В мае 1948 г. руководство ишува стремилось как можно скорее провозгласить независимость страны, однако, на первый взгляд, казалось совершенно к этому неподготовленным. Известно, например, что даже решение о названии нового государства было принято только в последнюю минуту и что окончательный вариант Декларации независимости утвердили только за час до ее оглашения. Тем не менее, первое израильское правительство вовсе не выглядело случайным собранием политических деятелей — оно было организовано в соответствии с подробно разработанной программой. Еще в октябре 1947 г. объединенная комиссия Национального комитета (Ваада леумми) и исполкома Еврейского агентства составила проект конституции. В марте 1948 г. были созданы временные законодательные и исполнительные органы: Народный совет (Моэцет ха-ам), состоявший из 37 представителей всех партий и группировок ишува — согласно их реальному политическому весу, — и Народное правление (Минхелет ха-ам).

Народный совет, в свою очередь, утвердил тщательно сформулированное положение о Временном правительстве, которое должно было начать функционировать после окончания действия английского мандата. Законодательным органом стал Временный государственный совет. В него вошли все 37 членов Народного совета и 13 членов Народного правления. 14 мая совет принял постановление, формально узаконивающее его полномочия. Прежде всего он отменил ряд наиболее враждебных ишуву британских законов, включая Белую книгу 1939 г. (смт. 2, с. 123 — 131) и последующие декреты 1941–1945 гг., накладывавшие дополнительные ограничения на еврейскую иммиграцию, на приобретение евреями земли и на свободу передвижения. 16 мая совет избрал своим председателем (но еще не президентом Израиля) Хаима Вейцмана и приступил к управлению государством в условиях военного положения. За редким исключением, министрества были образованы из бюро и отделов, существовавших при Национальном комитете, Еврейском агентстве или мандатной администрации.

Во время своего прибывания у власти, с 14 мая 1948 г. по 10 марта 1949 г., когда было официально назначено первое конституционное правительство, Временное правительство пользовалось безоговорочной поддержкой самых широких слоев населения. Никто не оспаривал его законных полномочий или морального права утверждать кандидатуры членов Верховного суда, печатать израильские банкноты и почтовые марки, устанавливать налоги, разрабатывать инструкции по выборам в Учредительное собрание. Решающей проверкой его признания стала готовность общества следовать чрезвычайным правительственным декретам во время войны. В сущности, все израильтяне понимали, что в период войны невозможно создать что-то иное, кроме переходной, временной администрации. Тем не менее, в резолюции ООН о разделе Палестины указывалось, что "Учредительное собрание каждого из государств [арабского и еврейского] должно принять демократическую конституцию”; там же перечислялись ее основные принципы: всеобщее избирательное право, выборные органы законодательной власти, подчиненные им органы исполнительной власти, гарантии равноправия в гражданской, политической, экономической и религиозной сферах. Обязательство принять конституцию было впоследствии подтверждено израильской Декларацией независимости, где говорилось, что Учредительное собрание должно быть созвано не позднее 1 октября 1948 г. Несмотря на то, что из-за войны эта дата была перенесена, Временное правительство осталось верным своему обещанию. В июле 1948 г. оно распорядилось о проведении переписи населения, утвердило порядок выборов и назначило их на 25 января 1949 г.

Примечательно, что избирательная система была разработана на основе опыта выборов в сионистские конгрессы и Собрание депутатов (Асефат ха-нивха-рим) — представительство еврейского ишува во времена мандата. Согласно этой системе, избиратели голосовали за партийные списки, а не за определенных кандидатов. В Учредительном собрании было 120 мест. Страна не была разделена на избирательные округи. Правом голоса обладали все жители Израиля, достигшие 18 лет, без различия национальности, религии и пола. По результатам подсчета голосов, рабочие партии получили 57 мест, правоцентристские — 31 место, религиозные партии — 16 мест. Это соотношение, в общем, соответствовало расстановке политических сил в ишуве до создания государства. Среди делегатов было 117 евреев и 3 араба.

Первая сессия Учредительного собрания открылась 14 февраля 1949 г. На ней были назначены комиссии и выбраны председатель и его заместители. Два дня спустя собрание обсудило и приняло свой первый законопроект, разработанный партийными лидерами еще задолго до выборов: так называемый "переходный закон”, который должен был служить временной конституцией. Однако, как мы увидим в дальнейшем, "малой конституции” суждено было стать основой израильского законодательства, действующего до сих пор. Она состояла из 15 коротких разделов и декларировала республиканскую форму правления, предусматривавшую (кроме всего прочего) наличие президента, кабинета министров и парламента. С принятием "переходного закона” Учредительное собрание формально избрало Хаима Вейцмана президентом государства, и с этого момента Временное правительство сложило с себя полномочия.

После нескольких дней консультаций с партийными лидерами Вейцман возложил на Бен-Гуриона, главу партии Мапай, получившей на выборах большинство мест, формирование первого правительства. В ходе трехнедельных переговоров Бен-Гурион заключил коалиционное соглашение с другими партиями: Мизрахи, Ха-поэль ха-мизрахи (выступавших как единый блок)[1] Прогрессивной партией (см. с. 27) и Сефардским списком. Министерские портфели должны были распределяться между ними. 8 марта сформированный кабинет и его программа были представлены на рассмотрение возобновленному Учредительному собранию (оно получило название Кнесет[2]), и 10 марта первое израильское правительство было утверждено большинством голосов (73 против 45).

Первоначально не предполагалось, что Учредительное собрание станет парламентом, функционирующим в соответствии с нормативным законодательством. Считалось, что оно было созвано для разработки конституции. И действительно, накануне выборов 25 января 1948 года не было сомнения в том, что еврейское население Израиля в не меньшей степени, чем авторы резолюции ООН о разделе Палестины и Деклорации независимости, ждет принятия конституции — хотя бы потому, что это стало правилом у народов, получивших независимость после 1945 г. Более того, деятельность самой Всемирной сионистской организации регулировалась конституцией. Даже в период британского мандата Учредительный закон Палестины (см. т. 1, с. 251) служил своего рода конституцией. И наконец, комитет под председательством доктора Лео Кона, юридического советника Еврейского агентства, потратил месяцы на составление проекта конституции, который Временное правительство передало Учредительному собранию. И все-таки, несмотря на все прецеденты и подготовительную работу, Бен-Гурион и другие лидеры Мапай решили на данном этапе отказаться от принятия конституции.

Существовало несколько причин для этого неожиданного решения. Премьер-министр утверждал прежде всего, что было бы ошибкой оказаться сейчас в законодательных тисках. Он указывал на то, что даже Соединенным Штатам понадобилось одиннадцать лет для принятия конституции, а затем она была еще существенно изменена Биллем о правах[3]. С другой стороны, английское правительство функционирует достаточно эффективно на протяжении столетий без какой бы то ни было формальной конституции. Бен-Гурион отметил также, что израильское население все еще растет, что требуется время для абсорбции иммигрантов и для того, чтобы покончить с последствиями арабского вторжения. Таким образом, вопрос о принятии конституции только отвлечет Кнесет от решения других насущных проблем. Одной из таких проблем было, например, требование религиозных партнеров по коалиционному правительству Бен-Гуриона, чтобы Тора и Талмуд стали основой израильского законодательства. Понятно, что меньше всего нужна была тогда Израилю и Бен-Гуриону "kulturkampf” ("война культур”) между клерикалами и секуляристами. По этим и другим причинам после продолжительной дискуссии в июне 1950 г. было решено отказаться от принятия конституции. Вместо этого предполагалось, что конституция будет построена со временем на базе специальных законодательных актов, оформленных как Основные законы. В конечном итоге они и составят в совокупности израильскую конституцию.

Политическое устройство нового государства во многом основывалось на элементах догосударствен-ного существования. Более половины членов Кнесета первого созыва участвовали в сионистских конгрессах или в Национальном комитете. Три десятилетия британского правления, в свою очередь, породили своеобразное сочетание британского парламентаризма с сионистской европейской практикой. Поэтому Кнесет был близок к английскому парламенту по типу законодательной власти, по степени контроля над правительством и администрацией, по форме ведения внутренней и внешней политики. Отличие состояло в том, что Кнесет был однопалатным парламентом, в который избирали по партийным спискам, а не определенных кандидатов. Эта система в несколько измененном виде была заимствована из практики сионистских конгрессов. Избиратель не имел возможности вычеркнуть из списка кого-либо из кандидатов. Фактически он голосовал за партийную идеологию, а не за тех или иных представителей, на политическую гибкость и ответственность которых он полагался.

15 февраля 1951 г. правительство потерпело поражение в вопросе о религиозном образовании во временных барачных поселках для иммигрантов (см. с. 47 — 49). Бен-Гурион сразу же заявил о роспуске кабинета. Это создало новые трудности, так как Кнесет еще не установил порядок проведения новых выборов. В результате правительство и парламент провели закон о роспуске Кнесета первого созыва и составили расписание новых выборов. Был установлен также срок полномочий Кнесета — четыре года. Такого рода "процедурное” законодательство было все же редким явлением, хотя и позднее вводились те или иные изменения в "переходный закон”. Со временем процедурные формы деятельности Кнесета претерпевали изменения, многие новые правила заимствовались из конституционной практики других стран, особенно Великобритании. Так, каждый новый Кнесет выбирал своего председателя, проводил две сессии в году, но мог собираться также и на внеочередные заседания. Большая часть работы парламента велась в девяти постоянных комиссиях: от комиссий по юридическим вопросам и финансам до чрезвычайно важной комиссии по иностранным делам и национальной обороне. Состав этих органов определялся пропорционально весу различных политических партий в Кнесете. Все законопроекты, в соответствии с английской традицией, должны были пройти три чтения. После обсуждений в соответствующей комиссии и на парламентских заседаниях закон утверждался премьер-министром, министром, ответственным за его реализацию, и президентом.

В Кнесете, конечно, существовала оппозиция, но она не образовывала альтернативную "теневую” администрацию, как в Великобритании. Эта традиция восходит к практике сионистских конгрессов, которые стремились обеспечить всем партиям хотя бы минимальное представительство в президиуме и не допустить таким образом возникновение действенной оппозиции. Более того, в Израиле партии, оказавшиеся вне правительства, редко бывали единодушны в идеологических вопросах, и поэтому они не могли бы заменить правительство даже в тех случаях, когда им удалось бы его свалить. В результате израильское правительство зачастую функционировало на базе незначительного большинства в парламенте.

Естественно предположить, что президент государства мог бы служить противовесом законодательной власти. Это была, несомненно, та роль, которую Вейцман, с его общепризнанной международной репутацией, ожидал для себя, когда он прибыл в Израиль в конце 1948 г. в качестве президента Временного государственного совета. Однако Бен-Гурион позаботился о том, чтобы старейший сионистский деятель обладал полномочиями, лишь немногим превышающими полномочия английского монарха. В соответствии с "переходным законом”, президент не избирается всенародным голосованием, а назначается Кнесетом; период его каденции первоначально определялся сроком полномочий парламента, но в 1951 г. был продлен до пяти лет. Как глава государства президент был облечен властью назначать дипломатических представителей, государственного контролера и судей, но только по рекомендации соответствующего министерства и комиссий Кнесета. Хотя он обладает правом помилования и отсрочки приведения в действие приговоров, даже эти его полномочия ограничены, так как они зависят от рекомендации министра юстиции и согласия апелляционного суда. Вейцман не скрывал своего разочарования этой преимущественно почетной должностью. "Я пленник Реховота”, — признавался он своим близким[4].

Как и в большинстве возникших после войны государств, в Израиле стремились создать сильное и эффективное руководство, которое не будет парализовано бесконечными правительственными кризисами. "Отцы-основатели” намеревались совместить лучшие черты центральноевропейской системы правления с устоявшимися элементами английской государственности. Результатом стала сильная в теории — но не на практике — законодательная власть и доминирующий на пракгике — но не в теории — кабинет министров. Правительство формировалось главой той политической партии, которая получала большинство в Кнесете (в феврале 1949 г. это был Бен-Гурион, представлявший Мапай). Заняв пост премьер-министра, лидер победившей партии отбирал себе коллег-министров — их кандидатуры выдвигались коалиционными партиями из числа членов Кнесета или других лиц. После этого правительство должно было получить вотум доверия в парламенте.

Как глава правительства израильский премьер-министр устанавливал повестку дня на заседаниях кабинета, определял правительственную политику и направлял деятельность комиссий. Формально он был только "первым среди равных” по отношению к министрам, но урроза его отставки, автоматически вызывавшей падение всего правительства, придавала ему большой вес и влияние и в кабинете, и в Кнесете. С другой стороны, премьер-министр не мог уволить члена кабинета; не мог рекомендовать президенту распустить парламент, вызвав таким образом необходимость проведения новых дорогостоящих выборов (это оставалось прерогативой Кнесета). Да и падение правительства в Израиле не приводило автоматически к новым выборам. В таком случае президент, проконсультировавшись с партийными лидерами в Кнесете, мог предложить одному из них сформировать новое правительство.

Но наиболее значительное ограничение авторитета премьер-министра было связано с самой природой коалиционного правительства. Характерной чертой израильской системы были повтояющиеся кризисы взаимной солидарности членов кабинета. Принцип солидарности был установлен "переходным законом”, а также правительственными программами 1949, 1951 и 1955 гг., где указывалось, что "правительство должно создаваться на базе коллективной ответственности его членов и всех партий, входящих в него”. Однако прежде чем войти в правительство, партии зачастую пытались выдвинуть предварительные условия, позволяющие им не соглашаться с определенными действиями кабинета в виде "исключения из правил коллективной ответственности”. Так, в ряде случаев члены религиозных партий утверждали, что они должны иметь свободу голосования по вопросам, связанным с религией, в соответствии со своими убеждениями. И другие "коалиционные меньшинства” иногда добивались подобных соглашений. Единственным эффективным средством предотвращения разрушительных правительственных кризисов были, таким образом, изнурительные переговоры, компромиссные формулировки и энергичное вмешательство самого премьера-министра. Бен-Гурион, несомненно, был достаточно решительным политиком, чтобы руководить кабинетом в таким сложных условиях.

Когда правительство все же уходило в отставку, Бен-Гурион и его преемники могли быть, по крайней мере, уверены, что оно не исчезнет сразу со сцены. Старая администрация оставалась у власти до того момента, как новое правительство утверждалось Кнесетом. Положение уходящего правительства вряд ли было достаточно прочным, чтобы предпринимать законодательные инициативы, но, во всяком случае, оно могло предотвратить хаос, который нередко наступал после отставки кабинета в таких странах как Франция или Италия. Оценивая слабые и сильные стороны израильской государственной системы, стоит отметить, что в первое десятилетие существования государства правительству еще удавалось сохранять контроль над Кнесетом. Вырабатывая повестку дня для парламентских заседаний, выступая инициатором принятия наиболее важных законов, кабинет оказывал решающее влияние на законодательный процесс. Он определял основные направления политики и практически решал все жизненно важные вопросы.

В то время как конституционные органы — Кнесет и правительство — были учреждены израильскими законами, судебная система и соотвествующие кодексы не были затронуты "малой конституцией” и сохранились почти без изменений со времен мандата. Позднее Кнесет усовершенствовал и расширил структуру судопроизводства, но не внес в нее значительных изменений. Так, на низшем уровне действовали 23 мировых суда, 6 муниципальных и 11 мировых судов для несовершеннолетних; на среднем — 5 окружных судов; возглавлял же судебную иерархию Верховный суд — высшая апелляционная инстанция (во времена мандата он был подчинен английскому Тайному совету[5]). Существовали также военные суды и суды по трудовым конфликтам. В соответствии с постановлением Кнесета от 1953 г., кандидаты на пост судей выдвигаются неполитическим путем: их предлагает специальная комиссия, включающая министра юстиции, двух членов Кнесета, трех членов Верховного суда, двух других министров и двух представителей, избранных израильской коллегией адвокатов. Комиссия подает список кандидатов президенту, который и назначает судей. Это назначение должно быть утверждено Кнесетом.

Израильское право восходит к нескольким источникам. Одним из них является оттоманское законодательство, особенно та его часть, которая относится к вопросам земельной собственности. Второй — законодательство, разработанное английскими мандатными властями. С годами, правда, различные английские декреты и постановления, а также оттоманские законы были вытеснены третьим компонентом — собственно израильским законодательством. По всей вероятности, самым значительным элементом, перешедшим в израильскую правовую систему, стало английское Общее право[6].

Действительно, принципы Общего права стали фундаментом, на котором Израиль, основываясь на прецедентах или законодательных актах, построил практически всю свою юридическую систему, как в области судопроизводства, так и в области уголовного и гражданского права. Наконец, при разработке израильского законодательства делались попытки почерпнуть вдохновение еще из одного источника — из юридических пластов Торы и Талмуда.

Несмотря на отсутствие формальной конституции, суды, в неменьшей степени, чем Кнесет и пресса, достаточно надежно обеспечивали защиту гражданских прав, во многом следуя английской и американской законодательной традиции. Суд присяжных не был введен в Израиле, как не было его и при мандате. Тем не менее, израильское правосудие придерживалось англосаксонского "habeas corpus” (английский закон 1679 г. о неприкосновенности личности) и принципа презумпции невиновности. Когда государство вводило цензуру и ограничивало свободу в районах, находившихся под контролем военной администрации, оно действовало в соответствии с различными чрезвычайными постановлениями мандатных властей, включенными в своды законов, или опиралось на принятые Кнесетом новые законы, постепенно заменявшие эти чрезвычайные декреты. Например, когда встал вопрос об обеспечении безопасности в густонаселенных арабами районах Израиля, правительство координировало свои действия с судами в большей степени, чем это было принято в Великобритании, Соединенных Штатах и в других более благополучных в смысле соблюдения внутреннего порядка западных государствах.

Израильская юридическая система отошла от норм британского законодательства еще в одной области индивидуального права — в определении гражданского состояния. В свое время турецкие власти предоставили каждой религиозной общине широкую юридическую автономию в вопросах, связанных с заключением брака, разводом, похоронами, наследованием и т. п. Мандатная администрация сохранила эту систему и уполномочила мусульманские, христианские и еврейские религиозные суды решать эти вопросы в соответствии со своими законами. Израиль, в свою очередь, сохранил и конкретизировал это status quo. Бен-Гурион и его соратники-социалисты, конечно же, не стремились упрочить власть еврейских религиозных кругов, но более насущные военные и экономические проблемы не оставляли места для конфронтации с ортодоксами.

Серьезным недостатком молодой израильской демократии была политизация всех сфер общественной жизни — такая же всеобъемлющая, как и во времена ишува. Как уже говорилось, это было следствием того, что израильские партии возникли и сформировались в диаспоре. Ни в коей мере не являясь инструментом прихода к власти, они были, скорее, международными организациями, стремящимися к достижению некоего далекого идеала в еще более далекой стране. Их деятельность в Эрец-Исраэль также не всегда отвечала местным условиям. Эти партии, продолжая воспринимать идеи из-за рубежа и приспосабливая их к реалиям ишува, превратились в высокоорганизованные, практически закрытые политические общества, питающие взаимное недоверие друг к другу. Европейские идеологические установки играли важную роль в первое десятилетие существования государства, и их строгий догматизм привел к тому, что ни одна из фракций не была готова к идеологическому компромиссу, а тем более — к самоликвидации.

Более того, государственность предоставляла партиям новые беспрецедентные возможности распределения постов, сфер влияния, материальных благ. Речь шла не только о министерствах и ведомствах, но и о крупных государственных компаниях, банках, о тех областях социальной и общественной жизни, которые контролировались правительством, например, жилищное строительство, здравоохранение, образование. Поэтому после 14 мая 1948 г. партии с особым рвением стали бороться за единственный значительный резервуар голосов — за репатриантов. Временами некоторые партии посылали за рубеж эмиссаров для того, чтобы организовать и направить группы иммигрантов в контролируемые данной партией поселения. Если прибывшие репатрианты не имели политической ориентации, партии пытались привлечь их на свою сторону обещаниями помощи в поисках жилья и работы. Неискушенные в политике, евреи из стран Востока проявляли особую готовность поддержать те партии, которые оказались наиболее активны в обеспечении олим жильем, одеждой, продуктами, помогали им советами, содействовали в контактах с израильской бюрократией.

О степени этой всеохватывающей политизации можно судить по тому, что на выборы в Учредительное собрание — Кнесет первого созыва — в 1949 г. представила списки кандидатов и вела активную предвыборную кампанию 21 партия; в 1951 г. в выборах в Кнесет второго созыва участвовали 17 партий; в выборах в Кнесет третьего созыва в 1955 г. — не менее 18, а четвертого созыва (1959 г.) — не менее 26 партий. Различия между ними не всегда были обусловлены экономическим статусом избирателей. Более того, рабочий класс был главной опорой практически всех партий в равной мере. Так, трудящиеся были представлены в партии Херут[7] не менее широко, чем в Мапай, и большое количество голосов Херут получила среди отнюдь не буржуазных слоев восточного еврейства. Аналогично этому, многие избиратели, не принадлежавшие к рабочему классу, отдавали свои голоса за Мапай. Идеологические и организационные различия имели, таким образом, большее значение, чем экономические. В целом, все партии можно было разделить на две основные группы: рабочие и консервативные, выделив в отдельную подгруппу религиозные фракции. Правый лагерь образовывали Херут, Общие сионисты и Прогрессивная партия, расходившиеся во взглядах только по ряду тактических вопросов. Не существовало принципиальных идеологических разногласий и между тремя основными рабочими партиями. Вместе с тем, жесткость доктрин часто приводила к настоящим идеологическим схваткам между левыми партиями, а также к кризисам и расколам внутри них.

Партия Мапам (Мифлет поалим ха-меухедет — Объединенная рабочия партия), находившаяся слева от Мапай, непреклонно отстаивала свои принципы и свою самостоятельность. Ее история восходит к 1930 году, когда была основана Мапай. Экстремисты из движения Ха-шомер ха-цаир[8] не приняли тогда предложения о создании большой политической партии, которая объединила бы все группировки сионистов социалистического направления. "Стражи” предпочитали оставаться верными революционному марксизму, которого придерживалось киббуц-ное движение. В результате, на протяжении последующих восемнадцати лет Ха-шомер ха-цаир имело лишь ограниченное политическое влияние, которое еще больше ослабело из-за его приверженности идее двунационального арабо-еврейского государства. Позднее, в 1948 году, Ахдут ха-авода (левое крыло Мапай) вышла из партии, обвинив своих бывших соратников в центризме и в отказе от подлинно социалистической идеологии. Тогда Ха-шомер ха-цаир объединилось с Ахдут ха-авода, и вместе с остатками партии Поалей Цион[9] они основали новую партию — Мапам. Эта партия пополняла свои ряды в основном за счет киббуцников, и ее программа повторяла лозунги Ха-шомер ха-цаир: бесклассовое общество под руководством киббуцного движения; равноправие для израильских арабов; отмена режима военной администрации в районах, населенных арабами; позиция "неприсоединения” во внешней политике, означавшая на практике просоветскую ориентацию.

Именно эта догматическая просоветская позиция в конечном итоге ослабила и расколола Мапам. В 1951 г. чешские власти арестовали израильского гражданина Мордехая Орена, одного из лидеров Мапам, находившегося по партийному поручению в Праге. Его обвинили в "сионистской подрывной деятельности”. Судебный процесс 1952 г. над четырнадцатью ведущими чешскими коммунистическими деятелями, многие из которых были евреями, причем некотрые из них обвинялись в "сотрудничестве с международным сионизмом”, потряс израильское общество. Не меньшим потрясением стало и московское дело врачей 1953 г. В результате Мапам потерпела сокрушительное поражение на выборах в Кнесет третьего созыва. Тем не менее, когда центральный комитет этой партии решил занять более сбалансированную позицию по отношению к Советскому Союзу, внутреняя оппозиция во главе с видным сионистским деятелем и бывшим командиром Хаганы д-ром Моше Снэ вышла из партии и образовала еще более радикальную группировку под названием Левая социалистическая партия. В дальнейшем эта отколовшаяся группировка объединилась с Маки — Коммунистической партией Израиля и обрекла себя тем самым на политическое забвение. В 1954 г. "правое крыло” Мапам, в свою очередь, откололось, чтобы воссоздать обновленную партию Ахдут ха-авода. В результате этих расколов Мапам, ставшая к 1949 г. второй по величине израильской партией, спустилась на третье место после выборов 1951 г. и на шестое после выборов 1955 г. Ее лидеры всегда были преданы идеям халуцим, совершенно чуждым огромной массе иммигрантов, прибывших с Востока. Эти люди вовсе не жаждали строить социализм в коллективных поселениях.

Покинув Мапам и основав собственную партию, движение Ахдут ха-авода ясно дало понять, что оно отвергает догматический марксистский подход к социальным и внешнеполитическим вопросам. После пражских процессов и московского дела врачей израильские партии, называющие себя сионистскими, уже не могли следовать просоветской линии. С одной стороны, партия Ахдут ха-авода продолжала исповедовать идеалы рабочего сионизма, особо подчеркивая роль физического труда в земледелии и промышленности. Как и Мапам, она выступала за отмену режима военной администрации в арабских деревнях. С другой стороны, она отвергала просоветскую ориентацию Мапам во внешней политике и выступала за строгое следование курсу неприсоединения. Эта была привлекательная "прогрессивная” программа, и лидеры Ахдут ха-авода, герои Палмаха — Игал Аллон и Исраэль Галили — пользовались всеобщей популярностью. Тем не менее, хотя Ахдут ха-авода и уступала только Мапай в Хистадруте, ей не удалось получить серьезного представительства в Кнесете.

Помимо Херут, ведущей силой правых центристов являлась партия Общих сионистов. Термин "общий сионизм” был принят в начале столетия теми, кто хотел преодолеть раскол в сионистском движении. Защитники единства и интеграции, Общие сионисты не стремились к выработке идеологии или программы, и с двадцатых годов не представляли заметной силы в ишуве. В 1946 г. обе фракции Общих сионистов (так называемые группировки "А” и "Б”, см. т. 2, с. 66, 67) сформировали единую партию Общих сионистов. Объединение это было недолговечным, и в августе 1948 г. фракция "А” отделилась и образовала Прогрессивную партию. Фракция "Б” сохранила название партии Общих сионистов. С этих пор Общие сионисты считали себя представителями центра. Придерживаясь консервативных взглядов, они поощряли частное предпринимательство, противились всеобщей политизации жизни государства и поддерживали прозападную ориентацию во внешней политике. На выборах партия выступала с переменным успехом. В 1949 г. за нее были отданы только 5 процентов голосов, и она получила 7 мест в Кнесете первого созыва. Однако спустя некоторое время, с ростом общественного недовольства государственным контролем над экономикой и карточной системой распределения продуктов, Общие сионисты набрали силу и в Кнесете второго созыва в 1951 г. получили 20 мандатов. Это был апогей их популярности. В 1955 г. их представительство в Кнесете сократилось до 13 мест, из второй по значению партии они стали третьей, а после выборов 1959 г. — пятой.

Закат партии Общих сионистов был в определенной мере связан с ростом влияния движения Херут, но ее распаду в не меньшей степени способствовала и неожиданная стойкость Прогрессивной партии — бывшей фракции "А” Общих сионистов. Довольно скромная по размеру, эта партия пользовалась особой популярностью в среде репатриантов тридцатых годов, очевидно, наиболее адекватно выражая их умеренные взгляды. В период руководства партией Феликса Розенблюта (Пинхаса Розена) она чем-то напоминала партию английских либералов. Лидеры Прогрессивной партии принадлежали к среднему классу, но в отличие от приверженцев правых партий с большим вниманием относились к вопросам социального обеспечения и улучшения условий труда, а также выступали за более умеренную политику по отношению к арабам. В Кнесете они обычно голосовали за предложения Мапай и в конце концов попали в сильную зависимость от этой партии в коалиционных правительствах. Собственного влияния Прогрессивная партия почти не имела. Будучи шестой по величине партией в 1949 г., она перешла на восьмое место в 1951 г. и на девятое — в 1955 г.

В первые десятилетия после провозглашения государства Мапай занимала исключительное положение среди всех израильских партий. Любому избирателю было ясно, что именно Мапай обеспечила становление Хистадрута и Хаганы и в конечном итоге привела ишув к независимости и к победе над арабскими армиями. К тому же Мапай была партией Бен-Гуриона — личности легендарной и героической, особенно в глазах новых репатриантов из стран Востока. Наконец, именно Мапай, лучше чем любая другая партия, решила два вопроса, жизненно важных для развития ишува. Во-первых, Мапай проявила идеологическую гибкость в отношении насущных проблем ишува. Как уже говорилось, под руководством Каценельсона и Арлозорова Мапай отвергла узкий классовый подход. Она провозгласила лозунг "от класса — к нации”, и после основания государства этот призыв был осуществлен на практике, когда партия стала принимать в свои ряды не только рабочих, но и свободных ремесленников и даже организовала под своей эгидой ассоциации врачей и адвокатов.

Кроме того Мапай практиковала особый подход к массовым общественным организациям. Ее лидеры в совершенстве владели техникой установления контроля над профессиональными и иными объединениями с последующей координацией их политики с политической линией партии. Так, с самого начала Мапай прилагала все усилия, чтобы подчинить своему влиянию Хистадрут, и в конце концов стала играть доминирующую роль в этой рабочей федерации. Мапай энергично распространяла свои взгляды в Хевер ха-киббуцим, самом большом объединении киббуцев. К тому же партия сохраняла контроль над исполнительным комитетом Еврейского агенства. Мапай также не собиралась довольствоваться достигнутым большинством в правительстве. Например, в конце пятидесятых — начале шестидесятых годов, когда многочисленные группы репатриантов прямо с кораблей направлялись в города развития (см. с. 95, 96), Мапай заботилась о том, чтобы их абсорбция проводилась "по партийному принципу”. В соответствии с этим принципом, каждой партии предоставлялась определенная квота иммигрантов, которые могли быть направлены в киббуцы или мошавы, деревни или приграничные поселения, традиционно находившиеся под контролем данной партии. Как оказалось, такая система способствовала закреплению доминирующего положения Мапай.

В политической жизни Израиля не было случая, чтобы какая-нибудь из партий получила абсолютное большинство голосов на выборах. Так, например, Мапай никогда не набирала больше 38,2 процента голосов, а любая другая партия (до 1974 г.) — больше 20 процентов. В этих условиях переговоры о формировании коалиционного правительства были неизбежны.

Особенно яростные споры велись при распределении мест в правительстве. Необходимо было согласовать не только количество министерских портфелей, передаваемых той или иной коалиционной партии, но и то, какие именно это будут портфели. Бен-Гурион всегда настаивал на том, чтобы министерства обороны, иностранных дел и финансов оставались в руках его партии — Мапай; этот вопрос не подлежал обсуждению. Но слишком часто предметом переговоров становились принципиальные политические вопросы.

Между 1949-м и 1960 г. в Израиле сменилось девять конституционных правительств. Все они были сформированы Мапай в коалиции с рядом других партий. Херут и коммунисты оставались, по существу, единственными партиями, которые ни разу не участвовали в этой кабинетной карусели. Как правило, Мапай предпочитала иметь дело с религиозными партиями, а не с Общими сионистами, которые требовали серьезных уступок в экономической политике. Но о каком бы партнере не шла речь, путь к соглашению был долог и извилист. Иногда формирование нового кабинета откладывалось на период до трех месяцев. Еще хуже было то, что из-за коалиционных конфликтов сокращался срок полномочий девяти израильских правительств, он колебался в пределах от двух до двадцати шести месяцев. Ни одному правительству не удалось продержаться максимально установленный срок пребывания у власти — четыре года, хотя только дважды — один раз в пятидесятые и один раз в шестидесятые годы возникла необходимость распустить Кнесет и провести новые выборы.

Вместе с тем, положение Мапай в любой правительственной коалиции было достаточно прочным, она всегда сохраняла за собой ключевые министерства. Поэтому перестановки в кабинете были незначительны и затрагивали лишь второстепенные министерские посты. К тому же, вплоть до шестидесятых годов Бен-Гурион оставался премьер-министром, если не считать двадцати двух месяцев добровольной отставки; это обеспечивало определенную преемственность политики правительтва. Более того, израильская демократия зачастую проявляла компетентность в самых нетривиальных вопросах. Предвыборные кампании проходили на эмоциональном подъеме, вызывая живой интерес всех жителей страны; процент наеления, участвующего в выборах, был высок. Почти не было случаев подкупа или запугивания избирателей, общественных беспорядков, и подсчет результатов велся добросовестно. Даже система пропорциональных выборов имела свое преимущество: она отражала все оттенки политических взглядов различных партий.

Не могло быть сомнения, однако, и в том, что в более далекой перспективе недостатки израильской парламентской системы перевесят ее достоинства. Жители отдельных городов и районов не имели никакой возможности выбора между кандидатами; ни один член Кнесета не представлял их локальные интересы. Вместо этого депутаты следовали в своей законодательной деятельности исключительно предписаниям центральных комитетов своих партий, и всякое отклонение от партийной линии означало немедленное исключение из партийного списка на следующих выборах. Нет сомнения также и в том, что пропорциональное представительство способствовало раздроблению избирателей. Зачастую один голос в Кнесете мог решить судьбу коалиции. Пользуясь этим, малые партии шантажировали большие и добивались от них различных уступок. Но даже и такая ситуация могла бы быть терпимой, если бы избиратели заранее знали, что их ожидает. Но, как отмечал Бен-Гурион, "те, кто голосует за Мапай… не знают заранее с какими другими партиями я буду вынужден войти в коалицию и какие именно уступки мне придется им сделать”.

Коалиционная система не обеспечивала также эффективного управления. Тот или иной министр зачастую был окружен заместителями из другой партии или партий и, зная об их враждебности его взглядам, не мог им полностью довериться. Иногда не удавалось согласовать политику различных министерств.

Таким образом, для коалиционного правительства необходимомость достижения "внутреннего мира”, то есть вопросы тактики, были важнее разработки и решения стратегических задач.

Рядовые граждане сталкивались с недостатками израильской демократии прежде всего в приемных правительственных учреждений, где они вынуждены были пробиваться сквозь барьеры организационной неэффективности и обструкционизма. Однако ответственность за чудовищный характер израильской бюрократии лежит не только на политиках. Независимость, граничащая с нахальством, служила для чиновника как щитом, так и доказательством возрожденного еврейского достоинства и, в неменьшей степени, свидетельством морального равенства всех граждан социалистического государства. Ближневосточная апатия и византийская летаргия Восточной Европы в одинаковой мере были представлены в этом бюрократическом бестиарии. Следует помнить также, что израильское гражданское устройство вызревало в условиях хаоса, вызванного уходом англичан и арабским вторжением. Закрытие британских учреждений привело к тому, что государство лишилось наиболее опытных (английских) служащих. В результате еще неоперившееся израильское правительство было вынуждено набирать себе чиновников из следующих четырех категорий граждан: евреев — служащих нижних эшелонов мандатной администрации; работников Еврейского агентства и Национального комитета; ветеранов войны, независимо от их квалификации; и (наиболее важная категория) функционеров различных политических партий.

Только две области — армия и судопроизводство — были полностью свободны от политического давления (позднее система образования также была деполитизирована), и то лишь благодаря геркулесовым усилиям Бен-Гуриона. Но в остальном везде и всюду назначение новых служащих определялось их партийной принадлежностью. Целые министерства иногда было невозможно отличить от партийных ячеек. Идея политически нейтральных государственных служб была настолько чужда израильскому сознанию, что комиссия государственного контроля была организована только в 1950 г., когда первый период правительственной активности уже прошел. Но к этому времени деполитизация могла затронуть только вновь возникающие учреждения и только на низком уровне. В Еврейском агентстве и полуправительственном Хистадруте деполитизация так никогда и не началась; с самого начала и до сегодняшнего дня целые департаменты этих институтов формируются на базе пропорционального партийного представительства.

Вместе с тем, были основания и для осторожного оптимизма. Как уже сказано, с 1950 г. начала функционировать комиссия государственного контроля, со временем она разработала действенные принципы работы. Традиция неограниченного партийного набора среднего и мелкого чиновничества была постепенно оставлена. Кандидаты на должности проходили теперь отборочные конкурсы. В каждом министерстве был учрежден отдел повышения квалификации служащих. Наконец, государственный контролер, назначаемый президентом по закону от 1958 г. и отвечающий только перед Кнесетом, тщательно проверял деятельность правительственных учреждений и общественных организаций, а также рассматривал жалобы граждан. Публикация его нелицеприятных докладов вызывала большой общественный интерес и неоднократно приводила к принятию жестких мер. Тем не менее, вплоть до семидесятых годов уровень функционирования административных органов был несравнимо ниже, чем в Великобритании или США.

В первые же годы после провозглашения независимости дал о себе знать непримиримый конфликт между правительством и партией Херут. Считая себя наследницей ревизионистского движения и традиций Эцела, Херут не собиралась отступать от своей позиции догосударственного периода. Ее программа предусматривала возвращение к "историческим границам Израиля” по обе стороны реки Иордан, открытую прозападную ориентацию в международных вопросах и решительный капиталистический подход в отношении внутренних дел государства. Партия Херут призывала поддерживать массовую иммиграцию и принять конституцию, которая обеспечила бы политическую стабильность.

Поначалу главным оплотом партии Херут были выходцы из восточноевропейских стран, принадлежащие к среднему классу и живущие в основном в израильских городах. Но с пятидесятых годов Херут уделяет все больше внимания работе среди необеспеченных слоев населения, преимущественно репатриантов из стран Востока, которые практически не допускались в ряды ашкеназского истеблишмента и которым резкая антиарабская позиция партии Херут была эмоционально близка. Эта политика принесла свои плоды, и вскоре партия Херут стала единственной серьезной оппозицией правительству. Однако уровень ее популярности колебался. На выборах 1949 г. она добилась положения третьей по величине партии с 14 мандатами в Кнесете. На выборах 1951 г. она была ослаблена Общими сионистами и оказалась на пятом месте, получив только 8 мандатов. Именно это обстоятельство вынудило руководство Херута во главе с Менахемом Бегином, бывшим командиром Эцела, перейти к политике острой конфронтации с рабочим правительством.

Вскоре после выборов в Кнесет второго созыва (1951 г.) представилась возможность сделать первые шаги в этом направлении. Тогда государство находилось в трудном экономическом положении, и Бен-Гурион принял болезненное решение добиваться репараций от западногерманского правительства. Бонн выразил принципиальное согласие обсудить этот вопрос. Были приложены все усилия, чтобы выплачиваемые деньги рассматривались исключительно как финансовая поддержка для абсорбции и лечения сотен тысяч иммигрантов, спасшихся от нацистского террора. Ни в коей мере репарации не считались "компенсацией” за жизни миллионов уничтоженных евреев. Несмотря на эту тщательно выверенную интерпретацию, сама мысль о том, что правительство получает "деньги за кровь” от Германии, потрясла израильское общество.

В декабре 1951 г. была достигнута предварительная договоренность, и 7 января 1952 г. Кнесет собрался для принятия решения о проведении расширенных переговоров. Последующее обсуждение стало беспрецедентным по своей остроте. Категорически против переговоров с Германией выступила почти вся оппозиция, включая Общих сионистов, Мапам и коммунистов. Но наиболее резкой была реакция партии Херут. Для Менахема Бегина германские репарации означали "последнюю низость, подобной которой мы не знали с тех пор, как стали нацией”. Утром 7 января он выступил перед пятнадцатитысячной толпой на Кикар-Цион (Сионской площади) в Иерусалиме. "Когда они расстреливали нас из пушек, я сказал "нет!” — воскликнул Бегин, имея в виду историю с "Альтаденой” (см. т. 2, с. 328, 329). — Теперь я говорю "да!” Это будет война не на жизнь, а на смерть”. Опасаясь беспорядков, правительство окружило здание парламента колючей проволокой; пятьсот полицейских были готовы противостоять насилию. Эти приготовления оказались недостаточными.

Демонстранты направились к Кнесету, по дороге переворачивая и поджигая автомобили. Прорвав полицейские кордоны, они принялись забрасывать здание парламента камнями. В это время Бегин обрушился с трибуны Кнесета на Бен-Гуриона, называя его "фашистом и хулиганом”. Толпа, между тем, угрожала проникнуть в зал заседаний. Бегин призвал демонстрантов утихомириться, а Бен-Гурион вызвал войска и солдаты вскоре разогнали толпу и восстановили порядок. Однако к этому времени окна в здании Кнесета были разбиты, а более сотни полицейских получили ранения.

На следующий день глава правительства выступил по радио с обращением к народу: "Вчера силы зла поднялись против власти парламента и были предприняты действия, направленные на разрушение демократии в Израиле… Я хочу заверить нацию: приняты все необходимые меры, чтобы отстоять принципы свободы, закон и порядок…” Энергия и самообладание премьер-министра возымели действие. 9 января Кнесет вынес ему вотум доверия (61 голос против 50). Бегин, по-видимому, сдался и призвал прекратить дальнейшие демонстрации. Он также без возражений принял резолюцию Кнесета, лишившую его парламентского мандата на пятнадцать месяцев. На некоторое время Херут отказался от политики нагнетания страстей.

Эта передышка продлилась недолго. 1 января 1954 г. в иерусалимском окружном суде открылся исторический процесс. Подсудимый Малкиэль Гринвальд, венгерский еврей 72 лет, обвинялся в клевете на правительственного чиновника. Гринвальд приехал в Палестину в 1938 г. и примкнул здесь к движению Мизрахи. Десять лет спустя он стал выпускать информационный бюллетень, где муссировались слухи о коррупции в руководстве Мапай. В 1953 г. в одном из выпусков своего бюллетеня Гринвальд напал на д-ра Реже Рудольфа Кастнера, занимавшего тогда пост директора департамента общественных связей в израильском Министерстве промышленности и торговли. "Три года я ждал того момента, когда смогу разоблачить этого карьериста, разъевшегося на гитлеровских грабежах и убийствах, — писал Гринвальд. — Своими преступными махинациями он связал себя с убийцами наших братьев…” Министр промышленности и торговли, один из лидеров Мапай Дов Йосеф решил проучить Гринвальда и возбудил против него уголовное дело.

Кастнер был адвокатом в Венгрии, и во время войны возглавлял Будапештский комитет помощи евреям. 24 апреля 1944 г. сотрудник этого комитета Иоэль Бранд встретился в Будапеште с Эйхманом, который предложил ему сделку "кровь за товары” и отправил его в Турцию для обсуждения этого предложения с союзниками и представителями Еврейского агентства (см. т. 2, с. 155, 156). Кастнер же, не зная, что Бранд задержан англичанами в Сирии, старался выиграть время в переговорах с Эйхманом. У него ничего не выходило. Однако одно предложение Кастнера нашло отклик у немцев. Эйхману следовало доказать искренность своих намерений, разрешив определенному числу евреев эмигрировать в Швейцарию. Самому Кастнеру было поручено представить в СС список 200 семей, по существу, список тех, кому суждено было выжить. В составленный Кастнером список вошли фамилии 1685 евреев. Эйхман сдержал свое слово и позволил этим счастливцам уехать в Швейцарию на двух специальных поездах. Они были спасены. Но в последующие месяцы, до того момента, как Красная армия вошла в Венгрию, 434 тысячи евреев были депортированы в Освенцим и уничтожены. Самому Кастнеру удалось спастись.

Теперь, в январе 1954 г., в Иерусалиме Кастнер признал на допросе у Шмуэля Тамира, адвоката Гринвальда, что он свидетельствовал на Нюрнбергском процессе в пользу одного из эсэсовцев, с которым имел дело на переговорах в Будапеште. Перекрестный допрос в этот момент достиг особого накала. Тамир был когда-то командиром Эцела в Иерусалиме, позднее он стал активный членом партии Херут, но не так давно вышел из ее рядов. Намереваясь возложить ответственность за трагедию венгерских евреев на тех, кто был, по его убеждению, в ней виновен, — на Кастнера и его "сообщников”, то есть членов Мапай, возглавлявших во время войны Еврейское агентство и теперь занимавших ключевые посты в правительстве, Тамир с остервенением набросился на Кастнера. Почему, вопрошал он, венгерские евреи позволили, чтобы всех их согнали вместе и отправили в Освенцим? Почему Кастнер не предупредил их? Кастнер смог ответить только то, что он не осмелился поставить под угрозу переговоры с Эйхманом. Тогда Тамир заявил, что из 1685 спасенных евреев 388 происходили из Клужа — родного города Кастнера и что все они были его родственниками или друзьями. Правительство, со своей стороны, представило свидетелей в защиту Кастнера, которые заявили, что сам Кастнер не только не обогатился за счет этих переговоров, но приехал в Израиль абсолютно нищим. Тамир с пристрастием допрашивал свидетелей обвинения, подозревая их в сговоре с правительственной "кликой” и в том, что они сообща с Кастнером предавали венгерских евреев.

В последние дни августа 1954 г. судебное разбирательство подошло к концу. Уже было проведено 80 заседаний, и свидетельские показания заняли 2 тысячи страниц, больше, чем любое другое дело в судебной практике Палестины. И действительно, дело Кастнера стало самым шумным процессом в Израиле. В течение полугода атмосфера в обществе была настолько накалена, что спокойное обсуждение процесса стало просто невозможным. В самом факте переговоров между Кастнером и Эйхманом было нечто ошеломляющее и возмутительное в глазах широкой публики. Но беспрецедентная резкость, с которой Тамир (человек, пользовавшийся всеобщим уважением благодаря своему патриотизму, прямоте и смелости) и пресса партии Херут атаковали Кастнера и членов Мапай, имела более серьезные политические последствия. В Израиле жили сотни тысяч евреев, переживших нацистский ад, и в сердцах этих людей теперь зародилось подозрение, что они были преданы своими собратьями, теми, кто занимал теперь видные посты в Мапай. Было очевидно, что те, кто еще недавно считались национальными героями, в том числе, Иехуда Авриэль и Менахем Бадер, эмиссары Еврейского агентства, имевшие дело с Иоэлем Брандом в 1944 г., ведут себя неуверенно и дают противоречивые показания. Более того, такой подход к Катастрофе обладал определенной привлекательностью: он избавлял от необходимости осмысления значительно более страшной реальности, а именно того факта, что подавляющее большинство жертв безропотно шли навстречу своей гибели.

Судья Биньямин Халеви решил объявить о своем решении 22 июня 1955 г., за месяц до выборов в Кнесет. Изложение этого решения заняло триста страниц и произвело эффект разорвавшейся бомбы. Халеви утверждал, что Кастнер фактически ничего не сделал для того, чтобы предупредить венгерских евреев о грозящей им опасности. Наоборот, Кастнер способствовал циркуляции успокоительных слухов, и его участие в этом обмане позволило ему спасти своих родных и друзей из Клужа. Взяв на себя составление списка для двух "поездов свободы”, Кастнер "продал душу дьяволу”, заявил судья. Действия Кастнера были "коллаборационизмом в полном смысле слова”, а в соответствии с еврейской моралью, спасая себя за счет других, "человек теряет право на жизнь”. Затем судья Халеви отмел почти все обвинения в адрес Гринвальда. Это решение потрясло правительство. На следующий день, 23 июня, кабинет собрался на внеочередное заседание и принял решение обжаловать приговор в Верховном суде. Херут, тем временем, вынес на рассмотрение Кнесета вотум недоверия правительству за его намерение апеллировать по делу Кастнера. Предложение было отклонено, но один из коалиционных партнеров, партия Общих сионистов, воздержалась во время голосования, что было равносильно выходу из коалиции. Сразу же вслед за этим премьер-министр Моше Шарет ушел в отставку, признав тем самым свое поражение в борьбе за поддержание принципа коллективной ответственности в правительстве. Он остался только в качестве временно исполняющего обязанности главы правительства до начала выборов, запланированных на следующий месяц.

Партия Херут воспользовалась делом Кастнера во время предвыборной компании, требуя даже его ареста как пособника нацистов. "Неудивительно, что правительство, готовое принять деньги за еврейскую кровь, покровительствует пособнику нацистов, — писала газета ревизионистов. — Ясно, что политики, смирившиеся с арабским террором, будучи одиннадцать лет назад, представителями Мапай в Еврейском агентстве, ничего не смогли сделать для спасения евреев Европы!” Доводы правых возымели действие на избирателей, и партия Херут почти удвоила представительство в Кнесете, получив 16 мандатов. Теперь она стала второй по величине партией в государстве. Казалось, что рабочие партии теряют влияние. Однако последующие события изменили ситуацию.

В марте 1957 г. возле своего дома Кастнер был тяжело ранен несколькими выстрелами в упор (через десять дней он умер в больнице). Нападавших задержали. Ими оказались трое молодых людей, сторонников объявленной вне закона организации Лехи. Дальнейшее расследование привело к обнаружению больших запасов оружия, которое экстремисты намеревались использовать для реализации плана создания "израильской империи”, простирающейся "от Нила до Ефрата”. Широкая общественность, включая Херут и большую часть других несоциалистических партий, осознала угрозу роста популярности демагогических идей. Еще большее замешательство наступило после того, как Кастнер умер, а Верховный суд отменил (в январе 1958 г.) решение окружного суда по делу Гринвальда. Однако решающее значение в ликвидации последствий дела Кастнера имела Синайская кампания (октябрь — ноябрь 1956 г.), в ходе которой за сто часов была устранена египетская угроза Израилю (см. главу XVII). Эта операция стала более чем убедительным свидетельством единства и сплоченности народа. Идеологические разногласия отошли на второй план. То, что произошло в Европе, принадлежит европейской, а не израильской истории. В конце концов, именно рабочее правительство доказало миру, что евреи являются суверенной нацией и еврейское государство невозможно стереть с политической карты мира. Правые умерили пыл и прекратили яростные нападки на правительство. Должны были пройти годы, прежде чем они возобновились с новой силой.

Но оставалась еще одна область израильской общественной жизни, где страсти по-прежнему были накалены. Это касалось взаимоотношений государственных и религиозных институтов. Как уже говорилось, свобода вероисповедания провозглашалась не только в резолюции ООН о разделе Палестины, но и в израильской Декларации независимости. Для обеспечения соблюдения этого принципа правительство воспользовалось принятой в Центральной и Восточной Европе практикой: оно учредило Министерство по делам религий со специальными департаментами для еврейской, христианской, мусульманской и друз-ской общин. Министерство брало на себя заботу о защите святых мест и даже субсидировало содержание общинных синагог и молелен, а также утверждало назначения среди духовенства и религиозных судей. Самым большим и многоплановым по характеру деятельности был, естественно, еврейский департамент. Он занимался вопросами религиозной жизни в поселениях репатриантов, содержанием и строительством синагог и иешив, выпуском рекомендаций для религиозных судов и организацией выборов в Верховный раввинат и региональные религиозные советы. В функции еврейского департамента также входило сотрудничество с раввинатом в контроле над кашрутом, а с 1953 г. он стал выплачивать жалование практически всем официальным духовным лицам (такая же практика существовала и в департаментах по делам других религий).

Однако привилегии еврейского религиозного истеблишмента гарантировались не столько административным устройством, сколько политическим давлением. Министерство по делам религий, Верховный раввинат, религиозные суды и даже местные религиозные советы полностью контролировались различными религиозными партиями, тщательно следящими за всеми аспектами еврейской религиозной жизни в Израиле. Вначале таких партий было четыре: Мизрахи, Ха-поэль ха-мизрахи, Агуддат Исраэль и Поалей агуддат Исраэль. Первые две партии, как указывалось, поддерживали сионистское движение, две последние являлись его противниками. Но так или иначе, руководство обоими блоками оставалось в руках выходцев из Европы даже после волны репатриации евреев из стран Востока.

Мизрахи была самой старой и самой крупной из религиозных партий. Она состояла в основном из представителей городского среднего класса восточноевропейского еврейства, не проявляла особого интереса к экономическим вопросам, и ее центральный комитет не выработал определенной социальной программы. Поэтому она, как правило, была готова поддержать Мапай в обмен на уступки в религиозных вопросах. Вплоть до 1974 г. Мизрахи входила во все коалиционные правительства Израиля. Ха-поэль ха-мизрахи со своей несколько более динамичной программой развития сельскохозяйственных поселений и (несоциалистических) профсоюзов испытывала еще меньше трудностей в совместной деятельности с Мапай. В 1955 г. Мизрахи и Ха-поэль ха-мизрахи участвовали в выборах общим списком, который набрал 9 процентов голосов и получил 11 мест в Кнесете. В 1956 г. обе фракции официально объединились в Национальную религиозную партию (Мафдал).

С другой стороны, Агуддат Исраэль всегда оставалась значительно более консервативной и более агрессивной в своей ортодоксальности, чем обе фракции Мизрахи. Ее подход к политике был начисто лишен какого бы то ни было халуцианского идеализма, и главную свою задачу она видела в сохранении устоев еврейской религии и традиций и в заботе о религиозном образовании. Мы уже говорили о том, что в период мандата Агуддат Исраэль решительно отказалась войти в Кнесет Исраэль (см. т. 2. с. 68). Ее вынужденное решение участвовать в израильской политической жизни после 1948 г. было принято в основном из желания получить те преимущества, которые давал государственный протекционизм. В целом же фундаменталистский характер этой партии оставался без изменений. Ее "дочернее движение”, Поалей агуддат Исраэль, относилось несколько более терпимо к светской активности. К 1955 г. оно основало 15 сельских поселений и сельскохозяйственную школу, а его члены иногда участвовали в профсоюзной деятельности (не связанной с Хистадрутом). Тем не менее, они по-прежнему посылали своих детей в школы Агуддат Исраэль и следовали ее выборной платформе. В конечном итоге, не без труда преодолев электоральный барьер, Агуддат Исраэль и Поалей агуддат Исраэль, так же, как обе фракции Мизрахи, объединили свои списки на выборах 1955 г. и год спустя слились в Религиозный фронт Торы. Это новое объединение было обязано своим влиянием не столько парламентскому представительству (6 мандатов в Кнесете третьего созыва), сколько преданности и организованности своих сторонников, особенно в Иерусалиме.

В 1949 г. эти четыре религиозные партии также составили временную коалицию для участия в выборах в Кнесет первого созыва. Тогда они все вместе набрали 12 процентов голосов, а в 1955 г. — 13,8 процента. Это еще не давало им большого влияния, но все же религиозные партии стали фактором, с которым нельзя было не считаться. Более того, ограниченность политических амбиций ортодоксов делала их удобным партнером по коалиции. Они были готовы оказать поддержку рабочим партиям при условии, что те, в свою очередь, удовлетворят их — исключительно религиозные — требования. Со своей стороны, Мапай считала такие условия более приемлемыми, чем компромисс с правыми партиями, чьи экономические воззрения противоречили самой сути социалистического сионизма и во многих случаях представляли собой реальную угрозу социалистическому протекционизму. Нет сомнения в том, что выбор ортодоксов в качестве коалиционных партнеров способствовал поразительной стабильности доминирующего положения Мапай.

Этот "брак по расчету” между социалистами и ортодоксами оказывал влияние на различные сферы израильской общественной жизни в большей степени, чем это было в период мандата. Муниципальные законы о соблюдении святости субботы[10] были введены во всех крупных еврейских городах, кроме Хайфы. Магазины, театры, учреждения и общественный транспорт в этот день не работали. По всей стране по субботам и еврейским религиозным праздникам функционировали только жизненно важные службы. По молчаливому соглашению между правительством и религиозными кругами импорт некашерного мяса был практически запрещен (этот запрет не распространялся на христианское население страны). Под давлением ортодоксов в 1954 г. Кнесет принял также закон, позволяющий городским советам запрещать выращивание свиней и торговлю продуктами из свинины. Ортодоксы сыграли ключевую роль в торпедировании проекта конституции. Раввинские суды, функционировавшие в период мандата, не только были сохранены в рамках политики соблюдения status quo накануне создания государства, но получили позднее еще более широкие полномочия в соответствии с Законом о юрисдикции раввинских судов 1953 г., распространив свою власть на всех еврейских жителей государства независимо от их отношения к религии. Архаичность раввинского судопроизводства стала постоянным раздражающим фактором для светского населения Израиля. Так, например, раввинаты не заключают браки без доказательства еврейского происхождения жениха и невесты, не дают развода жене, муж которой пропал без вести[11] и т. п. Несмотря на протесты светского большинства, коалиция Мапай неоднократно уступала давлению ортодоксов. И только когда вставал вопрос о характере самого государства в будущем, напряжение между религиозными и светскими партиями достигало критической точки и неоднократно приводило к сокрушительным правительственным кризисам.

Первая такая конфронтация произошла в конце 1949 г. в связи с вопросом о религиозном образовании в лагерях репатриантов. Выше мы указывали, что в течение всего периода мандата действовала раздельная система образования, допускавшая существование не связанных друг с другом сетей школ, подчиненных Хистадруту, движению Общих сионистов и движению Мизрахи (см. т. 1, с. 304). Не прошло и года с момента провозглашения государства, как этот анахронизм обрел новую жизнь в Законе об обязательном образовании, благодаря которому межпартийная конкурентная борьба за умы школьников лишь обострилась. Именно эта конкуренция поставила под угрозу правительственную коалицию. Ортодоксы, считавшие воспитание детей евреев — выходцев из Йемена, приверженных традиции, исключительно своей пререгативой, требовали, чтобы по прибытии в лагеря для репатриантов эти дети даже не сталкивались с запутанной проблемой выбора между школами различной ориентации. Мапай, как и следовало ожидать, капитулировала: дети йеменских евреев автоматически зачислялись в школы Мизрахи. Но эта договоренность просуществовала только до февраля 1951 г., когда разразился новый кризис вокруг школьного образования в маабарбт — временных барачных поселках, сменивших палаточные лагеря. Для светской общественности житель такого поселка был не растерянным и беспомощным иммигрантом, а новым израильтянином. Следовательно, независимо от этнической принадлежности, ему должна быть предоставлена возможность свободного выбора системы школьного образования для своих детей. Другими словами, практика выбора образования, существовавшая в первых лагерях для репатриантов, не должна продолжаться в маабарот.

Возмущенный религиозный блок предупредил, что в случае если этот подход будет реализован, его члены выйдут из коалиционного правительства. На этот раз Мапай была непреклонна. Тогда ортодоксы выполнили свою угрозу, коалиция распалась, и Бен-Гурион немедленно заявил об отставке своего кабинета. Изнуренный неблагодарной задачей управления государством в коалиции с клерикалами, премьер-министр ухватился за возможность проведения новых выборов. Оба лагеря — религиозный и светский — мобилизовали всех своих сторонников и во всеоружии включились в предвыборную кампанию избрания Кнесета второго созыва. Конечно, и другие проблемы, причем экономические в не меньшей степени, чем религиозные, находились в центре внимания во время этой напряженной, полной взаимных нападок кампании. Но ни одна из их не вызвала такого яростного накала страстей как вопрос пресловутой "kulturkampf” Из-за него надежды Мапай стать партией абсолютного большинства не оправдались. Коалиционные переговоры с Общими сионистами зашли в тупик по причине разногласий экономического характера. Таким образом, к своему великому огорчению, Бен-Гурион осознал, что ему придется вновь иметь дело с религиозными кругами. В конце концов в октябре 1951 г. после длительной торговли стороны пришли к своеобразному соглашению. В соответствии с его условиями, социалисты получили поддержку ортодоксов в отмене злополучной раздельной системы образования. В свою очередь, Мапай согласилась на то, чтобы религиозные и светские школы имели одинаковый статус внутри официальной государственной системы образования. После дальнейших полуторагодовых межпартийных дискуссий это соглашение было закреплено Законом о государственном образовании 1953 г.

Этот закон предусматривал создание новых учебных заведений двух типов: государственных и государственных религиозных школ. В школах обоих типов общеобразовательным дисциплинам отводилось 75 процентов учебного времени, но в государственных религиозных школах остающиеся 25 процентов времени были целиком посвящены религиозным предметам. Более того, всюду, где того протребуют две трети родителей учеников, правительство обязывалось гарантировать равный статус "признанным школам”. Это был эвфемизм для обозначения автономной системы школьного образования Агуддат Исраэль, которая продолжала существовать и теперь могла даже пользоваться финансовой поддержкой муниципалитетов. В результате, к 1955 г. в "признанных школах” Агуддат Исраэль обучалось 17 тысяч учеников. Их образование оставалось строго ортодоксальным и не отвечало критериям ни одной светской школы.

Закон о воинской повинности, поданый на рассмотрение Кнесета в 1952 г., также содержал уступки религиозным кругам. Прежний закон, принятый в 1949 г., предусматривал призыв девушек на годичную воинскую службу. Однако, поскольку раввины утверждали, что армейская служба может нарушить моральные устои ортодоксального общества, девушек из религиозных семей, как правило, не призывали в армию. И хотя поправки к этому закону увеличили срок службы и для юношей, и для девушек, статус религиозных девушек остался без изменений. Даже так называемая "национальная служба” (т. е. работа в школах, больницах, домах престарелых и т. п.), предусмотренная законом 1952 г. для девушек из ортодоксальных семей как замена армейской службы, на практике не стала для них обязательной.

Выступая перед специальной комиссией ООН по Палестине (см. т. 2, с. 235) летом 1947 г., сионистские лидеры настойчиво заявляли, что арабское меньшинство в будущем еврейском государстве будет пользоваться всеми гражданскими, национальными и культурными правами. Позднее эти права были зафиксированы в резолюции ООН о разделе Палестины, их соблюдение гарантировала израильская Декларация независимости. Однако на практике, особенно в первые годы существования государства, соблюдать все демократические нормы в отношении арабского населения Израиля было не так просто. Во-первых, в стране произошли серьезные демографические изменения: в результате войны и под влиянием других факторов Израиль покинуло примерно 600 тысяч арабов (см. т. 2, с. 333 — 340). Во-вторых, Израиль должен был принять во внимание, что он со всех сторон окружен враждебными арабскими государствами, считающими арабов Палестины своим оплотом во всех антиизраильских действиях.

После окончания боев в Израиле осталось около 156 тысяч арабов, и в последующие годы их численность возросла почти в четыре раза. Они продолжали жить достаточно компактно — в своих городах и деревнях, а также в пяти городах со смешанным населением, где евреи значительно преобладали: в Акко, Хайфе, Яфо, Рамле и Иерусалиме. Приблизительно 60 процентов арабского населения проживало в Галилее, 20 процентов — в "малом треугольнике” деревень возле границы с Иорданией, и два небольших анклава, в каждом по 7 процентов от общего количества арабского населения, находились в районе Хайфы и в Негеве. Все эти арабские центры располагались достаточно близко от линий прекращения огня, и именно эта территориальная близость к странам, поставившим своей целью уничтожение еврейского государства, затруднила реализацию многих довоенных израильских обещаний в отношении гражданского равенства. Как будет показано в дальнейшем, арабы широко пользовались своими правами выбирать и быть избранными в Кнесет, организовавать свои политические партии, критиковать правительство, выпускать свои журналы и газеты, учить своих детей в арабских школах. Они имели доступ к израильским общественным службам и судам. Кроме того, мусульманам, составлявшим подавляющее большинство арабского населения, была гарантирована широкая юридическая автономия в вопросах гражданского состояния наравне с другими религиозными общинами. Мусульманские кади (судьи), также, как даяны в раввинских судах, состояли на жалованье государства. В такой жизненно важной сфере, как служба в армии, арабы были освобождены от всех обязанностей по отношению к государству.

И именно эта "льгота” самым наглядным образом продемонстрировала весь комплекс подозрений, существовавших в еврейском сознании по отношению к арабским жителям Израиля. Было известно, что они поддерживают тесные связи с сотнями тысяч своих родных и близких, которые бежали в соседние страны. Поэтому предполагалось, что оставшаяся в Израиле арабская община в лучшем случае окажется перед лицом проблемы двойной лояльности, а в худшем — станет "пятой колонной”, если вооруженный конфликт возобновится. Эти подозрения объясняют решение правительства отложить принятие закона о гражданстве вплоть до апреля 1952 года. Первые четыре года своего существования Израиль был, с юридической точки зрения, государством без граждан. Так, право на участие в выборах в Кнесет первого и второго созывов определялось местом жительства, а не гражданством. Причиной этой задержки была необходимость найти продходящую формулировку, которая позволила бы ограничить влияние не пользующегося доверием арабского меньшинства. В конечном итог», после продолжительных дебатов Кнесет принял в 1952 г. Закон о гражданстве, который, не упоминая специально евреев и арабов, фактически решил эту задачу наиболее действенным образом.

В соответствии с законом 1952 года, право на израильское гражданство имели четыре категории лиц: иммигранты, уроженцы Израиля, постоянные жители Израиля и лица, прошедшие процесс гражданской натурализации. Гражданство немедленно предоставлялось тем иммигрантам, которые приехали в страну (до или после образования государства) в соответствии с Законом о возвращении[12]. Понятно, что только евреи попадали под эту категорию. Положения о трех других категориях касались арабского населения в значительно большей степени, чем еврейского. Так, право на гражданство имели жители Палестины, при условии, что на 1 марта 1952 года они были зарегистрированы как жители Израиля, находились в Израиле с 14 июля 1952 года (день вступления закона в силу) и юридически являлись жителями Израиля с момента провозглашения независимости (это определение исключало большую часть арабских беженцев). И наконец, пройти процесс гражданской натурализации мог человек, который прожил в Израиле по меньшей мере три года, получил право на постоянное жительство, овладел в какой-то мере ивритом и отказался от своего прежнего гражданства.

Ясно, что условие, требовавшее от арабов документального подтверждения проживания в Палестине, было трудновыполнимым. Большое число арабских крестьян (фаллахов) не имело никаких официальных бумаг, доказывающих, что они жили в стране до провозглашения независимости. В период мандата тысячи арабских жителей соседних государств просто пересекали палестинскую границу и селились в этой стране без всякого официального разрешения. Это было верно также и в отношении по меньшей мере 50 тысяч арабских беженцев, вернувшихся в Израиль после Войны за независимость. Никто из них не мог претендовать на получение израильского гражданства — вопреки резолюции ООН о разделе, утверждавшей, что и арабы и евреи Палестины станут гражданами того государства (арабского или еврейского), на территории которого они проживали в момент провозглашения независимости. Неудивительно, что Закон о гражданстве вызвал негодование в арабском обществе. Многие еврейские общественные деятели, включая некоторых членов Кнесета, также подвергли этот закон критике. На самом же деле, установленные законом ограничения не соблюдались в полной мере. В конечном итоге, в последующие пять лет подавляющее большинство арабских жителей Израиля получило гражданство. Возмущение арабского населения было вызвано, скорее, попыткой юридического обоснования дискриминации.

Другие административные меры в значительно большей степени осложняли жизнь арабского населения. Принятый Временным государственным советом Декрет о законодательной, исполнительной и судебной власти уполномочил Министерство обороны использовать инструкции о чрезвычайном положении — установленные еще англичанами в 1945 году для борьбы с "еврейской подрывной деятельностью” — и на их основании объявлять целые районы страны зонами безопасности, находящимися под контролем военной администрации. Этот декрет был применен в отношении стратегически важных пограничных районов, где проживало большинство израильских арабов. Здесь армия взаимодействовала с правительственными органами управления после окончания Войны за независимость. Враждебность соседних стран, непрерывная инфильтрация на территорию Израиля вооруженных арабских банд сделали невозможным реализацию прежних заявлений сионистских лидеров о равноправии арабов в еврейском государстве. Приграничные зоны безопасности охватывали большую часть районов, заселенных арабами, и именно для управления этим сконцентрированным населением была учреждена военная администрация, которой предписывалось приложить все силы для обеспечения безопасности.

На практике военная администрация действовала с достаточной гибкостью и пониманием по отношению к арабскому населению, во всяком случае, она проявляла значительно большее сочувствие к своих подопечным, чем арабская военная администрация по ту сторону границы в своем обращении с еврейским меньшинством. Фактически, только одна чрезвычайная мера неукоснительно соблюдалась на протяжении многих лет: ограничение свободного передвижения между городами и деревнями.

Правительство заявило, что ограничения введены исключительно из соображений безопасности. Оно отмечало, что арабское меньшинство находится под постоянным воздействием враждебной пропаганды соседних арабских стран и тайно или открыто поддерживает сношения со своими родственниками за рубежом. Это утверждение соответствовало действительности, но возникал другой вопрос: насколько адекватны жесткие меры, предпринимаемые правительством в отношении израильских арабов, реальной угрозе, которую они создают безопасности государства? Этот вопрос задавали и арабские и еврейские общественные деятели, и он неоднократно поднимался в прессе и в Кнесете.

Вместе с тем, уже в середине пятидесятых годов появились признаки постепенного облегчения режима военной администрации. Ограничения на перемещение внутри зон безопасности ослаблялись. Военных, подозреваемых в превышении власти, предавали суду. Решения о депортации арабов, обвиняемых в подрывной деятельности, зачастую отклонялись Верховным судом, и хотя отношения между ним и военными трибуналами в середине пятидесятых годов еще не было четко определены, появилась тенденция рассматревать дела арабов, проживающих в зонах безопасности, в гражданских судах. Словом, казалось, что отмена режима военной администрации не за горами.

Введение военного режима сопровождалось сокрушительным кризисом в арабской экономике. Он был вызван не столько последствиями войны сколько израильской земельной политикой. В резолюции ООН о разделе Палестины было сказано: "В еврейском государстве не допускается экспроприация арабских земель, кроме как на общественные нужды… Во всех случаях экспроприации предварительно должна быть выплачена полная компенсация в размере, установленном Верховным судом”. Но уже в декабре 1948 г. Временное правительство выпустило первые постановления о покинутых землях и брошенном имуществе, целью которых было предотвратить возвращение недвижимости их хозяевам — арабским эмигрантам, оставившим страну во время или сразу же после Войны за независимость. Поначалу казалось, что эти постановления относятся только к той, большей части арабского населения, которая бежала через линии фронтов в соседние арабские страны. Такова, несомненно, была цель закона, принятого Кнесетом первого созыва в 1950 г. Он уполномачивал правительственного опекуна продать покинутые арабские земли и брошенные дома Земельному управлению. То, в свою очередь, имело право сдать землю и другое недвижимое имущество в аренду различным еврейским поселениям или, если речь шла о городских зданиях, отдельным лицам.

Однако в течение двух лет, прошедших с момента образования государства, выяснилось, что акты о брошенном имуществе санкционируют также конфискацию около 40 процентов земли, принадлежащей законным арабским жителям Израиля. Жертвами этой политики стали две категории жителей. Первую, меньшую, группу составляли арабские крестьяне, изгнанные из наиболее чувствительных районов в зонах безопасности — примерно 1500 человек. Тем, кто требовал компенсацию, предлагалось подождать, а затем им было обещаны альтернативные участки земли в других частях страны. В конечном итоге крестьяне получили такие участки, но часто лишь после нескольких лет ожидания, в течении которых они были вынуждены искать прибежище и заработок в хозяйствах своих сородичей. Во вторую группу экспроприируемых входили 20 тысяч палестинских арабов, которые покинули свои города и деревни после резолюции ООН о разделе, но не намеревались вовсе оставить еврейскую часть страны. В соответствии с декретом 1948 года, их имущество также считалось брошенным. Так, арабы, владевшие собственностью в Акко, Лоде, Рамле, Иерусалиме, считались оставившими свое имущество даже в том случае, если они поселились в окрестных деревнях.

Такая политика подвергалась жесткой критике со стороны еврейской общественности. Известный активист партии Мапай Моше Смилянский предупреждал в газете "Ха-арец” в ноябре 1949 года, что "когда-нибудь нам придется дать отчет за этот грабеж не только перед судом совести, но и перед судом закона”. Под растущим общественным давлением правительство назначило специальную комиссию для разбора арабских имущественных претензий. Были предприняты кое-какие меры. Но в целом правительственный опекун выпустил не более 209 сертификатов о возвращении земель их исконным владельцам. Недостаточность этих мер вызвала чувство стыда и негодования у многих членов Кнесета, принадлежавших к различным партиям. В ответ на это правительство согласилось в 1950 г. сделать ряд дополнительных изменений. Оно впервые обязало правительственного опекуна раскрыть источники его информации о брошенном имуществе и пересмотрело положение о статусе оставивших свою собственность, исключив тех арабов, которые жили на территориях, контролируемых еврейскими силами на 29 ноября 1947 г. (дата принятия ООН резолюции о разделе). Но поскольку лишь небольшая часть территории Израиля находилась в руках евреев в ноябре 1947 года, количество арабских жителей, выигравших от этой переформулировки было незначительным. Дополнительные изменения ограничили право опекуна конфисковывать коммерческие предприятия. Помимо этих предписаний, положение о брошенном имуществе не претерпело серьезных изменений.

Наконец, в 1953 году, в результате постепенной стабилизации государственной экономики, а также под давлением международного общественного мнения и критики внутри страны, правительство приняло впечатляющий Закон о приобретении земель. На практике он означал выдачу компенсации за 300 тысяч дунамов[13] земли, конфискованной у арабских граждан Израиля в целях обеспечения безопасности границ в период между 4 мая 1948 г. и 1 апреля 1952 г. Безземельные крестьяне имели право выбора между денежным возмещением и бессрочной арендой земельных участков, достаточных для прокорма их и их семей.

Арабское население испытывало и другие экономические трудности. В конце сороковых — начале пятидесятых годов общий упадок арабских деревень вынудил молодежь искать заработок на стороне. Прибывая в города, молодые люди быстро убеждались в том, что приличную работу им здесь не найти. Еврейское население испытывало к ним недоверие, Хистадрут, проникнутый сионистской идеологией в не меньшей степени, чем социалистической, долгие годы не хотел выступить в защиту арабского труда. Поэтому арабы вынуждены были удовлетворяться черной работой. Их зарплата и социальные условия всегда находились на низком уровне. Зачастую им приходилось затрачивать много времени и денег на дорогу из деревни к месту работы и обратно, так как домовладельцы Хайфы и Тель-Авива не хотели сдавать им жилье. Их общественная жизнь была скудна. Однако следует отметить, что во второй половине пятидесятых годов условия жизни арабского населения коренным образом улучшились.

Отсутствиве четко определенной политики в отношении арабского меньшинства было одновременно причиной и следствием межведомственной неразберихи. Три различных учреждения — Министерство полиции, Министерство обороны и отдел по делам арабов при канцелярии премьер-министра — занимались в основном вопросами безопасности. Другие министерства, включая министерства сельского хозяйства, внутренних дел, труда, просвещения и культуры, а также Министерство по делам религий старались прежде всего повысить уровень жизни арабского населения. Но в попытках осуществить свои благие намерения они сталкивались с непреодолимыми трудностями.

Наиболее типичными были проблемы, возникшие перед Министерством просвещения и культуры. Закон об обязательном образовании распространялся в равной мере и на еврейских и на арабских детей. Впервые были открыты школы во всех арабских поселениях, и в результате количество арабских начальных школ возросло с 59 в 1948 г. до 114 в 1956 г., учительский персонал увеличился с 250 до 846 человек, а число учащихся — с 10 тысяч до 27 тысяч, — и все это внутри значительно меньшего по сравнению с периодом мандата арабского населения. В то же время Министерство просвещения приложило все усилия, чтобы не задеть чувство национального достоинства арабов и не нарушить их национальных традиций. Преподавание велось на арабском языке, а иврит изучался лишь как дополнительный язык. Программа по литературе и истории по большей части была посвящена арабскому культурному наследию. Помимо основ израильского государственного устройства почти не уделялось внимания еврейской истории. Ничего похожего на сионистскую пропаганду никогда не появлялось на страницах арабских учебников. Однако от внимания арабских преподавателей не укрылся тот факт, что если в учебной программе мало места было уделено истории сионизма, то еще меньше места в ней уделялось арабскому национальному движению в Палестине и соседних странах. Творчество многих писателей, являющихся крупнейшими фигурами в арабском литературном мире, замалчивалось, если оно касалось идей панарабизма.

Механизм субсидирования школ и других общественных институтов часто также вызывал возмущение жителей арабских деревень. В период мандата английские власти, как правило, предоставляли коммунальные услуги за свой счет; в то время как израильское правительство ожидало от арабских местных органов самоуправления, что они будут действовать так же, как власти еврейские: то есть учредят налоги для удовлетворения коммунальных нужд, включая выплату зарплат учителям и покупку школьного оборудования. Когда выяснилось, что арабские местные советы не готовы взять на себя эту обузу, правительство было вынуждено ввести собственный подушный налог и обязать арабское население его выплачивать. Иногда протест против сбора этого налога принимал форму забастовок, и случалось, что полиции приходилось вмешиваться с целью подавления беспорядков. Часто за этими конфликтами между местными арабскими советами и израильским правительством скрывалась борьба за власть внутри арабской общины. На протяжении нескольких лет после основания государства Израиль власть в арабских деревнях по-прежнему принадлежала главам хамул — семейных кланов. Как правило, только они могли выдержать расходы на предвыборную кампанию. Патриархальная гегемония в местном управлении часто вызывала протест молодого поколения, выступавшего за проведение давно назревших социальных реформ. Неспособность серьезно изменить что-либо в этой традиционной системе толкала молодежь на конфронтацию с израильскими властями, которые в глазах арабов идентифицировались с местным руководством.

Тяжелым разочарованием стало для арабских националистов отсутствие политических рамок для выражения недовольства. Наиболее известные лидеры палестинского общества — и среди них кланы Хусейни и Нашашиби — первыми бежали из страны в 1948 г. Попытки израильских арабов учредить свои собственные партии поначалу не удавались — сказывалось недостаточное знакомство с политическим устройством демократической республики. Более того, у израильских арабов не было ни опытного политического руководства, которое могло бы помочь им советом, ни финансовой поддержки из партийных касс. Их собственные честолюбивые политики не могли опереться на армию, как это происходило в соседних арабских странах, или на влиятельные коммерческие круги, как в Ливане. Парадоксальным образом арабы оказались теперь во многом зависимыми от еврейских политических наставников. Первой отреагировала на эту новую ситуацию Израильская коммунистическая партия (Маки). Лишенные какого-либо влияния в период английского мандата, коммунисты теперь подчеркивали, что они являются единственной в Израиле несионистской партией, и поэтому только им по-настоящему дороги интересы арабов. Отказавшись от обсуждения марксистских теорий, руководство Маки, куда входили как евреи, так и арабы, сосредоточило свои усилия на критике режима военной администрации, государственной земельной политики и других мер израильского правительства. Поначалу коммунисты даже осмеливались требовать предоставления израильским арабам независимости, но несколько лет спустя они стали выступать за арабскую автономию внутри Израиля. Тем не менее, Маки не смогла привлечь большого количества арабских голосов.

Достижения Мапам в этой области были столь же незначительны. В начале 1949 г. эта левая рабочая партия, традиционно уделявшая большое внимание защите прав арабов, организовала и помогла утвердить сводный список арабских кандидатов, представленный на выборы в Кнесет первого созыва. Но когда этому списку не удалось добиться ни одного парламенского места, Мапам создала свою собственную арабскую секцию и в 1951 году даже предоставила арабскому кандидату одно из первых мест в своем партийном списке, тем самым гарантировав его избрание. Мапам развернула энергичную деятельность среди арабского населения. Контролируемые этой партией киббуцы превосходили друг друга в предложениях помощи и дружбы соседним арабским деревням. Мапам также открывала для арабов сельскохозяйственные школы, организовывала летние семинары и транспортные кооперативы, издавала арабскую литературу и устраивала встречи и дискуссии между арабской и еврейской интеллигенцией. И все-таки Мапам не могла отстаивать арабские требования столь же безоглядно, как коммунисты; не могла она предложить и такой финансовой поддержки, как правящая партия Мапай. Поэтому пропагандистские усилия Мапам не находили широкого отклика среди арабского населения.

Есть определенная ирония в том, что именно партия Мапай, ответственная за главные бедствия арабов, стала наиболее влиятельной политической силой в арабском секторе. Арабские избирательные списки, поддерживаемые этой доминирующей рабочей партией, носили впечатляющие названия, например: Демократический список арабов Израиля — его база находилась в Надерете (Назарете) и Галилее — или Партия развития и земледелия (опиралась на арабских жителей Западной Галилеи и друзов). Но каковы бы ни были названия этих списков, все кандидаты тщательно подбирались партией Мапай для своих целей, всегда соблюдалось равновесие между мусульманскими, христианскими и друзски-ми представителями. При формировании списков учитывались также интересы различных семейных кланов, и на первых местах часто оказывались главы влиятельных семей. Некоторые из арабских сторонников Мапай были попросту приспособленцами, которых занимали только престиж и личная выгода. Большая же часть исходила из трезвой оценки распределения власти и возможности источников материальной помощи для своих общин. В конце концов, только Мапай была в состоянии выполнить то, что обещала, другие партии могли, в лучшем случае, оказать моральную поддержку. Поэтому для того, чтобы заслужить благоволение Мапай, арабские кандидаты готовы были умерить свои требования, сосредоточиваясь в основном на экономических и социальных проблемах. Их избиратели, как правило, с пониманием относились к такой сдержанности, хорошо представляя себе истинное распределение политических сил.

Кроме того, оправившись от потрясений войны и смирившись со своим новым статусом в еврейском государстве, арабы довольно быстро включились в общенациональные избирательные кампании. Кроме 1949 г., когда лишь немногие израильские партии всерьез проводили предвыборную кампанию среди арабов, избирательная активность арабского населения всегда была выше, чем у евреев. Даже в 1949 г. 79,3 процента арабских избирателей приняли участие в голосовании.

Вместе с тем, эта активность ни в коей мере не свидетельствует об адаптации арабов к условиям израильского правления. Психологически граница с Иорданией для них не существовала. Переход за линию прекращения огня для встречи с родными и близкими был довольно частым явлением. Радиовещание и, позднее, телепередачи из соседних стран усиливали у израильских арабов чувство принадлежности к большому арабскому миру. Чем быстрее росли экономические возможности израильских арабов, тем (по классической схеме) сильнее тяготило их положение "граждан второго сорта”. В середине пятидесятых годов среди евреев было распространено мнение, что положение арабов в Израиле лучше, чем когда-либо, и несравнимо лучше, чем в других арабских странах. Объективно это было абсолютно верно, но сами арабы так не считали. Постоянно находясь под влиянием разговоров о демократии и гражданском равенстве, наблюдая реализацию этих принципов в еврейском обществе, израильские арабы склонны были сравнивать свое положение не с тем, что происходило в арабских странах за рубежом, а с положением своих еврейских соседей в Израиле.

За первые восемнадцать месяцев после провозглашения Декларации независимости в Израиль репатриировались 340 тысяч евреев. Они прибывали на пассажирских пароходах, на утлых суденышках, на самолетах и, в отдельных случаях, пробирались тайными тропами через границы с арабскими странами. Даже во время войны, когда само существование Израиля стояло под вопросом, поток иммигрантов не прекращался. В период мандата в среднем репатриировалось 18 тысяч человек в год. В первые три года существования государства этот показатель вырос до 18 тысяч в месяц. А в отдельные месяцы в страну прибывало до 30 тысяч евреев. В период с 15 мая 1948 г. по 30 июня 1953 г. еврейское население Израиля удвоилось.

Такого прироста населения в одной стране современная эпоха еще не знала. Этот людской поток привел бы в смятение правительства значительно более богатых государств, чем Израиль. Но, разумеется, руководители страны не могли поступить иначе, чем открыть ворота перед всеми евреями, где бы они не находились. Этот основной принцип сионизма был закреплен в Декларации независимости: "Государство Израиль будет открыто для репатриации и объединения в нем рассеянных по свету евреев”. Действительно, существование еврейского государства обретало смысл постольку, поскольку оно обеспечивало возможность переселиться в него всем, кто захочет покинуть диаспору. Эта идея нашла юридическое обоснование в Законе о возвращении 1950 г.

Но существовали и другие, не менее серьезные, причины для провозглашения "политики открытых дверей”. Правительство прекрасно понимало, что страна остро нуждается в человеческих ресурсах: для укрепления обороноспособности, для заселения стратегически важных пустынных районов, для обеспечения безопасности приграничных поселений, для создания современной экономики, без которой невозможно обеспечить населению западный уровень жизни. Именно эти причины (хотя открыто об этом не говорилось) заставили израильских лидеров пойти на риск практически неконтролируемой массовой иммиграции. Кроме того, многие еврейские общины в Азии и Африке подверглись после Войны за независимость серьезной опасности и заявили о своем желании немедленно переехать в Израиль. Потоки репатриантов следовали один за другим, государство не успевало разрешать связанные с их абсорбцией проблемы.

После образования государства Еврейское аген-ство и израильское правительство должны были незамедлительно позаботиться о еврейских беженцах, сконцентрированных в лагерях для перемещенных лиц в Германии, Австрии и Италии. В период с сентября 1948 г. по август 1949 г. в Европе закрылись 52 таких лагеря, и их обитатели-евреи были перевезены в Израиль. Тогда же англичане освободили 25 тысяч евреев, интернированных на Кипре. Почти в то же время начался массовый исход болгарского еврейства, а также выезд евреев из Турции и Югославии. С весны 1948 г. и до осени 1950 г. коммунистические режимы Польши и Румынии разрешали относительно свободную еврейскую эмиграцию. В конце концов, под давлением СССР, Варшава закрыла ворота в сентябре 1950 г., а Бухарест — в феврале 1952 г. Но к тому времени более 100 тысяч польских и 120 тысяч румынских евреев уже находились в Израиле. В следующие четыре года к ним прибавились еще 48 тысяч евреев из Восточной и Западной Европы.

Эти иммигранты, в большинстве своем, были далеки от сионистских идеалов. Беженцы, пережившие войну, погромы, преследования, лагеря смерти, часто сломленные физически и морально, они искали в Израиле прежде всего убежища и возможности спокойно дожить оставшиеся годы. У них просто не было сил для суровой жизни в приграничных сельских поселениях и для борьбы с израильской бюрократией. Трудности их абсорбции усугублялись еще и тем, что они столкнулись в лагерях для репатриантов с чуждыми им по ментальности выходцами из стран Востока.

Число евреев, живущих в исламских странах, достигло к 1939 г. 1 миллиона 700 тысяч человек. К этому времени ашкеназское еврейство насчитывало около 15 миллионов человек, и таким образом евреи Востока составляли лишь около 11 процентов всего еврейского населения в мире. К тому же, наиболее влиятельные еврейские центры находились на Западе, и поэтому нет ничего удивительного в том, что идеологи и первые лидеры сионистского движения оставили почти без внимания отдаленные и бедные районы Азии и Африки и даже ту немногочисленную группу восточных евреев, которые на протяжении столетий из мессианских или других побуждений были привязаны к Эрец-Исраэль.

Вплоть до начала второй мировой войны европейские евреи составляли большинство в ишуве, около 77 процентов. Катастрофа европейского еврейства коренным оразом изменила ситуацию. В результате нацистского геноцида удельный вес восточного еврейства в общем числе евреев в мире вырос вдвое, а среди потенциальных репатриантов выходцы из стран ислама составили 45 процентов. Только тогда сионистское руководство осознало ту роль, которую могут сыграть восточные евреи в строительстве еврейского государства.

Первыми начали прибывать в Эрец-Исраэль йеменские евреи. Еще в восьмидесятых годах прошлого века до них дошли слухи, что большое количество европейских евреев поселилось в Палестине, чтобы воплотить древнюю мечту. Возможно, эти рассказы были преувеличены, но, охваченные мессианским порывом, сотни семей покинули свои дома в Сане и направились в Святую землю. Они шли пешком до портов Ходейда или Джидда, оттуда на одномачтовых каботажных судах переправлялись через Красное море, по суше добирались до Александрии, затем по морю — до Яфо и оттуда уже попадали в Иерусалим. Треть из них погибла в пути. Тем не менее, поток не иссякал, и к 1914 г. не менее 7 400 йеменских евреев прибыли в Эрец-Исраэль. Тремя десятилетиями позже их общая численность, возросшая за счет иммиграции и естественного прироста, составляла около 40 тысяч человек. Это была бедная, может быть, самая бедная в ишуве община. Немногие работали на цитрусовых плантациях, некоторые занимались ремеслом. Большинство жили в трущобах и выполняли наиболее тяжелую и малооплачиваемую работу у хозяев-ашкеназов. Но никто не жаловался и не сетовал на судьбу — ведь они жили на Святой земле!

С образованием государства все оставшиеся в Йемене евреи обратили свои взоры к Сиону. Теперь уже речь шла не столько о мессианских надеждах, сколько о спасении жизни. Раздосадованные поражением арабских армий в Палестине и привлеченные возможностью легкой добычи, банды мусульман набросились на еврейские кварталы Саны и других городов, сея смерть и разрушение. Отъезд стал теперь вопросом жизни и смерти. Йеменские власти не препятствовали евреям, если те оставляли всю свою собственность королевской казне. Еврейское агентство, в свою очередь, достигло взаимопонимания с теми шейхами, чьи владения лежали между Йеменом и британским Аденом. За определенную сумму они согласились пропустить евреев через свои земли. По этому пустынному и труднопроходимому краю лежал путь йеменских евреев на юг, к побережью. К тому моменту, когда они прибывали в лагерь Джойнта под Аденом, они напоминали ходячие скелеты.

Морской путь через Красное море был теперь закрыт, поэтому Джойнт заключил договор с несколькими американскими авиакомпаниями для перевозки йеменских беженцев по воздуху. Операция получила название "Ковер-самолет”. Истощенных людей переправляли на американских самолетах — 200 человек за рейс. В разгар операции самолеты совершали по семь-восемь рейсов в сутки. Их маршрут проходил над Йеменом, но огибал другие арабские страны, так что пилот должен был следовать по узкому коридору без связи с землей, основываясь исключительно на показаниях приборов. Любая неполадка могла обернуться катастрофой. К сентябрю 1950 г. 47 тысяч человек, основная масса йеменского еврейства, вместе с 3 тысячами евреев Адена были перевезены в Израиль.

За эмиграцией йеменских евреев вскоре последовала превосходящая ее по размерам массовая репатриация евреев из Ирака. В Ираке находилась самая значительная, древняя и наиболее известная из восточных еврейских общин. В 1948 г. она насчитывала около 130 тысяч человек, ее корни восходили к еврейскому поселению, существовавшему в Вавилоне[14] еще до разрушеня Второго храма. В древности и в средние века эта община выделялась своим богатством и культурой. В период пробритан-ского режима короля Фейсала I иракское еврейство пережило новый расцвет. Евреи играли ключевую роль в экономике страны, и некоторые из них занимали важные государственные посты.

Первые признаки перемены к худшему появились в тридцатых годах с проникновением в Ирак немецких агентов и подъемом правого арабского национализма. Ксенофобия достигла апогея в 1941 г. во время восстания Рашида Али[15], когда толпа громила еврейские дома и магазины и количество раненых и убитых исчислялось сотнями. Хотя прогерманский режим был вскоре свергнут вторгшейся английской армией, евреи почувствовали всю непрочность своего положения. Возник небольшой поток эмиграции в Эрец-Исраэль, не прекращавшийся вплоть до создания государства Израиль. Но только во время Войны за независимость для иракского еврейства настал по-настоящему черный час. После введения чрезвычайного положения правительство начало организованное преследование евреев. Еврейские дома обыскивались и зачастую безжалостно разграблялись. Сотни евреев были арестованы и заключены в тюрьмы по обвинению в государственной измене. Евреев увольняли с государственных постов, еврейских врачей и фармацевтов отстраняли от работы, еврейских студентов исключали из университетов, еврейские банки закрывали, а еврейских торговцев лишали лицензий на импорт. Над общиной нависла угроза экономического краха.

С началом боев в Эрец-Исраэль эмиграция в Израиль была объявлена государственным преступлением. Тем не менее, правительство вскоре заинтересовалось возможностью прибрать к рукам принадлежащее евреям имущество. Поэтому в марте 1950 г. парламент дал официальное разрешение на выезд, при условии, что евреи, подающие прошение, откажутся от иракского гражданства. Для того, чтобы стимулировать эмиграцию, правительство уверило евреев, что оставляемые ими дома и предприятия будут законным образом реализованы и они в конечном итоге получат всю причитающуюся им сумму. Однако 10 марта 1951 г., на следующий день после окончания срока регистрации на выезд, иракские власти неожиданно объявили, что вся собственность и банковские вклады эмигрирующих евреев переходят во владение государства.

К этому моменту десятки тысяч иракских евреев уже подали прошение об эмиграции. Самой насущной проблемой стала проблема транспортировки. Сначала Еврейское агентство планировало переправить всех репатриантов морем из Басры в Эйлат. Этот план пришлось оставить из-за продолжающегося состояния войны между Ираком и Израилем и египетской блокады Тиранского пролива. Путь через Сирию и Ливан также был закрыт. В конце концов багдадский режим дал согласие на воздушную транспортировку, при условии, что самолеты не полетят прямо в Израиль, а сделают промежуточную посадку на Кипре. В мае 1950 г. в соответствии с этой договоренностью был налажен воздушный мост. Операцию назвали "Али-Баба”. К моменту ее завершения в декабре 1951 г. 113 тысяч иракских евреев были переправлены в Израиль. Позднее небольшие группы беженцев прибыли в страну через Иран, так что общее число иракских репатриантов достигло 121 тысячи человек. В 1955 г. в Ираке оставалось менее 4 тысяч евреев.

Волны эмиграции из Йемена и Ирака были только частью массового исхода евреев из мусульманских стран. Вскоре началась алия из Ливии, где евреи жили еще во времена Карфагена. В 1945 г. — по иронии судьбы именно во время английской оккупации — в Ливии вспыхнули антиеврейские беспорядки, в результате которых несколько сотен евреев были ранены и убиты и более тысячи еврейских домов и магазинов разграблены. Эта вспышка насилия была связана с ростом ливийского национализма, и события в Эрец-Исраэль лишь обострили ситуацию. В июне 1948 г. враждебные действия возобновились и привели к дополнительным жертвам среди евреев. К этому времени немногие местные евреи еще надеялись на то, что можно будет остаться в Ливии. К счастью для них, Еврейскому агентству удалось наладить прямое морское сообщение из Бенгази в Хайфу. В результате, к лету 1951 г. практически все ливийские евреи — около 30 тысяч человек — распродали за бесценок свое имущество и покинули страну. Они прибыли в Израиль совершенно нищими.

Еврейские общины в Сирии и Ливане имели столь же древнюю историю, как и община Ливии, но при этом они были значительно богаче и влиятельнее. Под властью французов евреи в этих странах занимали видные посты в гражданской администрации, и даже кратковременное правление режима Виши не подорвало их положения. Тем не менее, из стран Леванта евреи и христиане начали эмигрировать задолго до возникновения Израиля. С начала XX века до 1945 г. не менее 40 тысяч ливанцев и сирийцев эмигрировали в Европу, в Северную и Южную Америку, а также в Египет и Палестину. Что касается евреев, то возникновение суверенных арабских государств после второй мировой войны только стимулировало их эмиграцию. Так, в Сирии получение независимости сопровождалось вытеснением евреев из государственного аппарата и банковского дела, а также антисемитскими эксцессами. Но именно резолюция ООН о разделе Палестины стала началом конца сирийского еврейства, так же, как и всех других еврейских общин в арабском мире. После 1948 г. дамасские власти заморозили банковские вклады евреев, приостановили реализацию их собственности, а затем ввели в еврейских кварталах комендантский час. Многие евреи, к счастью, сумели пересечь границу с Ливаном и оттуда (при неофициальном попустительстве бейрутского правительства) пробрались в Израиль. В период с ноября 1947 г. по февраль 1949 г. 14 тысяч сирийских и ливанских евреев прибыли в Израиль.

Египетское еврейство отличалось от других ближневосточных общин славной многовековой историей и несколько менее драматичным ее завершением. Почти все 75 тысяч евреев, зарегистрированных египетской переписью 1948 г., считали себя "европейцами”, то есть интегральной частью той социальной и экономической элиты, в которую входили также 350 тысяч греков, 200 тысяч итальянцев и 40 тысяч англичан, французов и армян.

Первые проявления враждебности по отношению к евреям были связаны с формированием египетского национального движения, которое было направлено, в первую очередь, против англичан, а затем — и против других национальных меньшинств, доминировавших в египетской экономике. Что касается евреев, то враждебность к ним была, конечно же, усугублена палестинским вопросом. Так, после провозглашения государства Израиль несколько еврейских компаний в Египте были национализированы. Позднее египетское гражданство стало обязательным условием для занятия врачебной практикой и членства в хлопковой бирже. Эти меры повлекли за собой постепенное разрушение еврейской экономики в Египте.

Для многих тысяч египетских евреев эмиграция была самым логичным решением. Но не так просто было его реализовать. Хотя правительство и сняло запрет на эмиграцию в августе 1949 г., оно ввело различные штрафы, которые в конечном итоге приводили к такому же обнищанию еврейских эмигрантов, как в Ираке, Сирии и повсюду на Ближнем Востоке. Дома, домашний скот, предприятия — все это необходимо было спешно реализовать, и в большинстве случаев собственность евреев переходила к государству. 20 тысяч евреев, которым удалось бежать в ноябре 1949 г., были обнищавшими представителями когда-то могущественной буржуазии. Многие остались в Европе, чтобы попытаться начать все сначала, но в 1950 г. около 7 тысяч из них направились в Израиль. На некоторое время репатриация из Египта стала самой большой из всех волн алии.

Эмиграция евреев из Турции и Ирана не сопровождалась такими драконовскими мерами, как это было в других ближневосточных государствах. В 1948 г. в главных турецких городах жило 82 тысячи евреев. Под старым оттоманским режимом евреи пользовались всеми правами терпимого и даже покровительствуемого меньшинства. Только в двадцатые годы, под властью Кемаля Ататюрка[16] они стали испытывать последствия турецкого национализма. Тогда усилилось давление на евреев и на другие меньшинства, чтобы они переходили на турецкий язык, принимали турецкие имена, отдавали своих детей в турецкие школы и брали в свои коммерческие предприятия турецких партнеров. Во время второй мировой войны, когда турецкое правительство поддерживало настороженно-дружеские отношения с нацистской Германией, государственная политика по отношению к евреям стала явно антисемитской. Тяжелый налог на капитал, который был введен для всех национальных меньшинств в государстве, означал для турецких евреев экономическую катастрофу. Чувствуя себя неуютно в этой воинственной и суровой мусульманской стране, тысячи турецких евреев приветствовали рождение сионистского государства немедленным прошением о выезде. Правительство не чинило препятствий, и к 1950 г. 33 тысячи турецких евреев прибыли в Израиль.

Приблизительно по такой же схеме проходила эмиграция из Ирана. Здесь, как и в Ираке, находилась одна из самых древних еврейских общин на всем Ближнем Востоке, существовавшая еще во времена Второго храма. Тем не менее, во всей Азии и Африке вряд ли можно было найти более обездоленную еврейскую общину.

Еще в начале XX века несколько тысяч иранских евреев перебрались в Эрец-Исраэль. Однако большинство предпочитало дожидаться, когда в Палестине сложится более благоприятная экономическая ситуация. Многие сделали свой выбор после создания государства Израиль. Тегеран не возражал против еврейской эмиграции, и в период с мая 1948 г. по октябрь 1956 г. в Израиль прибыло 39 тысяч иранских евреев — около половины еврейского населения Ирана. Не все приехали без средств: были среди иммигрантов и немногочисленные коммерсанты с определенным капиталом. Но подавляющее большинство, так же, как большинство репатриантов из других исламских стран — Йемена, Ирака, Ливии, Алжира, Египта, Турции и маленьких, забытых общин в Афганистане, на Кавказе и в Китае, — не имело ни гроша за душой. Волны этих беженцев грозили захлестнуть молодую еврейскую республику, которая не справлялась с их элементарным устройством.

Иммиграция имела далеко идущие демографические последствия. В период 1948–1953 гг. в Израиль переселилось 7 процентов всех евреев мира, так что к концу 1953 г. здесь проживало 13 процентов мирового еврейства. За первые четыре года существования государства его население удвоилось, а к концу 1956 г. — утроилось, достигнув 1 миллиона 667 тысяч человек. При этом рост происходил в основном за счет эмиграции из стран ислама. В 1948 г. евреи европейского происхождения составляли 75 процентов населения Израиля; к 1961 г. этот показатель снизился до 55 процентов и продолжал падать в последующие годы. Это означало этническую революцию в стране, которую никто из ее руководителей не ожидал даже после Катастрофы. Вместо того, чтобы стать форпостом западного мира в Азии, Израиль сам стал частью Востока, и его облик стремительно левантизировался.

Небольшое еврейское государство было мало приспособлено к приему такого огромного потока иммигрантов. Поначалу многие репатрианты просто вселялись в покинутые арабами дома в Хайфе, Иерусалиме, Яфо, Цфате, Рамле, Лоде и в других городах и деревнях. Но вскоре этот резервуар пустующего жилья был исчерпан, а поток беженцев не иссякал. Тогда Еврейское агентство импортировало тысячи сборных "финских” домов. В это же время была основана государственная компания "Амидар” для строительства постоянного жилья с использованием как можно более дешевой технологии (например, сборки домов из производимых на месте бетонных блоков). Но все это занимало слишком много времени, а главное не было достаточно.

Между тем репатрианты все прибывали. Самым простым решением было строительство временных лагерей. В последние годы мандата Еврейское агентство размещало репатриантов во временных бараках возле Хайфы и Хедеры. В начале 1948 г. к ним прибавились импровизированные времянки в Раанане и Реховоте. Все это давало возможность предоставить кров еще 5 тысячам человек, что было совершенно несоизмеримо с темпами алии. Можно было бы использовать военные казармы, недавно оставленные британской армией, но по приказу из Лондона англичане перед уходом приводили покидаемое жилье в негодное состояние, так что уцелели только остовы зданий. Тем не менее и эти казармы были спешно отремонтированы и заселены евреями, освобожденными из английских лагерей на Кипре.

В этих обстоятельствах не было другого выхода, как строить палаточные городки. Вначале они возникли возле Хайфы, но вскоре оказались забиты до отказа, и Еврейское агентство было вынуждено разбивать лагеря для репатриантов повсюду: в других прибрежных городах, в "иерусалимском коридоре”, в Галилее, на севере Негева. Условия жизни везде были одинаковы: пища поставлялась из общей кухни, одежда — со склада Сохнута, импровизированные школы создавались правительством. И на фоне всего этого — безработица. С окончанием войны демобилизованные израильские солдаты вернулись на свои прежние места работы, и в течении ближайших двух лет для новые репатриантов оставалось мало возможностей найти себе применение вне лагерей.

Это было тяжелое время для новых репатриантов. Они жили в нищете и скученности — до 50 человек в одной палатке — на ничтожное месячное пособие. Их "жилища” протекали зимой и невыносимо раскалялись летом. Они были вырваны из своего привычного социального окружения, дети предоставлены сами себе. Смешение выходцев из Европы, Азии и Северной Африки, многие из которых теснились в одной палатке, было мучительным переживанием. В лагерях царила атмосфера морального разложения. К 1952 г. около 40 тысяч новых репатриантов, измученных и отчаявшихся, отказались от попыток начать новую жизнь в еврейском государстве. С помощью родственников за границей они уехали в Европу, Северную или Южную Америку или в страны Британского содружества. Немногие из них впоследствии вернулись.

Еще до этого израильское правительство и Еврейское агентство поняли, что психологический аспект проблемы абсорбции важен не меньше ее экономического аспекта. Вынужденное безделие столь же разрушительно, как и нищета. Могут пройти годы, прежде чем в стране создадутся более благоприятные условия и появится возможность полной занятости населения. Пока же следует позаботиться о том, чтобы иммигранты не слонялись бесцельно и могли сами себя прокормить. Осенью 1950 г. глава поселенческого отдела Сохнута Леви Эшкол пришел к выводу, что лагеря надо строить вблизи промышленных центров и сельских поселений. Теперь, когда бывшие солдаты уже устроены, возникший дизба-ланс может быть исправлен строительством поселков-спутников на окраинах крупных городов, где иммигранты смогут найти работу хотя бы на несколько часов в день. Эту идею стоило проверить.

Первые такие такие временные поселки — маабарот — располагались возле Тель-Авива. Жизнь здесь была не менее сурова, чем в палаточных лагерях. Бараки строились из дешевых материалов, и поэтому зимние дожди их затопляли, а летом они раскалялись на солнце; лишенные элементарных удобств, эти трущобы были сравнимы лишь с самыми бедными еврейскими кварталами в Иране или Йемене. И все же даже небольшие различия между этими поселками и палаточными лагерями имели принципиальное значение. Здесь можно было найти работу хотя бы на полдня. Вместо еды и одежды каждая семья получала денежное пособие от Еврейского агентства. Жители маабарот сами покупали себе провизию и сами готовили еду на примусах. Несмотря на все лишения, репатрианты, по крайней мере, получили возможность уединения и большую независимость. Для тех, кто жил в полной бездеятельности в палаточных лагерях, маабарот стали ощутимым шагом вперед.

Тем временем правительство учредило в этих новых поселках школы, детские сады, детские дома, синагоги и клубы и всячески поощряло жителей выбирать свои местные советы и принимать более активное участие в общественной жизни поселений. Многие репатрианты с готовностью откликнулись на эту инициативу. Каким бы ни было их экономическое положение — а оно было не менее тяжелым, чем раньше, — олим надеялись, что маабарот станут лишь временным этапом на пути их дальнейшей абсорбции в стране. Никто не рассчитывал оставаться в барачных поселках больше одного-двух месяцев. Но, как оказалось, переходный период обычно затягивался на один-два года, а иногда и дольше.

Судьба олим зависила в большей степени от политических решений лидеров страны, чем от их собственных усилий, скромных финансовых возможностей или родственных связей. Но под лидерами страны понималось далеко не только правительство. С самого начала было ясно, что суверенное государство должно нести полную ответственность за свою внутреннюю и внешнюю политику, и поэтому большая часть функций, исполнявшихся ранее Еврейским агентством, должна быть передана правительству. Вместе с тем, не было сомнения, что перегруженная государственными заботами администрация сама не сможет должным образом решить неотложную задачу абсорбции и расселения сотен тысяч репатриантов. И не только по финансовым, но и по моральным соображениям. Бремя абсорбции массовой алии не должно было целиком лечь на Израиль; его следовало хотя бы в какой-то мере разделить между евреями всего мира. Поэтому в период массовой иммиграции в первые годы существования государства Еврейское агентство, которое с 1929 г. занималось доставкой средств из-за рубежа, продолжало отвечать за транспортировку репатриантов в Израиль и удовлетворение их первых потребностей. Абсорбция вообще стала общим предприятием Еврейского агентства и правительства, при этом обе стороны участвовали в расходах на строительство жилья и сельскохозяйственных поселений. Это взаимодействие стало более согласованным в 1951–1952 гг., когда Леви Эшкол занимал одновременно посты министра сельского хозяйства и директора поселенческого отдела Сохнута. Таким же образом Еврейское агентство участвовало вместе с канцелярией премьер-министра и с министерствами строительства и внутренних дел в расселении репатриантов по всей стране.

Эта проблема тревожила руководство страны с самого рождения государства. Хотя бы потому, что концентрация евреев в трех главных центрах — Тель-Авиве, Хайфе и Иерусалиме (60 процентов еврейского населения проживало в этих городах в мае 1948 г.) — была экономической и социальной аномалией, которую следовало исправить. Более того, нельзя было медлить с заселением опустевших областей Негева и Галилеи. Только непрерывная цепь еврейских поселений могла заполнить вакуум, образовавшийся после бегства арабских жителей и предотвратить проникновение террористов из-за линий прекращения огня. Необходимо принять во внимание и тот факт, что в Израиле ощущался острый недостаток продуктов, и его сельскохозяйственный сектор нуждался в немедленном развитии. Интересно отметить, что традиционное сионистское стремление к земле, к сельскому труду сохранилось и в период независимости. Так, когда в правительстве дебатировался вопрос о том, во что необходимо в первую очередь вкладывать средства — в промышленность или сельское хозяйство, — руководство и в начале пятидесятых годов все еще отдавало предпочтение последнему.

Под влиянием всех этих экономических, социальных и стратегических факторов в 1950 г. комитет единого сельскохозяйственного планирования под руководством Леви Эшкола выработал программу развития, включавшую четырехгодичный план достижения самообеспечения продуктами питания. Некоторые рубежи, намеченные этим планом, так и не были достигнуты, но в первые годы существования государства руководство страны, озабоченное инфильтрацией арабов, угрозой нехватки продовольствия и несбалансированным "городским” характером общества, возлагало большие надежды на интенсивное развитие сельскохозяйственных поселений.

В земле, по крайней мере, после создания государства не был недостатка. Вместе с покинутыми арабскими участками вся свободная земля в Израиле перешла под совместное управление правительства и Еврейского национального фонда. Возможность практически бесплатного получения земли стала решающим фактором в привлечении репатриантов к сельскому хозяйству, особенно в удаленных и климатически неблагоприятных районах. В сущности, у них и не было другой альтернативы. Среди репатриантов, прибывших в эти годы, едва ли 1 процент владел какими-либо рабочими профессиями. Более 50 процентов не обладали никакими навыками в ремеслах или торговле.

Сравнительные статистические показатели развития киббуцов и мошавов свидетельствуют о недостатке халуцианского энтузиазма среди репатриантов. Восточные евреи, по большей части, не имели никакой сионистской индокринации. Киббуцная идеология их не занимала. К земле их могла привлечь только возможность получить независимость и доход для всей семьи. Однако условия жизни и труда в новых поселениях были поначалу достаточно тяжелыми. Подобно киббуцам, большая часть кооперативных фермерских хозяйств, основанных после 1948 г., располагалась возле покинутых арабских деревень, и поэтому первые мошавы повились прежде всего на узкой прибрежной равнине. Затем настала очередь горных областей "иерусалимского коридора” и наконец — северных и южных районов Израиля. Неказистые дома из бетонных блоков с небольшими участками земли ожидали репатриантов в этих новых поселках. Не меньше двух лет прошло, прежде чем были проведены ирригационные работы и проложены дороги, связывающие мошавы с ближайшими транспортными магистралями. В сезон дождей эти поселки были практически отрезаны. Часто в них не было электричества.

Понятно, что поселенцы не остались без помощи и совета. Еврейское агенство инвестировало средства для покупки семян и удобрений, для аренды тракторов и другой сельскохозяйственной техники. Сохнут также помогал определить, какие культуры лучше сажать, а урожай сбывался кооперативом "Тнува”, учрежденным Хистадрутом в 1927 г. В превые годы репатриантов снабжали быстросозревающими культурами, такими как помидоры, табак и т. п., реализация которых должна была принести немедленный доход. Но несмотря на государственную и общественную поддержку многие мошавники не могли выстоять в условиях периодических неурожаев, тяжелого климата и арабских набегов. Столкнувшись с непреодолимыми трудностями, некоторые съедали все запасы продовольствия, резали кур-несушек или продавали сельскохозяйственное оборудование. Выходцы из разных стран конфликтовали друг с другом. Многие фермеры подозревали консультантов и скупщиков урожая в обмане и подлогах. Скандалы сотрясали целые деревни. Иногда поселенцы просто уходили в города, побросав оборудование и не рассчитавшись с долгами.

Однако несмотря на отдельные неудачи, усилия по равитию сельского хозяйства и децентрализации населения принесли свои плоды. Правда, Тель-Авив, Хайфа и Иерусалим продолжали расти, но процентное отношение числа жителей этих городов к общему населению Израиля упало с 52 процентов в 1948 г. до 31 процента в 1957 г. К концу первого десятилетия своего существования государство обеспечивало себя основными молочными продуктами, птицей, овощами и фруктами.

Но какими бы впечатляющими не казались эти успехи, израильская экономическая инфраструктура в первые годы государственности оставалась совершенно неразвитой, в то время как население страны удвоилось, а его враги по-прежнему жажцали реванша.

Уникальная возможность развития частного сектора, представившаяся молодому государству, была упущена. Сотни еврейских предпринимателей из-за рубежа, посетившие Израиль, в порыве энтузиазма предложили основать заводы и компании. Однако большинство израильтян считало, что если американские и западноевропейские евреи были столь щедры на пожертовования, они проявят еще большее рвение, когда речь пойдет о капиталовложениях. То, что в деловых отношениях с Израилем, в отличии от филантропии, гостей будут интересовать вопросы рентабельности и прибылей, не бралось в расчет. Когда же, с некоторым опозданием, этот факт стал ясен, Кнесет принял в марте 1950 г. закон о поощрении капиталовложений, а затем ввел дополнительные налоговые льготы в надежде привлечь иностранный капитал. Однако эти меры не принесли золотого дождя. Впрочем, некоторые компании вложили свои средства в израильскую промышленность, но это была капля в море. Иностранные предприниматели поняли, что производительность труда в Израиле значительно ниже, чем в индустриально развитых странах Запада. Рабочие зачастую безответственно относились к оборудованию и сырью, противились введению новой технологии, опасаясь интенсификации производства. Хистадрут, между тем, брал под свою защиту всех, кроме абсолютно непригодных работников. Правительство также было виновато в сложившейся ситуации. Введенные им высокие налоги тормозили расширение производства.

К середине 1949 г. дефецит платежного баланса стал настолько острым, что министр финансов был вынужден просить общественные организации и частных импортеров использовать иностранные источники кредита на основании долгосрочных правительственных гарантий. Небольшие займы, полученные Еврейским агентством у скандинавских государств, Бельгии и Швейцарии, были привязаны к импорту товаров из этих стран. Эти и другие меры принесли некоторое облегчение, но в ноябре 1950 г. ситуация вновь обострилась, и правительство было вынуждено конфисковать все иностранные ценные бумаги, предназначенные для продажи за валюту. К тому же с 1949 г. инфляция стала расти угрожающими темпами, и Бен-Гурион поручил Дову Йосефу ввести строгие меры экономии. Иосеф, пользовавшийся всеобщим уважением бывший военный губернатор Иерусалима, был, несомненно, идеальной кандидатурой для выполнения этой неблагодарной задачи. Он немедленно составил жесткую программу рационирования продуктов и контроля над зарплатой и ценами. Это принесло ощутимые результаты. В период между апрелем 1949 г. и июлем 1950 г. индекс цен несколько снизился. Но вместе с тем дефляционные меры потребовали больших жертв от населения. Продукты распределялись по карточкам. Каждый житель получал в неделю по два яйца и небольшую порцию мяса. Одежда, обувь и другие потребительские товары также были нормированы. Возник серьезный дефицит продуктов, и возле магазинов и лавок выстраивались длинные очереди покупателей, желающих "отоварить” свои талоны; далеко не каждый день это удавалось сделать. Программа экономии 1949–1950 гг. предотвратила разрушительную инфляцию, но она также способствовала появлению черного рынка.

Зимой 1950–1951 гг., когда Дов Иосеф ввел всеобщее нормирование, жизнь стала невыносимой. Возмущенные частные торговцы немедленно закрыли свои магазины; а когда Иосеф усилил давление, еще больше сократив продуктовые пайки, недовольство населения вылилось в стихийные марши протеста рабочих и домохозяек. В конце концов Иосеф был снят со своего поста. Проблема снабжения и черного рынка была отсрочена, но не решена. Сельское хозяйство только на одну четверть удовлетворяло потребности населения. Промышленность находилась на еще более низком уровне. Импорт превышал экспорт в пять раз. Даже незначительное снижение закупок мяса и зарна привело бы к голоду. К тому же в начале 1951 г. заводы простаивали из-за нехватки сырья и перебоях в снабжении электроэнергией. Газеты выходили наполовину "похудевшими” из-за дефицита бумаги. Израильский фунт стремительно падал, в то время как Министерство финансов лихорадочно пыталось обеспечить свои казначейские билеты долгосрочными "правительственными земельными бонами” вместо твердой валюты. Тем временем цены черного рынка воцарились в экономике. Даже относительно состоятельные граждане стали зависеть от помощи родственников из-за границы. В армии солдаты занимались выращиванием овощей.

В феврале 1952 г. отчаявшееся правительство провозгласило "новую экономическую политику”. Бен-Гурион объявил, что расширение инфляционного кредита будет прекращено. Была приостановлена продажа казначейских векселей и проведена выборочная девальвация. Все банковские вклады были обложены принудительным заемом в размере 10 процентов. Осенью того же года в новое коалиционное правительство вошла партия Общих сионистов, выдвинувшая в качестве предварительного условия отмену рационирования продуктов и одежды. Впоследствии, когда ограничения были сняты, черный рынок постепенно исчез, появились стимулы для производства, наконец создались благоприятные условия для частных капиталовложений.

Признав, что неконтролируемая иммиграция является слишком тяжелым бременем для стараны, правительство приняло негласное решение временно ограничить репатриацию. Теперь только те евреи, которым угрожает опасность, могли немедленно переехать в Израиль. В результате этих мер, в 1953 г. экономика начала постепенно стабилизироваться. Вскоре после того, как стали поступать немецкие репарации, американские правительственные займы и пожертвования от зарубежных еврейских организаций, в народном хозяйстве наметился определенный рост.

Именно в годы массовой иммиграции и жестокого экономического кризиса стало ощутимо преобладание общественного сектора в экономике. Это было естественным следствием того, что еще во времена мандата Еврейский национальный фонд, Основной фонд (Керен ха-иесод), Еврейское агентство, Хис-традрут, Национальный комитет и другие общественные организации ишува брали на себя заботу о развитии еврейской экономики, обеспечении социальных нужд и культурных потребностей населения. После 1948 г., несмотря на то, что государственные функции перешли к правительству, эти общественные организации не только не сократили, но и расширили свою деятельность. У государства просто не хватало сил и средств для абсорбции массовой алии и обеспечения развития экономики. Кроме того, поскольку часть иностранных займов и субсидий добывались Еврейским агентством, Хистадрутом и другими общественными институтами, было понятно, что они же должны участвовать в распределении этих средств.

Хистадрут, в не меньшей степени, чем правительство, оказывал решающее влияние на развитие израильской экономики. Как уже указывалось, в период мандата он представлял собой нечто большее, чем федерацию профсоюзов. Он создал мощную финансово-промышленную империю, включающую предприятия индустрии, сельскохозяйственные и потребительские кооперативы, крупнейшие в стране банк, строительную и страховую компании, организовал самую большую в стране больничную кассу, с ее поликлиниками, больницами, санаториями и учебными заведениями для подготовки медсестер. Хистадрут владеет книгоиздательством и газетой, поддерживает научные институты, библиотеки, дома культуры, театры, клубы, спортивные организации. Являясь защитником интересов трудящихся, он в то же время является самым крупным в стране работодателем. В 1954 г. на его заводах и фабриках работало около 100 тысяч человек.

Собственно говоря, Хистадруту удалось создать автономную экономическую систему внутри национальной экономики. Даже если какой-нибудь частной компании удавалось отстоять свое место на внутреннем рынке, организованные профсоюзом забастовки зачастую вынуждали ее подчиниться диктату Хистадрута. На раннем этапе существования государства бывали случаи, когда местный или иностранный бизнесмен обнаруживал, что если он продаст Хистадруту контрольный пакет акций своего предприятия, то его дело пойдет в гору и он с легкостью сможет получить государственные субсидии или лицензию на импорт.

Конечно, Хистадрут не сводил свою деятельность к контролю над экономикой. Прежде всего он был защитником идей рабочего сионизма и социальной справедливости. Так, например, когда в результате массовой алии с Востока средний уровень образования израильских рабочих резко упал, подход Хистадрута выражался в том, что профессионально неподготовленные, даже безграмотные новые репатрианты получали такую же социальную защиту, как образованные ветераны из Европы.

С ростом иммиграции и увеличением числа предприятий, принимавших на работу только членов профсоюза, рабочие осознали, что их экономическое благосостояние находится в прямой зависимости от членства в Хистадруте. Действительно, целое десятилетие после 1948 г. профсоюзная федерация практически контролировала рынок рабочей силы. Со вступлением в Хистадрут десятков тысяч новых репатриантов, члены этой организации составляли в 1955 г. 35 процентов всей рабочей силы страны. С учетом жен и детей работников этот показатель достигал 75 процентов населения.

Однако о благоденствии рабочих заботились не только профсоюзы. Лидеры Мапай, входившие и в правительство и в Хистадрут, были товарищами по оружию; они часто сменяли друг друга на своих постах. Все вместе они рассматривали введение законодательства об охране труда и социальном обеспечении как один из важных государственных приоритетов. Так, в марте 1949 г. был принят закон, гарантирующий права рабочих на самоорганизацию и забастовки. Закон о национальном страховании 1954 г. предусматривал выплату пенсий, пособий инвалидам, безработным, а также роженицам, сиротам и лицам, лишившимся кормильца (в выплате соответствующих взносов должны были участвовать как работники, так и работодатели). Другие законодательные меры включали закон о рабочем времени и отдыхе, установивший 47-часовую рабочую неделю и 25 процентную надбавку за сверхурочные, закон об отпусках, гарантировавший двухнедельный оплачиваемый отпуск, и т. п. Это было всеобъемлющее трудовое законодательство, выражавшее идеи социалистического сионизма. Казалось, оно удовлетворяло основным критериям государства всеобщего благосостояния, и так его, как правило, и характеризовали западные обозреватели.

В действительности же этих мер было явно недостаточно. В государстве всеобщего благосостояния о социальных нуждах населения заботится в основном правительство, а средства изыскиваются путем прогрессивного налогообложения. Между тем в Израиле только начальное образование финансировалось государством, а расходы на здравоохранение и социальное страхование разделялись на добровольных договорных началах между работниками и работодателями. В этом отношении Израиль сильно уступал развитым западным странам и очень медленно продвигался по пути создания подлинного государства всеобщего благосостояния.

В 1952–1953 гг. репатриация значительно уменьшилась по сравнению с предыдущими четырьмя годами. Менее чем 36 тысяч олим прибыли в Израиль в этот период. Большое число европейских евреев не могли получить разрешения на выезд. Румыния, например, закрыла свои ворота в 1952 г., и вплоть до 1956 г. только немногие сумели выбраться оттуда. Пятидесятые годы ознаменовались новым витком "борьбы с сионизмом”, и сотни евреев были арестованы бухарестским режимом по сфабрикованным обвинениям. В 1950 г. прекратился выезд евреев из Польши. Тем временем в самом Израиле серьезные экономические трудности вынудили правительство и Еврейское агентство впервые ограничить иммиграцию и принимать только тех евреев, кому за рубежом угрожала ральная опасность. Если оставалась возможность абсорбировать еще какое-то количество репатриантов, то предпочтение отдавалось молодежи или высокопрофессиональным работникам и их семьям. Эта политика никогда не приобретала официального статуса, но ей следовали на практике.

Позднее, когда экономика стабилизировалась, алия постепенно вернулась к прежнему темпу, достигнув 18 тысяч человек в 1954 г., 37 тысяч в 1955 г., 56 тысяч в 1956 г. и 72 тысяч в 1957 г. На этот раз основной поток шел из Северной Африки, главным образом из Марокко.

В этой восьмимиллионной мусульманской стране берберов[17] еврейское население составляло 225 тысяч человек. На протяжении столетий до установления французского протектората в 1912 г. евреи имели статус "зимми” и страдали от многочисленных унизительных ограничений. Их экономическая деятельность была незначительна, а культурная жизнь почти совсем не развита. Хотя под французским протекторатом юридическое положение евреев улучшилось, они продолжали ютиться в зловонных кварталах Касабланки и других, меньших по размеру, городах, изолированные и от исламского большинства и от колониальной администрации. Они были чрезвычайно бедны, и в течении долгих лет и до и после возникновения государства Израиль американский Джойнт буквально спасал десятки тысяч марокканских евреев от голода.

Ко всему прочему набиравшее силу националистическое движение начала пятидесятых годов привело к настоящей войне между местными арабами и французскими поселенцами. Только в 1956 г. после длительных и кровопролитных столкновений было достигнуто соглашение, гарантировавшее Марокко независимость. Все это время евреи формально сохраняли нейтралитет, но в глубине души поддерживали французские власти. По правде говоря, у них были все основания опасаться берберского национализма: еще летом 1955 г. волна антиеврейских беспорядков прокатилась по маленьким городам страны. В результате в пятидесятые годы в Марокко были созданы израильские "центры репатриации”. Действуя через марокканскую сионистскую организацию, эти агентства в радужных тонах обрисовывали жизнь в еврейском государстве. Поначалу реакция на эту пропаганду была неоднозначна. Состоятельное меньшинство, те, кого израильтяне надеялись привлечь в первую очередь, оставались равнодушны к пропагандистской кампании сионистов. Более восприимчивыми оказались мелкие лавочники, ремесленники и рабочие. В ряде случаев целые еврейские деревни подавали прошение об эмиграции. Тем не менее, в 1952–1955 г. число олим редко превышало 5 тысяч человек в год. Выше мы уже говорили о том, что в этот период жесточайшей экономии израильское правительство фактически ввело мораторий на массовую иммиграцию.

В 1955 г., с активизацией марокканского националистического движения, поток эмигрантов увеличился. В последующие годы Еврейское агентство ассигновало большую часть своего бюджета на спасение всех марокканских евреев, как профессионально подготовленных, так и не имеющих никакой квалификации. В скором времени уже десятки тысяч евреев стремились покинуть Марокко. Вначале новый националистический режим был мало озабочен этой волной эмиграции. Лишь позднее, ощутив потерю значительной части национальной буржуазии, власти начали проявлять беспокойство. В 1957 г. были введены ограничения на вывоз капитала. Спустя два года, из солидарности с другими арабскими странами правительство Марокко прервало почтовое сообщение с Израилем. И наконец в 1960 г. марокканские власти прекратили выдачу паспортов евреям, которые подозревались в намерении эмигрировать в Израиль. К этому времени около 120 тысяч марокканских евреев уже отбыли в еврейское государство.

Новые репатрианты, выручившие за свое имущество ничтожные суммы, которых хватило лишь на несколько недель жизни в Израиле, были практически нищими. По сравнению с другими группами олим их образовательный уровень оказался одним из самых низких. Многие были просто неграмотны. Хотя среди евреев Магриба можно было встретить кожевников, сапожников или ювелиров, чаще всего они занимались мелочной торговлей или перепродажей старья. Как и десятки тысяч предшествовавших им репатриантов из других арабских стран, они стали экономической обузой для государства. Тем не менее, их следовало каким-то образом абсорбировать и трудоустроить.

В 1954 г., с ростом потока репатриантов из Марокко, Еврейское агентство разработало смелую программу абсорбции под девизом "С корабля — в деревню!”, которая должна была предотвратить размещение олим в убогих маабарот. Было очевидно, что ни при каких обстоятельствах нельзя позволить репатриантам вновь селиться в городских трущобах, откуда они недавно бежали. Следует немедленно переправить их в мошавы и города развития. Таким образом, 83 процента марокканских евреев, прибывших после 1954 г., были посланы в эти новые поселения. Некоторые из них располагались в удаленных северных районах, но большая часть находилась на юге, на краю пустыни Негев. Здесь были спешно возведены более 30 поселков, 27 из них предназначались для выходцев из Северной Африки. На этот раз удалось избежать наиболее серьезных просчетов первого периода массовой репатриации. Мошавы больше не размещались на изолированных, отдаленных друг от друга участках приграничных районов. Теперь они образовывали "кусты” по три-пять поселков, каждый из которых объединял от 80 до 100 фермерских дворов. В общинном центре располагались магазины, поликлиника, школа, почта и другие коммунальные службы, а также представительства Сохнута, сбытовых организаций и т. п. Новая программа помогала выстоять неокрепшим хозяйствам, которые не чувствовали себя брошенными на произвол судьбы. Кроме того, она содействовала решению социальных задач. С одной стороны, поселки заселялись репатриантами из какого-либо одного региона, с другой — в общинных центрах устанавливались неформальные, не санкционированные свыше связи между выходцами из разных стран.

Впрочем, лозунг "С корабля — в деревню!” не исчерпывал всех вариантов расселения иммигрантов из Северной Африки. В различных районах страны появились города развития. Здесь также удалось обойтись без бараков. Прибывавших в эти города марокканских евреев уже ожидали готовые дома. Каждая квартира была оборудована кухней и обставлена простой мебелью. Репатриантам предоставлялась возможность выкупить эти квартиры при помощи долгосрочной ссуды на выгодных условиях. И здесь к их услугам были все необходимые службы быта и социальные работники, помогавшие приспособиться к условиям новой жизни. Несмотря на ограниченные ресурсы, правительство и Еврейское агентство предпринимали все усилия для того, чтобы репатрианты закрепились на новых местах.

И хотя эта социальная программа не увенчалась полным успехом, тем не менее, к 1959 г. чуть больше половины североафриканских евреев (52 процента) остались в городах развития. Еще 24,8 процента жили в деревнях.

Хотя те трудности, с которыми сталкивались евреи из стран Магриба, были в определенной степени общими для всех выходцев из мусульманских государств, далеко не все восточные евреи реагировали на них одинаково. Например, 43 тысячи репатриантов из Ирана и Афганистана довольно безболезненно и быстро приспособились к израильской жизни. То же можно сказать и о 35 тысячах турецких, 23 тысячах ливийских, 36 тысячах египетских и 14 тысячах сирийских и ливанских евреев. Еще большую податливость и гибкость проявили йеменские репатрианты, прибывшие в 1948–1950 гг. Расценивая сам факт пребывания на Святой земле как дар свыше, они были готовы бороться с любыми трудностями. В результате йеменские евреи стали объектом всеобщего восхищения, которое, правда, не было свободно от патерналистского оттенка.

В то же время 120-тысячная иракская община совсем по-другому отнеслась к своему новому положению в Израиле. Составляя когда-то образованную элиту Багдада и Басры, иракские евреи считали себя своего рода аристократами, превосходящими по многим параметрам западное еврейство. Они энергично противились попыткам разместить их в моша-вах или городах развития. Только 3 процента из них стали фермерами. Разгневанные бездушным подходом правительственных бюрократов и чиновников Еврейского агентства, иракские евреи подняли голос протеста против этнических предубеждений. В июле 1951 г. они провели в Тель-Авиве массовую демонстрацию против "расовой дискриминации в еврейском государстве” — первую (но далеко не последнюю) акцию такого рода. Они протестовали против превращения их в граждан "второго сорта”. Если они занимали достойное положение в арабском государстве, разве они не заслуживают уважения в Израиле? Благодаря своему упорству и энергии иракские евреи в конечном итоге сумели найти подобающее место в израильской городской экономике. Это было то, чего они добились сами, а не то, что выбрали для них власти.

Более всего правительство стремилось поднять образовательный уровень детей репатриантов из стран Востока. Бесплатное обязательное образование для детей до 14 лет, казалось, решало эту проблему для десятков тысяч подростков, попадающих в эту возрастную категорию. Однако в пятидесятые годы израильская школьная система была еще неразвита. Наблюдалась острая нехватка учителей. В большинстве школ в барачных поселках, мошавах и городах развития учителями работали сами недавние репатрианты или восемнадцатилетние девушки-военнослужащие. И именно на них ложилась тяжелейшая задача не только передачи учебного материала, но и привития основных норм гигиены, дисциплины, пунктуальности и подобающего отношения к противоположному полу.

В среде подростков в не меньшей степени, чем в обществе взрослых, возникла своего рода сегрегация между выходцами из стран Европы и восточными евреями. Разделение школ по районам отражало распределение населения: "богатые” районы были населены европейцами, а в кварталах трущоб проживали олим из стран Востока. Замкнутые друг на друге, дети репатриантов испытывали серьезные трудности даже в обучении чтению. Их перенаселенные жилища не были приспособлены для эффективных домашних занятий, а их родители, конечно же, не могли им помочь. В этих обстоятельствах неудивительно, что они чувствовали глубокое разочарование, страдали от комплекса неполноценности и часто прогуливали занятия. Нежелание учиться в старших классах было особенно сильным, так как здесь надо было платить за обучение, и редкая семья выходцев из восточных стран была готова нести эти расходы.

Оставив школу, молодые люди, как правило, шли на биржу труда. Лишь немногие из них обладали какими-либо профессиональными навыками. Если они и находили работу, она плохо оплачивалась. Но большинство становилось безработными, и в этой среде уровень преступности был особенно высок. Так, в 1958 г. 80 процентов правонарушителей среди подростков составляли дети из восточных общин, более половины из них были марокканские евреи. Но на самом деле асоциальное поведение в североафриканской общине не было монополией молодежи. В период существования палаточных лагерей и барачных поселков в первые годы независимости выходцы из стран Магриба проявили себя как наиболее беспокойная категория репатриантов. Потребовалось несколько лет для того, чтобы истеблишмент наконец осознал серьезность назревавшего социального конфликта. Марокканские евреи, тем временем, задыхались от еле сдерживаемого гнева.

Подавленные страсти вырвались наружу 9 июля 1959 г. Все началось с безобразной трактирной драки в квартале Вади-Салиб, одного из беднейших районов бывшей арабской части Хайфы. Со своими ветхими домами и узкими извилистыми улочками, со своими переполненными одно- и двухкомнатными квартирами, выходящими на грязные дворы, Вади-Салиб ничем не отличался от классических ближневосточных кварталов бедноты. Почти все 15 тысяч его обитателей были выходцами из стран Востока, треть из них составляли марокканские евреи. Как только началась драка, появилась полиция. В произшедшем затем столкновении оказавший сопротивление полицейским пьяный марокканец получил огнестрельное ранение. Его немедленно доставили в больницу, где его состояние было охарактеризовано как серьезное, но не опасное для жизни. Тем не менее, быстро распространился слух, что он умер, став жертвой "жестокости полиции”.

На следующее утро огромная толпа марокканских евреев окружила полицейский участок в Вади-Са-либ, требуя "возмездия”. Вначале полиция не препятствовала демонстрантам, но когда начались беспорядки, вынуждена была применить силу. К вечеру толпа рассеялась, однако 13 полицейских и двое граждан получили ранения. 32 человека было арестовано. В нижней, наиболее бедной части города был причинен значительный ущерб имуществу: сожжены автомобили, разгромлены магазины и кафе; клубы Мапай и Хистадрута оказались полностью разграблены. Сообщения об этих беспорядках появились на первых страницах всех израильских газет. Стало совершенно ясно, что речь идет о своеобразном массовом акте протеста восточной общины, имеющем значительно более глубокую подоплеку, чем обычная пьяная драка.

Несколько дней спустя правительство назначило внепартийную комиссию для изучения причин беспорядков в Вади-Салиб. Ее заключения, опубликованные в августе, оказались довольно поверхностными. Комиссия не провела сколько-нибудь глубокого анализа тех условий, в которых жили репатрианты до и после своего прибытия в Израиль, не пожелала обратить внимание на факты бездушного отношения к выходцам из стран Востока со стороны чиновников биржи труда (возможно, они не выдерживали напряжения этой работы). Но вероятнее всего, что израильское общество переживало процесс крушения идеалов. С пятидесятых годов преуспеяние частенько обеспечивалось при помощи протекции. У старожилов необходимые связи были, а у недавних репатриантов — нет. Поэтому нередко последним доставалась черная работа, а их шансы пробиться наверх сводились к нулю.

С другой стороны, в докладе комиссии отмечалось, что с самого прибытия в Израиль североафриканцы пережили ряд психологических потрясений. В лагерях для репатриантов они столкнулись с почти полным размежеванием между "белыми” и "черными” евреями, а позднее они обнаружили, что такая же стена отчуждения существует в обществе в целом. Европейцы были явно озабочены опасностью левантизации. Они считали, что "отсталые” восточные евреи должны быть "реформированы”, "очищены от груза ориентализма”. Идея "реформировать примитивные общины”, преобразовать их по европейской модели стала основным направлением в израильской политике аккультации с самого начала массовой репатриации. Восточные евреи, естественно, были этим возмущены.

Доклад затрагивал и еще одну, не менее важную проблему. На протяжении десятилетий французского правления марокканские евреи страдали своего рода раздвоением личности. Евреи Магриба первыми восприняли многие элементы французской культуры или, по крайней мере, ее внешние черты. Они даже надеялись занять влиятельные посты во французской администрации и войти в колониальное французское общество. Эти надежды оказались тщетными, французы не были заинтересованы в сотрудничестве с местными евреями. Поэтому в Израиле марокканские евреи хотели получить то, чего они были лишены на родине. Вместо этого они обнаружили, что главенствующее положение в еврейском государстве занимают выходцы из стран Европы, а им отводится роль опекаемых "младших братьев”. Их чувство собственного достоинства было оскорблено и тем, что их переселили из городов в деревни — тогда как традиционное направление миграции евреев в Марокко было обратным — и предложили заниматься сельским хозяйством, которое в Северной Африке было уделом нищих феллахов. Не зная, какому из двух культурных компонентов — восточному или европейскому — отдать предпочтение, унижаемые в Марокко французами, а в Израиле — ашкеназскими приверженцами нового, западного порядка, марокканские евреи чувствовали себя глубоко оскорбленными. Это и привело к беспорядкам в Вади-Салиб и везде, где прорывалась накопленная обида.

Ограничившись этими проницательными замечаниями, комиссия не разработала никакой социальной программы на будущее. Тем не менее, стало ясно, что одной доброй воли недостаточно и требуется нечто большее, чем увеличение государственной социальной помощи и расходов на образование для репатриантов из мусульманских стран. Произошедшее в Вади-Салиб вынудило признать, что в еврейском государстве незаметно сформировалось "два Израиля”. Теперь власти осознали, что если они хотят сохранить жизнеспособность страны, они должны добиться примирения между "западом” и "востоком”.

Этот зарождавшийся социальный конфликт был в какой-то степени смягчен впечатляющим подъемом национальной экономики, связанным в определенной степени с "новой экономической политикой”, провозглашенной в 1952 г. Расширялось производство, платежный баланс улучшился, а вздымавшаяся волна инфляции была сбита до контролируемых 7 процентов в год. Однако еще большее значение имел приток новых иностранных капиталовложений. Действительно, мало нашлось бы других стран, где предпринимались такие интенсивные усилия по мобилизации финансовых ресурсов за рубежом. Этим занимались министр финансов, министр промышленности и торговли и высокопоставленные чиновники других министерств. Сотрудники Еврейского агентства, Хистадрута, частные предприниматели и многие политические деятели большую часть своего времени посвящали выколачиванию средств за границей.

Некоторые израильские специалисты скептически относились к этой кампании и предупреждали о возможности резкого спада в экономике, базирующейся не на национальных ресурсах, а на вливаниях из-за рубежа, стабильность которых никак не гарантирована. Они призывали разумно расходовать эти средства, вкладывая их в производство и ограничивая потребление. В соответствии с общепринятой концепцией следовало замедлить экономический рост и даже снизить уровень иммиграции.

Однако этот ортодоксальный подход был отвергнут. Еврейское государство не могло руководствоваться исключительно экономическими соображениями, когда речь шла об обеспечении национальной безопасности, абсорбции репатриантов и решении проблемы всеобщего образования. Положение олим из восточных стран было настолько тяжелым, что только качественное изменение их жизненного уровня могло превратить их в полноценных граждан. Достижение этой цели требовало увеличить, а не уменьшить государственные расходы; просить большую, а не меньшую помощь из-за рубежа. Поэтому правительство направляло все новых и новых эмиссаров в богатые страны Запада, особенно в США.

Однако в конечном счете финансовая поддержка мирового еврейства оказалась даже более значительной, чем американские правительственные займы. В первые годы независимости помощь из диаспоры носила характер частной благотворительности. Наиболее крупные пожертвования были сделаны Еврейскому университету в Иерусалиме, Институту им. Вейцмана[18], Техниону[19], больнице Хадаса[20] и другим менее известным учреждениям.

Не менее значительные суммы стали поступать осенью 1952 г. из Германии: репарации и выплаты израильским гражданам, пострадавшим от нацистских преследований.

Таким образом, в первое десятилетие существования государства только одна двенадцатая часть национальных валютных расходов покрывалась "собственными” доходами. Остальное выплачивалось из американских, немецких и других зарубежных источников. В пятидесятые годы мировое еврейство покрывало 59 процентов дефицита платежного баланса Израиля, правительство Соединенных Штатов — 12 процентов и Западная Германия — 29 процентов. Эта поддержка буквально спасла израильскую экономику, позволив государству бросить все силы на решение проблем безопасности и абсорбции репатриантов. Более того, воодушевленный иностранной помощью, Израиль сумел добиться значительного роста своих собственных ресурсов, и в середине пятидесятых годов среднегодовой показатель роста валового национального продукта достиг 8,7 процента. Несмотря на непосильное бремя иммиграции и оборонных расходов валовой национальный продукт вырос за первые десять лет независимости на 74 процента.

Однако народ Израиля сознавал, что за прогресс заплачена высокая цена. Раны от испытаний абсорбции еще не затянулись. От них страдали не только новые репатрианты, но и коренные израильтяне, и старожилы. Выходцев из Европы и Северной Америки коробила левантизация страны. Эгалитаристские идеалы старого ишува были поколеблены. Молодые сабры покидали киббуцы и приграничные поселения и направлялись в большие города, соперничая с иммигрантами в поисках более легкой жизни и новых перспектив.

Они не считали, что поступают непатриотично. С достижением независимости страстный сионизм казался уже чем-то устаревшим. Отныне существует правительство и бюрократический аппарат, и они берут на себя заботу о репатриантах, обучают их детей, обеспечивают молодые поселения оплачиваемыми инструкторами, техникой и т. п. В упорядоченном обществе законодательных актов и официальных распоряжений, в обществе, где существует дифференциация между истеблишментом и широкими слоями населения, между "отсталыми” выходцами из мусульманских стран и "прогрессивными” европейцами, аскетизм и энтузиазм периода халуцим выглядели анахронизмом. Однако на самом деле израильское общество не утратило прежних идеалов. И это в полной мере проявлялось в те моменты, когда существованию страны угрожала опасность.

Преамбулы соглашений о перемирии, заключенных на Родосе, вселяли оптимизм и надежду. В них отмечалось, что эти договоры являются первым этапом перехода от прекращения огня к постоянному миру, выражалась поддержка резолюции Совета Безопасности ООН о запрете применения силы и признавались права Израиля и арабских государств на мир и безопасность. Но для израильских руководителей будущая политика диктовалась не громкими заверениями, а сознанием реальной уязвимости еврейского государства. Со стратегической точки зрения положение Израиля было ужасным. Территория новорожденной республики составляла менее 8 тысяч квадратных миль. Три четверти населения были сосредоточены на прибрежной полосе между Хайфой и Тель-Авивом и в узком "иерусалимском коридоре”. За исключением немногочисленных разбросанных поселений в пустыне Негев, ни один еврейский населенный пункт не отстоял от арабской границы более чем на 18 миль. Линия прекращения огня с Иорданией местами проходила всего лишь в 9 милях от побережья Средиземного моря. "Иерусалимский коридор” в некоторых местах сужался до 10 миль, а израильский сектор Иерусалима с трех сторон был окружен хашимитскими войсками. С Голанских высот сирийские орудия могли обстреливать сельские поселения восточной Галилеи. И в доверешение всего египтяне могли перекрыть доступ к Эйлату, южным морским воротам Израиля в Азию и Африку. Короче говоря, вся страна была приграничной зоной, — единственное в мире не островное государство, до которого можно было добраться только морем (или по воздуху).

Демографические ресурсы Израиля были очень ограничены. Население окружающих арабских стран превышало израильское население в 40 раз, а численность личного состава арабских армий была в 8 раз больше аналогичного показателя в Израиле. В отношениях со своими арабскими соседями Израиль не мог полагаться даже на соглашения о прекращении огня. Показательно, что за первые десять лет существования Израиля в арабских странах произошло около двадцати переворотов, и почти все они были произведены военными хунтами. Ни один из этих режимов не осмеливался занять менее враждебную позицию по отношению к Израилю из боязни потерять общественную поддержку. Это была даже не враждебность, а тотальная ненависть. Арабы не ограничивались претензиями на какую-то часть израильской территории. Их намерения были однозначны: полное уничтожение "сионистской раковой опухоли на теле Палестины”.

Проблема безопасности не ограничивалась для Израиля нехваткой оперативного простора, оружия и недостатком людских ресурсов. Еврейское государство было фактически предоставлено само себе — не имело ни союзников, ни покровителей. Израиль был единственной страной на Ближнем Востоке, которая не входила ни в какой военный блок или политический союз. Те дипломатические связи, которые установились у Израиля в этот период, были совершенно недостаточны. Конечно, первый израильский министр иностранных дел Моше Шарет, соратник Бен-Гуриона еще со времен Второй алии, обладал необыкновенным обаянием и сверхъестественными лингвистическими способностями. Его ближайшие сотрудники Реувен Шилоах[21]и Вальтер Эйтан[22] также были людьми уникальной целеустремленности и больших талантов. Но их персонал был крайне немногочисленным. Даже в 1967 г., после двадцати лет независимости, только восемь израильских дипломатических представительств за рубежом насчитывали десять и более сотрудников.

Уязвимость государства стала "идеей фикс” израильского руководства. Впрочем, благодаря такой экстремальной ситуации правительство могло сохранять за собой почти полную свободу действий во внешней политике. Несмотря на еженедельные совещания парламентской комиссии по иностранным делам, право принятия решений в этой области оставалось за кабинетом.

Соглашения о прекращении огня явились, между тем, только началом международных усилий по урегулированию арабо-израильского конфликта, предпринимаемых под покровительством ООН. В соответствии с резолюцией Генеральной Ассамблеи от 11 декабря 1948 г. была учреждена так называемая "комиссия примирения” (см. т.2, с.369), перед которой ставились три задачи: достижение обязывающего мирного договора между Израилем и его арабскими противниками; содействие принятию мер по возвращению палестинских беженцев; разработка системы постоянного международного правления в Иерусалиме. В конечном итоге комиссия не справилась ни с одной из этих задач. Еще того хуже, своими непродуманными действиями она лишила какой-либо перспективы существующее перемирие. Эта комиссия, несомненно, могла бы быть полезна если бы, например, она сразу же наладила прямые контакты между израильтянами и представителями отдельных арабских государств. Вместо этого три члена комиссии, назначенные Турцией, Францией и Соединенными Штатами, действовали с осторожностью, похожей на летаргический сон. Потратив три месяца на неторопливую и плохо организованную поездку по странам Ближнего Востока, они прибыли в Лозанну — постоянное место заседаний комиссии — только в апреле 1949 г. Более того, уже находясь в этом швейцарском городе, комиссия совершила роковую ошибку, позволив представителям различных арабских государств участвовать в переговорах единым блоком, а не раздельно. При такой раскладке ни один арабский посланец не рискнул проявить умеренный подход. И даже в тех редких случаях, когда предпринимались усилия свести две стороны вместе, арабы поначалу вообще отказывались находиться в одном помещении с евреями.

Что же касается самих членов комиссии, то они были единодушны только в том, что арабо-израильское соглашение не должно нанести ущерб интересам их собственных государств. Так, например, Франция старалась ослабить влияние Абдаллы, ставленника англичан. Поэтому на раннем этапе переговоров в Лозанне представитель Франции открыто поддерживал сирийскую делегацию. В свою очередь, турецкий делегат, разделяя опасения своего правительства в отношении советского империализма и намереваясь заключить военный союз с арабскими государствами, не скрывал своей проарабской позиции. Представитель Соединенных Штатов полностью поддерживал официальную политику Лиги арабских стран[23] в отношении Иерусалима и беженцев и требовал от израильтян далеко идущих уступок. Такой подход подрывал позиции как Израиля, так и более умеренных арабских государств.

В любом случае, и без вмешательства великих держав было ясно, что между арабами и евреями существуют достаточно серьезные разногласия, которые предстояло разрешить. Об этом свидетельствовало и то единственное и весьма спорное достижение, которого добилась комиссия примирения в Лозанне. В ходе челночных контактов с делегациями членам комиссии наконец удалось выработать документы, которые были приняты всеми сторонами 12 мая 1949 г. В преамбуле к ним говорилось:

Действующая от имени ООН Палестинская комиссия примирения, стремясь как можно скорее достичь целей, поставленных резолюцией Генеральной Ассамблеи от 11 декабря 1948 г. в отношении беженцев, защиты их прав и охраны их собственности, а также территориальных и других вопросов, предложила делегациям арабских стран и делегации Израиля принять прилагаемый к сему рабочий документ в качестве базы для переговоров с комиссией.

Упомянутый "рабочий документ” являлся картой раздела Палестины согласно решению Генеральной Ассамблеи ООН от 29 ноября 1947 г. Фактически протоколы переговоров комиссии представляли собой не договор между Израилем и арабскими государствами, а только согласие на ведение дискуссий и переговоров. Карта раздела 1947 г. должна была стать основой таких переговоров, так как на момент подписания протоколов, когда еще не было достигнуто соглашение о прекращении огня между Сирией и Израилем, в распоряжении ООН находился только этот документ. Тем не менее, когда комиссии не удалось добиться сближения израильской и арабской позиций, арабская сторона выдвинула в качестве предварительного условия урегулирования требование о возвращении к границам, установленным резолюцией о разделе 1947 г. Для обоснования такой позиции арабские страны обычно ссылались на лозаннские протоколы как на обязательство Израиля признать эти границы. Израильтяне решительно отвергали такую интерпретацию, заявляя, что соглашения о прекращении огня с арабскими странами аннулировали границы, установленные в резолюции о разделе Палестины.

Не менее острые и принципиальные разногласия существовали по вопросу о Иерусалиме. Палестинская комиссия примирения считала своей обязанностью разработать международную опекунскую систему управления святым городом, предусмотренную резолюцией 1947 г. Однако еще задолго до окончания английского мандата, с усилением боев в Иерусалиме, стало ясно, что интернационализация города невозможна. За день до окончательной эвакуации английских войск из Палестины Генеральная Ассамблея фактически признала идею международной опеки нереализуемой и отказалась от нее. Во время боев международное сообщество предпочло передать вопрос о статусе Иерусалима на рассмотре-ниє графу Бернадоту. Однако к тому времени, как этот посредник ООН прибыл на арену конфликта, Арабский легион захватил Старый город, а большая часть нового Иерусалима оказалась в руках евреев. Вскоре, когда первое соглашение о прекращении огня вступило в силу, Бернадот решил, что статус "corpus separatum” для Иерусалима потерял свою актуальность. Выше говорилось (см. т.2, с.343), что он предложил вместо этого присоединить весь город к Трансиордании. Члены Лиги арабских стран, естественно, отвергли это предложение, так как Иерусалим тогда становился безраздельной собственностью хашимитской династии, а арабские правительства вовсе не были заинтересованы в таком успехе Абдаллы. Не были заинтересованы в этом и израильтяне. Они выдержали тяжелейшую блокаду, но не покинули новый город. Передать его теперь Трансиордании казалось немыслимым.

С возобновлением боевых действий в июле 1948 г. Бернадот наконец осознал произошедшие изменения и выступил с альтернативным предложением, которое предусматривало демилитаризацию города, но оставляло за оккупационными силами право управления им. Считалось, что Израиль и Трансиордания согласны, по крайней мере, сесть за стол переговоров. Однако другие арабские страны к этому не были готовы. Поэтому 29 июля Совет по опеке ООН решил отложить на неопределенный срок все дебаты о статусе Иерусалима. Вследствие этого, в тот же самый день израильский министр иностранных дел Шарет заявил, что арабская агрессия в Палестине освободила его правительство от обязательства следовать резолюции ООН о разделе. Шарет намекнул, что он намеревается вскоре потребовать присоединения нового города к еврейскому государству. Это намерение стало явным 2 февраля 1949 г., когда Бен Гурион официально объявил, что контролируемая Израилем часть Иерусалима не будет больше рассматриваться как "оккупированная территория”. В соответствии с этим военное правление в западном Иерусалиме было отменено. 1 марта Трансиордания и Израиль подписали соглашение о демаркации линий прекращения огня в Иерусалиме, и в тот же день хашимистское правительство заменило режим военного правления в своей части города на гражданскую администрацию.

Остальные арабские государства с беспокойством наблюдали за развитием событий. Чтобы предотвратить превращение Иерусалима в столицу Израиля, они объявили Палестинской комиссии примирения, что теперь они согласны принять план интернационализации города. Озадаченный этим внезапным проявлением умеренности с арабской стороны, Бен-Гурион, в свою очередь, заявил о готовности установить статус "corpus separatum” — однако не в отношении еврейского нового города, а в отношении святых мест. Впрочем, этот жест не произвел особого впечатления, так как из тридцати основных святых мест, обозначенных на карте резолюции ООН о разделе, только две христианские церкви и две мусульманские мечети располагались в западном Иерусалиме. Все остальные находились в Старом городе и его окрестностях, а также в близлежащем Бет-Лехеме.

Не сумев преодолеть сопротивление израильтян и иорданцев, комиссия приняла 1 сентября 1949 г. компромиссный план. Он предусматривал установление постоянного режима международного правления в Иерусалиме и окрестностях, при этом сам город разделялся на две зоны — арабскую и еврейскую, — соответствующие иорданскому и израильскому секторам. В каждой зоне местные власти будут ответственны за решение муниципальных вопросов, а комиссар ООН должен будет обеспечивать защиту святых мест и предотвращение всякой иммиграции, которая "может нарушить существующий демографический баланс в районе Иерусалима”.

Реакция евреев и арабов на этот план была одинаково отрицательна. Израильтяне отказались даже обсудить его. Абдалла заявил, что Иерусалим может быть интернационализирован только через его труп. И действительно, к концу ноября, когда Генеральная Ассамблея приступила к обсуждению этого плана, представители Абдаллы уже вели секретные переговоры с Израилем о фактическом разделе города. Таким образом, пока в ООН происходили бесплодные дебаты, израильтяне и иорданцы оперативно и прагматично определяли будущее Иерусалима.

На международной арене католические государства, как правило, поддерживали политику Ватикана, направленную на интернационализацию Иерусалима. Папская курия не проявляла особого интереса к политическому будущему святого города все время, пока казалось очевидным, что он останется в пределах исламского государства. Но как только западный Иерусалим стал частью и вероятной столицей еврейской республики, папские власти объявили о своей поддержке идеи "corpus separatum”. В католическом мире поднялась интенсивная антииз-раильская пропагандистская кампания. Трансиордания вообще не упоминалась в этой кампании, хотя именно войска Абдаллы контролировали подавляющее большинство святых мест в Иерусалиме.

Позиция Ватикана отражала представления об изменении мистической атмосферы Иерусалима под израильским правлением. В руках евреев этот город вряд ли привлечет достаточно большое христианское население, которое способствовало бы продвижению папских интересов на Ближнем Востоке. Предложенная Израилем интернационализация святых мест также не удовлетворяла Ватикан. На протяжении столетий католическая церковь соперничала с православной в святом городе. Представители восточных и других некатолических христианских конфессий, как правило, численно превосходили здесь католиков. С другой стороны, в ООН некатолики не имели своего представительства, в то время как католическая церковь была представлена целой группой делегаций. Обладая такими дипломатическими возможностями увеличить свое влияние в святом городе, католики понимали, что необходимо всеми силами способствовать расширению роли ООН в определении судьбы Иерусалима. Именно этими соображениями руководствовался папа Пий XII в своей второй энциклике о Палестине — Redemptoris Nostri, — выпущенной 15 апреля 1949 г., которая предписывала каждому католику предпринять все усилия для полной интернационализации Иерусалима.

Когда 9 декабря 1949 г. дело дошло до голосования, Генеральная Ассамблея отклонила большинством голосов шведскую резолюцию о "функциональной” интренационализации, то есть о сведении полномочий ООН к контролю над святыми местами. Вместо этого было принято решение о полной интернационализации Иерусалима в соответствии с резолюцией о разделе Палестины. Интересно отметить, что советский блок, стремясь подорвать позиции Абдаллы (и его английских покровителей), выступил вместе с католическими делегациями в поддержку этого проекта. Реакция Израиля на голосование в ООН была быстрой и решительной. 13 декабря Кнесет единогласно утвердил предложение Бен Гуриона о переводе органов законодательной власти в Иерусалим, а 1 января и все израильское правительство переместилось в новый город, за исключением министерств обороны, полиции и внутренних дел (два последних были переведены туда позднее). В тот же день, по другую сторону границы, Абдалла выпустил указ о распространении трансиорданской юрисдикции на все население западного берега реки Иордан, включая жителей арабской части Иерусалима. В апреле он решился даже переименовать свое государство в Хашимитское королевство Иордания. Спустя несколько месяцев Москва объявила, что она перестает поддерживать план интернационализации Иерусалима, так как ни арабское, ни еврейское население города не готово его принять (к этому времени Советы уже достигли своей цели посеять раздор между Иорданией и Великобританией). На последующих сессиях ООН альтернативные предложения территориальной и "функциональной” интернационализации не получили поддержки большинства, и с тех пор вопрос о Иерусалиме постепенно потерял свою политическую актуальность.

Израильское правительство, между тем, не ограничилось переездом в Иерусалим. 23 января 1950 г. Кнесет торжественно провозгласил, что святой город всегда был и остается столицей еврейского государства. Три с половиной года спустя, в июле 1953 г. министр иностранных дел объявил, что с этих пор дипломаты должны будут вручать свои верительные грамоты в Иерусалиме. После некоторых колебаний английский и американский послы приняли это условие и вручили свои верительные грамоты президенту Израиля в его иерусалимской резиденции. За ними последовали представительства других государств. К 1957 г. около 40 процентов дипломатических представительств в Израиле имели резиденции в Иерусалиме (следует отметить, что среди них большинство составляли латиноамериканские посольства). Израильское правительство, вкладывая огромные средства в развитие города и размещая в нем десятки тысяч иммигрантов, в то же время строго соблюдало данные им обещания об охране святых мест. Был гарантирован свободный доступ ко всем христианским и мусульманским святыням. По другую сторону границы, в Иордании, такая же защита обеспечивалась христианским святыням. Иначе обстояло дело с еврейскими святыми местами, оказавшимися под арабским контролем. Например, израильско-иорданское соглашение о прекращении огня гарантировало свободный доступ евреев к Стене плача. Тем не менее, хашимитские власти не выполнили этого обязательства. В более поздние годы по еврейскому кладбищу на Масличной горе была проложена дорога, а надгробные плиты использовались для мощения плацев в военных лагерях.

Одно из самых важных положений резолюции Генеральной Ассамблеи ООН от 11 декабря 1948 г. содержалось в одиннадцатом параграфе. В нем указывалось, что "беженцам, стремящимся вернуться в свои дома и жить в мире со своими соседями”, должно быть позволено это сделать и что "за потерю имущества или нанесенный ему ущерб (также и тем, кто решит не возвращаться на родину) должна быть выплачена компенсация в размере, определенном правительствами или другими полномочными органами”. Так международное сообщество предлагало решить одну из самых мучительных проблем арабоизраильского конфликта — проблему палестинских беженцев. Данные об их численности разнились. По израильской оценке, за границей оказалось 539 тысяч человек. По предварительным данным ООН на 1950 г., этот показатель был на 100 тысяч больше. Резолюция также призывала Израиль и арабские страны немедленно приступить к мирным переговорам, чтобы позволить беженцам как можно скорее вернуться в свои дома. Но хотя это положение казалось логичным и гуманным, ни арабская, ни еврейская сторона не выразили готовности к его реализации. Арабы требовали, чтобы проблема беженцев была полностью решена еще до того, как на повестке дня встанет вопрос о мирных переговорах. Израильтяне отвергали такой подход. В действительности само еврейское руководство до сих пор не определило свою позицию в вопросе о беженцах. Джеймс Д.Макдональд, первый посол США в Израиле писал:

Я сомневаюсь в том, что в первый тревожный год существования Израиля руководители страны нашли время для обсуждения проблемы беженцев. У меня сложилось впечатление, что этот вопрос был оставлен экспертам. Казалось, что ни один из "большой тройки” — Вейцман, Бен-Гурион, Шарет — не осозновал последствий этой трагедии и опасности бездействия Израиля… Ни один ответственный сионистский лидер не мог предвидеть такого "чудотворного” освобождения земли. Д-р Вейцман, несмотря на его глубокий рационализм, взволнованно говорил мне о "чудесном упрощении задачи Израиля” и обращался к трагедии шести миллионов евреев, убитых во время второй мировой войны. Он как-будто бы спрашивал: "Что сделал мир, чтобы предотвратить этот геноцид? Почему же ООН и западные страны проявляют теперь такое беспокойство о… судьбе беженцев?”

В конце января 1949 г. правительство Бен-Гуриона сформулировало свою позицию, в соответствии с которой возвращение беженцев ставилось в зависимость от заключения официального мирного договора; в противном случае арабские репатрианты будут представлять угрозу безопасности Израиля. Но в течение последующих недель и общественное мнение, и взгляды правительства на решение проблемы арабских беженцев изменились. Израильтяне предупредили, что даже если мирный договор будет подписан, "фундаментальное решение проблемы” возможно лишь при условии расселения палестинских эмигрантов в соседних арабских странах. Спустя несколько месяцев растущая непреклонность Израиля в этом вопросе стала источником беспокойства друзей еврейского государства. В резком письме к Бен-Гуриону от 29 мая 1949 г. президент США Гарри Трумэн выразил свое "глубокое разочарование” нежеланием Израиля проявить гибкость в вопросе о беженцах. Затем президент предупредил, что если не последует "ощутимых уступок”, то "Соединенные Штаты пересмотрят свое отношение к Израилю”. Бен-Гурион не отступил. "Соединенные Штаты сильное государство, — заявил он в Кнесете, — Израиль же мал и слаб. Нас можно сокрушить, но мы не пойдем на самоубийство”.

Тем не менее, когда в июле 1949 г. Лозаннская конференция возобновила свою работу, израильтяне согласились обсудить вопрос о беженцах и даже выразили готовность принять 100 тысяч палестинских арабов, при условии, что такая репатриация будет связана с началом конструктивных мирных переговоров. Этот шаг был серьезной проверкой арабских намерений. Однако поначалу он вызвал взрыв негодования в самом Израиле, и не только со стороны партии Херут, но и со стороны Мапам и большого числа членов Мапай, нарушивших партийную дисциплину в этом вопросе. И все же, как показали дальнейшие события, и этой дипломатической инициативе Израиля не суждено было реализоваться. Поскольку мирные переговоры так и не начались, правительство Бен-Гуриона ужесточило критерии: право на возвращение получили только жены и малолетние дети "арабских кормильцев, законным образом проживающих на территории Израиля”; отдельные беженцы получали это право "из гуманных соображений”. На практике же, к 1956 г. общее число арабских беженцев, объединившихся со своими семьями в Израиле, не достигло 35 тысяч человек.

В начале пятидесятых годов израильская позиция в отношении беженцев еще более ужесточилась. При обсуждении этого вопроса на сессии Генеральной Ассамблеи израильский представитель в ООН Абба Эвен официально отказался от сделанного в 1949 г. в Лозанне предложения — принять 100 тысяч палестинцев — независимо от того, будет заключен мирный договор или нет. Именно арабские правительства, настаивал Эвен, своим бойкотом и воинственностью уничтожили всякую возможность репатриации. Позднее он изложил свою аргументацию подробнее:

Разве теперь, когда Израиль блокирован с суши, когда он находится в состоянии войны с арабскими странами, когда ему угрожает опасность развязанной арабами беспрецедентной гонки вооружений, он может допустить на свою тер-риторию людей, проникнутых к нему ненавистью? Я не верю, что такая идея может найти поддержку у здравомыслящих руководителей. Да и самих арабов было бы несправедливо заставлять играть в ту же самую игру, которая в свое время превратила их в изгнанников.

Между тем в Израиле министр иностранных дел Шарет подчеркивал, что трагедия беженцев ни в коей мере не является уникальной и характерной только для Палестины. Он отмечал, что в свободном мире имеется около 60 миллионов беженцев. Таким образом, даже официально признанные ООН 700 тысяч палестинских беженцев составляют только 1,25 процента от этого числа. Шарет указывал, что не существовало исторического прецедента возвращения такого большого количества беженцев, тем более, что арабскую эмиграцию фактически можно рассматривать как "обмен населением” с арабскими странами, откуда бежали евреи. Так, например, в начале двадцатых годов произошел обмен населением между Турцией и Грецией, в результате которого границы перешли около 2 миллионов человек. После второй мировой войны 900 тысяч немцев были депортированы в Германию из Чехословакии, Польши, Венгрии и Югославии, а обмен населением между Советской Россией и Польшей затронул два с половиной миллиона поляков, украинцев, белорусов и литовцев. Накануне раздела Индии в 1947 г. широкомасштабная двусторонняя миграция индуистов и мусульман сорвала со своих мест около 13 миллионов человек. Обмен населением необратим, утверждал Шарет. Значительно лучше принять исход арабов из Израиля и евреев из мусульманских государств как свершившийся факт и способствовать их расселению среди своих собратьев.

В марте 1950 г. Генеральная Ассамблея ООН пришла к сходным выводам. Было создано Агентство ООН по оказанию помощи беженцам и их трудоустройству (UNRWA) с бюджетом в 54 миллиона долларов в год. В отличие от других организаций такого рода UNRWA ставила своей задачей не оказание материальной помощи палестинцам, а обеспечение их работой в тех арабских странах, где они нашли убежище. Предполагалось, что по истечении 18 месяцев большая часть беженцев сможет содержать себя сама в той же мере, как их арабские соседи, и тогда с материальным воспомо-ществованием будет покончено раз и навсегда. Эти иллюзии быстро рассеялись. Как только ответственные чиновники UNRWA начали переговоры с правительствами арабских стран, они натолкнулись на категорический отказ участвовать в любом проекте, направленном на экономическую интеграцию палестинцев. "Одиннадцатый параграф резолюции Генеральной Ассамблеи ООН от 11 декабря 1948 г. гарантирует беженцам право на возвращение в свои дома, — аргументировали свой отказ арабские лидеры. — Мы не можем принять участие в программе, которая не учитывает эти права”. В действительности, сами арабские государства единодушно отклонили эту резолюцию ООН, так как она предполагала мирные переговоры с Израилем. Вопрос о беженцах служил удобным предлогом для подрыва переговоров и эффективным средством воздействия на мировое общественное мнение. Арабские руководители не собирались отказываться от него. В результате, к концу пятидесятых годов, к тому сроку, который ООН наметила для прекращения материальной помощи, не более 10 тысяч из 650–700 тысяч беженцев были трудоустроены. Остальные продолжали жить в лагерях на средства международ-ного содружества.

Тем временем, палестинцы сами стали находить решение своим проблемам. В 1952 г. UNRWA отметило, что многие арабские эмигранты нашли заработок и жилье в соседних государствах, в Ираке и в странах Персидского залива. По меньшей мере 280 тысяч беженцев устроились в Иордании. Более того, их присутствие в Хашимитском королевстве превратило Амман из тихого провинциального городка с населением в 50 тысяч человек, каким он был в 1948 г., в динамичный и вполне современный город со 150-тысячным населением.

В январе 1951 г. Комитет палестинских беженцев в Ливане обратился к политическому комитету Лиги арабских стран с посланием, где утверждалось, что возвращение палестинцев в свои дома не предвидится в ближайшем будущем, и пока не найдено политическое решение нельзя оставлять их гнить в деревнях без каких-либо средств существования, без пищи и без крыши над головой. В послании предлагалось, чтобы арабские государства по крайней мере предоставили возможность поселения вне Палестины тем, кто этого захочет. Однако единственным позитивным ответом на это обращение стало решение Абдаллы распространить иорданское гражданство на 200 тысяч беженцев, находившихся на западном берегу реки Иордан. Из них около 100 тысяч нашли работу, остальные продолжали жить в лагерях на довольствии UNRWA. Совершенно другой была ситуация в секторе Газа, где беженцы содержались как пленники. Не считая 20 тысяч палестинцев, которым в начале пятидесятых годов удалось найти работу в Ираке или в странах Персидского залива, все они были лишены возможности заработка и не имели египетского гражданства. Их положение было наиболее трагичным.

Вместе с тем, статус беженцев давал палестинцам определенные преимущества, особенно в связи с реализацией ряда программ международной помощи. Они получали медицинское обслуживание. Уровень смертности среди них был ниже, а уровень рождаемости выше, чем в среде окружающего арабского населения. Около 45 процентов детей школьного возраста получали бесплатное образование. Хотя рацион их питания был скудным, они не страдали от недоедания. К концу 1956 г. только 36 процентов зарегистрированных беженцев действительно жили в лагерях UNRWA, однако почти все они получали пайки ООН. Под угрозой находилась не их жизнь, а их мораль. Убогие бытовые условия и безделье периодически порождали взрывы. Беженцы не только препятствовали установлению мира на Ближнем Востоке, но и угрожали стабильности тех арабских государств, которые их приютили.

Присутствие очаявшейся и бурлящей массы беженцев накаляло атмосефру на арабо-израильских границах и требовало особого внимания при составлении четырехсторонних соглашений о прекращении огня. Как указывалось выше, целью этих соглашений было обеспечение переходного периода, в течение которого улягутся страсти и создастся благоприятная атмосфера для ведения мирных переговоров. В 1949 г., когда подписывались соглашения, ни одна из сторон не предполагала, что для достижения окончательного мирного договора может понадобится больше нескольких месяцев. Однако представившаяся на Родосе возможность не была использована, и эта неудача сразу же дала о себе знать. Механизм контроля за соблюдением прекращения огня не мог служить долговременной заменой мирных договоров. К тому же определенные на Родосе демаркационные линии создавали целый ряд дополнительных трудностей. Предполагалось, что эти границы являются только временными линиями размежевания вооруженных сил, и поэтому при их проведении не учитывались нужды гражданского населения. Так, граница между Иорданией и Израилем отрезала арабских крестьян от их полей и колодцев. Демаркация не отличалась точностью. Поэтому арабы с иорданской стороны часто пересекали эту искусственную границу, а некоторые даже пытались обрабатывать свои старые земельные участки. Большое число беженцев перебиралось в Израиль, чтобы воссоединиться со своими семьями, или просто потому, что они не знали, где проходит линия прекращения огня.

Израильское правительство было сильно обеспокоено такой инфильтрацией, так как она подрывала мораль поселенцев из пограничных деревень, большей частью новых репатриантов. К концу 1951 г. — началу 1952 г. стали особенно частыми акты грабежа и вандализма по отношению к собственности фермеров, и израильская реакция ужесточилась. Каждую неделю израильские пограничники открывали огонь по нарушителям границы, которые оказывали им сопротивление. Только за 1952 г. в результате этих столкновений 394 жителя Иордании были убиты, 227 ранены и 2595 задержаны. Не все израильтяне поддерживали столь жесткую политику. Но все сомнения исчезли после 1952 г., когда грабежи стали сопровождаться поджогами и убийствами. Не проходило недели без террористического акта. Даже если эти рейды не поощрялись хашимитским правительством, местная администрация и иорданские пограничники, как правило, смотрели на них сквозь пальцы. И действительно, почему они должны были препятствовать своим собратьям-беженцам наносить удары по врагу? Соучастие властей тяжело было доказать, даже если следы бандитов вели в пограничную часть. Тем не менее израильтяне возлагали всю ответственность на арабские правительства и предпринимали все более жесткие ответные меры. Так, по утверждению Израиля, с июня 1949 г. по октябрь 1954 г. Иордания нарушила соглашение о прекращении огня 1612 раз. Иордания, в свою очередь, обвиняла Израиль в 1348 нарушениях.

Напряжение достигло апогея в 1953 г. 13 октября в жилой дом в послелении Тират-Иехуда, находящемся на достаточно большом расстоянии от границы, попал снаряд. При взрыве погибла женщина и ее двое детей. Израильско-иорданская смешанная комиссия по наблюдению за прекращением огня пришла к выводу, что это нападение дело рук террористов. Не ожидая пока Амман выполнит свое обещание "найти и наказать виновных”, израильское правительство решило нанести ответный удар по хорошо известным иорданским базам убийц. Одной из них служила деревня Кибия, расположенная напротив поселения Тират-Иехуда по ту сторону границы. Перед армией была поставлена задача напасть на деревню и разрушить в ней около пятидесяти домов. В ходе этой акции шестьдесят девять иорданцев, которые спрятались в домах и остались незамеченными солдатами, погибли под руинами зданий. Половину из них составляли женщины и дети. Потрясенный и обескураженный, Бен-Гурион попытался скрыть военный характер операции, утверждая, что это был несанкционированный акт мести со стороны израильских граждан — жертв арабского террора. Но комиссия по наблюдению за прекращением огня разоблачила этот трюк и осудила нападение. То же сделал и Совет Безопасности ООН. Шарет и Эвен, обеспокоенные тем дипломатическим ущербом, который наносят Израилю операции возмездия, выступили против их дальнейшего проведения.

Тем не менее Израиль не отказался от этой тактики. Генерал Моше Даян[24], новый начальник генерального штаба, предупредил, что операции возмездия против известных баз террористов и даже пограничных постов будут продолжены. 17 марта 1954 г. израильский экскурсионный автобус подвергся нападению в Маале-Акрабим (по дороге в Эйлат); в результате погибли одиннадцать пассажиров и двое были ранены. Когда смешанная комиссия отказалась осудить иорданское правительство, заявив, что это убийство дело рук отдельных арабских преступников, разгневанные израильтяне вывели из состава комиссии своих представителей. Затем последовали широкомасштабные военные рейды на иорданские базы террористов. Стратегия ответных ударов принесла определенные результаты. Получивший урок Амман, сделал все для предотвращения дальнейшей инфильтрации террористов. В результате количество жертв бандистских нападений снизилось. Но сама израильско-иорданская смешанная комиссия по наблюдению за прекращением огня перестала функционировать. Восточная граница Израиля осталась "беспризорной”.

Серьезные опасения вызывала также ситуация в демилитаризованных зонах. Соглашения о прекращении огня определили четыре таких зоны: одна (разделенная на два сектора) находилась на севере, на бывшей палестино-сирийской границе; во второй были расположены Еврейский университет и больница Хадаса на горе Скопус (Хар ха-Цофим) в Иерусалиме; третья зона включала бывшую резиденцию английского верховного комиссара на юго-востоке от Старого города Иерусалима; четвертая — район Дуджи ал-Хафир на египетской границе.

Постоянная напряженность возникала во второй зоне. Гора Скопус, возвышающаяся над всем Иерусалимом, являлась израильским анклавом на территории Иордании. В соответствии с соглашением о прекращении огня, весь этот анклав находился под защитой ООН и никакие вооруженные формирования, кроме гражданской полиции, не имели туда доступа. Тем не менее, и иорданцы и израильтяне нарушали достигнутую договоренность почти с самого начала. Арабский легион открыто выставил свои части возле больницы "Августа-Виктория”[25]. Израильские "полицейские”, разместившиеся в здании Еврейского университета и больницы Хадаса, были на самом деле переодетыми солдатами. Для того, чтобы их форпост на горе Скопус смог выдержать неожиданную атаку, израильтяне тайно переправляли туда под видом продовольствия оружие и боеприпасы и размещали их в подвалах университета и больницы.

Еще большая нестабильность наблюдалась в демилитаризованной зоне, расположенной между Израилем и Сирией в соответствии с "компромиссным” решением, принятым на продолжительных и напряженных переговорах о прекращении огня 1949 г. Поначалу сирийцы отказывались покинуть свои позиции. Чтобы побудить их к эвакуации, израильтяне согласились на превращение района дислокации сирийских войск в демилитаризованную зону, состоящую из двух несоприкасающихся территорий по 40 квадратных миль каждая. Первая, центральная полоса проходила от южной оконечности озера Хула по реке Иордан до озера Киннерет. Другая полоса тянулась вдоль юго-восточного побережья Киннере-та. Оба сектора располагались целиком на территории Израиля. И в Иерусалиме и в Дамаске прекрасно понимали, что даже ограниченный контроль над этой демилитаризованной зоной позволит Сирии блокировать ряд жизненно важных для израильтян строительных проектов, потому что только в этом районе можно было вести работы, необходимые для осушения болот долины Хула, строительства гидроэлектростанции и переброски воды в Негев. И надо сказать, что Сирия готова была приложить все усилия, чтобы помешать экономическому развитию еврейского государства. Поэтому для предотвращения дальнейшей конфронтации посредник ООН на переговорах о прекращении огня гарантировал Израилю, что в демилитаризованной зоне будет возможна полноценная гражданская жизнь. Сирия, в противоположность этому, считала, что демилитаризованная зона не может рассматриваться как суверенная израильская территория.

До окончательного урегулирования за "постепенную нормализацию гражданской жизни” в демилитаризованной зоне отвечал представитель ООН, назначенный председателем сирийско-израильской смешанной комиссии по наблюдению за прекращением огня. Поначалу он признал допустимым план осушения болот долины Хула, позволяющий освободить 45 тысяч акров земли для возделывания сельскохозяйственных культур. Болота лежали вне демилитаризованной зоны. Однако когда в январе 1951 г. начались работы, выяснилось, что для строительства вспомогательной дороги потребуется занять 100 акров арабской земли в этой зоне. Израильтяне начали переговоры с владельцами земель, и на определенном этапе наметилось соглашение на базе компенсаций. Однако в последний момент арабские фермеры были вызваны в Дамаск и принуждены отказаться от всех израильских предложений. Тогда израильтяне экспроприировали землю, а 14 февраля Сирия подала жалобу в комиссию по наблюдению за прекращением огня. В этой жалобе утверждалось, что часть арабской земли была использована израильтянами вопреки желанию владельцев и тем самым был причинен ущерб "нормализации гражданской жизни” в нарушение соглашений о прекращении огня. 7 марта 1951 г. ответственный представитель ООН принял сирийские претензии, заявив, что ни одна из сторон не имеет суверенных прав в демилитаризованной зоне и поэтому в ней не может быть осуществлена экспроприация.

Уязвленные таким решением, израильтяне отвергли протесты представителя ООН и 25 марта приступили к строительным работам. Сирийские войска тотчас же открыли огонь по строителям. В ответ израильтяне эвакуировали из центрального сектора демилитаризованной зоны 630 арабов, которых они считали потенциальной "пятой колонной”, и разрушили их деревни. Когда сирийские войска вошли в зону, Израиль подверг бомбардировке пограничный гарнизон противника. В результате 2 мая начались тяжелые бои. Конфронтация продолжалась 12 дней, пока Совет Безопасности не навязал сторонам прекращение огня. Вопрос об этом конфликте обсуждался в ООН, и Израилю было предписано вернуть эвакуированных арабов и прекратить работы на арабской земле. Израильтяне неохотно повиновались. В конце концов был выработан план закончить проект, не используя арабские земли, и напряженность постепенно ослабла. В 1953 г. строительство канала было завершено и началось осушение болот.

Впоследствии та же демилитаризованная зона стала ареной новых конфликтов. Один из них был связан со строительством гидроэлектростанции возле моста Бнот-Яаков, к северу от озера Киннерет. Этот проект предполагал прокладку отводного канала в демилитаризованной зоне, который оказал бы влияние на уровень воды в реке Иордан на сирийской территории. И хотя израильтяне были готовы гарантировать сирийцам их долю в распределении воды по ирригационной схеме, предложенной американцами, сирийское правительство подало жалобу в ООН и получило там поддержку. Позднее Израиль прекратил работу над этим проектом. Тем временем, еще более острый конфликт вспыхнул вокруг рыбной ловли в озере Киннерет. Этот спокойный небольшой водоем лежал целиком на израильской территории, хотя местами сирийская граница и подходила к его восточному берегу на расстояние 10 метров. Израильские рыбачьи лодки, приближавшиеся к северо-восточному берегу, часто подвергались обстрелу. В августе 1951 г. Израиль согласился во имя ослабления напряженности не допускать свои лодки на расстояние ближе 250 метров к этой части берега. Но в декабре того же года подразделения сирийской армии застрелили нескольких израильских рыбаков недалеко от восточного берега. Сразу же после этого Дамаск заявил, что он не допустит проникновения израильтян ближе чем на 400 метров от берега. Израиль отверг это ограничение, вспышки насилия продолжались еще несколько лет, и иногда сирийцы обстреливали израильские лодки.

Однако наиболее беспокойной стала в пятидесятые годы южная демилитаризованная зона в районе Ауджи и в особенности управляемый Египтом сектор Газа. Район Ауджи, оставленный египтянами в обмен на гарантии его тактической стерилизации, представлял собой вытянутый ромб с диагоналю в 22 мили, расположенный вдоль бывшей палестиноегипетской границы на Синае. С самого начала действия соглашения о прекращении огня Израиль предпринимал попытки установления военного контроля над этой зоной. Упорство Израиля объяснялось не только необходимостью упрочить свой суверенитет на юге страны, но и тем, что Ауджа стала жизненно важным форпостом против инфильтрации террористов из сектора Газа. Эти арабские рейды к 1955 г. представляли большую опасность, чем нападения на рыбаков на севере или стычки на иорданской границе. Сектор Газа — небольшой участок побережья Эрец-Исраэль около 4 миль в ширину и 30 миль в длину — был присоединен к Египту в конце Войны за независимость. Он стал пристанищем для 120 тысяч арабских беженцев (в течение десяти лет их число возросло до 200 тысяч), слившихся с 50-тысячным местным населением. Находясь под властью жестокого египетского военного режима, лишенные права на работу в самом Египте, беженцы из Газы испытывали жгучую ненависть к Израилю. В такой атмосфере гнева и отчаяния рейды на израильскую территорию воспринимались не иначе как патриотический долг. Вначале египетские власти не поощряли эту деятельность беженцев. Соглашение о прекращении огня здесь соблюдалось. Но в результате прихода к власти Насера и в определенной степени из-за ответных ударов Израиля и последовавшим обострением египетско-израильских отношений (см. гл. XVII) это равновесие было нарушено. Египетский контроль над границей был значительно ослаблен, чтобы обеспечить проход арабских банд на израильскую территорию. Это привело, в свою очередь, к усилению израильских операций возмездия. Обстрелы, вооруженные нападения и короткие набеги так называемых федаюнов — тренированных отрядов арабских "камикадзе” — унесли жизни 1300 израильтян в период 1949–1956 гг. Четыре пятых от общего числа жертв составляли гражданские лица, среди них было много женщин и детей. Еврейское государство вынуждено было жить в атмосфере непримиримой ненависти, постоянных призывов к реваншу, оголтелой пропаганды, направленной на подрыв его способности к сопротивлению и исключению из международного сообщества.

Как уже говорилось, соглашения о прекращении огня 1949 г. не предполагали такой конфронтации. Они рассматривались как промежуточные шаги на пути к прочному миру. Казалось очевидным, что арабские правительства не меньше Израиля заинтересованы в политике взаимного примирения. У них было множество проблем, которые требовали немедленного решения, в том числе нестабильность и искусственный характер границ, спешно проведенных, исходя из временных военных нужд; реорганизации демилитаризованных зон; потребность выхода к израильскому побережью Средиземного моря; необходимость установления сообщения между Египтом и Иорданией через Негев, и наконец — определение статуса Иерусалима. Выяснилось также, что Абдалла стремится к компромиссному соглашению, которое умиротворило бы десятки тысяч беспокойных жителей западного берега реки Иордан. Если бы ему удалось добиться значительных уступок от евреев, беженцы видели бы в нем героя, а не козла отпущения. Будучи уверенным в своих дипломатических способностях, Абдалла рискнул вызвать гнев и возможное непонимание движущих им мотивов со стороны своих "братьев” — других арабских правителей. Он возобновил секретные контакты с Моше Даяном, тогдашним командующим иерусалимским фронтом.

Вначале израильтяне отнеслись к пробным шагам Абдаллы настороженно. Предполагалось, что предварительное соглашение с Египтом позволило бы добиться больших уступок от хашимитского монарха. К тому же его требования вовсе не были скромными. Он хотел получить доступ к Средиземному морю через Беер-Шеву и Газу, арабские кварталы нового Иерусалима, свободу передвижения из Иерусалима в Бет-Лехем и свободное пользование хайфским портом. В обмен он предлагал Израилю участие в разработке поташа на северном побережье Мертвого моря и свободное пользование портом Акаба — компенсация, предполагавшая, что по крайней мере часть южного Негева будет возвращена Иордании. Израильское правительство не возражало против присоединения Газы к Хашимитскому королевству — здесь речь шла о чисто внутреннем арабском деле, — оно даже было готово предоставить Иордании выход к морю. Однако евреи ни при каких условиях не соглашались пойти на территориальные уступки на юге, так как существовала реальная опасность расчленения государства в этом сравнительно пустынном районе. Бен-Гурион мог согласиться на коридор шириной в несколько десятков метров. Абдалла же имел в виду коридор шириной в несколько километров. Казалось, в этом вопросе невозможно прийти к компромиссу.

Тем временем, сведения о тайных переговорах появились в арабской прессе. Египет отреагировал на это обращением в ООН с требованием интернационализации Иерусалима и его усилия, как уже говорилось, увенчались успехом в декабре 1949 г. В свою очередь, проблема Иерусалима оживила израильско-иорданские переговоры. На этот раз они принесли плоды. Официальное соглашение было достигнуто в начале 1950 г. В соответствии с его положениями, границы между Трансиорданией и Израилем должны были оставаться неизменными в течение пяти лет. Ряд нерешенных проблем передавался на рассмотрение различных смешанных комиссий, и тем временем между странами должно было установиться нормальное торговое и транспортное сообщение. Трансиордания получала свободную портовую зону в Хайфе и ведущий к ней узкий коридор, который проходил через малонаселенные районы на севере Израиля. И наконец, обоим народам гарантировался свободный доступ к святым местам в обеих частях Иерусалима. В марте 1950 г. проект договора был парафирован представителями Израиля и Трансиордании.

Когда об этом соглашении стало известно в арабском мире, над головой Абдаллы разразилась буря. Он столкнулся с оппозицией внутри своего собственного кабинета. На западном берегу реки Иордан начались волнения. Обвинения и угрозы посыпались на Амман. Сирия пригрозила закрыть свои границы с Трансиорданией. На состоявшемся через несколько дней в Каире совещании Лиги арабских стран Египет и Саудовская Аравия предложили исключить Трансиорданию из этой организации. Эта мера была отвергнута в последнюю минуту, но только ценой того, что Амман принял резолюцию, исключавшую сеператные соглашения с Израилем. Тем не менее, хашимитский монарх послал израильтянам конфеденциальное уведомление: "Абдалла, сын Хусейна, не нарушает своего слова”. Он рассчитывал, что приближавшиеся выборы укрепят его позиции и тогда он сможет не считаться с Египтом. Однако на выборах победили кандидаты, решительно выступавшие против мира с Израилем. С этих пор Абдалла стал более осторожен в своей политике по отношению к евреям. 1 января 1950 г. он аннексировал все перешедшие под его контроль территории на западном берегу Иордана и 25 апреля объявил свои владения Хашимитским королевством Иордания. Лига арабских стран выразила протест, но не предприняла никаких мер. Король решил, что на данном этапе он продвинулся достаточно далеко и не стоит пока идти на риск публикации соглашения с Израилем. На самом деле судьба Абдаллы уже была решена. 30 июля 1951 г. египетский наемный убийца застрелил его на ступенях мечети Омара в Иерусалиме.

Оказалось, что попытки мирного урегулирования смертельно опасны для арабских лидеров. Еще до того, как Египет подписал на Родосе соглашение о перемирии с Израилем, боевик организации "Мусульманские братья”[26] совершил покушение на египетского премьер-министра Ноакраши-пашу только потому, что тот поддержал решение о прекращении огня. Как возмездие правящему режиму за поражение в войне и за подписание соглашения о прекращении огня в Сирии произошел военный переворот. Премьер-министр Ливана Риад ал-Сухл был убит за свой умеренный подход к арабо-израильскому конфликту, хотя его страна играла в нем лишь второстепенную роль. Всякий раз, когда межарабские отношения обострялись, ненависть к Израилю становилась удобным орудием панарабизма. С 1948 г. бойкот Израиля и другие проявления враждебности к еврейскому государству стали единственной общей платформой для соперничавших между собой арабских группировок.

Самым важным здесь был психологический фактор: арабы просто не могли смириться с тем, что они потерпели поражение от "сионистских банд”. Мусульманская традиция "джихада” — нескончаемой войны против неверных — также имела большое значение. Влияли также гордыня и ущемленное чувство собственного достоинства. Любое мирное соглашение означало бы признание того, что игра окончена. Председатель Арабской лиги Аззам-паша откровенно говорил об этом: "У нас есть секретное оружие, которое мы можем использовать лучше, чем ружья и автоматы: это время. Пока мы не заключили мира с сионистами, война еще не кончена, нет ни победителя ни побежденного”. Даже известные своей умеренностью арабы тяжело переживали победу Израиля. Кей Антониус, вдова известного арабского историка Георга Антониуса, писала с горечью: "До… создания еврейского государства я была знакома со многими евреями в Иерусалиме и поддерживаяа с ними хорошие отношения. Теперь я готова дать пощечину любому своему арабскому другу, который захочет иметь дело с евреем. Мы проиграли первый раунд, но мы еще не проиграли войну”. В этом контексте сионисты приравнивались к средневековым крестоносцам и современным "империалистам”, а история арабского мира воспринималась как многовековая борьба с европейским вторжением. Ненависть, с которой арабская пресса и даже арабские ученые обрушились на сионизм, "вероломную еврейскую расу” и иудаизм, не имели прецедентов до создания Израиля.

С начала пятидесятых годов политика арабских стран в отношении Израиля становилась все более воинственной. Это уменьшало шансы на мирное урегулирование. Вначале арабы наступали в основном на дипломатическом фронте. Они старались изолировать, обессилить и в конечном итоге задушить Израиль посредством политического давления и экономического бойкота. При этом арабские правительства исходили из того, что соглашения о прекращении огня не препятствуют изматывать "сионистского врага” постоянными провокациями на границах и террористическими актами. Прежде всего арабские соседи постарались изолировать Израиль. Все границы с еврейским государством были блокированы, кроме небольшого участка в Рош-ха-Никра на границе с Ливаном, который оставлен открытым для иностранных дипломатов, и "ворот Мандельбаума” в Иерусалиме, где был разрешен проход неевреев в израильский сектор города и из него. Не существовало почтовой, телефонной или телеграфной связи между арабскими государствами и Израилем, а морское, воздушное и сухопутное сообщение между ними было прервано. Более того, туристам, имеющим израильскую визу, запрещался въезд в любую арабскую страну, и поэтому они были вынуждены запасаться двумя паспортами. Арабские правительства оставались непреклонны в борьбе против установления дипломатических отношений между Израилем и другими странами. Особенно эффективной эта кампания оказалась в отношении только что получивших независимость стран Азии, большая часть которых была склонна считать Израиль "марионеткой империалистов”, а не подобным им развивающимся государством.

Однако наиболее болезненным ударом для Израиля стал арабский экономический бойкот. В январе 1950 г. Лига арабских стран приняла далеко идущий план, призванный помешать другим странам и частным компаниям установить экономические связи с Израилем. На следующий год в Дамаске было учреждено Центральное агентство по наблюдению за выполнением условий бойкота с рассеянными по всему арабскому миру филиалами. Одно за другим арабские государства устанавливали жесткий контроль над соблюдением условий бойкота и разрабатывали систему суровых наказаний для нарушителей. Экономические санкции применялись в отношении тех компаний, которые имели дочерние предприятия или филиалы в Израиле, а также к торговым фирмам, которые продавали израильские патенты и технологию или становились совладельцами израильских фирм. В результате многие частные компании вопреки давней западной традиции поддержания открытых коммерческих связей с дружественными государствами беспрекословно повиновались арабскому диктату, причинив тем самым немалые убытки Израилю.

Не менее пагубное влияние имела египетская блокада израильских морских путей сообщения. Во время подписания родосских соглашений возможность блокады казалась израильтянам невероятной, так как в подписанных документах содержалось решительное осуждение любых "актов агрессии” с обеих сторон. Считалось само собой разумеющимся, что блокада Суэцкого канала и Эйлатского залива прекратится с окончанием войны.

Этого, однако, не произошло. Наоборот, уже в июле 1950 г. Египет усилил блокаду, издав ряд указов, направленных на предотвращение провоза грузов в Израиль через третью страну. Капитаны обязывались представить декларацию, подписанную египетским консулом в порту отправки, что на их судах нет грузов, предназначенных для Израиля. Позднее были введены еще более суровые ограничения. Израиль обратился с резким протестом против этих мер в Совет Безопасности. В августе 1951 г. Абба Эвен заявил, что если соглашение о перемирии позволяет Египту приобретать оружие, тогда Израиль должен иметь право судоходства в Суэцком канале и в Эйлатском заливе; оба этих условия "неразрывны и взаимозависимы”. Находясь под впечатлением такой аргументации, Совет Безопасности потребовал от Египта снять все ограничения на проход иностранных судов. На протяжении последующих нескольких месяцев египтяне сочли целесообразным ослабить блокаду. Однако в 1952 г. ограничения были постепенно восстановлены. Они не стали препятствием для подписания в июле 1954 г. договора между Египтом и Англией о выводе британских войск из Суэца. Израиль выразил протест против того, что этот договор игнорировал незаконный запрет, наложенный Египтом на проход израильских судов по каналу. Существенной международной реакции не последовало. Угроза советского вето препятствовала Совету Безопасности принять меры против египетской блокады.

Альтернативный морской путь из Израиля в страны Азии и Африки, проходящий через Красное море, был такж перерезан египтянами. 230-мильное побережье Акабского залива контролировалось четырьмя странами: Саудовской Аравией, Иорданией, Египтом и Израилем. Два необитаемых арабских острова — Тиран и Санафир, — располагавшиеся в южной оконечности залива, превращали выход в море в узкое трехмильное "горло” — Тиранский пролив. В конце 1949 г. с согласия Саудовской Аравии Египет разместил тяжелую артиллерию на этих островах, а также в Рас-Нусрани — на противоположном выступе синайского берега. Затем египтяне запретили проход всем судам, направляющимся в израильский порт Эйлат. Этот шаг противоречил не только соглашениям о перемирии, но и международным законам.

Блокада Тиранского пролива была особенно болезненна для Израиля. Хотя эйлатский порт в любом случае не был бы особенно загружен в пятидесятые годы, его закрытие ставило под угрозу будущие торговые связи Израиля с молодыми африканскими государствами. Однако когда в 1954 г. израильтяне обратились в Совет Безопасности, они столкнулись с угрозой советского вето. Соответственно, никакая резолюция, осуждающая Египет, не была принята. Отрезанный и от Суэцкого канала и от Красного моря, Израиль оказался изолированным от всех рынков на Востоке. Не оставалось и никакой реальной возможности добиться изменения египетской политики по нормальным дипломатическим каналам. Конечно, использованные арабами средства давления — бойкот, блокада, дипломатическая изоляция, насилие на границах — еще не нарушили жизнеспособность Израиля и даже не воспрепятствовали его экономическому росту. Но к середине пятидесятых годов, когда еврейское государство принимало первые волны массовой алии, стало ясно, что оно не в состоянии терпеть дальнейшую изоляцию.

Для того, чтобы противостоять враждебному окружению, Израиль нуждался в союзниках. Однако решение о выборе союзников далось не так легко. Осенью 1948 г. правительство определило свой внешнеполитический курс как политику неприсоединения. "У нас есть друзья и на Востоке и на Западе, — объяснял Бен-Гурион Временному государственному совету. — Мы не могли бы вести войну без той значительной помощи, которую мы получили от различных стран Востока и Запада… Интересы еврейского государства отличаются от интересов других стран и блоков”. Это утверждение получило официальное выражение в "Основных принципах программы правительства”, провозглашенных 8 марта 1949 г., и министр иностранных дел Моше Шарет неоднократно употреблял термин "принцип неприсоединения” в своих обращениях и заявлениях. Такой подход израильского правительства был вызван, во-первых, необходимостью приобретения оружия у разных государств, а во-вторых, заботой о крупных еврейских общинах как в странах Запада, так и Востока. Другим фактором было давление левых партий. Так, на выборах 1949 г. Мапам стала второй по величине израильской партией, а она традиционно выступала за поддержание дружественных отношений с Советским Союзом. К тому же была свежа память о русской помощи в первые два года существования государства.

Тем не менее, именно Запад предпринял первые серьезные шаги по стабилизации положения на Ближнем Востоке и предотвращению, таким образом, советского проникновения в регион. 25 мая 1950 г. после провала Лозаннской мирной конференции США, Англия и Франция подписали Тройственную декларацию, в которой говорилось, что они будут противиться любому нарушению соглашений о перемирии между Израилем и арабскими странами и использованию силы в решении палестинской проблемы. Также было сказано, что поставки оружия государствам Ближнего Востока будут определяться их потребностями в законной самозащите. Хотя это заявление отражало интересы западных государств, оно было с радостью встречено большинством израильтян.

Тем не менее, в пятидесятые годы перед Израилем стояла острейшая проблема приобретения современного оружия. Груда устаревшего вооружения, добытого в период Войны за независимость, оказалась совершенно бесполезной в век электроники и реактивных самолетов. Однако индустриально развитые страны, производящие современное вооружение, тщательно следили за его распространением. Так, англичане были готовы продать Израилю только ограниченное число устаревших реактивных самолетов "Метеор”. Французы, несмотря на их прежнее обещание помощи, настороженно относились к Израилю как к члену стерлингового блока, тем более, что тесное сотрудничество с евреями свело бы на нет все усилия сохранить остатки французского влияния в странах Леванта. Таким образом, оказалось, что европейские оружейные рынки в ближайшем будущем останутся для Израиля закрытыми.

Из потенциальных союзников Израиля среди демократических государств наибольшее значение имели Соединенные Штаты. Однако к 1950 г. отношение Вашингтона к еврейскому государству определялось не столько эмоциями, сколько стратегической необходимостью противостоять советскому империализму на Ближнем Востоке. Этой цели и служила Тройственная декларация, гарантировавшая неприкосновенность арабских и израильских границ. Поддержка Израилем этого соглашения означала отход от принципа неприсоединения. Но в 1950 г. израильская экономика находилась в плачевном состоянии, и наиболее значительную помощь могли предоставить правительство США и особенно — американское еврейство. В этих условиях даже самые последовательные израильские социалисты осознали где именно следует искать гарантии экономического процветания.

За дружбу с Вашингтоном нужно было платить. Это стало ясно с началом войны в Корее в июне 1950 г., когда Соединенные Штаты потребовали от дружественных государств "выйти из строя”. После нескольких дней внутренней борьбы правительство Бен-Гуриона выступило в поддержку резолюции Совета Безопасности ООН, осуждающей северокорейскую агрессию. С этих пор Шарет и Эвен отказались от прежней политики неприсоеднине-ния и встали на сторону свободного мира. Такой подход являлся сознательной уступкой Соединенным Штатам, сделанной в расчете на получение американских гарантий или заключение договора о сотрудничестве. Именно к этой цели стремилось израильское Министерство иностранных дел в период 1951–1955 гг., и его активная деятельность в этом направлении прямо способствовала усилению советской враждебности к еврейскому государству.

Проамериканская ориентация принесла ощутимые экономические результаты, но не привела к получению официальных гарантий безопасности. Государственный секретарь США Джон Фостер Даллес, стремясь окружить Советский Союз военно-воздушными базами, добился в 1953 г. согласия на сотрудничество от Турции, Ирана, Пакистана и Ирака. Таким образом, его политика, так же, как и политика английского правительства, была направлена на поиск ближневосточных союзников, которые ориентировались бы прежде всего на эти северные исламские страны. Двумя годами позже усилия западных дипломатов увенчались подписанием Багдадского пакта. Однако поскольку это многостороннее соглашение включало не только Англию (и косвенным образом США), но также и Ирак вместе с тремя другими мусульманскими странами, осложнение арабо-израильского конфликта было неизбежным. Израильтяне были глубоко обеспокоены тем, что участие Ирака в этом блоке могло открыть ему путь к получению широкой военной помощи от западных государств. Американское правительство, в свою очередь, уверяло Иерусалим, что арабские страны в союзе с Западом будут менее опасны, чем предоставленные сами себе. Израильтяне не успокаивались, они стремились установить тесные связи с НАТО или заключить двухсторонний договор о помощи с США. Эта была тщетная надежда. Администрация Эйзенхаузера ни в коей мере не была готова подвергать риску свои отношения с арабами. Президент даже отклонил просьбу Израиля о закупке самолетов и танков. Независимо от своих настойчивых усилий вовлечь арабские государства в общий ближневосточный военный блок Вашингтон поддерживал тесные связи с Саудовской Аравией и Ливией. Эти страны предоставили американцам военно-воздушные базы и нефтяные концессии, которые Эй-зенхаузер не хотел потерять. Израиль, таким образом, вынужден был довольствоваться американской финансовой помощью.

В августе 1948 г. в Тель-Авиве открылось советское представительство, а в сентябре того же года Голда Меир, первый посол Израиля в Советском Сюзе, прибыла в Москву. Советские официальные лица оказали Голде Меир радушный прием. Еврейство СССР встретило ее с восторгом. Ее появление в Московской хоральной синагоге вызвало открытую демонстрацию солидарности советских евреев с Израилем. Такая реакция шокировала советское правительство. Оно было поражено тем, что евреи, которым выпало на долю "счастье жить в великом социалистическом государстве, где не существует еврейский вопрос”, отнеслись к Израилю с таким энтузиазмом. В ответ власти закрыли большинство еврейских изданий, разогнали Еврейский антифашистский комитет[27] и арестовали его членов. Тем не менее, Кремль считал, что дружеские отношения с Израилем могут быть упрочены, даже если они сопровождаются репрессиями по отношению к местным евреям. В ООН советский представитель продолжал поддерживать израильское требование прямых переговоров с арабами.

Однако в начале 1949 г. советское руководство стало проявлять растущую озабоченность израильскими связями с США. Поэтому перед тем, как вернуться в апреле домой, Голда Меир сочла необходимым заверить заместителя министра иностранных дел Андрея Вышинского в том, что ее правительство не войдет ни в какой антисоветский альянс и не предоставит свои военные базы западным государствам. Это заверение не удовлетворило Вышинского, и впоследствии советская сторона неоднократно поднимала вопрос об отношении Израиля к Западу. Приблизительно в это же время положение восточноевропейского еврейства стало ухудшаться. В Москве начались репрессии против еврейской культурной элиты. Еврейская эмиграция из Польши и Румынии была ограничена и затем прекращена. На дипломатическом уровне, между тем, советское правительство неоднократно предупреждало, что его дружественные отношения с Израилем возможны только в том случае, если он не будет "действовать в англо-американских интересах”. Это заявление было принято во внимание, и правительство Бен-Гуриона в определенной степени восстановило свою приверженность принципу неприсоединения. Израильская делегация даже не приняла участия в голосовании в ООН 22 октября 1949 г. по вопросу о нарушениях прав человека и элементарных свобод в Болгарии, Венгрии и Румынии.

Однако экономическая зависимость Израиля от США росла с каждым месяцем. Кроме того, Тройственная декларация от 25 мая 1950 г., казалось, предоставляла еврейской республике территориальные гарантии, которые не могла обеспечить никакая другая держава, втом числе и Советский Союз. Затем в июне разразилась корейская война, и Израиль принял мучительное решение уступить американскому давлению и осудить Северную Корею. Несмотря на многочисленные уверения Шарета, что его правительство не присоединится ни к какому филиалу НАТО в Средиземноморье — даже если мировой кризис разразится и в этом регионе, — Израиль был теперь безнадежно скомпроментирован в глазах СССР. В период между 20 октября и 17 ноября 1950 г. Совет Безопасности обсудил шесть жалоб, касающихся нарушений соглашений о прекращении огня между Израилем и его соседями. Русские впервые воздержались при голосовании. Стало ясно, что они приняли новую политику — политику пассивного нейтралитета. В октябре 1951 г., вскоре после вступления Турции в НАТО, три ведущие западные державы объявили о своем намерении учредить Союзное ближневосточное командование и отметили, что "в его работе смогут принять участие государства, которые пожелают внести вклад в защиту региона”. Израиль приглашен не был. Тем не менее в Москве были уверены, что близкие отношения между Израилем и США в конечном итоге найдут выражение в подобном пакте.

В течение всего 1952 г. Советский Союз воздерживался от участия в голосовании по проблемам Ближнего Востока, храня зловещее молчание. Затем разразилась буря. В ноябре 1952 г. весь мир был потрясен пражским показательным процессом. Четырнадцать высокопоставленных коммунистических чиновников были обвинены в "предательстве” (фактически, в отступлении от сталинского курса), одиннадцать из них были евреями. Процесс носил не только антиеврейский, но ярко выраженный анти-израильский характер. Много внимания на нем уделялось роли "израильских шпионов” в организации "заговора” Рудольфа Сланского, чешского коммунистического лидера (еврея) и его группы. Газеты "Правда” и "Известия” широко освещали этот процесс, ничего не сообщая о решительных опровержениях израильского правительства. Но на самом деле чешский процесс был только прелюдией к самому мощному со времен Гитлера взрыву антисемитизма за пределами арабского мира, на этот раз в самом Советском Союзе. В декабре 1952 г. в советской прессе появились первые сообщения о процессах над "экономическими преступниками”. Почти все обвиняемые носили еврейские фамилии. В январе 1953 г. Москва смутила своих друзей на Западе и привела в замешательство даже своих противников, объявив о раскрытии "заговора врачей”, якобы планировавших ликвидировать советских политических и военных лидеров "путем неправильного лечения”. И здесь вновь евреи составляли большинство обвиняемых, которые изображались как агенты американской разведки, Джойнта и Всемирной сионистской организации одновременно. Игнорируя яростные протесты Иерусалима, советские средства массовой информации предприняли атаку на Израиль как на "главного разжигателя антисоветских настроений в мире”. 5 февраля израильский представитель в Праге был объявлен persona non grata. Двумя днями позже то же произошло и с израильским эмиссаром в Варшаве. 9 февраля во дворе советского представительства в Тель-Авиве взорвалась бомба. Она причинила незначительный ущерб, и израильское правительство немедленно принесло свои извинения. Но четыре дня спустя СССР разорвал дипломатические отношения с Израилем.

Почему СССР избрал такую резкую антиеврей-скую и антиизраильскую политику? Одной из причин был страх перед инакомыслием, который преследовал Сталина с момента его разрыва с югославским лидером Иосифом Броз Тито в 1948 г. Евреи, с их обширными связями за рубежом, в особенности на Западе, как и титоисты, представляли угрозу генеральной политической линии советского вождя. Они были известны также как хранители старого, идеалистического троцкистского социализма, которого Сталин боялся и который ненавидел еще с двадцатых годов. По-видимому, немаловажным фактором являлась и возможность использования вульгарного антисемитизма с целью отвлечь население от внутренних экономических проблем. К тому же ситуацию серьезно обострила паранойя, от которой Сталин страдал в последние годы жизни. И конечно же, решающее значение в период 1950–1953 гг. имело растущее недоверие к Израилю как к потенциальному партнеру Запада в возможной атаке на Советский Союз.

После смерти Сталина, последовавшей в марте 1953 г., Советы несколько снизил тон своей антизападной и антиизраильской пропаганды. В годы "оттепели” Москва восстановила дипломатические отношения с Израилем. Но эта передышка оказалась недолговременной. Израиль уверял Советский Союз, что он никогда не присоединится ни к какому пакту, враждебному коммунистическому блоку. Тем не менее, чтобы обезопасить себя, Израиль пытался получить доступ в НАТО, а потерпев неудачу, стал добиваться заключения двухстороннего военного договора с США. Русские были глубоко возмущены. Именно с этого момента они стали рассчитывать исключительно на арабскую поддержку. Между мартом и декабрем 1954 г. вопросы, связанные с арабо-израильским конфликтом, ставились на повестку дня Совета Безопасности ООН восемь раз, и во всех таких случаях советский представитель возглавлял атаку на Израиль. Эта проарабская политика еще больше активизировалась в 1955 г. С советской точки зрения события 1954–1955 гг. оправдывали такой поворот в дипломатии. С одной стороны, Вашингтон и Лондон предпринимали интенсивные усилия по формированию цепи антисоветских блоков на Ближнем Востоке, увенчавшиеся заключением Багдадского пакта. С другой стороны, набиравшие силу левые режимы Сирии и Египта заняли непримиримую антиколониалис-тскую позицию в своей идеологии и политической ориентации. Москва не замедлила воспользоваться этими "освободительными” движениями для достижения своих собственных целей.

Непосредственным результатом укрепления дружеских связей между СССР и "прогрессивными” арабскими странами стало ухудшение советско-израильских отношений. Оно проявлялось в яростных атаках прессы на еврейское государство как "агента западного империализма” и в осуждении израильских операций возмездия. В августе 1955 г. трое сотрудников израильского посольства в Москве были объявлены персонами non grata. Понимая, что прозападные военные союзы на Ближнем Востоке открывают арабским противникам доступ к самому современному вооружению, и ощущая растущую враждебность советского блока, Израиль осознал, что попал в такую угрожающую стратегическую изоляцию, какой еще не знал в своей короткой истории.

В ранний период существования еврейского государства его дипломатические проблемы были непосредственно связаны с бедственным состоянием его экономики. В конце пятидесятых годов экономический кризис, вызванный массовой иммиграцией, был настолько острым, что государство почти полностью израсходовало свои валютные запасы. Именно на этом этапе вопрос о переговорах с Западной Германией по поводу репараций приобрел особую актуальность. Сама идея о немецких выплатах возникла по меньшей мере десятилетие назад. Она была выдвинута еще в 1941 г. доктором Нахумом Гольдманом, председателем исполнительного совета Всемирного еврейского конгресса[28].

Идея компенсаций не была новой и для союзников. На конференциях в Ялте и Потсдаме они сами решили наложить на побежденную Германию репарации в сумме 20 миллиардов долларов. Однако Парижская конференция по репарациям, состоявшаяся в конце 1945 г., отклонила почти все требования евреев, ограничившись передачей в их распоряжение 25 миллионов долларов из немецких вкладов, депонированных в нейтральных странах. Позднее, в конце сороковых годов ФРГ также выразила готовность к выплате определенных компенсаций. Еврейским реституционным организациям предоставлялось право подавать заявления от имени пострадавших и их наследников.

Тем временем, в 1949–1950 гг. вице-президент английской секции Всемирного еврейского конгресса доктор Hoax Барроу негласно обсуждал с западногерманскими официальными лицами альтернативные возможности выплаты более значительных компенсаций. Барроу совершил около сорока поездок в Бонн, и в марте 1950 г. он наконец добился согласия Министерства иностранных дел Западной Германии принять принцип коллективного возмещения ущерба как основу для переговоров. В январе 1951 г. Израиль сделал первый шаг. Его правительство обратилось к четырем оккупационным державам с нотой, в которой Германии предъявлялись требования выплатить полтора миллиарда долларов репараций. Эта сумма определялась в соответствии с расходами на абсорбцию около полумиллиона жертв нацистских преследований. Советский Союз не нашел нужным ответить на израильскую ноту (выплата 500 тысяч долларов требуемой компенсации возлагалась на Восточную Германию). Западные союзники признали правомочность израильских требований с моральной точки зрения, но указали и на то, что нет никакой возможности заставить Западную Германию пойти им навстречу. Вместо этого они предложили Израилю вести пямые переговоры с Бонном. Теперь правительство Бен-Гуриона не могло уйти от обсуждения взрывоопасного вопроса о контактах с немцами.

Израильские лидеры оказались в затруднительном положении. Никакая другая дипломатическая проблема — будь то статус Иерусалима, судьба арабских беженцев или позиция Израиля в холодной войне — не ставила еврейское государство перед столь мучительным выбором. Общественная атмосфера в стране накалилась, крепла оппозиция переговорам и вообще каким бы то ни было контактам с Германией. Тем временем Барроу сообщил западногерманскому руководству, что Бен-Гурион согласился вынести на утверждение Кнесета вопрос о переговорах с Бонном, но что этот шаг возможен только после того, как сам немецкий канцлер Конрад Аденауэр публично признает ответственность своего народа за Катастрофу.

Аденауэр принял это условие. Престарелый канцлер рассматривал примирение с евреями не только как политическую, но и как моральную проблему и считал ее разрешение одной из главных своих задач. Под его руководством Министерство иностранных дел ФРГ разработало первый вариант заявления в июле 1951 г. Однако потребовалось еще почти три месяца переговоров в Израиле, Лондоне, Нью-Йорке и Бонне прежде чем был сформулирован текст, отвечавший требованиям евреев. Наконец 27 сентября 1951 г. Аденауэр выступил в бундестаге с долгожданным заявлением. Он отметил, что Бонн сделает все возможное, чтобы загладить вину Гитлера, поскольку преступления нацистов совершались именем всего немецкого народа, хотя и не все немцы были в них замешаны. Он подчеркнул, что его правительство чувствует себя обязанным выплатить компенсации Израилю и всему еврейству. Канцлер также принял на себя обязательство решительно бороться с проявлением антисемитизма. Речь Аденауэра была почти единогласно принята бундестагом; по ее окончании члены парламента встали со своих мест. Это событие означало также приглашение Израиля к прямым переговорам.

Следующий шаг с еврейской стороны был предпринят Нахумом Гольдманом. Родившийся в Германии и получивший там образование, Гольдман был человеком необычайных лингвистических и дипломатических способностей. Свою энергию и организаторский талант он вложил в учреждение Конференции по материальным претензиям к Германии, объединившей более двадцати международных еврейских организаций. Гольдман добился признания полномочий этого органа вести переговоры с Бонном. Иерусалим также обратился к нему с просьбой встретиться с Аденауэром и заложить основу израильско-германского сотрудничества. В декабре 1951 г. в Лондоне состоялась секретная встреча Гольдмана с Аденауэром, находившимся в Англии с официальным визитом. Беседа между ними была продолжительной и сердечной. После того, как Гольдман представил требования евреев о компенсациях в размере полутора миллиардов долларов, он попросил канцлера письменно утвердить эту сумму в качестве основы для будущих переговоров с Израилем и мировым еврейством. Аденауэр согласился и в тот же день подписал предложенный Гольдманом документ.

Бен-Гурион не стал больше ждать. 7 января 1952 г. он поставил вопрос о переговорах с Германией на повестку дня заседания Кнесета. Последовавшие дискуссии внутри и вне парламента стали, может быть, единственным серьезным кризисом израильской демократии (см. гл. XIV). Обратившись к Кнесету за утверждением полномочий вести официальные переговоры с ФРГ, Бен-Гурион отметил, что если его запрос не будет удовлетворен, Израиль потеряет более миллиарда долларов (в эту сумму оценивалось невостребованное еврейское имущество). "Не позволим убийцам нашего народа стать его наследниками!” — призывал он. И несмотря на беспорядки за стенами парламентами и гнев представителей партии Херут в зале заседаний премьер-министр сохранил самообладание. По окончании дебатов 10 января предложение Бен-Гуриона было утверждено. Израильское правительство разработало вместе с Конференцией по материальным претензиям общую стратегию. Переговоры с Греманией начались на "нейтральной” территории в Васенааре, недалеко от Гааги 21 марта 1952 г.

Подписание итоговых соглашений состоялось 10 сентября 1952 г. в ратуше Люксембурга. Церемония была тайной из-за угрозы нападения еврейских экстремистов — противников переговоров, на ней не было речей и публичных рукопожатий. Люксембургский договор состоял из четырех зависимых, но раздельных соглашений. Первое — соглашение о репарациях, заключенное между ФРГ и Израилем. Оно предусматривало выплату Бонном 3 миллиардов немецких марок Израилю в виде товаров в течении 14 лет. Второе — соглашение между Конфренцией по материальным претензиям и правительством ФРГ о принятии нового законодаательства, обеспечивающего личные компенсации (реституции) жертвам нацистских преследований. Третье соглашение предусматривало выплату Конференции через Израиль 450 миллионов немецких марок для устройства жертв нацизма, живущих за пределами еврейского государства. Таким образом, общая сумма, которая должна была быть выплачена Израилю, составляла 820 миллионов долларов, из них 107 миллионов предназначались для передачи Конференции по материальным претензиям в Нью-Йорке. Четвертое соглашение, незначительное по объему, обязывало Израиль возместить стоимость конфискованного немецкого имущества в Палестине, в основном принадлежавшего церкви. Поставки Израилю вклю-мали: черные и цветные металлы, изделия металлообрабатывающей и химической промышленности, продукты питания, сельскохозяйственное сырье. Израильская закупочная комиссия в Кельне пользовалась дипломатическим иммунитетом.

Однако прежде, чем Люксембургский договор мог вступить в силу, он должен был пройти ратификацию в германском и израильском парламентах. Особенно бурно прошло обсуждение этого договора в Бонне. Лига арабских стран объявила, что если договор будет утвержден, ни одно арабское государство не даст лицензии на импорт немецким фирмам. Напуганные этой угрозой, ряд германских политиков, включая Франца Йозефа Штрауса, главу Христианско-социального союза (ХСС), выступили против ратификации. Но в конце концов арабские страны были умиротворены значительными западногерманскими дотациями, направленными на их собственное экономическое развитие. При поддержке социал-демократов договор был ратифицирован обеими палатами парламента 19 и 20 марта 1953 г. Израильское правительство ратифицировало договор 22 марта.

Аденауэр стремился к тому, чтобы соглашения о репарациях и реституциях положили начало близким и прочным отношениям с Израилем. Этого же хотел и Бен-Гурион. Израильский премьер-министр понимал, что Германия является для его осажденного государства "окном в Европу” и потенциальным помощником в усилиях проникнуть в формирующийся Общий рынок и, может быть, даже в НАТО. Кроме того, к середине пятидесятых годов установление дипломатических отношений с Германией уже не казалось немыслимым для большинства израильтян. Немцы скурпулезно выполняли свои репарационные обязательства, германские суда беспрепятственно разгружались в Хайфе. С точки зрения Бен-Гуриона столь благоприятный момент нельзя было упустить.

Однако серьезные трудности не замедлили появиться. Чтобы помешать международному признанию Восточной Германии, Бонн объявил, что установление дипломатических отношений с просоветским режимом будет рассматриваться как "недружественный акт, направленный на закрепление раздела Германии”. Арабские государства приняли эту концепцию. Однако за свое непризнание ГДР они потребовали от Западной Германии воздержаться от установления дипломатических отношений с Израилем. Это привело Бонн в замешательство, особенно в свете недавнего решения министра иностранных дел фон Брентано об обмене с Израилем консулами. С тяжелым сердцем Брентано аннулировал те договоренности, которые должны были привести в конечном итоге к установлению дипломатических отношений с еврейским государством. Это решение было ошеломляющим ударом для Израиля. После продолжительных переговоров последних лет казалось, что именно Западная Германия станет инициатором признания Израиля полноправным членом западного сообщества. Выяснилось, однако, что время для этого еще не пришло.

Несмотря на эту дипломатическую неудачу, к середине пятидесятых годов Израиль обладал внушительными международными связями. Он был представлен почти во всех странах Северной и Южной Америки, Западной и Восточной Европы, в молодых государствах Африки и Азии. Там, где не удалось добиться дипломатического признания, главным препятствием была враждебность арабских государств. И все-таки, по крайней мере в некоторых случаях, просчеты Израиля были вызваны и недальновидностью самого руководства страны, не уделившего достаточного внимания проблеме противостояния Востока и Запада. Экспансивные заявления Шарета и Эвена на заседаниях Генеральной Ассамблеи ООН в 1950 и 1951 гг. о верности идеалам свободного мира вряд ли были необходимы для получения американской финансовой помощи. Другие государства Азии и Африки не заходили так далеко, и у них оставалась возможность торговаться со сверхдержавами. Занять такую недвусмысленную позицию в пятидесятые годы означало только раз и навсегда потерять доверие Советского Союза.

Неудача Израиля в получении признания стран "третьего мира” как государства, освободившегося от колониального гнета, была, наверное, самым серьезным дипломатическим провалом. Для азиатских лидеров еврейский национализм оставался незнакомым и чуждым явлением. Например, Неру считал сионистов пособниками британского империализма. Нет сомнения, впрочем, что арабское политическое и экономическое влияние сыграло здесь свою роль. Но и сами израильские дипломаты были частично виноваты в этом непонимании; в течение десятилетий они вели разъяснительную работу исключительно в Европе и Америке. Даже позднее израильское руководство могло бы объяснить чудо национального возрождения в терминах, доступных пониманию любого народа, находившегося в колониальной зависимости. Однако такая терминология лишь изредка использовалась в речах Бен-Гуриона, Шарета или Эвена. Они предпочитали ссылаться на Танах[29] и находить аналогии в еврейской истории. Такая аргументация не могла быть принята африканскими или азиатскими лидерами. Если бы израильтяне проявили большую гибкость, их дипломатические усилия, возможно, принесли бы нечно иное, чем холодное равнодушие со стороны азиатских государств.

Интуиция подвела израильских дипломатов и в отношениях с Китаем. В 1955 г. Иерусалим отверг предложение Пекина об установлении официальных связей. Позднее израильтяне объясняли это тем, что они боялись потерять американскую поддержку. Но при администрации Эйзенхауэра — Даллеса американская поддержка была незначительной. Гораздо важнее был тот факт, что между Китаем и арабскими странами тогда еще не были налажены отношения. Установление связей с Китаем могло оказать благоприятное влияние на отношение Индии к Израилю, так как это был период китайско-индийской дружбы. Возможно, Израиль был бы приглашен на Бандунгскую конференцию стран Азии и Африки в 1955 г.[30]Вместо этого арабские угрозы бойкотировать конференцию лишили Израиль возможности в ней участвовать. Более того, если бы Китай был дружественной страной, а позици Индии — более сдержанной, можно было бы легко противостоять арабскому давлению. Однако еврейское государство упустило шанс получить признание в Азии. Одной из причин этой роковой ошибки было незнание Азии вообще и Китая в частности. Шарет, Эвен, Шилоах и другие руководители, ответственные за совершенный просчет, были европейцами по происхождению, по мировоззрению и по симпатиям. Мир к востоку от Ирана почти не привлекал их внимания.

Таким образом, с самого своего рождения Израиль был одним из очень немногих государств, которые не принадлежали ни к какому пакту, блоку, союзу или региональному сообществу. Он не обладал также и никакими гарантиями безопасности со стороны великих держав. Наконец, у него не было ни языковой, ни культурной общности с другими странами (кроме, как это ни парадоксально, с арабскими). Конечно, прочные узы связывали его с мировым еврейством, но во всех других отношениях новое государство оставалось совершенно одиноким. Все это не создавало надежной базы для безопасности, и когда в 1955 г. политическое и военное положение Израиля неожиданно ухудшилось, равнодушие мирового сообщества и частичная дипломатическая изоляция привели к угрожающей стратегической ситуации.

В течение добрых двух десятилетий — с лета 1952 г. до осени 1970 г. — история арабского мира во многом определялась Гамалем Абделем Насером, наиболее харизматическим лидером на Ближнем Востоке со времен Мухаммада Али[31]. Полковник Насер, рослый человек с ястребиным профилем, которому в 1952 году исполнилось 34 года, был сыном почтового работника из Верхнего Египта. С юных лет он вступил в борьбу против англичан и состоял в неофашистской группировке "Зеленые рубашки”. В годы второй мировой войны он участвовал в неудавшихся попытках наладить сотрудничество с нацистами. К унижениям английского правления прибавилось семью годами позже поражение, которое Египет потерпел в войне с евреями. Для Насера, как и для других офицеров его поколения, разгром в Палестине объяснялся не столько стойкостью и храбростью евреев, сколько бездарностью и продажностью режима короля Фарука. Энергичные и широкомасштабные политические реформы казались единственным способом решения национальных проблем. Возвратившись с войны, Насер и его сообщники — в их число входил и Анвар Садат[32] — заручились поддержкой офицерского корпуса и 23 июля 1952 г. захватили власть в стране в ходе бескровного переворота.

Фарук был вынужден бежать, и в стране стали проводиться многообещающие кардинальные реформы. Титулы "бей” и "паша” были отменены, крупные земельные поместья экспроприировались, коррумпированные чиновники увольнялись. В июне 1953 г. Египет был объявлен республикой. Однако в последующие месяцы военные перешли к реализации более радикальной и в конечном итоге более репрессивной программы. Было приостановлено действие конституции, распущены партии, политические аресты стали частым явлением.

С этих пор главной задачей Насера, помимо заботы о том, чтобы удержаться у власти, стала ликвидация английской оккупации и мобилизация усилий египтян на борьбу с бедностью и социальным застоем. К этому времени и египетская, и английская стороны были настроены на примирение. Возобновились переговоры, и в июле 1954 г. была достигнута договоренность об эвакуации англичан из зоны Суэцкого канала в течение последующих двадцати месяцев. Это соглашение вызвало бурное ликование в Египте и во всем арабском мире; казалось, что главная цель государственной внешней политики была достигнута. Однако в начале 1955 г., потерпев неудачу в решении почти непреодолимых внутренних проблем, Насер поменял приоритеты в традиционной египетской антиколониальной политике. Ужесточая полицейский режим в государстве, он пытался увлечь за собой народ новой воинственной программой. Египту суждено вести борьбу с империализмом на всем Ближнем Востоке во главе панарабской федерации государств, провозглашал Насер в своих многочисленных публичных заявлениях. Особую остроту эти речи приобрели после заключения Багдадского пакта. Насеру было очевидно, что великие державы пытаются вернуться на Ближний Восток, который они только недавно покинули, с северного "черного хода”. Еще того хуже, под угрозой теперь находилась взлелеянная Насером мечта стать лидером арабского мира.

Молодой полковник принял вызов с воодушевлением. Дипломатия, подкуп, угрозы, личное обаяние самого Насера — все было пущено в ход для того, чтобы объединить арабские националистические силы против формирующегося оборонного союза СЕНТО[33]. Именно в ходе этой кампании египетскому правителю удалось усилить свое влияние как поборника панарабизма. Он заключил ряд договоров с арабскими государствами, накапливал оружие, организовывал бандитские рейды в Израиль и существенно ослабил западное влияние в Средиземноморье посредством пропаганды и подрывной деятельности. Однако пока Насеру не удавалось приобрести современное вооружение ни в США, ни в Великобритании, ни во Франции — эти страны по-прежнему соблюдали ограничения на продажу оружия, предусмотренные Тройственной декларацией 1950 г. Поэтому он обратил свои взоры на Советский Союз.

Москва проявила необычайную отзывчивость. Обеспокоенная Багдадским пактом, она была готова использовать любую возможность, чтобы подорвать западное влияние на Ближнем Востоке. Поэтому в августе 1955 г. и состоялась историческая сделка. Насер получил возможность приобрести у Чехословакии современное вооружение на сумму 320 миллионов долларов.

Укрепив свою власть и репутацию, Насер теперь мог расширить панарабскую кампанию. В октябре 1955 г. он подписал договор о взаимной обороне с Сирией. В апреле следующего года Саудовская Аравия и Йемен также заключили пятилетний трехсторонний военный союз с Египтом. То, чего Насер не мог достичь путем официальных соглашений, он добивался подрывной деятельностью. Когда король Иордании Хусейн выразил готовность присоединиться к Багдадскому пакту, пронасеристские волнения, вспыхнувшие в декабре 1955 г., вынудили уйти в отставку все иорданское правительство. Двумя месяцами позже Хусейну пришлось сместить генерала Глабба, командующего Арабским легионом, и выслать его из страны.

Если раньше основной базой террористов служила хашимитская Иордания, то в 1954 г. лидерство в этой области перешло к Египту. С мая по июнь Израиль около 400 раз обращался в египетско-израильскую смешанную комиссию по прекращению огня с протестом против участившихся нападений из Газы. В октябре отряды федаюнов, снаряженные и обученные египетской армией, проникали далеко вглубь израильской территории, минируя дороги, мосты, линии коммуникаций и похищая сельскохозяйственное оборудование и домашний скот. Вскоре вся программа развития южной части Негева оказалась под угрозой, и многие поселенцы стали покидать эти районы. Только в феврале 1955 г. произошло 45 террористических актов, и 28 февраля израильтяне нанесли ответный удар по Газе. После кратковременного перерыва нападения федаюнов возобновились, они даже достигали пригородов Тель-Авива, что приводило к многочисленным жертвам среди мирного населения.

У израильтян были все основания для беспокойства еще в 1953 г., когда Лондон и Вашингтон стали активно добиваться участия арабских стран в создании ближневосточного военного союза. Государственный секретарь США Даллес не только не собирался пригласить Израиль присоединиться к этому союзу, но даже выдвинул 1 июня требование о репатриации определенного числа арабских беженцев "в районы, контролируемые в настоящий момент Израилем”. Это высказывание было воспринято в Иерусалиме как плохо замаскированный выпад, ставивший под сомнение законность израильских границ. Другим тревожным симптомом, проявившимся во второй половине 1953 г., стали намеки американцев на готовящуюся продажу оружия арабским странам и осуждение Израиля за ответные удары по базам федаюнов. В апреле и мае 1954 г. в Израиле были поражены речами помощника государственного секретаря Генри Байроада, в которых он предлагал евреям ввести ограничения на репатриацию в качестве жеста доброй воли по отношению к арабам. Багдадский пакт, связывавший государства Ближнего Востока с западными демократиями, только довершил эту мрачную картину. При разработке этого соглашения само собой разумелось, что только одно государство должно быть исключено из него — и им было как раз самое уязвимое государство региона.

В этих крайне неблагоприятных обстоятельствах израильтяне вновь убедились в том, что безопасность государства в конечном итоге определяется его собственными ресурсами. При этом огромное значение имеет армия. К счастью, политический разброд в арабском мире после Войны за независимость дал Израилю пятилетнюю передышку для восстановления экономики, а также, что не менее важно, для укрепления своих вооруженных сил. После подписания перемирий 1949 г. стало возможным принять взвешенные и перспективные решения о структуре армии в мирное время. Ограниченные национальные ресурсы требовали, чтобы главной опорой вооруженных сил стали резервисты. Игаэль Ядин, начальник оперативного отдела Хаганы во время Войны за независимость, убеждал кабинет приспособить для нужд Израиля швейцарскую мобилизационную систему, использовать также и опыт Хаганы и элементы английской и американской практики. В сентябре 1949 г. Кнесет принял всеобъемлющий Закон о воинской повинности, заложивший юридические основы израильской национальной армии.

В соответствии с положениями нового законодательства, вооруженные силы подразделялись на регулярные войска и резерв. Регулярные части набирались из призывников — мужчин и незамужних женщин, достигших восемнадцатилетнего возраста. Срок службы для мужчин составлял 26 месяцев, а для женщин — 20. Первые проходили боевую подготовку, вторые исполняли функции делопроизводителей, машинисток, шоферов и даже учительниц и социальных работников, особенно в поселениях новых репатриантов. По завершении действительной службы призывники переходили в резерв, состоящий из дееспособных мужчин до 45-летнего возраста и незамужних женщин до 35 лет. Мужчины в возрасте до 40 лет призывались на ежегодные месячные сборы, помимо этого они должны были посвятить военной службе дополнительные 12 дней в году. В последующие годы длительность срочной службы и военных сборов увеличилась.

Уже с пятидесятых годов армейская служба в той или иной форме стала неотъемлемой частью израильского быта. Дети видели, как их отцы надевают военную форму и уходят в армию каждый месяц на один день и каждый год на один месяц. Их старшие братья или сестры также проходили срочную службу или армейские сборы. В развивающихся поселениях учительницами нередко были девушки-военнослужащие; здесь же проходили службу бойцы особых поселенческих военных отрядов (Нахал). Одним словом, практически каждый израильтянин был солдатом регулярных войск или резервистом.

С первых дней независимости пост министра обороны занимал Бен-Гурион, и его целеустремленность и энергия определили быстрое становление и развитие вооруженных сил. Закон о чрезвычайном положении дал Бен-Гуриону возможность предпринимать самые решительные действия, лишь задним числом информируя правительство и Кнесет. Перед ним стояла задача ни больше ни меньше, как превратить израильские добровольческие — а значит, и глубоко политизированные — военные формирования в профессиональную армию — четко работающую машину, подчиненную только правительству. Как известно, Бен-Гурион в целом справился с этой миссией. Выше говорилось, что первым его шагом был роспуск политических группировок в вооруженных силах и замена принятой в правительственных учреждениях системы партийного представительства системой назначения и продвижения по службе в соответствии с профессиональными качествами работника. Это было огромное достижение, потому что Палмах, как и большая часть общественных институтов ишува, был глубоко проникнут социалистической идеологией, и его лидеры составили основу офицерского корпуса. Только исклю-читальный авторитет Бен-Гуриона мог заставить этих людей повиноваться, согласиться с роспуском Палмаха и не предпринять попытку политического переворота. Таким образом, армия стала первый израильским общественным институтом, который был национализирован и формализован.

Однако после подписания соглашений о прекращении огня в 1949 г. уровень подготовки кадров в вооруженных силах стал падать. Это было связано с массовой алией, низким образовательным уровнем призывников из семей восточных евреев и недостаточным знанием иврита в среде новых репатриантов. К тому же, поскольку все военные технические руководства были написаны на иврите, призывники, владевшие этим языком или быстро его усваивавшие, как правило, набирались в технические рода войск, а в боевые части попадали только отстающие. К тому моменту, как в 1953 г. Моше Даян был назначен начальником генерального штаба, армия находилась в упадке. Быстро оценив происходящее, решительный командир немедленно реорганизовал систему распределения новобранцев, так, чтобы боевые части набирались из наиболее интеллигентных и образованных солдат, а остальные попадали во вспомогательные войска. На следующем этапе Даян учредил программу профессионального усовершенствования для всех высших офицеров; он сам показал пример, окончив парашютные и десантные курсы. С этих пор офицеры должны были лично руководить сражениями. К 1956 г. новая активная политика начала приносить значительные результаты, и израильская армия вновь стала мощной и динамичной силой. Примечательно, что соотношение между ее боевыми и нестроевыми частями — 1:1 — лучшее в мире. В отличие от других армий, обремененных большим количеством вспомогательных формирований, израильские вооруженные силы действовали на небольшой территории и предназначались для ведения коротких интенсивных боев.

Главным для Даяна была способность армии наносить стремительные удары. Слабость израильской экономики, небольшие размеры государства и его малая стратегическая глубина требовали, в случае войны, как можно скорее перенести боевые действия на территорию противника. Военная доктрина заключалась в готовности нанести неожиданный упреждающий удар, провести дерзкий рейд, который должен был сломить дух противника.

Когда в 1953 г., измученный напряжением предыдущих лет, Бен-Гурион ушел в отставку, его место на посту министра обороны занял Пинхас Лавон, блистательный теоретик и оратор партии Мапай. Хотя Лавон и не имел прежде отношения к проблемам обороны, он был преданным сторонником Бен-Гуриона. И действительно, он с воодушевлением взялся за дело, стараясь даже превзойти своего предшественника в решительности противостояния арабскому неприятелю. Операции возмездия стали более интенсивными. Вместе с тем Лавон стремился навязать свой авторитет военному командованию. Это была его ошибка. За несколько недель отношения между Даяном и министром обороны резко ухудшились. Так, по распоряжению начальника генерального штаба разведка стала скрывать от кабинета детали готовящихся операций. Неизвестно, одобрил бы или отменил Лавон планы разведки, но недостаток информации в любом случае помешал пересмотру одного проекта, который закончился катастрофой для израильской разведывательной сети в Египте.

Этот план зародился на самом деле тремя годами раньше, в 1951 г., когда израильский разведчик Аврахам Дар прибыл в Каир под видом британского подданного. Здесь он установил контакт с группой молодых египетских евреев, которые тайно занимались переправкой нелегальных репатриантов в Израиль, и уговорил нескольких из них пройти подготовку к подпольной работе. В 1954 г. помощь этой небольшой группы срочно понадобилась. В тот год Великобритания объявила о своих намерениях покинуть зону Суэцкого канала. Израиль был встревожен этой новостью, так как до сих пор англичане оказывали определенное сдерживающее влияние на правителя Египта. Поэтому полковник Биньямин Гибли, глава военной разведки, разработал план, который должен был задержать английскую эвакуацию. Он состоял в том, чтобы произвести взрывы в нескольких американских и английских учреждениях в Египте, что продемонстрирует "безответственность” насеровского режима и, как ожидалось, заставит англичан остаться. Еврейской разведывательной сети было отдано распоряжение начать операции в Каире и Александрии.

В результате в июле 1954 г. самодельные бомбы взорвались в зданиях почты, кинотеатрах и американских информационных центрах и консульствах в Каире и Александрии. Был нанесен незначительный материальный ущерб, пострадавших не было. Однако случилось так, что одна из бомб случайно взорвалась в кармане еврейского разведчика. Раненый агент был арестован, на его квартире провели обыск, в ходе которого были обнаружены многочисленные улики, в том числе и списки имен. Другие участники подпольной группы были немедленно арестованы и предстали перед судом. В Израиле премьер-министр Шарет выражал возмущение "низкой клеветой, направленной против египетского еврейства”, — пока военная разведка не ввела его в курс дела. Публичный судебный процесс в Каире широко освещался египетскими средствами массовой информации. Когда 27 января 1955 г. он завершился, один из обвиняемых покончил с собой, двое других были приговорены к смертной казни и позднее повешены, остальные получили различные сроки — от семи лет до пожизненного заключения. Эти события не только нанесли тяжелый ущерб израильской разведывательной сети в Египте, но и подорвали репутацию Израиля в глазах Великобритании и США.

Кроме того, провал операции вызвал ожесточенную борьбу между Лавоном и его коллегами. Когда планы израильской разведки были раскрыты, премьер-министр Шарет вызвал на разбирательство Лавона, который гневно отверг свою причастность к этому делу. Его слова, однако, противоречили свидетельству полковника Гибли, утверждавшего, что план операции был заранее согласован с министром обороны. Шарет назначил внепартийную комиссию по расследованию инцидента. Проведенное комиссией широкомасштабное следствие не выявило убедительных доказательств того, что министр обороны поручил Гибли проведение операции.

Между тем, Лавон попытался снять со своих постов Шимона Переса, генерального директора своего министерства, и Гибли, отдавшего распоряжение о приведении в действие египетского плана. Эти люди, утверждал Лавон, в лучшем случае виновны в нарушении субординации, а в худшем — в преступной халатности. Однако если бы Шарет поддержал требование министра обороны, он потерял бы сразу двух преданных и высококвалифицированных работников. Поэтому он решил встать на защиту Переса. В ответ Лавон немедленно подал в отставку. Позднее сжигавшая Лавона обида проявилась в шумном скандале, потрясшем израильскую политическую жизнь (см. гл. XIX).

Тем временем, после отставки Лавона сам Бен-Гурион вернулся из Сде-Бокера, чтобы занять пост министра обороны; Старик больше не собирался терпеть враждебные действия со стороны Египта, включавшие запрет прохода через Суэцкий канал направляющихся в Израиль судов, продолжающуюся блокаду Эйлатского залива и особенно набиравшие силу рейды федаюнов. Поэтому 28 февраля, только через шесть дней после того, как Бен-Гурион вернулся в правительство, израильская армия предприняла атаку на египетский штаб в Газе. Было взорвано несколько зданий, потери египтян составили 38 убитых и 24 раненых. Хотя эта акция представлялась как реакция на целый ряд египетских провокаций, ее целью было также показать Каиру военное превосходство Израиля. С другой стороны, для Насера это нападение послужило удобным предлогом для заключения оружейной сделки с Чехословакией. Позднее он заявил: "28 февраля 1955 г. стало поворотным моментом. Эта катастрофа послужила сигналом, заставившим нас задуматься о значении мира и баланса сил в регионе”. На самом деле это был только предлог, так как политика изматывания Израиля начала осуществляться задолго до рейда в Газу, а решение Насера о создании мощного оружейного арсенала было связано с его стремлением противостоять Багдадскому пакту.

К середине 1955 г. управляемый из Египта террор достиг апогея. Генерал Бернс, наблюдатель ООН, следящий за соблюдением условий перемирия, отмечал позднее: "То, что делали египтяне, посылая этих людей… с заданием убивать без разбора мужчин, женщин и детей, являлось военным преступлением”. В ответ на растущее насилие Бен-Гурион и Даян распорядились нанести сильные удары по египетским базам в Хан-Юнисе, Аудже и даже в городе Газа, а также по иорданским базам федаюнов. Весной 1956 г. наблюдатели ООН рассуждали о том, что Израиль готовится нанести превентивный удар до того, как египетская армия сумеет овладеть современным советским вооружением. Эти спекуляции имели под собой почву. Было известно, что Израилю особенно досаждает блокада Эйлатского залива. С 1953 г. египетские пограничники в Рас-Нусрани закрыли проход израильских судов через Тиранский пролив, а с сентября 1955 г. египтяне перестали пропускать и корабли других государств, приписанные к эйлатскому порту. Воздушный путь в Южную Африку, проходивший над проливом, также оказался закрыт для израильских самолетов.

Терпение Бен-Гуриона истощилось, и 22 октября он приказал Даяну готовиться к захвату Тиранского пролива, включая Шарм-аш-Шейх, Рас-Нусрани и острова Тиран и Санафир. Начальник генерального штаба тотчас же принялся за формирование из парашютных и пехотных войск элитарных отрядов особого назначения под командованием полковника Бар-Лева[34]. На состоявшемся вскоре после этого заседании правительства Бен-Гурион (с ноября он занимал также и пост премьер-министра) поднял вопрос о превентивном ударе. Министры его кабинета отвергли этот план, несмотря на протесты Даяна. Время работает против Израиля, утверждал генерал, поток советского оружия в Египет коренным образом меняет расстановку сил на Ближнем Востоке. Бен-Гурион разделял его беспокойство. Рано или поздно Израиль должен будет предпринять атаку. Единственное, чего ему для этого недостает, — это современного вооружения.

В конце 1955 г. первая партия советского оружия прибыла в Египет, и огромные масштабы этих поставок породили ощущение безысходности в Израиле. Десятки тысяч добровольцев, молодых и пожилых, пошли на строительство оборонительных укреплений. Многие жертвовали деньги и даже ювелирные украшения в фонд обороны, школьники отдавали свои карманные деньги. Запасов оружия не хватало. На протяжении многих лет израильтяне ограничивали себя во всем, чтобы укрепить оборону. В период 1950–1956 гг. военные расходы составляли по меньшей мере треть государственного бюджета. Достигая 7,5 процента валового национального продукта, эти затраты были в пропорциональном отношении больше, чем военный бюджет всех арабских стран вместе взятых. Конечно, эти усилия принесли определенные результаты. К 1955 г. Израиль сумел не только укомплектовать свои вооруженные силы, но и закупить около 200 танков и 200 самолетов. Однако это было устаревшее английское и американское оборудование, ни качественно, ни количественно не отвечавшее военным нуждам Израиля. Чехословацкая сделка угрожала обеспечить арабов шестикратным военным преимуществом.

Израильские попытки приобрести современное оружие были не более продуктивны, чем его усилия получить гарантии безопасности. США не намеревались компенсировать советские военные поставки, направлявшиеся в Египет. 7 февраля 1956 г. государственный секретарь США Джон Фостер Даллес заявил группе конгрессменов, что Израиль в любом случае проиграет в гонке вооружения с арабами. Он пояснил, что население еврейского государства не превышает двух миллионов человек, и для обеспечения своей безопасности ему лучше рассчитывать на ООН. Полностью разделяя это мнение, президент Эйзенхауэр заметил французскому премьер-министру Ги Молле, что бессмысленно продавать Израилю оружие, так как 1,7 миллиона евреев не смогут противостоять 40 миллионам арабов.

Однако, как бы Ги Молле не относился к этому высказыванию, именно во Франции израильские усилия по приобретению оружия наконец стали приносить плоды. Французское правительство по-прежнему стремилось сохранить хорошие отношения с мусульманами Северной Африки и Леванта. Вместе с тем израильтяне знали, что во Франции они могут рассчитывать на традиционное взаимопонимание. Французские левые питали симпатию к евреям еще со времен дела Дрейфуса, и существование социалистических правительств в обеих странах только укрепило эту традицию. Французские правые, в свою очередь, разделяли с евреями опасения по поводу растущего арабского национализма. К тому же, осенью 1954 г. отношения между Парижем и Каиром резко обострились после того, как египетское радио выразило решительную поддержку алжирским повстанцам[35]. Таким образом, в декабре французское правительство утвердило израильский заказ на 12 реактивных истребителей "Ураган”. Позднее была достигнута договоренность о поставке еще 12 таких самолетов и — впервые — такого же количества новых истребителей "Мистер-4”, не уступавших модели МиГ-17, которую получили египтяне.

Поставка Израилю современных боевых самолетов вызвала недовольство США. Но Ги Молле, глава социалистической партии Франции, и его партнер по коалиции лидер радикалов Морис Бурже-Монури всеми силами стремились противостоять растущему влиянию Насера. Ги Молле сообщил Вашингтону, что истребители "Мистер-4” будут проданы Израилю независимо от американского согласия. С этих пор Франция пыталась укрепить свое положение на Ближнем Востоке при помощи Израиля. И хотя важную роль играло здесь соответствие интересов двух стран, особенно в свете поставок египетского оружия алжирским повстанцам, подоплека французско-израильской дружбы имела более романтический характер. Французская общественность испытывала определенный эмоциональный подъем, помогая "отважному маленькому Израилю”. Французское правительство, приняв этот курс, создавало себе более современный, подкупающий имидж, особенно по сравнению с конкурирующей коммунистической партией.

23 июля 1956 г., выступая в Александрии на праздновании четвертой годовщины "революционного переворота”, Насер сделал сенсационное заявление: Компания Суэцкого канала будет национализирована, а ее доходы пойдут на строительство Асуанской ГЭС. Эта новость вызвала ликование в Египте. Насера прославляли как национального героя, его позиция в стране никогда еще не была настолько крепкой, а его репутация как лидера арабского мира — настолько высокой.

Когда намерения Насера стали известны на Западе, английский премьер-министр Энтони Иден созвал чрезвычайное заседание правительства. Великобритания больше других западных государств была затронута национализацией канала. Ее правительство имело контрольный пакет акций Суэцкой компании. Приблизительно четвертая часть английского импорта проходила через канал, и треть всех судов, использовавших этот водный путь, были английскими. Речь шла также и о престиже Великобритании в арабском мире. Иден никоим образом не мог допустить его падения. Оказываемое на премьер-министра интенсивное давление исходило не только от его партии, но и от многих лейбористов. В любом случае английский политик не нуждался в напоминании о плодах политики умиротворения другого диктатора шестнадцатью годами раньше. Такое напоминание было излишним и для Ги Молле, чей нюх на "новый Мюнхен” был еще более острым и кто часто характеризовал Насера как "Гитлера с Нила”. Социалисты, голлисты и радикалы во французском правительстве одинаково ненавидели "насеризм” и его влияние в Магрибе. Поэтому и Англия, и Франция первым делом отозвали своих граждан из Египта.

В Соединенных Штатах, между тем, это был год выборов. Эйзенхауэр в ходе предвыборной кампании играл роль "хранителя мира”. Американцы зависели от Суэцкого канала в значительно меньшей степени, чем их западные союзники. Только 15 процентов американского импорта проходило через канал, и вложения США в Суэцкую компанию были мизерны. Кроме того, воинственный настрой Лондона и Парижа несколько смутил Эйзенхауэра, так как он разделял мнение Даллеса о том, что в этой ситуации нет законного основания для применения силы. Поэтому по распоряжению президента государственный секретарь немедленно отправился в Лондон с целью любой ценой предотвратить военную конфронтацию. Иден и Ги Молле неохотно согласились на проведение предложенной Даллесом чрезвычайной конференции "морских держав”. На открывшейся в Лондоне 16 августа конференции стороны пришли к соглашению менее чем за неделю. Выпущенная ее участниками декларация признавала суверенное право Египта на пользование каналом, но настаивала на установлении международного контроля над этим водным путем. Однако все усилия оказались тщетны. 9 сентября Насер отверг лондонскую декларацию.

Сразу же вслед за этим начались англо-французские военные приготовления. Уже 5 августа общее командование приступило к разработке плана интервенции в Египет. Его штаб располагался в Лондоне и имел филиалы в Париже, на Мальте и на Кипре. Планируемая операция получила кодовое название "Мушкетер”.

В Вашингтоне вскоре стало известно о происходящем. Обеспокоенный развитием событий, Эйзенхауэр послал Идену резкое письмо с предостережением против использования силы. В своем решительном ответе Иден сравнивал Насера с Гитлером и заявлял, что "если мы допустим свое поэтапное уничтожение, это будет бесславным концом нашей долгой истории”. Вашингтон стоял на своем. Раздосадованные Иден и Ги Молле были вынуждены уступить американскому давлению и задержать военную операцию. 23 сентября они передали спорный вопрос на рассмотрение Совета Безопасности ООН. Этот маневр провалился: Советский Союз воспользовался своим правом вето для предотвращения любой серьезной резолюции, осуждающей Египет. Таким образом, с точки зрения правительств Англии и Франции, все возможности мирного урегулирования оказались исчерпаны. Начало операции было назначено на 8 октября.

Тем временем самоуверенность Насера по отношению к французам и англичанам проявилась и в интенсивной антиизраильской кампании. Еще в марте 1956 г. начался новый виток насилия в секторе Газа. 22 марта одиннадцать израильтян были ранены возле киббуца Гвулот в северном Негеве. 3 апреля один израильский солдат был убит и двое других ранены в вооруженном столкновении в районе киббуца Нирим. 4 апреля недалеко от киббуца Кисуфим были убиты трое израильских военнослужащих. После целого дня артиллерийской перестрелки, в ходе израильской бомбардировки Газы 5 апреля погибло 56 жителей города. Несколькими днями позже рейды федаюнов возобновились, и 11 апреля их жертвами стали десятки израильтян; среди убитых было пятеро детей из религиозной школы возле Рамлы. Между тем египетская пресса прославляла федаюнов как "вернувшихся с поля боя героев”.

19 июня Насер в публичном выступлении открыто объявил о своих намерениях в отношении Израиля: "Мы должны быть тверды, чтобы силой вернуть права палестинцев”. Насер находился тогда в зените своей славы. Оставалось только сокрушить Израиль, чтобы закрепить за собой славу современного Саладина. Поэтому в период между 29 июля и 25 сентября обученные египтянами федаюны предприняли целый ряд атак на Израиль со своих баз в Газе, Иордании и Сирии. В ходе этих нападений 19 израильтян были убиты и 28 ранены.

В это время в Израиле произошел окончательный раскол между Бен-Гурионом и министром иностранных дел Моше Шаретом. Будучи утонченным дипломатом старой выучки, Шарет оставался принципиальным сторонником умеренного подхода; он осознавал ограниченные возможности дипломатии малого государства и смертельно боялся, что широкомасштабный ответный удар восстановит против Израиля международное общественное мнение на Западе. Противники министра иностранных дел — Бен-Гурион, Даян, широкие круги в Мапай, а также вся партия Херут — считали, что проявленная умеренность привела только к усилению агрессивности Насера. Когда Бен-Гурион выразил в конфе-денциальной беседе свои намерения прорвать рано или поздно египетскую блокаду Эйлатского залива, Шарет почувствовал, что его дни в Министерстве иностранных дел сочтены. И действительно, 18 июня 1956 г. Бен-Гурион потребовал от своего старого товарища уйти в отставку и заменил его Голдой Меир, бывшей до этого министром труда и социального обеспечения. Так была подготовлена почва для решительных действий Израиля против своего главного врага. Выборы 1955 г., почти удвоившие представительство партии Херут в Кнесете, явно указывали, в каком направлении меняется израильское общественное мнение. Теперь Бен-Гурион только выжидал удобного момента для начала военных действий.

Франция предоставила Старику эту возможность. В начале сентября французский министр обороны Бурже-Монури прямо спросил у Шимона Переса, генерального директора израильского Министерства обороны, находившегося во Франции в связи с закупками вооружения, готов ли Израиль атаковать Египет 20 октября вместе с англичанами и французами. К этому времени стало ясно, что французское руководство заинтересовано не столько в создании повода для вторжения, сколько в действенном участии израильтян в операции. Израильское наступление на Синае позволило бы англичанам и французам ограничиться высадкой парашютного десанта в районе Суэцкого канала.

Перес тотчас же сообщил об этом Бен-Гуриону. Он выходил на связь с Иерусалимом дважды, но не получил никакого ответа. Несколько дней спустя, вернувшись в Израиль, Перес и Даян обсудили этот вопрос лично с Бен-Гурионом. Однако премьер-министр по-прежнему хранил молчание. Наконец, в середине сентября Бурже-Монури и его сотрудники стали оказывать давление на израильского военного атташе в Париже, предупреждая, что за свою военную помощь Франция требует участия Израиля в готовящейся операции, которая должна начаться незадолго до американских выборов, когда, как предполагалось, Эйзенхауэр не сможет отреагировать. 23 сентября Бен-Гурион телеграфировал Пересу, вернувшемуся в Париж: "Скажите им, что их дата нас устраивает”. Согласие было достигнуто.

2 октября Даян доложил своему командному составу о происходящем. Планируемая операция, объяснил он, ставит своей целью разбить египетскую армию в Синае, разрушить базы федаюнов в Газе и открыть Тиранский пролив. До назначенной даты оставалось только 18 дней. Население страны еще ничего не знало о готовящейся операции.

Бен-Гуриона терзал единственный вопрос: как отнесутся англичане к началу военных действий? Его беспокойство было оправданным: когда 24 сентября сведения о франко-израильском сотрудничестве были переданы из Парижа в Лондон, Иден отнесся к ним скептически. Он изо всех сил противился предложенному плану, опасаясь осложнений в отношениях Великобритании с другими арабскими странами. К тому же до сих пор контакты между Великобританией и Израилем сводились к минимуму, и они вряд ли могли расшириться на фоне периодических ответных атак Израиля против английского союзника — Иордании.

В это время Хусейн, почувствовав шаткость своих позиций, вспомнил об англо-иорданском военном договоре. 12 октября поверенный в делах Великобритании в Тель-Авиве сообщил Бен-Гуриону, что иракская дивизия собирается разместиться в Иордании, чтобы обеспечить "защиту” этой небольшой страны. В случае, если Израиль предпримет какие-либо военные действия, Великобритания будет вынуждена прийти на помощь Иордании в соответствии с англо-иорданским договором 1948 г. и Тройственной декларацией 1950 г. Премьер-министр не отступил, заявив, что Израиль оставляет за собой свободу действий. На самом деле Бен-Гурион был неприятно поражен позицией, занятой Лондоном в тот момент, когда Израиль в сотрудничестве с Францией готовил нападение на английского противника — Насера. Даян, со своей стороны, был совершенно вне себя. "Я должен признать, — писал он в своем дневнике о Синайской кампании, — что, кроме Всемогущего, только англичане могут в такой степени запутать дело”. В конце концов 16 октября Иден и министр иностранных дел его кабинета Селвин Ллойд встретились с Ги Молле и министром иностранных дел Франции Кристианом Пино в Париже и в ходе пятичасового совещания пришли к полному взаимопониманию о желательности участия Израиля в военной операции против Насера. С этого момента английские политики наконец отказались от своей односторонней позиции. Пино послал Бен-Гуриону сообщение: "Вы можете полностью доверять англичанам”. Именно на этом этапе израильский премьер-министр неожиданно решил изменить дату начала военных действий.

Прежде всего, Бен-Гурион беспокоился о воздушном прикрытии. Атака Израиля в Синае могла спровоцировать мощный египетский бомбовой удар по израильским городам. Более того, операция "Мушкетер” могла вообще не начаться, и тогда израильские силы в Синае остались бы беззащитны перед египетской авиацией. Союзники уже намекнули Израилю, что рассчитывая на израильское вторжение, они изменили свои планы и вместо широкомасштабного морского десанта собираются осуществить ограниченную высадку парашютистов вдоль канала. Кто мог поручиться, что они не сократят свое участие в операции еще больше? Вне всякого сомнения, предложенный Англией (через французов) план участия Израиля в Синайской кампании был неприемлем для Бен-Гуриона и Даяна. Он предполагал массированный прорыв израильской армии вглубь Синая с последующим продвижением на Каир. В условиях развернувшихся тяжелых боев военные формирования союзников смогут вмешаться как миротворческая сила. Селвин Ллойд даже предложил подвергнуть бомбардировке египетскую и израильскую армию в равной мере, продемонстрировав таким образом миру, что англичане стремятся только к обеспечению безопасности водного пути. Конечно же, эта схема совершенно не устраивала Бен-Гуриона. В его цели входило только очистить от египтян полосу Газа и снять египетскую блокаду Тиранского пролива. Форсирование канала, не говоря уже о наступлении на Каир, абсолютно не укладывалось в его планы. Поэтому возникла срочная необходимость дополнительных консультаций.

22 октября, незадолго до рассвета, французский военный самолет с Бен-Гурионом, Данном и Пересом на борту приземлился на небольшом аэродроме к юго-западу от Парижа. Израильтяне были немедленно доставлены в расположенный неподалеку город Севр, где их поместили в неприметном маленьком доме. В этот же день сюда приехали Пино в сопровождении Бурже-Монури и других официальных лиц. На следующее утро к ним присоединился Ги Молле. Весьма эмоционально Бен-Гурион поведал французским политикам о смертельной опасности, угрожающей его стране, обосновал необходимость разрушения баз федаюнов и прорыва удушающей экономической блокады, установленной Насером. Если Израиль должен пойти на риск вторжения в Синай, его города необходимо защитить. "Месье Ги Молле, — сказал Бен-Гурион, — вы участник Сопротивления, социалист и демократ. Вы не можете допустить нашей гибели”. Изначально Ги Молле не намеревался брать на себя какие-либо обязательства помимо участия Франции в операции "Мушкетер”. Однако, пораженный перспективой нового массового уничтожения евреев, французский лидер взволнованно воскликнул: "Я не позволю этому произойти!” К полудню оба премьер-министра пришли к соглашению, что французская авиация обеспечит воздушное прикрытие израильским городам и что французские военные корабли будут охранять побережье. Израиль проведет мобилизацию 26 октября, то есть через три дня; французская эскадрилья прибудет в Израиль 27 и 28 октября, а французская эскадра займет свои позиции напротив израильского побережья 29 октября — на этот день Бен-Гурион и назначил вторжение в Синай.

Однако израильтяне прибыли в Париж, чтобы добиться дополнительных гарантий. Они хотели удостовериться в участии англичан и в том, что Израилю будет отведена более скромная роль в операции. В конце концов Даян предложил компромисс: Израиль должен будет предпринять ограниченную атаку ("больше чем рейд, меньше чем война”), которая будет интерпретирована союзниками как угроза безопасности судоходства по каналу и оправдает интервенцию. В течение следующих двух часов Бен-Гурион пожинал плоды своего упорства. Французам пришлась по душе идея Даяна, и они передали ее Ллойду, когда в полдень того же дня — 23 октября — он прибыл в Севр в сопровождении Патрика Дина, уполномоченного английского Министерства иностранных дел по делам Ближнего Востока. Оба английских дипломата приняли израильский план.

К вечеру, когда переговоры закончились, основные детали операции были согласованы. Израиль должен был первым нанести удар 29 октября, высадив воздушный десант к востоку от канала и объявив о начале операции по радио. Затем Великобритания и Франция предъявят общий ультиматум Египту и Израилю с требованием немедленно прекратить военные действия. Израиль ответит согласием, но фактически не будет обязан прекратить огонь до тех пор, пока его войска не подойдут на расстояние 10 миль от канала. Для достижения этого рубежа в распоряжении Израиля будет 12 часов. Египет же почти наверняка отвергнет унизительный ультиматум союзников. На этом этапе английская и французская авиация атакует египетские аэродромы и уничтожит самолеты Насера на земле, сняв тем самым угрозу бомбардировки израильских городов и обезопасив последующую англо-французскую интервенцию. И наконец, войска союзников высадятся вдоль канала и установят контроль над этим водным путем. Достигнутая ранее договоренность с французами об обеспечении защиты Израиля с моря и с воздуха и о снабжении по воздуху израильских сил в Синае была скрыта от англичан. На следующий день, 24 октября, проект трехстороннего Севрского договора был завершен. Наряду с военными планами он включал и определенные политические обязательства. Франция должна была защищать израильские интересы в ООН. Великобритания от этого обязательства освобождалась, иначе ее влияние на другие арабские страны было бы непоправимо подорвано. Вместе с тем она должна была выступить в защиту Израиля по своим дипломатическим каналам, а также поддержать израильские территориальные претензии в случае, если ООН потребует общего мирного урегулирования. Договор, который никогда не должен был быть обнародован, подписали Пино, Патрик Дин и Бен-Гурион. После этого участники разъехались.

Вернувшись в Израиль 15 октября, Даян представил своему персоналу переработанный план Синайской кампании — операции "Кадеш”. Теперь основное внимание уделялось прорыву к Суэцкому каналу, и только после этого следовало перейти к реализации главной цели кампании — захватить Шарм-аш-Шейх (и открыть, таким образом, Тиранский пролив для израильского судоходства), разрушить базы федаюнов и разбить египетскую армию. Даян не преувеличивал, когда он писал позднее: "Если бы не англо-французская операция, то Израиль вряд ли бы начал эту кампанию”. Самое большее, израильская атака свелась бы только к прорыву египетской блокады Эйлата.

До самого последнего момента израильское правительство умело скрывало свои намерения. Несмотря на активизацию рейдов федаюнов и приобретение Насером огромного количества советского оружия, Бен-Гурион стойко сопротивлялся призывам партии Херут нанести превентивный удар. В конце октября, с приближением срока, назначенного для проведения операции "Кадеш”, израильская разведка стала распространять слухи о готовящейся войне с Иорданией. Особенно правдоподобными они стали казаться 24 октября, когда Египет, Сирия и Иордания подписали трехсторонний военный договор. С учетом этого обстоятельства идея превентивного удара по наиболее слабому противнику выглядела вполне логичной. Хашимитское королевство отнеслось к этой угрозе со всей серьезностью и лихорадочно укрепляло свои вооруженные силы. Когда 27 октября стало ясно, что Израиль проводит мобилизацию, наблюдатели ООН также были уверены, что готовится нападение на Иорданию. Даже израильские солдаты до самого последнего момента считали, что они призваны для проведения военной акции на иорданском фронте.

29 октября в 3 часа 30 минут пополудни эскадрилья израильских транспортных самолетов пересекла южную границу и пронеслась через Синай на высоте 500 фунтов над радарами противника. Затем в окрестностях перевала Митле, в 40 милях от Суэцкого канала, самолеты поднялись на высоту 1500 футов и выбросили парашютный десант. Тем временем 202-я десантная бригада под командованием полковника Ариэля Шарона вошла в Синай. Перед ней была поставлена задача соединиться с парашютистами. Однако большая часть бригадной артиллерии и транспорта застряла в песках. Шарон оставил их позади. На ожидание подкрепления нельзя было тратить ни минуты, главной задачей было добраться до района высадки десанта в течение суток. Первые два объекта, деревни Эль-Кунтилла и Эт-Тамд, были захвачены довольно легко. Но поредевшая колонна Шарона уже не укладывалась в расписание.

В ночь с 29 на 30 октября командование Насера еще не могло адекватно оценить происходящее. Воздушный десант возле Митле, всего в 40 милях от канала, привел в замешательство египетских офицеров. Однако они все еще были склонны рассматривать его как глубокий диверсионный рейд и предполагали, что израильтяне ограничатся нанесением определенного ущерба и отправятся восвояси. С расширением масштабов наступления после того, как Шарон углубился в Синай, Насер начал понимать, что происходит, и направил подкрепления вдоль канала. К полуночи египетская танковая бригада пересекла канал в районе Исмаилии и двинулась прямо к Митле. В то же время Насер призвал другие арабские страны вступить в войну с Израилем. На этот призыв вряд ли кто мог откликнуться. Сирия и Иордания еще были в состоянии подвергнуть израильскую территорию обстрелу, но у них не было возможности начать широкомасштабные военные действия в течение 24 часов. Тем не менее, время стало теперь особенно дорого для израильтян. Шарон продвигался к Митле на полной скорости. Его колонна захватила Нахле без потерь и наконец к 10.30 вечера 30 октября без происшествий достигла перевала. Ребята Шарона были с ликованием встречены парашютистами, и несколько часов спустя французский транспортный самолет сбросил им дополнительное снаряжение.

С началом военных действий израильское правительство было вынуждено приподнять покров секретности с операции "Кадеш”. Бен-Гурион, прикованный к постели тяжелым гриппом, утвердил 30 октября дезориентирующее заявление о том, что "израильские вооруженные силы вступили в бой с формированиями федаюнов в Рас-эн-Накеб и Эль-Кунтилле и заняли позиции к западу от перекрестка Нахле недалеко от Суэцкого канала. Эти действия были предприняты в ответ на египетские нападения на израильский транспорт на море и на суше, имеющие своей целью нарушить мирную жизнь израильских граждан”. Этого было достаточно, чтобы позволить английскому и французскому правительствам выполнить свою часть сценария.

Сразу же после израильского заявления Ги Молле и Пино отправились в Лондон, и в поддень 30 октября израильскому и египетскому послам была вручена нота с требованием вывода их вооруженных сил за пределы 10-мильной полосы по обоим берегам канала. В ультиматуме, предъявленном Египту, говорилось:

Правительства Великобритании и Франции обеспокоены вспышкой военных действий между Израилем и Египтом. Эти события ставят под угрозу свободу навигации по Суэцкому каналу, от которой зависит экономическая жизнь многих стран. В соответствии с этим правительства Великобритании и Франции… требуют от правительства Египта:

а) прекратить все военные действия на суше, на море и в воздухе;

б) отвести все египетские вооруженные силы на расстояние 10 миль от канала;

в) для обеспечения свободы судоходства по Суэцкому каналу… и с целью разделения воюющих сторон допустить временное размещение англо-французских сил на ключевых позициях в Порт-Саиде, Исмаилии и Суэце.

Правительства Великобритании и Франции ожидают ответа на это заявление в течение 12 часов. Если по истечении этого срока ни одно из правительств не выразит свою готовность подчиниться указанным требованиям, вооруженные силы Великобритании и Франции вмешаются в той мере, в какой это окажется необходимым для достижения согласия.

Ультиматум, объявлявший своей целью разделение воюющих сторон, был очевидным надувательством, так как западные правительства потребовали от "жертвы” (Египта) уйти с Синая на западный берег канала и позволили "агрессору” (Израилю) продвинуться до десятимильного рубежа с востока от канала. Аргументация союзников о необходимости "защиты канала” также не произвела впечатления на другие правительства. Афро-азиатские страны восприняли ее как возврат к дипломатии канонерок. Вашингтон рассматривал англо-французское вмешательство как предательство интересов Атлантического блока. Более того, американцы испытали дополнительное потрясение, когда англичане и французы использовали свое право вето в Совете Безопасности ООН, чтобы провалить резолюцию, призывавшую к сдержанности на Ближнем Востоке.

В полночь 30 октября министр иностранных дел Голда Меир передала израильский ответ в Лондон и Париж. В нем выражалась готовность согласиться на условия англо-французского ультиматума, но при этом отмечалось: "…принятие таких обязательств предполагает… что и со стороны Египта вскоре последует положительный ответ”. Разумеется, на это никто не рассчитывал. Ответ, пришедший из Каира, в точности соответствовал ожиданиям западных союзников и Израиля. Несмотря на настойчивые просьбы своих охваченных паникой генералов, Насер отверг требования союзников. Вначале египетский лидер считал, что речь идет об уловке, призванной привлечь египетские войска к каналу и тем самым помочь израильтянам одержать легкую победу в Синае. Поэтому он распорядился о немедленном возвращении в Синай всех тех формирований, которые он вывел оттуда только три месяца назад.

31 октября в 7 часов вечера авиация союзников подвергла бомбардировке египетские аэродромы возле Суэца. 200 английских и французских бомбардировщиков, базировавшихся на Мальте и Кипре, уничтожили большую часть египетских военно-воздушных сил на земле. Пока Насер беспомощно взирал на гибель дорогостоящей армады советских самолетов, от Хрущева пришло уведомление, что СССР не может пойти ради канала на риск третьей мировой войны. Москва готова оказать Египту необходимую моральную поддержку, но во всех других отношениях Насеру следует как можно скорее договориться с англичанами и французами. Реакция арабских партнеров Египта была столь же сдержанной. И иорданское, и сирийское правительства отклонили просьбу Насера о военной поддержке. В результате египетский президент был вынужден коренным образом изменить тактику. В ночь на 31 октября он распорядился об общем отходе из Синая. Дальнейшие воздушные операции отменялись, и пилотам было приказано найти убежище на базах в верховьях Нила или даже в других арабских государствах. Все вооруженные силы должны были теперь сосредоточиться на отражении интервенции. Для израильтян такой поворот открывал уникальную возможность реализации расширенного плана Даяна.

30 октября в полдень израильский командующий южным фронтом генерал Асаф Симхони двинул свою 7-ю бронетанковую бригаду вглубь Синайского полуострова. Танковая колонна стала прокладывать себе путь к массированным египетским укреплениям на возвышенности Ум-Катаф, перекрывая подходы к Абу-Агейле. Захват укрепленной со всех сторон базы в Абу-Агейле очистил бы весь центральный сектор и открыл бы дорогу на Исмаилию. Но когда на рассвете 31 октября Симхони подошел к Ум-Катаф, его атака была отбита и он потерял много танков. Поэтому генерал решил пока оставить этот бастион у себя в тылу. Танковая колонна полковника Ури Бен-Ари просто обошла египетские укрепления и вышла на дорогу, ведущую к базе Бир-Гафгафа. Этот маневр оправдал себя. Насер отдал приказ об общем отходе, и танки Бен-Ари захватили египетские базы Бир-Хасне и Бир-Гафгафа. Вскоре авангард колонны вступил в бой с отходящими из Бир-Гафгафы войсками. Танкисты Бен-Ари остановились только в 10 милях от канала.

Тем временем в обойденном израильтянами бастионе Абу-Агейла кончились запасы воды. Египетский командир просто объявил своим 3000 солдатам, что теперь каждый должен сам позаботиться о себе, и отправил их через пески в Эль-Ариш, в 52 милях от бастиона. Это был безрассудный шаг. На рассвете 1 ноября, когда израильские танки ворвались в Абу-Агейлу, выяснилось, что египтяне оставили укрепления и бежали в пустыню, где их подстерегали банды бедуинов.

Сокрушительное поражение, нанесенное Египту, принесло огромное облегчение израильтянам, однако реакция на эти события во всем мире, даже среди друзей Израиля, была другой. В Нью-Йорке разгневанные члены ООН обошли англо-французское вето в Совете безопасности, передав вопрос о ближневосточном кризисе на рассмотрение Генеральной Ассамблеи. В Вашингтоне президент Эйзенхауэр метал громы и молнии из-за того, что старейшие союзники по НАТО обвели его вокруг пальца всего за неделю до американских выборов. 30 октября президент связался с Иденом по телефону и в крайне грубой форме выразил ему свое возмущение. На следующий день Эйзенхауэр отправил Бен-Гуриону послание, где было сказано, что "несмотря на временные общие интересы, которые на данный момент существуют между Израилем, Англией и Францией, вам не следует забывать, что сила Израиля и его будущее связаны с Соединенными Штатами”. Накануне чрезвычайной сессии Генеральной Ассамблеи ООН Абба Эвен (в то время — постоянный представитель Израиля в ООН) встретился с Даллесом. "В результате предпринятой Израилем акции, — сказал Эвен Даллесу, — Насер потеряет влияние. Ему на смену придет более умеренный правитель. Может быть, теперь Израиль вместе с другими странами сумеет установить мир на Ближнем Востоке. Кроме того, советское влияние в Египте будет ослаблено. Наша победа может привести к глобальным изменениям баланса политических сил”. Даллес несколько минут ходил из угла в угол по своему кабинету. Наконец он ответил:

Видите ли, я разрываюсь на части. Никто больше меня не может быть рад поражению Насера. Еще с весны у меня были серьезные основания ненавидеть его… И все-таки, разве мы можем принять этот замечательный результат, если он достигнут средствами, противоречащими Уставу ООН?.. Если мы это сделаем, ООН рухнет. Поэтому я вынужден встать на защиту международного права и Устава.

2 ноября подавляющим большинством голосов (64 против 5) Генеральная Ассамблея ООН приняла американскую резолюцию о немедленном прекращении огня и выводе всех оккупационных войск с территории Египта. Сложившаяся ситуация была неприятна для Израиля, но в еще более затруднительном положении оказались Франция и Англия. 3 ноября израильские войска практически очистили Синай. Операция "Мушкетер” не была еще закончена: армада из 100 кораблей по-прежнему находилась в 500 милях от египетского побережья, и на Кипре десантные войска находились в боевой готовности. ООН предпринимала энергичные усилия, чтобы вынести резолюцию прежде, чем страны-союзницы высадят свой десант. Атмосфера была накалена до предела. Как раз в это время в Венгрии советские танки ворвались в Будапешт, и было совершенно ясно, что Москва попытается использовать ближневосточный кризис в качестве отвлекающего маневра. Официальные лица в Нью-Йорке чувствовали, что мир находится на грани ядерной катастрофы. Поэтому 4 ноября Генеральная Ассамблея приняла подавляющим большинством голосов решение о создании чрезвычайных вооруженных сил ООН, которые опередят Англию и Францию в "разделении воюющих сторон” и будут размещены вдоль Суэцкого канала и в Синае. Связанные своими собственными заявлениями о целях операции "Мушкетер”, страны-союзницы не могли выступить против международных усилий по достижению тех же целей.

Наконец, 5 ноября на рассвете первая группа английских и французских парашютистов высадилась возле Порт-Саида. Ночью к городу подошла флотилия союзников, и на рассвете следующего дня начался артиллерийский обстрел. К пяти часам утра англо-французский морской десант беспрепятственно высадился на египетском побережье. Порт-Саид сдался. Сразу же после этого союзные войска двинулись к Суэцу. Английский передовой отряд находился только в 25 милях от южной оконечности канала, когда в шесть часов вечера Лондон неожиданно объявил о своей готовности принять требование ООН о прекращении огня, которое вступит в силу в полночь.

Отступление английского правительства в тот момент, когда, казалось, оно уже почти добилось успеха, было вызвано предостережением Советского Союза. На самом деле главной целью советской пропагандистской атаки был Израиль. В это время Москва была целиком занята подавлением венгерского восстания. Поэтому широкая кампания советских средств массовой информации, направленная против Израиля (а позднее и против его западноевропейских союзников), была удобной дымовой завесой над происходящим в Будапеште.

Однако с началом воздушной атаки стран-союзниц русские стали еще более агрессивны в своих предупреждениях в адрес Франции и Англии. Вечером 5 ноября, когда парашютный десант высадился в Порт-Саиде и Порт-Фуаде, советский премьер-министр Николай Булганин отправил Идену и Ги Молле беспрецедентную по своей резкости ноту протеста, где подчеркивалось, что Советский Союз готов сокрушить "поджигателей войны”, используя "все современные средства вооружения”. И в СССР, и в Китае было объявлено о регистрации "добровольцев” для службы на Ближнем Востоке. На самом деле в штабе союзников подозревали, что военные специалисты из коммунистического блока уже действуют в регионе.

Но не только советское давление заставило англичан отказаться от завершения операции "Мушкетер”. 6 ноября Иден получил уведомление из Вашингтона о том, что просьба Великобритании к Международному валютному фонду[36] о жизненно важном для нее займе в один миллиард долларов может быть удовлетворена только в случае прекращения огня. Это окончательно сломило Идена, который к тому времени был уже тяжело болен. В телефонном разговоре с Ги Молле он сказал: "Я загнан в угол. Я больше не могу этого выдержать. Все оставили меня. Мой верный помощник Энтони Натгинг ушел из правительства. Я не могу даже опираться на единство консерваторов… Все против меня! Британское содружество наций рушится. Неру угрожает разорвать все связи. Эйзенхаузер звонил мне. Я не могу действовать без американской поддержки… Нет, это невозможно”. Молле просил еще немного времени, чтобы завершить захват канала. В конце концов Иден согласился отложить прекращение огня до полуночи 6 ноября. Однако вскоре стало ясно, что французы не в состоянии завершить операцию самостоятельно; слишком многое зависело от английского руководства на всех уровнях. С чувством горечи и глубокого разочарования, сознавая, что только нескольких часов не хватило до полной победы, Париж согласился действовать вместе с англичанами. Суэцкая операция должна была закончиться в полночь.

Израильтяне между тем были довольны. Они, по крайней мере, добились своих целей. 7 ноября Бен-Гурион признался Кнесету, что он всерьез подумывает об аннексии Синая. Однако только один день абсолютного триумфа был отпущен премьер-министру. Его ликование было омрачено письмом Эйзенхауэра, угрожавшим возможным прекращением "дружественного сотрудничества”. Нахум Гольдман предупредил Бен-Гуриона, что даже американское еврейство не сможет солидаризироваться с Израилем, если его войска будут удерживать захваченные территории. Премьер-министр изменил тон. Отвечая Эйзенхауэру на следующий же день, он обещал, что Израиль покинет западный Синай в тот момент, как силы ООН войдут в зону канала. Это не удовлетворило президента. В своем втором послании он предупредил, что в случае нападения арабов на Израиль, которое будет поддержано Советским Союзом, израильскому правительству не следует надеяться на американскую помощь.

Бен-Гурион был обеспокоен также и дальнейшим отступлением Великобритании. 8 ноября Ллойд попытался убедить Израиль вывести свои войска из Синая в обмен на неопределенные "гарантии”: речь шла о заключении мирного договора под эгидой стран-союзниц, о безопасных границах и свободном судоходстве. Английское предложение, конфиденциально переданное израильскому послу, должно было, по мнению Ллойда, умиротворить иракское руководство и спасти тем самым уже пошатнувшееся здание Багдадского пакта. Таким образом, оказываемое на израильское правительство давление вынудило его принять мучительное решение о пересмотре своих позиций. Теперь даже Франция не могла быть надежной опорой. Пино заявил израильскому послу: "Франция выполнит все свои обязательства по отношению к Израилю. Но даже вместе мы не в состоянии противостоять советским угрозам. В сложившихся обстоятельствах мы можем только посоветовать вам уйти [из Синая]”.

Тем не менее у Израиля еще оставалось некоторое время на передислокацию своих войск на полуострове. В течение всего ноября и в начале декабря основные усилия ООН были сосредоточены на выводе английских и французских войск из Египта и открытии канала для транспортировки арабской нефти. Однако уже 20 ноября 700 военнослужащих из "нейтральных” государств действовали под эгидой ООН в Египте и еще 3 тысячи находились в пути. Поэтому 22 ноября Великобритания объявила о начале эвакуации своих войск. По просьбе Парижа она была отложена для того, чтобы дать возможность Израилю вывезти захваченное им советское оружие, и 22 декабря последняя группа английских и французских солдат покинула Порт-Саид. Для стран-союзниц Суэцкая кампания закончилась.

В своей резолюции о выводе иностранных войск из Египта ООН включила Израиль в число агрессоров. Однако западные государства не забыли и о тех провокациях, которые должен был терпеть Израиль. Именно на этот запас доброжелательства и понимания рассчитывало израильское правительство, когда оно боролось за отсрочку реализации решения ООН. Израильтяне надеялись, что когда улягутся страсти, их позиция постепенно завоюет международную поддержку.

Эта политическая кампания, которая вышла за рамки ООН, длилась с начала ноября 1956 г. до начала марта 1957 г. В результате выдвинутые Израилем требования о размещении войск ООН в секторе Газа и Шарм-аш-Шейхе были приняты основными морскими державами, и главное — Соединенными Штатами. Бен-Гурион заявил на заседании своего правительства: "Мы добились нашей главной цели: свободы судоходства в Тиранском проливе, в Красном море и в Индийском океане и размещения сил ООН за пределами нашей территории для защиты этой свободы и для обеспечения порядка в секторе Газа”. 4 марта, когда израильские солдаты покинули свои позиции, шесть батальонов ООН вошли в Газу и Шарм-аш-Шейх. Тогда же, в знак признательности Израилю за его вклад в разрешение безнадежного дипломатического кризиса, США утвердили предоставление ему выгодного займа Международного банка, за которым последовали дополнительные ссуды. 7 апреля американский танкер пришвартовался в Эйлате. Вашингтон также разослал судоходным кампаниям заявление американского правительства о том, что оно будет тщательно следить за соблюдением принципа свободной навигации в Эйлатском заливе.

В какой мере операция "Кадеш” оказалась полезной для Израиля? Выступая перед Кнесетом 7 марта, Бен-Гурион указал на отсутствие каких-либо гарантий того, что египтяне не вернутся в сектор Газа. И действительно, опасения премьер-министра оправдались даже раньше, чем он мог предполагать. Спустя лишь два дня после выхода израильских войск из Газы и прибытия вооруженных сил ООН, местное палестинское руководство потребовало восстановления египетского правления. Из соображений престижа Насер пошел на риск конфронтации с Израилем и удовлетворил эти требования. Он назначил гражданского губернатора и откомандировал его в сектор Газа в сопровождении ответственного персонала. Впрочем, никакие воинские формирования не были присоединены к этой свите. Израильское правительство немедленно выразило протест, хотя и согласилось с Даллесом, что этот шаг Насера не стоит нового вооруженного конфликта с Египтом. К этому времени уже стало ясно, что одна из наиболее желанных целей операции "Кадеш” не была достигнута: Насер остался у власти. Престиж египетского диктатора почти не пострадал от военного поражения. Ему удалось скрыть истинные масштабы потерь, которые понесла его армия в боях с израильтянами, списав неудачи на англофранцузскую бомбардировку и десант. Кроме того, если не военным, то дипломатическим путем он сумел добиться полного выхода всех вооруженных формирований противника с египетской территории. Он даже не был вынужден взять на себя обязательство, что его правительство в будущем никогда не попытается вернуть в Газу свои войска или перекрыть морское сообщение с Эйлатом. Наоборот, он подтвердил свою враждебность к Израилю как словом, так и делом, возобновив запрет на проход израильских судов через Суэцкий канал.

Операция "Кадеш” имела и другие отрицательные последствия. Афро-азиатские государства теперь рассматривали Израиль как "пособника западного империализма”. Поэтому даже в самом Израиле ряд политических деятелей сожалели о сотрудничестве с англичанами и французами в Синайской кампании. Среди них был и Моше Шарет, который подтвердил тогда в дневнике свою уверенность в том, что "нельзя добиться мира путем принуждения”. Позднее Абба Эвен так охарактеризовал операцию "Кадеш”:

Синайская кампания с политической точки зрения была самой неподготовленной войной в истории. Преувеличенное значение придавалось роли Франции и Великобритании. Мы предстали перед всем миром как "орудие империалистов”. Нам следовало избегать сотрудничества в англофранцузском сговоре и довольствоваться только политической поддержкой. Если мы собирались избавиться от федаюнов и очистить Эйлатский залив, это должна была быть полностью израильская операция, и ее следовало провести после американских выборов… Совершенно не было необходимости провоцировать такую резкую реакцию со стороны ООН и Америки, которую мы получили.

Вместе с тем, в своих рассуждениях Эвен не берет в расчет те дополнительные потери, которые понесли бы израильтяне, если бы они вторглись в Синай без французской воздушной поддержки и без бомбардировки союзниками египетских аэродромов.

С другой стороны, не может быть сомнения в том, что в результате этой сточасовой кампании стратегическое положение Израиля укрепилось. Она подняла мораль израильтян, освободила их от неуверенности в своих силах и убедила все слои населения — и старожилов, и репатриантов, — что страна может противопоставить недостатку людских и материальных ресурсов высокую боеспособность и техническую оснащенность армии в сочетании с талантливым руководством войсками. Боевой опыт, накопленный в ходе операции "Кадеш” и продемонстрировавший преимущества превентивного удара, пристально изучался в Израиле и других странах. Не менее важно было и то, что упорное сопротивление Израиля выводу своих войск без каких-либо гарантий вынудило великие державы, в особенности Великобританию и США, отказаться от попыток навязать политическое урегулирование, неблагоприятное для безопасности страны. Ни в Лондоне, ни в Вашингтоне больше не звучали речи с предложением передать арабам какую-либо израильскую территорию. Конечно, Синайская кампания не принесла Израилю официального мира. Еще в своей речи в Кнесете 7 марта Бен-Гурион сказал: "Мы начали войну не для того, чтобы захватить Синай или навязать мир Насеру; и после окончания кампании я не надеюсь на скорый мир”. Он высказал мнение, что полная стабильность в Газе невозможна до тех пор, пока там сосредоточены десятки тысяч бездомных беженцев. Хотя достигнутые соглашения в отношении Газы и Шарм-аш-Шейха носили временный характер, ничего лучшего тогда нельзя было добиться, и Бен-Гурион был склонен их оценивать положительно.

Премьер-министр не ошибся. Рейды федаюнов из Газы практически прекратились. Израильтяне — жители приграничных поселений впервые за семь лет смогли жить спокойно. Эйлатский залив был открыт и оставался свободным для судоходства в последующие одиннадцать лет. За эти годы Израиль успел установить торговые отношения со многими странами Африки и Азии, построить трубопроводы, по которым иранская нефть перекачивалась в порты Средиземноморья, а оттуда поступала в Европу; промышленность страны получила значительный толчок для интенсивного развития, а политическое влияние Израиля возросло. По общему мнению, начиная с ноября 1956 г. еврейское государство становится фактором, с которым следует считаться в международных отношениях.

Вплоть до Синайской кампании в международных дипломатических кругах к Израилю не относились как к полноценному государству. Его воспринимали, скорее, как осажденный лагерь беженцев, жители которого с упорством пытаются закрепиться на скудной земле, борясь за выживание. После 1956 г. такой подход канул в прошлое. Границы государства стали относительно безопасны. Израильская армия, сталкивавшаяся ранее с серьезными организационными и дисциплинарными проблемами, превратилась в эффективный военный механизм и одновременно в самую мощную объединяющую силу в стране. Операция "Кадеш” стала своего рода венцом исполинских усилий Израиля, направленных на социальную интеграцию. Перед Израилем не стоял более вопрос о выживании, он должен был теперь выбирать между альтернативными путями развития.

Одним из наиболее ощутимых результатов победы явился скачкообразный рост иммиграции. Только в 1956–1957 гг. в страну прибыло около 125 тысяч репатриантов. Поначалу большинство вновь прибывших составляли евреи Северной Африки и Египта. Затем хлынула волна иммигрантов из Восточной Европы. Большая их часть бежала после подавления восстаний в Польше, Венгрии и Румынии. Во всех этих странах политические перевороты принесли с собой возрождение антисемитизма, который коммунистические власти готовы были смягчить разрешением еврейской эмиграции.

Хотя Еврейское агентство и не было готово к алие такого масштаба, оно отреагировало быстро. Служащие агентства создали сеть перевалочных лагерей в Европе, а в Израиле предоставляли репатриантам жилье в общежитиях и на съемных квартирах. На этот раз не было речи о размещении олим в палатках и бараках. В Тель-Авиве и других городах им предлагали квартиры из общественных фондов за небольшую оплату. Репатрианты с высшим оборазо-ванием были определены за государственный счет в ульпаны — интенсивные пятимесячные курсы по изучению иврита. Позднее предпринимались энергичные усилия по обеспечению новых репатриантов работой, соответствующей их профессиональному и культурному уровню. Такая заботливость Еврейского агентства ни в коей мере не являлась следствием сознательной или подсознательной дискриминации восточных евреев, она была вызвана пониманием того, что иммиграцию из стран за "железным занавесом”, где экономические условия жизни евреев были все-таки терпимыми, необходимо стимулировать любой ценой. Для Израиля коммунистическая Европа являлась практически последним значительным источником репатриации профессионально подготовленных и образованных кадров.

Новая волна иммиграции пришлась на период 1961–1964 гг. Она увеличила население Израиля на 194 тысячи человек. На сей раз подавляющее большинство репатриантов прибыло из мусульманских стран: из Ирана, государств Северной Африки, особенно из Марокко, где власти над нажимом Франции позволили эмигрировать последним остаткам еврейской общины. Среди новых репатриантов были и 14 тысяч алжирских евреев, принадлежавших к бывшим французским колониальным кругам. Их прибытие было встречено израильским правительством со смешанными чувствами, так как большая часть алжирского еврейства — около 130 тысяч человек — предпочла переехать во Францию. То, что охваченные паникой еврейские общины восточных стран, и в особенности стран Магриба, могут двинуться куда-либо еще, кроме Израиля, было шокирующим открытием для сионистского руководства. Однако положение алжирских евреев нельзя было сравнить с положением евреев Марокко. Первые, обладая теми же правами, что и французское население, считали себя европейцами и не собирались отказываться от покровительства радушных западных демократий. Поэтому в период спада алии алжирская иммиграция выглядела достаточно впечатляюще (в период 1965–1967 гг. в Израиль прибывало не более 25 тысяч человек в год).

Несмотря на перепады алии, еврейское население Израиля неуклонно росло, поднявшись с 1 миллиона 667 тысяч человек в 1956 г. до 2 миллионов 384 тысяч человек в 1967 г. В этот период произошли серьезные изменения и в его "этническом” составе. В 1965 г. численность евреев — выходцев из стран Востока и ашкеназов впервые сравнялась, а тремя годами позже сефарды составляли уже 55,5 процента от всего еврейского населения страны. Более того, удельный вес восточных евреев продолжал расти, так как в этой группе населения уровень рождаемости почти в два раза превышал соответствующий показатель в ашкеназских семьях. Эта динамика имела большое влияние на будущее израильской культуры. Для правительства же непосредственный интерес представлял непрерывный рост народонаселения. Он сказывался не только на экономике, но и на усилении обороноспособности страны. Распределение населения стало значительно пропорциональнее. В 1948 г. 18 процентов израильских евреев жили в сельских районах, а 52 процента — в трех главных городах. Двадцать лет спустя ситуация коренным образом изменилась. Хотя удельный вес сельского населения упал (до 11,3 процента), жители трех главных городов составляли теперь менее 35 процентов от общего числа еврейских жителей страны. 54 процента евреев жили в малых городах; некоторые из них являлись, правда, городами-спутниками мегаполисов, но значительная часть представляла собой новые развивающиеся населенные пункты. Таким образом, и после операции "Кадеш” Израиль заполнял свои демографические ниши не менее эффективно, чем в предшествовавшие годы.

Экономическая ситуация в Израиле значительно улучшилась после Синайской кампании. Период жесткой экономии сменился состоянием достатка и даже процветания. К 1965 г. израильский валовой национальный продукт вырос в два с половиной раза по сравнению с 1952 г., что поставило Израиль в ряды тридцати наиболее развитых государств. В 1950 г. страна импортировала более половины пищевых продуктов. В 1967 г. Израиль производил 85 процентов необходимых ему продуктов питания и экспортировал яйца, овощи, молочные продукты и фрукты. Тем не менее, именно индустрия, а не сельское хозяйство — и даже не цитрусовые культуры — стала основой экономики Израиля. Важно отметить, что промышленный рост обуславливался не традиционным сочетанием доступного сырья и дешевой рабочей силы, а скорее потребностями растущего населения. В первое десятилетие после Синайской кампании предприятия работали круглосуточно для обеспечения внутренних потребностей государства. В результате численность рабочих стремительно возросла, 24,5 процента всего работающего населения оказались заняты в промышленности, и эта цифра продолжала расти. В период 1950–1969 гг. объем промышленного производства увеличился в пять раз. Эти успехи были достигнуты несмотря на нехватку сырья и энергетических ресурсов, на несовершенство малых заводов, фрагментированность производства и удаленность от обширных рынков, которые оправдали бы транспортные расходы.

Экономический рост во многом был обусловлен вложениями иностранного капитала, но в не меньшей степени он являлся результатом изощренного государственного планирования. К концу пятидесятых годов повысился профессиональный уровень государственных служб, и новое поколение компетентных экономистов начало наконец оказывать определенное влияние на политический истеблишмент. Тактика форсирования экономического роста стала более утонченной. В результате, в последующее десятилетие правительство смогло составить смелую программу, предусматривавшую низкопроцентные ссуды из фонда развития, сокращение прямых и косвенных налогов, правительственную поддержку предприятий, разрабатывающих полезные ископаемые Негева, субсидии промышленникам и ряд мероприятий по повышению производительности труда. Большое внимание уделялось и стимулирова-нию конкурентноспособности израильской продукции на международных рынках.

Опираясь на государственную поддержку, экспорт развивался в трех направлениях: изделия, произведенные из местного сырья, как, например, удобрения, химические препараты, хлопковые ткани; продукция наукоемкой промышленности, в том числе электроника, лекарства, приборы, медицинское оборудование; малогабаритные товары, не требующие больших расходов при перевозке, — меха, бриллианты и т. п. Благодаря развитию морского и воздушного торгового флота экспорт транспортных и туристических услуг также стал важным источником валюты. После Шестидневной войны туризм стал, по существу, вторым по значению источником валюты (после экспорта цитрусовых), опередив алмазообрабатывающую промышленность. В целом, национальный экспорт во всех отраслях — транспортные услуги, туризм, сельское хозяйство и промышленность — составлял в 1967 г. в денежном исчислении один миллиард долларов. Это был заметный прогресс для осажденной маленькой страны со скудными естественными ресурсами, которая могла рассчитывать только на квалифицированную рабочую силу и разумное руководство.

Вместе с тем, экономика Израиля продолжала испытывать серьезные трудности. Дефицит торгового баланса в абсолютном выражении неуклонно рос. Несмотря на все усилия, не удавалось обуздать инфляцию. Ни одного года не проходило без повышения цен, которое нередко носило скачкообразный характер. Это было вызвано целым рядом факторов, в том числе полной занятостью населения, денежными вливаниями из-за рубежа, правительственным регулированием обменного курса валют и банковского процента. Кроме того, увеличение оплаты труда не соответствовало росту его производительности. Скорректировать этот дисбаланс было крайне трудно, так как Хистадрут блокировал все попытки замораживания зарплаты или увольнения лишних работников. Как и во многих европейских странах, волны забастовок только обостряли инфляцию. Наиболее чувствительными из них, как это ни парадоксально, являлись забастовки работников свободных профессий: врачей в 1952 г., затем школьных учителей на следующий год и, наконец, инженеров в 1962 г. Профессиональная элита государства выражала таким образом свое глубокое недовольство уравниванием ее доходов с доходами менее образованных работников. Эти забастовки приводили к лавинообразному увеличению общественных расходов, по мере того как правительство уступало требованиям различных конкурирующих групп трудящихся.

Однако более всего подстегивал инфляцию постоянный рост военных расходов. Оборонный бюджет Израиля в 1966 г. вырос в 16 раз по сравнению с 1952 г. и официально составлял 11 процентов от общих государственных затрат. И это без учета производственных потерь от ежегодных сборов резервистов, расходов на содержание семей военнослужащих и пограничных поселений, которые создавались не столько из экономических соображений, сколько в целях обеспечения безопасности.

В результате влияния всех этих факторов цены стали резко расти — до 18 процентов в год и выше, — и стало ясно, что необходимо принять решительные меры для недопущения удорожания израильской продукции, вытеснения ее с международных рынков и истощения валютных запасов страны. Премьер-министр Леви Эшкол заявил весной 1965 г. в Кнесете, что пришло время снизить темпы роста и перейти к закреплению достигнутого. Новая политика — политика сдерживания — выразилась в сокращении правительственных расходов, ограничении кредита, замораживании германских выплат, сдерживании строительной активности и т. д.

Реализация этой политики была облегчена завершением ряда широкомасштабных проектов (создание системы орошения Иорданской долины, строительство торговых портов в Ашдоде и Эйлате) и резким снижением иммиграции. К 1967 г. инфляция замедлилась и торговый дефицит уменьшился.

Однако цена политики сдерживания была высока. Рост валового национального продукта снизился до 1 процента в 1966 г., в некоторых городах развития уровень безработицы достиг 20 процентов. Сокращение производства особенно тяжело ударило по многодетным семьям восточных евреев. Многие молодые израильтяне — врачи, инженеры, ученые — покинули страну. В результате в 1966 г. второй раз в истории государства эмиграция превысила иммиграцию.

Тем не менее замедление роста не характеризовало полностью динамику израильской экономики, и во всяком случае оно было кратковременным. В течение нескольких лет после Синайской кампании качество жизни в Израиле непрерывно улучшалось. В 1965 г. средний доход надушу населения составлял 1135 долларов и соответствовал уровню таких западноевропейских стран, как Австрия, Италия и Ирландия. К этому времени почти все жилые дома в еврейском секторе были подключены к системе энерго- и водоснабжения. Плотность заселения жилья упала до 2,1 человека на одну комнату. Доля затрат на продукты питания и табачные изделия в общем семейном бюджете снизилась с 41 процента в 1953 г. до 30 процентов в 1965 г. Количество еврейских семей, владеющих холодильниками, возросло с 37 процентов в 1958 г. до 84 процентов в 1965 г.; газовыми плитами — с 38 до 90 процентов; стиральными машинами — с 10 до 31 процента.

И все же условия жизни в Израиле нельзя было назвать роскошными или хотя бы относительно комфортными. Рабочий день обычно начинался в 7.30 утра, а рабочая неделя составляла 47 часов. Одежда оставалась тяжелым финансовым бременем, и большинство израильтян одевалось более чем скромно. Мебель, даже самого низкого качества, стоила очень дорого. Заграничные поездки облагались тяжелыми налогами. Более того, рост материального благосостояния не сказывался на всех жителях страны в равной мере, как это было в догосу-дарственный период. В 1948 г. Израиль во многом был еще эгалитарным обществом. К 1961 г., после массовой иммиграции пятидесятых годов, на 20 процентов населения, стоящего на нижней социальной ступени, приходилось 5 процентов национального дохода, а на 20 процентов граждан из высших слоев общества — более 40 процентов дохода. Разрыв между богатыми и бедными увеличивался, и в 1966 г. около 400 тысяч человек — одна шестая часть всего еврейского населения — жили далеко за чертой бедности.

Любопытно, что израильское руководство на протяжении многих лет игнорировало этот процесс социальной поляризации. В стране, которая была постоянно обеспокоена проблемами безопасности, вопрос социального обеспечения располагался в нижней части шкалы национальных приоритетов. Считалось само собой разумеющимся, что в других странах Ближнего Востока нищета достигает несравнимо больших размеров, и по сравнению с арабскими странами положение Израиля в этом отношении вполне благополучно. К тому же существовало распространенное и несколько наивное убеждение, что как только будет решена проблема абсорбции репатриантов, проблема экономического выживания постепенно решится сама собой. Как мы видели, это оказалось справедливым в отношении большей части населения. Вновь и вновь в речах государственных деятелей повторялась фраза: "Учитывая тот факт, что нашему государству менее двадцати лет, мы сделали все возможное…” Но самовосхвалений было явно недостаточно. Нищета и растущая пропасть между богатыми и бедными не казались социально слабым слоям населения более терпимыми оттого, что в соседних странах положение было гораздо хуже.

Для полноты картины необходимо рассмотреть процессы, происходившие в арабском секторе, так как умонастроения израильских арабов — важный фактор, оказывающий влияние на стабильность государства. В 1949 г. в Израиле жили 156 тысяч арабов. В 1966 г. в результате естественного прироста населения и снижения детской смертности их число почти удвоилось. Арабы составляли 12 процентов всех жителей Израиля, и это несмотря на огромную (по сравнению с численностью еврейского населения) еврейскую иммиграцию. Около 75 процентов арабского населения жили в сотне деревень, сосредоточенных в Галилее и в "малом треугольнике” возле иорданской границы. Остальные жили в Нацерете (Назарете), Шфараме (Шафа-Амре) и шести других городах со смешанным населением.

Определенная доля иронии заключалась в том, что наиболее притесняемая арабами-мусульманами община друзов (около 30 тысяч человек), живущая в отдаленных деревнях Галилеи, радушно приняла новую власть и заверила ее в своей лояльности. Израильская администрация, в свою очередь, всячески благоволила друзам: предоставила им статус официально признанной религиозной общины со своим собственным религиозным советом и судами, обеспечила свободу передвижения, проложила в их деревни дороги и водопровод, помогла интенсифицировать сельское хозяйство. Кроме того, друзам было разрешено служить в израильской армии, где они проявили себя как пограничники и следопыты. Однако и после двух десятилетий израильской опеки эта небольшая замкнутая община добровольно оставалась изолированной в среде израильских меньшинств.

Арабская экономика быстро оправилась после войны. С улучшением стратегического положения страны правительство могло себе позволить более внимательное отношение к арабскому меньшинству. В 1958 г. было выработано значительно более приемлемое соглашение о компенсациях арабским крестьянам за конфискованные у них земли в зонах безопасности. Государство вкладывало большие средства в ирригационные проекты и внедряло более прогрессивную, механизированную технологию обработки земли. В результате в 1967 г. продуктивность сельского хозяйства в арабском секторе возросла в шесть раз по сравнению с уровнем 1949 г., а количество сельскохозяйственной продукции на душу населения намного превысило аналогичный показатель в любой другой ближневосточной стране. Особенно заметные изменения произошли в арабских деревнях и городах. К 1967 г. 80 процентов арабского населения Израиля было обеспечено электричеством, большинство деревень было связано дорогами с основными магистралями страны, а в самих деревнях на смену узким и грязным проездам между домами пришли асфальтированные улицы. Одновременно возводились новые и ремонтировались старые мечети и церкви, и в большинстве арабских деревень появились поликлиники, спортивные клубы и даже торговые центры.

Но нигде израильские власти не прилагали столько усилий, как в области образования. Здесь все пришлось начинать почти с нуля. После Войны за независимость в арабских школах практически не осталось квалифицированных учителей. Тем не менее, уже в 1956 г. была основана двухгодичная арабская учительская семинария. Количество арабоязычных преподавателей значительно увеличилось после прибытия в страну иракских евреев, многие из которых были учителями на родине и обладали большим педагогическим опытом. Когда выяснялось, что арабские местные советы не желают участвовать в финансировании школьного строительства, правительство отпускало необходимые для этого средства. Вследствие этих усилий число учеников в начальных арабских школах достигло в 1967 г. 70 тысяч. 80 процентов мальчиков и 50 процентов девочек школьного возраста посещали занятия — показатели, не имеющие равных на всем арабском Ближнем Востоке.

В то же время, культурное, демографическое и экономическое развитие арабского меньшинства привело к росту его самосознания. К 1967 г. более половины арабского населения составляли те, кто родился после создания еврейского государства. Так же, как и у тысяч других молодых израильтян, у них не было никаких воспоминаний об эпохе мандата, и их политическая деятельность определялась в основном динамикой израильской жизни. Поэтому арабская молодежь неминуемо сравнивала свое положение не с условиями жизни под британской властью, а с преимуществами полноценного гражданства, которым обладали евреи. Националистические чувства арабов постоянно разжигались радио, а затем и телевизионными передачами из Аммана, Рамаллы, Дамаска, Бейрута и Каира. Израильское радиовещание не могло противостоять этому потоку вражеской пропаганды. Некоторые молодые арабы, недовольные статусом национального меньшинства, поддавались на уговоры правительств соседних государств и покидали Израиль. Их затем зачастую вынуждали вернуться в качестве шпионов, и когда они переходили границу, их арестовывали или убивали израильские пограничники. Понятно, что эти события только обостряли отношения между арабами и израильскими властями.

В августе 1959 г. израильское правительство попыталось смягчить напряжение, ослабив ряд ограничений военного режима. Режим военной администрации, введенный на территориях, населенных арабами, вызывал недовольство не только арабского населения, но и многих израильских кругов. Под давлением левых партий и многих представителей интеллигенции кабинет ликвидировал большую часть закрытых зон на севере страны и отменил необходимость получения арабами специального разрешения для деловых поездок в еврейские районы. Однако по настоянию Бен-Гуриона военный режим формально оставался в силе. В 1963 г. Леви Эшкол сменил Бен-Гуриона на посту премьер-министра. Стремясь вернуть Ахдут ха-авода в коалицию рабочих партий, Эшкол согласился отменить ограничение свободы передвижения для арабского населения, исключая деревни, расположенные прямо на границе. И наконец в 1966 г. Кнесет принял решение расформировать аппарат военной администрации, годами напоминавший арабам Израиля об их особенном статусе.

Около двадцати лет израильтяне, сознательно или подсознательно, стремились изолировать арабское население от остальных стран Ближнего Востока, а в первое десятилетие существования государства — даже от самого израильского общества. Правительству ни разу не удавалось выработать ясную, долговременную программу по отношению к арабскому меньшинству. Каждое ведомство проводило свою политику в этом вопросе. Поначалу одно министерство конфисковывало арабские земли и предлагало их владельцам низкие компенсации, в то время как другое министерство сотрудничало с арабскими крестьянами, чтобы повысить производительность их хозяйств. Одно министерство вкладывало деньги в модернизацию школьной системы в арабском секторе, но другие министерства отказывались трудоустраивать арабов, в том числе и тех, кто окончил израильские университеты. С одной стороны, правительство хотело, чтобы арабы оставались в своих деревнях, а не устремлялись в Тель-Авив или Иерусалим, — поэтому оно препятствовало строительству квартир для арабов в главных городах. С другой — не предпринималось никаких усилий по развитию промышленности в арабских деревнях, что обеспечило бы население рабочими местами и предотвратило бы его миграцию. Результатом этой непоследовательной политики стало брожение в среде арабского меньшинства, что в немалой степени было вызвано чувством неуверенности и уязвимости самих израильтян. В этой связи примечателен тот факт, что после Шестидневной войны 1967 г., когда Моше Даян формулировал политику сосуществования на контролируемых территориях (см. главу XXII), он счел необходимым предостеречь: "Мы не должны повторить ошибки, совершенные нами по отношению к арабам Израиля”.

Как уже говорилось, к 1967 г. евреи — выходцы из мусульманских государств составляли 55 процентов всего еврейского населения Израиля. Однако и через десять, и через пятнадцать лет после репатриации они не ощущали себя интегрированными в израильском обществе. Испытывая глубокое чувство обиды на израильский истеблишмент, посчитав себя обделенными, выходцы из стран Востока проявили свое возмущение в бурных выступлениях, участии в экстремистских организациях, митингах протеста, забастовках и т. п. Как показали события в Вади-Салиб (см. гл. XV), их гнев достиг критической точки. Руководство страны наконец осознало, что существование "двух Израилей” угрожает единству и безопасности еврейского народа. Прежде всего были предприняты попытки интегрировать олим из восточных стран путем уменьшения разницы в уровне образования между ними и выходцами из стран Запада. Считалось, что именно этот фактор приводит впоследствии к различию в доходах и общественном положении.

Система образования была предметом особенно пристального внимания государства. Несмотря на титанические усилия, в пятидесятые годы школьное образование в городах развития оставалось на низком уровне. Обеспокоенное Министерство просвещения создало в 1962 г. специальный центр, который взял на себя заботу о школах в районах развития и на городских окраинах, заселенных в основном выходцами из стран Востока.

В старших классах средней школы была введена система скидок в оплате за учебу для детей из социально слабых слоев населения[37]. Многие учащиеся получали пособия на приобретение учебников, на проезд и пр. В дополнение к обычному четырехлетнему курсу обучения в старших классах были разработаны параллельные программы двухлетнего и трехлетнего образования, особенно в профессиональных и сельскохозяйственных школах. Для особо одаренных детей из семей с низкими доходами были открыты специальные интернаты. Были созданы подготовительные курсы для поступления в университеты, чтобы уравнять шансы выходцев из восточных стран и других абитуриентов.

Успеху этих реформ препятствовала восточная традиция отправлять детей на заработки сразу же после окончания начальной школы. Чтобы побудить способных учеников продолжить свое образование, правительство стало выплачивать семьям стипендии, компенсирующие потерю заработка детей. Кроме того, развивалась система образования для взрослых и работающей молодежи, включающая вечерние классы, курсы иврита и т. п. Большие усилия для поднятия уровня образования выходцев из стран Востока предпринимали Еврейское агентство и армия. В 1963 г. Израиль тратил 7 процентов национального дохода на нужды образования. Соответствующий показатель в Великобритании составлял тогда 4,5 процента, а в США — около 5 процентов. Расходы Министерства просвещения в этот год составили 12 процентов государственного бюджета, они уступали только военным расходам.

Эта грандиозная образовательная программа принесла определенные плоды. В 1951–1952 гг. только 42,8 процента учеников в возрасте от 14 до 17 лет продолжали учебу в старших классах, в 1964 — 1965 гг. — уже 63 процента. Вместе с тем, только 16 процентов учащихся успешно сдавали выпускные экзамены, позволявшие поступать в университеты. Среди выходцев из стран Востока процент отчисля-емости был вдове выше. В 1966 г. восточные евреи составляли 51 процент среди молодежи студенческого возраста, и только 13 процентов из них учились в университетах. И все же, пожалуй, наивысшим достижением правительства в области образования стало сужение разрыва между уровнем образования молодежи восточного и европейского происхождения.

Правительство добилось некоторого успеха и в области экономической и социальной абсорбции алии из стран Востока. В общественном секторе, особенно в районах развития, создавались — иногда искусственно — рабочие места (в том числе и для не имеющих специальности). Ограниченное число евреев из восточных общин — в основном из Ирака и Египта — впервые заняли различные административные посты (как правило, в среднем звене). Хотя выходцы из стран Востока еще не занимали высших командных постов в армии, в 1971 г. они составляли почти половину офицерского корпуса. Кроме того, материальное положение большинства семей восточных евреев значительно улучшилось.

Однако сам факт существования "двух Израилей” вызывал недовольство и обиды восточных евреев. К 1967 г. большинство из них уже жило в Израиле около 15 лет. Они больше не могли считаться новичками и оценивали свое положение в сравнении с успехами старожилов и сабр — в данном случае ашкеназов. Не сумев достичь того же уровня, они были убеждены, что и теперь, так же как и в пятидесятые годы, причиной их неудач является дискриминация. Некоторые основания для таких утверждений все же были. Даже ведущие государственные лидеры иногда обнаруживали определенные этнические предубеждения. Будучи министром просвещения, Абба Эвен мог заявить, что "половина нашего населения иммигрировала из стран, которые со времен заката исламской культуры не имеют нормальной системы образования”. "Сможем ли мы поднять этих репатриантов на приемлемый уровень цивилизации?” — публично вопрошала Голда Меир. До середины шестидесятых годов израильская школьная программа почти не содержала сведений о вкладе восточных евреев в еврейскую и мировую культуру.

Слишком поздно израильские социологи и деятели просвещения осознали, что интеграция посредством прежней, изжившей себя тактики "слияния общин”, означавшей, по существу, отказ восточных евреев от своего наследия, вела в тупик. В середине шестидесятых годов этот подход был наконец оставлен, и его сменил "культурный плюрализм”. Когда восточные евреи стали большинством, ашкеназское руководство признало, что они имеют право на самоидентификацию и большую роль в решении государственных вопросов.

По крайней мере, в одной сфере восточные евреи недолго ждали перемен. Это была та сторона жизни государства, в которой электоральная сила имела решающее значение, — политика. В начале шестидесятых годов разные партии стали включать в свои предвыборные списки представителей восточного еврейства. После выборов в Кнесет шестого созыва число депутатов — выходцев из мусульманских стран удвоилось.

Политическая активность стала важным фактором успешной интеграции восточных евреев, однако не менее значительным показателем перемен были смешанные браки. Было в высшей степени символично, что, например, мэр города Беер-Шева, сын арабоязычного иракского еврея, носившего тюрбан и имевшего на своей родине двух жен, был женат на дочери немецкого еврея, бывшего офицера прусской армии. Впрочем, вплоть до шестидесятых годов высокая степень эндогамии[38] была характерна не только для ашкеназской и сефардской общин, но и для более мелких этнических групп. Среди выходцев из стран Востока иракцы предпочитали заключать браки с иракцами, марокканцы — с марокканцами, и т. п. Тем не менее, в 1969 г. 17,4 процента от всех браков в Израиле заключались между ашкеназами и сефардами. В конечном итоге именно этот фактор в наибольшей степени способствует формированию единой еврейской нации в плюралистической еврейской республике.

Политическая структура Израиля оставалась неизменной в первые годы после операции "Кадеш”. Судя по всему, блистательная военная победа укрепила позиции возглавляемой Мапай коалиции во всех центральных органах власти. Это стало очевидным на выборах 1959 г. в Кнесет четвертого созыва, когда партия Мапай увеличила свое представительство с 40 до 47 мандатов. Ранее раздавались голоса, что ветераны партии слишком крепко держатся за свои должности. Теперь Бен-Гурион решительно откликнулся на эту критику и поместил новых, более молодых партийных активистов — в их числе Аббу Эвена, Моше Даяна и Шимона Переса — в начале избирательного списка. Эвен стал министром просвещения, Перес был назначен заместителем министра обороны, Даян же остался министром сельского хозяйства. Однако несмотря на эти новшества и убедительную победу Мапай, деятельность Кнесета четвертого созыва оказалась непродолжительной и была омрачена серьезным конфликтом.

В его эпицентре находился Пинхас Лавон, бывший министр обороны, который в свое время ушел в отставку из-за провала разведывательной сети в Каире (см. главу XVII). Несмотря на то, что с 1955 г. он занимал влиятельную и почетную должность генерального секретаря Хистадрута, Лавон не забыл трагических обстоятельств своего ухода из правительства и вынашивал план ответного удара. На протяжении целого ряда лет он беспомощно наблюдал за тем, как его обходят более молодые конкуренты. Было ясно, что Бен-Гурион готовит себе в преемники новых лидеров, в частности Даяна и Переса, к которым люди Лавона не без основания питали особую неприязнь. Эти политические деятели вместе с другими, менее известными технократами, определяли политику правительства, армии и, нередко, самой партии Мапай.

Действительно, в течение нескольких лет в Мапай назревал переворот, направленный против старой партийной олигархии, ветеранов Первой и Третьей алии. Даян с самого начала своей политической карьеры в 1958 г. примкнул к "молодой гвардии” и постепенно стал ее неофициальным лидером; большая часть его политических заявлений делалась в этом кругу. Однако вскоре Даян выступил с критикой по основным проблемам израильского общества. Поставив под вопрос многие традиционные ценности рабочего движения, он обрушился на методы Хистадрута в ведении переговоров с работодателями и на его практику защиты "дутых” рабочих мест. Вместе со своим другом и соратником Шимоном Пересом Даян сформулировал принцип, который вызвал широкие общественные дискуссии. Он призвал руководство перейти в ведении государственных дел от волюнтаристских методов первопроходцев-халуцим к методам, принятым в развитых демократических странах. Не партийный стаж и идеология, утверждал он, а профессиональные и личные качества должны быть решающими при формировании современного административного аппарата. Таким образом, Даян, Перес и их сподвижники выступали за преобразование политизированных институтов ишува в эффективные правительственные учреждения. Сам Бен-Гурион, может быть, подсознательно следуя принципам, которые отстаивал в свое время Жаботинский, указал на этот путь при создании израильской армии и единой системы школьного образования. Теперь новое поколение требовало таких же реформ в системе хистадрутовского медицинского страхования, автобусного сообщения и других общественных услуг, находящихся под безраздельным контролем федерации профсоюзов. Следует вернуться к политике экономии и заморозить жизненные стандарты, утверждали критики существующего положения вещей, чтобы обеспечить развитие Негева и расширение производства промышленных товаров на экспорт. Все эти предложения противоречили традиционной позиции Хистадрута.

На самом деле Лавон и его единомышленники не были глухи к велениям времени. Они зачастую проявляли сдержанность в требованиях о повышении зарплаты. В период 1955–1959 гг. генеральный секретарь Хистадрута учредил ряд новшеств в своем ведомстве, в том числе курсы профессиональной подготовки кадров. Но в вопросе о медицинском страховании он был непреклонен. Больничная касса являлась для Хистадрута важнейшим источником финансирования и средством привлечения новых членов. В 1958 г. Лавон, встревоженный усилением влияния Даяна, предпринял контратаку. Он обвинил Даяна и его сподвижников в карьеризме и предупредил, что если Израиль хочет остаться эгалитарным обществом, традиционная социалистическая прослойка сионистов-первопроходцев должна сохранить свою руководящую роль. Выступление Лавона не смогло повредить растущей популярности молодых активистов, тем более, что они пользовались надежной, хотя и скрытой, поддержкой самого Бен-Гуриона.

Тем временем, в апреле 1960 г. в руки Лавона попала важная информация, которая могла изменить его политическое будущее. Офицер разведки, разбиравший материалы комиссии по расследованию каирского инцидента, обнаружил явные противоречия в показаниях главы разведки полковника Гибли. Кроме того, выяснилось, что Гибли представил комиссии поддельную копию своего письма Даяну, откуда была исключена ссылка на распоряжение министра обороны. В мае Лавон представил эти новые доказательства премьер-министру и потребовал полной своей реабилитации по делу о египетском провале. Бен-Гурион назначил новую комиссию по расследованию под председательством члена Верховного суда Хаима Кохена.

Вскоре после того, как комиссия Кохена начала свою работу, ей была представлена другая, еще более шокирующая информация. На суде над агентом израильской разведки, обвиненном в предательстве[39], выяснилось, что в 1955 г. по указанию помощников Гибли он дал ложные показания перед комиссией Кнесета по расследованию провала египетской сети. Лавон был поражен этими сведениями. Вернувшись из отпуска за рубежом в сентябре 1960 г., генеральный секретарь Хистадрута намекнул в прессе, что несколько лет назад он пал жертвой политической интриги.

В октябре 1960 г. комиссия Кохена опубликовала свой доклад. В нем утверждалось, что выводы комиссии 1955 г. основывались на ложных показаниях и поэтому они не могут считаться действительными. Вместе с тем отмечалось, что для возбуждения судебного преследования виновных нет достаточных причин ввиду неофициального характера комиссии 1955 г. Вооружившись решением комиссии Кохена, наиболее авторитетный лидер партии Мапай того времени Леви Эшкол встретился с Моше Шаретом, который в 1955 г. занимал пост премьер-министра, и они вместе выработали компромиссную формулу для преодоления кризиса. Шарет заявил, что если бы в 1955 г. ему были известны ставшие теперь общим достоянием факты, он рассматривал бы их как убедительное доказательство правоты Лавона, но и в этом случае он предпочел бы принять его отставку, чем сместить Переса. Это заявление удовлетворило обе стороны, и, казалось, дело Лавона завершилось.

Однако возникли осложнения. Бен-Гурион был возмущен заявлением Шарета. Он рассматривал его как оскорбление своего любимого детища — израильской армии и, что еще хуже, как угрозу своим молодым подопечным со стороны старой гвардии Мапай. Поэтому премьер-министр отверг и заявление Шарета, и выводы комиссии Кохена и призвал к созданию новой официальной комиссии для пересмотра всего дела. Кабинет, потрясенный этим неожиданным демаршем, назначил следственную комиссию из своих членов во главе с министром юстиции Пинхасом Розеном. 21 декабря министерская комиссия пришла к единодушному выводу, что Лавон не отдавал прямого указания органам безопасности провести операцию в Египте, которая закончилась провалом. Комиссия объявила, что этот вопрос решен раз и навсегда.

Уверенность членов кабинета была преждевременной. Возмущенный Бен-Гурион теперь утверждал, что только судебное следствие может объективно проанализировать все обстоятельства дела Лавона. Поначалу центральный комитет Мапай был в нерешительности, и тогда Бен-Гурион пригрозил уходом в отставку. Этот ультиматум не на всех произвел впечатление. В январе 1961 г. группа профессоров Еврейского университета, называвшая себя Комитетом интеллигенции, опубликовала в печати заявление, осуждавшее "диктаторские” методы Бен-Гуриона и оценивавшее их как угрозу республике. Различные студенческие группы последовали примеру своих преподавателей: они образовали Комитет по защите демократии и выражали свою обеспокоенность происходящим в публичных обращениях и в прессе. Газеты, конечно, активно включились в обсуждение, в основном поддерживая Лавона. Теперь и члены кабинета из других партий — Мапам, Ахдут ха-авода, Прогрессивной партии — заявили в Кнесете, что они "поддерживают правительство, потому что оно противостоит премьер-министру…” Это необычное заявление фактически означало вотум доверия правительству без Бен-Гуриона.

На следующий день Бен-Гурион ошеломил своих коллег подачей заявления об уходе в отставку. Потрясенный центральный комитет Мапай, стремясь убедить его изменить свое решение, исключил Лавона из своих рядов и снял его с поста генерального секретаря Хистадрута. Это было серьезной ошибкой. Ряд влиятельных членов Мапай, независимо от своих личных взглядов на молодое руководство и эффективность государственного управления, были потрясены этими волюнтаристскими методами. Под руководством Комитета интеллигенции они создали идеологическую фракцию, выступавшую за демократизацию партии (их требования парадоксальным образом напоминали заявления Переса и Даяна). Не сумев добиться отмены увольнения Лавона, эта группа впоследствии вышла из Мапай. К середине февраля другие коалиционные партнеры Мапай официально прекратили свое сотрудничество с этой партией до тех пор, пока ее кандидатом на пост главы правительства является Бен-Гурион. После того, как интенсивные межпартийные переговоры зашли в тупик, были объявлены новые выборы — менее чем через два года после убедительной победы Мапай на выборах 1959 г.

В новой избирательной кампании Мапай подчеркивала свои успехи в области достижения мира, безопасности и экономического процветания, но на этот раз реакция населения была сдержанной. Дело Лавона нанесло серьезный удар по престижу Бен-Гуриона. В результате Мапай потеряла на выборах пять мандатов. Два месяца потребовалось для создания пестрой коалиции. Хотя Бен-Гурион сохранил за собой пост премьер-министра, парламентская база его правительства на этот раз была значительно уже, так как ни Мапам, ни либералы не вошли в коалицию. В результате Старик не мог чувствовать себя уверенно, он был ограничен и связан как никогда. По существу, дело Лавона приблизило конец его политической карьеры.

Кризис Мапай был незамедлительно использован ее противниками. Весной 1961 г. Общие сионисты и Прогрессивная партия начали переговоры об объединении. Обе партии понимали, что пришла пора потеснить Мапай на политической арене. Поэтому в апреле, после интенсивных переговоров лидеры обеих партий объявили об объединении. Новая партия стала называться Либеральной. Разъясняя свою идеологическую платформу на выборах в Кнесет пятого созыва, либералы выступали за изъятие всех социальных служб из ведения Хистадрута, за расширение частной инициативы, за ограничение правительственного вмешательства в экономику; особое внимание они уделяли охране личных свобод. На выборах 1961 г. новая партия получила 17 мест в Кнесете.

Такое же число мандатов получила другая оппозиционная партия — Херут. Таким образом, ни одной из оппозиционных групп в отдельности не удалось сломить господство рабочих партий. Поэтому в 1964 г. в правых и центристских партиях стали раздаваться голоса в пользу создания общего парламентского блока. Большинство либералов и членов партии Херут одобрили этот план. Однако 7 из 17 депутатов Либеральной партии, выражая общую позицию бывших членов Прогрессивной партии, не захотели присоединиться к новой группировке. Херут был для них слишком агрессивен, и они предпочли создать Независимую либеральную партию, последний оплот либерализма центральноевропейского толка в Израиле. Нимало не смущаясь этим расколом, большинство либералов и Херут образовали общий парламентский блок под названием Гахал. Однако его программа была практически идентична платформе Либеральной партии 1961 г., и на выборах 1965 г. Гахал получил всего лишь 26 мандатов.

В Мапай, тем временем, не происходило никаких особенных перемен. Казалось, партия преодолела кризис, связанный с делом Лавона. Вместе с тем, позиции Бен-Гуриона становились все слабее, так как теперь он возглавлял кабинет, сформированный не им, а Леви Эшколом. К тому же в самой партии крепла оппозиция премьер-министру: ее опорой стала группа ветеранов в центральном комитете, сплотившаяся вокруг Голды Меир. Конфликт между молодыми подопечными Бен-Гуриона и старой гвардией не был разрешен. Молодежь продолжала бороться за внедрение новых технократических идей и эффективность в управлении. Ветераны, в союзе со сторонниками Лавона, критиковали новые веяния, утверждая, что они несовместимы с традиционными ценностями социалистического сионизма, и разъясняли, что в представлении Мапай социалистическая идеология является базой для строительства израильского общества. С течением времени разрыв между двумя партийными группировками стал казаться непреодолимым. Измученный фракционной борьбой, Бен-Гурион в июне 1963 г. неожиданно ушел в отставку. Возвратившись в Сде-Бокер, старый боец дал понять, что его отход от руководства является окончательным. Посвятив всю жизнь борьбе за создание еврейского государства, он привел свой народ к независимости. Старик играл ведущую роль в государственной жизни в течение 15 лет, не считая одного короткого периода. Теперь, в возрасте 76 лет, возвращаясь к простой сельской жизни, он готов передать бразды правления другим. Его уход стал поводом для серьезных раздумий. Несмотря на капризность и вспыльчивость Бен-Гуриона в последние годы, даже его противники признавали, что ни один из его современников не был так предан идее возрождения еврейского народа и не работал так целеустремленно над ее воплощением. Такого лидера у народа больше не будет.

Выбранный Бен-Гурионом преемник, Леви Эш-кол, вступил в должность как самодеятельный врачеватель ран. Его талант миротворца и посредника не раз проявлялся в различных сферах государственной деятельности, и поэтому в 1963 г. никто не усомнился в правильности выбора Бен-Гуриона. Широколицый, грубо сложенный человек практической хватки, Эшкол разительно отличался от своего предшественника. Он не обладал ни харизмой Бен-Гуриона, ни его острым умом. Он был, скорее, прирожденным комитетчиком, осторожным тактиком с особенным умением вести дела с людьми. Не зная усталости в дискуссиях, он брал верх над своими противниками терпеливой и основательной аргументацией. У государства Израиль никогда не было такого трезвого, доброжелательного и терпимого политического лидера.

Эшкола, по всей видимости, не ожидала легкая жизнь. Вскоре после ухода Бен-Гуриона стало ясно, что Старик не смирился с завершением дела Лавона. Двумя годами раньше, после выборов в Кнесет 1961 г., он попросил журналиста газеты "Давар” Хагая Эшеда собрать все доступные материалы о каирском провале 1954 г. Доклад Эшеда был закончен 14 июня 1963 г., два дня спустя после того, как Бен-Гурион ушел в отставку, намереваясь теперь, не будучи ограниченным занимаемой должностью, вновь поднять дело Лавона. В октябре 1964 г. он послал собранные материалы на рассмотрение генеральному прокурору. Мнение прокурора, переданное кабинету, содержало подробную критику практически всех фаз рассмотрения дела Лавона, и особенно работы, проделанной министерским комитетом, главным врагом Бен-Гуриона. Этот документ стал заключительным словом Бен-Гуриона в свою защиту, в защиту армии и своих подопечных.

В первые месяцы после ухода Бен-Гуриона началась ожесточенная борьба за его политическое наследие. Раньше сам Старик способствовал сохранению баланса сил между враждующими фракциями. Теперь же Эшкол, который был выбран Бен-Гурионом как нейтральная и потому удобная для всех фигура, все больше склонялся на сторону ветеранов партии. Подопечные Бен-Гуриона вскоре перестали оказывать влияние на принятие основных политических решений. Более того, Эшкол и старая гвардия стали искать себе политических союзников. Не питая особых симпатий ни к молодежи, ни к представителям восточного еврейства, они обратились к другой социалистической партии — Ахдут ха-авода, когда-то входившей в Мапай, но в последние двадцать лет существовавшей как небольшая самостоятельная левая фракция. Ее руководители, в том числе Игал Аллон и Исраэль Галили, пользовались всеобщим уважением, и можно было предположить, что они постараются держаться подальше от "молодой гвардии” Мапай с ее технократическими замашками. В 1965 г. было достигнуто предварительное соглашение между двумя партиями о совместном парламентском списке. Для заключения этого "брака по расчету” каждая из сторон должна была отказаться от определенных пунктов своей программы. Особые уступки потребовались от Мапай, которая обязалась прекратить свою борьбу за избирательную реформу. Вместо системы пропорционального представительства на основании единых партийных списков предлагалось разделить страну на ряд избирательных округов. Такая реформа могла перекрыть доступ в Кнесет малым партиям. Эшкол и близкий к нему круг ветеранов партии прекрасно понимали, что за это соглашение придется вести жестокую борьбу с Бен-Гурионом и его последователями, поэтому они укрепили свои фланги, пригласив Лавона и его соратников вернуться к активной партийной работе.

Как и следовало ожидать, Бен-Гурион был возмущен этим маневром. Он впервые перешел к открытой атаке против Эшкола и старой гвардии, потребовав расследования Верховным судом обстоятельств ведения дела Лавона в 1960 г. и гневно осудив отход от давнишнего стремления Мапай реформировать избирательную систему. Нимало не обескураженные Эшкол и его союзники провели через исполнительный комитет партии решение в пользу слияния с Ахдут ха-авода и против возобновления дела Лавона. После этого Даян вышел из состава кабинета, а вслед за ним Эшкол вынудил уйти Переса и Йосефа Алмоги — последних сторонников Бен-Гуриона. В феврале 1965 г., на ежегодной партийной конференции в Тель-Авиве, старая гвардия Мапай и Хистадрута предприняла решительную контратаку против Бен-Гуриона и его последователей. Даже умирающий Шарет был доставлен из больницы, чтобы осудить человека, который в 1956 г. отстранил его от власти. Голда Меир также излила свою злость на бывшего премьер-министра. Затем партия окончательно одобрила соглашение с Ахдут ха-авода и решение похоронить дело Лавона.

Тем не менее борьба между двумя блоками в Мапай и в Хистадруте продолжалась. Сторонники Бен-Гуриона использовали все остававшиеся еще в их руках средства, чтобы добиться избрания своего покровителя кандидатом партии на пост премьер-министра в будущих выборах в Кнесет шестого созыва. Однако исполнительный комитет партии решительно выступил на стороне Эшкола. Тогда Бен-Гурион, Даян, Перес и их сторонники все вместе вышли из состава Мапай. Они основали новую партию, Рафи (Решимат поалей Исраэль — Список рабочих Израиля), и заявили, что представляют молодое и динамичное поколение Израиля и выступают за модернизацию страны. С самого рождения государства Мапай не переживала такой серьезный политический кризис. Ее старые идеалы заметно поблекли, а "противники социализма” теперь выступали единым фронтом.

Предвыборная кампания 1965 г. была самой продолжительной и напряженной, самой дорогостоящей во всей истории государства. В значительной степени это было вызвано ожесточенностью атак Бен-Гуриона на Эшкола и его сторонников. Бывший премьер-министр заявил, что все руководство Мапай безнадежно отстало, бесплодно, что оно представляет собой только группу партийных функционеров, которые гонятся за должностями. Он и его партия предлагают в качестве альтернативы новые взгляды, новые идеи, новые перспективы. Однако Рафи потерпела поражение. Хотя партия Бен-Гуриона взяла вверх над блоком Мапай — Ахдут ха-авода на муниципальных выборах в ряде городов, в том числе в Иерусалиме и в Хайфе, однако последнему удалось завоевать 45 мандатов в Кнесете. Гахал, как уже было сказано, получил 26 парламентских мандатов, а Рафи — только 10. Таким образом, Старик и его сторонники были отодвинуты на периферию политической жизни и более не могли оказывать особого влияния на происходящее в стране. По правде говоря, избиратели вовсе не стояли перед тем выбором, который, как думал Бен-Гурион, предлагала им партия Рафи: между новым поколением прагматиков-экономистов, ученых, администраторов, с одной стороны, и консервативными догматиками — с другой. Убедительная победа Эшкола означала прежде всего то, что общество отвернулось от своего бывшего кумира, который потерял всякое чувство меры в неприглядном деле Лавона. Вместе с тем, результаты выборов показали, что граждане выступают за более сдержанный стиль политического руководства, за такое правительство, которое, как ожидалось, не будет требовать слишком больших жертв от народа, уставшего жить в условиях непрекращающегося кризиса.

Как только был сформирован новый коалиционный кабинет, Эшкол приступил к укреплению сотрудничества между Мапай и Ахдут ха-авода. Здесь этот выдающийся политик и миротворец проявил себя с самой лучшей стороны. Границы между двумя партиями постепенно размывались. Даже вражда с Рафи постепенно преодолевалась. С одной стороны, Даян, Перес, Алмоги и другие осознали, что они ничего не добьются в изоляции. С другой — политический престиж Эшкола резко снизился во время экономического спада, и руководство Мапай было готово пойти на определенный компромисс. В конце концов, Даян оставался наиболее популярной в народе политической фигурой, и эта популярность возросла еще больше после Шестидневной войны 1967 г. (см. главу XXI). Но если Даян оказался у кормила власти, то и Ахдут ха-авода не могла себе позволить оставаться на периферии. В 1968 г., после продолжительных переговоров, все три фракции объединились в Израильскую партию труда (Авода) с единым руководством. Министерские портфели были распределены между представителями всех трех групп.

Наблюдая за происходящим со стороны, восьмидесятилетний Бен-Гурион больше не препятствовал своим подопечным войти в новую партию. От внимания Старика не ускользнуло, что рабочее движение приблизилось к реализации его заветного желания: превращения в монолитную политическую силу. Присоединение Мапам было лишь вопросом времени; фактически лидеры Мапам согласились создать общий парламентский блок с партией Авода. Более того, Бен-Гурион понимал, что его последователи вернулись не в Мапай, а в совершенно новую партию, которая с растущей доброжелательностью относилась к новым прагматическим воззрениям. Даян и Перес, занимая ключевые министерские посты, пользовались значительным влиянием. Хотя избирательную реформу пришлось отложить, по крайней мере одна из ее целей уже маячила на горизонте: преобразование множества мелких сионистских партий в два или три основных парламентских блока. Эту цель можно было достичь различными путями, но в любом случае она являлась гигантским шагом навстречу политической модернизации.

Процесс нормализации отношений с Германией начался еще с соглашения о репарациях. Впоследствии по инициативе Бен-Гуриона были предприняты попытки развить этот процесс до установления дипломатических отношений. Такому урегулированию помешала напряженность между правительствами Западной и Восточной Германии (см. главу XVI). Однако Бен-Гурион не собирался отступать. Израиль должен был найти способ прорвать международную изоляцию. Синайская кампания и ее последствия показали, насколько недальновидно было опираться на помощь только США или какого-либо другого одного государства, даже Франции. В Вашингтоне Эвен попросил Даллеса использовать свое влияние на Аденауэра для установления дипломатических отношений между Германией и Израилем. Даллес согласился вмешаться, но его усилия не принесли результатов. Арабские дипломаты предупредили, что любое германо-израильское сближение повлечет за собой признание арабскими странами восточногерманского режима. На этом этапе Бен-Гурион отнесся с большим вниманием к позиции Переса и других политиков, настаивавших на необходимости укрепления практического сотрудничества с Германией, в особенности в экономической сфере, где эта страна уже значительно опередила Францию.

Однако для достижения этой цели также необходимы были личные контакты между Бен-Гурионом и Аденауэром. Оба они питали друг к другу большое уважение и уже давно хотели познакомиться. Предстоящий визит канцлера в США в марте 1960 г. предоставил возможность встречи на нейтральной территории. Быстро была достигнута договоренность о присуждении Бен-Гуриону почетной степени в Университете им. Луи Брандайза (Массачусетс), откуда он должен был отправиться в Нью-Йорк на встречу с Аденауэром. Здесь были заложены основы для интенсивных переговоров между Иерусалимом и Бонном, хотя более чувствительный вопрос о дипломатических отношениях не затрагивался.

Важнейшей целью Израиля в переговорах с ФРГ были поставки оружия. Бен-Гурион считал, что Израилю не следует целиком полагаться на один или два источника снабжения оружием, а именно Францию и Англию. Позднее политическая нестабильность во Франции только усилила это убеждение. Поэтому в сентябре 1957 г. Шимон Перес встретился с западногерманским министром обороны Францем-Йозефом Штраусом. Как опытному политику, Штраусу не надо было указывать на то, что контакты с Израилем могут смягчить неприязненное отношение к нему и к его партии немецких либералов. Объективно же Штраус считал, что сильный Израиль сможет воспрепятствовать советскому проникновению на Ближний Восток. Он и его коллеги из стран НАТО получили от Израиля образцы советского оружия, захваченного во время Синайской кампании, и были чрезвычайно встревожены. Поэтому в беседе с Пересом Штраус пообещал сделать все возможное для оказания Израилю требуемой помощи. Он вновь подтвердил свое обещание четырьмя месяцами позже, когда Перес и израильские военачальники представили ему длинный список требуемого военного оборудования. Затем этот список утвердил сам Аденауэр, потребовав, однако, чтобы договоренность между Израилем и Германией не афишировалась и чтобы обе стороны сохраняли полную секретность. Подразумевалось, что поставки будут осуществляться безвозмездно или почти безвозмездно.

Таким образом, в начале 1959 г. кружным путем через французские порты в Израиль стало прибывать немецкое вооружение: самолеты, вертолеты, артиллерия, ракетные комплексы, а также грузовики и санитарные машины. Когда в ноябре 1962 г. Штраус был вынужден уйти со своего поста, его преемник фон Хассель продолжил начатое дело. Оппозиционные партии, узнав о секретном военном договоре, молча смирились с его существованием.

Тем временем, наметившееся было сближение между Израилем и Германией омрачилось непредвиденными обстоятельствами. Как уже говорилось, ультиматум арабских стран рассматривался в Иерусалиме как временное препятствие на пути к установлению полных дипломатических отношений с Бонном. Процесс над Эйхманом только укрепил решимость ФРГ способствовать упрочению безопасности Израиля. В конце пятидесятых — начале шестидесятых годов участились взаимные контакты между Хистадрутом, Мапай и немецкой социал-демократической партией и профсоюзами. Штраус и его партия отстаивали интересы Израиля в националистических кругах Германии. Тем не менее, в марте 1962 г., когда Эшкол и Людвиг Эрхард — оба они занимали тогда посты министров финансов своих государств — второй раз встретились в Брюсселе, стало ясно, что Эрхард не может поддержать просьбу Израиля о приеме в Общий рынок в качестве ассоциированного члена: арабы пригрозили бойкотом немецких товаров.

Это был очень тяжелый момент. Немецкие репарации подходили к концу. Израильское представительство в Кельне резко сократилось, и таким образом, ослабла единственная псевдодипломати-ческая связь между двумя странами. Бен-Гурион принял решение действовать через самого Аденауэра, пока престарелый канцлер не выполнил своего намерения уйти в отставку. И действительно, Аденауэр вновь подтвердил, что хочет закончить свою карьеру прорывом в деле установления дипломатических отношений с Израилем. Однако в августе 1963 г. министр иностранных дел ФРГ настоятельно попросил канцлера отложить дальнейшее обсуждение этого вопроса: существовала серьезная опасность того, что арабские страны немедленно ответят признанием Восточной Германии. Предостережение исходило и от американского государственного секретаря Дина Раска, который считал, что в интересах Америки сохранить связи между ФРГ и арабскими странами. Охлажденный этими обращениями Аденауэр отказался от своих намерений. Вскоре он ушел в отставку, передав свой пост Эрхарду, и вопрос о димпломатических связях с Израилем был временно отложен.

Существовала и другая причина обострения отношений между двумя странами. В пятидесятые годы западногерманские суды стали снисходительнее по отношению к нацистским преступникам. Только процесс над Эйхманом стимулировал возобновление арестов бывших нацистов в ФРГ. Суды оказались завалены делами о военных преступлениях. Но так как в отношении таких преступлений существовал двадцатипятилетний срок давности, нацисты могли предстать перед судом только до 1965 г. Это ограничение вызвало протесты в Израиле и в других странах. Однако в преддверии выборов правящая коалиция не собиралась изменять закон. Иерусалим тотчас же выразил свое возмущение и разочарование. Негодование Израиля было усугублено тонко рассчитанным шагом правительства Восточной Германии, опубликовавшего документы о наличии большого числа скрывающихся в ФРГ нацистских преступников. В конце концов в апреле 1965 г. западногерманский кабинет продлил срок давности на четыре года. Такой "компромисс” мог вызвать только отвращение в Израиле.

Тем временем, несмотря на усиление противоречий между двумя странами, было достигнуто соглашение о переправке в Израиль 150 американских танков, находившихся на немецких складах. В октябре 1964 г. сведения об этом соглашении неожиданно появились в немецкой прессе. Рздосадован-ные тем, что военные поставки предыдущих лет были скрыты от них, журналисты почти единодушно осудили оказание военной (но не экономической) помощи Израилю. В январе 1965 г. социал-демократы и свободные демократы присоединились к этому' осуждению. Канцлер Эрхард и его соратники оказались в затруднительном положении. Им было известно, что Вальтер Ульбрихт, глава коммунистической партии Восточной Германии, только что был приглашен в Египет. Этим шагом Насер открыто предупреждал, что если военные поставки Израилю продолжатся, между Каиром и Берлином будут установлены дипломатические отношения.

Никак себя не обязывая, западногерманское правительство объявило в феврале 1965 г. о прекращении дальнейших поставок оружия странам, не являющимся членами НАТО. Для Израиля это был чувствительный удар. Эшкол созвал экстренное заседание кабинета министров. Кнесет, в свою очередь, принял резолюцию, выражавшую "недоумение и возмущение” по поводу решения правительства ФРГ. В то же время Бонн предъявил решительный ультиматум Насеру, указав, что визит Ульбрихта в Египет будет рассматриваться Западной Германией как враждебный акт. Это предупреждение не возымело действия. 21 февраля Ульбрихт прибыл в Каир во главе большой делегации, и ему был оказан пышный прием. Хотя Насер и остановился на грани признания Восточной Германии, боннское правительство пришло к выводу, что его прежняя политика исчерпала себя и что единственной контрмерой может быть обмен послов с Израилем. К этому времени общественное мнение в ФРГ полностью созрело для одобрения такого шага.

Канцлер Эрхард поручил своему другу, доктору Курту Биренбаху, отправиться в Израиль и начать переговоры с правительством Эшкола. С самого начала Биренбах был вынужден сообщить израильтянам, что военные поставки не возобновятся, и этот вопрос бесполезно обсуждать. Переговоры в Иерусалиме носили временами довольно острый характер, но в конечном итоге было найдено компромиссное решение. Предполагалось обратиться к Америке за предоставлением Израилю того вооружения, которое он ожидал получить от Германии, а Бонн возьмет на себя его оплату. Биренбах также намекнул на возможность предоставления Израилю долговременных займов на выгодных условиях. Он заверил израильтян, что все немецкие ученые вскоре будут отозваны из Египта, а против тех лиц, которые попытаются завербовать немцев для работы над военными проектами за рубежом, будут предприниматься судебные меры. 9 марта израильский кабинет принял эти условия, и спустя несколько дней решение правительства было утверждено Кнесетом. 12 мая переговоры об установлении дипломатических отношений были официально открыты обменом посланиями между Эрхардом и Эшколом. В тот же вечер Ирак, Египет, Судан, Сирия, Ливан, Саудовская Аравия, Иордания, Кувейт, Йемен и Алжир разорвали свои связи с ФРГ.

19 августа 1965 г. первый западногерманский посол — доктор Рольф Паулс — прибыл в Иерусалим, чтобы вручить свои верительные грамоты президенту Залману Шазару[40]. На улицах столицы Израиля вспыхнули беспорядки; автомобиль посла был забросан камнями и бутылками. Однако в резиденции президента Паулс был корректно встречен Шазаром, Эшколом, Голдой Меир и другими официальными лицами. Никто не улыбался. Посол выступил с трогательной речью (на английском языке), в которой он сообщил, что "новая Германия оглядывается на чудовищные преступления национал-социалистического режима со скорбью и отвращением”. Оркестр сыграл государственные гимны обеих стран, и были подняты флаги Израиля и ФРГ. Спустя пять дней в Бонне первый израильский посол в Германии Ашер Бен-Натан был принят главой немецкого государства. По окончании официальной церемонии Бен-Натан посетил мемориальную службу памяти жертв Катастрофы в кельнской синагоге. Мрачная глава в еврейской и немецкой истории закончилась.

Тем временем между Францией и Израилем складывались новые, в определенной степени двойственные отношения. Впрочем, поначалу, сразу же после Синайской кампании, дружба между двумя странами казалась незыблемой. В Израиле чувство благодарности по отношению к "большому другу” было столь велико, что пробудило интерес к французской культуре: французский язык изучался в израильских школах и на многочисленных курсах; были открыты французские культурные центры, библиотеки, книжные магазины, усилился приток студентов на факультеты фарнцузского языка и литературы. В области дипломатии Израиль также ориентировался на Францию; израильтяне даже согласились избегать пограничных конфликтов с Сирией, чтобы не подрывать усилий Франции по восстановлению своего влияния в Леванте.

Франция, со своей стороны, в не меньшей степени стремилась к сохранению боевого товарищества с "благородным маленьким Израилем”. В период 1956–1958 гг. ни одна другая великая держава не оказывала такого содействия укреплению и развитию Израиля. Дружба с еврейским государством была закреплена возникновением влиятельного про-израильского лобби в Национальном собрании Франции. Франко-израильское общество дружбы, организованное еще до кампании 1956 г., расширилось в конце пятидесятых — начале шестидесятых годов, и в него входили видные деятели культуры и политические лидеры Французской республики. Другие проявления симпатии были еще более значительны. Так, например, вскоре после Синайской кампании французское правительство вложило 15 миллионов долларов в проект нового нефтепровода из Эйлата в Ашкелон.

Военное сотрудничество сохранялось таким же тесным, как и во время совместной операции в Синае. Все время, пока продолжалось восстание в Алжире, французские генералы говорили о ключевой роли Израиля в поддержании стабильности на Ближнем Востоке. После 1956 г. проходили регулярные встречи франко-израильской комиссии по стратегическому планированию, на которых обсуждались пути продвижения общих интересов в Средиземном и Красном морях. В 1958 г. Франция пригласила Израиль принять участие в общих морских маневрах. Военно-воздушные силы обеих государств также участвовали в общих тренировочных программах, и даже секретные службы Франции и Израиля тесно сотрудничали, снабжая друг друга важнейшей информацией о событиях на Ближнем Востоке. Франция оказывала помощь Израилю в переправке нелегальных иммигрантов из Марокко и Румынии, снабжая их подложными документами.

В последующее десятилетие Франция оставалась для Израиля главным поставщиком военного снаряжения. Израильская авиация была полностью укомплектована французскими самолетами "Мираж” нового поколения. Обе стороны извлекали пользу из такого сотрудничества. Помимо того, что Израиль являлся единственным значительым рынком сбыта для французской авиационной промышленности, французская военная техника проходила здесь боевую проверку. Многочисленные израильские предложения по усовершенствованию военного оборудования с благодарностью принимались французскими производителями.

Но если поставки вооружения продолжались до середины шестидесятых годов, то франко-израильский медовый месяц в политике длился не более двух лет. Целый ряд факторов способствовал постепенному, почти незаметному повороту. В 1960 г., спустя два года после прихода к власти де Голля, была произведена смена высшего офицерского состава французской армии из-за его причастности к алжирскому путчу. Новые военачальники не имели опыта совместной работы с израильтянами, и после решения алжирского вопроса надобность в таком сотрудничестве ослабла. К тому же в 1960 г. во Франции начался решительный пересмотр внешней политики. Де Голль выступил с новыми политическими и экономическими инициативами, обращенными к исламскому миру, — как в Магрибе, так и на Ближнем Востоке. Теперь влияния в Средиземноморье следовало добиваться иными средствами. Такой подход неминуемо должен был привести к изменению отношения к арабо-израильскому конфликту. Министры получили указание прервать свои связи с Обществом франко-израильской дружбы.

Вместе с тем, новая ориентация не привела к немедленному охлаждению отношений между Израилем и Францией. Она проявлялась косвенным образом. Так, израильские представители во французской Африке стали наталкиваться на трудности при получении разрешения на открытие консульств. До 1960 г. французы направляли из Джибути патрули, чтобы не позволять египтянам чинить помехи израильскому судоходству на Красном море. Теперь такой надзор стал нежелательным, и когда Израиль предложил разработать общую стратегию на Красном море, Париж не выказал к этому никакого интереса. В ООН пути двух партнеров также начали постепенно расходиться.

В своих отношениях с Францией и Германией израильское правительство неизменно исходило из того, что в перспективе обе эти страны — в особенности последняя — могут стать теми "окнами”, через которые Израиль проникнет в Европу и, в частности, установит контакты с Европейским экономическим сообществом (ЕЭС). В 1967 г. шесть стран ЕЭС с общим населением 180 миллионов человек произвели вместе продукции на 400 миллиардов долларов. В середине шестидесятых годов Израиль направлял в страны Общего рынка 30 процентов своего экспорта, а они, в свою очередь, покрывали 28 процентов его потребности в импорте. И хотя дефицит торгового баланса между Израилем и государствами ЕЭС был меньше, чем в израильской торговле с любым другим партнером, он все еще находился на довольно высоком уровне. Понятно, что в Иерусалиме придавали большое значение сокращению этого дефицита: никакой другой рынок не был таким многообещающим, как западноевропейский. К примеру, доля Великобритании в израильском экспорте упала с одной трети в 1950 г. до менее одной восьмой в 1968-м, а рассчитывать на какие-либо приемлемые доходы от торговли со странами Американского континента не приходилось из-за высоких транспортных расходов. Маловероятным было и увеличение объема торговли с советским блоком. Европа оставалась единственной надеждой. Но расширить доступ на рынки ЕЭС было далеко не просто, поскольку сообщество воздвигло на пути своих внешних партнеров высокий единый таможенный барьер. В сущности, этол барьер ставил Израиль в невыгодное положение не только по отношению к странам самого Общего рынка, но также и к США, Канаде, Греции, Испании и Турции, поскольку все они пользовались статусом ассоциированных членов Сообщества с вытекавшими отсюда привилегиями.

Тем не менее, в результате настойчивых усилий Израилю удалось к 1960 г. достичь некоего соглашения с ЕЭС. По этому соглашению, ограниченный ассортимент израильских товаров получил двадцатипроцентную скидку с таможенного сбора. Увы, многие важные израильские товары, приносившие самый высокий валютный доход, — цитрусовые, яйца, текстиль, многослойная фанера, — не вошли в этот список. В 1967 г. соглашение было продлено еще на пять лет.

Одной из главных причин, препятствовавших упрочению положения Израиля в ЕЭС, было стремление членов "шестерки” сохранить европейский характер Общего рынка, а с ним и надежду на создание в будущем объединенной Европы. Дополнительным и еще более серьезным препятствием были возражения некоторых средиземноморских и ассоциированных членов Сообщества — Италии, Франции, Испании, Греции и стран Магриба, — которые опасались конкуренции израильских цитрусовых. Наконец, арабский бойкот и неудача Израиля в его попытках наладить основательные торговые связи в других районах мира вызывали у стран ЕЭС сомнения в значимости и перспективах израильского рынка. В результате, несмотря на самые искренние усилия Западной Германии и Нидерландов, энергично лоббировавших в пользу Израиля, ему никак не удавалось пробиться на Общий рынок.

И все же, невзирая на неудачу попыток вступить в ЕЭС, Израиль проявлял в глазах Запада жизнеспособность и стремление к прогрессу и постепенно превращался в интегральную часть западной системы. А в пятидесятых — шестидесятых годах на мировой политической арене появился новый фактор, который, по всей видимости, сулил Израилю серьезные шансы прорвать кольцо арабской дипломатической и политической изоляции. Это был "третий мир” складывающихся африканских, азиатских и латиноамериканских государств. Как мы помним, первые попытки Израиля сблизиться с молодыми государствами Азии и Африки не были особенно вдохновляющими. Ни одно из них не имело традиционных связей с Израилем. И напротив, сионизм для многих из них отождествлялся с Западом и, еще хуже, с "западным империализмом”. Синайская кампания 1956 г. очевидным образом усилила это впечатление.

Но у медали была и другая сторона. Открытие выхода в Красное море наконец-то предоставило Израилю возможность установить связи с африканскими и азиатскими странами, недавно обретшими независимость. В своих усилиях Израиль полагался на два фактора, которые могли особенно привлечь освободившиеся от колониальной зависимости страны, — свой опыт развития промышленности и сельского хозяйства и наличие квалифицированных специалистов.

Еще в 1950 г. несколько членов бирманской делегации остановились в Израиле по пути на международный профсоюзный конгресс в Белграде. Они увезли с собой самые радужные впечатления от деятельности израильских профсоюзов. Последовавшие затем переговоры между израильскими и бирманскими представителями на паназиатской социалистической конференции в Рангуне в 1953 г. в конце концов привели к установлению дипломатических отношений между обеими странами. Израильским послом в Бирме был назначен видный деятель партии Мапай Давид Хакохен, бывший директор хистадрутовской строительной компании "Солея боне”. По предложению Хакохена бирманское правительство в 1954 г. направило в Израиль воєнную делегацию, которая договорилась, что израильские эксперты будут обучать обслуживающий персонал бирманских военно-воздушных сил. В следующем году премьер-министр Бирмы У Ну продемонстрировал свою заинтересованность в укреплении связей с Израилем, посетив еврейское государство; а надо заметить, что в те времена визиты политических деятелей такого ранга в осажденную страну были большой редкостью. Визит У Ну повлек за собой еще большее сближение между двумя странами и, в частности, участие Израиля в планировании широкомасштабной программы развития бирманского сельского хозяйства. В Иерусалиме поняли, что нащупали самый многообещающий путь к сближению с развивающимися странами. Первым попытался использовать новые возможности министр иностранных дел Шарет, но наследовавшая ему в 1956 г. Голда Меир значительно расширила диапазон этих попыток.

Разрабатывая программы помощи африканским государствам, Израиль в определенной мере опирался на ту помощь, которую он сам получил от других стран, в особенности от Соединенных Штатов. Однако большинство тех четырех тысяч израильских советников, научных консультантов и техников, которые, начиная с 1958 г., работали в странах "третьего мира”, специализировались в тех областях, в которых Израиль, в процессе развития своего общества, приобрел собственный уникальный опыт, — в сельском хозяйстве и ирригации, в планировании сельских поселений, в формировании поселенческих и молодежных движений, в профессиональном обучении. По той же причине большинство иностранных студентов, учившихся в Израиле после 1958 г., избрали эти или родственные области. К примеру, новые сельскохозяйственные технологии повсеместно внедрялись в экономику развивающихся стран, методы израильских моша-вов и киббуцов оказались особенно привлекательными для африканских государств, а израильские планы регионального развития вызвали большой интерес в странах Южной Америки, Азии и восточного Средиземноморья.

Широкая программа краткосрочных курсов, семинаров и конференций для зарубежных гостей создала Израилю репутацию ведущего международного учебного центра для стран "третьего мира”. Пожалуй, самой популярной формой такого обучения стала регулярная Реховотская научная конференция развивающихся стран, спонсорами которой были израильское правительство и Научно-исследовательский институт им. X. Вайцмана. На первую из этих конференций, которая продолжалась двенадцать дней, собралось 120 делегатов из 39 стран мира.

В 1965 г. в Реховоте был создан постоянный Центр по исследованию поселений, при котором ежегодно проводился расширенный цикл семинаров, посвященных развитию науки в странах "третьего мира”. Другие программы осуществлялись израильским Латиноамериканским институтом и Афро-Азиатским институтом по изучению трудовых отношений и сотрудничества (последний был создан Хистадру-том). Отдел подготовки зарубежных специалистов при Министерстве сельского хозяйства предлагал курсы с широкой тематикой — от технологии выращивания кур до проблем ирригации. В 1962 г. был создан Международный институт общинных услуг, предлагавший женщинам из развивающихся стран курсы по здравоохранению, рациональному питанию, организации обучения взрослых и ведению домашнего хозяйства. В целом, к 1966 г. в Израиле действовали 39 различных краткосрочных курсов и семинаров. Осуществлялись также долгосрочные программы академической и профессиональной подготовки, особенно для врачей, медсестер и специалистов сельского хозяйства. В 1964 г. в Израиле обучалось около 2500 студентов из развивающихся стран.

В конце концов правительство пришло к выводу, что необходимо скоординировать все многочисленные программы обучения иностранных специалистов. При Министерстве иностранных дел был создан департамент международного сотрудничества с бюджетом 4,5 миллиона долларов (в 1967 г.). Эта цифра была бы намного больше, если бы значительную часть расходов не покрывали правительства стран-участниц. Позже в финансировании программ обучения стали участвовать ЮНЕСКО, ЮНИСЕФ, Международная комиссия по атомной энергии. Организация американских государств взяла на себя большую часть расходов по оплате обучения латиноамериканских студентов в Израиле и затрат на профессиональную подготовку, проводимую израильскими инструкторами в Латинской Америке. Что же до расходов самого Израиля, то они, безусловно, оправдались теми огромными политическими выгодами, которые он получил (но об этом несколько позже).

Главным капиталом Израиля были не деньги, а люди. К середине шестидесятых годов он направил за рубеж больше специалистов (учитывая, конечно, его население), чем все западноевропейские страны вместе взятые. И именно уровень подготовки этих специалистов обеспечил Израилю его замечательный успех в развивающихся странах. Обычно это был еще молодой человек, однако с немалым опытом руководства молодежными и репатриантскими группами, накопленным еще в ранний период формирования израильской государственности. Такой посланец демонстрировал не только энтузиазм и выдержку, но еще и уникальный человеческий подход. Зачастую он придавал личному комфорту и удобствам куда меньше значения, чем его европейский коллега. Он обучал своих подопечных на собственном примере, работая и нередко живя вместе с ними. Абсолютно свободный от какого-либо шовинизма, он не допускал патерналистского отношения к своим ученикам. И такое доверие породило те теплые человеческие связи, которые сохранились между израильтянами и африканцами вплоть до известных событий семидесятых годов.

Израильское правительство не делало секрета из тех прагматических целей, которые рассчитывало достичь, вкладывая столько усилий в помощь развивающимся странам. Прежде всего необходимо было выйти из той политической изоляции, которая ярко проявилась в недопущении Израиля к участию в Бандунгской конференции в 1955 г. В результате, программы научно-технического сотрудничества вскоре превратились в удобное средство обойти дипломатический карантин и стереть из памяти африканских народов прежнее представление о еврейском государстве как "западно-империалистическом”. Продемонстрированные Израилем способности к самостоятельному развитию говорили тут в его пользу. Отсталые страны видели в Израиле образец молодого государства, экономика которого меньше чем за одно поколение достигла "стартового пункта”. Особое внимание привлекал ценный израильский опыт работы с людьми самого разного культурного и образовательного уровня, позволивший в кратчайший срок интегрировать сотни тысяч неподготовленных к жизни в современном индустриальном обществе иммигрантов. Израильские проекты небольших предприятий казались африканским лидерам более приемлемыми, чем проекты огромных заводов, доступных лишь богатым странам. Вообще настороженно относящиеся к европейцам, эти лидеры куда меньше опасались маленького Израиля, а симпатии к еврейскому народу усиливались благодаря параллелям с его печальной историей.

Как мы уже говорили, выход Израиля в Красное море и установление торговых связей с Африкой позволили устранить неблагоприятное впечатление, создавшееся о еврейском государстве после Суэцкого кризиса. Первой страной на африканском континенте, прорвавшей дипломатическую изоляцию, стала Гана. Израильтяне не только установили с Ганой торговые связи, но и постоянно встречались с ганскими представителями на различных международных конференциях. В предвидении возможных взаимовыгодных отношений Израиль уже в 1956 г., за год до обретения Ганой независимости, направил туда своего консула. Когда в 1957 г. оба государства обменялись послами, представителем Израиля в Гане стал Эхуд Авриэль, один из самых способных израильских администраторов, человек, который еще в 1948 г. организовал воздушный мост по переброске оружия из Чехословакии. По инициативе Авриэля был начат целый ряд проектов, включая строительство промышленных и культурных объектов, посылку специалистов в области сельского хозяйства, медицины, финансов, осуществление совместных планов судоходства, обучение военных техников и т. п. Весть об этой израильской активности в Гане быстро распространилась по африканскому континенту. Вскоре в Израиль хлынул поток гостей из других африканских стран, заинтересованных в близком знакомстве с экономическими достижениями молодого государства. Для того, чтобы удовлетворить этот интерес, Хистадрут уже в 1958 г. организовал свой первый афро-азиатский семинар. Успех этого семинара, в свою очередь, способствовал расширению израильских усилий, направленных на помощь молодым государствам в организации профсоюзов и создании кооперативов. В 1960 г. Афро-Азиатский институт по изучению трудовых отношений и сотрудничества уже принял на свои четырех- и восьминедельные курсы сотни африканских студентов.

Среди израильских руководителей особым интересом к культивированию африканских связей больше всего выделялась Голда Меир, занимавшая пост министра иностранных дел в правительстве Бен-Гуриона. Ее личные контакты с азиатскими лидерами не были особенно успешными; она попросту не сумела найти с ними общий язык. Зато ей, с ее врожденным демократизмом, были куда более понятны чаяния народов Африки. Она была склонна усматривать сходство между многовековыми страданиями евреев и долгой историей африканской колониальной зависимости, между недавним обретением независимости еврейским народом и африканскими народами, между надеждами на будущее тех и других. Тем не менее, она же в 1960 г. напомнила Кнесету, что "наша помощь молодым государствам — это не просто филантропия. Мы не меньше нуждаемся в дружеских отношениях с новыми странами, чем они — в нашей поддержке”.

Под руководством Голды Меир и блестящего руководителя африканского департамента Министерства иностранных дел Натаниеля Лорха израильская активность в этом бывшем колониальном регионе стала энергично расширяться. Эти усилия имели далеко идущие политические последствия. В течение пяти лет Израиль установил дипломатические отношения со всеми африканскими странами к югу от Сахары. В 1961 г. президент Верхней Вольты Морис Джамеого открыл длинный список глав африканских государств, согласившихся официально посетить Израиль после многих лет афро-азиатского дипломатического карантина. К 1968 г. в Израиле уже побывали почти все руководители африканских стран, причем некоторые даже дважды. Редкий месяц проходил без визита министра очередного африканского государства. В свою очередь, израильские лидеры — президент Бен-Цви, премьер-министр Эшкол, министры иностранных дел Меир и Эвен — в те же годы совершили поездки по Африке. И вплоть до 1973 г. развивающиеся африканские страны крайне редко считались с арабским давлением, направленным на то, чтобы помешать их отношениям с Израилем. Если не считать Сомали и Мавританию с их значительным мусульманским населением, арабы не преуспели в своем стремлении затормозить афро-израильские связи. Со своей стороны, израильское правительство готово было идти на политический риск, чтобы обеспечить расположение молодых африканских государств. Так, оно голосовало за все резолюции ООН, порицавшие политику апартеида в ЮАР, не считаясь с тем, что эта страна и особенно ее богатая еврейская община поддерживали Израиль на протяжении многих лет.

Какое-то время казалось, что высокая репутация Израиля в Африке окажет свое влияние и на его международный авторитет. Например, в течение ряда лет Израиль безуспешно пытался провести в ООН резолюцию, призывающую арабов к прямым переговорам. Она всякий раз проваливалась арабскими и коммунистическими представителями. Не прошла она и в 1963 г., но на этот раз ее впервые поддержали десять африканских государств. И даже в тех случаях, когда африканские страны голосовали в ООН против Израиля или занимали антиизраиль-скую позицию на других международных форумах, их представители в кулуарах намекали израильтянам, что не стоит серьезно относиться к этим формальным актам. А в июне 1967 г. во время дебатов в ООН, вызванных Шестидневной войной, 42 развивающихся государства, включая Гану и Эфиопию, поддержали резолюцию, которая привязывала любое израильское отступление с занятых территорий к прекращению арабами состояния войны с Израилем. Если бы не активность Израиля в Африке, он наверняка оказался бы в гораздо более жесткой дипломатической изоляции. А самое главное, созданная к 1967 г. Израилем система связей с Западной Европой, Америкой, Азией и Африкой доказала всему миру, что еврейское государство сумело преодолеть последствия Суэцкого кризиса и стало фактором, с которым нельзя не считаться в международных отношениях.

Экономический прогресс в Израиле сочетался с ростом интеллектуального потенциала его населения. Успехи школьного образования привели, с одной стороны, к появлению большого количества хорошо подготовленных абитуриентов. С другой стороны, развитие промышленности и торговли, расширение административных и военных структур увеличило потребность в образованных кадрах, как это происходило в Европе и Соединенных Штатах.

В первые годы существования государства монополия на высшее образование принадлежала Техни-ону в Хайфе и Еврейскому университету в Иерусалиме. Первое из этих учебных заведений готовило специалистов в области химической технологии, ядерной физики, авиационной инженерии и вычислительной техники. В 1975 г. в Технионе училось около 10 тысяч студентов; профессорско-преподавательский состав насчитывал 1300 человек. Еврейский университет в Иерусалиме мог похвастаться известными в научном мире медицинским, зубоврачебным, фармацевтическим, сельскохозяйственным, библиотечным факультетами, отделением социальных наук и педагогическим институтом. В 1975 г. здесь училось 17 тысяч студентов, штат преподавателей вырос до 2200 человек. Престиж, которого добился Еврейский университет в области гуманитарного образования, породил даже некий "академический империализм”, и уже в 1949 г. иерусалимцы подчинили себе доселе автономную Школу права и экономики в Тель-Авиве, превратив ее в одно из отделений ведущего университета страны.

Тель-авивский муниципалитет недолго мирился с этими посягательствами. В 1956 г. он основал свой собственный университет. Какое-то время о нем мало что было известно в академическом мире. Но в 1963 г. его президентом стал динамичный выходец из Соединенных Штатов доктор Джордж Вайз, с приходом которого началась эпоха впечатляющего роста. В результате уже через десять лет число студентов в новом университете достигло 10 тысяч, а его академический штат составил 2 тысячи человек. Здесь можно было получить степень в области медицины, искусств, археологии, биологии, математики, прикладных наук; двадцать восемь научно-исследовательских институтов при Тель-авивском университете вели работы в таких сферах, как криминалистика, городское и региональное развитие, ближневосточная политика. В гуманитарных областях молодой университет стал постепенно теснить своего иерусалимского "соперника”. В борьбе за академический престиж оба эти университета, в свою очередь, имели серьезного конкурента в лице Научно-исследовательского института им. X. Вей-цмана в Реховоте. Руководимый напористым профессором Меиром Вейсгалом, этот институт быстро завоевал репутацию одного из ведущих центров естественнонаучных исследований во всем мире. К 1975 г. в нем насчитывалось девятнадцать отделений, включая школы прикладной математики, ядерной физики, рентгеновской кристаллографии, спектроскопии, органической химии, полимеров, биофизики, микробиологии и генетики. К тому времени здесь открылась аспирантура, где готовились к защите диссертаций двести будущих докторов наук.

Хотя и не в той же "весовой категории”, но столь же быстро развивались и другие новосозданные высшие учебные заведения. Один из них, Университет им. М. Бар-Илана[41], основанный движением Мизрахи в 1955 г., специализировался в области иудаистики, общественных, естественных и юридических наук, философии, истории и культуры восточных евреев и истории ишува.

Хайфский и Беер-шевский университеты, поначалу действовавшие под эгидой Еврейского университета, обрели в начале семидесятых годов полную автономию. Количество студентов в них было невелико, академический штат малочислен, а научная база узка, но рост населения в прилегающих районах гарантировал им быстрый рост в самом недалеком будущем.

Появление такого количества высокообразованных специалистов обусловило в конце пятидесятых — начале шестидесятых годов бурное развитие израильской науки и техники. Особенно впечатляющими были достижения в области использования атомной энергии. Почти сразу же после обретения независимости Бен-Гурион поручил ученым страны срочно изыскать альтернативные источники энергии — ведь Израиль был практически лишен обычных топливных ресурсов. В 1956 г. было принято решение построить атомный реактор в Нахаль-Сорек. В июне 1960 г. он вошел в строй и стал главным центром исследований и подготовки специалистов, который использовали все научные заведения стра-ни, в особенности Институт им. X. Вейцмана. В 1964 г. в северном Негеве, вблизи Димоны, был открыт второй экспериментальный реактор, использующий уран и тяжелую воду. Оснащенный хорошо оборудованными лабораториями, он также стал крупным исследовательским центром. Представлялось, однако, что еще долгое время оба реактора будут использоваться только для научных исследований, так как даже в конце семидесятых годов атомные электростанции все еще оставались экономически невыгодными для Израиля.

Разумеется, усилия государства в сфере науки и культуры не были направлены только на прагматические цели. Развитию изобразительного искусства в стране положил начало в 1906 г. скульптор Б. Шац, основатель Школы искусств и ремесел Бецалель[42] (с 1969 г. — Академия художеств и прикладного искусства Бецалель), в которой преподавали известные живописцы Ш. Гиршенберг, Ш. Бен-Давид, графики Э.М. Лилиен, А. Пан. После первой мировой войны возобновились контакты ветеранов израильской живописи И. Зарицкого, Н. Гутмана, М. Шеми, И. Падди со своими зарубежными коллегами. Возобновились и многочисленные выставки в Тель-Авиве и Иерусалиме. В тридцатые годы в Эрец-Исраэль прибыло много художников-иммигрантов, представлявших почти все направления тогдашнего европейского изобразительного искусства. С 1933 г. заметное влияние на развитие пластических искусств стали оказывать бежавшие из нацистской Германии и преподававшие в Школе Бецалель И. Будко, М. Ардон, И. Ашхейм, Я. Штейнхарт, М. Сима, их ученики Р. Бамбергер и Я. Пинес, а также венские графики А. Тихо и Л. Кракауэр. Другие мастера-иммигранты нашли свое место в киббуцах, где одновременно преподавали в художественных школах и продолжали создавать собственные произведения. В пятидесятых годах возникли поселения художников в Цфате и деревня художников в Эйн-Ход. Помимо Школы Бецалель была основана Школа живописи и скульптуры Хистадрута в Тель-Авиве, художественные училища в других городах. И хотя вторая мировая война и Война за независимость на время прервали творческие связи израильских мастеров с коллегами в западном мире, уже в пятидесятые годы они восстановились в полном объеме.

Общенациональное увлечение живописью могло сравниться разве что со страстью израильтян к музыке. Уже в 1936 г. Симфонический оркестр Эрец-Исраэль (ныне Израильский филармонический оркестр) дал свой первый концерт под управлением посетившего страну Артуро Тосканини. Усиленный известными европейскими музыкантами, репатриировавшимися в тридцатые годы, и местными талантливыми исполнителями, он выдвинулся в ряды первых мировых оркестров. В середине пятидесятых годов он разместился в просторном современном зале в Тель-Авиве. Иерусалим и Хайфа имели свои симфонические оркестры и обеспечили их первоклассными аудиториями. Рамат-Ган стал местом пребывания весьма популярного Израильского камерного оркестра. Все эти ансамбли давали концерты перед переполненными залами. Израильский молодежный симфонический оркестр несколько раз завоевывал первые места на престижных международных конкурсах. Ведущие музыкальные школы — Академии музыки и танца им. С. Рубина в Иерусалиме и Тель-Авиве, консерватории "Шула-мит” и "Бет левиим” — не имели отбоя от желающих в них поступить.

Трудно, в сущности, назвать такую область культуры, которая не получила бы энергичной поддержки государства. Еще одним примером этого может служить израильский театр. Долгие годы его символом была "Табима”, ивритский театральный коллектив, некогда основанный в Москве и с 1932 г. обосновавшийся в Эрец-Исраэль. В 1958 г. "Табима” была официально признана в качестве израильского национального театра и получила свое собственное здание в Тель-Авиве. С 1969 г. правительство субсидирует деятельность "Табимы”. Ничуть не уступает, а возможно, и превосходит ее в популярности Камерный театр, основанный Йосефом Мило в 1944 г. Он был задуман как авангардный театр, который будет ставить "значимые современные пьесы”. В 1961 г. Камерный перебрался в просторное удобное помещение, а восемь лет спустя был превращен в муниципальный театр Тель-Авива. В начале шестидесятых открылись городские театры в Хайфе, Иерусалиме и Беер-Шеве. Все они, а также детские кукольные театры и Государственный детский и молодежный театр получают дотации от государства и муниципалитетов. А уж поддержка публики им обеспечена. Поданным ЮНЕСКО, Израиль в 1965 г. вышел на первое место в мире по количеству театральных посещений и ежегодному числу спектаклей на душу населения.

Если евреев всегда называли "читающим народом”, то израильтяне не посрамили этой репутации. В 1975 г. в стране выходили 24 ежедневные газеты — из них 13 на иврите и 11 на других языках. Независимо от политической ориентации, общий уровень этих изданий был достаточно высок. Кроме того, выпускалось около 400 журналов, в том числе 300 на иврите. Израиль занял второе место в мире по числу печатных изданий на душу населения — почти 2 тысячи книг ежегодно, включая переводные. Культурные нужды граждан обеспечивали около 70 издательских фирм. В 1975 г. в стране действовала почти тысяча библиотек с общим фондом 9 миллионов экземпляров. Этот феномен отражал, с одной стороны, растущее материальное благополучие израильтян, а с другой — традиционную тягу евреев к культуре как компенсацию за ограничение в других областях. Конечно, в Израиле этих ограничений не могло быть, но существовала изоляция, вызванная жизнью в маленькой стране с враждебным окружением, далекой от мировых центров культуры, недоставало развлечений и просто бытового комфорта. Как следствие этого, израильтяне искали возмещения в духовной жизни.

Уже в двадцатые годы ивритская литература достигла высокой степени совершенства. Ее классики, жившие в большинстве своем в Эрец-Исраэль, продолжали творить и после провозглашения независимости. Главные достижения молодого государства в области литературы принадлежали таким заслуженным мастерам, как Аврахам Шленский, Ицхак Ламдан, Шин Шалом, Натан Альтерман, Лея Гольдберг, Ури Цви Гринберг, Хаим Хазаз и Шмуэль Иосеф Агнон. Глашатаи великих свершений Альтерман, Ламдан и Гринберг продолжали свои эпические саги о героизме и самопожертвовании халуцим. Но в стихах Леи Гольдберг, вероятно, самой широко читаемой израильской поэтессы, сохранилась и лирико-романтическая традиция.

Родившаяся в 1911 г. в Кенигсберге, Лея Гольдберг была одной из первых евреек своего времени, учившихся в светской ивритской гимназии. Затем она продолжила образование в Берлине и Бонне и со временем защитила докторат по философии. В 1935 г. она переселилась в Тель-Авив и примкнула к литературной группе "Яхдав”, которую возглавлял Шленский, оказавший Гольдберг помощь в подготовке к изданию ее первого сборника стихов. Поэзия Гольдберг, несмотря на ее смысловую символику, представилась читателям ясной и простой. Она разительно отличалась от прежней ивритской поэзии с ее тяжеловесными библейскими аллегориями. Преимущественно романтическая по образному строю, как и у многих других современников, ее поэзия была стилистически скупой и подчеркнуто сдержанной. Стихи Леи Гольдберг пользовались такой любовью, какой не знал ни один другой писатель того времени. Ее коллега, ведущий израильский поэт молодого поколения Иехуда Амихай вспоминал впоследствии, что во время Войны за независимость повсюду возил с собой истрепанную книжечку ее стихов "Ми-бейти ха-яшан” ("Из моего старого дома”).

Кроме эпоса и лирики, сохранилась и старая еврейская традиция вдумчивого отношения к ценностям диаспоры, включая и те, которые сионизм явно отвергал. Так, например, творчество Шмуэля Йосефа Агнона (Чачкеса), родившегося в 1888 г. в Галиции, было проникнуто напряженной атмосферой южнороссийского местечка с его хасидским "двором”[43] и погруженными в мессианские мечтания обитателями. Свои лучшие произведения Агнон создал после переселения в двадцатых годах в Эрец-Исраэль. Сугубо индивидуальный стиль писателя лишен пышности и приподнятости, но внутренний ритм повествования исполнен сдержанной мощи. Агнон искусно пользовался всеми выразительными средствами иврита — от Библии и ее многочисленных комментариев и Талмуда до кабалы и хасидского фольклора. Сюрреалистический гротеск органически сливается с нехитрым рассказом, фантастика — с бытом. Агнон мастерски выразил смятение современного еврейства в пору крушения вековых устоев, борьбу старого и нового начал. Его творчество было по заслугам оценено Нобелевским комитетом, присудившим ему в 1966 г. самую почетную в мире премию по литературе.

Начиная с тридцатых годов Агнон все больше внимания в своем творчестве уделяет еврейскому ишуву в Эрец-Исраэль. Быт современного Израиля он описывает архаическим языком и пропитывает повествование субъективной символикой. В основе многих произведений этого периода — неразрешимый конфликт между интеллектуальным наследием диаспоры и сионистским прагматизмом строителей еврейского государства. В понимании Агнона сионизм был благородной, но неудачной затеей, хотя и прежняя жизнь, со всем ее прошлым величием, безвозвратно уходила в небытие.

Определенная амбивалентность в отношении к наследию диаспоры и к сионистскому "ренессансу” прослеживается также в творчестве Хаима Хазаза, писателя на одиннадцать лет моложе Агнона, но во всех отношениях принадлежавшего к тому же литературному поколению. Хазаз, выросший в маленьком украинском местечке, бежал из России после деникинских погромов, жил в Константинополе и Париже, а в 1932 г. осел в Иерусалиме. Для всех произведений Хазаза — будь то рассказы двадцатых годов об украинском местечке в пору октябрьского переворота, или повести тридцатых о жизни евреев в подмандатной Палестине, или сороковых — об общинах йеменских евреев в Сане и Иерусалиме — характерно апокалиптическое настроение. Каждый поступок его героев приобретает космическое значение. Дело в том, что для Хазаза любое мессианское движение — коммунизм, религиозное подвижничество и даже сионизм — несло в себе семена потенциальной трагедии. Это его мироощущение особенно отчетливо проявилось в произведениях о жизни йеменских евреев. Не будучи в силах, по эмоциональным причинам, писать об уничтожении европейского еврейства, Хазаз вместо этого обратился к йеменитам, сделав их выразителями своего видения истории. Как ни удивительно, эта маленькая экзотическая община оказалась в центре его творчества последнего периода, ибо будучи тесно спаянной и глубоко погруженной в лоно еврейской традиции, она находилась на начальных стадиях модернизации и потому — внутренней дезинтеграции. Но хотя Хазаз был более оптимистичен в отношении сионизма, чем Агнон, он в конце своей жизни тоже пришел к необходимости осмыслить проблему еврейской государственности в экзистенциальном контексте. Оба эти гиганта современной ивритской литературы воспринимали разрыв связей с культурным наследием диаспоры как нечто немыслимое.

Молодое поколение израильских писателей — тех, кто прошел Войну за независимость и трудные годы экономического кризиса, — мало чем напоминало писателей и мыслителей раннего ишува. Их предшественников отличала почти фанатическая увлеченность поиском смысла жизни, абсолютной истины, всеобъемлющей системы, закономерностей истории — очень еврейская черта. Типично еврейским было также убеждение пионеров-поселенцев, что существует один и только один (в зависимости от их политической ориентации) путь возрождения еврейского народа — согласно социалистической, ревизионистской или религиозной идеологии. В противоположность этому, израильские писатели послевоенной эпохи, жившие очень трудно, вынужденные постоянно искать источники заработка, чтобы как-то сводить концы с концами, склонялись к более утилитарному мировоззрению. Они проявляли куда меньший интерес к высоким материям и относились к любой идеологии как к пустому набору громких фраз. Совершенно по-другому относились они и к диаспоре. Лишенные сантиментов, эти молодые люди не ввязывались в споры, не отрицали и не утверждали — они попросту были равнодушны к галуту и его наследию.

Конечно, эти успевшие повоевать израильтяне были евреями. Но они были израильскими евреями — и многие из них никогда не видели родины своих отцов. Это решающим образом сказывалось на всей их интеллектуальной деятельности. Для них образование Израиля раз и навсегда решило еврейский вопрос. У них не было ни времени, ни терпения заниматься мучительными размышлениями о еврейской судьбе. Такое безоговорочное отрицание диаспоры и всех ее проблем проявилось еще до 1948 г. в виде так называемого "движения ханаанцев” (кнааним). Оно было создано группкой циничных молодых бунтарей, которые спародировали разрыв всех связей с евреями диаспоры, провозгласив себя "аборигенами Ближнего Востока”, некой особой "ханаанской расой” и обрушившись с насмешками на галутную "еврейскость” и синагогальный иудаизм своих отцов. Культурные истоки "новой нации” они искали в языческих цивилизациях Древнего Востока, в особенности в цивилизации ханаанских племен, населявших Эрец-Исраэль до возникновения иудаизма.

То же отрицание прошлого, хотя и в менее карикатурных формах, было свойственно литературным представителям послевоенного поколения — тем, для кого иврит был родным языком, а Израиль — естественной средой обитания. Расплывчатый термин "поколение Палмаха” (дор ха-Палмах) объединил таких разных прозаиков, как Изхар Смилян-ский, Моше Шамир, Ахарон Мегед, Игал Мосинзон, Натан Шахам, поэтов Иехуду Амихая, Амира Гиль-боа, Ицхака Шалева, Аббу Ковнера, Хаима Гури, Тувию Рибера, Гарми Чарны и Хиллела Омера. Их разрыв с литературой прошлого был очевиден во всем, даже в стилистике. Амихай, самый влиятельный из этих молодых поэтов, писал свободным стихом, в приглушенно-разговорных тонах. Как и Гильбоа, Шалев и прочие, он отвергал цветистый и порой напыщенный стиль прежней традиции Шленского — Альтермана. Та же сдержанность и прямота, открытость жаргонным выражениям и арабизмам была характерна и для нового поколения романистов.

Но принципиальным отличием литературы "поколения Палмаха” была ее тематическая новизна. Этим молодым писателям Израиль уже не представлялся конечной целью еврейской истории, а просто элементом их бытия. Они воспринимали этот факт на фоне опыта Войны за независимость. В сущности, их литература и родилась-то 31 мая 1948 г., в самый разгар боев, когда в Камерном театре была поставлена инсценировка романа 27-летнего Моше Шами-ра "Ху халах ба-садот” ("Он шел по полям”). То была история киббуцного паренька Ури, родители которого развелись, когда он был мальчиком. Типичный сабра (уроженец Израиля), Ури тщательно маскирует свои истинные чувства, когда заводит роман с молодой иммигранткой из Польши, до прибытия в киббуц пережившей ужасы гетто. Призванный войной, Ури торопливо покидает киббуц, чтобы присоединиться к своему отряду, и грубо отвергает мольбу возлюбленной остаться еще на несколько дней; он не удосуживается даже выслушать ее признание, что она ждет от него ребенка. Вскоре после этого он гибнет в отчаянной вылазке добровольцев. Пьеса не была лишена композиционных слабостей. Но важным ее достоинством было глубокое проникновение в образ нового израильтянина, правдивый показ его внутреннего мира. Иммигранты прежнего поколения, с их европейской, сформированной в диаспоре ментальностью, впервые увидели урожденного израильтянина — смелого, сильного, грубоватого, отвергающего родительский авторитет, и главное — глядящего сверху вниз на все, что "отдает галутом”, и кроме того, презирающего сионизм в его приподнято-эпическом толковании.

Пьеса Шамира ознаменовала начало новой тенденции в ивритской литературе. Изхар Смилянский (С. Изхар), родившийся в Палестине в 1916 г., довел это сомнение в достоинствах прежнего стиля и старых сионистских ценностей до крайнего предела. В своем главном произведении, двухтомном романе "Ямей Циклаг” ("Дни Циклага”), опубликованном в 1958 г., он описал неделю из жизни подразделения, сражающегося за стратегическую высотку в Негеве во время Войны за независимость. Использование приема "потока сознания”, впервые введенного в Израиле Ури Цви Гринбергом, позволило Изхару проникнуть во внутренний мир своих персонажей и до мельчайших деталей проследить коллизию между личными устремлениями и чувством долга перед коллективом. Изхаровские солдаты ведут себя подобно любым другим солдатам, жадно предвкушая свои отпуска, жалуясь на трудные обязанности и временами пытаясь их избежать. Мало кого из них вдохновляют высокие слова и избитые лозунги. Они довольно скептически оценивают свои личные качества, ценности молодого государства, разочарованы переменами, происходящими в стране, растущим разрывом между идеалом и действительностью. Герои Изхара высмеивают сионистскую риторику, называя ее "жерновом на шее”. Этот роман с большой достоверностью выразил безоглядное "иконоборчество” поколения Пал-маха, его нетерпимость к демагогии, его беспощадную самооценку.

Ни одна проблема не воспринималась послевоенным поколением столь остро, как проблема израильских арабов. В этом плане одним из важнейших событий, разрушивших эгалитарные претензии Израиля, было происшествие в Кфар-Касеме, где в самом начале Войны за независимость 43 арабских рабочих были убиты израильскими солдатами за нарушение комендантского часа. Правительство попыталось предать этот эпизод забвению, но широкая кампания в прессе и Кнесете вынудила его привлечь виновных к суду. Три офицера были приговорены к продолжительному тюремному заключению. Однако суд высшей инстанции принял их апелляцию, счел наказание слишком суровым и резко сократил его сроки. Вскоре президент принял решение о "частичном помиловании” виновных. Позже комитет за освобождение заключенных сумел добиться зачета трети срока, и в 1960 г., отсидев всего три года, все обвиняемые были освобождены. "Наша искренность, наша гуманность и наше мужество подверглись испытанию, — возмущенно писал по этому поводу редактор литературного журнала "Нер”, — и оказались недостаточными…” Изхар Смилянский гневно обвинял печать и религиозно-интеллектуальную элиту в "заговоре молчания”.

На самом деле в Израиле было очень мало таких писателей, которые пытались бы обойти как эти события, так и более ранние проявления несправедливости по отношению к палестинским арабам. Напротив, большинство из них были задеты этой несправедливостью до самых глубин своей художественной совести и стремились дать своим чувствам соответствующее выражение. Сам Изхар, например, в своем нашумевшем произведении "Сиппур Хир-бет-Хиза” ("Рассказ о Хирбер-Хизе”) беспощадно обнажил моральную коллизию, в которую попадает израильский солдат, участвующий в выселении жителей арабской деревни. Это было настолько резкое самообвинение, что когда в 1949 г. в печати появилось продолжение рассказа, названное "Ха-шавуй” ("Пленник”), военные власти предприняли безуспешную попытку запретить эту публикацию, ссылаясь на законы чрезвычайного положения. В то же время Моше Шамир в своей автобиографической повести "Хайяй им Ишмаэль” ("Моя жизнь с Измаилом”) настаивал: "Мы не обусловили абсорбцию миллиона евреев из арабских стран требованием изгнания хотя бы одного араба из пределов Израиля, — и продолжал: — Правда в том, что присутствие арабов на земле Израиля всегда воспринималось нами как естественная особенность этой страны, с которой мы должны — и можем — считаться”.

И действительно, молодым израильтянам в любом случае было легче понять арабов, чем их родителям. Они выросли среди них. Они не были вооружены вывезенными из Европы изощренными приемами, позволяющими объявить любое проявление арабского национализма несущественным или искусственно инспирированным. Соответственно, их чувство вины было неподдельным и жгучим. Смилян-ский, Мегед, Шамир и другие представители их поколения отказывались трактовать арабо-израильский конфликт в терминах "справедливости” или "несправедливости”. В первом романе молодого киббуцника Амоса Оза "Маком ахер” ("Другое место”) арабские противники были настолько вписаны в мифологический пейзаж, что в каком-то смысле составляли неотъемлемую часть окружающей природы. Оз явно пытался рассказать не только о реальной осаде какого-то киббуца, а имел в виду все государство, осажденное, окруженное разгневанным арабским большинством, которое нельзя ни устранить, ни игнорировать. В более позднем и получившем поразительную популярность романе "Михаэль шели” ("Мой Михаэль”) Оз язвительно изобразил женщину, одержимую воспоминаниями об арабских двойняшках, с которыми она ребенком играла в довоенном Иерусалиме. Теперь эти двойняшки возвращаются к ней в ее кошмарах, врываются в ее дом, насилуют и пытаются убить. Вплетая тему арабского террора в общую схему мифологического противостояния, Оз опять-таки давал выражение напряженному, пусть и подсознательному, ощущению своих сверстников, что смерть, подстерегающая их, неумолима и возмездие — столь же фундаментальная составная часть ближневосточного пейзажа, как сами арабы.

Этот страх и эту тревогу попросту нельзя было изгнать из сознания. Аврахам Иехошуа, уроженец Иерусалима и современник Оза, говорил о том же, что и его коллега, хотя и в более сдержанных тонах. В рассказе "Мул ха-яарот” ("Перед лицом лесов”) некий выпускник университета нанимается сторожить лес, чтобы там, в одиночестве, закончить дипломную работу о крестовых походах (намек на постоянно проводимую арабами аналогию между сионистами и крестоносцами). Лес, который он охраняет, посажен на месте бывшей арабской деревни, разрушенной в ходе боев 1948 г. Один из жителей деревни, немой старик, все еще живет в лесу, присматривая за хижиной лесника. Поначалу студент-сторож напрягается изо всех сил, пытаясь добросовестно выполнять свои обязанности. Но постепенно становится понятным, что он подсознательно ждет, даже хочет, чтобы в лесу вспыхнул пожар. Поэтому, когда араб поджигает лес, студент молча поощряет его, захваченный видением давно исчезнувшей деревни, теперь воскресающей как птица-феникс. Нет, послевоенное поколение решительно не хотело, чтобы ошибки прошлого стерлись из памяти народа.

Не могло оно равнодушно пройти и мимо того нараставшего и уводившего в тупик прагматизма, который овладевал израильским обществом. Страх военного поражения и экономические тяготы, быть может, и смягчились к концу пятидесятых годов, но образ жизни по-прежнему оставался провинциальным — как по масштабу, так и по амбициям (Амос Оз блестяще выявил его приземленность в "Михаэль шели”). После Синайской кампании клаустрофобия усилилась. Люди чувствовали себя как-то устроившимися, быть может, — даже в большей безопасности, и именно поэтому стали задумываться над будничной скудостью своего существования. Их тревожили ориентализация и бюрократизация общества, эрозия идеализма, а больше всего — отсутствие новых горизонтов.

Парадоксально, но настроение во вполне зажиточном Израиле середины шестидесятых годов было более унылым, чем в нищей стране 1956 г. Отбрасывая прежние ценности и идеалы, общество не могло найти им замену. Еврейское государство было построено — стоило ли и впредь жертвовать еврейским универсализмом ради израильского национализма? Государство, созданное для того, чтобы привлекать евреев всего мира, стало их терять. Шоком для израильского общества стал не только отказ алжирских евреев переселиться в "страну обетованную”, но и тот факт, что в 1966 г. число людей, эмигрировавших из Израиля, превысило число иммигрантов.

Литература конца пятидесятых — начала шестидесятых годов отразила это национальное уныние. Ее герои снова и снова обнаруживали нежелание жертвовать своей жизнью ради идеалов, которые казались обанкротившимися, — они предпочитали искать свой "главный шанс”. Этот сдвиг ценностей проявился в растущем меркантилизме, в разительном упадке деловой морали, в резкой агрессивности личностных контактов и не в последнюю очередь в эрозии семейной ячейки. Шамир, Мегед и Изхар изображали разнузданное потребительство, бурлящее под спудом недовольство выходцев из стран Востока в целом ряде пьес и рассказов, посвященных также бесстыдному обогащению получателей немецких репараций, превращению самоотверженных киббуцников в карьеристов, разочарованию и десоциализации лишенных руководства восточных иммигрантов. Потрясенные этими противоречиями, а возможно, и процессом Эйхмана, который возродил в народе чувство вины перед погибшими и выжившими в Катастрофе, писатели нового поколения начали искать новые духовные ориентиры в обращении к своим еврейским корням. В их произведениях все более ощущалось настойчивое желание во всей полноте воспринять и понять исчезнувшие ценности мирового еврейства. Такой поворот был бы совершенно немыслимым для ''поколения Пал-маха” начала и середины пятидесятых годов.

Если к началу 1967 г. Израиль вышел наконец на устойчивую орбиту на ближневосточном небосводе, то этим достижением он был обязан прежде всего десятилетию почти непрерывных экономических и политических успехов. Однако рост израильской силы вызывал растущую ненависть со стороны арабов. Позорное поражение оставалось незаживающей раной не только в сознании палестинских беженцев, оплакивавших утрату своей земли и жилищ, — оно нанесло смертельный удар по самоуважению арабских народов и взлелеянной ими мечте о панарабском единстве. Какие бы обоснования ни подводились под разговоры о "восстановлении справедливости” или "отмщении”, предпочтительное решение неизменно оставалось одним и тем же — полная ликвидация Израиля, и ни на йоту меньше. Это требование провозглашалось всеми, от политиков до ученых. Оно нередко подкреплялось религиозными доводами. Любимым делом было проведение аналогий между израильтянами и крестоносцами. А сионизм столь же часто отождествлялся с "западным империализмом”.

Разумеется, декларации не так-то легко было претворить даже в какие-либо серьезные планы, не говоря уже о действиях. Верно, Насер вышел из Синайской кампании, практически сохранив свою силу. В конце концов, разве ему не удалось изгнать с египетской территории и англичан, и французов, и даже израильтян? А кроме того, в феврале 1958 г. в Каире и Дамаске было объявлено о создании Объединенной Арабской Республики (ОАР). Каким бы искусственным ни был этот гибрид, но будучи крупнейшей политической силой в арабском мире, он, казалось, не имел соперников. И действительно, последующие попытки Ирака и Иордании противопоставить себя ОАР путем создания собственной федерации рухнули уже через полгода. Однако через четыре года фортуна изменила египетскому диктатору. Сирия предпочла выйти из ОАР. В Йемене в 1962 г. вспыхнула гражданская война между прона-серовской фракцией и монархистами, которых поддерживала Саудовская Аравия. И в добавление ко всем трудностям, экономика Египта к началу шестидесятых годов оказалась на грани банкротства. Широкая программа правительственных капиталовложений, огромные закупки промышленного оборудования за рубежом, изнурительные расходы на войну в Йемене — все это серьезно подорвало египетские ресурсы. Безработица росла, и чудовищные массы обездоленных пролетариев переполняли трущобы Каира.

Вот почему, реалистически оценив свои слабости и силу противника, Насер предпочел игнорировать насмешливые "подначки” Иордании, призывавшей его возобновить блокаду Тиранского пролива, равно как и просьбы Сирии помочь ей в срыве израильских ирригационных проектов в бассейне Иордана. Вместо этого он довольно неуклюже объяснил своим союзникам, что войну с сионистами придется отложить до тех пор, пока арабы не будут к ней готовы. Тогдашний сирийский вице-президент Ахрам Мура-ни позднее вспоминал свой разговор с Насером в ноябре 1963 г., когда в ответ на предложение силой воспрепятствовать осуществлению израильских ирригационных проектов Насер ответил ему: "Брат Ахрам, а что произойдет, если израильтяне в отместку разбомбят Дамаск?” Так Насер недвусмысленно предостерегал Сирию, что в случае необдуманных действий ей нечего рассчитывать на помощь Каира.

Однако даже это предупреждение Насера не помешало сирийским правителям к началу 1965 г. превратить свою 47-мильную линию прекращения огня с Израилем в самый взрывоопасный пограничный участок на всем Ближнем Востоке. Израильские граждане нигде не были так уязвимы — сирийская артиллерия, расположенная на Голанских высотах, господствовала над поселениями долины Хула по всей длине демилитаризованной зоны. Обстрел израильских поселений велся так упорно и настойчиво, что фермерам приходилось использовать бронированные тракторы. В одной, особенно тяжелой стычке в районе Альмагора в августе 1963 г. погибло несколько киббуцников. Комиссия ООН тотчас подтвердила, что виновата сирийская сторона. Но когда Совет Безопасности поддержал израильскую жалобу и стал обсуждать проект резолюции, осуждающей Сирию, советский представитель наложил на этот проект свое вето. В повторных перестрелках в том же районе погибло еще несколько израильтян, но советское вето неизменно препятствовало любым акциям Совета Безопасности.

В своей антиизраильской кампании сирийское правительство готово было столь же решительно использовать и палестинских беженцев. В сущности, это решение было принято уже на арабской встрече в верхах в январе 1964 г., где палестинцам было формально разрешено "внести свой вклад в освобождение родины и решение ее судьбы”. Спустя несколько месяцев в иорданской части Иерусалима была созвана Ассамблея палестинских арабов, на которой была образована Организация освобождения Палестины (ООП). Ее целью было провозглашено уничтожение Израиля с помощью сформированной "Палестинской освободительной армии”. Дабы обеспечить себе контроль над этой потенциальной партизанской вольницей, Насер предоставил в распоряжение ООП сектор Газу и Синай. "Освободительная армия” рекрутировала новобранцев из палестинских беженцев, рассеянных по всему арабскому миру (но в основном из лагерей в секторе Газа), а свой бюджет пополняла за счет арабских стран и налога, которым были обложены сами палестинцы. Хотя поддержка ООП, по-видимому, была повсеместной, основную помощь ее новоизбранный лидер, бывший адвокат из Акко Ахмед Шукейри получал от социалистических правительств Египта и Сирии, в благодарность за что поносил "реакционные” режимы Иордании, Саудовской Аравии и Туниса. Те, в свою очередь, поощряли заговоры против Шукейри, и в феврале 1967 г. руководитель ООП был ранен, а вся организация была временно парализована фракционными дрязгами.

Еще более радикальная палестинская группировка под названием Ал-Фатх возникла за несколько лет до того в среде бывших сторонников иерусалимского муфтия. Разочарованные пассивностью арабских правительств и пустыми резолюциями по палестинскому вопросу, которые ежегодно принимались Лигой арабских стран, руководители Ал-Фатха потребовали немедленно предпринять военные меры для "освобождения родины”. После 1965 г. эта организация стала все более подпадать под влияние воинственного баасистского режима в Дамаске. Сирийцы предоставили ей возможность совершать рейды в Израиль из демилитаризованной зоны и экипировали необходимым вооружением.

Как ни странно, в конечном счете на позицию Насера повлияли не сирийские, а советские действия. В первые годы после Синайской кампании политика СССР на Ближнем Востоке не претерпела серьезных изменений. Постепенно, однако, стала ощущаться нарастающая поддержка Москвой арабской, а особенно египетской и сирийской позиции. Частично это отражало советскую озабоченность ослаблением социалистических режимов в других странах Азии и Африки (падение Бен-Беллы в Алжире, Сукарно в Индонезии и Нкрумы в Гане). Не менее зловещим представлялось Москве и появление в арабских столицах многочисленных китайских представителей. В этой ситуации русские видели только один выход — попытаться превзойти всех других в поддержке арабского "национально-освободительного движения”. Насер готов был пойти Советам навстречу. В 1966 г. он подписал с Москвой договор, согласно которому русские получили доступ к портам на Средиземном и Красном морях и три египетских аэродрома. В обмен Москва обязалась увеличить поставки оружия и предоставить военных специалистов.

Еще один решающий сдвиг произошел в феврале 1966 г., когда власть в Дамаске захватила экстремистская фракция партии Баас. Подталкиваемый своими российскими покровителями, новый сирийский режим включил в состав кабинета двух коммунистов, направил в Москву на "курсы молодых руководителей” несколько своих лидеров помоложе и национализировал значительную часть частных предприятий, что покрупнее. Сирия явно встала на путь превращения в первое коммунистическое государство в арабском мире, и это внушало Советам уверенность, что они получили там еще более надежную базу, чем в Египте.

Стремясь любой ценой сохранить этот свой ближневосточный плацдарм, русские несколько раз в довольно резкой форме намекнули Израилю на возможность "тяжелых последствий” в случае его "провокаций” против Сирии. А 21 апреля 1967 г., через две недели после того, как ВВС Израиля сбили шесть сирийских "мигов”, заместитель советского министра иностранных дел Яков Малик совсем уже грубо предостерег израильтян, что они подвергают риску "само существование своего государства”. Это была самая зловещая угроза со времен Синайской кампании. Нов этот момент вряд ли уже можно было сомневаться в том, что непрерывно ухудшающаяся ситуация на границе чревата серьезной опасностью. Рейды Ал-Фатха все учащались, и всякий раз террористов сопровождало все возрастающее число солдат регулярной сирийской армии. Уже в январе 1967 г. премьер-министр Эшкол вынужден был открыто предупредить сирийцев: "Я не могу исключить возможности, что у нас не останется иного пути, кроме превентивных действий”. Воздушный бой 7 апреля мог рассматриваться как предзнаменование еще более суровых акций возмездия. Впав в панику, сирийцы двинули свою тяжелую артиллерию прямо в демилитаризованную зону, и израильтяне ответили на это приведением в боевую готовность своих войск на севере. Наконец, 11 мая Иерусалим информировал Совет Безопасности, что в случае продолжения сирийских провокаций Израиль "сочтет себя вправе прибегнуть к самообороне”. И в этот-то момент, глубоко обеспокоенные безопасностью их излюбленного арабского протеже, русские совершили самую пагубную со времени своего вмешательства в ближневосточные дела ошибку. 12 мая советский посол в Каире телеграфировал в Москву: "Сегодня мы передали египтянам информацию касательно концентрации израильских войск на северной границе для внезапного нападения на Сирию. Мы рекомендовали правительству ОАР предпринять надлежащие шаги”.

Насер, в свою очередь, решил направить в Сирию несколько военных миссий. Египетские гости не нашли, однако, ничего тревожного в так называемой "концентрации израильских войск”. Тем не менее, Насер решил пойти на определенную эскалацию кризиса. Как ни странно, одной из причин этого было ухудшающееся финансовое положение Египта. Египетский правитель рассчитывал, что экономическая и военная помощь Москвы поможет ему выйти из положения, и эта зависимость от Советов не позволяла ему игнорировать их просьбу сделать жест в сторону баасистской клики в Дамаске. Посылка в Сирию египетских войск потребовала бы слишком большого времени, и потому Насер решил вместо этого сконцентрировать большую часть своей армии в Синае. Он рассчитывал, что этот шаг ослабит любую возможную израильскую угрозу Сирии, удовлетворит русских, приведет в замешательство американцев и, возможно, раз и навсегда заставит замолчать критиков его "пассивности” из арабского лагеря. Поэтому 15 мая в Египте было объявлено чрезвычайное положение. Две танковые дивизии демонстративно прошли по каирским бульварам, чтобы оттуда направиться к мостам через Суэцкий канал в Синай.

А 16 мая Насер неожиданно потребовал от сил ООН под Газой (насчитывавших 3400 человек) перебазироваться на территорию самого сектора. Узнав об этом, генеральный секретарь ООН У Тан срочно пригласил к себе своего заместителя Ральфа Банча и египетского представителя Мухаммада Аль Кони. По предложению Банча, генеральный секретарь информировал Аль-Кони, что ООН не может согласиться на "полумеры”: либо ее силы будут продолжать свою миссию без всяких препятствий, либо они покинут египетскую территорию вообще. Оба чиновника ООН были уверены, что Насер не захочет полной эвакуации международных сил и потому пойдет на попятный. Сам того не сознавая, У Тан, однако, расшатал тот замковый камень плотины, который сдерживал весь напор воды. Ибо в полдень 17 мая, после серии продолжительных заседаний кабинета, Насер решил принять вызов генерального секретаря и сообщил ему, что Египет настаивает на полной эвакуации международных сил из Синая и сектора Газа.

Вечером 18 мая бело-голубые каски покинули свои бараки в Эль-Кунтилле и Эль-Хамре. Египетские войска немедленно заняли их место. Затем, что было еще тревожнее, египтяне потребовали эвакуации небольшого ооновского гарнизона, расположенного в Шарм-аш-Шейхе и охранявшего Тиранский пролив. В итоге вся структура международного наблюдения рухнула точно карточный домик.

Три египетские дивизии в сопровождении более 600 танков начали развертывание в Синае. Одновременно дамасский режим мобилизовал 50 курсантских батальонов, а иракские дивизии придвинулись к границам Иордании. Правительства Кувейта, Йемена и Алжира объявили о готовности направить на помощь Сирии и Египту свои войска и самолеты. Теперь стало очевидным, что день 17 мая оказался поворотным пунктом нового ближневосточного кризиса. До этого Насер еще мог отступить, не теряя лица. Но его ответ У Тану и мгновенная капитуляция последнего сделали ситуацию необратимой. К своему величайшему изумлению, Насер, почти не шевельнув пальцем, одержал блестящую дипломатическую победу. Теперь он снова получил возможность утвердить себя в качестве бесспорного арабского лидера. Нужно было только действовать соответственно этой роли.

К 19 мая египетские войска обосновались в Шарм-аш-Шейхе, меж тем как в секторе Газа боевики Шукейри начали занимать казармы, где прежде размещались подразделения ООН. Каирское радио объявило о подготовке к "операциям возмездия” против главных израильских городов и военных баз. Другие арабские правительства открыто выражали свое намерение "перерезать евреям горло”. Если до этого Рабин и премьер Эшкол еще могли рассматривать действия Насера как попытку предотвратить израильское нападение на Сирию, то теперь опасность войны стала ясна всем. 20 мая в Израиле была объявлена всеобщая мобилизация. Но даже и после этого правительство все еще предпочитало действовать дипломатическим путем. Через своего посла в Париже оно попросило французского посредничества в переговорах с Советами. Просьба осталась безответной. В Вашингтоне израильские представители обратились в государственный департамент с просьбой направить американский военный корабль в Эйлат. Это подкрепило бы давнее заявление Эйзенхауэра от 1 марта 1957 г., в котором провозглашалось право свободного и беспрепятственного судоходства через Тиранский пролив. Но и здесь заместитель государственного секретаря Юджин Ростоу, непосредственно занимавшийся ближневосточными делами, предпочел действовать через ООН.

Поздним вечером 21 мая, уступая настояниям своего кабинета и других арабских правительств, Насер принял судьбоносное решение. На рассвете две египетские подлодки, эсминец и четыре ракетных катера проследовали через Суэцкий канал в Красное море. На следующий день Насер сделал леденящее кровь заявление: "Тирайский пролив является частью наших территориальных вод. Ни одно израильское судно не будет впредь пропущено через него. Одновременно мы запрещаем доставку через этот пролив в Израиль стратегических товаров на судах других стран”. Для Израиля это означало смертельную угрозу. Эйлатский порт служил израильским выходом в Азию и Африку. В 1966 г. через него прошло около миллиона тонн грузов, почти 30 процентов всего израильского экспорта сырья. Он стал главным нефтяным портом Израиля, и от него в Ашкелон был проложен нефтепровод. Насер вполне отдавал себе отчет, что его шаг не может быть истолкован никаким иным образом, как объявление войны, поскольку морские державы еще в 1957 г. подтвердили принцип свободы международного судоходства по Акабскому заливу. Даже русские были поражены тем, что Насер идет на риск войны: публично поддержав его действия, они за кулисами выразили свое раздражение тем, что этот шаг был предпринят без консультации с ними.

К полудню 23 мая мобилизация в Израиле уже шла полным ходом. Автобусное сообщение было прекращено, потому что все транспортные средства были направлены в распоряжение армии. Улицы опустели, кафе и театры тоже; школьные занятия были сокращены; по всей стране граждане торопливо рыли траншеи; штабы гражданской обороны доставили в бомбоубежища огнетушители и комплекты первой медицинской помощи. Тысячи израильтян ринулись заблаговременно уплатить налоги, понимая, что правительству потребуются деньги; одновременно в Министерство обороны хлынули всевозможные пожертвования от населения, включая драгоценности и обручальные кольца. Меж тем кабинет заседал почти непрерывно. Начальник генштаба Рабин заверил министров, что Израиль может выиграть войну, но предупредил, что потери при этом будут тяжелыми. Министр иностранных дел Эвен, в свою очередь, заявил, что правительство должно любой ценой избежать ошибки 1956 г., когда и Советский Союз, и Соединенные Штаты проголосовали против Израиля в ООН. Эвен, в частности, напомнил о полученном накануне американском призыве не реагировать на египетскую блокаду и не посылать израильские суда в течение ближайших 48 часов через Тиранский пролив, чтобы дать Соединенным Штатам возможность найти решение проблемы. Чувствовалось, что Эвен ободрен признаками растущей твердости американцев. Он только что получил информацию о срочном послании, направленном из Вашингтона в Москву. "Соединенные Штаты, — говорилось в нем, — будут рассматривать любое нарушение свободы судоходства в Тиранском проливе как акт агрессии, против которой Израиль, по американскому мнению, имеет право принять соответствующие меры защиты”. В действительности, однако, резкость этого послания отражала не столько позицию госдепартамента, сколько личное убеждение президента Джонсона, который тогда же, 23 мая, направил аналогичное бескомпромиссное предупреждение Насеру в Каир.

Великобритания тоже, по всей видимости, готова была реагировать на закрытие Тиранского пролива куда энергичнее, чем на предшествующее изгнание сил ООН. Премьер-министр Вильсон телеграфировал Джонсону, предлагая предпринять немедленные международные действия для открытия пролива, а затем направил в Вашингтон статс-секретаря Джорджа Томсона и адмирала Хендерсона для консультаций с американскими руководителями. Все эти шаги внушили Эвену мысль, что ему следует немедленно посетить западные столицы, дабы выяснить, не удастся ли решить проблему дипломатическим путем. Утром 24 мая он вылетел в Париж, чтобы оттуда, через Лондон, направиться в Вашингтон.

К тому времени, как Эвен приземлился в Париже, между Францией и Израилем уже был налажен воздушный мост для срочных поставок вооружения. Волна симпатии к Израилю, охватившая французское военное и гражданское руководство, даже превысила сочувствие, которое выразила Франция Израилю в 1956 г. Но все эти выражения симпатии отдельных официальных лиц уже не отражали политику правительства. Обе страны слишком разошлись за последние годы. Хотя Франция продолжала поставлять Израилю оружие, но к середине шестидесятых годов стало уже очевидно, что президент де Голль все более занят мыслью о восстановлении активной французской роли в средиземноморских делах и установлении дружбы с мусульманским миром. Одновременно он надеялся подорвать этим монопольное влияние СССР и Соединенных Штатов на Ближнем Востоке. Правда, в позиции Франции пока еще не произошло никаких драматических изменений, но ведь до 1967 г. не было и кризиса, который мог бы эту позицию испытать.

Ко времени прибытия Эвена де Голль уже решил, что блокада Египтом Тиранского пролива не дает оснований для военных действий. Что еще важней, он увидел в этом кризисе благоприятный повод для созыва конференции четырех великих держав (а не только СССР и Соединенных Штатов), которая навязала бы сторонам урегулирование конфликта. Когда израильский гость начал было излагать причины кризиса, де Голль нетерпеливо его прервал: "Только не торопитесь. "Четверка” должна действовать совместно, и я об этом позабочусь”. Вместо того, чтобы предупредить о возможных израильских контрмерах, Эвен счел за лучшее рассыпаться в благодарностях "за всю ту политическую и военную помощь, которую Франция оказывает Израилю”. Упоминание о военной помощи заставило де Голля нахмуриться, и девять дней спустя он приказал прекратить французские военные поставки Израилю.

Несколько большее понимание Эвен встретил в Лондоне, где его немедленно принял премьер Вильсон. Британский лидер заверил гостя, что полностью поддержит все международные меры для обеспечения свободы судоходства по Тиранскому проливу. Более того, он уже направил в Вашингтон своих представителей для обсуждения деталей таких международных акций. На следующий день Эвен вылетел в Нью-Йорк. По прибытии туда он узнал, что видимое бездействие израильского правительства уже побудило иорданского монарха объявить, что он решил допустить иракские войска на свою территорию и разрешить им занять позиции вдоль израильской границы. Некоторые из прежних египетских соперников, включая Саудовскую Аравию, согласились восстановить "единое арабское командование”; Алжир, Кувейт и Ирак объявили, что предоставляют свои войска в распоряжение Египта, а в Газе палестинская дивизия Шукейри уже разгружала первые транспорты с тяжелым вооружением. В этих обстоятельствах Насер согласился принять У Тана, чтобы объявить ему, что Египет не намерен отступать ни на шаг. "Закрытие пролива полностью ликвидирует последствия англо-франко-израильской агрессии 1956 года”, — сказал он.

Вечером 25 мая Джонсон принял Эвена в Овальном кабинете Белого дома. Он отверг предположение гостя, будто Насер имеет намерение и возможность атаковать Израиль. Главная проблема состоит в том, сказал президент, чтобы принудить Египет снять блокаду пролива. Это может быть сделано, но для этого нужна поддержка конгресса, тем более сейчас, когда Америка втянута в войну во Вьетнаме. Поэтому лучше предоставить шанс Совету Безопасности. Израиль же не должен становиться инициатором военных действий. "Вы не останетесь в одиночестве, если не решите действовать в одиночку”, — заверил Джонсон израильского министра. Эвен выразил благодарность за глубокое понимание и распрощался. Позднее Джонсон записал в своем дневнике: "Я ожидал тяжелого разговора, но обнаружил, что мне противостоит легковес и можно выкрутиться несколькими ничего не значащими любезностями”.

Эвен же полагал, что ему удалось заручиться реальной международной поддержкой. По прибытии в Израиль утром 27 мая он немедленно отправился на заседание кабинета министров, происходившее в Тель-Авиве, и обнаружил, что армейское руководство настаивает на необходимости превентивного удара. Эвен энергично потребовал дальнейшего выжидания, которое могло бы гарантировать американскую политическую поддержку. Его настояния были подкреплены телеграммой, которую в тот же день получил премьер Эшкол от президента Джонсона. Президент снова отговаривал Израиль от развязывания военных действий и заверял, что Соединенные Штаты и Великобритания энергично консультируются по вопросу о создании международного военно-морского эскорта, идею которого "поддерживают также другие страны”. Все эти заверения побудили кабинет проголосовать за отсрочку военных действий.

Очень скоро обнаружилось, что за обещаниями Джонсона не стоит ничего. 2 июня премьер Вильсон прибыл в Вашингтон и, не без некоторого смущения, заявил, что британские силы не смогут присоединиться к международной эскадре, если таковая будет направлена в Тиранский пролив. Канадский премьер Пирсон также пошел на попятный. Джонсон весьма дружелюбно извинился перед Эшколом, снова объяснив ему, что американское правительство не может принять решение без поддержки конгресса, да и вообще пришло к мнению, что не должно действовать в одиночку. Ничего другого Соединенные Штаты обещать не могли. Все их торжественные декларации 1957 г. при первом же испытании превратились в клочки бумаги. Жаль только, что обнаружилось это лишь спустя десять лет.

В Израиле нарастала напряженность. Но то не были отчаяние или страх, скорее разочарование и нетерпение. Отсрочка военных действий несомненно позволила израильской армии завершить свои приготовления. И тем не менее, эта отсрочка уже начинала оказывать психологическое воздействие. Хуже того, стали ощутимы и признаки кризиса руководства. На вечер 28 мая было намечено обращение Эшкола к народу. Вся страна ожидала его руководящих указаний. Люди собирались на улицах и в кафе, солдаты прильнули к транзисторным приемникам в своих палатках. Но выступление премьера обернулось скандалом. Он направился на радио прямо с заседания кабинета, даже не ознакомившись предварительно с текстом своей речи. Начав с описания египетской агрессии, он вдруг без всякой связи заявил, что правительство решило выждать и "потребовать, чтобы международные организации приняли надлежащие меры для обеспечения свободы судоходства через Тиранский пролив”. Затем, запутавшись в неясно написанной фразе, премьер вообще запнулся. На какой-то момент слушателям показалось, что Эшкол и сам в нерешительности, а правительство беспомощно и не знает, как поступить. На самом деле ситуация была и того хуже. Уже с 23 мая, с того самого дня, когда Насер приказал блокировать пролив, генерал Рабин, тяжело переживавший нерешительность кабинета, заболел нервным расстройством, и врачи вынуждены были предписать ему два-три дня полнейшего покоя, чтобы оправиться от "никотинового отравления”, как это было названо официально. В результате в один из самых тяжелых моментов своей недолгой истории страна и ее вооруженные силы оказались без уверенного руководства.

В этих обстоятельствах в самом конце мая стали слышаться настойчивые требования общественности произвести изменения в кабинете. Все осознали необходимость создания правительства национального единства, с участием оппозиционных партий и новым министром обороны (до тех пор Эшкол сохранял этот портфель за собой). Хотя две главные оппозиционные силы, Гахал и Рафи, вместе имели лишь четверть мандатов в Кнесете, но парламентская фракция Рафи включала три фигуры общенационального калибра — Бен-Гуриона, Даяна и Переса. Вот почему 29 мая глава блока Гахал Менахем Бегин призвал Эшкола передать портфели премьера и министра обороны Бен-Гуриону. Это был беспрецедентный жест, в особенности со стороны такого "ястреба”, как Бегин, который в течение многих лет был заклятым врагом Бен-Гуриона. Но сейчас, хоть и с запозданием, даже Бегин осознал, что только Старик сможет возглавить страну. Эшкол был потрясен и уязвлен. Сам Бен-Гурион, который все это время сохранял спокойствие духа, не выразил никакого желания занять предлагаемые посты. Однако на состоявшемся на следующий день совещании лидеров Мапай все ораторы стали один за другим убеждать Эшкола отдать хотя бы портфель министра обороны — если не Бен-Гуриону, то по крайней мере Даяну. У Эшкола почти не нашлось защитников. 1 июня он нехотя согласился назначить Даяна министром обороны, что открыло путь к созданию правительства национального единства. Весть об этом тотчас возродила прежнюю уверенность армии и всего израильского общества.

В тот же день Эвен информировал Эшкола и кабинет, что он больше не видит оснований рассчитывать, что Соединенным Штатам удастся ликвидировать создавшийся кризис. Белый дом признал, что планы создания международной эскадры рухнули. С другой стороны, предшествующие дипломатические усилия министра иностранных дел позволяли надеяться, что если Израиль решит действовать, ему не придется иметь дело с общим фронтом всех государств, объединенных гневом и возмущением, как это было в Синайскую кампанию. Эшкол выслушал эту оценку ситуации с заметным облегчением. На следующее утро кабинет собрался снова, чтобы заслушать аргументы Рабина и Даяна в пользу немедленного начала военных действий. На этот раз генералы встретили весьма слабое сопротивление. Даян подытожил намерения правительства в искусно завуалированных двусмысленных выражениях: "В данный момент мы находимся более или менее в положении людей, которые, с одной стороны, чуть запоздали, а с другой — чуть поторопились; чуть запоздали силой ответить на закрытие пролива и чуть поторопились прийти к окончательному выводу относительно исхода дипломатических попыток”. В арабских странах эти слова были истолкованы как признак того, что Израиль не готов воевать. Советский посол Чувахин телеграфировал из Тель-Авива в Москву, что Израиль не предпримет ничего решительного, — во всяком случае, в ближайшие две недели. Иностранные корреспонденты начали собирать свои вещи. Меж тем, в ночь с 3 на 4 июня кабинет собрался на свое последнее заседание, продолжавшееся свыше семи часов подряд, и принял окончательное решение о вступлении в войну. Против голосовали только два представителя от партии Мапам, да и те позднее присоединились к большинству. В тот же день Даян известил Бен-Гуриона о принятом решении. Старик дал свое благословение. В израильском генштабе люди Рабина развернули оперативные карты.

В 7 часов 10 минут утра 5 июня командующий израильскими ВВС генерал-майор Мордехай Ход, находившийся в оперативном отделе Министерства обороны в Тель-Авиве, отдал по радио приказ об атаке. Одна из самых высокопрофессиональных авиаций мира вступила в действие. Считалось, что израильские пилоты и наземные службы могут потягаться с ВВС любой страны. Кроме того, благодаря хорошей разведке командование сумело предельно точно установить местонахождение практически всех египетских аэродромов, зенитных батарей и даже фанерных маскировочных макетов. Ему было известно также, когда египетские пилоты вылетают на утреннее патрулирование, когда они возвращаются, когда завтракают и обедают. Все это было изучено, перепроверено и отрепетировано бесконечное количество раз еще до начала войны. И вот теперь первые израильские самолеты, с заранее установленными интервалами, начали подниматься в воздух, направляясь к важнейшим египетским базам в Синае, на Суэцком канале и в долине Нила. Двухмоторные легкие бомбардировщики были нацелены на самую дальнюю мишень — базу в Луксоре, находившуюся вдвое дальше Каира; одномоторные "Миражи” направлялись в Эль-Ариш и другие ближние базы в Синае. Интервалы были рассчитаны так, чтобы все эскадрильи оказались над целями в один и тот же момент — в 7.45 по израильскому времени. Пилотам было приказано прежде всего уничтожить египетские бомбардировщики и перехватчики, а уж затем разгромить сами воздушные базы.

Поднявшись над Средиземным морем, самолеты зашли на Египет с флангов, летя почти над самой землей, чтобы избежать радарного перехвата. Приблизившись к целям в точно назначенное время, они взмыли ввысь, чтобы спикировать на "туполевы” и "миги”, которые в этот момент как раз заруливали на стоянку, возвращаясь после утреннего патрулирования. Расчеты зенитных батарей тоже были застигнуты врасплох. Израильские летчики сделали четыре последовательных захода на цели, затратив все отведенные им семь минут на уничтожение вражеских самолетов, а затем стали утюжить взлетные полосы. Ровно через десять минут после первой волны израильских самолетов над египетскими базами появилась вторая волна, а еще через десять минут — третья. Израильские машины, уже возвращавшиеся после атаки, сумели благополучно избежать ракет "земля — воздух”, запущенных им вдогонку. В течение 170 минут израильская авиация разгромила египетские военно-воздушные базы и превратила 300 (из 340) боевых самолетов Насера в пылающие обломки. Еще 20 египетских машин были сбиты в воздушных боях. Когда вернувшиеся самолеты приземлились и летчики доложили о результатах, их сообщения были поначалу восприняты с недоверием. Сам Ход позднее признался: "В самых пылких мечтах я не мог себе представить возможность такого успеха. Я считал, что для завершения дел понадобится по меньшей мере полдня, а то и день или даже целые сутки”. От египетских ВВС, самых крупных на Ближнем Востоке, остались одни воспоминания.

Теперь израильтяне могли спокойно заняться египетскими наземными силами. И действительно, в последующие несколько дней израильская авиация беспрепятственно проносилась над Синаем, уничтожая целые колонны танков и других боевых машин, отступавших к Суэцкому каналу. И вдобавок, в тот же первый день, когда союзники Египта попытались перейти в наступление, израильские самолеты были снова подняты в воздух, чтобы атаковать иорданские и сирийские аэродромы, а также крупнейшую иракскую военно-воздушную базу в Хасбание. В ходе этих атак был уничтожен весь иорданский военно-воздушный флот, состоявший из 20 "хантеров”, и две трети сирийской боевой авиации — 50 "мигов”; в Хасбание были сожжены 9 иракских истребителей. Кроме того, были сбиты все арабские самолеты, которые сумели вторгнуться в израильское воздушное пространство, а также все боевые машины, обнаруженные в других секторах. К ночи 6 июня Израиль имел на своем счету 416 уничтоженных вражеских самолетов, из них 393 — на земле. Израильские потери составили за все это время 26 самолетов, сбитых огнем противовоздушных батарей.

Тем временем в 8.15 утра 5 июня начали наступление и израильские сухопутные силы. К рассвету 6-го они уже расчистили все дороги к административной столице Синая городу Эль-Ариш и в полночь подошли к его окраинам. Здесь началась жестокая артиллерийская дуэль, но благодаря поддержке с воздуха сопротивление противника было сломлено. На рассвете 7 июня Эль-Ариш пал. Немедленно Даян отдал приказ очистить Газу, откуда артиллерия палестинцев вела ожесточенный обстрел ближайших израильских киббуцов. Одна из танковых бригад генерала Таля ворвалась в сектор с юга и двинулась в направлении самой Газы, разрушая на своем пути оборонительные сооружения палестинцев. На рассвете 8 июня пала и Газа.

Между тем дивизии генерала Шарона предстояла труднейшая задача пробить еще один проход в Синай через мощную систему обороны вблизи Абу-Агейлы. На западе от этой точки располагалась прекрасно укрепленная база Умм-Катиф. Подразделения Шарона никак не могли сравниться по численности с силами египтян. Но это нисколько не смутило 38-летнего генерала. Создатель элитарных парашютно-десантных частей, руководитель операции по захвату перевала Митле в 1956 г., самый молодой командир дивизии в израильской армии Ариэль (Арик) Шарон нимало не сомневался, что дерзость, смелый маневр и высокий боевой дух компенсируют разницу в численности войск. Его план по захвату Умм-Катифа не требовал фронтальной атаки. Разумеется, этот план был необычайно сложен, но Шарон был уверен, что предусмотрел все неожиданности, и оказался прав в своих расчетах. В 3 часа утра 6 июня Умм-Катиф был уже в израильских руках. Операция, признанная вершиной ратного искусства, позднее стала изучаться в военных академиях всего мира.

Таким образом, к концу второго дня войны, после 35 часов непрерывных боев, израильтяне добились осуществления первой и самой трудной части своего оперативного плана. Египетские укрепления были прорваны или обойдены, Синай был открыт для продвижения израильских танков, и дороги на юг и запад полуострова были расчищены.

Весь первый день наступления в Синае израильское правительство воздерживалось от публикации военных коммюнике. Но каирское радио захлебывалось сообщениями о беспрецедентных египетских успехах, об уничтожении израильской армии и военно-воздушных сил, о бронетанковых колоннах, устремляющихся к Тель-Авиву. Эти "новости”, воспринимавшиеся с полным доверием в арабском мире, повлияли на решение Сирии, Иордании и Ирака незамедлительно вступить в бой. Как и в двух прежних войнах, Сирия предвкушала замечательную возможность решающей победы. Ее генеральный штаб еще до войны разработал планы, по которым две сирийские дивизии должны были спуститься с Голанских высот, захватить восточную Галилею, а затем двигаться на Хайфу. Однако с началом боевых действий 5 июня сирийское руководство предпочло позицию выжидания и ограничилось ожесточенной артиллерийской бомбардировкой города Рош-Пина в Галилее и соседних с ним израильских приграничных поселений. Киббуцникам пришлось спуститься в бомбоубежища, где некоторые из них провели почти 11 часов под непрерывным вражеским огнем.

Несмотря на неудобство своих позиций, израильские батареи у подножья плато энегрично отвечали на сирийский обстрел. Ночью же 5 июня, после того, как израильская авиация почти полностью уничтожила сирийские ВВС и вывела из строя посадочные полосы, в Дамаске начали догадываться, что их не вполне точно информировали о размахе египетских "побед”. Но и лишенный возможности предпринять широкое наступление, баасистский режим, тем не менее, допустил еще одну ошибку, когда решил продолжать военные действия в ограниченном масштабе. 6 июня сирийские пехотные и бронетанковые части предприняли две атаки на Тель-Дан и одну — против киббуца Шаар-Ишув. Они были отброшены израильскими танковыми и военно-воздушными силами. Отражена была и попытка локального наступления на Ашмуру. Этот просчет дорого обошелся сирийцам.

Иорданский просчет имел еще более катастрофические последствия. Утром 5 июня Каир информировал Амман, что его авиация уничтожила 75 процентов израильских ВВС и египетские бронетанковые части ведут бои в глубине израильской территории. Позднее король Хусейн с редкой искренностью признавался: "Нас дезинформировали относительно того, что произошло в Египте после атаки израильской авиации; эти, мягко говоря, фантастические сообщения весьма повлияли на нашу оценку всей ситуации”. Исходя из этой оценки, Хусейн благосклонно отнесся к просьбе египетского генерала Риада, командовавшего иорданскими силами, и разрешил ему начать наступление на израильскую часть Иерусалима и обстрел израильских городов и военно-воздушных баз. Король еще только обдумывал свое решение, когда генерал Одд Булл, командующий международными силами размежевания, передал ему срочное сообщение израильского премьера Эшкола. Призывая Хусейна воздержаться от военных действий, Эшкол обещал ему, что израильское правительство не предпримет атаки на восточном фронте. Король игнорировал этот призыв. "Весь этот день, — писал позднее Хусейн, — наши дальнобойные 135-миллиметровые орудия продолжали обстреливать пригороды Тель-Авива, сконцентрированные там военные базы и аэропорт в Лоде”.

Но главной притягательной целью Хусейна был новый — израильский — Иерусалим. Его еврейское население, насчитывавшее 190 тысяч человек, почти сразу же оказалось мишенью иорданской артиллерии. По мере усиления огня снаряды стали падать в густонаселенных районах города. За каких-нибудь несколько часов 250 человек были ранены и 20 убиты. Командующий иерусалимским фронтом генерал Узи Наркис едва сдерживался, чтобы не нанести ответный удар, но ему было приказано выжидать начала общего иорданского наступления. В израильском генштабе все еще надеялись, что иорданцы попросту делают жест в сторону Насера, чтобы не впасть в его немилость. На всякий случай, чтобы Хусейну не вздумалось затевать что-либо посерьезнее, израильская авиация в тот же день совершила бомбовый налет на авиационные базы в Аммане и Мафраке и уничтожила весь иорданский военно-воздушный флот.

Тем не менее, всего получасом позже подразделения Арабского легиона, то ли по предварительному плану, то ли в порыве мщения за удар израильской авиации, перешли линию размежевания и захватили штаб-квартиру наблюдателей ООН, расположенную в бывшем Дворце британского верховного комиссара на холмах к югу от Старого города Иерусалима. С чисто военной точки зрения эта операция была самой серьезной ошибкой Хусейна. Доверившись хвастливым заявлениям Каира об уничтожении всех израильских самолетов, король не сумел правильно оценить ситуацию. Его не насторожил даже израильский налет на иорданские аэродромы. "Захват штаб-квартиры ООН, — писал позднее американский консул в Иерусалиме Ивэн Вильсон, — был прямым приглашением израильтян к контратаке и предоставлением им базы для захвата Старого города”.

Хусейн был не одинок в своих просчетах. Насер тоже провел большую часть дня 5 июня в изучении поступавших к нему донесений о египетских "победах”. Никто из офицеров не осмеливался сообщить ему об истинном положении дел. Лишь в 4 часа пополудни из генштаба прибыл офицер, решившийся доложить, что египетской авиации больше не существует. Взяв себя в руки, Насер вскоре придумал способ объяснения случившегося. В 4.30 утра 6 июня израильские радисты перехватили разговор между Каиром и Амманом. Насер обращался непосредственно к королю Хусейну. "Так мы заявим, что Соединенные Штаты сражаются на стороне Израиля? — спрашивал египетский президент. — Только США или вместе с Великобританией?” — "Вместе с Великобританией”, — ответил Хусейн. Спустя три часа радио Каира, а за ним и радиостанции других арабских столиц сообщили о том, что американские и английские самолеты, базирующиеся на авианосцах, находящихся в Средиземном море, осуществляют воздушную поддержку израильских сухопутных сил. По всему арабскому миру прокатилась волна бурных демонстраций против Великобритании и Соединенных Штатов, вплоть до нападений на американские консульства и культурные центры. Египет и Сирия торопливо порвали отношения с США. Их примеру последовали Судан, Алжир, Йемен и Ирак. Иордания воздержалась от такого шага, и неделю спустя Хусейн публично извинился за обман.

Тем временем в Вашингтоне Линдон Джонсон был разбужен в 3 часа утра 5 июня и информирован о начале военных действий. Он немедленно позвонил в Москву и сообщил, что американское правительство воздерживается от вмешательства и призывает к этому же советскую сторону. Спустя 4 часа он получил ответный звонок Косыгина по "горячей линии”. Советский премьер, видимо, тоже подпал под влияние египетских победных реляций и теперь хотел отсрочить возможное американское вмешательство. Он обвинил Израиль в развязывании войны и попросил президента использовать все свое влияние, чтобы понудить израильское правительство отвести свои войска. Косыгин подчеркнул, что обе великие державы должны остаться в стороне от конфликта. Джонсон согласился с этим и предложил, чтобы Москва и Вашингтон, действуя через Совет Безопасности, начали добиваться прекращения огня. Вскоре, однако, когда в Москву начали поступать сообщения о тяжелых египетских потерях, советское руководство решило, что надлежит сделать более суровое предостережение. Около полудня по вашингтонскому времени прибыло второе послание от Косыгина, в котором подчеркивалось, что Советский Союз не может оставаться равнодушным перед лицом "преступной израильской агрессии”, и если израильские войска не отойдут на исходные позиции, советские вооруженные силы предпримут надлежащие меры, чтобы положить конец "сионистской авантюре”.

К тому времени Джонсон и его советники уже знали о впечатляющей израильской победе. В душе они были довольны, что Израиль успешно ликвидировал один из труднейших международных конфликтов собственными силами и одновременно нанес Советскому Союзу тяжелейшее дипломатическое поражение. Президент не имел ни малейшего желания позволить Москве обернуть ситуацию в свою пользу. Соответственно, он отдал Шестому американскому флоту приказ направиться в зону вооруженного конфликта. Это была внушительная демонстрация американской моши, и радары советских кораблей в Средиземном море вскоре засекли передвижение эскадры. Джонсон сопроводил этот жест еще одним посланием к Косыгину, в котором напомнил о многочисленных обязательствах Соединенных Штатов защищать целостность и независимость Израиля. Русское руководство оценило замаскированную угрозу; неколебимая позиция президента положила конец всем дальнейшим упоминаниям о возможном советском вмешательстве.

К утру 6 июня в Москве уже знали о происходящем. Данные о масштабах египетского поражения повергли Советы в ужас. Теперь стало совершенно очевидно, что время работает против арабов. Поэтому Косыгин, не обращая внимания на призывы о помощи, раздававшиеся из Каира и Аммана, направил еще одно послание в Вашингтон, призывая Джонсона одобрить резолюцию Совета Безопасности о прекращении огня и отводе войск. Но президент, в свою очередь, заявил, что любая такая резолюция должна содержать также пункт о свободе судоходства в Тиранском проливе и возобновлении миссии наблюдателей ООН. Другие члены Совета Безопасности в целом поддержали американскую позицию. Советскому делегату ничего не оставалось, как присоединиться к большинству. Но в этот момент большинство в Совете настояло на включении в резолюцию еще одного пункта — о необходимости параллельных усилий по достижению "справедливого и окончательного решения” ближневосточной проблемы. В отличие от 1956 г., международный дипломатический климат был теперь явно благоприятен для Израиля. На следующий день даже египтянам стало ясно, что максимум, которого они могут добиться, — это безоговорочное прекращение огня.

В сумерки 6 июня на вершине холма между Абу-Агейлой и Бир-Гафгафой приземлился вертолет, и генерал Гавиш, командующий израильским южным фронтом, торопливо направился к генералу Талю, возглавлявшему бронетанковые силы армии. "Египетское верховное командование только что приказало своим войскам отойти на вторую линию обороны, — сказал он, запыхавшись. — Мы должны немедленно начать преследование”.

В последовавшей битве в Синайской пустыне превосходно подготовленные израильские танкисты, по существу, дотла разгромили своих противников. К полуночи 7 июня израильтяне достигли всех поставленных целей. На севере они захватили расположенный на прибрежной дороге Румани, что в 10 милях от Суэцкого канала. В центральном секторе была захвачена дорога, которая вела к каналу от Бир-Гафгафы. На юге израильские танки заблокировали проход через Митле. Теперь три израильские дивизии нацеливались нанести последний, смертельный удар: части Таля и Иоффе перекрыли все пути отступления египтян, меж тем как наступавшая в лоб дивизия Шарона гнала бегущие перед ней египетские подразделения прямиком в горловину ловушки. Непрерывный поток египетских частей и военных машин, оттягивавшихся из южного и центрального Синая, стекался к Митле. Египтяне даже не догадывались, что перевал вот уже два дня как заблокирован и сейчас удерживается войсками Иоффе. По мере того, как отступающие части приближались к Митле, налеты израильской авиации становились все беспощаднее. Побоище завершила танковая бригада Иоффе. В конечном счете, число подбитых и захваченных египетских танков достигло 800. Масштаб египетского поражения превосходил даже тот разгром, которому 25 лет назад подверглись танковые колонны Роммеля под Эль-Аламейном.

Захват южной оконечности Синая прошел на редкость безболезненно. Утром 7 июня египетская береговая крепость Шарм-аш-Шейх, охранявшая Тиранский пролив, пала без всякого сопротивления — ее защитники бежали еще до того, как успели высадиться израильские парашютисты. Теперь весь Синайский полуостров был в руках израильтян. Единственной полоской, еще не попавшей под их контроль, была сама зона Суэцкого канала. Оставив позади попавшую в котел египетскую армию, Таль и Иоффе приказали своим танкистам продвигаться в сторону канала. Утром 8 июня, получив сообщение, что части Таля и Иоффе захватили Эль-Кантару, а идущие от Митле подразделения Шарона приближаются к Суэцу, Даян преодолел свою осторожность и отдал приказ о выходе на восточный берег канала. Это была грандиозная победа. Меньше чем за 4 дня были разгромлены 7 египетских дивизий общей численностью в 100 тысяч человек!

В Совете Безопасности советский представитель Федоренко разразился яростными речами, обвиняя израильтян в том, что "они идут по стопам гитлеровских палачей”. Тем не менее, несмотря на безумный гнев Москвы, вызванный сокрушительным поражением Египта и утратой поставленного ему советского вооружения, с самого начала было ясно, что русские не готовы вмешаться в конфликт. Они не были даже способны мобилизовать достаточную поддержку для резолюции, которая потребовала бы отвода израильских войск. Единственным, чего они еще могли добиться, оставалось скорейшее прекращение огня, и в час дня 8 июня Федоренко внес соответствующий проект резолюции. Он был принят единогласно. В тот же день, узнав, что его армия практически уничтожена и у него не осталось частей даже для защиты Каира, Насер дал указание своему представителю в ООН принять резолюцию. Впрочем, египетское радио не объявляло об этом вплоть до позднего вечера, дожидаясь, пока заснет основная часть населения. В ту же ночь осунувшийся и побледневший президент Насер появился на телевизионных экранах и заявил народу о своей отставке. Однако уже на следующий день многотысячные демонстрации на каирских площадях "убедили” его взять свое заявление обратно.

Почти одновременно с Насером сообщил о своем согласии на прекращение огня и король Хусейн. Это положило конец той авантюре, которую он начал захватом штаб-квартиры ООН вечером 5 июня. В тот вечер, с одобрения Даяна, начальник израильского генштаба Рабин отдал наконец приказ генералу Узи Наркису: "Отбить захваченную противником резиденцию ООН, воссоединиться с нашими частями на горе Скопус и любой ценой удержать иерусалимские высоты”. Облегченно вздохнувший Наркис тотчас поручил выполнение первой задачи силам местного иерусалимского гарнизона. Небольшое подразделение, потеряв 8 человек, к полудню овладело резиденцией. Одновременно бригада парашютистов под началом полковника Мордехая Гура, первоначально направленная в Синай, была передислоцирована на иерусалимский участок. Гур получил задание прорвать иорданские укрепления у стен Старого города, а затем атаковать позиции Арабского легиона на горе Скопус.

Со своей стороны, Наркис приказал командиру танковой бригады "Харел” полковнику Ури Бен-Ари ввести свои танки в "иерусалимский коридор” и оседлать гребни гор между Иерусалимом и Рамаллой. Бен-Ари выполнил этот приказ. Несмотря на серьезное сопротивление противника, к утру 6 июня танкисты Бен-Ари уже контролировали все горные хребты вокруг Иерусалима.

Этот успех предрешил дальнейшую судьбу Иерусалима и всего западного берега Иордана. Действительно, тот, кто владел высотами Иудеи и Самарии, мог контролировать всю территорию западного берега и главные города этого региона — Дженин, Шхем, Рамаллу, Бет-Лехем, Хеврон, Йерихо и сам Иерусалим. Когда командующий северным фронтом Давид Элазар получил приказ двигаться со стороны Дженина на Шхем, а Ури Бен-Ари было велено атаковать Шхем и Хеврон со стороны Иерусалима, обе задачи были выполнены с безукоризненной точностью и практически без малейших помех. К полудню 7 июня истерзанные воздушными налетами и бомбардировками 27-я пехотная и 14-я танковая бригады иорданской армии прекратили существование в качестве боевых единиц. Все главные города Иудеи и Самарии были в израильских руках. Колонны Элазара и Бен-Ари остановились на берегу Иордана.

Еще накануне, в 8.30 утра 7 июня Гур приказал своим десантникам атаковать последнюю из иорданских позиций на иерусалимских высотах — госпиталь "Августа-Виктория”. Сразу же после его захвата израильские танки пробили Львиные ворота Старого города и, осыпаемые пулями иорданских снайперов, достигли Храмовой горы. Не обращая внимания на бешеную стрельбу, парашютисты очистили от иорданцев узкие улочки перед Стеной плача и мечети на Храмовой горе. Сопротивление арабов в Иерусалиме прекратилось полностью.

За освобождение Старого города евреям пришлось заплатить более тяжелую цену, чем за Синай: 1756 убитых и раненых против 1075. Стрельба вокруг Стены плача еще не прекратилась, когда Шломо Горен, главный раввин израильской армии, уже бросился к святыне, чтобы протрубить в победный шофар. Вскоре у Стены появились Наркис, Даян, Рабин и Эшкол, не скрывавшие волнения. И даже закаленные ветераны, прикоснувшись к древним камням, не могли удержаться от слез.

Правительству еще предстояло решить, какие действия предпринять против Сирии. Даян, опасаясь спровоцировать русских, поначалу ратовал за сдержанность. Но и здесь осторожность министра обороны не нашла поддержки среди его коллег и армейских командиров. Не разделяли ее и жители поселений северной Галилеи, и именно они-то, в конечном счете, сказали решающее слово. Вечером 8 июня, когда на других фронтах война уже заканчивалась, мэры галилейских городов и представители поселений направились в Иерусалим, где были приняты Эшколом. Тронутый их просьбой, премьер-министр пошел на беспрецедентный шаг, пригласив гостей на заседание кабинета, где им была дана возможность высказать свое мнение. Реакция была единодушной — все присутствующие министры потребовали перехода в наступление на плато Голан.

В 3 часа утра 9 июня Даяну доложили, что перемирие с Египтом и Иорданией вступило в силу. Тогда он наконец решился двинуть войска на север. Не найдя Рабина, он позвонил прямо Элазару и приказал ему атаковать. Все еще осторожничая, Даян попросил Элазара ограничиться захватом северной части плато в районе Баниаса и ни в коем случае не входить в демилитаризованную зону. В сущности, даже и такое ограниченное наступление было очень сложной задачей. Сирийские позиции располагались на высоте 400 —1700 футов над израильской долиной Хула. Подход к ним был открыт только с запада, где наступающих ожидал огонь мощных сирийских батарей и глубоко эшелонированный комплекс укреплений. Чтобы одолеть это страшилище, Элазар решился на дерзкий маневр — прорыв сирийской обороны в районе Баниаса, где укрепления были мощными, но не столь протяженными, как на других участках.

В атаку пошли отборные части бригады "Толани”, набранные в основном из уроженцев Галилеи; многие из них выросли под грохот сирийских орудий. Теперь, в самый полдень 9 июня, под раскаленным солнцем, они стали взбираться по склонам гор, прячась за шедшими впереди бульдозерами, которые расчищали путь от огромных камней. Их сопровождали дряхлые танки "Шерман”. Последовавшая схватка была ожесточенной. Лишь после трехчасового рукопашного боя израильтянам удалось захватить сирийские позиции. Из арабов уцелели немногие.

На следующее утро начался второй этап наступления. Хорошо прикрытые своей авиацией, передовые израильские части двинулись на Кунейтру — 80-тысячный город, который был военным и административным центром плато Голан. Кунейтра пала без единого выстрела. Сирийцы бежали, бросая советскую технику; в некоторых танках еще продолжали работать моторы. Захват Кунейтры и Тауфика открывал прямой путь на Дамаск.

Еще накануне вечером сирийский представитель заявил в Совете Безопасности, что его правительство — в соответствии с резолюцией ООН о перемирии — приказало своим войскам прекратить огонь. Через полчаса израильский представитель сделал аналогичное заявление. В действительности, однако, израильтяне продолжали наступление. Теперь уже они намеревались захватить плато Голан целиком. Советский Союз разгадал это намерение и испугался, что падет не только Кунейтра, но и сам Дамаск. В 8 часов утра 10 июня Косыгин позвонил Джонсону по "горячей линии” и потребовал остановить израильтян. Американский президент в утешение сообщил ему, что получил от израильского правительства всяческие заверения, что его войска не собираются двигаться на Дамаск. Однако позднее Косыгин еще дважды звонил Джонсону и не скупился на угрозы. В Белом доме возникло опасение, что Москва может вмешаться в события. Государственный секретарь Дин Раск рекомендовал израильскому послу Аврахаму Хармону согласиться на прекращение огня. Так или иначе, Голанские высоты уже были в руках израильтян, и Даян договаривался с генералом Буллом об условиях перемирия. В 6 часов 30 минут пополудни 10 июня Шестидневная война официально прекратилась и на сирийском фронте.

Поражение сирийцев было сокрушительным. За 27 часов сражений они потеряли 2500 человек убитыми и 5 тысяч ранеными, около трети всех своих танков, около половины артиллерии. 80 тысяч жителей Голанского плато спаслись бегством. Израильские потери составили 115 убитых и 306 раненых (еще двое убитых и 16 раненых стали жертвами сирийского обстрела галилейских поселений). Все Голанское плато находилось теперь в израильских руках; многолетний кошмар сирийских обстрелов был позади — точно так же, как многолетние попытки арабов перекрыть истоки Иордана. Всего Израиль потерял в войне 759 убитыми и примерно в три раза больше ранеными, а также 40 самолетов и 80 танков. Общие потери арабов составляли почти 30 тысяч человек, по меньшей мере 450 самолетов и около тысячи танков, а также огромное количество военного снаряжения и оборудования. Но куда более важным было изменение стратегического положения Израиля. Перед войной главные центры скопления еврейского населения находились в четырех минутах лета от ближайших арабских военно-воздушных баз. Тель-Авив и другие города прибрежной полосы могли с легкостью обстреливаться арабской артиллерией, не говоря уже о Иерусалиме и поселениях Галилеи. Теперь ситуация стала иной. Уже израильские самолеты могли в кратчайший срок достичь Аммана, Дамаска и Каира. Иерусалим больше не находился на передовой, и Галилее не угрожали обстрелы.

Чем была обусловлена такая полная победа? Разумеется, не преимуществом израильтян в живой силе и технике. Как и в предыдущих арабо-израильских войнах, решающим оказался человеческий фактор. Израильские солдаты и командиры разительно отличались от своих арабских противников образованностью, инициативой, боеспособностью, моральными качествами. Особенно это касалось офицерского состава. Отсутствие инициативы, чинопочитание, самоуверенность и высокомерие по отношению к подчиненным характеризовало многих египетских офицеров. В арабских армиях распространялись ложные донесения; египетский генштаб даже не попытался согласовать свои планы с Иорданией и Сирией, что позволило Израилю разделаться с каждым противником по отдельности.

Огромное значение в израильской армии имела сила личного примера командиров. Показательно в этом плане, что потери среди египетских офицеров составили 15 процентов от общих потерь в армии, тогда как среди израильских офицеров они были (в пропорциональном отношении) вдвое выше. Но в конечном счете, было и нечто, превосходившее образованность, инициативу и ратное умение. Это было четкое сознание того, что израильтяне воюют за само существование своей страны, за свои дома, за жизни своих отцов, матерей, детей.

Вечером 13 июня в Нью-Йорке советский представитель в Совете Безопасности дал понять, что его правительство намерено дипломатическим путем вернуть арабам то, чего те не сумели добиться военным. Прекращения огня недостаточно, настаивали русские, Израиль должен быть осужден, он обязан безоговорочно вернуться к границам 1949 года. Федоренко предостерег, что бездействие Совета Безопасности может "сделать необходимым поиск других путей и средств выполнения Устава ООН”. Это было одним из самых жестких советских заявлений. Но даже оно не очень взволновало представителей других великих держав: уж если русские не вмешались во время самих военных действий, то вряд ли они атакуют Израиль теперь, когда арабы разбиты. Американцы, в частности, испытывали некоторое замешательство, что их политика в предвоенные недели оказалась столь неэффективной, и полагали, что должны в любом случае обеспечить поддержку Израилю, который разрешил мучительный международный кризис и защитил свою безопасность собственными силами. В результате, 14 июня предложение Федоренко поддержали только четыре делегата — остальные воздержались. Раздраженный этой неудачей, Федоренко прибег к новой тактике. Он потребовал созыва внеочередной сессии Генеральной Ассамблеи. Сессия собралась 19 июня. Чтобы подчеркнуть ту важность, которую придавала ей Москва, в Нью-Йорк прибыл сам Косыгин. В своем выступлении он обвинил Соединенные Штаты и Великобританию в сговоре с сионистами и снова потребовал осуждения Израиля, его полного отхода с оккупированных арабских территорий и выплаты финансового возмещения арабским странам.

Арабские делегаты, разумеется, единодушно поддержали советское предложение. Их примеру последовало большинство мусульманских стран, а также все страны коммунистического блока. Но американцев это нисколько не впечатлило. Их представитель Гольдберг снова разъяснил, что прочный и длительный мир может быть достигнут только с помощью переговоров и соглашений между участниками конфликта, причем эти соглашения должны определять признанные границы, которые позволят всем странам региона жить в безопасности. Израильтяне не преминули с благодарностью отметить, что американская формулировка не конкретизировала конфигурацию окончательных границ и не предусматривала отход израильских войск к линиям перемирия 1949 года.

Мало кто из дипломатов надеялся, что советская или американская резолюция соберет большинство в две трети голосов, необходимое для утверждения на Генеральной Ассамблее. В лучшем случае пройти могла компромиссная формулировка. В конце концов с помощью большинства членов Совета Безопасности был выработан компромисс, который давал каждой из сторон намного меньше, чем она того хотела бы. 22 ноября эта компромиссная формулировка, предложенная британским представителем лордом Карадоном, была принята Советом Безопасности в качестве резолюции номер 242. В нескольких пунктах текст этой резолюции, составленной на английском языке, был нарочито двусмысленным. Арабы могли ссылаться на такие выражения, как "вывод израильских войск” и "решение проблемы беженцев”. Напротив, Израиль подчеркивал отсутствие определенного артикля перед словом "территории”, что означало, по его мнению (а также по мнению США), нечто меньшее, чем полный вывод израильских войск со всех занятых территорий; в его пользу говорили также содержавшиеся в документе призывы к признанию суверенной целостности государств региона и неприменению силы на Ближнем Востоке, к гарантированию свободы судоходства в международных водах и к направлению в район конфликта представителя ООН, который "способствовал бы соглашению и помог усилиям по достижению мирного и взаимоприемлемого урегулирования”. В целом, это был документ, составленный в умеренных тонах, особенно если сравнивать его с резолюцией, осуждавшей Израиль после Синайской кампании 1956 г. На этот раз большинство членов ООН выразили хоть и сдержанный, но вполне целенаправленный оптимизм. "Резолюция номер 242 обозначила начало нового этапа дипломатических достижений на Ближнем Востоке, — писал бывший индийский представитель Артур Лалл. — Перспективы ближневосточного мира никогда не были такими обещающими, как в начале 1968 года”. Эта оценка разделялась многими современниками. То была не первая, но и далеко не последняя из дипломатических иллюзий, сопровождавших многолетний поиск разумного и согласованного решения арабо-израильского конфликта.

Израиль словно вышел из мрачного туннеля на яркий свет. Даже семьи погибших были охвачены переполняющим душу чувством восторга и потрясены невообразимыми масштабами победы и особенно — чудом объединения Иерусалима. Однако победа потрясла не только израильтян. Не менее были изумлены и палестинские арабы. На территории площадью в 28 тысяч квадратных миль, столь неожиданно и драматически оказавшейся в израильских руках, осталось свыше миллиона арабов, в один миг вдруг превратившихся в израильских "подданных” со всеми вытекающими отсюда последствиями. Среди них были 670 тысяч арабов западного берега Иордана и восточного Иерусалима, 356 тысяч жителей сектора Газа, 33 тысячи арабов Синая и около 6 тысяч жителей (в основном друзов) Голанских высот.

Первым делом следовало заняться теми, кто был ближе всего, то есть людьми, которые на протяжении 19 лет жили по другую сторону границы, разделявшей Иерусалим. Коренастый, энергичный мэр еврейского Иерусалима Тедди Колек внезапно обнаружил себя в роли хозяина огромной метрополии, площадь которой вдвое превышала прежнюю площадь города, а арабское население составляло 67 тысяч человек. Эти люди стали, в буквальном смысле слова, такими же иерусалимцами, как и населявшие западную часть города евреи. В то же время их легальный статус оставался неясным. Непонятно было также, каковы, с точки зрения международного права, обязанности Израиля по отношению к ним. Тем не менее, израильское правительство с самого начала решило, что всем жителям Иерусалима, как евреям, так и арабам, должны быть, как минимум, гарантированы закон и порядок, свобода вероисповедания и эффективное социальное обслуживание. Поэтому работники иерусалимского муниципалитета, даже не дожидаясь прекращения огня, устремились в восточную часть города, чтобы отремонтировать разрушенный водопровод и электрические сети, разобрать дорожные заграждения и заслоны из колючей проволоки, вывезти обломки и расчистить развалины. Энергетическая и телефонная сеть восточной части города была подключена к общеизраильской. Хронически страдавший от недостатка питьевой воды восточный Иерусалим был навсегда избавлен от этой напасти. В результате всех этих усилий бытовые условия жителей восточного Иерусалима в считанные недели несравненно превзошли довоенный уровень.

Участвуя в восстановлении Иерусалима, израильтяне руководствовались не только гуманными соображениями. Одновременно они давали понять, что вернулись в объединенный город навсегда. И уже 27 июня 1967 г. Кнесет принял три закона, разработанные правительством за те дни, что миновали после вступления израильской армии в Иерусалим. Первый из этих законов практически означал включение всей иерусалимской метрополии в состав государства Израиль. На основании этого закона министр внутренних дел немедленно расширил юрисдикцию иерусалимского муниципалитета на все окружающие столицу районы. И наконец, дабы предотвратить возможное возмущение и протесты международной общественности, Кнесет утвердил третий закон, который призван был защитить все святые места "от осквернения и всего, способного нарушить свободу доступа к ним верующих всех религий и выражения ими своих религиозных чувств”.

4 июля 1967 г. Генеральная Ассамблея ООН 99 голосами (против не было никого) приняла резолюцию, которая объявляла это "одностороннее изменение статуса Иерусалима” недействительным и призывала Израиль отказаться от принятых им законов. Отвечая на эту и другую аналогичную ей более позднюю резолюцию, Эвен заявил, что "термин аннексия в данном случае абсолютно неуместен. Принятые Израилем меры направлены на интеграцию Иерусалима в административном и муниципальном плане и создают надежную базу для защиты иерусалимских святых мест”. На самом деле эти оправдания были излишними. Израиль попросту вернул себе — в порядке самообороны — то, что король Абдалла некогда захватил и включил в свое королевство с помощью военной силы и вопреки всякому международному праву.

Среди миллиона палестинских арабов, которые оказались под властью Израиля, по меньшей мере 340 тысяч составляли беженцы войны 1948 г. Из них 220 тысяч теснились в жалких лагерях сектора Газа и еще 120 тысяч проживали на западном берегу Иор-дана. В ходе Шестидневной войны и вскоре после нее с территории западного берега бежали в Сирию или в Иорданию еще 150 тысяч человек. ООН оказывала на Израиль сильнейшее давление, требуя разрешить этим людям вернуться. Кабинет Эшкола согласился поначалу на репатриацию 40 тысяч. Однако иорданские власти перестали выдавать этим людям разрешения, отказавшись заполнять израильские анкеты. В результате к концу августа 1967 г. только 14 тысяч беженцев пересекли границу и вернулись в свои дома, а затем израильское правительство временно приостановило репатриацию вообще. В то же время оно, видимо, не хотело показаться излишне жестким в этом вопросе, и в результате в течение следующих шести лет еще 40 тысяч арабов постепенно, без особого шума, получили право на возвращение. Их дома, земли и имущество все это время оставались в полной сохранности.

Тем временем арабы, оставшиеся на западном берегу Иордана, вскоре были подчинены управлению военной администрации, созданной в первые же послевоенные дни. Ее структура была разработана министром обороны Даяном с той же предусмотрительностью, с которой он планировал свои военные операции. Прежде всего он потребовал личной встречи с сотнями мухтаров и другими арабскими общественными деятелями и объяснил им, что только сотрудничество с израильтянами может предотвратить анархию на "контролируемых территориях”[44]. "Мы не просим вас полюбить нас, — сказал Даян обеспокоенным мухтарам. — Мы хотим, чтобы вы позаботились о своих согражданах и сотрудничали с нами в восстановлении их нормальной жизни”.

Сам Даян был намерен сделать израильское управление настолько мягким и ненавязчивым, нас-колько это возможно. Он давно считал, что Бен-Гурион в прежние годы вел слишком жесткую политику в отношении израильских арабов, и не хотел повторять эту ошибку. По его предложению правительство согласилось сохранить на западном берегу действие иорданских законов и оставить на своих местах довоенную арабскую администрацию. Те же элементы самоуправления были введены в секторе Газа. В течение нескольких недель специальный правительственный комитет учредил военные администрации в Иудее, Самарии, Газе, на Синае и Голанских высотах, включив в них представителей министерств сельского хозяйства, здравоохранения, юстиции, образования и других, которым поручалось ненавязчиво сотрудничать с арабскими гражданскими службами. В тех случаях, когда местные налоги или иорданские субсидии не могли покрыть нужды муниципалитетов, временной администрации поручалось дополнить недостающее из правительственного бюджета.

Были также предприняты меры для бесперебойного снабжения "территорий” необходимыми продуктами и товарами. В августе 1967 г. было разрешено свободное обращение израильской валюты наравне с иорданской. Была восстановлена деятельность банков, в которые вскоре начали поступать средства из-за границы. Но более всего способствовало оживлению экономики "территорий” разрешение свободного передвижения жителей. Это разрешение поначалу было введено только на западном берегу Иордана, где Даян сразу же после прекращения огня приказал снять все дорожные заграждения; вскоре здесь был отменен и комендантский час. В августе свободный въезд на "территории” был разрешен израильтянам, а спустя несколько месяцев правительство начало выдавать разрешения на въезд в Израиль жителям западного берега и Газы. Наконец, летом 1970 г. Даян полностью отменил всякие формальности, и жители западного берега Иордана получили возможность абсолютно свободно передвигаться по всей территории Израиля. Десятки тысяч арабов немедленно устремились через "зеленую черту” (линия прекращения огня 1949 г.) в израильские города. Это во многом решало проблему их занятости. Жители восточного Иерусалима получили право работать в еврейской части города почти сразу же после окончания войны. Теперь такая возможность была предоставлена всем другим арабским жителям. В результате, к июню 1968 г. число арабских рабочих в Израиле достигло 15 тысяч человек и продолжало расти.

Но полностью гарантировало жизнеспособность "территорий” разрешение свободного передвижения между западным берегом и Иорданией. Арабская экономика Иудеи и Самарии базировалась почти целиком на сельском хозяйстве, и поэтому любое нарушение доступа к традиционному иорданскому рынку имело бы для нее катастрофические последствия. Вот почему уже на третий день после окончания войны новоназначенный глава военной администрации Самарии полковник И. Эйтан своей властью разрешил арабским крестьянам перейти границу и продать свои продукты в Иордании. Даян узнал об этом решении только задним числом, но тут же его одобрил. Иорданское правительство также поддержало новую политику, наведя понтонные мосты через реку. Это сотрудничество спасло урожай западного берега. В дальнейшем, с молчаливого согласия обеих правительств, эта политика "открытых мостов” была продолжена, и тысячи, а затем десятки тысяч арабов западного берега стали мирно и спокойно ездить в Иорданию и обратно. Разумеется, бывшие "товарищи по оружию” короля Хусейна требовали ограничить эту свободу, но он не соглашался. Им руководили как гуманные, так и политические соображения — он не хотел терять контакт со своими бывшими подданными. В сущности, большинство нотаблей западного берега продолжали и зарплату свою получать от иорданского правительства, и даже участвовать, пусть и косвенно, в политической жизни Хашимитского королевства, тогда как другие столь же свободно поддерживали контакты с Насером, баасистским режимом в Сирии или с другими арабскими партиями, учреждениями и организациями в соседних странах.

Разумеется, жители "территорий” пользовались полной свободой в области религии, культуры, образования. Израильские власти только потребовали исключить из школьных учебников подстрекательские выпады против еврейского государства и ввели изучение иврита как обязательного иностранного языка. Конечно, психологические или иные проблемы жизни под чужим правлением время от времени напоминали о себе; но если основная масса жителей западного берега и сектора Газа соглашалась с таким положением вещей, то не просто потому, что военный губернатор Даян не попирал их достоинство, но потому, что все более явными становились выгоды сотрудничества с израильтянами. Через какое-то время уровень жизни арабов "территорий” поднялся по сравнению с довоенным в несколько раз.

Значение июньской победы заключалось не только в избавлении от опасности арабского вторжения. Она еще и давала, по мнению израильтян, беспрецедентную возможность достичь окончательного и согласованного урегулирования с арабской стороной. Следует, однако, иметь в виду, что израильское правительство было решительно настроено не только войти в прямые переговоры с арабами, но также сохранить за собой, вплоть до достижения мира, освобожденные земли и одновременно дать понять, что судьба некоторых из этих территорий вообще не подлежит обсуждению. Так, будущее Иерусалима ни в коем случае не могло быть предметом какого-либо торга. Что же касается западного берега Иордана, то на этой территории находились древние города Израиля — Шхем, Хеврон, Иерихон — и правительство полагало, что еврейский народ должен сохранить с ними связь. В любом случае, нельзя было и подумать, что Иордания разместит на иудейских холмах свою артиллерию и вновь сможет угрожать еврейским городам и поселениям вплоть до средиземноморского побережья.

Вот почему уже 24 сентября Эшкол объявил о планах воссоздания еврейских поселений в Гуш-Эционе, между Бет-Лехемом и Хевроном, которые существовали до 1948 г. Тремя днями позже на место прибыл передовой отряд поселенцев, в состав которого входили многие дети тех жителей Гуш-Эциона, которые погибли при его захвате арабами в годы Войны за независимость. Еще до этого премьер-министр заявил, что Израиль планирует создать киббуцы в северной части Голанских высот, включая Баниас, и вскоре отряды поселенцев пришли и сюда. И наконец, израильские бульдозеры начали расчищать площадку под строительство туристского комплекса в Шарм-аш-Шейхе, бывшей египетской базе в восточном Синае, которая господствовала над Тиранским проливом. По мере расширения колонизации множились призывы Эшкола к мировому єврейству начать массовую репатриацию для заселения "большого Израиля”. Все эти усилия несколько противоречили, на первый взгляд, неустанным заверениям Эвена, что в случае прямых переговоров с арабами "все будет открыто для обсуждения” и израильтяне "будут готовы к неслыханным уступкам при выработке условий мира”.

Самым вероятным кандидатом для таких переговоров была Иордания. Маленькое Хашимитское королевство больше всего пострадало в результате войны. Его территория значительно уменьшилась, оно потеряло восточный Иерусалим, три четверти своих святых мест и почти все доходы от туризма. Поэтому уже 18 июня 1967 г. Хусейн предложил своим арабским собратьям рассматривать поражение как сигнал поворота к новой политике. В надежде вернуть утраченное он намекнул, что изменил свое отношение к Израилю и готов признать его право на существование в рамках всеобъемлющего ближневосточного мирного урегулирования. Но Хусейн был слишком слабым партнером для переговоров. Как представитель посаженной англичанами на трон Хашимитской династии он не имел авторитета законного представителя своего народа. По всем вопросам, касавшимся отношений с Израилем, он нуждался в одобрении или, по крайней мере, молчаливом согласии Насера. И до тех пор, пока Египет и Сирия считали себя в состоянии войны с Израилем, никакое мирное соглашение израильтян с Хусейном не могло гарантировать мир ни Израилю, ни самой Иордании.

Меж тем Дамаск выказывал куда меньший интерес к мирному урегулированию, чем какой-либо иной из арабских противников Израиля. Несмотря на сокрушительные удары, полученные от израильской армии, сирийцы все еще не считали себя окончательно разгромленными. Президент Асад отказался даже принять у себя посланца ООН Гуннара Ярринга, когда он в декабре прибыл на Ближний Восток.

Из всех арабских лидеров Насер был единственным, для кого поражение в войне означало не только глубокое унижение, но и прямую угрозу личному престижу. Впрочем, его материальные потери тоже не были незначительными. Правда, утрата Синая, несмотря на все его нефтяные ресурсы, не была таким уж тяжелым экономическим ударом. Но вот вынужденное закрытие Суэцкого канала было куда более болезненным. В порыве безрассудного гнева египтяне утопили все суда, находившиеся в водах канала, и запретили выход из него иностранным кораблям, застрявшим в Большом Соленом озере. Эта блокада обходилась Египту в 30 миллионов долларов ежемесячно, что составляло заметную часть национального дохода. Но даже и в этих условиях Насер проявил свой исключительный талант политического выживания. В результате затяжных переговоров он убедил нефтедобывающие страны Персидского залива ежегодно выплачивать Египту по 225 миллионов долларов, — в сущности, в виде платы за согласие Насера не вмешиваться в их внутренние дела. В военном отношении он тоже мог рассчитывать на определенную компенсацию. Москва, твердо намереваясь возродить свое влияние на Ближнем Востоке, похороненное на фронтах Шестидневной войны, наладила воздушный мост в Египет и Сирию. Уже в июле сюда было переброшено огромное количество нового советского оружия.

Обретя, таким образом, определенную долю прежней самоуверенности, Насер 23 июля, в годовщину "революции полковников”, провозгласил, что готовит свою армию к возобновлению борьбы против Израиля. "Мы никогда не капитулируем и не согласимся на мир, который означает капитуляцию, — заявил он потрясенному народу. — Мы будем бороться за права палестинцев”. А 29 августа лидеры тринадцати арабских стран собрались на трехдневную встречу в Хартуме, где поклялись продолжить свою борьбу с сионизмом. Под давлением Насера они сформулировали свое тройное "нет” Израилю: нет миру, нет переговорам, нет признанию, а также провозгласили лозунг "борьбы до победы за обеспечение прав палестинского народа”. Хартумская декларация стала первым серьезным предупреждением израильтянам, что их ожидания неминуемого "телефонного звонка” от арабских лидеров, мягко говоря, преждевременны.

Результатом этой арабской непримиримости и угроз было ужесточение израильского общественного мнения. Все больше израильтян приходило к выводу, что единственным средством обеспечения безопасности является удержание позиций, завоеванных на момент прекращения огня в июне 1967 г. Так, в опубликованной 3 августа 1969 г. декларации партии Труда подчеркивалось, что район Мерхав-Шломо, то есть весь юго-восточный берег Синайского полуострова, "должен быть соединен с Израилем”. Показательно, что эту декларацию подписали не только такие известные "ястребы”, как Моше Даян и Исраэль Галили, но даже куда более умеренный Абба Эвен.

Некоторые ответственные сотрудники израильской военной администрации уже в начале 1968 г. перестали считать свои должности временными. В апреле этого же года начальник генерального штаба Хаим Бар-Лев заявил в интервью: "В следующем году мы продолжим заселение всех "территорий”. Это очень важно с точки зрения нашей безопасности…” Несколько позже делегатам очередного Сионистского конгресса в Иерусалиме были розданы карты, на которых были обозначены места тридцати пяти новых поселений в Израиле и на "территориях”. Три из них намечалось построить на Синае, четыре на западном берегу Иордана и девять на Голанских высотах. В печать уже проникли слухи о существовании генерального плана, по которому на Голанском плато должны быть созданы по меньшей мере двадцать пять поселений, каждое примерно на двести семей. Что же касается судьбы восточного Иерусалима, то здесь израильские намерения были известны с самого начала.

Если на Голанских высотах или на Синае израильские поселенческие планы не могли встретить сопротивления местных арабов, ибо их там практически не осталось, то на западном берегу Иордана израильтянам пришлось иметь дело с довольно многочисленным арабским населением. В годы иорданского правления его экономический и политический прогресс искусственно тормозился. Граждане, проживавшие к западу от Иордана, были лишены даже намека на административную автономию. Здесь не существовало никаких местных советов; все главные правительственные учреждения и общественные институты находились по ту сторону реки, и Амман управлял этими тремя провинциями — хевронской, иерусалимской и самарийской — напрямую, посредством королевских декретов. Поэтому учреждение израильской военной администрации на западном берегу Иордана явилось первым шагом к созданию подлинного самоуправления в истории арабского населения Палестины.

Одновременно таким путем сами израильтяне получали уникальную возможность достичь сепаратного мирного урегулирования если не с Иорданией, то, по крайней мере, с палестинцами, живущими на западном берегу. Это урегулирование могло принять различные формы: соглашения об автономии при сохранении связей с Амманом, федерации с Израилем или, что менее вероятно, двустороннего соглашения между Израилем и независимым палестинским государством на западном берегу Иордана. В июле 1967 г. Эшкол предпринял попытку открыто обсудить эти возможности с различными палестинскими деятелями. Сначала этим занимался небольшой межминистерский комитет, а затем дело было поручено Моше Сассону — авторитетному сотруднику министерства иностранных дел, человеку с широкими довоенными связями в арабском мире. Однако, к большому разочарованию премьера, очень скоро выяснилось, что арабские шейхи, чиновники и эффенди не готовы обсуждать будущее "территорий”. Они прозрачно намекнули, что помнят опыт старейшин из сектора Газа, которые в 1957 г. выразили готовность к сотрудничеству с евреями, а затем, после израильского отступления, были сурово за это наказаны египтянами. Теперь представители арабов западного берега хотели бы для начала узнать об израильских намерениях. Но именно от этого израильское правительство хотело бы на первых порах воздержаться. Дело в том, что одновременно оно пыталось добиться мирного соглашения с Хусейном. Посредством прямых контактов (на тайной встрече Эвена с королем в Лондоне), а также косвенно, через различных арабских посредников, оно известило хашимитского монарха, что готово вывести свои войска со значительной части территории западного берега. В обмен оно хотело бы сохранить за собой восточный Иерусалим и узкую полосу земли вдоль Иордана, границы которой еще подлежали уточнению.

Вскоре, однако, стало очевидно, что Каир и Дамаск препятствуют Хусейну в его попытке достичь сепаратного соглашения с Израилем. В результате единственной альтернативой осталось обращение к местным нотаблям. Но уже к 1969 г. Эшколу и его советникам стало ясно, что идея создания автономного палестинского анклава неосуществима. Прежде всего, такого "анклава” попросту не существовало — при иорданском правлении территория западного берега была разбита на отдельные провинции. Кроме того, израильтяне никогда бы не нашли местных руководителей, которые решились бы вести с ними переговоры без ведома арабских государств. В лучшем случае, они могли разговаривать с отдельными людьми, вроде шейха Джабари, мэра Хеврона, или Хамди Ханаана, мэра Шхема, и еще двух-трех деятелей помельче рангом. Но если, например, Джабари склонялся к идее автономного палестинского анклава, то Ханаан начисто отвергал любую мысль об отделении территории западного берега от Иордании. Позицию, аналогичную позиции мэра Шхема, заняло совещание восьмидесяти двух нотаблей западного берега, состоявшееся еще в августе 1967 г.

В результате израильское правительство пришло к выводу, что идея создания независимого палестинского государства нереалистична и в дальнейшем лишь способна вызвать волнения на "территориях”. Такая автономная единица была бы, попросту говоря, нежизнеспособной — и не только из-за политических и экономических трудностей, но также и в силу реальной геостратегической ситуации. Поэтому было решено отложить все разговоры об окончательном политическом урегулировании с палестинцами, а пока что постараться свести к минимуму вмешательство в их жизнь и использовать любую возможность для развития добрососедских отношений между арабами и евреями. 20 августа 1971 г. Даян сформулировал эту новую позицию, открыто заявив в выступлении перед выпускниками офицерского училища, что Израиль должен рассматривать себя в качестве хозяина "территорий”, "планирующего и реализующего все, что поддается осуществлению, не размышляя понапрасну о достижении мира, который, может быть, еще очень далек”. "Если арабы отказываются заключить с нами мир, мы не можем сидеть сложа руки, — сказал Даян. — Если они отказывают нам в сотрудничестве, давайте действовать по собственному разумению”. Эти слова вызвали острую реакцию и арабов, и многих израильтян, ибо Даян имел в виду, как минимум, функциональную аннексию "территорий”. Приглашенный дать разъяснения в Кнесете, министр обороны отказался признать, что именно это он и подразумевал. Но одновременно Даян продолжал настаивать, что ожидание призрачного мира без проведения политики свершившихся фактов ничего Израилю не даст. Такими "фактами” должны стать еврейские поселения на всех "территориях”.

В действительности ни один, даже самый умеренный, израильский руководитель не отрицал важности освоения "территорий”, будь то Голанские высоты, западный берег Иордана или Синай. Игал Аллон, который всегда поддерживал тесные связи с палестинцами, первым предложил план, по которому Израиль должен был создать цепь поселений в долине Иордана. В руках израильтян должны были остаться также восточные склоны гор Иудеи и Самарии, мало заселенные арабами. По мнению Аллона, это предотвратило бы возвращение иорданских (или иракских) сил на западный берег и гарантировало Израилю безопасность. С другой стороны, осуществление этого плана позволило бы избежать конфронтации в густонаселенных арабами районах. Идея пришлась по вкусу кабинету, в особенности Эшколу и его преемнице Голде Меир. План Аллона вскоре начал осуществляться; в Иорданской долине возникли первые одиннадцать киб-буцов.

Но Даян хотел идти еще дальше. И его концепция "свершившихся фактов” получила наиболее полное воплощение в Иерусалиме. Как мы уже говорили, городская граница была попросту ликвидирована и территория столицы значительно расширена. Латрун был тоже фактически включен в границы Израиля, что, кстати, на добрых полчаса сократило время поездки из Тель-Авива в Иерусалим. Другим примером был Хеврон. Этот город был одинаково чтим как евреями, так и мусульманами, ибо здесь находилась гробница Аврахама, Ицхака и Яакова — Маарат ха-Махпела (см. прим. 59 к I т.). Мусульмане построили над этой гробницей мечеть Ибрагима и запретили евреям подниматься дальше семи ступеней внешней лестницы. После погрома, учиненного арабами в августе 1929 г., еврейская община Хеврона перестала существовать. Разумеется, ни один еврей не мог посетить могилу праотцев во время иорданской оккупации Хеврона. Но уже в начале 1968 г. евреи стали пробираться в пещеру и молиться там. После некоторых колебаний правительство решило не вступать в конфликт с верующими; оно попросту' поделило время, предназначенное для молитв, между евреями и арабами. Исламский мир тотчас выразил единодушное возмущение. Но возмущение стало еще большим, когда вблизи Хеврона в 1970 г. было основано еврейское поселение.

После июньского поражения организация Ал-Фатх, руководимая Ясером Арафатом, возобновила свою деятельность. Этот низкорослый, лысоватый и плотный палестинец тридцати с лишним лет, в неизменной бороде, темных очках и традиционной куфие[45], родился в Газе. Он вступил в политику еще в 1951 г., будучи студентом Каирского университета. В 1953 г. Арафат впервые принял участие в организованных египтянами рейдах федаюнов против британских войск в зоне Суэцкого канала. После изгнания из Египта в 1957 г. он вместе со своими соратниками нашел прибежище в Сирии, где основал движение Ал-Фатх, провозгласившее своей целью "освобождение родины” путем террора и выступавшее за независимость палестинцев и их невмешательство в дела других арабских государств. В свое время именно деятельность Ал-Фатха, дестабилизовавшего израильско-сирийскую границу, привела в конце концов к Шестидневной войне.

Эта война, ослабившая регулярные арабские армии, подорвала веру палестинцев в арабские правительства как главный инструмент освобождения захваченных Израилем территорий. С другой стороны, победа евреев привела к тому, что эти территории вместе с их населением оказались под контролем Израиля. Это, по мнению Ал-Фатха, создало предпосылки для арабского восстания. Арафат и его соратники пришли к выводу, что израильский режим на западном берегу Иордана и в секторе Газа окажется столь же уязвимым для партизанских действий, как колониальные режимы в Алжире и Вьетнаме. Поэтому уже в сентябре 1967 г. Ал-Фатх[46]провел серию террористических операций против Израиля. Боевики Арафата забрасывали израильские патрули гранатами. В израильских городах стали все чаще взрываться подложенные палестинцами бомбы. Число этих актов достигло 30 в месяц. В одном из самых крупных из них, в Иерусалиме, было убито 11 и ранено 55 мирных граждан.

Но как ни эффектны были эти действия, к концу 1968 г. стало ясно, что террор не в состоянии воспламенить "национально-освободительную борьбу” на "территориях”. Израильская армия весьма успешно подавляла все попытки вызвать арабское восстание. Только за первый послевоенный год на "территориях” было выловлено, в общей сложности, около полутора тысяч членов Ал-Фатха. Потеряв значительную часть своих людей, Арафат в конце концов вынужден был покинуть свою тайную штаб-квартиру в Шхеме и бежать в Иорданию.

С ликвидацией своей сети на "территориях” Ал-Фатх был вынужден вернуться к довоенной тактике — рейдам через Иордан и внезапным нападениям на еврейские поселения в долине этой реки и вокруг Бет-Шеана. В некоторых случаях федаюны обстреливали эти поселения из "катюш” с иорданской территории. Киббуцникам приходилось прятаться в подземных убежищах, но ни одно поселение не было покинуто. Напротив, по другую сторону Иордана арабское население бежало от границы, непрерывно обстреливаемой израильской артиллерией в ответ на вылазки федаюнов. Беженцы пополняли собой лагеря на территории Иордании. А по мере того, как израильские пограничники стали совершенствовать свои методы, ООП тоже пришлось перевести свои базы вглубь Иордании.

Только в одном районе террористам удалось достичь относительного успеха. То был сектор Газа, где лагеря беженцев с их 220 тысячами жителей представляли собой такой резервуар ненависти к Израилю, который вряд ли можно было сыскать в каком-либо другом месте арабского мира. Лишенные возможностей устойчивого заработка, жившие в нужде все 19 лет до Шестидневной войны, эти люди были особенно восприимчивы к пропаганде ООП. Само их размещение весьма облегчало задачу Ал-Фатха. Тысячи их убогих лачуг теснились вдоль узких проходов, куда с трудом проникали израильские военные машины и где террористы имели удобные укрытия. Впрочем, большинство бандитских актов были направлены здесь против собственных соплеменников, которые осмеливались искать работу в Израиле. Только в первый послевоенный год люди Ал-Фатха убили 219 жителей Газы и ранили свыше тысячи мужчин, женщин и детей. Арафат даже похвалялся: "Израильтяне могут править Газой только днем — ночью Газа принадлежит Ал-Фатху”. Но эта власть террористов в секторе продолжалась всего четыре года. В начале 1971 г. задача обеспечения безопасности в Газе была поручена генералу Шарону. Этот энергичный командир парашютистов решил проблему со свойственной ему прямолинейностью, приказав пробить широкие проходы сквозь самые густонаселенные участки. Стоило израильским бронемашинам и джипам получить свободу передвижения в лагерях, как действия террористов резко пошли на убыль.

В результате ооповцы пере:'есл:: центр своей деятельности в лагеря беженцев на территории самой Иордании. Уже в 1969 г. их влияние здесь возросло настолько, что они свободно передвигались по всей стране в полном военном обмундировании и на собственных автомашинах, собирали налоги с беженцев и даже агитировали иорданскую молодежь вступать в партизанские отряды, а не в королевскую армию. Сила федаюнов росла со дня на день, и наиболее экстремистски настроенные среди них, вроде Жоржа Хабаша, руководителя Народного фронта освобождения Палестины, уже стали открыто обсуждать вопрос о низвержении Хашимитской династии. В конце концов рост напряженности в стране побудил короля Хусейна издать указ, запрещающий федаюнам появляться с оружием на улицах Аммана. В ответ на это прошли такие массовые демонстрации, что он вынужден был отменить указ. На волне успеха террористы немедленно предъявили новые требования, настаивая на устранении из кабинета нескольких антиооповски настроенных министров. В июне 1970 г., когда был арестован один из членов организации Хабаша, возбужденные толпы федаюнов захватили ряд гостиниц в центре Аммана, похитили и убили американского военного атташе, изнасиловали нескольких американок и ранили французского дипломата. И снова Хусейн капитулировал: арестованный был освобожден и даже неугодные террористам министры были уволены.

Однако в августе того же года король перешел в контратаку. А 6 сентября иорданские войска окружили лагеря палестинских беженцев и в течение десяти дней уничтожили свыше двух тысяч федаюнов, не считая многих тысяч мирных жителей лагерей. Наступление армии продолжалось всю зиму, превратившись в широкую кампанию выкорчевывания укрепленных баз ООП в гористой северо-западной части страны. Наконец в июле 1971 г. армия перешла в решающую атаку, подвергнув базы федаюнов артиллерийскому обстрелу. Окружив уцелевших, войска Хусейна уничтожили сотни террористов и захватили в плен свыше двух тысяч. Деморализованные, утратившие свою военную и политическую силу отряды ООП уже не могли всерьез угрожать королевскому режиму. Даже чисто демонстративные рейды против Израиля с иорданских баз стали теперь невозможны. Палестинским террористам пришлось покинуть Иорданию и перебазироваться в Ливан и Сирию.

Отсутствие поддержки местного населения было одной из причин провала усилий ООП на "территориях”. Это нежелание местных арабов ввязываться в авантюры Арафата в немалой степени объяснялось тем материальным преуспеянием, которого они достигли в результате "оккупации”. Особенно это было заметно в секторе Газа. Уже в 1968 г. несколько тысяч палестинцев сектора получили работу в Израиле. Для их доставки был организован общественный транспорт. К осени 1973 г. число работающих в Израиле жителей Газы достигло 25 тысяч. Еще 27 тысяч палестинцев были трудоустроены в самой Газе — в основном на предприятиях по переработке рыбы, созданных или частично финансируемых израильтянами. Вдобавок несколько сот арабских мастерских и заводиков в секторе получили заказы от израильской промышленности. В результате к 1973 г. занятость в прежде "мертвой” Газе достигла 98 процентов! Еще в 1969 г. Израиль создал специальный фонд экономического развития, который затратил миллионы лир на улучшение условий жизни в лагерях, строительство нового водопровода и канализационных сетей, освещение улиц и выдачу кредитов для жилищного строительства. К концу 1973 г. 36 тысяч беженцев переселились в новые квартиры.

Все эти достижения в Газе были бы невозможны, если бы одновременно израильской военной администрации не удалось достичь впечатляющих успехов в решении экономических проблем жителей западного берега Иордана. Аппарат военного губернатора прилагал огромные усилия, чтобы продемонстрировать местным жителям выгоды сотрудничества с израильтянами. Фермеры западного берега получили свободный доступ не только на иорданские, но и на израильские рынки и даже право экспорта своей продукции за море. Им выделялись выгодные кредиты и ссуды для развития определенных отраслей сельского хозяйства, предоставлялся доступ к новейшей израильской сельскохозяйственной технологии. Вскоре эта система услуг стала включать и организованные экскурсии в израильские киббуцы и мошавы, создание образцово-показательных ферм, лекции и консультации израильских инструкторов. Под израильским влиянием стала постепенно меняться и сама структура арабского сельского хозяйства. Фермеров поощряли сокращать выращивание невыгодных кульгур, например, дынь, и расширять площади под более трудоемкие, зато и более прибыльные — табак, лен, кунжут. Результаты этой опеки не замедлили сказаться: к январю 1972 г. ежегодный объем сельскохозяйственной продукции арабских жителей западного берега удвоился в сравнении с объемом 1968 г.

Аналогичный прогресс был достигнут в области промышленности и торговли. В течение девятнадцати лет иорданской власти палестинским ремесленникам и дельцам запрещалось развивать местную промышленность — Хусейн предпочитал концентрировать все важнейшие индустриальные предприятия на восточном берегу Иордана. В результате количество рабочих мест оставалось ограниченным, и многим палестинцам приходилось уезжать на заработки вглубь Иордании и в другие арабские страны. Теперь Израиль круто изменил ситуацию, начав поощрять развитие местной промышленности и туризма. Арабские ремесленники на западном берегу стали получать материальную поддержку и техническую помощь. Израильские предприниматели давали им заказы на текстильные изделия, мебель и обувь. Военная администрация беспрепятственно выдавала палестинцам разрешения на расширение производства и наем рабочей силы. К 1974 г. общее число работающих на западном берегу Иордана и в секторе Газа достигло 65 тысяч. Заработная плата палестинских рабочих в Израиле непрерывно росла; к середине 1971 г. они были уравнены в социальных правах с израильскими рабочими. Неудивительно, что большинство палестинцев, не испытывавших особых тягот "оккупации”, не желало подрывать свое благополучие участием в террористической деятельности.

В отличие от Израиля, а отчасти и Иордании, Египет не был обременен ни малейшей заботой о благосостоянии палестинцев. Ни один его гражданин, если не считать немногочисленных бедуинов Синая, не находился под израильской властью. Когда в августе-сентябре 1967 г. Насер агитировал глав арабских государств отказаться от переговоров с Израилем, он прекрасно понимал, что египетскому населению не грозит — во всяком случае, в ближайшем будущем — стать жертвой ответных израильских мер. Напротив, непримиримость Насера могла принести ему определенные политические выгоды. В самом Египте в результате поражения стало пробиваться наружу гражданское недовольство, а в октябре 1968 г. произошли даже бунты населения, возглавляемые коалицией студенческих групп, "мусульманских братьев” и левых экстремистов. С точки зрения Насера, продолжение борьбы с Израилем было единственным надежным оправданием для ужесточения внутренней политики.

Русские пока что оправдывали надежды Насера, рассматривая израильскую победу в Шестидневной войне как нестерпимый вызов не только египетской, но и их собственной гегемонии на Ближнем Востоке. В Кремле никоим образом не хотели примириться с ослаблением своего, дорого доставшегося влияния и престижа в арабском мире. Там прекрасно сознавали, что некоторые интеллектуальные круги в Восточной Европе видят в победе маленького Израиля свидетельство того, что Москве можно противостоять вполне безнаказанно. Поэтому Советы с первого же дня после прекращения огня возобновили огромные поставки оружия на Ближний Восток.

Тем не менее поначалу Египет, казалось, не был способен организовать серьезное контрнаступление против Израиля. Если до войны египетские самолеты, размещенные в Синае, могли достичь Тель-Авива всего за восемь минут, то теперь, когда военные аэродромы были переведены вглубь страны, им пришлось бы затратить на полет двадцать минут и больше. Израилю же теперь было куда проще организовать атаку на египетские города и военные базы. Еще менее реально выглядела возможность агрессии египтян на суше. Суэцкий канал с прилегающими к нему болотистыми озерами плохо подходил для переправы значительного количества войск, а Синай с его горными хребтами и слаборазвитой сетью дорог представлял еще более внушительное препятствие.

Вот почему стычки вдоль канала носили спорадический характер. На первом этапе, от конца войны до апреля 1969 г., это были в основном артиллерийские перестрелки, постепенно нараставшие по частоте и интенсивности по мере того, как египтяне оправлялись от катастрофы. Каждый такой обстрел с египетской стороны вызывал жесткий ответ израильтян. Особенно серьезная артиллерийская дуэль произошла в конце лета 1967 г. и привела к необходимости эвакуировать десятки тысяч египтян из городов Суэц и Исмаилия. Израильские ответные удары причиняли тяжелый ущерб египетской экономике. Но даже это не могло убедить Насера прекратить обстрелы и диверсионные рейды. Хотя канал не давал египтянам безнаказанно вторгнуться в Синай, но точно так же он препятствовал активным действиям Израиля. Было ясно, что повторить стремительную атаку 1967 г. израильтянам теперь уже не удастся. Поэтому к осени 1968 г. возникло состояние военного равновесия, которое обе стороны использовали для консолидации своих сил и поиска новых вариантов. Как оказалось, октябрь 1968 г. стал поворотным пунктом в нарастающем напряжении на канале. Очередной египетский артиллерийский обстрел стоил жизни пятнадцати израильтянам и показал, что Египет получил огромное количество новейшего вооружения.

С этого момента и до конца лета 1969 г. египтяне обстреливали израильские позиции почти непрерывно. 23 апреля 1969 г. Каир провозгласил, что отныне рассматривает июньские линии прекращения огня как недействительные, поскольку "Израиль отказывается выполнить резолюцию Совета Безопасности номер 242”. Неделей спустя Насер объявил, что считает себя вправе атаковать израильские гражданские объекты. Было очевидно, что он хочет воспрепятствовать превращению канала в границу де-факто, а средством достижения этого избрано нанесение израильтянам таких тяжелых потерь, которые заставят их отойти вглубь Синая, а то и согласиться на политическое урегулирование на арабских условиях. В свете египетского превосходства в артиллерии, а также ограниченности израильских материальных и человеческих ресурсов и неспособности перенести военные действия на египетскую территорию, эти цели казались теперь вполне достижимыми.

Действительно, израильские потери к июлю 1969 г. достигли семидесяти человек в месяц, а доставка подкреплений на передовую линию стала все более рискованным делом. Русские советники Насера, в свою очередь, были уверены, что им удалось принудить Израиль к войне на своих условиях. И снова их оптимизм оказался преждевременным. Стремясь изменить наметившуюся тенденцию, Израиль в конце июля 1969 г. нанес серию бомбовых ударов по египетским артиллерийским позициям на западном берегу канала. В течение трех последующих месяцев израильские самолеты непрерывно атаковали вражеские огневые точки. Постепенно египетские батареи были подавлены, и израильские потери заметно уменьшились.

К этому времени приток советского военного снаряжения и "советников”, равно как и увеличение присутствия российского флота в Средиземном море убедили Вашингтон, что Кремль намеревается использовать Египет как постоянную базу для наблюдения за американским Шестым флотом. Общая угроза еще больше сблизила США и Израиль. В последующие месяцы Соединенные Штаты перебро-сили в Израиль по морю значительное количество самолетов и другого новейшего вооружения. Получив уверенность в широкой американской поддержке, израильтяне, в свою очередь, проявили готовность к дипломатической гибкости. Их еще больше подтолкнула к этому смерть Насера (последовавшая от сердечного приступа в сентябре 1970 г.). Приход к власти Анвара Садата впервые породил в Иерусалиме надежды на возможное смягчение египетской позиции.

Однако переговоры между Израилем и Египтом, начавшиеся в 1971 г. при посредничестве специального посланника У Тана шведского дипломата Гуннара Ярринга, застопорились почти сразу. Правительство Садата выразило готовность вступить в мирные переговоры лишь при условии, что Израиль заранее согласится на "вывод своих вооруженных сил из Синая и сектора Газа, справедливое решение проблемы беженцев в соответствии с резолюциями ООН, установление демилитаризованных зон равной площади по обе стороны границы, размещение в них миротворческих сил ООН, в которых будут участвовать все четыре постоянных члена Совета Безопасности [то есть и СССР], и уход со всех оккупированных территорий”.

Эти условия были неприемлемы для премьера Голды Меир и ее кабинета. Израильтяне готовы были на территориальный компромисс, но лишь при условии, что их вооруженные силы отойдут к "безопасным, признанным и согласованным границам, гарантированным мирным соглашением”. Когда это контрпредложение было отвергнуто Египтом, миссия Ярринга потеряла смысл.

Однако на неофициальных встречах Даян намекнул на готовность своего правительства обсудить промежуточное соглашение о взаимном отводе войск на двадцать миль от зоны канала. Такое израильское отступление позволило бы египтянам восстановить судоходство на канале и в то же время исключило бы возможность новой эскалации конфликта. Это соглашение, возможно, открыло бы путь к дальнейшим переговорам. Идея Садату понравилась. Однако он выдвинул условие, что Израиль обяжется рассматривать размежевание войск как первый шаг к "реализации остальных пунктов резолюции номер 242”. Но теперь уже Израиль отверг всякие предварительные условия до начала прямых мирных переговоров. И несмотря на настойчивые усилия государственного секретаря США Роджерса и его помощника Сиско, сторонам не удалось прийти даже к промежуточному соглашению.

Хотя Соединенные Штаты были несколько раздражены неуступчивостью Израиля, их недовольство испарилось, когда 27 мая 1971 г. стало вдруг известно о заключении нового, весьма "перспективного” договора между Египтом и Советским Союзом. По этому договору русские согласились помочь египтянам в освоении советской военной техники. В свою очередь, Египет обязывался отныне координировать все свои политические шаги с Советским Союзом. Как с американской, так и с израильской точки зрения этот договор выглядел зловеще, ибо он фактически утвердил контроль Москвы над египетской внешней, да и внутренней политикой. Действительно, второй параграф соглашения определял Египет как страну, которая "ставит своей целью перестройку общества на социалистических основах”. Не имея реальных возможностей подорвать советское влияние в обозримом будущем, Вашингтон вынужден был ограничить свои ближневосточные усилия поддержкой израильской оборонительной мощи. В начале 1972 г. было достигнуто соглашение о продолжении поставок Израилю американских "Фантомов” и новейшего электронного оборудования. В результате к весне израильская авиация была готова помериться силами не только с египетскими, но и с советскими летчиками.

Это вызвало раздражение египетского правительства и со временем привело к кризису в отношениях с кремлевским руководством. Садат требовал советского вмешательства, чтобы принудить израильтян отойти от канала и принять египетские условия урегулирования. Напротив, цель Советов была ограничена желанием создать постоянную, как они надеялись, военную базу в Египте для реализации своих собственных геополитических и региональных планов. Договор 1971 г. не предусматривал прямого советского участия в конфликте с Израилем. Брежнев и Косыгин явно не были заинтересованы попасть в ловушку собственного "ближневосточного Вьетнама” или спровоцировать столкновение с Соединенными Штатами. Садат был взбешен тем, что в отношениях с Советским Союзом он представляет слабую сторону. 13 июля 1972 г. он направил в Москву своего премьера Азиза Сидки с ультимативным требованием немедленно вывести из Египта всех советских инструкторов и советников. И тогда, к немалому изумлению Вашингтона и Иерусалима, русские действительно приступили к эвакуации своего персонала из Египта. Для израильтян этот разрыв между Каиром и Москвой был доказательством правильности их курса на решительное и твердое противостояние как обстрелам на канале, так и повторяющимся угрозам Египта расширить военные действия в ближайшем будущем.

Неудачи Египта и изгнание террористов из Иордании обессилили руководство ООП. Рейды федаюнов почти прекратились, а в Газе им вообще был сломан хребет. Единственной альтернативой оставался перенос оперативной базы в Ливан. И действительно, эта страна представлялась террористам еще более удобной, чем Иордания. Ее граница с Израилем проходила по горной, труднодоступной местности. В лагерях беженцев на территории Ливана скопилось около 100 тысяч палестинцев, многие из которых, несомненно, могли стать новобранцами ООП. Немалое значение имело и то, что неустойчивое ливанское правительство, запуганное Сирией, не было в силах хоть как-то ограничить действия террористов. В результате уже к апрелю 1970 г. ооповцы настолько укрепились в Ливане, что начали обстрел израильских пограничных поселений из "катюш”. 2 мая того же года они организовали засаду, в которую попал израильский школьный автобус, проходивший по шоссе вблизи границы; 12 детей вместе с учителем были убиты и многие другие тяжело ранены.

Это зверское убийство вызвало такой гнев в израильском обществе, что правительство предприняло исключительно суровую ответную акцию, введя свои войска на один день в глубину "Фатахленда” — так стали называть скопления баз террористов на ливанской территории. Эта операция позволила не только выжечь ооповские гнезда, но и установить постоянное израильское присутствие в холмистой приграничной полосе Ливана. С помощью бульдозеров были расчищены дороги в этой зоне, на месте бывших ливанских наблюдательных пунктов созданы укрепленные позиции. Расширив затем эту зону безопасности до двух миль, израильтяне на время навели порядок в пограничной полосе, и в последующие три года проникновения федаюнов на израильскую территорию со стороны Ливана стали такими же редкими, как и со стороны Иордании.

Престиж Ал-Фатха с самого начала весьма зависел от эффективности его террористической деятельности. Удары израильских пограничников, изгнание из Иордании, а затем разгром в Ливане грозили окончательно подорвать его репутацию. Кроме того, у Арафата появился новый конкурент — Народный фронт освобождения Палестины во главе с Жоржем Хабашем, врачом по профессии, выходцем из палестинской христианской семьи, который после Шестидневной войны сменил свои пронасеровские убеждения на твердую марксистскую установку. Его организация привлекла несколько сот активистов-интеллектуалов из зажиточных палестинских христиан, которые разделяли стремление Хабаша освободить не только Палестину от евреев, но и весь Ближний Восток от "империалистов”. Впрочем, уже через несколько месяцев после создания организация Хабаша распалась на враждующие фракции. Однако всех их объединяла твердая решимость саботировать любое мирное соглашение с Израилем и готовность "воевать с сионистами до победного конца”.

Вдобавок к этому, все враждующие террористические организации, независимо от идеологических установок, роднила общая тактика, изобретенная Хабашем. Поскольку "обычные” методы борьбы с Израилем не годились, считал лидер Народного фронта, необходимо развернуть террор против израильтян повсюду — не только внутри еврейского государства, но и за его пределами и даже за пределами Ближнего Востока. Ради этой цели люди Хабаша не гнушались ничем. Одним из основных методов террористов стало воздушное пиратство. В первой из попыток такого рода, 18 июля 1968 г., группа переодетых членов Народного фронта вынудила израильский транспортный самолет, следовавший из Рима в Лод, приземлиться в Алжире. Переговоры с террористами тянулись целый месяц и привели к тому, что в обмен на освобождение заложников Израиль был вынужден выпустить из своих тюрем несколько палестинских боевиков.

Террористы сочли результаты похищения весьма эффективными и пришли к выводу, что нащупали ахиллесову пяту израильтян: в самом деле, какой гражданский объект так уязвим, как беззащитный пассажирский самолет! Алжирский инцидент открыл целую серию нападений на лайнеры израильской компании Эл-Ал; за этим последовали нападения на самолеты других авиакомпаний, а под конец — и на израильских пассажиров в западных странах. В декабре 1968 г. два молодых палестинских террориста обстреляли из ручных пулеметов самолет Эл-Ал, стоявший в аэропорту Афин, и убили одного из пассажиров. Бандиты были схвачены греческими властями, но позднее, под сильным арабским нажимом, получили крайне мягкие наказания, а затем и возможность "бежать”. На этот раз Израиль реагировал исключительно резко. Поскольку было установлено, что террористические акты подготавливались в Ливане, израильские боевые вертолеты атаковали бейрутский аэропорт и уничтожили там четырнадцать самолетов ливанской авиакомпании и авиакомпаний других арабских стран. Тремя днями позже Совет Безопасности ООН осудил израильскую акцию, а Франция наложила эмбарго на все поставки Израилю военного снаряжения и запасных частей. Террористические организации снова оказались в выигрыше.

Ободренные успехом, они провели новые акты террора. В феврале 1969 г. они атаковали израильский самолет в цюрихском аэропорту — два члена экипажа были ранены, причем один смертельно. В августе был захвачен самолет компании TWA, следовавший рейсом в Израиль, — пилота вынудили приземлиться в Бейруте, где четверо израильских пассажиров были взяты заложниками и выпущены только четыре месяца спустя в обмен на сирийцев, находившихся в израильских тюрьмах. В ноябре того же года группа федаюнов забросала гранатами оф-фис Эл-Ал в Афинах, ранив четырнадцать человек, преимущественно греков, и убив одного ребенка. (Позднее афинское правительство выпустило убийц, ссылаясь на необходимость обеспечить освобождение захваченного греческого авиалайнера.) Вскоре после этого три арабских террориста обстреляли пассажиров в очереди к стойке Эл-Ал в мюнхенском аэропорту. Один израильтянин был убит, и выдающаяся израильская актриса Ханна Мерой была тяжело ранена, так что ей пришлось ампутировать ногу. В феврале 1970 г. террористы Ахмеда Джибриля подложили бомбу в швейцарский самолет, направлявшийся в Лод, — самолет взорвался в воздухе; среди погибших было шестнадцать израильтян. В тот же день бомба, подложенная в мешок с израильской авиапочтой, взорвалась на борту австрийского самолета, совершавшего рейс из Вены во Франкфурт. К счастью, пилот сумел благополучно посадить машину.

Самый впечатляющий в этой серии террористический акт произошел 6 сентября 1970 г., когда члены Народного фронта одновременно похитили четыре авиалайнера, принадлежавшие компаниям "Свис-сэйр”, "Пан-Ам”, TWA и "Боак”. 310 пассажиров были взяты заложниками и доставлены на заброшенную посадочную полосу в Иорданской пустыне. (Именно этот террористический акт послужил началом войны между террористами и иорданской армией.) После длительного международного торга пассажиры были освобождены, но в обмен на это правительства Великобритании, Западной Германии и Швейцарии согласились освободить палестинцев, арестованных в ходе предыдущих нападений на израильтян. В последующие годы выяснилось, что западногерманская авиакомпания "Люфтганза” длительное время платила отступные многим палестинским террористическим организациям, чтобы обеспечить безопасность своих полетов, а французское правительство, в обмен на аналогичное обещание, вступило с ними в "джентльменское соглашение”, обязавшись придерживаться антиизраильской позиции.

Однако похищения самолетов и нападения на пассажиров в аэропортах были лишь одной из составляющих палестинской кампании "терроризма на экспорт”. В те же месяцы в Буэнос-Айресе был подожжен израильский павильон на торговой выставке; в Парагвае два террориста убили сотрудницу израильского посольства; в израильских посольствах в Гааге и в Бонне взорвались бомбы; в Брюсселе гранаты, брошенные в контору Эл-Ал, ранили четырех бельгийцев; в Вашингтоне, прямо перед своим домом, был застрелен израильский военный атташе. Террористическим нападениям подверглись многие израильские общественные организации и еврейские объекты в разных частях мира: в Буэнос-Айресе была подожжена еврейская школа, в Праге — синагога, в Кельне — еврейский дом престарелых. Во всех этих случаях ответственность брал на себя Народный фронт.

В этих акциях Народный фронт и другие, более мелкие палестинские террористические организации не ограничивались только силами своих боевиков — в их вербовочные сети попадались также всевозможные международные авантюристы, бывшие уголовники и антиизраильски настроенные левые. Так, в мае 1972 г., в одном из самых страшных за весь этот период террористических актов, трое бандитов из японской "Красной армии”, высадившиеся в аэропорту Лод, обстреляли из автоматов и забросали гранатами пассажиров в зале ожидания; в результате 26 человек были убиты, 72 человека ранены.

Израильтян особенно тревожила их уязвимость за границей. Она нигде не проявилась так очевидно, как на Мюнхенской олимпиаде 1972 г., когда 11 израильских спортсменов были захвачены и убиты арабскими террористами из группы "Черный сентябрь” (одна из фракций арафатовского Ал-Фатха). Олимпийские игры даже не были приостановлены. Более того, арабские убийцы, уцелевшие в стычке с полицией, позднее были выпущены на свободу под предлогом необходимости освободить захваченный лайнер "Люфтганзы”.

Если, однако, говорить о влиянии всех этих террористических актов на израильскую политику, то их единственным реальным результатом было лишь растущее нежелание израильтян идти на компромисс с палестинцами. Влияние этих акций на окружающий мир оценить труднее. В Европе симпатизировавшие федаюнам левые радикалы приравняли их террор к национально-освободительной борьбе в других странах "третьего мира”. В нескольких английских и французских университетах Ал-Фатх стал самым популярным национально-освободительным движением, и многие студенты участвовали в демонстрациях солидарности с палестинцами. Соединенные Штаты едва ли не лидировали в этом увлечении — здесь влияние арабской пропаганды среди возникающей "новой левой” и особенно негритянских студентов было поистине поразительным. И если к осени 1973 г. прежний образ Израиля как рыцарственной и осажденной демократии несколько потускнел, исподволь сменившись образом неумолимого и жестокого оккупанта, то решающую роль в этом сыграла настойчивость, активность и беспощадность палестинских террористических организаций.

В экономическом плане Израиль, каким он вышел из Шестидневной войны, мало чем напоминал прежнее, терзаемое кризисами государство 1956–1967 гг. Несмотря на то, что расходы на войну поглотили около полумиллиарда долларов из государственной казны, уже к концу лета 1967 г. Израиль вступил в период бурного роста благосостояния, не имевший прецедентов в его краткой истории. Оказалось, что война стала решающим стимулом экономического прогресса. Безработица исчезла буквально на глазах. И несмотря на быстрый рост импорта, валютные запасы страны росли еще быстрее, увеличившись за год на 75 процентов и достигнув 840 миллионов долларов. В 1968 г. производство выросло на 10 процентов, экспорт — на 17, а капиталовложения — на 25 процентов.

Парадоксально, но одним из факторов, вызвавших этот стремительный рост, было значительное увеличение военных расходов, обусловленное необходимостью удерживать хотя бы относительный паритет с огромными поставками советского вооружения в Египет и Сирию. Несомненно, это была тяжелая цена. Расходы на закупку оружия в 1967 г. привели к серьезному бюджетному дефициту. Но вскоре необходимость производить вооружение во все возрастающем количестве обусловила невиданный расцвет местной индустрии. Израиль стал проектировать и выпускать сложнейшие электронные устройства, ракеты, авиационные приборы, тренажеры и другое оборудование. Одновременно армия резко увеличила объем заказов на автомашины, обмундирование, лекарства, консервы и другие товары. К 1970 г. объем этих заказов в денежном выражении втрое превысил довоенный уровень, и в результате одни лишь армейские поставки сделали возможным ликвидировать хроническую безработицу. Исследования, финансируемые Министерством обороны, также внесли свой вклад в развитие гражданской индустрии, особенно в таких отраслях, как точное машиностроение, электроника и металлообработка.

Послевоенный бум имел и другие причины. Стали окупаться те капиталовложения, которые были сделаны в развитие юга еще до 1967 г. Они позволили расширить нефтехимический комплекс в Араде, предприятия Мертвого моря и эйлатский порт. В рекордно короткий срок была завершена прокладка дороги из Эйлата в Ашдод. Более того, блокада Суэцкого канала дала возможность Израилю извлечь выгоды из своего географического положения. Товары из восточной Африки и Азии теперь можно было грузить на трейлеры в Эйлате, доставлять по суше в Ашдод и там перегружать на корабли, следующие в различные порты Средиземного моря. Уже в начале 1970 г. по этому "сухопутному мосту” перевозилось до 900 тонн грузов в месяц. В конце 1969 г. было завершено строительство нового нефтепровода из Эйлата в Ашкелон стоимостью в 62 миллиона долларов. В дальнейшем предполагалось увеличить пропускную способность нефтепровода до 60 миллионов тонн в год, что составляло около трети того объема нефти, которая перевозилась через Суэцкий канал в 1966 г. Все эти послевоенные капиталовложения существенно расширили израильский рынок труда, а будущие доходы от них должны были укрепить финансовое положение государства.

Нельзя забывать также, что экономические выгоды, получаемые от "территорий”, намного превосходили административные затраты на них. Так, разработка синайских нефтяных источников сэкономила Израилю в одном лишь 1970 г. 60 миллионов долларов. Уничтожение сирийской артиллерии на Голанских высотах позволило начать перекачку воды из истоков Иордана в озеро Киннерет, что увеличило водные запасы сразу на треть и дало возможность оросить еще 12 тысяч акров земли в долине Хула. Июньская победа принесла и другие доходы — прежде всего от туризма. Не менее важным фактором стал рост алии. Если в предвоенный период приток репатриантов резко сократился и упал до 18 тысяч человек в год, то уже за первые полтора года после войны в Израиль прибыли 43 тысячи олим, причем около 40 процентов из них — из западных стран. В 1969 г. прибыли еще 40 тысяч, и среди них — первая значительная группа советских евреев. Экономический бум побудил вернуться и многих коренных израильтян, тем более, что рост промышленности привел к увеличению потребности в ученых и инженерах. Как репатрианты, так и возвращающиеся израильтяне не только заняли новые рабочие места, но и сами способствовали их созданию. Мало кому из них пришлось столкнуться с теми проблемами трудоустройства, которые тревожили прежние волны алии.

Сочетание всех этих факторов увеличило рост израильского валового продукта до 7 процентов в 1970 и 1971 гг. Промышленное и сельскохозяйственное производство в этот же период росло на 12 процентов ежегодно. Экспорт за четыре послевоенных года увеличился вдвое по сравнению с довоенным уровнем. Однако одновременно стало быстро возрастать и внутреннее потребление, и к 1971 г. дефицит бюджета увеличился до 1,2 миллиарда долларов. Этот растущий разрыв вскоре обнаружил себя в грозном подъеме инфляции. Индекс цен за один только 1971 г. вырос на казавшиеся тогда зловещими 12 процентов. В результате, задолго до Войны Судного дня, разразившейся в октябре 1973 г., стало очевидно, что послевоенный бум не может продолжаться бесконечно, что приближаются трудные времена и Израилю придется платить за этот взлет импорта и потребления.

Затишье на "территориях” своеобразно подействовало на израильтян. Оно как бы делало излишними любые серьезные попытки решить проблему западного берега Иордана и сектора Газа. Впрочем, в проектах будущего "территорий” никогда не было недостатка. После 1967 г. их появилось такое множество, что ни один не мог получить абсолютной общественной поддержки. Самую "правую” позицию занимало Движение за неделимый Израиль. Его приверженцы, наиболее известными из которых были поэт Ури Цви Гринберг и журналист Исраэль Элдад, черпали вдохновение в Торе и толковали сионизм в религиозно-мистическом духе. Мысли о еврейском государстве "от Нила до Евфрата”, встречающиеся в поэзии У.Ц. Гринберга, должны были, по идее сторонников движения, найти политическое воплощение.

Похожие мысли высказывали некоторые интеллектуалы и политики в опубликованном в сентябре 1967 г. манифесте, где утверждалось, что ни одно израильское правительство не имеет права отдавать врагу освобожденные земли, и потому следует приступить к их немедленному заселению и экономическому освоению. Точно так же, как рядом с арабским Назаретом был создан еврейский Нацрат-Илит, необходимо построить еврейские города рядом со Шхемом, Хевроном, Иерихоном и другими арабскими центрами в Иудее и Самарии. Точно так же, как это было при царе Соломоне, евреям следует освоить Синай и Голанские высоты. Это движение также опиралось на значительную поддержку религиозной общественности и во многом сливалось с Движением за неделимый Израиль.

Жесткую в целом позицию занял также блок Гахал. Его либеральное крыло вынуждено было подчиниться партнерам из Херута. Вскоре Менахем Бегин обнаружил, что его взгляды в общем-то разделяют и бывшие члены бен-гурионовского Государственного списка[47] (хотя и не сам Старик).

Однако и среди членов Мапай и даже Мапам нашлись люди, не стремившиеся к полной отдаче "территорий”. Конечно, их доводы были далеки от доводов сторонников национально-религиозного блока. Они считали, что безопасность Израиля может быть гарантирована только возможностью надежно защищать свои границы, а не клочком бумаги, именуемым мирным договором, ибо арабские страны даже свои собственные конфликты привыкли решать с помощью вооруженной силы. Среди таких прагматиков выделялся Моше Даян. Как глава военной администрации он скоро дал понять, что не считает "территории” отделенными от Израиля. Он планировал создать некий "общий рынок”, в котором сотрутся прежние границы. Для достижения этой цели Даян предложил основать четыре еврейских города вдоль горной гряды, тянущейся от Хеврона до Шхема, чтобы таким образом создать острова еврейского присутствия в арабской глубинке. По мнению Даяна, район Хеврона — Беер-Шевы мог быть с легкостью объединен как административно, так и экономически. Другой интегрированный сектор, на севере, может включать Афулу и Дженин. В августе 1971 г. Даян разъяснил свою позицию в знаменитом выступлении перед выпускниками офицерского училища. В сущности, он предлагал проводить на "территориях” политику "свершившихся фактов”.

Еще до войны подобных же взглядов придерживался Игал Аллон. После победы он представил правительству план, предусматривающий создание полувоенных поселений на холмах, нависающих над Иорданской долиной, которые образовали бы своего рода "защитный пояс”, препятствующий арабам нанести неожиданный удар из-за реки. Однако Аллон, в отличие от Даяна, был склонен к компромиссам. Хорошо знавший арабов и свободно говоривший на их языке, заместитель премьера понимал их чаяния. В целом ряде случаев он высказывался за предоставление широкой автономии жителям "территорий” и даже за создание палестинского государства в рамках конфедерации с Иорданией. "Если приходится выбирать между режимом, который властвует над значительной частью населения, несогласного с этим, и чувствительной потерей власти над некоторыми районами нашей страны, следует выбрать второй вариант, — конечно, при условии свободы передвижения по всей Эрец-Исраэль как для арабов, так и для евреев”, — говорил Аллой.

Еще более умеренную позицию занимал деятельный и всеми уважаемый министр финансов Пинхас Сапир. Встревоженный предложением Даяна, он энергично воспротивился интеграции "территорий”. Сапир предостерегал, что миллион арабов с их высокой рождаемостью рано или поздно превратит еврейское государство в лучшем случае в двунациональное. С другой стороны, вернув "территории”, Израиль не только ничего не потеряет, но даже "избавит себя от лишнего бремени”. На продолжении последующих лет Сапир неоднократно высказывал такие взгляды, одновременно утверждая, что политика "свершившихся фактов” затруднит будущие переговоры с арабскими соседями.

Все эти споры были временно прекращены в феврале 1969 г. со смертью Эшкола, но уже летом в преддверии выборов в Кнесет седьмого созыва вспыхнули с новой силой. Теперь не столько Сапир, сколько Абба Эвен проявил себя активным "голубем”. Он выразил беспокойство, что откровенная аннексионистская политика лишит Израиль поддержки за рубежом, особенно в Соединенных Штатах. Кроме того, считал министр, государство, обремененное сотнями тысяч новых арабских граждан, окажется не в состоянии сохранить традиционные сионистские ценности. Взгляды Эвена были горячо поддержаны руководством Мапам и двумя постоянными возмутителями спокойствия, парламентариями Ури Авнери и Шломо Коэном. Столкнувшись с угрозой раскола и в то же время сознавая, что в нынешних условиях переговоры с арабскими странами весьма проблематичны, правительство Голды Меир предпочло политику оттяжек.

Такая линия исключительно соответствовала характеру нового премьера. Подобно Бен-Гуриону, Голда Меир в глубине души считала арабов непримиримо враждебными к Израилю, и призывы смягчить их умиротворяющими жестами не производили на нее никакого впечатления. Став премьером в марте 1969 г. после смерти Эшкола, она ни на йоту не изменила своих представлений об арабах как коварных врагах, с которыми можно разговаривать только с позиции силы. Тем не менее, будучи опытным политическим тактиком, она заняла компромиссную позицию, приняв формулу Аллона о безопасной границе вдоль реки Иордан. Эта позиция оставляла правительству широкий простор для маневра: "территории” можно было и возвратить, и аннексировать. Пока же Голда Меир втихомолку поощряла создание еврейских поселений в долине Иордана, в районе Хеврона, в секторе Газа, в северном и восточном Синае и на Голанских высотах. Экономика "территорий” медленно, но неуклонно интегрировалась, и таким образом желанные "факты” становились необратимыми.

Это положение не могли принять некоторые представители израильского истеблишмента. Бывший генеральный секретарь партии Мапай Арье (Лева) Элиав изложил свои взгляды в нашумевшей книге "Эрец ха-цви”, опубликованной в 1970 г. Тщательно выбирая выражения, он подчеркнул, что права палестинцев на Эрец-Исраэль являются не менее законными, чем права евреев. Это убеждение разделяли и другие левые интеллектуалы. Романист Амос Оз выразил свои чувства в статье, опубликованной в журнале "Нью аутлук”: "Это наша страна — это их страна. Справедливость столкнулась со справедливостью. Право "быть свободными в собственной стране” должно быть универсальным, иначе это вообще не право. Я верю в сионизм, для которого еврейское прошлое — это урок истории, а не мистический императив или болезненная мечта, дая которого палестинские арабы — это палестинские арабы, а не замаскированное воплощение древних ханаанских племен или бесформенная человеческая масса, ждущая переделки по угодному нам образцу”.

Чувство тревоги за сохранение "универсальных ценностей” в еврейском государстве нашло выражение в выступлениях известного израильского историка Яакова Тальмона. В нашумевшем эссе "Является ли сила универсальным ответом?” он атаковал политику "свершившихся фактов” и назвал подобные идеи губительными, сравнив их с идеей "священного национального эгоизма” Муссолини. Тальмой, подобно Эвену и Сапиру, усматривал в интеграции "территорий” социальную и моральную опасность, столь же серьезную для Израиля, как и угроза воинствующего арабского национализма. Он писал: "Люди, намного умнее меня, задумывались над угрюмым парадоксом сионистской мечты, над ее возможным социальным и моральным провалом, который может последовать в результате превращения евреев в надсмотрщиков над арабскими дровосеками и водоносами — и все это под лозунгом "интеграции”. В стране, где живут два народа и один правит, а другой подчиняется, такой процесс неизбежен. Так нет же! Государство Израиль не должно превращаться в такого монстра. Не об этом мы молились две тысячи лет”.

Эссе Тальмона было опубликовано летом 1973 г. Шестью годами раньше, сразу же после июньской победы, подобные опасения высказал человек, от которого их меньше всего можно было ожидать. Отвечая на вопросы журналистов в своем негевском уединении, Бен-Гурион спокойно призвал к возвращению всех 'территорий”, кроме Голанских высот и восточного Иерусалима. Все остальное, заявил бывший премьер, повиснет камнем на шее Израиля и станет фактором, постоянно провоцирующим арабский мир.