? — полицейский ткнул пальцем на запад, где вечерняя заря зажгла черные обрывки туч. — Будь здоров, Василь! Иди домой, а то еще скажешь, будто я без тебя боюсь.

Полицейский вытащил пистолет, несколько раз выстрелил вверх.

— Дурак, — вполголоса произнес Василь и повернул в деревню.

Сидя возле плиты, Мария и Лида ожидали, пока догорит смоляк. Дети и старый Андрей улеглись спать. На припечке возле хозяйки старательно мылась кошка.

— Гостей намывает. Не иначе… — не успела Мария докончить фразу, как в сенях стукнула дверь, и в избу вошел Василь.

— Добрый вечер, — поздоровался он. — Давно я у вас не был.

— Володи нет, вот никто из молодых и не приходит, — в тон ему ответила хозяйка.

— А Лида? — усмехнулся Василь. — Разве она старуха?

— Что Лида? Родня…

— Вот и берите меня к себе за сына.

— Большая честь иметь такого сына, — с напускным уважением ответила Мария, приглашая Василя садиться. — Немножко керосина еще осталось, ради такого гостя надо лампу зажечь.

Василь знал, что Мария, умная женщина, имеет влияние не только на Лиду, но и на других соседей. Поэтому он старался быть приветливым и сдержанным.

— Зачем из-за меня последний керосин жечь?

Но хозяйка настояла на своем и вскоре незаметно вышла из избы. Лида спросила:

— Помнишь, как ты мечтал учиться в медицинском институте?

— Война все карты перепутала, — улыбнулся Василь, — теперь приходится плыть по волнам судьбы.

— Пожалуй, ты единственный из наших десятиклассников неплохо устроился.

— А что? Многие, не разобравшись, пошли в Красную Армию и либо успели сложить головы, либо топают где-то под Москвой. А мне пока везет.

— Слушай, Василь, ты не знаешь, что будет с мамой?

— Есть приказ немецкого командования: всем, кто прячет большевиков, — расстрел, кто помогает немцам — тем награда. Плохо, что ее направили в Жлобин. Тут бы я помог.

— Обыск делали ваши полицейские, — заметила Лида.

— Знаю. И ничего не нашли. Нужно подумать, как сделать, чтобы отпустили.

Василь взял девушку за руку, вздохнул.

— Вася, — попросила Лида, — будь другом, сделай. Ты же знаешь, у нас никого нет. Сколько будет стоить…

— Что? За деньги я ничего не делаю, ясно?

— Так, может, кому-нибудь придется сунуть.

— Это другое дело. Хотя — не нужно никакого выкупа. Как вы будете жить без отца?

Ему стало очень жалко девушку. Чуть не сказал, что даже в полицию пошел из-за нее, но удержался.

Хозяйка вернулась с бутылкой самогона и пригласила к столу. Василь выпил рюмку, другую. И вскоре парня словно подменили. Начал клясться в большом уважении к Марии, чуть слезу не пустил по ее сыну.

— Будь Володя здесь, я как друга взял бы его к себе во взвод. Он же умница, а мне дали каких-то оболтусов, вот и командуй ими. Да и начальник у нас дурак, долго не продержится. Ездил я с ним в город к коменданту. По дороге говорю: там не поймут, кто из нас начальник, у тебя повязка на рукаве и у меня. И посоветовал достать из сумки еще две повязки, нацепить через плечо на грудь. Представляете? Послушался! Так и ввалился в комендатуру! Меня смех душит, а он голову задрал и шагает. Вдруг выходит какой-то человек из кабинета и спрашивает, кто он такой. Отрапортовал: «Начальник полиции Яков Кичка!» Тот схватил дурня за повязки да как трясанет, а я боком, боком на улицу выскочил. На обратном пути он со мной всю дорогу не разговаривал… Ой, зря я разболтался. Мы подписку давали никому ничего не рассказывать, но я вам верю, тетенька, я вас люблю. Я и Лидину маму люблю и освобожу ее. А Лида — она хитрая. Тайком сговорилась с Миколой в пединститут уехать. Если бы вы знали, как я переживал! Хорошо, что жизнь изменилась, Лида, твоя мать через неделю может оказаться дома, но все зависит от тебя.

— Ты молодец, Василь. И отец и мать у тебя хорошие… Все же свои люди, нужно жалеть друг друга, — заметила Мария.

— Советская власть не давала моему отцу хорошо жить, а он это умеет. Мы все умеем, скажете, не так?

— Так, так, — согласилась хозяйка. — Вас тут и сравнить не с кем. Ты, наверное, слышал — отдадут твоему отцу землю, которая была у вас до колхоза, или нет?

— Пожалуй, нет. Говорят, какую-то общину создадут до тех пор, пока люди не отвыкнут от коллективной работы. Вроде переходного этапа к единоличной жизни. А вообще — все дрянь. Земля только старикам нужна, а нам подавай марочки, верно?

Он глянул на Лиду и тут же перевел взгляд на Марию.

— Правильно, Вася, — согласилась та.

— Спасибо за хлеб-соль, мне пора, — поднялся Василь со стула.

— Лида проводит тебя, — подмигнула хозяйка девушке.

«Отпустят Веру, — обрадовалась Мария. — Нужно завтра пораньше к Сергееву сходить. Без него мы не догадались бы так сделать. И Лида молодчина, знает, как вести себя».

Со двора слышались голоса, радостный смех Василя. Ему и в голову не приходило, почему это Лида стала такой ласковой. Считал, что так и должно быть: при «новом порядке» он сразу стал важной фигурой. Теперь все кланяются, а из-за боязни или из уважения — значения не имеет.

Утром Мария истопила печь, приготовила завтрак и только начала укладывать картофельные оладьи в котелок, как во дворе послышался голос Василя.

— Доброе утро, дедушка Андрей, — громко поздоровался он.

Мария быстренько прикрыла котелок полотенцем.

— Теща жива? — с порога спросил Василь. — Как раз на завтрак.

— Верно, — ответила Мария. — Теперь от мужчин зависит и жизнь женщин.

Василь проскрежетал, словно рашпилем, подкованными каблуками немецких ботинок по полу, поставил в угол винтовку и спросил:

— А где Лида?

— Еще спит.

— Ну и соня! — засмеялся парень и направился в соседнюю комнату. Лида действительно спала. Василь постоял, не решаясь подойти к кровати, наконец сделал несколько шагов и громко стукнул каблуками. Лида подняла голову с подушки, удивленно взглянула на него.

— Что, испугалась? — улыбнулся Василь.

— Нет, — девушка прикрыла глаза рукой. — Странный сон видела.

— Странный?

— Да… Будто прибегает на пригуменье, к дубам, какой-то огромный человек, в одной сорочке, босиком, похожий на дикаря, и давай муравейник возле пня топтать, во все стороны разбрасывать. Мы с мамой стоим возле гумна и смотрим на него. А потом как напали муравьи на дикаря, так он и по лицу себя бил, и по шее, и колени тер. Не выдержав, завыл, как зверь, и покатился в болото. И зачем он полез на этот муравейник? — улыбнулась Лида.

— Действительно, сон интересный и странный. Но ты, небось, выдумала его. Знаю твои способности.

— Не веришь — не надо. А ты почему так рано?

— Бессонница одолела. Лезут разные мысли в голову. Решил, не откладывая, ехать в Жлобин. Встречусь с кем-нибудь из комендатуры, там есть знакомые. А завтра официально зайду. Скажу, что арестовали мою тетку, так будет вернее… Видишь, что я для тебя делаю. Ни для кого не стал бы так стараться.

Он хотел нагнуться к Лиде, поцеловать, но удержался: пожалуй, рановато. Вместо этого сунул руку в карман за папиросой и с напускной озабоченностью пробормотал:

— Никак часами не обзаведусь, не знаю, сколько сейчас времени.

— А я тебе подарок сделаю! — воскликнула Лида, вспомнив, что видела часы на руке у Сергеева. — Подарю… папины…

— Разве у твоего отца были часы? — рассмеялся Василь. — Не выдумывай. Я же знаю, что всех вас по утрам будили петухи.

— А вот и были! Только папа не носил их!

— Ну, если так, то… никому об этом не рассказывай. А то больше не увидишь. Я, конечно, не позволяю, но мои хлопцы достают их черт знает где, а жалоб ни от кого не поступает.

— У меня не найдут, — едва заметно усмехнулась Лида.

— Ладно, пора мне. Пойду.

И, взяв винтовку, Василь вышел из избы.

Утро выдалось ядреное. Крупная роса клонила к земле колосья ржи на безлюдных полях. Желтый мокрый песок вдоль траншей лежал пухлыми рубцами. «Родная земля», — подумал Володя. Сразу стало легче, отступила усталость, утихла боль в ноге. Хотя с того времени, как он вырвался на свободу, пошли уже четвертые сутки, большой радости он пока не чувствовал. Тишина, царившая вокруг, настораживала и пугала. Беспокоила и мысль о том, живы ли мать с детьми и дедушка. «Немцы знают, из какой я деревни, и, может быть, уже приезжали…»

Юноша решил пойти на Сажень — так называли небольшой пригорок на обочине дороги из-за черной, похожей на печную сажу земли, покрывавшей его. Рассказывали, что когда-то там жгли уголь для кузницы. Мальчишки очень любили это место. Особенно хорошо тут было ранней весной. На дороге еще лежит снег, на полях лишь кое-где проталины, а ребята соберутся на околице деревни, сбросят валенки, сапоги да и махнут наперегонки. Снег обжигает босые ноги, но мальчишки знают, что через километр их согреет Сажень. Соберутся на пригорке и давай прыгать, как болотные кулики на токовище. Погреют ноги на теплом песке и назад в деревню. Так они встречали весну. Правда, в последние годы Володя уже не бегал — вырос.

С пригорка была видна вся деревня. Вспомнилось, какою она была не так давно, до войны. С обеих сторон зеленели сады. Возле каждой избы — цветник. Через деревню протекала небольшая речушка, и там каждый день крякали утки, гоготали гуси. Иногда аист слетал со своего гнезда и важно расхаживал по берегу. Гнездо его находилось недалеко от мельницы на красном дубе. Красным односельчане называли дуб за то, что сухие листья держались на нем и зимой. За мельницей начиналось болото, отделенное от садов большой грядой дубов. Ровные, высокие, дубы стояли молчаливо в ясные дни, а когда наползали тучи и поднимался сильный ветер, они тихо стонали, но защищали сады от бури.

Очнувшись от воспоминаний, Володя глянул в сторону деревни. И тут же увидел, что красного дуба нет.

А ведь сразу за ним их изба. Цела ли? Как будто цела, серый дымок вьется из печной трубы… Хорошо бы у кого-нибудь узнать, есть ли в деревне немцы. А вон, кстати, и человек вышел на дорогу, прямо сюда направляется. Кто бы это мог быть? И почему поет-заливается на всю округу?

Володя отполз подальше в овес — осторожность не помешает.

«Не для меня весна придет… а дева с черными бровями, она растет не для меня…» — долетали до него обрывки песни.

Так и лежал, не поднимая головы, до тех пор, пока ствол винтовки неведомого певца не исчез вдали.

Тем временем пригрело солнце, дохнул ветерок. Понемногу высохла роса. «Хватит торчать у дороги, пойду к болоту, а там по огородам проберусь в деревню», — решил юноша. Он поднялся, отряхнул песок с одежды и зашагал, на ходу срывая овсяные колосья и разжевывая горьковатые зернышки. «Осыпается, а жатва не началась, — думал парень. — Неужели всех перебили? Или люди боятся мин?»

Вскоре добрался до дубняка. Стало слышно, как возле колодца бренчат ведра, а на улице кричат дети. Осмелев, Володя вошел в деревню.

— Мария, Мария! Сын идет! — раздался радостный крик соседки, тетки Михалихи. Из двора выбежала мать, за ней младшая сестра Нина и брат Коля, следом за которыми ковылял дедушка Андрей.

— Сыночек мой, сыночек, — плакала мать, не зная, куда усадить и чем угостить будто вернувшегося с того света хлопца. А тому не до еды было, хотелось поскорее узнать, не расспрашивал ли о нем кто-нибудь чужой. Из разговоров матери с женщинами, собравшимися в избе, понял, что никому ничего неизвестно. И в ответ на расспросы, где он так долго был, сказал, будто ушел вместе с отступавшими красноармейцами, но в какой-то деревне под Смоленском отстал и решил вернуться домой.

Чувствуя, как слипаются глаза от усталости, Володя пожаловался:

— Всю ночь прошагал. Сил нет, до чего спать хочется.

— А ты ложись, ложись, — засуетилась Мария. — Слава богу, что живым-здоровым вернулся.

В этот день Лида несколько раз забегала к соседям, но только под вечер сказала, что Володю очень хочет видеть Сергеев.

— Пускай спит, завтра увидятся, — ответила Мария.

— Я и сама хочу с ним поговорить.

Услышав знакомый голос, юноша открыл глаза. Лида рассказала ему о своем горе, о местных порядках, о Василе.

— Значит, это его я видел, — догадался Володя. — Отсюда шел.

— Я же тебе и говорю, что Василь Шайдоб записался в полицию.

— Шайдоб, — зло повторил хлопец. — В комсомол не вступал, доказывал, что главное — хорошо учиться. А теперь для него что главное? Фашистам помогать! Я видел, как они к нашим людям относятся. Хуже, чем к скотине. Не верю, чтобы к какому-то Шайдобу немцы относились с уважением. Думал, вырвусь, возьму винтовку и, где увижу гитлеровца, там и буду бить. А теперь что делать? Наши далеко…

— Сергеев тоже только этим живет: скорее поправиться, взять оружие и воевать.

— А как?

Политрука Сергеева юноша хорошо помнил. Это политрук эвакуировал людей с передовой линии. Он утверждал, что дальше отступать они не будут, а если и придется, то не так быстро. Колхозники тогда покинули свои избы и уехали подальше от линии фронта.

Километров за десять эвакуировалась и Володина семья. У Дубовой Гряды недели три шли жестокие бои, а потом красноармейцы двинулись вперед и даже освободили Жлобин. Мать не хотела отпускать Володю домой, но он обещал быстро вернуться. А вернулся только сегодня…

— Где же Сергеева ранило? — поинтересовался юноша.

— Не знаю. Он хочет тебя видеть, у него и спросишь.

— Мама, — позвал Володя, — я схожу.

— Попозже, сынок. Поужинаем и ему отнесем.

Хмурая ночь вскоре опустилась на землю.

Мария и Володя осторожно вышли из хаты.

Убежище, где находился Сергеев, напомнило Володе его недавнюю тюрьму — клеть. Даже мурашки пробежали по спине. Но тут, в этом крошечном помещении, человека спасали от смерти. В тусклом свете фонаря едва различались знакомые черты лица политрука. Тот сразу узнал Володю.

— Где же ты пропадал? — спросил Сергеев.

— Долгая история, но расскажу, — ответил юноша. — Когда я отпросился у мамы сходить домой, в деревне уже не было ни вас, ни бойцов. По улице, с узлом за спиной, торопливо шагала старушка. Увидав меня, она махнула рукой и сказала, чтобы я убегал, потому что в Дубравке немцы. «Как они могли появиться там, когда наши войска у них позади?» — подумал я.

Залез я на крышу избы, осмотрелся. Вижу, за болотом, возле железной дороги, шагает множество солдат. Значит, те, что в Дубравке, пробрались в тыл? Я решил побежать и пересчитать немцев, а потом сообщить нашим. Хотел вытащить комсомольский билет, который мама зашила в сорочку на груди, но передумал. Снял рубашку, засунул в горшок и закопал в огороде под яблоней.

Дубравка недалеко от нашей деревни, на юго-западе. Сначала бежал по дороге, потом свернул в рожь. Недалеко от Дубравки остановился, начал прислушиваться. Людей в деревне не было, стояла тишина.

Вдруг вижу, на колхозном дворе нырнул вниз колодезный журавль. Я пополз к конюшне. Посреди двора, возле костра, несколько немцев ощипывали кур, другие умывались. Насчитал двенадцать гитлеровцев и, пригнувшись, чтобы не заметили, — назад.

Все время придерживался широкой магистральной канавы и только возле большака перепрыгнул через поперечную. Поднялся на мостик, и тут, как привидение, вырос передо мной здоровенный, с засученными рукавами немец. Ствол его автомата уже был направлен на меня, и руки сами собой потянулись вверх.

— Ком! — кивком головы подозвал он меня к себе и, ощупав карманы, погнал в поле.

Мы поднялись на пригорок у самой дороги и оказались среди большой группы солдат, один из которых, плюгавенький фриц с кривыми ногами, мастерил березовый крест. Около только что выкопанной ямы лежали четыре гитлеровца с почерневшими лицами. Здоровенный немец положил на обочину свой автомат, поднял с травы винтовку и толкнул меня в плечо, махнув рукой на борозду посреди сгоревшей ржи. Бежать? Чтобы эти гады открыли огонь, как по затравленному зайцу? Нет, не дождутся! И я решил умереть, но не сделать ни шага. Не знаю, чем бы все кончилось, но мой мучитель вдруг оглянулся на дорогу, поспешно бросил винтовку, что-то крикнул и схватил свой автомат. Засуетились и остальные, начали одергивать мундиры, поправлять пилотки. А со стороны железной дороги, поднимая пыль, прямо к нам мчалась открытая легковая машина. Шаркнули шины, машина остановилась, из нее выскочил краснощекий офицер, кажется, генерал, в белых перчатках, за ним адъютант. Верзила немец что-то доложил генералу, тыкая большим пальцем в мою сторону. Тот поднял бинокль и долго смотрел на восток, после чего вернулся в машину. Адъютант жестом приказал мне сесть на заднее сиденье и не опускать руки.

Не зная, куда они меня повезут, я все равно был рад, что удалось вырваться из лап верзилы.

Миновав железную дорогу, машина свернула к усадьбе бывшей МТС. В небольшом бору стояли танки, грузовики, пушки. Вокруг — много палаток, а в эмтээсовских домах и бараках — ни окон, ни дверей. Вскоре подошел немец и спросил:

— Официр?

— Нет, — ответил я.

— А кто ты есть?

— Школьник, жил дома. Но красноармейцы прогнали нашу семью с передовой, и я не знаю, где теперь мама. Бежал к тетке, она тут недалеко.

— Знаю я ваша тьетка. Идем!

Думал, сейчас расстреляют. Но вместо этого немец завел меня в барак. Там, в небольшой комнате на голом полу, лежали двое красноармейцев. Один, окровавленный, с перебитой ногой, тяжело стонал. Другой, покрепче, спросил, откуда я. Выяснилось, что он из соседнего района и знает нашу деревню.

Вошел немец, недавно допрашивавший меня.

— Возьми этого, — показал он на бойца с перебитой ногой, — и отведи в машину.

Грузовик с открытым бортом стоял недалеко. Как только раненый оказался в кузове, машина загудела, и меня обдало удушливым синим дымом.

— Иди назад, — приказал немец.

Единственный уголок в комнате был залит лучами вечернего солнца. Там я и прилег. Где-то далеко слышались глухие взрывы, в небе гудел самолет. Неожиданно раздался винтовочный выстрел.

— Не того ли раненого убили? — сказал я, но боец уже спал, широко раскинув руки. Его стриженая голова лежала на моей ноге. Нога онемела, но я терпел, наблюдая, как рывками поднимается и опускается грудь красноармейца. Не заметил, как сам уснул. А когда проснулся, уже была ночь, и в помещении похолодало.

Так прошла первая ночь плена. В полдень к бараку подъехал на лошади ефрейтор и приказал нам с бойцом идти впереди него. По дороге он взвалил мне на спину какие-то железные коробки…

Мать слушала рассказ Володи и едва сдерживалась, чтобы не расплакаться.

Положение на фронте, о котором рассказывал юноша, политрук знал гораздо лучше. Красноармейцам пришлось отступить, чтобы не попасть в окружение. Рота Сергеева должна была прикрывать отход наших войск с левого фланга. Немцы же рвались к шоссе, чтобы обойти и окружить ее. Войскам удалось отойти почти без потерь, зато рота в жестоком бою полегла почти целиком. Тогда-то и был ранен Сергеев.

— Поздно уже, — сказал политрук. — Вам пора уходить. Но ты, Володя, заглядывай почаще.

Кончилось бабье лето: приземлились паучки на ржище. Падали желуди, стукаясь о тугие ветви дубов, пожелтели вишенники. На болоте, в темно-зеленой поросли елей и сосен, словно огромные свечи, пылали вершины осин. В садах, перелетая с дерева на дерево, ныряли в воздухе пестрые дятлы, прыгали по веткам неугомонные синицы.

Возле Шайдобовой избы стояла старая разлапистая верба. Оседланный жеребец, привязанный к ней, грыз ствол, отрывал тонкие полоски лыка и медленно жевал их крепкими белыми зубами. На землю падали клочья пены и тут же смешивались под копытами с землей. Чувствовалось, что жеребцу надоело стоять.

— Господин бургомистр, ваш жеребчик, наверное, проголодался? — вспомнил старый Шайдоб.

— Ага, — Бодягин, сидя над тарелкой холодцом, кивнул головой. — Овса ему! Овса!

— Где же его взять? — глянул Шайдоб на жену. Та лишь зажмурилась, и старик понял. — Нету.

— Врешь, есть! — пьяным голосом крикнул Василь.

— Ты на отца так? — насупился бургомистр. — У своих мы ничего не берем. Позови старосту.

Шайдоб надел засаленную кепку и исчез за дверью. Минуты через три он уже шел рядом с Савкой и, словно молодой порывистый конь, время от времени забегал вперед его, сталкивая с тропинки.

— Жеребцу овса! — отрубил бургомистр, едва староста переступил порог избы.

Савка глянул на Шайдоба. Взгляд его говорил: «за этим ты и прибегал ко мне?»

Бургомистр понял старосту.

— Только не своего.

— Что, я одалживать пойду? У меня свой есть.

— На-про-тив изба, — показал бургомистр пальцем на окно. — Там и возьми. Я так хочу. Потом вернешься сюда.

Сутуловатый, высокий Савка пригнул в дверях голову и вышел во двор.

— Говорят, он большое влияние имеет на ваших людей, — сказал бургомистр. — Когда работал бригадиром, заставляли в партию вступить, а он отказался. За это и сняли.

— Брехня, — поморщился Шайдоб.

— Видно, до Савки все туго доходит, еще не вошел в роль… Но, как вы рассказываете, обстановочка тут не ахти.

Шайдоб слушал и одним глазом косился на окно, чтобы проследить, куда пойдет Савка. Потом рассмеялся и подмигнул Бодягину:

— Выполнил приказ. На него нужен хозяин, потому что, если я говорю, он и ухом не ведет. Слушается, как и прежде, колхозников…

Закончить ему не дал вернувшийся староста.

— Вот что, господин Комяч, — подчеркивая значение своих слов, внушительно произнес бургомистр, — ты, как видно, не понимаешь особенностей новой жизни. Хозяин ты хороший, люди тебя слушаются, а вот в политике ни бельмеса не смыслишь. Не вижу у вас разницы: или это тот же самый большевистский колхоз, или немецкая община. А ты разницу видишь?

— Конечно. Техники никакой нет, сеять нечем будет…

— Германские законы, дисциплина действуют в вашей деревне? Нет! Люди переодели в гражданское больше сотни красноармейцев и командиров, показали им безопасные пути для ухода. Ты представления не имеешь, сколько здесь, на одной только Жлобинщине, специально оставлено большевиков! Сойдутся они, и ни тебе, ни мне на земле места не будет. Молодежь у вас своевольничает, ни один комсомолец на регистрацию не явился, а ведь ты — доверенное лицо, староста!

— Да какие тут комсомольцы! Те, что были в колхозе, ушли на фронт, а школьники… Мало ли в какие кружки их записывали. Вот, посмотрите, тоже пионер сидит, — показал Савка на Василя и улыбнулся.

— Ой, не дури, Савка. Ты знаешь, все знаешь… — зевнул Василь. — Но я не вижу беды, которая чудится господину бургомистру. Отец наговорил ему сорок бочек арестантов: мол, кто-то куда-то ходит, кто-то что-то делает. У страха глаза велики! А мои друзья не уважают батьку, да и я его не уважаю за то, что он упек в тюрьму тетку Веру, Лидину мать. Подумаешь, совершила преступление: переодела командира и отправила на все четыре. Вот если бы она взяла примака, скажем, для дочери своей, тогда — иное дело!

— Сколько учил, воспитывал, а он вон как, относится к родному отцу, — покачал головой, старый Шайдоб.

— Учил! Таскал с малых лет вместе с собой воровать, так я при советской власти всю жизнь дрожал! Не вороши прошлого. — Василь толкнул полицейского, дремлющего за столом, и отправился за ширму будить второго. — Пойдем гулять, сегодня воскресенье, чего ради нам слушать разные сказки. Другое дело — поймать диверсанта, уничтожить десант. А то говорят о Дубовой Гряде, где, кроме дубов, ничего нет.

Эти рассуждения успокоили бургомистра. «Он все здесь знает, — подумал Бодягин, — а старик, пожалуй, уже малость рехнулся».

Все же бургомистр решил получше присмотреться к этой деревне и принудить людей жить по новым законам. Вон до чего дошло: никто здороваться не желает! Ничего, он им еще покажет почем фунт лиха…

Когда вернулась Вера, Сергеев очень обрадовался. Он даже поднялся и, держась за стены, встал на топчане. Но радость была недолгой. Политрука расстроило сообщение Веры о положении на фронте. «Вот гады, идут на Москву!» И хотя Сергеев сдерживал свои чувства, Вера уловила в его голосе нотки отчаяния. Она думала, что это вызвано медленно заживающей раной, и решила посоветоваться с Марией.

— Соседушка, сходила бы ты в Селище и попросила врача наведаться ко мне. Никак не заживает у Сергеева пятка.

— Хорошо, схожу. Ярошев — свой человек, он все сделает.

Врач пришел на следующий день. Политрук скрыл от него свое воинское звание, назвался рядовым бойцом. Ярошев не высказал никакого сомнения и был явно доволен, что оказался полезным.

— Скоро, скоро встанете, — сказал он. — Рана затянулась. Немного погрубеет кожа, и все.

Политрук повеселел, начал рассказывать о знакомых жителях Дубовой Гряды. Врач одобрительно кивнул:

— Хорошо, что вы сплачиваете молодежь. Ее нужно оберегать от фашистского влияния. Думаете, в полиции все только социальные враги? Отнюдь. Одному жить не на что, другого силой заставляют служить. Конечно, семья не без урода, есть и такие.

— Боюсь я за здешних ребят, — признался Сергеев, — как бы из-за какой-нибудь глупости не погибли. Есть отчаянные, прямо-таки горят ненавистью к фашистам. А выдержки не хватает. Как только поправлюсь, из этой деревни уйду, меня тут многие знают. А пока надо ребят сдерживать.

Несколько дней бушевала вьюга. Она замела снегом дворы, улицу. Закутана, замаскирована деревенька, словно воинская часть в обороне. Только торчат над нею, как зенитные пушки, колодезные журавли.

На дороге из волости в Дубовую Гряду тоже было много снега, и бургомистр в сопровождении двух полицейских приехал в деревню на взмыленном жеребце. Остановился, как всегда, возле избы Шайдоба, соскочил с саней и с упреком сказал:

— Видите, у отца вашего командира даже лошадь негде поставить. Порядки…

Старый Шайдоб, не зная, что ответить, увел жеребца за угол избы и привязал к вербе. Потом принес одеяло, чтобы накрыть коня. А Шайдобиха успела за это время моргнуть Василине, чтобы та перебралась с кровав на печь.

Бургомистр сбросил на руки услужливой хозяйке длинную бекешу и важно глянул на Шайдоба.

— Я давал указание Савке перевезти к тебе на двор баню.

— Староста говорил мне, но зачем хлев, если в него нечего ставить, — с напускным унынием ответил тот.

— У тебя для колхоза скотину брали?

— Как же, пан бургомистр, двух коров и кобылу, которая недавно сгорела. Как началась война, коров вместе со всем скотом в Россию угнали. Но еще раньше телушку от моей коровы отдали одному из здешних. Теперь и она стала здоровенной коровой.

— Отдали, говоришь? А кому?

— Петру Бойкачу. Он заведующим фермой работал, вот телушкой и премировали.

— Дома сейчас?

— Нет, удрал с большевиками. А жена тут, и старший сын тоже. Я вам о нем говорил: комсомолец.

— Взять корову сейчас же!

Полицейские послушно двинулись к двери, но Шайдоб остановил их:

— Пока не нужно. Сначала мне лошадкой разжиться бы, чтобы баню на участок перевезти. А там и до коровы очередь дойдет.

— Где же я тебе лошадь возьму? — нахмурился Бодягин.

— Есть коник. От моей кобылы остался.

Будь ты неладна, вечная жадность, в который раз попутала старика! Сказал и тут же задумался. Павел Пылила обещал назвать бандита, ранившего полицейского. Если б Шайдоб узнал, кто это сделал, мог бы подняться в глазах не только волостного начальства, но и немцев в комендатуре. А как теперь быть? Ведь конь-то у Пылилы.

— Боишься чего-то, — заметил Бодягин.

— Нет, я думаю. Конь мне нужен в первую очередь: и сена подвез бы, и дровишек. Я не сам сдавал кобылу к колхоз, у меня ее отобрали. А теперь такой закон: у кого большевики что взяли, нужно вернуть.

Бургомистр хитро прищурился, когда старик заговорил о законах, и нетерпеливо спросил:

— У кого твоя лошадь?

— У Пылилы, бывшего колхозного бухгалтера.

— Пошли к нему.

Наказав жене приготовить обед получше, Шайдоб повел Бодягина и полицейских к Пылиле.

— Далеко до него? — недовольно спросил бургомистр, у которого разламывалась голова после вчерашней попойки.

— Да вон же его изба!

— Мы — туда, а ты позови старосту. Только быстро!

Павел уже несколько дней не выходил из дома: ожидал, пока спадет опухоль на переносице и исчезнут подтеки под глазами. Недавно он ездил с матерью в Жлобин. День выдался морозный. На окраине города, на длинном мосту, скрипел сапогами часовой. По лицу немца Пылила понял, что он очень сердит на морозную зиму. Стукнуло же дураку в голову подбодрить часового! Высунул голову из заиндевевшего воротника рыжего полушубка и крикнул:

— Пан, Москва капут!

А немец в ответ ткнул прикладом в лицо Павлу, схватил его за воротник, стащил полушубок и знаком приказал быстрее уезжать. Пылила одной рукой схватился за нос, а другой дернул вожжи. Мать онемела, сидя на задке саней, и начала креститься, не сводя испуганных глаз со ствола винтовки часового.

В городе Павел завернул к знакомым и только там понял, за что его так огрел немец. Как раз в те дни фашисты панически откатывались от Москвы, и слова Пылилы гитлеровец принял за насмешку.

А сейчас новая напасть: прямо к дому идут вооруженные люди. Вот уже послышался топот в сенях, мимо окна промелькнули еще двое, и в избе сразу стало тесно.

— Что это с тобой, бухгалтер? — спросил бургомистр.

Даже в ушах зашумело: не думал Пылила, не гадал, что кто-нибудь упрекнет его прежней должностью.

— Что ж тут такого? — залепетал Павел. — Был бухгалтером, был… Но никому ничего плохого не делал. И пользы колхозу…

— Я не о том. Спрашиваю, кто это тебя так разукрасил?

— Это… это лошадь!

Бодягин расхохотался, подмигнул полицейским:

— А мы как раз те, кто охраняет хороших людей от всяческих нападений, даже от скотины. Дрянной же у тебя конь.

— Да, да, брыкливый…

— Надо выбить из него этот норов, как вы думаете? — обратился бургомистр к своим спутникам. — Пожалеем парня, иначе конь вовсе может убить его.

Не понимая, куда гнет бургомистр, Пылила робко улыбнулся. А Бодягин обернулся к старосте:

— Савка, чего молчишь? Скажи ему закон немецкой власти.

Тот знал, зачем они сюда пришли, и очень хотел, чтобы Шайдоб с Пылилой стали врагами.

— Вот что, Павел, — бесстрастно заговорил он, — пан бургомистр сообщил мне, что семьи, поддерживающие немецкий порядок, должны обеспечиваться за счет тех, кто этот порядок не поддерживает. Поэтому твоего коня нужно отдать Шайдобу.

— Не отдать, — перебил Бодягин, — а вернуть людям скот и имущество, отобранные для колхоза советской властью!

— Правильно, — согласился староста и торжественно продолжал: — Установлено, что конь, находящийся у гражданина Пылилы, происходит от кобылы гражданина Шайдоба. Так что — подчиняйся немецкому закону.

Через несколько минут конь был запряжен, и Шайдоб с помощью жерди старался оторвать от земли примерзшие колеса телеги, чтобы заодно прицепить ее к саням и уволочь домой. Пылила не выдержал, уткнулся лицом в подушку и горько, как мальчишка, заплакал. А когда говор и шум во дворе утихли, поднял голову и увидел на белой наволочке кровь. Намочил платок, приложил к носу, втихомолку пожелав тысячу невзгод полицейскому, напоследок ткнувшему кулаком в лицо, и с нарастающей злобой подумал: «Гады! Бить их надо, убивать, уничтожать всех до единого! Чтобы ни один не уцелел, иначе всем нам конец!»

Со двора послышался голос матери, проклинавшей Шайдоба. От нее и сыну досталось: зачем отдал коня? Павел вышел на крыльцо, прикрикнул:

— Замолчи, умная! Их целая свора ввалилась, что я один мог сделать?

Старуха повернулась и решительно зашагала к Шайдобу. Пришла в самый разгар пьянки.

— Тихон, ты же свой человек, как тебе не стыдно коня забирать? — упрекнула она соседа.

Шайдоб горделиво приосанился:

— Я-то свой, а конь мой. Значит, и разговора быть не может.

Грянул дружный хохот присутствующих, только староста даже не улыбнулся. Бодягин взял наполненный самогоном стакан, протянул женщине:

— Выпей с нами.

— Не могу, мне и так горько, — покачала та головой.

— От меня не хочешь принять? Говоришь, горько? Будет сладко!

Все насторожились, не зная, что задумал бургомистр. А тот повернулся, что-то шепнул соседу-полицейскому, и полицай, встав из-за стола, принес из соседней комнаты свернутую в трубку бумагу. Бодягин развернул, разгладил ее, приложил к стене:

— Хайль!

Оба полицейских сразу вытянулись, щелкнули каблуками. Остальные, поневоле поднимаясь со стульев, удивленно глядели на незнакомый портрет.

Бургомистр выпятил грудь:

— Это фюрер, Гитлер. Что сделал я, то, считайте, он сделал. Противоречить не позволено!

Испуганно поглядывая то на портрет, то на бургомистра, Пылилиха начала пятиться к двери.

— Стой! — грозно крикнул Бодягин. — Возьми, повесь на самом видном месте в своей избе и молись, как молишься на икону! Я заеду, проверю. Не послушаешься… — и бургомистр многозначительно чиркнул себя ребром ладони по шее.

«Болван, выпил, и вся дурь из него наверх прет», — додумал Савка. А старуха, дрожащими руками свернув портрет, поблагодарила, сама не зная за что, и поспешила закрыть за собой дверь.

В тот же день портреты Гитлера были развешаны на улицах, на заборах, даже в избе Алены, где обычно собиралась молодежь. Люди шептались, что гитлеровцы собирались развесить их на улицах Москвы, но не удалась, так теперь по деревням распространяют. Один портрет кто-то пристроил на самом верху бани, которую Шайдоб уже принялся разбирать. Глаза у Гитлера были выколоты, а под портретом — строчки: «Берегись, Шайдоб! Он бежит из-под Москвы пешком, а ты и на коне не убежишь!»

Старик снял портрет. Вскоре и баню разобрал по бревнышку, перевез на свой участок, построил хлев. Призапас сена, дров. Наступила очередь раздобыть корову. Шайдоб принялся наседать на старосту: выполняй приказ бургомистра! Даже пригрозил Савке: не выполнишь, передам в комендатуру документ о бандитских вылазках против фюрера! Эти угрозы слышала Зина.

Лида принесла печальное известие: охрану лагеря, где находился Микола, усилили и никаких передач для пленных не принимают.

Она попыталась уговорить Василя съездить в лагерь, но тот отказался:

— Пока отец не поправится, не поеду.

А Шайдоб во время крушения поезда сильно ушибся и теперь отлеживался дома. Лечил его доктор Ярошев. Правда, Василь не очень доверял ему и однажды привез другого врача. Тот осмотрел отца и сказал, что надежд на выздоровление мало: нужно было сразу оперировать, а теперь старик совсем ослабел.

Через три дня Шайдоб умер. Лида знала, что о свадьбе Василь в такое время говорить не будет, и начала избегать его, при случае упрекая в том, что обещал освободить Миколу, а сам ничего не сделал.

Причину крушения поезда расследовал сам Бодягин, считавший его обычной аварией. После этого Володе стало легче, он смелее заходил к Зубенкам и Кислякам.

У Василя, правда, еще оставались кое-какие надежды на Лиду, и к Володе он относился неплохо, хотя по деревне ходили слухи, что полицейского ранил Мариин сын.

Однако, благодаря этим слухам, хлопцы, которым Володя не решился бы доверить что-либо серьезное, смотрели на него как на героя. Но юноша был осторожен, присматривался к ребятам и к Пылиле. Нельзя сказать, что Павел не оказывал влияния на колхозную молодежь. Он и в предвоенное время иной раз организовывал танцы, да и по возрасту был старше многих. И теперь Володя опасался, как бы Павел не запугал ребят.

Вот почему и решил он во что бы то ни стало встретиться и поговорить с Пылилой. Только подходящий случай никак не подвертывался.

Как-то Пылила тащил из сада ободранную ольху и увидал идущего навстречу Володю. Павел остановился, сбросил верхушку с плеча и начал поправлять всаженный в комель топор. Не зная, какой у них получится разговор, Володя все же спросил:

— Слушай, Павел, это ты разносишь слухи, будто я ранил полицейского?

Пылила усмехнулся:

— Ты, брат, у меня под ногтем. Думаешь, я тебя тогда не заметил? Могу даже сказать, где ты бежал.

— Ну, ты меня еще не знаешь… кривой черт! — вспыхнул Володя, не заметив, как вырвались у него слова, которых Пылила терпеть не мог. — Но узнаешь! Если меня и арестуют, так освободят, как я тебя освободил.

— А вот ты никогда не выберешься оттуда, куда я тебя отправлю!

— Не кипятись, не испугался. Что ты мне можешь сделать?

— Пускай только наши придут…

Об этом Пылила никогда не задумывался. Теперь он широко открыл глаза и как бы обмяк.

— Я что… Когда наши придут… Надо мной самим уже столько поиздевались… Вот, на своих плечах дрова таскаю, — растерянно заговорил он.

— Я стрелял в полицая, я! — продолжал заседать Володя. — Чтобы тебя от расстрела спасти! А ты меня теперь этим упрекаешь, гад?

— Слушай, Володя, я же никому ничего не рассказывал. Хотел пошутить, и только. А ты вскипел. Я ведь тоже психоватый и, может быть, погорячился. Действительно, ты меня спас, а я, дурак, почему-то вижу лишь то, что ты стрелял в полицая. Будь она проклята, такая жизнь, — опустив голову, Павел задумался. Володя внимательно посмотрел на него и пошел дальше. Он понял что после этого разговора Пылилы нечего бояться.

Возле крестьянских изб порхали бабочки. В теплой пыли купались воробьи. За гумнами на болоте желтел копытник, а еще дальше зеленел лес. Только могучие дубы не спешили облачаться в зеленый убор. Но дружная весна не радовала людей, не знавших, что делать. На их вопросы Савка отвечал присказками:

— Помирать собирайся, а жито сей.

Василь докучал Бодягину утверждениями, что Савка самый ненадежный из всех старост волости. Но бургомистр понимал это по-своему: не любит, поэтому и наговаривает. Однако решил съездить в Дубовую Гряду, посмотреть, что там делается.

Как-то во второй половине дня в деревню примчалась машина, полная начальства: комендант по сельскому хозяйству майор фон Шпрейк с несколькими немцами, Бодягин, Кичка, переводчик, Василь и другие полицаи. Не доезжая до околицы, Шпрейк заметил из окна кабины, как в дубняк побежали несколько человек, и едва машина остановилась, он спросил через переводчика у Юйки, что это за люди.

Начальник полиции не знал и в свою очередь спросил об этом подошедшего старосту.

— Дети, — спокойно ответил тот. — Они там всегда играют.

Володя, вместе с друзьями предусмотрительно укрывшийся в дубняке, послал Ивана в деревню узнать, чего ради нагрянули незваные гости.

Долго не было хлопца, товарищи даже волноваться начали. Наконец вернулся и рассказал, что Бодягин приказал согнать всех крестьян на сход, а фашисты и полицаи рыщут по избам в поисках добычи. Десяток яиц — мало, давай курицу или поросенка. В «обмен» немцы протягивают камушек для зажигалки: мол, германский солдат не грабит, а покупает.

— Хороша торговля, ничего не скажешь, — с иронией произнес Володя и предложил: — Давайте по одному пробираться на сход, интересно послушать, о чем они будут говорить.

Пылила отказался:

— Опять сцапают.

— Не бойся, того полицейского, что тебя арестовал, в деревне нет, — успокаивал Иван.

— А черт его знает, — отмахнулся Павел, — все они одинаковые.

Ребята незаметно пробрались в деревню, а потом и к дому, куда согнали крестьян, и сквозь настежь распахнутую дверь затесались в толпу. Володя вошел в ту минуту, когда комендант заканчивал речь. Майор говорил стоя, и через головы женщин было видно, что он высокий, а стоящий рядом переводчик ему по плечо. Большая голова коменданта сужалась кверху, на горбатом носу поблескивали стеклышки очков, Длинная тонкая шея вся в морщинах. Володя подумал, что он очень похож на того подполковника, который держал его в плену. Разговаривал майор с крестьянами, словно с детьми. Если крестьяне будут сеять и выращивать хлеб для германской армии, говорил он, то немцы смогут быстрее победить. Жаловался на русский мороз, заставивший остановить наступление. Уверял, что летом война закончится. И вместе с тем предлагал разводить побольше овец, так как немцам необходимы овчины.

Переводчик предупредил, что господа не выносят дыма самосада. Тут же поднялся с лавки старый Рыгор и попросил немецкую сигарету или позволения выйти. Решили устроить перерыв.

Володя прислушивался, что скажут люди. Некоторое время все молчали, потом начали собираться по два-три человека.

— Вот гнет! — послышался чей-то голос.

— Сам признался, что наступление остановилось… — Ишь ты, овчины им подавай…

— Хлеб выращивай…

После перерыва выступил Бодягин. Этот негодяй отлично знал советских людей.

— Вижу я, — начал бургомистр, — что вы недобросовестно восприняли все гуманные доводы господина коменданта. По вашим лицам видно, о чем думаете! Вы с большей охотой тянетесь к листовке, наклеенной на стену и тем живете. А кто ее написал? Человек, у которого силы, как у той лягушки из сказки, которая села в колею и хотела опрокинуть воз. Знаете, что от нее осталось?

Кичка тронул бургомистра за рукав и шепнул, что сам будет говорить обо всем этом. Пришлось Бодягину перейти к другой теме: как засевать землю, всем вместе или по отдельности. Хулить общину он побоялся: это указание немецких властей. Но из его неуверенной, многословной речи можно было понять: возобновляй частное хозяйство, захватывай сколько можешь земли и сей.

Бодягин считал, что единоличные хозяева будут враждебно относиться друг к другу и тем самым помогут установить новые порядки.

— Во время уборки в помощь вам пришлют из Германии технику, — закончил бургомистр.

— А вы, пан, осенью говорили, что у нас будет какая-то община, — напомнил Рыгор. — Теперь же получается, что можно сеять отдельно. Но нельзя же так — бери и сей. Землю мы поделим на полоски, потому что в одном месте песок, в другом хорошая почва, а мы все одинаковые. Если осенью пришлют комбайны, разве они будут убирать каждому его полосу? Вот и скажите, как мы дальше будем жить: в общине или нет?

— Вы живете в общине, — снова поднялся бургомистр, — но она еще не укрепилась. Ты, старик, не гни, никакой уравниловки не будет. Кто помогает немецкой власти, тот и получит лучшую землю. Или хотите, чтобы семья Василя Шайдоба и старосты ползали по песку вместе со всеми? Кто своими делами заслужит у нас уважение, тот и будет пользоваться всем лучшим. Вот так!

Бодягин снова уселся. Теперь его намерения стали крестьянам понятны.

— Покупает дураков. Еще посмотрим, как все обернется… — проворчал кто-то возле двери, и женщины дружно зашикали на него.

Встал Кичка.

— Я коротко, — сказал он. — Пан бургомистр уже говорил, чем это пахнет: лягушкой в колее. Вы должны быть бдительными. Сколько мы уже поймали бандитов и где бы вы думали? В обычных деревнях, Кто же они? Говорят, были солдатами. Правда, теперь их распознать трудно. Раньше шапку снял, видишь, что острижен — иди сюда. Хотя и сейчас у них волосы отросли всего лишь на два пальца. Говорю это, чтобы вы знали приметы. А то были случаи: приведут человека, оказывается — местный житель. Однажды моего брата ко мне же привели. Он коня искал и попал на бдительных людей в чужой деревне. Помните одно: нужно ловить и уничтожать всех, кто ненавидит новый порядок, нашу славную освободительницу — германскую армию.

Володя едва сдерживался, чтобы не рассмеяться. Потом кивнул Лиде, и они вышли из избы.

— Не мог слушать, как начальник полиции расписывал, насколько отросли волосы у врага, — сказал юноша. — И выискали же немцы себе помощника!

— Василь мне как-то рассказывал, каким образом он выслужился перед фашистами. У Кички есть документ, где сказано, что во время наступления он провел немецких разведчиков до самой Речицы. За это гитлеровцы и относятся к нему с уважением.

Во двор вышел Федя.

— Что там сейчас? — спросил Володя.

— Савкино заявление об освобождении от должности отклонили. Майор даже удивился, почему он не хочет быть старостой. Савка и бумаги от врача показывал, и говорил, что управлять не умеет. Но бабы закричали, что на такую должность больше никого нет, а Кичка похлопал Савку по плечу и сказал, что в случае чего поможет ему. Тут Савка начал перечислять жалобы односельчан: нет соли, нет спичек, вообще ничего нет. Майор пообещал, что они, может быть, продадут нам пару плужков.

— Пускай люди посмотрят, что им немцы сегодня продали и по какой цене, — усмехнулся Володя и ушел со двора.

Он думал, что после собрания начальство обязательно зайдет к старосте, и поэтому быстро направился к Зине. Проходя мимо машины, наклонившейся на одну сторону, юноша заглянул в кабину. Там спал шофер. В кузове, накрытом брезентом, квохтали куры и хрюкали поросята, «купленные» немцами у крестьян. «А где же немцы и полицаи? — подумал Володя. — Не может быть, чтобы Василь всех их пригласил к себе. У кого же они и что делают? Хотя черт с ними, не стоит ломать голову. Они пешки. Сказали, что купить, они и «купили», а в другие дела не полезут».

Посреди улицы весенний ручеек оставил довольно глубокий след. После того как растаял снег, еще не было ни одного дождя. Поэтому и крыши изб, и заборы, и вся земля покрылись какой-то серой плесенью. Кое-где из-под заборов начали вылезать молодые ростки крапивы. Но и они не придавали деревенской улице свежести.

День был не по-весеннему пасмурный.

Володя задумался и едва не сбил с ног Зинину мать, направлявшуюся по воду.

— Ой, простите, — извинился он. — Зина дома?

— Дома, сидит надутая.

— Давайте я принесу воды.

— Придумал! Скажут, старосте воду носят.

Володя зашел в избу. В первой комнате никого не было, во второй — из-за вазонов с фикусом и пальмой на подоконнике — царил полумрак. На кровати лежала и плакала Зина.

— Что с тобой? — испугался хлопец.

— Ой, Володенька, чтоб она пропала, такая жизнь, — сквозь слезы сказала девушка. — Кричать хочется. У людей отцы как отцы, а мой… Ненавижу!.. Говорят, что он наш защитник. Может, я потому только и живу еще на свете, иначе повесилась бы.

Володя опустился на стул. «Когда Василь арестовал Миколу, — подумал он, — мне тоже хотелось кричать, даже стрелять».

Зина встретилась с ним глазами и на минуту зажмурилась. Володя встал и прижался щекой к ее щеке. Девушка обняла его голову:

— Теперь я тебя никому не отдам.

— Почему теперь?

— Потому что жалею.

— Не хочу, чтобы меня жалели. Хватит для этого мамы, — высвободился Володя и опустил ладонь на ее лоб. — У тебя температура?

— Нет у меня температуры. И вообще ничего нет… Как все изменилось! Даже солнце стало не таким, как раньше. Знаешь, какое солнце я помню? Перед войной мы с тобой возвращались из школы, и оно стояло почти над головой. Возле Кизеевой гати было полно цветов. Я нарвала целый буке. Высоко в небе плыло беленькое облачко. Мне захотелось вскочить на него и помахать тебе цветами. Лететь и лететь туда, где солнце… Как тогда хорошо было! А теперь… Ой, Володенька, к нам идут! — вскочила Зина.

— Чего ты боишься? А еще хочешь со мной в лес уйти.

Гремя сапогами, в избу вошло начальство. Савка не знал, что Володя здесь, и повел гостей в горницу.

— Это твои дети? — спросил Бодягин.

— Мои, — кивнул Савка и вышел на кухню, где уже хлопотала хозяйка.

— Почему ты в Красную Армию не пошел? — спросил бургомистр у Володи.

— Чтобы убили? — с напускной наивностью ответил юноша.

— Правильно. А в полицию?

— Молод еще.

— Вон какой ладный вымахал!

— Мне пахать, косить надо.

— Правильно.

Опустив голову, Володя вышел из дома, Зина за ним. Комендант проводил их молчаливым взглядом. На крыльце Кичка чистил сапоги, переводчик ожидал своей очереди.

— Молодец, хорошо ответил, — похвалила Зина, когда они отошли подальше.

— А как с ним еще говорить? Подбрасывает вопросы — будь здоров!.. Пойдем к нам.

— Ну что ты.

— Я еще не обедал.

— Ты иди, а я к Лиде.

Стоя возле забора, хлопец, проводил девушку глазами. Когда рядом ходят враги, молодым людям нельзя разлучаться. Вдвоем веселее, можно обменяться мыслями, поговорить, а говорить есть о чем. Какою бы мрачной ни была жизнь, ты в ней не разочаруешься, когда рядом любимый человек. Он поможет прогнать страх, поддержит твою веру в светлое будущее.

И вдруг юноше стало не по себе: увидел, как из двора Шайдоба с громким хохотом вышли полицаи.

«Гады, всегда им весело. Наверное, потому, что за спиной винтовки», — подумал Володя и поспешил в избу. Там, кроме матери, никого не было.

— Хорошо, что пришел, — сказала она, — садись обедать.

Мария подошла к печке, налила из чугунка в миску щей, подала ломоть черного хлеба.

Володя принялся за еду, а мать села напротив, внимательно глядя на него, словно давно не видала. Возможно, в эти минуты она вспомнила мужа, обычно сидевшего на этом же месте, и мысленно видела его в сыром окопе, с солдатским котелком в руках. А может быть, думала о сыне и людях, проводивших собрание. Они могут схватить сына, убить его и не понесут за это никакого наказания. Как жить, когда над человеком издеваются и нет никакой защиты? Тяжело было матери смотреть на своих детей в такое горькое время. Весь их недолгий жизненный путь вставал в ее памяти, до мелочей. Мария вспоминала их лепет, впервые произнесенное слово «мама», первые шаги…

Володя увидел слезы на глазах матери.

— Что ты, мама? Все равно я уйду в партизаны.

— Никуда ты от меня не уйдешь, сынок.

— Но в деревне больше жить нельзя. Могут схватить и отправить в Германию. Говорю об этом, чтобы для тебя не был неожиданным наш уход. Я не хочу попасть в лапы фашистам!

— Бог с тобой, разве я этого хочу?!

— Нельзя, мама, сидеть сложа руки. Надо бороться!

— Сыночек, видела я на собрании немцев. Какие они самоуверенные! Видно, их никакая сила не выгонит.

— Нет, выгонит. В партизаны не один я пойду. Фашисты нас не одолеют.

— Лучше бы ты воевал в армии и с нашими вернулся.

— Для того и уйду, чтобы наши вернулись быстрее.

— А кто-нибудь донесет, и нас перестреляют.

— Не бойся, мама, мы все продумали. В Жлобине есть биржа: всех, кто хочет и кто не хочет, оттуда увозят в Германию. Нужно будет объявить, что мы добровольно отправились туда. Показываться не станем. Хорошо, что Савка остался старостой. И Зина с нами уйдет.

— Еще чего — девчат с собой брать! Тоже мне вояки.

— Знаю, чего ты боишься, — рассмеялся Володя.

Мать видела, как вырос сын. При такой жизни молодежь быстро взрослеет.

— Никуда ты не пойдешь, — повторила она. — Сегодня вечером будем тянуть жребий.

— Какой жребий?

— Землю делить. Савка сказал: всем поровну. Начнешь пахать, сеять, а там и сенокос.

— Мы же засеяли шестьдесят соток, наш участок, который колхоз выделил. А если теперь еще дадут, дедушка засеет.

— Ты, сынок, мою жизнь сокращаешь. С меньшими никаких забот нет, а ты…

— Не я сокращаю, а немцы. Довольно, мама, если понадоблюсь, я у Лиды, — отодвинув пустую миску, поднялся Володя из-за стола.

Он встретил девчат на улице. Солнце, пробиваясь сквозь облака, позолотило край неба на западе. Володя и девушки направились к дубовой роще. Там тенькали синицы, лазали по коре поползни, перелетали с дерева на дерево голуби, а высоко в небе кружились два ястреба. На краю рощи стоял высокий старый дуб. Подбежав к нему, Лида обняла его могучий ствол и крикнула:

— Мой дуб! О, если бы я могла прожить столько, сколько ты…

— …я бы тогда на своих руках покачала больше детей, чем ты нас на своих ветвях, — в тон ей подхватил Володя и сложил руки на груди.

— Совсем не об этом думала.

— А о чем?

— Я бы многое повидала.

— Так он же весь осколками побит, — заметила Зина.

— Ну и что? Все равно стоит! Тихо вокруг, ветер на сопках играет, — запела Лида и закружилась вокруг дерева. Володя схватил Зину и Лиду за руки, чтобы устроить хоровод, но и втроем они едва обхватили толстый ствол.

— Пойдемте поищем цветы, — предложила Лида и первая бросилась на пригорок, где зеленели молодые сосны.

Воздух повлажнел. Угомонились птицы. Только на полянке тучи комаров «толкли мак».

Вначале Сергеев был против ухода молодежи в лес. Он хотел прежде провести подпольное комсомольское собрание. Но, выслушав доводы Володи, согласился. По предложению Володи родители всех хлопцев и девчат, собиравшихся покинуть деревню, должны были говорить, что их дети уехали на работу в Германию.

В ту же ночь Володя постучался в дверь Савкиной избы, попросил завесить окно в кухне и зажечь лампу. Староста остолбенел: перед ним стоял красноармеец в шинели, сапогах и в пилотке с красной звездочкой. За плечами у юноши, стволом вниз, висел немецкий автомат, на ремне — пистолет, гранаты, нож, на спине — вещевой мешок.

— Не волнуйтесь, дядя, я пришел предупредить, что мы, — Володя перечислил всех парней, — и ваша Зина с этой ночи партизаны. К этому нас призывает специальное обращение Центрального комитета комсомола из Москвы.

— Вам что, — грустно ответил староста, — вы хлопцы. А она девушка…

— Зина не одна.

— А что будет с нами, с родителями, если Василь проверит на бирже, были ли все вы там?

Парень смутился: этого он не учел. «Убить», — мелькнула мысль. Но пришлось тут же отказаться от нее: уничтожение Василя усилит подозрения.

— Лида тоже с вами?

— Нет, немного подождет: может, удастся освободить Миколу.

— Та-ак, — протянул Савка. — А кто работает на бирже? Вот бы подкупить, чтобы вас внесли в списки людей, отбывших со станции.

— Правильно, дядечка, очень правильно. Сделайте, если удастся. А нам пора. Прощайте.

— Присматривай за Зиной, сынок.

Так он назвал Володю впервые.

Однажды в Дубовую Гряду приехало много гитлеровцев. Вооружившись пилами и топорами, они принялись валить дубы. Деревья тяжело падали на землю, так что в окнах дребезжали стекла. Лида вышла в последний раз взглянуть на дубовую рощу и остановилась поодаль, на меже. Зазвенит пила, захлебнется, потом опять звенит. И так несколько раз. Сначала дуб вздрагивает, потом вскидывает свои ветви-крылья, шумит, но они уже не удерживают его, трещат, ломаются и вместе с могучим стволом рушатся вниз. Над фашистом, только что остановившимся с пилой возле дерева, с тревожным криком пролетели две ярко-желтые иволги. Очевидно, где-нибудь в развилке ветвей находилось их гнездо с птенцами, и родители, полные решимости пожертвовать собой, старались отогнать пришельца. Немец усмехнулся, отложил пилу и поднял винтовку. И едва иволги встревоженно закричали опять, грянул выстрел. Одна из птиц, часто-часто замахав крыльями, упала в картофельную ботву. Гитлеровец рассмеялся и, заметив Лиду, хлопнул себя ладонью по груди:

— Гут!

«Во всем находят забаву. Неужели они думают, что так будет всегда?» — подумала девушка и, повернувшись, пошла домой.

Немцы каждый день грузили подъемным краном стволы дубов на большие автомашины с прицепами и отправляли на железнодорожную станцию. В эти дни Василь не боялся приезжать домой. После налета партизан полиции в Слободе уже не было, и он служил в Жлобине рядовым. Частые приезды молодого Шайдоба объяснились просто: хотелось повидаться с Лидой. А девушка не решалась прогнать его: он знал, кто из односельчан ушел в лес, и заверял Лиду, что не выдаст никого.

Однажды утром Василь приехал радостно взволнованный.

— Знаешь, Лида, мне было показалось, что хватит наказывать Миколу за пожар, — сказал он. — Хотел уже съездить и поговорить об его освобождении. Взял бы взамен хлопца из другой деревни и отвез туда. Никто бы не догадался.

— Так в чем же дело? — не поняла девушка.

— Разве ты не слыхала, что Микола с несколькими бандитами задушили часового и разбежались? Его схватили недалеко от Жлобина, остальных все еще ловят.

— Где он сейчас?

— В специальном вагоне, в тупике на сортировочной. Там два тюремных вагона, он в том, который ближе к центру города. Если кто угодит туда — считай что смертник. Охрана близко никого из гражданских не подпускает.

— Откуда ты все это знаешь?

— Был там случайно, отвозили одного комсомольца: хотел гранату бросить в немцев через окно, а она ударилась о раму, отлетела и его же секанула осколками по ногам.

— Значит, теперь Миколу уже не спасти…

Лида задумалась. Шумело в голове. Казалось, будто она кружится в каком-то колесе.

— Судьба такая, Лидочка. И, наверное, нам с тобой… — Василь впервые обнял девушку и хотел поцеловать, но та вырвалась.

— Как я тебя люблю! Без памяти… Лягу спать, и ты всегда перед глазами. Но и ревную… очень… Как увижу с каким-нибудь парнем, так всего и затрясет.

Лида не слышала этих признаний. На глаза набежали слезы. Она махнула рукой и поспешно вышла из дома.

Василь, поглядывая в зеркало, самодовольно бормотал:

— Никуда не денется, будет моей.

Неожиданно где-то недалеко раздался взрыв, и Василь выбежал во двор. Подошла с огорода и Лида.

— Пойдем посмотрим, что там такое, — предложил Василь.

— Сходи лучше один.

Василь побежал.

Вернувшись от Марии, Вера заметила, что дочь чем-то опечалена. Узнав, в чем дело, она сказала:

— Слезами горю не поможешь, война есть война. Или ты в такое время замуж захотела?

Лиду будто кипятком обдало:

— Бездушные люди… Со старыми взглядами… Я его люблю, слышишь? Люблю! Ведь он из-за меня сидит. Стоит заговорить о хлопце, как тут же — «замуж собираешься». Да что ты понимаешь? Раньше вас сводили, как скотину, и подсчитывали, сколько у него или у нее десятин земли. А теперь другие времена.

— Глупая ты, доченька. Я ведь тоже по любви выходила: сватались побогаче твоего отца.

— Ну, так, может быть, и у меня твой характер!

Вера уже и не рада была, что затронула дочь. Лида нервничает: друзей в деревне нет, и она не находит себе места.

Снова в том же направлении послышался взрыв.

Стараясь переменить тему разговора, Вера сказала:

— Пойдем в поле. Все люди работают, а мы что себе думаем? Хоть несколько охапок принести и высушить, зимой как найдем.

Лида весь день носила траву, расстилала по двору, сушила. Устав, поужинала и легла спать. Ночью вдруг проснулась от осторожного стука в окно.

— Кто там? — дрожащим голосом спросила она.

— Я, Володя…

Лида быстро набросила на себя одежду и впустила хлопца в избу.

— Ой, какой ты страшный! Пойдем за печку, зажгу спичку и посмотрю на тебя.

— Страшный? Очень хорошо: таким я и должен быть. А спичку не зажигай, в дубовой роще полно немцев.

— В роще, а не во дворе.

— Мы еще вчера их ковырнули. Я пришел с группой на болото в прошлую ночь и вижу: Дубовая Гряда почему-то стала лысой. Неужели заблудились? Выбрались из болота — нет, вот колхозный сад. Тогда и поняли, что соваться в деревню нельзя. Проверили дорогу, а она машинами разбита. Ну, думаю, подождите. Откопали ящик с противотанковыми минами да две из них и испытали.

Володя рассказал, что отряд успел вырасти, комиссаром стал Сергеев. Он часто вспоминает свою хозяйку и Лиду, очень благодарен им и обязательно навестит в ближайшее время.

И Лида сообщила свои новости. Еще вчера она подумала: нельзя ли подобраться к тюремным вагонам и освободить Миколу? На женщин падает меньше подозрений, когда они проходят по железной дороге. Но часовой на подкуп не пойдет: это не лагерь, где можно сослаться на побег пленных. Выслушав девушку, Володя сказал:

— В жлобинской полиции есть наш человек, я наладил с ним связь. Думаю, сделает все, что нужно. Надо в ненастную погоду пробраться к вагону и открыть его. Только сначала выяснить, каким ключом запирается вагон. Иначе, если и снимешь часового, все равно придется ломать дверь. Наделаешь грохота в самом их логове.

Пора было уходить, и юноша, шагнув за порог дома, бесшумно исчез в ночной темноте. А Лида, закрыв за ним дверь, опять легла, но уснуть не смогла.

Утром в избу прибежал немец, приказал быстро собираться и выходить. На улице было уже много женщин, детей и стариков, и среди них топтался Павел Пылила. Немцы тащили со дворов, на дорогу, бороны.

О чем только люди не передумали за это время! «Три войны пережил, а такой дикости еще не видел», — пробормотал старый Рыгор. Пылила решил, что, если останется жив, уйдет из деревни куда глаза глядят. Немцы приказали всем взяться за веревки и тянуть бороны по дороге. Следом за некоторыми женщинами, держась за их юбки, с плачем топали по пыли малыши. Двое немцев прогнали скорбную процессию до места, где накануне подорвались их машины, и повернули назад. Новый метод использования борон явно понравился фашистам. Они хохотали и посвистывали вслед измученным крестьянам.

Вскоре загудел подъемный кран и начал растаскивать по исцарапанной боронами дороге стволы дубов и остатки подорванных грузовиков. Но не успел кран проехать и двух десятков метров, как его вдребезги разнесло новым взрывом. Гитлеровцы, минуту назад самодовольно гоготавшие над людьми, в ярости набросились на них с шомполами.

Стояли погожие дни. Немцы трелевали и складывали в штабель заготовленные дубы. Староста из Слободы, в подчинение которого теперь входила и Дубовая Гряда, назначил сторожа охранять лес. Грузовики, избегая наезженного шоссе, ездили по проселочным дорогам. Василь еще не раз заходил к Лиде и однажды проболтался, что гитлеровцы обносят станционные постройки колючей проволокой, кое-где сооружая бойницы: хотят создать филиал полиции, куда Василь мечтает перевестись.

Он признался, что после разгрома полицейского гарнизона в Слободе не раз впадал в отчаяние. Но что поделаешь…

— Так и надо! Человеку, который служит не своей Родине, а ее врагам, нечего искать оправдания! — в запальчивости воскликнула Лида.

Василь обиделся. Девушка пожалела, что не смогла сдержаться, но — поздно. В тот вечер ей ничего не удалось узнать о Миколе.

Из Дубовой Гряды немцы убрались так же неожиданно, как и приехали. После этого дождливой ночью в деревню пришел Володя. Он принес два ключа и сказал, что один из них обязательно должен подойти к двери вагона. При этом предупредил, что лучше открывать не наружную дверь, а ту, которая выходит на площадку между вагонами, потому что часовой вряд ли обращает на нее внимание. Условились, что группа будет находиться напротив сортировочной, в небольшом ельнике за пригородными домами. В случае погони партизаны откроют огонь из пулемета — в лес гитлеровцы не сунутся.

— Мы сейчас уходим и будем ожидать вас с Миколой весь день, — добавил в заключение юноша и вздохнул. — Паршивый у меня характер, Лидочка. Бывало, пойдет мама по воду, чуть задержится, а я уже беспокоюсь: не упала ли в колодец? Так и теперь: был бы я вместо тебя, наверняка удалось бы освободить Миколу. Но командование мне не разрешило.

Володя ушел, и в избе наступила тишина. Только слышно было, как сечет дождь по окну, за которым шумит клен. Лида любила такие дождливые ночи: и в избе становится уютнее, и постель мягче, к одеяло теплее.

Едва начало светать, девушка принялась собираться. Что надеть, чтобы выглядеть по-городскому? Выбрала платье, в котором была на выпускном вечере в школе. Правда, стало оно немного коротковато, но в таких-то теперь городские девчата и ходят. Поверх платья — жакет. А чтобы укрыться от дождя, захватила большой платок.

— Ты куда это, доченька, в такую рань?

— Я? Я в Жлобин. Ты только не скучай, я задержусь немного, потому что оттуда надо будет сходить в партизанский отряд, кое-что передать нашим ребятам.

— Ой, доченька, что-то сердце у меня щемит.

— Ничего, ничего… Может быть, я несколько дней там пробуду. А потом, если Сергеев согласится, вернусь вместе с ним: он же обещал.

Подхватив корзину, девушка шагнула навстречу ненастному утру.

Через несколько часов она была уже в Жлобине. Проходя мимо базарной площади, увидела, как ветер раскачивает на виселице труп человека. На базаре ни души. От всего этого стало страшно и холодно. «Не Микола ли?» — вдруг обожгла леденящая душу догадка. Лида робко подошла поближе к виселице, уставилась испуганными черными глазами на фанерный квадрат, висящий на груди казненного. Нет, не он… Фамилия не знакома… И все же сердце сжалось от острой боли.

Потом долго шла по длинной улице. Мимо проносились автомашины, проезжали конные гитлеровцы, попадались навстречу пешие, но никто не обращал на нее внимания.

На железнодорожной станции скопилось много поездов. На платформах — накрытые брезентом пушки с горделиво задранными стволами, громоздкие, похожие на гигантских черепах танки. Но не они интересовали девушку. Где же тупик, о котором говорили и Василь, и Володя? Где те два тюремных вагона?

Тучи быстро плыли по небу, дождь то прекращался, то опять принимался лить, и Лида начала сердиться. Увидев впереди женщину, направлявшуюся по путям в ту же сторону, что и она, девушка догнала ее и зашагала рядом. Наконец показались два вагона, стоящие в тупике. Не доходя метров ста до них, Лида отстала от женщины, свернула в узкую улицу и остановилась возле первого же дома.

Дождь перестал. Лида выглянула из-за угла. На минуту показался часовой и опять исчез. Присев на завалинку, девушка следила за движением его ног, видневшихся из-под вагона. Немец медленно расхаживал вдоль вагонов, избегая появляться на подветренной стороне. Интересно, куда он прячется, когда идет дождь? Но дождя, как назло, все не было…

На крыльцо неожиданно вышла незнакомая пожилая женщина.

— Ты чего это под углом стоишь? Зайди, обсушись, обогрейся, — предложила она.

— Нет, спасибо, мне пора.

— Ну, как хочешь, — и женщина прикрыла за собой дверь.

Снова начало накрапывать. Вскоре исчез один, за ним второй сапог фашиста. Значит, немец взобрался на подножку вагона, в котором находится Микола. И когда дождь хлынул во всю силу, Лида, схватив корзину, бросилась к тупику.

Подбежала к вагону, схватилась за буфер, начала подтягиваться, но руки не слушались. Наконец удалось кое-как взобраться на переходную площадку. Достав из потайного кармана ключ, девушка отперла замок, потихоньку отодвинула дверь в сторону и шагнула в тамбур. Так же осторожно открыла и вторую дверь. В темном проходе никого не было.

— Микола! — негромко окликнула Лида.

Кто-то тотчас подошел к ней, схватил за руки;

— Ты?!

— Убегай, Микола, двери открыты!

Хлопец спрыгнул на землю. Послышался выстрел. Беглец нырнул под вагон, переполз через поднялся и побежал. Лида выпрыгнула с другой стороны, изо всех сил помчалась вдоль железнодорожной полотна, но вдогонку опять грянул выстрел, и девушка почувствовала, как по глазу ее словно бы стегнули кнутом. Схватившись за глаз, она упала на черный, смешанный с угольной пылью песок. Попыталась подняться, но на плечи вдруг навалилась непреодолимая тяжесть. И уже не слышала громкого стука подкованных немецких сапог по шпалам: казалось, летит в бездонную пропасть…

— Лида?! Ой, Лидочка, что я наделал! Прости, ведь я не знал, что это ты!

Еле-еле открыла здоровый глаз. На коленях, склонившись над ней, Василь…

— Ты жива, ты будешь жить. Слышишь? Будешь, — растерянно забормотал он.

Превозмогая страшную слабость во всем теле, Лида собрала последние силы. И едва полицай наклонился еще ниже, как девушка плюнула ему в лицо густой кровавой слюной.

Подбежали несколько немцев. Один из них вытащил из-под жакета Лиды толстую косу, подержал в руке и опустил на грудь. Сунул руку в карман, достал конверт, вынул из него прядь волос и сравнил их с косой девушки. Подмигнув остальным, срезал косу возле самой шеи. А Василь смотрел на все это и не знал, что делать. «Может быть, она еще жива?» — мелькнула мысль. И тут же будто обожгла другая: «А зачем она мне теперь? Кривая, без глаза… Нужно сдать, иначе влетит за то, что прозевал Миколу…»

Сбегав к вагонам, Василь вскоре принес корзину. Покопался в ней, достал две завернутые, в бумагу картофелины и небольшой кусок сала. Бросил их назад и начал поднимать девушку, чтобы отправить ее в комендатуру. Видно, эта возня надоела фашистам, и они ушли. А Василь, снова опустив отяжелевшее тело девушки на землю, начал осматривать рану. Пуля попала ниже виска в щеку и вышла через глаз. Увидев напарника-полицая, подозвал его:

— Беги в полицию. Скажи, чтобы ехали ловить бандита. Вот эта выпустила. Только быстрее!

Через несколько минут приехал грузовик. Полицаи бросили Лиду в кузов и отправились искать Миколу.

В проводах выл ветер, тучи все ниже и ниже опускались к земле.

Только Вересиха легла спать, как в окно кто-то постучался.

— Кто там?

— Это я, открой.

— Да кто — я?

— Открой, мама!

— Сынок! — женщина бросилась в сени. — Сейчас, сейчас…

Звякнула дверная задвижка, и в избу вошел Микола.

— Боже мой, не думала, не гадала, что вернешься, — всхлипнула мать.

Она хотела зажечь свет, но сын попросил сначала завесить окна. А когда зажгла лампу, едва не остолбенела: волосы у Миколы длинные, как у попа, курчавится реденькая бородка, торчат черные усы. Нос вытянулся, глаза провалились.

Увидев возле печки винтовку, мать спросила:

— Ты откуда это с оружием, сынок? Ты не насовсем?

— Нет, мама, насовсем люди уходят только в землю. А винтовку сегодня взял, прежде чем в деревню войти. Володя дома? Его никуда не забрали?

— Где там, давно уже нет.

— Как нет?

— Мария говорит, будто в Германию уехал, но она хитрит. В партизанах Володя, по секрету Лида сказала.

— А не знаешь, где партизаны?

— Откуда мне знать! Слышала только: там взорвали, там убили. А самих не видела.

— Где же мне Володю найти? Я ведь должен до утра скрыться. Знаешь что, сходи к тетке Вере и спроси, дома ли Лида. Больше ничего не говори, а я за это время побреюсь.

Хлопец думал, что Лида тоже успела вернуться, а уж она наверняка знает, где найти партизан. Но пришла встревоженная мать и только хотела что-то сказать, как во дворе послышался быстрый топот, а за ним стук в окно.

— Мама, на печку! — Микола схватил винтовку, свободной рукой вытащил из кармана две гранаты. Из-за двери послышался знакомый голос:

— Откройте, свои!

Хлопец радостно вскрикнул:

— Да это же Володя!

В избу, вместе с Володей, вошли Зина и знакомые Миколе ребята.

— Тут тебе оставаться нельзя, пойдем с нами, — быстро сказал Володя.

Вересиха заплакала: и хотелось, чтобы сын остался с ней, и боялась, что приедут, опять заберут его фашисты. Завернула в бумагу кусочек сала, перекрестила парня на прощание:

— Или, сынок…

От Володи Микола узнал, что тот виделся со связным. Лида в очень тяжелом состоянии, в тюремной больнице. Бургомистр с двумя гитлеровцами часто ездит в партизанскую зону и устраивает засады на одной из дорог. Эти сволочи уже многих партизан убили.

В лагере ребят встретил Сергеев и очень обрадовался, увидев среди них Миколу. Сообщение о Лиде чрезвычайно взволновало его.

В тот же день состоялся митинг. У Сергеева дрожал голос, когда он рассказывал о подвиге юной комсомолки. В заключение комиссар поднял автомат над головой и произнес:

— Клянемся, что мы отомстим врагу за кровь Лиды Славиной!

И все партизаны повторили клятву.

Деятельность комсомольской группы командование отряда решило направить по другому руслу.

— Хватит гоняться за предателями-одиночками, — говорил командир. — Конечно, они приносят вред не только нам, но и мирному населению. Однако враг пока не получал от нас чувствительных ударов. Нужно перейти к диверсиям. Правда, у нас нет взрывчатки. Придется использовать запасы, спрятанные в Дубовой Гряде, а капсюли-детонатор и шнур нам скоро пришлют с Большой земли.

Володя впервые услышал такие слова: «Большая земля». Он попросил Илью Карповича передать в Москву, что взрывчатку присылать не нужно. Недалеко от их деревни, в лесу, где до войны находился военный городок, осталось много снарядов. Хлопцы не раз ходили туда, вывертывали головки и потом выплавляли тол.

— Нет, брат, — заметил Сергеев, — это вам повезло, что такие снаряды были: детонатор вывертывался вместе с головкой. А есть и такие, в которых детонатор остается: положи их на огонь, сразу взорвутся.

Командир отряда задумался:

— Идея, в общем, хорошая, но как избежать опасности во время выплавки тола? Комиссар, ты же военный человек. Когда детонатор не может взорваться?

— Когда отсыреет.

— Это и я знаю, — рассмеялся Володя.

— Подожди, — остановил его Илья Карпович. — А если кипятить снаряд в воде, тол может расплавиться?

— Может, — кивнул Сергеев.

— Нужно, Володя, попробовать, — сказал Ядловец. — Только осторожно.

— Товарищ командир, пускай наша группа будет считаться диверсионной, — попросил Володя. — Правда, нам мешают засады Бодягина. Вот и вчера погиб разведчик. Давно пора уничтожить этого мерзавца! Он ведь отлично знает местность, ездит с гитлеровцами, как на охоту, и нашими методами нас же бьют. Черт знает, под каким кустом эти гады сидят! Скоро возле вашей землянки засаду устроят. И до каких пор мы будем все это терпеть?

— Ничего, людей у нас хватает, — сказал Сергеев. — Перекроем все дороги и прикончим. А ты, брат, давай со своими хлопцами на железку, эшелоны взрывать.

— Но ведь вы сами знаете, товарищ комиссар, что у нас в запасе только мины нажимного действия, — возразил Володя. — Под рельс такую не подложишь. А на противотанковую хоть сам становись, все равно от тяжести человека не взорвется.

— В противотанковой, в капсюле, находится чека. К ней можно привязать длинную бечевку. Подошел паровоз к месту, где мина заложена, дерни — и взрыв. Правда, тола понадобится побольше.

— Вот это правильно, — согласился Володя.

Он вышел из землянки и позвал Миколу, которого хлопцы успели и подстричь, и снабдить широким ремнем. На ремне висели гранаты, и парень был теперь похож на заправского бойца. Друзья отошли в сторону и склонились над картой, где были помечены их тайники с оружием. Неперечеркнутыми на ней остались только значки, указывавшие, где хранятся мины и бутылки с горючей смесью.

— Вот, значит, почему я почти два часа голый по дну реки ходил, пока нашел винтовку, — понял Микола. — Выходит, вы успели оттуда все перетаскать?

— Неужели надо было дожидаться, пока, ты для немцев мост достроишь? — отшутился Володя.

Шутка друга обидела хлопца.

— Ничего, — нахмурился он, — я еще вас догоню. Отомщу за Лиду…

Вскоре комсомольская группа начала собираться на первое диверсионное знание. Захватив в шалаше карабин, Зина подбежала к Володе. Неподалеку стояли трое партизан, которых юноша знал пока мало: они недавно пришли в отряд. Один из них, лет тридцати, с побитым оспой лицом, негромко сказал остальным:

— Глядите, какую девку пасет. И сам не гам, и другому не дам. Оставил бы здесь, так нет, с собою тащит.

— А может, она родня ему? — предположил второй.

— Какая там родня. Целуются, когда расходятся на ночь, — усмехнулся рябой.

Этот разговор нечаянно услышал комиссар отряда. Он сразу подошел к партизанам.

— А что бы ты сделал, если бы девушка осталась в отряде? — сурово спросил он. — Слизняк! Чтобы я больше такого не слышал! Если услышу еще хоть одно гадкое слово о них, пеняй на себя! Ты для чего пришел в отряд? Воевать с фашистами? Вот и воюй!

Сергеев попрощался с диверсионной группой. Володя чуть-чуть отстал от товарищей и спросил, можно ли принять в отряд Павла Пылилу. Уж очень он просится.

— Этого труса? — удивился комиссар. — Сначала дай ему какое-нибудь задание. Для проверки. Неужели не видишь, что человек все еще колеблется? А вот если сам причинит вред врагу, тогда наверняка станет на нашу сторону. Нужно не жалеть, а уметь разбираться в людях.

Володя побежал догонять своих. Группа не спешила, рассчитывая вечером добраться до Дубовой Гряды, а к рассвету до бывшего военного городка. Дорогами не шли, а выбирали более безопасные тропинки. Недалеко от деревни, уже в вечерних сумерках, партизаны заметили на болоте огонек, а возле него человеческую фигуру. Завидев людей, неизвестный бросился к стожку сена. Слышно было, как там он залязгал затвором винтовки.

— Бросай оружие! Сдавайся! — крикнул Володя.

Человек послушно встал на ноги и поднял руки.

Ребята расхохотались:

— Да это же Павел! Опусти руки, дурень, своих не узнал?

А Пылила уже не первые сутки скрывался на болоте: ходили слухи, что в Дубовую Гряду снова собирается нагрянуть бургомистр со своими головорезами-карателями. Встреча с односельчанами несказанно обрадовала Павла, и он начал упрашивать взять его с собой. Памятая напутствие комиссара, Володя все же согласился: не пропадать же хлопцу, пускай идет, а там будет видно. Обрадованный Пылила и мины выкапывать помогал, и вспомнил, у кого находится котел с колхозной фермы, и даже раздобыл лошадь с телегой, чтобы быстрее добраться до военного городка.

Все утро партизаны приспосабливали котел для выплавки тола из снарядов. Подвесили его над землей, между двумя соснами, наносили воды, под котлом разожгли костер из сушняка. А после этого, отвинтив от снаряда головку, опутали его проволокой и на поперечной металлической перекладине опустили в воду.

— На всякий случай отойдемте-ка подальше, — посоветовал Володя.

Так и сделали. И лишь спустя некоторое время, когда вода в котле хорошенько прокипела, опять собрались вокруг костра.

Вытащили снаряд. Разлили расплавленный тол в оцинкованные ящики из-под патронов. Подождали, пока он застынет. И получились плитки тола килограммов по шесть каждая.

— Останешься здесь для охраны, — снова вспомнив предупреждение Сергеева, сказал Володя Пылиле. — Мы скоро вернемся. Если вдруг нелегкая принесет кого-нибудь, скажешь, что собираешься толом глушить рыбу.

Полевая дорога опять уходила в лес. До сих пор ребята не видели ни одного следа немецкого сапога. На дорожном песке только отпечатки босых крестьянских ног да тоненькие цепочки, оставленные медведками. Это радовало всех: враг боится появляться в их зоне.

В лесу группу встретили пронзительные крики надоедливой сойки. Володя не хуже других деревенских ребят знал, что такими криками юркие птицы предупреждают об опасности в том или ином месте. Но сам не любил, когда сойки преследовали его. Однако сейчас, как назло, лесные стражи встречали партизан чуть ли не на каждом шагу: только оторвутся от одного выводка, как тут же второй, за ним третий. И все же из леса группа не выходила: враг мог обнаружить ее с наблюдательной вышки, построенной на слободской станции.

Лес узкой полосой подходил к железной дороге. Подрывники остановились на самой опушке редкого сосняка. Пройдя немного вперед, Володя долго рассматривал в бинокль обнесенную деревянным забором с бойницами станцию и сторожевую вышку. А Зина за это время успела переодеться и была теперь похожа на обыкновенную деревенскую девчину.

— Узнай, когда бургомистр бывает в волости, — напутствовал ее Володя. — Если спросят, зачем тебе, скажи, что нужна справка о том, сколько времени отец был старостой.

Зина ушла, и ребята видели, как все дальше и дальше мелькает ее белый головной платок. Все были уверены, что особой опасности для нее нет. А Володя уже думал о том, где устроить засаду.

Мешали женщины, дожинавшие рожь в поле недалеко от деревни. И, кроме того, от станции до деревни нет ни кустов, ни несжатых полос. А если переодеться в женское платье и отправиться на поле, делая вид, будто поправляют копны, крестьяне увидят, тотчас поднимут шум.

Взгляд молодого командира остановился на гумне, одиноко стоящем за деревней возле дороги. Дальше, на пригорке, темнел островок молодых деревьев. «Пускай вернется Зина, — подумал он, — тогда все и прояснится».

Но солнце уже заходило, а Зины не было. Володя сдерживал волнение, убеждая себя, что с ней ничего не могло случиться. И очень обрадовался, наконец-то увидев на полевой дороге белый платочек девушки.

— Долго же ты в гостях пробыла, — шутливо упрекнул он. — Рассказывай все по порядку.

— А что по порядку? Во-первых, тебе привет от твоей любимой Вали, с которой когда-то сидел в школе за одной партой. Она так расспрашивала, так интересовалась, где ты. А услышала от меня, что уехал в Германию, сразу остыла…

Почувствовав нетерпеливое ожидание ребят, Зина отбросила шутливый тон и принялась рассказывать о том, что ей удалось узнать. На станции — полицейские, в Слободе они бывают каждый день. Бодягин с немцами обычно приезжает в волость по утрам, а потом куда-то исчезает. Иногда возвращается со станции после полудня и не отлучается до вечера.

— Я волновалась: оказывается, всем выдали какие-то аусвайсы. Фашисты и полицаи задерживают тех, у кого их нет. Вот могла влипнуть!

— Да, положение немного усложняется. Отходить будет опаснее, чем я думал. Полицаи явятся в деревню раньше бургомистра. Однако волков бояться — в лес не ходить!

И Володя начал обсуждать с друзьями план засады.

Решили разделить группу на две части. Одна забирается в гумно и ждет, пока на дороге появится бургомистр. Даже если он с немцами, первую пулю — обязательно в него! В эту группу вошли сам командир, Микола и Анатолий. Вторая, во главе с Федей, должна была незаметно пробраться в кустарник на кладбище и в случае, если возле гумна завяжется бой, открыть огонь из пулемета и винтовок, тем самым дав возможность командиру и двум его хлопцам оторваться от врага. Для группы Федора непосредственной опасности нет: она легко успеет добраться до болота.

Когда стемнело, отправились поближе к железнодорожной станции и, незаметно перебежав через пути, пошли на окраину деревни. Было тихо, лишь кое-где лаяли собаки.

Двери гумна оказались запертыми, но в щите темнела дыра. Она и помогла забраться в гумно, а Федя со своими зашагал дальше. Гумно было пусто, лишь возле клети лежало несколько снопов. Микола нашел щели в стене и стал наблюдать за деревней, а Толик за дорогой. Володя залез на балку, проделал дыру в соломенной крыше, и — вот она, станция, как на ладони.

Ночь тянулась долго. Хотелось спать. Наконец начало светать, но жизни вокруг не чувствовалось. Только Володя увидел, как на сторожевую вышку полез наблюдатель. Значит, ночью на ней никого не было.

Первыми, как обычно, в деревне проснулись женщины и вот уже потянулись одна за другой с серпами на поле. Со станции проехал на велосипеде полицейский, а немного позже прошли по дороге еще двое. Внезапно Володя увидел женщину, копавшуюся напротив гумна в грядках. Ему даже показалось, что она искоса поглядывает на гумно. Неужели заметила? Кажется, нет. Разогнула спину и пошла в деревню.

Постепенно в помещении становилось душновато: солнце поднималось к зениту, а бургомистра все еще не было. Не появлялся он и в огороженном дворе на станции, потому что каждого, кто там проходил, Володя видел в бинокль. Хотелось есть. Гасла уверенность в том, что бургомистр вообще здесь проедет. И таяла напряженность.

— Ребята, Бодягин! — вдруг негромко предупредил Володя.

Во дворе станции отмахивался хвостом от мух жеребец бургомистра, но держал его под уздцы не хозяин, а один из рядовых полицаев. Немного погодя с крыльца сошел человек в немецкой форме и ловко вскочил в седло. Лицо его разглядеть было нельзя, слишком далеко. Но вот жеребец двинулся к воротам, всадник на время исчез из виду и вновь показался уже на железнодорожном переезде, метрах в двухстах от гумна. Теперь Володя сразу узнал его и спрыгнул с балки:

— Бургомистр!

Снова промах: ничего не подготовили, чтобы быстрее выскочить из гумна. Начали карабкаться на стены, подсаживая друг друга. И когда, наконец, выбрались, увидели только пыль на дороге, поднятую копытами жеребца…

Не раздумывая, Володя засунул под ремень пилотку со звездочкой и сказал:

— Пошли в волость!

Но через несколько шагов отказался от своего безрассудного решения. Если уж рисковать, так рисковать своей жизнью, не жизнью ребят.

Оставив хлопцев у околицы деревни, чтобы перехватили Бодягина, если тот поедет назад, он огородами побежал к избе, находившейся напротив волостной управы. Жеребец стоял во дворе управы около крыльца. Значит, бургомистр там. Что, если подбежать к окну и бросить в помещение гранату? Но управа большая, в ней много комнат. В какой может в эти минуты находиться предатель?

Стоя за углом избы, Володя решительным окриком поворачивал назад всех, кто шел в управу. Увидев автомат, люди беспрекословно подчинялись: господа полицейские не шутят. Вдруг со двора в коридор быстро вбежал какой-то человек, и минуту спустя вместе с ним во двор вышел Бодягин. Слушая, что ему говорит человек, бургомистр будто умышленно повернулся вполоборота к Володе. И тогда Володя, глубоко вздохнув, прижал приклад автомата к плечу…

Бургомистр качнулся, а после второй очереди рухнул на землю. Закричал и присел на корточки человек, стоявший с ним рядом. Володя бросился во двор волостной управы, а через минуту туда же примчались Микола с Анатолием. Испуганный выстрелами жеребец сорвался с привязи, и его едва удалось удержать за повод уздечки. Раненый человек стонал.

— Не стой рядом с гадом! — сердито бросил ему Володя, вытаскивая документы из карманов окровавленного мундира бургомистра. Заодно он снял и пояс с пистолетом. И, повернувшись к товарищам, приказал: — Быстрей уходите!

Хлопцы бросились бежать. Володя вскочил в седло и помчался вдоль улицы. Посередине деревни стояло несколько полицаев и крестьян. Никто даже не схватился за винтовку, когда мимо на полном скаку пролетел жеребец бургомистра с незнакомым седоком. Все четыреста дворов деревни только мелькнули в глазах Володи. Сразу за околицей он повернул к болоту. «Все в порядке», вздохнул облегченно юноша и тут же мысленно выругал себя за то, что заранее не назначил место сбора группы.

На душе было легко. Очень хотелось пить. Володя решил завернуть в знакомую деревню. Но едва поднялся на пригорок, как тут же увидел, что с поля и с огородов к болоту бегут люди. Пришлось скакать им наперерез, чтобы успокоить.

В кустах настиг первого беглеца, седого запыхавшегося старика. Тот с ужасом глянул из-под лохматых бровей и поднял руки.

— Ты что, дедуля? — рассмеялся Володя. — Думал, бургомистр? Так его уже нет!

— Вот теперь узнал… Это ж ты, сынок… Спасибо тебе…

— За что?

— Спас ты людей от нечистой силы. Позавчера он дом моей дочери в Ольховке спалил.

— Иди, дедушка, скажи людям, чтобы возвращались, а мне нужно ехать. Как бы в погоню не бросились.

В деревне Володя остановился возле колодца, вытащил ведро воды и принялся жадно пить. Жеребец тоже потянулся к ведру.

— И ты хочешь? Ну что ж, пей, пей…

На крыльцо соседнего дома вышла женщина.

— Куда вы едете? — спросила она.

— В лес.

— На переезде немцы сужают железнодорожную колею…

— А другой дороги нет?

— Кругом болото. Да и насыпь крутая, лошади не подняться.

— Да… Не возвращаться же. Была не была, проскочу!

Володя выехал из деревни, засунул пилотку под ремень и посмотрел на дорогу. Он опасался встречных фашистов: в сторону не бросишься, не позволят глубокие и широкие канавы. Но на дороге никого не было, и, подъехав поближе к железнодорожной насыпи, юноша придержал жеребца. Впереди, за кустами ольшаника, виднелся переезд, но и на нем не было ни одного немца. Только немного в стороне слышался лязг железа и глухие удары молота. Отломив гибкий ольховый прут, Володя пригнулся к шее жеребца и с места рванул в галоп. Копыта пробарабанили по шпалам, настланным на переезде, слева промелькнул замахнувшийся молотом немец, и — все, вот он, спаситель, родной лес!

В Ольховку юноша въехал шагом, чтобы не напугать людей. Возле одного из пепелищ стояли несколько мужчин, женщин и детей. И хотя Володя появился неожиданно, они сразу узнали его, обступили со всех сторон, начали расспрашивать, откуда у хлопца жеребец самого пана бургомистра.

Но надо было спешить, и, сказав, что ольховцы могут больше не бояться Бодягина, Володя поскакал дальше. Жеребец устал, неохотно шел по петляющей в лесу незнакомой дороге, и пришлось время от времени подгонять ро прутом. Но вот, наконец, и лагерь…

Первым из командирской землянки вышел Сергеев и, ни о чем не спрашивая, обнял и поцеловал Володю. Только после этого показался Илья Карпович. Он сдержанно поздравил юношу с благополучным возвращением, обошел вокруг жеребца, похвалил его:

— Хор-рош, ничего не скажешь!

— Примите в подарок, товарищ командир! — вместо рапорта сказал Володя.

— Спасибо, у нас пока нет коня с седлом. А где остальные хлопцы?

— Ушли раньше меня более безопасной дорогой. Перестрелки не было. Но обстоятельства сложились так, что даже о месте сбора не успели договориться.

— Пообедай и приходи в землянку.

— Какой обед? Это будет только вчерашний ужин, — рассмеялся Володя.

До позднего вечера пробыл он в штабной землянке, вместе с командиром рассматривая документы Бодягина. Оказалось, что тот числился не только бургомистром волости, но и начальником четвертой части СД по борьбе с партизанами.

— Теперь, Илья Карпович, дорога для диверсий расчищена, — сказал юноша.

— Правильно. А мы побаивались, как бы ты на этом матером волке зубы не сломал. Впрочем, храбрые всегда побеждают. Хотя я не думал, что вы устроите засаду в самом его логове.

— В том-то и дело, что и он этого не думал! Одно меня беспокоит: уже поздно, а ребят все нет. Наверное, они остановились около болота, а потом завернули в Дубовую Гряду. Если так, то молодцы: с вышки их отход к болоту был отлично виден.

Вернулись ребята только на следующее утро. На ногах Анатолия поблескивали хромом сапоги Бодягина, и даже зеленую ленточку, свидетельство гитлеровских наград, парень не забыл прихватить с собой. Вместе с группой пришел и учитель Деревяко, который учил почти всех ребят и девчат из Дубовой Гряды. Как раз накануне, по приказанию Бодягина, учителя арестовали за агитацию против немцев и пригнали в волость. Узнав об этом, бывшая учительница немецкого языка, которую фашисты иногда приглашали в качестве переводчицы, пришла в управу, чтобы защитить своего коллегу. Долго ждала она немцев и бургомистра, но явился только Бодягин и сразу принялся ругать крестьян за то, что они привезли на станцию мало сена. Стоя возле окна, учительница смотрела на улицу. Вдруг морщинистое лицо ее побелело, и, подойдя к Деревяко, она шепнула:

— Мы окружены.

В это время в управу прибежал сотский, которому его сестра сообщила, что рано утром, копаясь на огороде, она заметила голову какого-то человека, на мгновение показавшуюся из дыры на крыше гумна.

— Не видишь? — оборвал его бургомистр, кивнув в сторону арестованного и переводчицы. — При посторонних… Выйдем во двор.

Оба вышли, и тут началась стрельба. Полицейский, охранявший учителя, вышиб прикладом винтовки оконную раму и выскочил в огород. Следом за ним, испугавшись, что вот-вот в окно полетят гранаты, бросились все, кто находился в управе. В партизанах, совершивших нападение, многие узнали хлопцев из Дубовой Гряды. Опасаясь оставаться в Слободе, Деревяко отправился в Дубовую Гряду, где встретился со своими бывшими учениками, заглянувшими в родную деревню.

— А я думал, что Бодягин с хорошим человеком разговаривает, — выслушав рассказ учителя, сказал Володя. — Еще и посочувствовал ему, когда случайно ранил. А надо было добить гада.

— Он и так не жилец: пуля прямо в живот угодила, — махнул рукой Деревяко.

— Вот как? Ну что ж, собаке собачья смерть!

На молодых березках еще кое-где держались желтые листья, а с ольхи они осыпались зелеными. Чуть пожухлые, листья шуршали под ногами и не давали глубоко проваливаться в набрякшее водой болото. Усталые партизаны шли в Дубовую Гряду. Тамошние жители уже знали, кто из их односельчан в партизанах, поэтому группа не боялась иногда появляться в деревне и днем. Шайдобиху предупредили, что, если погибнет хоть одна партизанская семья, будет уничтожен и ее сын, и сама она. Этого оказалось достаточно, чтобы даже Василь больше не слышал от матери ни одного доноса или оговора.

Хлопцы решили зайти домой, чтобы ночью помочь родным вывезти из деревни и припрятать в тайниках собранное в конце лета зерно. Тетка Вера узнала о судьбе дочери и совсем поникла. Надо было и ей помочь.

Наконец добрались до канавы и тут, на мокром торфе, увидели множество отпечатков шипов и каблуков.

— Немцы прошли. Но только в одну сторону, к деревне, — сказал Микола. — И совсем недавно.

Володя поднес к глазам бинокль.

— Вижу. Шестнадцать. Сожгли мосты на шоссе, вот и приходится им топать пешком. Ничего, скоро летать заставим. Но что им в деревне надо?

Ребята направились по следам фашистов, но, выбравшись из болота, повернули назад, потому что дальше тропинка исчезла. Решили поставить мину и устроить засаду. Немецким штыком Володя выкопал в торфе ямку, дно ее сразу начало заплывать водой, и пришлось его немножко присыпать. Крышка противопехотной мины нажимного действия оказалась на одном уровне с поверхностью тропинки. Как же ее замаскировать? Навалить торфу — может взорваться от тяжести, присыпать листьями — сразу заметят. Но хлопцы нашли выход, Прикрыли мину тонкими прутьями, натеребили из ближайшего стога сена и растрясли его не только на мину, но и по всей тропинке до самого края болота. Залечь решили в кустах по обе стороны канавы и, как только раздастся взрыв, сразу открыть огонь.

Володя проверил, кому и откуда придется стрелять. Ивана и Федора с ручным пулеметом он перевел подальше от мины, но ближе к тропинке, чтобы они могли бить по шеренге в лоб. А сам вместе с Зиной залег почти напротив заминированного места. Вскоре партизанам надоело ждать появления фашистов, и они начали переговариваться.

— Чего ты там ерзаешь? — заворчал Микола на Анатолия. — Голову маскируй, а он ноги в грязь вбивает.

— Я упор делаю, чтобы можно было сразу вскочить.

— Собираешься удирать?

— Не удирать, а догонять.

— Тихо вы там! Скоро должны показаться, — прикрикнул Володя и посмотрел на Зину. — Ну, ты и замаскировалась, даже ноги в траве.

— Мне очень удобно. Вон просека, все хорошо видно.

— Молодец, правильно.

— Идут! — предупредил кто-то с другой стороны канавы.

Володя поднялся на колени и опять посмотрел в бинокль.

— Вот гады, группами движутся. Приготовиться!

Гитлеровцы приближались. Хотя и знали ребята некоторые немецкие слова, запомнившиеся на уроках в школе, но о чем фашисты разговаривают, понять не могли. Первым шагал пулеметчик, за ним солдаты с переброшенными через плечи вязанками лука, а некоторые несли в руках пилотки, полные куриных яиц. Вторую группу возглавлял длиннющий фон Шпрейк. Пулеметчик угодил ногой прямо на мину, и грянул такой взрыв, что, казалось, содрогнулось болото. Бросая гранаты, фашисты отошли назад. Одна граната разорвалась недалеко от Зины, и девушка вскрикнула.

— Ты ранена? — испугался за нее Володя.

— Нет, немца убила.

— Не поднимай голову, перезаряди винтовку! — крикнул юноша и выскочил на бровку.

Он увидел, что несколько гитлеровцев бегут к деревне, а остальные свернули в кусты. Только один спрятался в картофельной ботве.

— Микола, догоняй его! — показал Володя.

Стало тихо, все продолжали лежать на своих местах. Володя наблюдал, как Микола топчется в ботве, разыскивая немца. Но тот вдруг сам поднялся из борозды, подняв над головой дрожащие руки.

На месте стычки остались четыре трупа. Среди убитых оказался и сельскохозяйственный комендант майор фон Шпрейк. После взрыва он бросился к просеке, хотел метнуть гранату, но Зина успела выстрелить на миг раньше, и граната разорвалась у гитлеровца в руке.

Собрав трофейное оружие, партизаны направились к Миколе.

Пленный немец оказался антифашистом. Звали его Фридрих Бауер. Уезжая на восточный фронт, он поклялся своей семье, что не убьет ни одного советского человека. В мундире Бауера был зашит документ, свидетельствовавший о том, что Фридрих является членом Коммунистической партии Германии. Этот документ он и показал Миколе. И все же немецкий солдат не совсем верил, что ему сохранят жизнь. Ведь геббельсовская пропаганда все время трубила о том, как жестоко расправляются коммунисты, особенно партизаны, с пленными. Однако юноша, который стоял перед Бауером, смотрел на него без враждебности.

— Не подстроено ли все это? — взглянув на документ, усомнился Володя.

Микола не согласился.

— По рукам видно, что человек рабочий, — сказал он. — И фотографию посмотри: четверо детей.

Поняв, что Володя ему все еще не верит, Фридрих прижал руку к груди:

— Товарищи, немецкий коммунист говорит вам правду.

Над лагерем бушевала метель. Окрестный лес потрескивал и стонал. Но жизнь в лагере шла своим чередом. Фридрих Бауер организовал в отряде мастерскую по ремонту оружия и каждый день скрипел напильником по железу. Он старательно учил русский язык и вскоре смог расспрашивать партизан о том, что слышно на фронте.

Сегодня Бауер услышал от кого-то, будто армия Паулюса окружена советскими войсками, и вместо мастерской поспешил в землянку к хлопцам. Оттуда под аккомпанемент баяна слышалась песня «Есть на Волге утес…». У входа Фридрих остановился, чтобы внезапным появлением не помешать певцу.

Он искренне привязался к ребятам из Володиной группы и с радостью встречал их, когда они возвращались с очередного задания.

Еще по пути на фронт немецкий коммунист сомневался, станут ли разбираться с ним, дадут ли сказать хоть слово, если он попадет в плен. Встреча с юными партизанами развеяла эти сомнения, и с тех пор Фридрих полюбил их. Он с удовольствием проводил бы как можно больше времени с подрывниками, но опасался надоесть им.

Закинув руки за голову, Володя лежал на нарах. Увидев Фридриха, он поднялся.

— Я пришел сказать здравствуйте, — кивнул головой Бауер и спросил, сомкнув обе руки кольцом: — Правда, что фашисты на Волге так? Паулюс воет, как волк: у-у-у…

Ребята засмеялись, поняв, почему пришел Фридрих. Трудно было ему жить, не зная своей дальнейшей судьбы. Он понимал, что решить ее может только советский народ. А когда Володя подтвердил, что под Сталинградом действительно окружена шестая гитлеровская армия, немец на радостях вытащил из кармана фотографию и расцеловал ее.

— Марта, детки, ваш отец жив, — сквозь слезы глядя на расплывающиеся изображения родных, произнес он. — Скоро мы будем вместе, а когда-нибудь приедем в гости в Советский Союз.

Известие о битве на Волге, словно эхо, разносилось по деревням, подбадривая людей, вселяя в них веру в освобождение от фашистского ярма. Партизаны каждый день слушали по радио сообщения о положении на фронте. Теперь Володя особенно болезненно переживал, видя в бинокль на железнодорожных платформах танки, артиллерию и другую технику, направлявшуюся на фронт. Юноша был уверен, что победа над врагом в значительной мере зависит от партизанских подрывников. Как только зажила рана на руке, он попросил у командования разрешения взорвать водокачку в Жлобине. Пускай воду на паровозы таскают вручную, все же на некоторое время застопорится движение поездов. Посоветовавшись с комиссаром, командир согласился.

Зимой партизаны стали более осторожными. Чтобы враг не попал в расположение отряда, кроме часовых, вокруг лагеря пришлось выставить секретные дозоры.

Мария подошла к сыну, бережно взяла его руку, свесившуюся почти до пола, и осторожно положила на кровать. Володя крепко спал. На лбу у него выступил пот. Мать так же бережно вытерла его своим платком, открыла окно и с тревогой прислушалась. Вот уже несколько минут со стороны Алеса доносятся глухие взрывы и непрекращающаяся пулеметная стрельба. Низко над землей туда пролетели два самолета — и опять взрывы…

— Сынок, проснись. Послушай, что делается.

Володя открыл глаза и спрыгнул с кровати.

— Плохой сон видел. Фашисты окружают, а я стреляю в упор, и ни один из них не падает. Но что это? — юноша прислушался. — Там же наш отряд! Мама, сбегай к Миколе, пускай спешит сюда.

Вслед за матерью Володя выскочил во двор. Взобравшись на дуб, он увидел, что горит Ольховка. Дым поднимался и над лагерем. Перестрелка утихла, но на другом конце болота появились колонны немцев, направлявшиеся к лесному массиву.

Прибежал Микола:

— Что там?

— Блокада. Не знаю, что нам делать. Минировать дороги? Собирай всех, подумаем. Нет, подожди… — Володя поднес бинокль к глазам. — Кто-то скачет сюда. Конь, кажется, командира… Да, его…

Только успели выйти за ворота, как прискакал Анатолий. Он рассказал, что на восходе солнца фашистски самолеты сбросили на лагерь несколько бомб, а потом в лесу затрещали автоматы и залаяли собаки. Все поняли, что отряд окружен. Сергеев схватил станковый пулемет и повел партизан на прорыв возле главного выхода. Комиссар запретил стрелять до его сигнала. Наскоро запрягли лошадей и уложили раненых на телеги. Стрельба и собачий лай приближались, вражеское кольцо сжималось, и головным дозорам пришлось отойти к лагерю. Когда первые гитлеровцы появились близко от партизан, залегших у них на пути, комиссар открыл пулеметный огонь. Его поддержал целый ливень пуль, и с криком «ура» партизаны бросились на прорыв.

Гитлеровцы, очевидно, не знали, что с окруженного водой и грязью острова отряд может выйти только в одном направлении. А если и знали, все равно рассчитывали, что партизаны попытаются прорваться в более глухих местах. Поэтому свои силы каратели распределили поровну. В районе прорыва они были сразу же смяты. Только некоторые фашисты залезли на деревья и стреляли оттуда из автоматов, убив и ранив нескольких партизан. Основные же силы отряда вырвались из окружения и направились к Волчьему Логу.

Командир отряда послал Анатолия передать, чтобы группа Володи пока не устраивала диверсий, а находилась на месте и наблюдала за развитием дальнейшего наступления гитлеровцев. Если они начнут двигаться в сторону Волчьего Лога, срочно сообщить об этом в отряд. Комиссар предупредил гонца, что о событиях в отряде он должен рассказать только командиру подрывников и его заместителю.

Микола собрал группу, и партизаны поспешили из деревни к гумнам, откуда были видны все подходы к новому местонахождению отряда со стороны Жлобина. Взобравшись на крышу, Володя увидел, как из Слободы выехали несколько грузовиков и тоже направились в Алес. Как видно, каратели решили прочесать весь лесной массив, потому что и дальше поднимался дым — горели деревни.

По дороге из Жлобина в Дубовую Гряду шла женщина. Володя невольно обратил на нее внимание: единственный человек, в этот тревожный день появившийся на дороге. Но вскоре он перевел взгляд на слободскую станцию, куда только что прибыл поезд. Возле вагонов толпились, солдаты.

— Толик! — крикнул он. — Иди сюда. Посмотри теперь ты.

Спустившись на землю, он опять вспомнил о женщине на дороге и подозвал Миколу:

— Садись-ка на коня, догони и узнай, кто такая и куда идет. Я не выспался, голова болит. Пойду малость отдохну.

Микола быстро догнал незнакомку, спешился. Та остановилась, с испугом глядя на него.

— Неужели я такой страшный? — улыбнулся хлопец.

— Нет, не страшный. А кто вы?

— Откуда же ты, если не знаешь?

— Я? Из Жлобина.

— И куда путь держишь?

— К дядьке Кулиничу в Дубравку.

— Нет там такого, я сам оттуда.

Девушка смущенно опустила голову и сказала, что Кулинич действительно там живет, но она никогда не была у него.

— Я партизан! — повысил голос Микола. — Говори правду: зачем ты сюда пришла?

На глазах у девушки появились слезы, и Микола уже спокойнее спросил, кто она и где работают ее родители. Девушка назвалась Леной Осовец и сбивчиво рассказала, что еще в сорок первом году, во время наступления немцев, ее родители куда-то исчезли, а она в то время была у тетки в Минске. Вернулась домой — там никого нет. Если Микола не верит, может сходить в Жлобин. Лена назвала свой жлобинский адрес и добавила, что сейчас у нее живет женщина с двумя детишками, беженка из Западной Белоруссии.

— Спросите хотя бы у нее.

— Это все понятно. Ты когда-нибудь партизан видела?

— Нет.

— И ничего не слышала о них?

— Почему не слышала? У нас говорят, что это бородатые бандиты, похожие на первобытных людей.

Микола расхохотался:

— Так это я первобытный? Хорошо. Не хочешь сказать, зачем явилась сюда, пойдем в Дубравку вместе. Если обманываешь — расстреляю.

Он не знал, есть ли в Дубравке Кулинич. Нарочно сказал, будто нет такого, и теперь понял, что девушка что-то путает.

— Признавайся сразу, лучше будет. Иначе сдам тебя партизанам и сам съезжу к Кулиничу.

Девушка заплакала. В корзине у нее хлопец увидел кружок масла и кусок хлеба.

— Со своей закуской в гости собралась? Иди вперед! — сердито сказал он.

— Отпустите меня, я вернусь домой.

— Нет, милая, теперь ты от меня легко не отделаешься.

— Отпустите, я все расскажу…

Родители Лены Осовец эвакуировались. Это она полицейским и немцам говорит, будто погибли во время бомбежки. Жизнь девушки, как и ее квартирантки, нелегка. Прошлой осенью она пошла работать гардеробщицей в комендатуру, но с наступлением теплых дней снова осталась без работы. Вчера на улице встретил ее офицер из СД и спросил, как она думает жить дальше. Лена ответила, что не знает, и офицер предложил: если она сегодня сходит в Дубравку и принесет оттуда нужные сведения, ей дадут пять тысяч марок. При входе в деревню, справа, в стороне от улицы, стоит дом, в который она должна войти и спросить: «Тут ли живет Кулинич?» Если услышит ответ, что здесь, пускай слушается только этого человека.

Дома девушка рассказала обо всем этом квартирантке, и та посоветовала сходить, чтобы не погибнуть с голоду.

Микола слушал Лену и не знал, что делать. Отпустить? Но ведь она шпионка! И верить на слово тоже нельзя, тогда и самим надо отсюда уходить, а приказ командира отряда — оставаться в Дубовой Гряде. Отпустить и не говорить никому — можно погубить всю группу. И под охраной держать девчонку невозможно. «Верить врагу нельзя… Расстрелять», — решил хлопец.

— Иди туда, — показал он на канаву, заросшую ольшаником, на котором едва зазеленели почки.

Девушка покорно подчинилась. А вокруг стоял звон птичьих голосов. Жеребец, опустив голову, шел за Миколой. На плечах у Лены, в такт ее шагам, покачивались две каштановые косы. Плечи судорожно вздрагивали от рыданий. «А что, если она свой человек и заблудилась в этой, не понятной ей, кошмарной жизни? Нет, сначала нужно разобраться, а потом…» — подумал хлопец.

— Сколько тебе лет? — спросил он.

— Семнадцатый пошел, — тихо ответила девушка.

— Сколько классов окончила до войны?

— Восемь.

— В комсомоле была?

— Была, с сорок первого года.

— Ты что, и теперь считаешь себя комсомолкой?

— Меня никто не исключал, и комсомольский билет есть.

— Подожди, — вдруг остановился Микола. — Вот что, я должен тебя убить, но дарю тебе жизнь. Возвращайся и скажи фашистам, пускай приедут и убьют меня. И не только меня, но и многих других комсомольцев.

— Ой-ей-ей! — навзрыд заплакала девушка. — Я никогда не думала, что партизаны такие. Я сама пойду к вам.

— Взять мы тебя не можем, а за помощь будем благодарны.

— Чем я могу помочь?

— Нам нужны трассирующие патроны. Знаешь, такие: пуля летит и светится. У полицейских они есть, а с полицаями ты, наверное, знакома.

— Знаю и завтра же принесу. Где мы встретимся?

— Вон там, за деревней, на гати. В двенадцать часов.

— Хорошо. Мне можно идти?

— Иди.

Микола вскочил на жеребца и погнал его галопом.

Володя с хлопцами собрались около гумна. Ничего не спросив у Миколы, командир снова забрался на крышу. А Миколе этот день казался бесконечным. Подсчитав, сколько времени прошло после ухода девушки, он подумал, что, если бы она предала, гитлеровцы наверняка были бы уже здесь. Ночью он сам будет стоять на посту. Главное — дождаться следующего дня, и, если Лена не придет, он все расскажет Володе.

Весенняя ночь пролетела быстро. На рассвете над Жлобином взвилась ракета и сразу же послышалась пулеметная очередь. Цепочка трассирующих пуль прорезала небесную синь и протянулась к лесу. То ли эхо, то ли ответная очередь разбудила приднепровские боры. С каждой минутой стрельба усиливалась, и Микола понял, что опять начался бой. Хлопец заволновался: обычно в такое тревожное время немцы старательно контролируют дороги, чтобы никто не проник ни в город, ни из города. Если нет полной надежды на что-нибудь, даже незначительные мелочи вызывают сомнение. А тут — бой. «Не придет», — подумал Микола.

Утром, часов в десять, он незаметно исчез.

— Где Микола? — спрашивал Володя у партизан. Но все лишь молча пожимали плечами.

— Да вон же он, идет. Уже и девчонку какую-то подцепил… Красивая…

— Дай-ка я посмотрю, — протянула Зина руку к биноклю, висевшему на груди у Володи.

Микола и девушка подошли.

— Это и есть наш командир, — сказал хлопец.

Лена недоверчиво посмотрела на Володю, обвела взглядом всех остальных. Только Иван и Тишка лежали возле гумна на соломе. В этот момент Головень поднялся, одернул гимнастерку и, посвистывая, вразвалку зашагал за гумно.

— Ой! — вскрикнула девушка. — А этот почему здесь? Он же немец, Ганс. Я видела его в комендатуре…

— Тише! — остановил ее Володя, увидев, что Головень появился из-за гумна. — Иди отсюда, там подождешь. Хлопцы, обезоружить его!

Едва сдерживаясь, Володя подошел к Тишке, схватил его за грудь. Но тот ловко перебросил командира через себя. Микола и Анатолий ринулись на Головня сзади и повалили на землю. Володя ударил его прикладом и приказал:

— Связать руки!

Обыскали мнимого партизана и в брезентовой сумке обнаружили радиопередатчик.

— Позовите девушку, — распорядился Володя.

А Микола от радости был на седьмом небе.

— Это Лена Осовец, я ее знаю. Не подвела! — сказал он.

Хлопец подробно описал их встречу накануне. Командир слушал, а девушка в это время вытаскивала из корзины и складывала на траву патроны. Даже маленький пистолет умудрилась принести.

— Зина, возьми себе, это женский, — предложил Анатолий.

— Микола, я попытаюсь пробраться в отряд, — сказал Володя. — Хочу доставить туда этого оборотня. А ты накорми Лену и смотри, чтобы тут все было в порядке.

Сев на коня, он погнал разоблаченного гитлеровца вдоль деревенской улицы. Глядя на них, встречные крестьяне не понимали, чем мог провиниться партизан, за что ему связали руки. Но спросить об этом никто не решился. Только после того как деревня осталась позади, Володя нарушил молчание:

— Что, гад, довоевался на нашей земле?

— Ничего, Германия будет жить! — злобно оскалил зубы Ганс.

— Хайль! — захохотал юноша. — Пускай живет. Но и она, как ты сейчас, скоро не сможет поднять руку, чтобы приветствовать Гитлера. Скрутим!

— Фюрер не боится бандитов и передавит вас всех.

— А ты почему не передавил? Думал, дураки, легко расправишься с нами? Плохо же тебя учили!

Гитлеровец молчал. Маленькие приплюснутые уши его покраснели, за воротник потекли струйки пота, рыжие волосы сползли на глаза, и он время от времени встряхивал головой. Возле дороги, в большой яме, заросшей прошлогодней осокой, квакали лягушки. Ганс попросил пить, и Володя позволил ему подойти к яме. Опустившись на колени, фашист начал жадно глотать мутную воду.

— Сам, небось, не позволил бы партизану напиться? — спросил юноша.

— Вода не ваша, — ответил немец.

Очень хотелось молодому командиру подрывной группы прошить гада автоматной очередью, но вместо этого приказал ему шагать быстрее. По дороге им никто не попался навстречу: люди боялись выходить, даже на полевые работы. Только вороны каркали на полосах. Со стороны Алеса все еще слышалась стрельба, и над лесом клубился дым.

В овраге перекликались соловьи, а над Алесом еще стояла мглистая тишина. Потому ли, что вошли в зону холодного низинного воздуха, или что направлялись в свой бывший лагерь, партизаны вздрагивали. В прежний лагерь нужно было зайти, чтобы похоронить погибших товарищей и откопать некоторые вещи. Углубившись в лес, отряд остановился. Командир решил послать в лагерь одну роту, а остальным двигаться на новое место более удобной дорогой.

— Товарищ командир, — обратился Володя к Илье Карповичу, — разрешите моей группе присоединиться к роте.

— Можно. Заодно проверите, не заминировали ли немцы лагерь.

Подрывники пошли первыми, за ними — рота партизан. Перескакивая с кочки на кочку, Володя подавал Зине руку, шутил и вдруг замер на месте:

— Товарищ командир, остановите роту!

— Что случилось?

— Вон там, в ельнике, кто-то крикнул.

— Кто там может быть в такую рань? — удивился командир роты.

Но глухой крик повторился, и Володя со своими хлопцами бросились в направлении его. Окружили ельник, приготовили оружие.

— Эй, кто там? Выходи!

— Гитлер капут… Гитлер капут. — донеслось в ответ.

— Товарищ командир, идите сюда, тут немец лежит, — позвал Федор.

Под большой елью лежал выпачканный в грязи гитлеровский офицер. Он махал рукой, умоляя не стрелять.

На грязном лице немца светились только глаза, да во рту блестели золотые зубы. Одна нога была обута в сапог, колено второй, босой, обмотано портянкой. Партизаны поняли, что офицер не может встать, и, взяв его под мышки, помогли подняться. Ради предосторожности вытащили пистолет из кобуры.

— Чего тебя принесло сюда? — прищурился Володя. — Наш лес и без твоей крови хорошо рос. Ты, конечно, мог бы и нашу кровь пустить, да в пистолете ни одного патрона нет.

Кое-как офицер объяснил, что сидел на дереве, но в бою его ранили и он свалился в грязь. Сначала, боясь партизан, долго молчал, потом полз, кричал, стрелял из пистолета, но никто не услышал.

— Придется как-то доставить его к командиру, — сказал Володя.

— Да, придется, — согласился ротный. — Берите-ка под руки, и пойдем.

Шагая рядом с командиром роты, Володя вспоминал, как один человек из их деревни поймал волка. Человек этот работал плотником на строительстве военного городка и каждый день возвращался домой через лес. Найдя волчью тропинку, плотник заметил, что на ней почти каждое утро бывает сбита роса. Он сделал из телеграфного провода петлю, развесил ее на кустах, а конец привязал к сосне. И вот однажды идет на работу и видит: попался разбойник, петля туго затянулась у него на животе. Плотник вырубил дубинку, начал осторожно подходить к зверю, а тот прижал уши к голове, присел на задние лапы и завилял хвостом. Неужели это не волк, а овчарка, прибежавшая из города? Погладил плотник зверюгу сначала концом палки, потом рукой и увидел у нее на глазах слезы. Хотел было отпустить, но потом решил узнать в городке, не тамошняя ли это овчарка. Оказалось — нет, не собака, а самый настоящий волк попал в ловушку.

— Видите, даже зверь в безвыходном положении просит у человека помощи, — добавил Володя. — И этот двуногий гитлеровский волк так же поступил.

Лагерь фашисты не заминировали, а только сожгли и обвалили землянки. Ни боеприпасы, ни продукты, зарытые в землю, каратели не нашли. «Вот почему радист так просил посмотреть, цело ли все это», — подумал он, приподняв крышку, когда увидел среди прочих вещей в ящике вырезанный им самим барельеф Ленина.

Пробыв в лагере до полудня, партизаны захватили все необходимое и отправились на Клюенков курган.

Так называлось место, где теперь разместился отряд. По преданию название это произошло от фамилии крестьянского вожака, который во времена крепостного права убил кровожадного помещика и долго прятался здесь.

Партизаны устроили на соснах наблюдательную вышку, с которой далеко просматривались окрестности новой стоянки. Отсюда было удобнее и пробираться к железной дороге.

Вскоре разведчики доложили, что в лесу недалеко от размещения отряда обнаружена группа вооруженных людей. Это оказались молодые хлопцы из деревень, сожженных карателями. Вооружились, чтобы охранять свои семьи и скот, а встретились с партизанами, и не только сами, но даже женщины с детьми начали упрашивать принять их в отряд.

Илья Карпович при всем желании не мог сделать этого, но выделил группу партизан, чтобы помочь погорельцам построить землянки на пепелище.

Вскоре на отрядном комсомольском собрании принимали в комсомол новичков. После выступлений Лихачева и Сергеева молодые патриоты получали слово и говорили, что не пожалеют сил, а если понадобится, то и жизни, чтобы отомстить врагу за кровь отцов, матерей, братьев и сестер. Они клялись быть достойной сменой павших в боях народных мстителей. А когда один из выступавших упомянул Лиду Славину, к Володе подошел Микола.

— Знаешь, что я придумал, — начал он, — доктор Ярошев ампутировал немецкому офицеру ногу, и он будет жить. Что, если предложить немецкому коменданту обмен? Пускай отпустит Лиду, а мы доставим им офицера. Только согласится ли наше командование?

— А зачем он нам? Конечно, согласится. Это идея!

Как только собрание закончилось, хлопцы сразу подошли к Сергееву. Комиссар поддержал их, одобрил приложение и командир. Вскоре письмо коменданту было готово, а пленный немец приписал к нему личную просьбу.

Микола, не находивший себе места от радости и нетерпения, начал упрашивать Володю отпустить его с письмом в Жлобин.

— Зайду к Лене Осовец, она и передаст письмо коменданту, — говорил он.

Но командир группы решил иначе:

— Выедем вместе, а там посмотрим, как быть. Найдем кого послать. Ведь тебя вся тамошняя полиция знает.

Выехали почти всей группой, даже баяниста и Зину захватили с собой. Пара крепких коней мерно шла по полевой дороге, шуршал под колесами песок.

— Саша, сыграй что-нибудь такое, чтобы за сердце брало, — обратился Володя к баянисту.

Тот растянул меха, и полилась песня, сразу подхваченная Володей и Зиной:

У Миколы заискрились глаза, он достал из кармана Лидину фотографию.

— Посмотри, Зина, разве она хуже тебя? Я всегда считала, что лучше… Это она после последнего экзамена в десятом классе…

— На той стороне не смотри.

Но Зина все же прочитала: «Пройдут годы, быстро промчится юность, улетят вдаль прекраснее мечты, и останутся только волосы серебристые да память горькая о том, как пробегали дни. Пускай эта фотография напомнит тебе, что в тяжелое время мы были друзьями. Декабрь 1942 г.».

— Это она мне подарила, когда приходила навестить в лагерь. А когда схватили меня во второй раз, я прилепил фотографию на тело под рубашку, вот ее при обыске и не нашли.

— Хватит тоску нагонять. Хлопцы, идите сюда, споем. Саша, играй.

И опять все дружно подхватили:

— Да, братцы, не хочется думать о смерти, — спрыгнул с телеги Володя, когда подъезжали к Дубовой Гряде. — Федя, в Жлобин пойдешь ты. Зайди к Лене и отдай это письмо. Она сама догадается, как вручить его коменданту. Потом зайдешь к Кабановым, они тебе помогут найти Войтика. Сам к полиции не подходи, как бы не заметили, что ты встречался с Алексеем. Переоденься и в путь.

Изба Володи оказалась запертой на замок, и он отправился к Зине. Зинина мать пригласила юношу обедать и рассказала, как она испугалась, услышав, будто фашисты убили его в Селище. Там действительно группа партизан из другого отряда столкнулась с гитлеровцами, и во время стычки погиб парень в такой же, как у Володи, военной форме. Вот люди и решили, что это сын Марии.

— Значит, буду долго жить.

— Дай бог. Скоро наши придут. Ты уж побереги себя, а то кто из партизан ни заглянет в деревню, только и слышно; Володина группа, вот это вояки! Легко ли материнскому сердцу!

— Но ведь я Зину оберегаю, не посылаю в опасные места, — улыбнулся командир подрывников.

— Мне и тебя жалко.

— Зина, слышишь? Мать жалеет, а ты? Ваша Зина выросла и похорошела в партизанах, правда?

— Для меня она всегда красивая.

— Ее все партизаны любят.

— Зачем ей любовь? Кончится война, будете учиться дальше.

— Я ее любил еще в школе.

— Так это ты. Какая могла быть любовь? Просто дружили.

— Правильно, мама, — подмигнула Зина Володе.

Девушка была довольна, что между ее матерью и Володей впервые произошел такой открытый разговор. Она почувствовала себя более взрослой. Неожиданно в избу вошла Мария, поцеловала сына и Зину. Девушка смутилась, пододвинула стул:

— Садитесь.

Но Мария отказалась:

— Нет, Зиночка, мы пойдем. Лучше ты к нам приходи.

— Видишь, а сама говорила: зачем девчата в партизанах. Она же охраняет твоего сына.

— Тут уже говорят, будто вы поженились. А я и не против такой невестки.

— Ой, мама! — смутился теперь уже Володя. — Нас еще могут немцы поженить.

— Избави бог!

— Бог не спасет. Нужно самим не быть воронами.

Зина пообещала, что скоро придет, и Володя с матерью отправились домой.

Незаметно отцвели сады. Еще более сиротливо выглядели теперь пепелища сгоревших деревень, прятавшиеся до этого в буйной кипени цветения. Все птицы уселись в гнезда, только изредка просчитает годы кукушка да на рассвете защелкает соловей. Отряд жил как обычно, пополнялся новыми силами, продолжал расти.

Недавно разведчики выяснили, что в Слободе размещен немецкий полк под командованием старшего брата бывшего сельскохозяйственного коменданта фон Шпрейка. Командир полка отличился в боях под Харьковом и получил месячный отпуск. Вот и решил отомстить партизанам за брата, разработав собственную тактику борьбы с ними, позволявшую без потерь уничтожать «бандитов». Нужно сказать, что тактика оправдывала себя. Кроме убитых в Дубовой Гряде подрывников, на счету Шпрейка было еще человек двадцать. А заключалась тактика в том, что ночью он приводил полк к определенной деревне в партизанской зоне и окружал ее. Когда жители просыпались и, как обычно, шли к колодцам по воду, несколько солдат появлялись на улице и тут же исчезали. Люди сразу поднимали тревогу, партизаны спешили в более укрытые места, а именно там и ожидали их гитлеровские пулеметчики.

Володя решил отомстить за друзей, и в первую очередь — самому полковнику Шпрейку. Он добился перевода в свою группу Гриши из Вепрят, у которого успела зажить рука, и Виктора, младшего брата Миши. В деревнях группа на ночевки больше не останавливалась, а отдыхала где-нибудь в лесу или на болоте. Чего только ни придумывал молодой командир, чтобы уничтожить хотя бы нескольких солдат из проклятого полка, но все напрасно. На ночные операции полк двигался осторожно, избегая дорог, и поэтому ставить на них мины не имело смысла.

Как-то вечером подрывники заметили, что фашисты покинули Слободу и пешком, по полям и перелескам, направились в глубь партизанской зоны. Группа решила идти следом, ничем не обнаруживая себя. После полуночи фашисты подошли к большой деревне и окружили ее. Подрывники задумали минировать все дороги, ведущие из деревни. Но только начали готовить мины, как заметили приближающиеся к деревне два синих огонька, а вскоре услышали и глухой шум мотора.

— Машина! — понял командир. — Толик, давай с пулеметом к луже. Как только притормозит, бей. А мы с Зиной и Миколой заляжем с этой стороны.

Черная, как жук, легковая машина медленно ползла по дороге. Шумел под ветром придорожный кустарник во ржи. Кричала перепелка. Гул мотора нарастал. Оттянув затвор автомата, Володя подполз ближе к обочине. Около лужи автомобиль почти совсем остановился. И тут зачастил пулемет, зазвенели осколки стекла. Шофер был сразу убит, но второй гитлеровец успел распахнуть дверцу, выстрелил из автомата и вывалился из машины. Володя бросился к нему.

— Хлопцы, сюда!

Подоспевшие ребята схватили немца, у которого была перебита рука, и поволокли в кусты. Там, обыскав, приказали идти к лесу. Пленный отказался, и пришлось нести его на руках. Лишь Анатолий попытался возразить:

— С какой стати тащить такого откормленного борова? Пристукнуть, и делу конец.

Но командир не согласился:

— Ты что, не видишь? Это какая-то важная птица.

Погони не было, и партизаны двигались не спеша. Наконец, уже на рассвете, немец согласился идти самостоятельно и вдруг заговорил по-русски. Как же удивился Володя, узнав в нем своего давнишнего знакомого!

— Вы в сорок первом были подполковником? И долго стояли в деревне Галы? — спросил юноша.

Полковник внимательно посмотрел на него, тяжело вздохнул и с обидой в голосе попросил закурить.

— Кто взял у него сигареты? Верните, — приказал Володя.

Глубоко затянувшись табачным дымом, полковник заговорил:

— Я тоже узнал тебя, Вольдемар. Разве я плохо к тебе относился? Я понимаю такую войну, когда солдат борется с солдатом, офицер с офицером. А кто воюет здесь? Бандиты! Это несправедливо. Мирных людей я не убивал и убивать не собирался — я честный немецкий офицер.

— По-вашему, партизаны, защищающие свою Родину, бандиты?

— А кто же, если они убили моего брата?

— Значит, вы…

— Полковник фон Шпрейк.

Пауза затянулась на несколько минут. С трудом справившись с радостным волнением — подумать только, сам командир полка угодил в плен! — Володя спокойно спросил:

— А как назвать вас, честного немецкого офицера, предлагавшего мне поехать на каторгу в Германию?

— Тогда было другое время, а сейчас всем ясно, что Гитлер войну проиграл. Вольдемар, если ты не намерен меня убить, перевяжи рану и отведи к вашему командиру.

— Убивать? — усмехнулся юноша. — Не собираюсь. Вас будут судить. А с командиром скоро увидитесь.

После перевязки немец зашагал бодрее. Володя вспомнил свой плен. Тогда, чтобы взять его за подбородок, полковник надевал перчатку. А сейчас идет с грязными окровавленными руками и просит помощи. «Ишь ты, он не считает такую войну справедливое. Напал на чужую землю, и тех, кто ее защищает, называет бандитами. Вбил себе в башку, что, когда они нас уничтожат, это справедливо, а когда мы их, так нет».

Наконец добрались до лагеря. Володя с подчеркнутой иронией представил пленного Илье Карповичу:

— Товарищ командир, это лучший гитлеровский стратег по борьбе с партизанами.

Полковник вытянулся, привычно щелкнул каблуками.

— Вы давно на нашей земле? — спросил командир.

— Я первый нажал ручку ваших дверей.

— Без стука?

— Да.

— И в каком месте вы нажали ее?

— У Бреста.

— И не поняли там, что в наш дом без стука нельзя входить?

— Мы считали, что там была единственная злая собака на пороге России.

— Так… А что думаете теперь?

— Теперь? — полковник опустил голову, помолчал. — После битвы на Волге во мне произошел перелом. Но я и теперь верен своему оружию. А вообще за последнее время я привык делиться мыслями только с самим собой.

— Вы считаете свои действия справедливыми?

— В моих действиях выражалась политика моего государства.

— А вы признаете, что были на неправильном пути?

— Я еще не ощущаю этого.

— Следовательно, все эти годы вы думали только о своих возможностях одержать победу? Что ж, теперь придется подумать о другом. Уведите, завтра продолжим разговор.

Из показаний пленного стало известно, что его полк пробудет в Слободе еще два дня. Диверсионная группа Володи готовилась уйти из отряда на более продолжительное время. Ведь некоторые группы подрывников уже догоняли ее по количеству спущенных под откос вражеских эшелонов.

Гитлеровцы укрепляли охрану железнодорожных коммуникаций. Разбирали крестьянские избы, перевозили бревна, и наполовину вкапывали их в землю. Делали деревянные завалы с песком, устанавливали пулеметы и минометы. В лесной местности такие укрепленные точки строили в километре одна от другой. Днем между ними ходили по насыпи патрули, а по ночам несли охрану секреты и засады.

Подобраться к дороге было почти невозможно, и Володя спешил, чтобы засветло приехать в назначенное место.

Приближаясь к одной из деревень, хлопцы заметили, как из ворот крайнего двора вылетают всполошенные куры. Это насторожило подрывников, они остановились. Через минуту из хлева вышел гитлеровец, держа в руках несколько кур.

— Опять ввяжемся и сорвем диверсию, — сказал Володя. — Поедем к Курганам, оставим там лошадей и на железку.

Партизаны повернули коней и объехали деревню.

День выдался жаркий, в сосновом бору было душно и сухо. К лесной полосе рядом с насыпью партизаны подошли тихо. Анатолий по березняку пробрался на проселочную дорогу и увидел отпечатки подкованных конских копыт. Хорошенько рассмотрев их, Толик вернулся к командиру.

— Недавно на нескольких подводах проехали немцы, — доложил он.

Володя решил поставить в колее противотанковую мину. И пока хлопцы устанавливали ее, совсем рядом, за низкорослым березняком, спокойно расхаживали двое фашистских солдат, охранявших участок железнодорожного пути. К вечеру их сменили двое других — один длинный, второй коротышка. В это время и прогремел взрыв.

Партизаны разглядывали место взрыва из-за стволов деревьев. Там, хрипя и вскидывая ноги, лежали на земле две лошади, с кудахтаньем разбегались в разные стороны куры, стонали раненые немцы.

Солдаты на железнодорожном полотне сначала нырнули за насыпь, потом подбежали к подорвавшейся повозке. Из одного укрепленного пункта гитлеровцы выпустили несколько мин, разорвавшихся далеко в лесу. Быстро примчалась дрезина, доставившая двух человек в белых халатах.

Солнце скрылось. Над срубленными соснами возле насыпи собирался сизый туман. Особенно густо висел он над котлованом, где замаскировалась группа фашистов с пулеметами, направленными в сторону леса. Вторая группа залегла метрах в трехстах левее подрывников. Между той и другой по-прежнему шагали патрули. Володя, находившийся почти напротив котлована, начал тихонько отходить, поманив за собой остальных ребят. Сумрак сгущался, и патруль на железнодорожном пути стал едва различим. Со стороны Бобруйска промчался паровоз с двумя платформами спереди.

— Проверил дорогу. Значит, за ним пойдет ценный эшелон. Ни в коем случае не пропустить! — прошептал командир. — Давайте тол.

Путь, по которому поезда шли в сторону фронта, находился на другой стороне насыпи. Володя приказал подрывникам осторожно перебраться через полотно, немного отойти и охранять его, пока сам он будет закладывать мину.

Ползли тихо, одни за другим, и последним — командир. Он быстро выгреб песок из-под рельса и подложил плитку тола. Рельсы словно пульсировали от приближающегося перестука колес, из-за леса на повороте уже показались огни локомотива. Володя присыпал тол песком, пристроил на рельс капсюль, прилепив его кусочком хлеба, и беззвучно соскользнул с насыпи. Приготовил автомат и замер в напряженном, томительном ожидании.

Приближался патруль. «Если заметят мину, открою огонь», — подумал юноша. Но немцы прошли заминированное место. А поезд все ближе и ближе…

Володя вскочил и со всех ног бросился догонять успевших отойти товарищей. Взрывной волной его подтолкнуло в спину, и, обернувшись, командир увидел, как с насыпи по крутому откосу сползает паровоз, из поврежденной топки которого поднимаются фейерверки искр. На радостях юноша выпустил по эшелону длинную автоматную очередь, но тут впереди него разорвалась мина. Володя повернул в сторону, и сразу вторая мина грохнула позади. «Вилка!» — мелькнула мысль, и перед глазами блеснуло красное пламя…

Около вагонов кричали немцы, в небо одна за другой взлетали ракеты, и подрывники не могли отправиться на поиски своего командира. Сколько времени пролежал Володя без сознания, он не знал. Когда он пришел в себя, ему показалось, что все лицо иссечено осколками, и юноша провел по нему ладонью. Но ран не было, лишь из носа текла кровь. Попробовал подняться, но сразу зашумело в ушах, затошнило. Показалось, будто летит в какую-то узкую щель.

Очнулся, когда друзья уже несли его на руках. Зина шла впереди и поддерживала голову.

— Пустите, я сам пойду, — с трудом произнес Володя.

— Молчи, скоро отдохнем, — ответил Анатолий.

Подрывники остановились в молодом сосняке и опустили командира на влажную от росы траву. Володя попросил пить. Зина плакала. Хлопцы перевязали ему бок и сняли сапоги. В них оказалась кровь.

После непродолжительного отдыха Володя почувствовал себя лучше. Обсаженный старыми березами тракт был изрезан колесами машин. Установив мину, подрывники хотели было направиться в небольшую деревушку возле болота, но Володя не согласился.

— У меня хватит сил перебраться через болото, а дальше поедем, — решительно сказал он.

Друзья заколебались: легко сказать — в таком состоянии перебраться через болото… Но на околице деревни вдруг взлетела ракета и осветила их.

— Видали? — превозмогая боль, усмехнулся командир группы. — Пошли быстрей!

Только выбравшись на другую сторону болота, подрывники узнали, что прошлым вечером в той деревне остановилось около тридцати немецких грузовиков. Услышав взрыв и стрельбу на железной дороге, фашисты подняли тревогу.

Утром группа на лошадях подъехала к переезду, который тоже охранял немецкий патруль. Зина пошла вперед, наблюдая за ним, потом махнула рукой. Подвода птицей перемахнула через переезд, и двое немецких солдат лишь с удивлением проводили ее глазами.

— Ну, скоро и дома будем, — с облегчением произнес правивший лошадьми Анатолий, когда въехали в лес.

В лагере в тот же день доктор Ярошев вытащил осколки на ног Володи, Его уложили на телеге в сосняке, а на ночь переносили в шалаш.

Разведка особого отдела выяснила, что группа уничтожила поезд с гитлеровскими летчиками, направлявшимися на фронт. Паровоз и четыре разбитых пассажирских вагона лежат под откосом. Но Володя не чувствовал радости. Ноги его распухли и посинели, болело в боку. Зина неотлучно находилась возле него.

— Что-то не лучше, а хуже мне становится, — сказал юноша. — Боюсь, как бы не было заражения.

— Нет, Володенька, ты уже лучше выглядишь. Твое счастье, что мина перелетела, а то бы…

— Вот ты со мной и поехала бы тогда учиться, — улыбнулся Володя.

Их беседу прервал Сергеев, сообщивший, что ночью с Большой земли прилетит самолет, который доставит Володю через линию фронта в госпиталь.

— Я и здесь поправлюсь, — отказался юноша. — Или хотите избавиться от меня?

— Прикажут, и полетишь. Мы хотим, чтобы ты был жив. Это же для тебя командир вызвал самолет.

Почувствовав слезы на глазах, Володя отвернулся.

— Чего ты? Поправишься и вернешься. Зина тебя подождет, — сказал Сергеев.

Хлопец и сам понимал, что ему необходимо госпитальное лечение, но было очень жалко расставаться с отрядом и с друзьями.

— А что ты будешь делать? — спросил он Зину, когда комиссар ушел.

— Буду мстить за тебя. Вместе со всей нашей группой.

— Правильно. Зиночка, из группы не уходи. Я попрошу Илью Карповича назначить командиром Миколу. Он смелый и хороший парень. Скоро поправится Федя, а там, может быть, вернусь и я. Сегодня любопытный сон видел. Будто стою на берегу Днепра, по воде льдины плывут, а в ясном небе летят журавли. Смотрю — один отстал, быстро машет крыльями и, курлыкая, догоняет свой клин.

— И догнал?

— Догнал… Так вместе с остальными и исчез в синей дали…

Дотемна разговаривали Володя с Зиной. К ним часто подходили товарищи, узнавшие, что юноша покидает отряд.

Ночью Володю перевезли на большую поляну, где горели три костра. Провожать его пришли командиры, друзья и даже Фридрих. Вскоре из темно-синего неба вынырнул самолет и покатился по ровной земле. Из него выгрузили взрывчатку, автоматы, патроны. Зина молча держала Володю за руку. Партизаны попрощались с ним, пожелав быстрее поправиться и вернуться в свой родной белорусский край. Володю внесли в машину. Взревел мотор. Самолет поднялся и вскоре исчез за вершинами сосен. Партизаны начали расходиться, а Зина все еще продолжала стоять и махать белым платочком.