Первая присланная фотография была относительно пристойна. Вторая тоже. Зато третья… Не знаю, откуда снимали, но кадр вышел такой, что хоть на порносайте его размещай.

Чёрт меня дёрнул пойти на эту встречу бывших одноклассников! Дело даже не в самом факте прелюбодеяния, запечатлённом во всей красе, а в моей ликующе блудливой физиономии. Да и Томка тоже хороша — ни дать ни взять проститутка с вокзала.

И как теперь быть? Собрать вещички и сгинуть в неизвестном направлении подобру-поздорову, не дожидаясь, пока мой грозный тесть спустит меня с лестницы? Анфису я, допустим, разжалобить попытаюсь, но его-то не разжалобишь! Кремень-человек. Полковник милиции в отставке. В прошлом замполит района…

Стоп! А не его ли это рук дело?..

Нет, не его. Не стал бы он со мной церемониться, фотографии посылать. Ему, если на то пошло, и доказательства не нужны — достаточно подозрения.

Чуть не застонав, я огладил приборный щиток своей «мазды». Прощай, тачечка. Скоро нас с тобой разлучат. Привыкли мы друг к другу, можно сказать, душами срослись. Прощай…

Соврать, что фотомонтаж? Отдаст на экспертизу…

Сзади нервно засигналили, и я сообразил наконец, что зажёгся зелёный. Убрал телефон, тронул педаль газа.

Из лифта я вышел этажом ниже и с бьющимся сердцем поднялся на полпролёта, опасаясь увидеть на ступеньках выброшенные за порог пожитки. Но нет, лестница была чиста. Как и площадка.

Перевёл дух — и тут пришло сообщение:

«Внимательно разглядели?»

Отвечать, не отвечать? А! Всё едино…

«Да», — ответил я.

«Понравилось?»

«Чего вы хотите?» — набрал я в предсмертной тоске.

Шантажист откликнулся спустя пару мгновений:

«Прекратите войну в Сирии».

Я ущипнул себя свободной рукой за переносицу, размял уголки глаз, тряхнул головой, прочёл снова:

«Прекратите войну в Сирии».

Глумится гад…

«Я серьёзно!»

«Мы тоже, — последовал ответ. — Время пошло».

Мы? Стало быть, он не один! По меньшей мере их двое. Плохо. Точнее, плохо было раньше. Теперь ещё хуже…

«Срок?»

«Сутки».

Я взглянул на часы. Десять минут второго.

«Назовите сумму», — потребовал я.

На сей раз ответа не последовало.

Зять любит взять, а тесть любит честь. Это про нас.

Сразу после моей помолвки с Анфисой он сделал меня своим замом. А я ему, стало быть, за это воздаю должные почести. Нет-нет, упаси боже, никакого подобострастия, никакого подхалимажа: держусь достойно, гляжу открыто. Даже, если хотите, приношу определённую пользу фирме. Вот и подчинённые говорят, будто с моим приходом дела пошли глаже. То, что я ни уха ни рыла не смыслю в том, чем занимаюсь, никакой роли не играет. Смыслят специалисты. А я руковожу.

Обедаем мы дома. Такая уж тут семейная традиция. Стараюсь вести себя, как обычно, сам же приглядываюсь потихоньку к супруге и тестю.

— Крысик! — говорит Анфиса. — Завтра мы идём в «Молотов Гараж».

Сердце сбивается с такта, почти останавливается. Завтра… Никуда мы завтра не идём. Анонимные сволочи дали мне сутки на размышление и до сих пор не определились, на какую сумму намерены меня ободрать.

— А что в «Гараже»?

— Первое отделение — Шванвич, второе — Мондье… Представляешь?

Честно сказать, я не представляю даже, кто они такие — эти самые Шванвич и Мондье… Да кто бы ни были!

— Вечером?

— Днём.

— Крыска, ну как же я днём смогу?

— Папа… — Анфиса укоризненно поворачивается к тестю.

Тот сидит недовольный, насупленный. Издаёт невнятное ворчание — то ли одобрительное, то ли не очень. Хотя какая разница! Ворчи не ворчи — сопротивляться бессмысленно. Между нами говоря, не тесть глава семьи. Он всего-навсего глава фирмы.

Но за дочурку на клочки порвёт.

В кармане у меня вякает телефон. Поступило сообщение. Достаю. Читаю:

«У вас остаётся двадцать три часа».

— Вот народ!.. — жалуюсь я родным и близким. — Пообедать не дадут…

Набираю:

«Где гарантии, что фотографии будут уничтожены?»

«Наше честное слово», — отвечают мне.

Честное слово шантажиста? Это круто…

Бывший мой одноклассник Лёха Мыльный аферистами не занимается, он ловит убийц. Однако обратиться больше не к кому — звоню ему. Лёха предлагает подъехать, поскольку разговор не телефонный, — и вот спустя полчаса я сижу у него в кабинетике.

Гроза преступного мира утомлённо выслушивает мою отчаянную исповедь.

— Ну, симки у них, ясен пень, незарегистрированные… — тянет он чуть ли не со скукой. — И трубки одноразовые, на выброс… Дай фотки глянуть.

Лезу за телефоном, и в этот миг приходит очередное уведомление:

«У вас остаётся двадцать два часа».

Стиснув зубы, вызываю на экранчик компрометирующие фотоснимки, вручаю гаджет. Тугая физия Лёхи оживляется.

— Ну ты даёшь! С чего это тебя на Томку потянуло?

— Пьяный был…

— Погоди! Так это что? На встрече одноклассников?

— Сразу после встречи…

— Чего хотят?

— Сообщения посмотри!

Смотрит. Округляет глаза. Ржёт.

— На! — говорит он, досмеиваясь. И возвращает мне телефон. — Классный прикол…

— Но компромат-то — настоящий!

— Компромат — настоящий, — вынужден согласиться он.

— Погоди! Ты говоришь, прикол… Чей?

— Чей прикол?.. — недоумённо переспрашивает Лёха Мыльный. — Да Петькин, конечно, чей ещё?..

Я как сидел на стуле, так на нём и обмер. К носкам прикипел. Петька, сволочь! Как же я о нём не подумал? Его работа…

Вскакиваю. Лёха смотрит на меня с любопытством.

— Куда?

— К нему!

И то ли радость во мне клокочет, то ли бешенство.

— Не спеши, — бурчит он. — Давай-ка попрошу ребят номера пробить. На всякий случай…

Я гнал «мазду», рискуя влететь в ДТП и мысленно нанося Петечке одно телесное повреждение за другим.

Да всё совпадает, всё! Во-первых, он тоже был на встрече одноклассников. Во-вторых, вполне мог проследить, куда мы с Томкой направились в обнимку. Вот только скрытая камера… Как ему, гаду, удалось её установить?

Ну вот, значит, удалось как-то…

И ведь всегда был такой! Помню, перевели его к нам в пятый «бэ», так он с чего начал? Принёс в школу спичечный коробок с театральный гримом (у отца позаимствовал) — и мы, как дураки, щеголяли весь день с фингалом под правым глазом!

Сколько раз ему собирались рыло начистить за его проказы — как-то вот уберёгся…

Припарковываю машину у скверика, что напротив Петькиного дома, набираю номер.

— Петя, — говорю я с натужной приветливостью, и всё равно, боюсь, голос мой звучит несколько зловеще. — Здравствуй, Петя…

— Антошка! — восклицает он в полном восторге. — Слушай, Антошка! Со мной тут удивительный случай произошёл! Представляешь? Меня сенегальцы в баре побили! Нет, ты прикинь! Сенегальцы! Ладно бы ещё нумибийцы! А то…

Вполне солидарен с сенегальцами.

— Петя, — цежу я. — Нам надо встретиться.

— Прямо сейчас?

— Прямо сейчас!

— Н-ну… видишь ли… — Голос его нисходит на рокочущие солидные низы (было время, работал Петя чтецом-декламатором в городской филармонии). — Я-а… сам понимаешь, я бы рад, но… потрясён событием… Нервное расстройство… Нет, ну ладно бы, я понимаю, конголезцы…

— Сто грамм коньяка? — угрожающе осведомляюсь я.

— Армянского, — строго уточняет он.

Ладно, будет тебе коньяк! Дай только из дому выманить… Мы уговариваемся с ним о месте встречи, однако, стоит отключиться, следует ещё один звонок.

— Не, — с сожалением сообщает Лёха Мыльный. — Не он. Не Петька… Это тебя кто-то другой разводит.

Сказать, что я ошеломлён, — ничего не сказать. Рушится всё: от окрепшей было надежды до любовно выстроенного образа врага.

— Точно?

— Да точно, точно…

— А если не разводит?.. — охрипнув, спрашиваю я.

В ответ — циничный ментовский смешок:

— Тогда кончай кобениться и завязывай с войной в Сирии…

И здесь наврал! Конечно, никакие сенегальцы ни в каком баре его не били — разве что чуть-чуть. Незапятнанно белый пиджак, благородная бледность лица, под глазами, правда, синеватые тени, но ни в коем случае не синяки.

Выясняется, впрочем, что драка была полтора месяца назад — вспомнилась просто.

Мы располагаемся за столиком в уголке летнего кафе, я заказываю обещанные сто граммов армянского коньяка и ввожу в курс дела. А сам не спускаю с него глаз: вдруг проколется…

Такое впечатление, что Петя растерян. Начисто забыв о своих межнациональных распрях, с озадаченным видом изучает он фотографии и переписку с шантажистами.

— Слушай, куда мир катится?! — возмущённо вопрошает он. — Вот, скажем, отправил я тебе лет десять назад срочную телеграмму… из Мордовии… в два часа ночи… с доставкой…

Было дело. Наизусть я тогда эту телеграмму затвердил. «ЗАПЧАСТИ ВЫСЫЛАЮ КУРИТЬ БРОСИЛ СТЕПАН».

— Жёстко, — кается Петя. — Согласен, жёстко. Но чтобы так… — Он снова всматривается в компромат — и лицо его стареет.

— Тоже считаешь, прикол?

— А кто ещё?

— В смысле?

— Кто ещё так считает?

— Лёха.

Петя задумчиво доцеживает коньяк.

— Нет, — сокрушённо изрекает он. — Не понимаю я нынешнего юмора… Грань утрачена! Ну вот какая, скажи, разница: всерьёз тебе жизнь сломают или по приколу?

— Сам-то как полагаешь?

Петя рассеянно заглядывает в опустевший фужер. Заказываю ещё.

— Одно из двух, — говорит он. — Срок истекает. И либо ты получаешь смайлик с каким-нибудь «хи-хи», либо…

Замолчал. Задумался.

— Ну?! Что либо?!

— Либо фотографии пересылаются тестю.

— Зачем?!

— А так… Чтоб смешнее было…

Его перебивает телефон.

— Это тебе, — сообщает Петя.

«У вас остаётся двадцать один час».

Приносят коньяк.

— А сам бы ты как на моём месте поступил?

Петя вздёргивает брови, его удлинённое породистое лицо принимает мечтательное выражение.

— Терять нечего? — живо спрашивает он.

— Боюсь, что да…

— Ну так чем сидеть и часы считать… Закатился бы в ресторан… с лучшим другом… попьянствовали бы… А вечером — к Томке… на всю ночь…

И летнее кафе словно бы взрывается перед глазами.

— Томка… — сипло выговариваю я, прозревая. — Это Томка…

— Ка-кой ужас! — вскрикивает она, и видно, что не притворяется. — Они нарочно с этой точки снимали! Бож-же… На боках — складки… А рожа-то, рожа!..

Вот ведь беда какая — складки на боках! Да и о чём ещё беспокоиться, если ты третий год как в разводе? Тебе сколько лет, дура? Конечно, складки — когда принимаешь коленно-локтевую позицию!

Однако, получается, и Томка тоже не имеет отношения к шантажу… Мог бы, кстати, и раньше сообразить. Даже если вдруг снова захотела замуж… На кой я ей сдался — без денег, без работы, без «мазды»?

Томка мечется по комнате — чистая фурия: встрёпанные чёрные волосы, тушь поплыла, помада — тоже. Ищет, о которую стену разбить мой телефон. Тот издаёт жалобный предсмертный вскрик. Видя такое дело, отбираю, прячу. На экран не гляжу. Сам знаю, сколько ещё часов у меня остаётся. Двадцать ровно.

— Как на них выйти? — неистово исторгает она. — Поубиваю уродов!..

Да я бы, знаете, и сам не отказался…

А Петенька-то, пожалуй, прав. Терять нечего.

— Томка… — обессиленно зову я, доставая из барсетки чёрно-золотую коробку «хеннесси».

Но Томке не до того. Расследование набирает обороты.

— Олька? — кричит она в трубку (в свою уже, естественно). — Твоя работа, кошёлка? Фотографиня хренова! Я спрашиваю: твоя работа?..

О Господи… Этак всё отпущенное шантажистами время уйдёт в никуда!.. Сколько его, кстати, осталось? Только что ведь помнил!

Достаю свой гаджет, активирую…

И цепенею.

Последнее сообщение выглядит так:

«Спасибо. Фотографии уничтожены. Мы в расчёте».

Кидаюсь к телевизору, включаю.

Из Сирии опять выводят войска.

Пребываю в остолбухе, пока не обращаю наконец внимание, что телефон в моей руке давно уже голосит.

— Да?..

— Ну ты даёшь!.. — слышится ворчливо-насмешливый голос Лёхи Мыльного. — Так я и знал, что Сирия — твоих рук дело…

— Лёха… — ошалело бормочу я. — Что это было, Лёха?

— Это ты меня спрашиваешь? Это я у тебя спросить должен!

Еду медленно, на автопилоте, даже не пытаясь прийти в себя. В голову, естественно, лезет всякая дурь.

Самое простое — предположить, что это именно прикол, а никакой не шантаж. Приказ о выводе войск отдан был наверняка не сегодня, следовательно они всё знали заранее…

Минутку! А кто они вообще? Знакомые вроде вне подозрений — откуда им знать планы генштаба? А остальным до меня просто нет дела! Совпадение? Тоже как-то, знаете, маловероятно…

Ну не инопланетяне же!

Может, я экстрасенс какой, да не догадываюсь? А они как-то вот разнюхали, взяли на испуг. А от испуга способности прорезаются…

Какие способности? При чём тут вообще способности? Я ведь про Сирию ни разу даже и не вспомнил — не до того было!

Или подсознание сработало?..

Стоп! Не о том я думаю.

Отсутствовал невесть где три с лишним часа: ни в конторе не обозначился, ни дома… А! Наплету что-нибудь…

Бережно располагаю милую мою «маздочку» у подъезда. Уже в лифте спохватываюсь — быстренько уничтожаю компромат. Чтобы нигде ничего… Тут мне опять звонят. Кто? Петя? Нет, не Петя… Звонит Ирка. Тоже одноклассница.

— Тошенька!.. — Голос её исполнен ужаса и благоговения. — Это правда, что ты бросил свою Анфису и ушёл к Томке?

Немею на миг.

— Кто сказал?..

— Да все уже говорят!.. Слушай, я тобой горжусь! Пожертвовать во имя любви…

Двери лифта раздвигаются, и первое, что я вижу, — мои пожитки, выброшенные за порог.