Последовавший допрос Джесси Мур (Jessie Moor), жены Росса, прояснению ситуации не способствовал, а скорее, сбил с толку. Джесси была в числе первых, посетивших место преступление, она появилась в доме примерно через два часа после того, как об убийстве стало известно (т. е. около 10 часов утра 10 июня). Джесси была очень аккуратна в своих высказываниях и явно старалась не сболтнуть лишнего.

Она категорично заявила, что ей ничего не известно о врагах погибшего Джозии, а также его бизнесе и финансовом положении. Сэму Мойеру, который, якобы, угрожал убитому, она дала неожиданно хорошую характеристику. По её словам, Сэм всегда оставался очень дружелюбен со всеми членами большой семьи Муров, ни в чём им не отказывал и вообще был очень приятным в общении человека. Она никогда не видела его раздражённым или разгневанным.

Когда один из присяжных усомнился в объективности такой характеристики (видимо, жители Виллиски неплохо его знали), Джесси принялась защищать Сэма. Она напомнила, что тот оплачивал лечение жены и её похороны, однако её сразило упоминание о том, что Сэм Мойер не приехал на похороны старшей дочери и потом даже не попытался разузнать, где именно она похоронена. Джесси, видимо, не ожидала столкнуться с такой осведомлённостью, и лишь пробормотала в ответ, что ей об этих деталях ничего не известно.

Зато ей было известно, где следует искать подозреваемого! По её словам, около двух недель назад одна из дочерей Мойера (по имени Ферн) получила от отца письмо. Судя по штемпелю, письмо было отправлено из Орегона, штата на другом конце страны, на Тихоокеанском побережьи, за 2 тыс. км. от Айовы. Из письма следовало, что Сэм планировал поехать к Гарри Муру, родному брату погибшего Джозии. Гарри вместе с сыном проживал в Небраске — а это уже был штат по соседству. Члены жюри, должно быть, немало оживились, услыхав такую новость, ведь логично было предположить, что после Небраски Сэм Мойер направил свои стопы в Айову. Мог ли он появиться в окрестностях Виллиски незаметно для жителей города?

Из допроса Джесси Мур следовало, что мог, хотя женщина прямо этого не сказала. По её словам, родные брат и сестра Сэма Мойера проживали к югу от города; оба были холосты, так что если бы Сэм надумал остановиться у них, никто бы из посторонних об этом не узнал. Удовлетворившись этим, жюри отпустило Джесси Мур и вызвало на допрос доктора Уилльямса, того самого, который посещал место преступления в числе первых вместе с доктором Купером и маршалом суда Хортоном. Что существенно важное поведал доктор?

Прежде всего, он уверенно заявил, что лица всех без исключения погибших были закрыты либо одеждой, либо постельными принадлежностями. Доктор признал, что активно менял картину на месте преступления поскольку ощупывал следы крови (пытаясь определить насколько они влажны), открывал лица погибших для опознания последних, а также проверял наличие трупного окоченения в различных группах суставов.

Уилльямс твёрдо заверил, что все без исключения окна в доме Муров были закрыты и завешены одеждой. Отвечая на вопрос о керосиновой лампе, Уилльямс заявил, что видел таковую в спальне Джозии и Сары Мур на втором этаже, но кто её там поставил, уточнить затруднился. Он помнил, что кто-то из их группы нёс зажжённый фонарь впереди него, но кто именно — Купер или Хортон — сказать не мог. К тому моменту, когда Уилльямс появился в спальне Муров, поднявшись с первого этажа на второй, лампа уже была загашена и стояла на полу. В общем, показания доктора не только не прояснили ситуацию с таинственной «керосинкой», но скорее запутали картину.

Описывая повреждения трупов [ведь Уилльямс выступал не только как свидетель, но и судебно-медицинский эксперт], доктор сообщил, что бесспорному визуальному опознанию поддавались лишь тела Джозии и Сары Мур. Детей доктор опознать не мог, хотя знал всю семью при жизни — до такой степени были повреждены их черепа.

Уилльямса по меньшей мере дважды спросили о возможном сексуальном надругательстве над кем-либо из погибших, совершенном преступником до, либо после убийств. Допрашиваемый в категоричной форме заявил, что не обнаружил ни одной попытки введения полового органа, либо инородного предмета в полости тел погибших и не заметил никаких следов сексуальных манипуляций [необходимое уточнение — доктора спросили об этом как минимум дважды разные члены жюри].

Дважды повторенный ответ следовало признать исчерпывающим. На долгое время такой взгляд на данную проблему стал официальным, хотя, как увидим из дальнейшего, далеко не бесспорным.

Доктору предъявили топор, найденный в доме Мур [надо сказать, что этот предмет, как и «путешествующая» керосиновая лампа без дымоотвода, также окружён завесой неопределённости. Никто в точности не мог сказать, где именно топор был обнаружен — имеются указания на то, что его нашли на кухне, но существуют и иные свидетельства, согласно которым топор был найден в спальне первого этажа, т. е. там, где находились трупы сестёр Стиллинджер] и поинтересовались, мог ли этот топор явиться орудием убийства? Уилльямс ответил утвердительно, но поспешил уточнить, что мог быть использован и иной острозаточенный предмет: какой именно — не пояснил.

Наконец, свидетель многозначительно рассказал об осмотре туалетных комнат на втором этаже и найденных там вещах. Ничего сенсационного из его уст не прозвучало, Уилльямс лишь заверил, что в туалетных комнатах никак не могли прятаться посторонние, а о принадлежности одежды он ничего определённого сказать не может, поскольку её внимательно не рассматривал. Ему лишь было ясно, что там находились детские вещи. Нельзя не признать, что истинная цена этому малосодержательному рассуждению полушка в базарный день, а ведь исходило оно от одного из самых осведомлённых свидетелей!

И уже под самый занавес доктор Уилльямс с важным видом поведал о поисках следов вокруг дома. Какие именно «следы» он хотел там отыскать — крови, обуви, или, может, стеклянный дымоотвод от «керосинки» — доктор не пояснил. Непонятно что именно он хотел сказать и для чего… Поэтому получилась полнейшая бессмыслица.

Далее перед коронерским жюри предстал Эдвард Лэндерс. Этот свидетель ранее в очерке уже упоминался. Лэндерс остался верен себе и практически слово в слово повторил то, что говорил прежде представителям власти. В воскресенье он Муров не видел, спать лёг около 21 часа, после чего примерно около часа разговаривал с женою, затем заснул.

Примерно в 23:00 Лэндерса разбудили крики в ночи, которые раздались «3–4 или даже 5 раз». Свидетель категорически отверг предположение, будто крики могли издать играющие дети. Никакой тревоги из-за услышанного он не испытал и продолжил спать; о криках вспомнил только тогда, когда стало известно о массовом убийстве в доме Мур. Далее Эдвард повторил свои рассказы о двух бродягах, околачивавшихся в субботу в окрестностях его дома, после чего покинул свидетельское место.

Строго говоря, ничего существенного к уже известным данным Лэндерс не добавил, но в целом его показания следовало признать важными.

Седьмым свидетелем, допрошенным жюри, стал Росс Мур, один из младших братьев погибшего Джозии. Этот человек в силу некоторых причин мог сообщить — по крайней мере, теоретически — весьма существенную информацию. Во-первых, он одним из первых оказался на месте преступления и вошёл в дом, а во-вторых, он был родным братом убитого главы семейства и всю жизнь оставался с ним в прекрасных отношениях. И он действительно сообщил небезынтересные детали, хотя и совсем не те, которых от него ожидали.

Прежде всего, он довольно точно определил время, когда ему позвонила Мэри Пэкхам и сообщила о необычной тишине в доме брата: произошло это в районе 08:15–08:30 в понедельник. Росс быстро прибыл к дому Джозии, обошёл его, заглядывая в щели, окна, закрытые жалюзи, и даже замочные скважины. Во время этого обхода он громким голосом звал по имени каждого из членов семьи, рассчитывая, что кто-то отзовётся. Понятно, этого не случилось.

Также Росс без колебаний заявил, что собственноручно дёргал каждое окно и дверь и потому готов поклясться, что дом был наглухо закрыт. Важное свидетельство! До этого момента никто не мог с уверенностью утверждать подобное.

Открыв одну из двух дверей на веранде принесённым ключом, Росс Мур прошёл в дом и, увидев кровь на кровати в спальне первого этажа, быстро его покинул. Никаких особых деталей он не припомнил и потому ничего ценного по этому вопросу сообщить коронерскому жюри не смог.

В чём Росс был уверен однозначно, так это в отсутствии каких-либо специфических запахов в помещении [речь идёт о запахе хлороформа, поскольку членов жюри чрезвычайно интересовал вопрос о возможном предварительном усыплении хлороформом всех, присутствовавших в доме. Вопрос о «специфическом медицинском запахе» члены жюри задавали всем свидетелям, побывавшим на месте преступления]. Росс Мур без колебаний заявил, что дверь спальни первого этажа, в которой находились тела сестёр Стиллинджер, изначально была закрыта — об этом его спросили на разные лады по меньшей мере трижды.

Росс Мур не помнил топора, якобы, лежавшего на полу спальни первого этажа, хотя маршал Хэнк Хортон утверждал, что топор находился именно там. На вопрос о керосиновой лампе без стеклянного колпака, свидетель ответил, что не видел таковой во время своих перемещений по дому. Надо сказать, что Росс не сумел определить принадлежность предъявленного ему топора и заявил, что вообще не знает, имелся ли в хозяйстве его брата топор.

Интересно то, что до этого Росс Мур не входил в дом брата почти год — последний раз он бывал там летом 1911 г. Джозия, оказывается, был не очень радушным хозяином и братья обычно встречались в доме родителей, проживавших здесь же, в Виллиске. Росс уверенно заявил, что в воскресенье, буквально за несколько часов до своей гибели, Джозия также заходил к родителям.

Далее показания Росса оказались сосредоточены вокруг фигуры Сэма Мойера, о котором у членов жюри на основании предыдущих допросов явно сложилось не лучшее мнение. Свидетель признал существование слухов о каких-то угрозах со стороны Мойера в адрес Джозии. Последний раз Росс Мур видел Сэма в 1908 г., т. е. за 4 года до описываемых событий. Тот пребывал в дурном расположении духа и бранился. Росс затруднился с ответом на вопрос, был ли Мойер добр к членам своей семьи; также он не стал комментировать замечание о возможной мстительности Сэма — другими словами, Росс был корректен и сдержан в своих суждениях.

Свидетель признал, что однажды написал Сэму Мойеру письмо, в котором сообщил о финансовых затруднениях его — Мойера — семьи и хвалил детей, которыми Сэм, как отец, мог по праву гордиться. Письмо было написано уже после смерти жены Сэма, когда дети фактически оказались брошены на попечение родственников по линии Муров, а отец в это время занимался непонятными делишками в Неваде. Отправляя это письмо, Росс рассчитывал побудить Сэма Мойера оказать финансовую помощь собственным детям, но никакой реакции с его стороны не последовало, тот даже не ответил на письмо.

После Росса Мура показания давал другой член этого большого семейного клана — Фенвик Мур (Fenwick Moor). Это был один из младших братьев, уехавший из Виллиски ещё 6 лет назад. Последние 3,5 года Фенвик проживал в расположенном неподалёку городке Ред-Оак, поэтому смог принять непосредственное участи в событиях 10 июня и последующих дней.

Последний раз Фенвик видел погибшего брата в воскресенье, ровно за три недели до трагедии. В тот день они встретились в родительском доме, куда Фенвик приезжал каждую неделю по воскресеньям. В последнее воскресенье они разминулись буквально несколькими минутами — Фенвик уехал до того, как появился Джозия.

Свидетель признался, что не знает о бизнесе погибшего старшего брата ничего такого, что могло бы пролить свет на трагические события в его доме. Также он никогда не слышал от Джозии, чтобы тот говорил о существовании проблем, связанных с каким-либо человеком. Об убийстве всей семьи брата Фенвик узнал в 08:55 в понедельник 10 июня. Он немедленно стал собираться в дорогу и приехал в Виллиску на своём грузовике примерно в 10:00–10:30. Он входил в дом, явившийся местом трагедии, но ничем существенным дополнить показания допрошенных прежде свидетелей не смог.

На вопросы, связанные с Сэмом Мойером, Фенвик отвечал обстоятельно и в целом с симпатией к этому человеку. Свидетель признал факт своего знакомства с Мойером, но уточнил, что уже очень давно не видел последнего. Ничего об угрозах Мойера в адрес Джозии Мура он не слыхал и узнал о таковых только после гибели брата. Фенвик охарактеризовал Сэма как человека тихого и доброго, с которым никогда не имел проблем или недопонимания. В этой части Фенвик, отчасти вступил в противоречие с показаниями своего брата Росса.

Члены жюри быстро закончили допрос Фенвика, рассудив, вероятно, что тому нечего сказать по существу дела. После него на свидетельское место заступил судебный маршал Хэнк Хортон. Этот человек, как мы помним, одним из первых оказался на месте преступления и теоретически мог многое рассказать об увиденном, однако, его допрос по не совсем понятной причине оказался весьма лаконичен и малоинформативен.

Хортон сообщил, что к дому Джозии Мура его пригласил Эд Селли. Это произошло в интервале 08:15–08:30. Когда судебный маршал вместе с Селли прибыл на место преступления, Росс Мур только-только вышел из дома и сообщил лаконично, что «там неладно». Хэнк Хортон в сопровождении нескольких лиц прошёл внутрь, увидел кровь в спальне внизу, поднялся наверх и увидел кровь в кроватях в комнатах второго этажа. После этого Хортон быстро вышел из дома и велел позвать доктора Купера.

Описывая увиденную обстановку на месте преступления, Хортон подчеркнул, что в доме не ощущалось никакого постороннего запаха, лица всех погибших были закрыты одеждой либо постельными принадлежностями, а занавеси и жалюзи на окнах — опущены.

В общем, судебный маршал своими показаниями не добавил ничего нового к уже известной картине.

Десятым свидетелем, появившимся перед коронерским жюри, стал Джон Ли Ван Джилдер, родной брат убитой Сары Мур и отец уже упоминавшейся в очерке Фэй Ван Джилдер, важной свидетельницы по этому делу. Именно две его дочери — племянницы Сары Мур — первоначально считались погибшими в спальне первого этажа [до тех самых пор, пока не выяснилось, что на самом деле там находятся трупы сестёр Стиллинджер].

Между вызванным свидетелем и погибшим Джозией Мур существовали не очень добрые отношения. В чём крылась подлинная причина неприязни сказать в точности нельзя — среди жителей Виллиски ходили смутные слухи, что в дни своей молодости Сара, будущая жена Мура, была слишком уж благосклонна к Джону и допустила кровосмесительную связь. Сейчас уже невозможно установить, так ли это было на самом деле — злые языки, как известно, страшнее пистолета — но члены жюри, как явствует из допроса, были в курсе существовавших слухов. И именно поэтому они были озабочены вопросом: имел ли Ван Джилдер alibi на ночь с воскресенья на понедельник?

Джон Ли уверенно заявил, что ночь, когда разыгрались трагические события в доме семьи Мур, коротал время в ресторанчике «Porter Marsh» и всё время оставался на виду значительного количества людей. Затем он по предутреннему холодку покинул Виллиску в компании двух фермеров — Питера Хауса и Джо Бисона. Троица выехала из города по северной дороге и никак не могла оказаться в окрестностях дома Мур, находившегося на юго-восточной окраине городка.

Члены жюри остались явно разочарованы столь исчерпывающим ответом и попросили уточнить, заходил ли Ван Джилдер в дом Муров 9 июня? Свидетель категорически заверил, что не бывал там в указанный день. И поспешил уточнить, что весь день 9 июня провёл в центре Виллиски, не заходя в окраинные кварталы. В общем-то, ответ следовало признать полным и данным по существу вопроса, его надлежало либо опровергнуть фактами, либо принять, как истинный. Однако, даже получив такой ответ, кто-то из членов жюри осведомился у Ван Джилдера, не находился ли тот поблизости от дома Муров, когда там происходило преступление? Свидетель спокойно заявил, что его там не было.

Члены жюри не забыли поинтересоваться когда и при каких обстоятельствах Ван Джилдер в последний раз виделся с Джозией Муром? И на этот вопрос свидетель без запинки дал ответ, исключавший любое двусмысленное толкование. Джон Ли столкнулся с Джозией в 13 часов 9 июня (т. е. менее чем за сутки до гибели последнего) в центре Виллиски, остановился и поговорил с ним на общие темы. У этого разговора имелись свидетели, так что при всём желании ничего подозрительного из этого факта вытянуть было невозможно.

На этом интерес к Джону Ли Ван Джилдеру оказался исчерпан. В последующем он не фигурировал в списке подозреваемых, из чего можно сделать вывод, что сообщённые им сведения были полностью подтверждены и тем самым обеспечили его alibi.

После Джона Ли Ван Джилдера свидетельское место занял Гарри Мур, ещё один из многочисленных младших братьев убитого Джозии. Он сообщил, что виделся с погибшим в воскресенье ровно за две недели до преступления. Встреча происходила в доме отца. Гарри утверждал, что младшие братья обращались к Джозии с просьбой написать письмо Сэму Мойеру с требованием принять на себя заботу о брошенных детях и Джозия согласился принять на себя инициативу в этом вопросе. По мнению Гарри такое письмо было написано, хотя в точности он этого не знал.

Когда у Гарри Мура поинтересовались, что ему известно о том, могли ли члены семьи Муров опасаться Сэма Мойера, свидетель подтвердил, что это так, но в подтверждение своих слов неожиданно сослался на Эда Селли. Ссылка эта выглядела довольно странно, поскольку сам Селли, как уже было написано выше, довольно равнодушно отзывался о возможной опасности со стороны Мойера, явно не считая её серьёзной.

Довольно интересной и в чём-то неожиданной оказалась характеристика, которую Гарри Мур дал Сэму Мойеру. По его мнению, последний был, в общем-то, добрым и не скупым человеком. Будучи по роду своих занятий плотником, Сэм работал мало, с неохотой и был явно ленив — сие, пожалуй, являлось его главным недостатком. Его нельзя было назвать человеком с сильным характером — очень интересная деталь, заставляющая усомниться в психологической обоснованности подозрений в адрес этого человека.

Кроме того, Гарри Мур отверг все предположения о сумасшествии Сэма Мойера. Помимо этого свидетель сделал весьма ценное замечание о том, что отношения Сэма Мойера с его родным братом Гамом, жившим неподалёку от Виллиски на ферме, были весьма плохими. А это означало, что Сэм вряд ли мог незаметно для окружающих вернуться в Айову и остановиться на ферме брата — тот попросту не пустил бы его к себе. Тем самым Гарри Мур косвенно подверг сомнению обсуждавшуюся жюри версию о возможной причастности Сэма Мойера к расправе над старшим из братьев Мур.

Ни о топоре, ни об обстановке на месте преступления свидетель ничего сказать не мог — в доме убитого брата он после совершения там преступления не бывал и побывать явно не стремился. На этом жюри и попрощалось с Гарри.

Следующее заседание коронерского жюри, проходило ровно через неделю — 18 июня 1912 г. Оно началось с допроса Бланш Мэри Стиллинджер, старшей из трёх сестёр, единственной, оставшейся в живых. Именно она вела разговор с Джозией Мур по телефону о том, чтобы её младшие сестрёнки после окончания церковного праздника остались ночевать в Виллиске. Вполне возможно, что Бланш была последним человеком, разговаривавшим с Джозией, и жюри не мог не заинтересовать этот разговор.

Девочке было 14 лет и эту деталь следует иметь в виду, оценивая её показания. Она сообщила, что около 18:00 Джозия Мур позвонил на ферму Стиллинджеров и поинтересовался, может ли он поговорить с родителями? Звонивший пояснил, что Лина и Айна Стиллинджер боятся идти в тёмное время суток в дом бабушки, находившийся в другом конце Виллиски, а потому будет ли им разрешено заночевать в его, Джозии Мура, доме? Бланш обратилась к матери, работавшей во дворе, и передала ей суть телефонного звонка. Получив разрешение от матери, девочка сообщила его Джозии, на чём разговор благополучно закончился. Вот, собственно, и всё.

Члены жюри попытались «выжать» из юного свидетеля что-то ещё и принялись задавали вопросы о датах рождения сестёр, о том, приходилось ли им прежде ночевать вне дома? Но полученные ответы никуда не вели. Бланш Стиллинждер припомнила, что в ночь перед Рождеством сестрёнки точно также оставались в доме Джозии Мура, но более таких случаев не бывало.

Допрос Бланш Стиллинджер оказался одним из самых коротких из всех, проведённых коронерским жюри. Не в пример допросу её отца, занявшего свидетельское место сразу после дочери: показания Джозефа Томаса Стиллинджера оказались одними из самых продолжительных и содержательных из всех, что пришлось выслушать членам жюри.

По умолчанию всеми признавалось, что убийца охотился или мстил Джозии Мур, однако, нельзя было исключать совершенно иной причины расправы — главной целью нападения могли быть сёстры Стиллинджер, а члены семьи Мур оказались лишь «статистами», невольными свидетелями, преступления и их смерть явилась, если позволительно так выразиться, лишь побочным ущербом. Вполне возможно, что дом Муров показался злоумышленнику более доступным объектом, нежели удалённая от города ферма, огороженная забором и охраняемая собаками. Так что предположение это, несмотря, на кажущуюся несуразность, не следовало упускать из вида.

Члены жюри постарались выяснить вопрос о возможном преследовании или мести, объектом которых мог стать 39-летний Джозеф Стиллинджер[3]. Прежде всего членов жюри интересовали наёмные работники, говоря по-простому, батраки, привлекавшиеся Стиллинджером к работе на ферме. С середины февраля 1912 г. у него на постоянной основе трудился Джон Ханна (John Hanna), а до этого Чарльз Гейз (Charles Giesz). Обоих Джозеф Стиллинджер характеризовал положительно и отрицал, что он сам, либо его дочери, имели какие-либо проблемы с этими людьми.

Свидетель не смог подтвердить alibi Джона Ханна, поскольку тот работал на ферме в воскресенье днём, затем ушёл в город, а в понедельник появился около 10 часов утра. Это было вполне нормально и выглядел Ханна в тот день совершенно обычно. Надо сказать, что впоследствии alibi Ханна было должным образом удостоверено и этот человек никогда не подозревался в причастности к массовому убийству в Виллиске.

Однако помимо Ханны и Гейза, в числе работников Джозефа Стиллинджера, был упомянут и Мартин Лютер Келламз (Martin Luther Kellums). Всё, связанное с ним, оказалось далеко не так просто и очевидно, как с двумя другими работниками. Келламз отработал на ферме всего 3,5 дня в период 15–18 мая 1912 г., т. е. примерно за месяц до убийства дочерей Стиллинджера. Получив на руки 5,25$, он отправился 18 мая в Берлингтон за оставленными там вещами, заявив, что имеет намерение вернуться на ферму, но обратно так и не возвратился. Келламз не имел навыков фермерского труда, хотя постарался это скрыть при приёме на работу. Через пару дней он проговорился, что 6 лет работал в ресторане. В другой раз он упомянул, что бывал в Иллинойсе и Оклахоме, жил в Денвере.

Вообще, этот человек походил на городского жителя, причём, довольно подозрительного. Он был молод (25–28 лет), общителен и явно попытался заигрывать с одной из дочерей Стиллинджера. Имя девочки не оглашалось, но по смыслу можно предположить, что речь шла о 12-летней Лине, впоследствии убитой в доме Мур. Флирт взрослого мужчины с незрелой девочкой не укрылся от глаз Джона Ханна, который сообщил отцу, что новичок ведёт «неджентльменские разговоры» с одной из дочек и добавил, что Джозеф пожалеет о приёме на работу этого человека.

По всему, что известно о Мартине Келламзе, складывается впечатление, что этот человек скрывался в сельской глуши от преследования. Его поведение, малый срок работы на ферме и ложные сведения, сообщённые при приёме на работу, в глазах членов коронерского жюри выглядели подозрительно и в этом с ними трудно не согласиться.

Это ощущение подозрительности только усилилось оттого, что Джозеф Стиллинджер припомнил, как Келламз наводил справки о некоторых жителях Виллиски. В частности он расспрашивал о некоем Крисе Тименсе, утверждая, будто в Иллинойсе познакомился с его родным братом. Однако, едва Стиллинджер попытался уточнить информацию о «брате Тименса в Иллинойсе», Мартин Келламз резко «отыграл назад» и оборвал разговор, заявив, что упомянутый брат уже умер.

Упоминание о расспросах Келламза вызвало немалое оживление и искренний интерес членов жюри. Джозеф Стиллинджер, однако, не смог припомнить, расспрашивал ли Мартин Келламз о Джозии Муре или иных членах большого клана Муров. То смутное чувство неопределённости, что оставляла история пребывания Келламза на ферме Стиллинджера, окончательно сбило присутствующих с панталыку после рассказа Стиллинджера о письме, полученном Келламзом в дни его работы. Напомним, что последний находился на ферме всего несколько дней и потому совершенно непонятно как, когда и кому, он успел сообщить о своём кратком трудоустройстве. Даже если он воспользовался телеграфом и послал кому-то телеграмму о своём пребывании на ферме неподалёку от Виллиски, неясно, как письмо смогло дойти в считаные дни [речь, всё-таки, идёт о местности, весьма отдалённой от крупных почтамтов!]. Оно явно было послано из ближайших окрестностей, либо… либо подброшено прямо в ящик, минуя почту.

Члены коронерского жюри напрасно добивались от Джозефа Стиллинджера любых уточнений, связанных со странным письмом — свидетель не помнил, кто вынимал почту из ящика, кто отдавал письмо Келламзу, какие почтовые марки были наклеены на конверт и присутствовали ли они там вообще. Загруженный массой дел фермер — увы! — просто не следил за такими мелочами.

Хотя Джозеф Стиллинджер отрицал существование каких-либо серьёзных конфликтов с окружающими, члены жюри напомнили ему историю о хищении сена, которую, видимо, хорошо знали все в округе. Лет за 6–7 до описываемых событий некто [фамилия этого человека в ходе заседания не называлась] похитил сено, заготовленное Джозефом, но был пойман последним и изобличён. Сначала вор обещал рассчитаться со Стиллинджером деньгами, затем отказался от своих слов и заявил, что украденное сено оказалось сырым и сгнило, а потому денег платить он не станет. Джозеф грозил воришке судом и к лету 1912 г. неприятная ситуация так ничем ещё не разрешилась.

Когда члены жюри стали расспрашивать Стиллинджера об этом неприятном происшествии, тот, видимо, не без досады, заявил, что не считает, будто эта история может иметь отношение к убийству его дочерей.

Джозеф Стиллинджер работал около 2 лет на Джозию Мура, собственно, этим и объясняется хорошее знакомство и добрые отношения обеих семей. Работа на ферме являлась в значительной степени сезонной, так что поздней осенью и зимою Джозеф нанимался к Джозии для помощи по хозяйству. Он не занимался торговлей в магазине, а был работником, что называется, по хозяйственной части, на все руки от скуки. Трудиться ему приходилось и в магазине, и на дому, в частности, в холодное время года Джозеф Стиллинджер колол уголь для домашней печи Муров.

По словам Стиллинджера, под навесом для угля Джозия Мур хранил топор, но это был не тот топор, что оказался найден на месте преступления — на этот счёт свидетель высказался вполне определённо. Вместе с тем, Стиллинджер предположил, что обнаруженный в доме топор принадлежал всё же погибшей семье. Этот вывод основывался на том, что кончик лезвия топора имел небольшой скол, т. е. приметный дефект. В магазине Джозии Мура торговали топорами, в том числе и как раз такими, какой оказался найден на месте убийства. Покупатель вполне мог возвратить купленный в магазине топор, если часть лезвия откололась при первом же использовании. И Джозия, по мнению Джозефа Стиллинджера, не стал бы спорить, а попросту заменил бы бракованный топор другим. Понимая, что топор со столь явным дефектом продать уже удастся, Джозия Мур вполне мог забрать его домой и использовать для колки смёрзшегося угля. В конце-концов, в хозяйстве сгодится и такой, не выбрасывать же вещь?

Высказанное предположение звучало вполне логично и Стиллинджер оказался, пожалуй, первым свидетелем, внёсшим хоть какую-то ясность в происхождение топора, найденного в доме Мура.

Сообщил свидетель и другое ценное наблюдение, положившее конец домыслам и пересудам: Джозеф без колебаний заявил, что дом семьи Мур всегда запирался на ночь. По условию найма, Джозия Мур обеспечивал Джозефа Стиллинджера завтраком и последний, приходя утром, всегда ждал некоторое время пока ему отопрут дверь с северной стороны кухни (т. е. выход во двор). Все три входные двери в дом по утрам были заперты на замки и их отпирали уже в его присутствии — данное правило соблюдалось неукоснительно.

Этим содержательная часть показаний Джозефа Стиллинджера исчерпывалась.

А после его допроса закончилась и работа Жюри. «Что она дала?» — может спросить читатель, терпеливо продиравшийся сквозь дебри всевозможных подробностей, конспективно изложенных выше. Протоколы допросов свидетелей для того здесь и изложены со всей возможной точностью, дабы читатель составил самостоятельное мнение об уровне криминалистической и следовательской работы по такому необычному делу. Строго говоря, коронерское жюри, констатировав и без того очевидные вещи, так и не приблизилось к понимаю важнейших деталей массового убийства — как убийца проник в запертый дом? действовал ли он в одиночку и если нет, то сколько человек находилось на месте преступления помимо убийцы? какова была последовательность умерщвления людей, равномерно распределившихся в трёх разных помещениях? для чего в спальню первого этажа был принесён кусок сырого бекона? с какой целью убийца провёл на месте преступления значительный промежуток времени и перемещался по дому с зажженной лампой, на что явственно указывают завешенные гардинами и одеждой окна?

Между тем, правильное понимание этих моментов было совершенно необходимо для верной оценки личности убийцы, его мотивации и реконструкции развития событий на месте преступления. В принципе, вопрос о способе проникновения убийцы в дом, вовсе не был столь неразрешимо сложен, как это казалось членам Большого Жюри и американским детективам в 1912 г. Более того, вообще непонятно, почему этот вопрос поставил их в тупик.

Дело в том, что в то время существовало несколько простых и эффективных приёмов проникновения в жилище в случае оставления ключа с внутренней стороны замка (речь идёт, разумеется, о простейших бессувальдных замках, поскольку именно такие в то время и находили массовое применение в быту). Приёмы эти широко использовали воры-«домушники» в России и очень странно, что об этом не были осведомлены американские стражи правопорядка.

Коротко остановимся на этом вопросе, дабы читатели поняли, о чём идёт речь. Самый простой из упомянутых способов открытия замка с оставленным с внутренней стороны ключом заключался в банальном выталкивании ключа из замка, благодаря чему тот падал на пол рядом с дверью на заранее подсунутую в щель газету. Далее газета с ключом вытягивалась наружу и ключ попадал в руки вора, который спокойно открывал замок снаружи. Кстати, наличие порога позади двери не мешало опытному вору осуществить упомянутую операцию — ему требовалось лишь немного отжать дверное полотно и вытащить в образовавшуюся щель ключ посредством крючка или проволоки.

Другой способ заключался в принудительном повороте ключа, оставленного в замке, специальными щипчиками-«длинноносиками». Это были своеобразные плоскогубцы с длинными (3–4 см.) и тонкими, как у пинцета, кончиками. Такие «длинноносики» являлись неизменным элементом воровского инвентаря начала 20 века. Находившийся снаружи вор вводил длинные кончики таких плоскогубцев в отверстие для ключа, крепко захватывал ось ключа и поворачивал его в нужном направлении.

Если в силу каких-то причин, использование таких плоскогубцев делалось невозможным [например, ключ не имел торчавшего кончика, за который можно было ухватиться], вор мог применить другой несложный приём. Он подбирал небольшую трубочку из мягкого металла, чей внутренний диаметр соответствовал диаметру оси ключа, и при помощи надфиля делал в этой трубочке проточки (канавки), в которые должны были войти «лепестки» ключа. После этого аккуратно насаживал трубочку на ключ и поворачивал его со своей стороны.

Любой из этих приёмов мог быть использован в Виллиске. Довольно низкое качество бытовых замков того времени, изготовляемых обычно с большими допусками и зазорами, вполне позволяло проделать такого рода манипуляции не только быстро, но и бесшумно.

Фотографии, иллюстрирующие способ открытия замка с оставленным с внутренней стороны ключом при помощи металлической трубки: 1) ключ (условно оставленный в замке) и металлическая трубка, чей внутренний диаметр равен или несколько больше диаметра оси ключа; 2) видно, что внутренний диаметр трубки соответствует диаметру ключа, но поворот его снаружи невозможен; 3) плоским надфилем в течение нескольких минут изготавливается проточка длиною 1 см. или чуть больше. Такая глубина проточки позволяет добиться надёжного соединения трубки с ключом; 4) трубка аккуратно насаживается на ось ключа, лепестки которого входят в проделанную надфилем проточку. Получается конструкция, которая ведёт себя, как единое целое. Преступник, остающийся снаружи, вращением трубочки, поворачивает ключ в замке, обеспечивая его открытие без образования следов взлома или характерных царапин, возникающих при использовании отмычек.

Кстати, в России того времени прекрасно знали, что оставить ключ в замке — значит помочь преступнику проникнуть в дом, а потому было принято ключ из замка извлекать. Тем более на ночь. В Виллиске же о достижениях российских «домушников», судя по всему, понятия не имели, поэтому жители городка были далеко не столь предусмотрительны и члены семьи Мур спокойно оставляла ключ в замке на всю ночь, о чём достоверно известно из протоколов допросов свидетелей по этому делу.

Как же развивались события после окончания работы коронерского жюри?

Перво-наперво айовские правоохранители озаботились проверкой alibi основных подозреваемых, на которых сосредоточилось внимание членов жюри. Речь идёт о Сэме Мойере и Ван Джилдере.

Сразу скажем, что все подозрения в их адрес оказались надуманными и бездоказательными. Ван Джилдер ещё в ходе заседания жюри дал исчерпывающие объяснения относительно своего времяпровождения в ночь убийства. Проверка этого заявления подтвердила его правдивость. Т. о. подозрения в его адрес рассеялись, едва возникнув.

Оставался Сэм Мойер. Довольно быстро выяснилось, что Сэм преспокойно проживал в городке Нихоука (Nehawka), в Небраске, в 80 км. от места преступления и даже не предполагал, что попал в эпицентр расследования. Когда его официально допросил местный шериф, Сэм Мойер заявил о наличии alibi, которое в дальнейшем получило исчерпывающее подтверждение. А это означало, что он никак не мог вторгнуться в дом Джозии Мура в ночь на 10 июня 1912 г.

И что же оставалось в сухом остатке? Человек, не связанный с семьями Мур и Стиллинджер узами ненависти, чужак, действующий безмотивно и бесцельно. Не очень-то густо…

Разумеется, помимо проверок Сэма Мойера и Джона Ли Ван Джилдера, отрабатывалась любая информация, потенциально способная пролить свет на случившееся в Виллиске массовое убийство. Следствие добросовестно тянуло за все «концы», рассчитывая, что в конце-концов какая-то зацепка окажется верной.

19 июня, буквально на следующий день после окончания работы коронерского жюри, некий мужчина по фамилии Бардж (Burge), житель городка Грэйвити (Graviti) в округе Тэйлор, находящегося на самом юге штата Айова, явился к шерифу округа и предъявил тому для ознакомления странное письмо. Из текста следовало, что автору было некое видение, из которого он понял, что все люди в доме Мура должны быть убиты, поскольку на них не было печати Бога (дословно в тексте письма эта мысль была выражена словами «who did not have the mark of the Lord»). Самое любопытное состояло в том, что письмо не являлось анонимным — оно было написано от имени некоего Джона Бохлэнда (John Bohland), якобы проживавшего в небольшом городке Гамбург, на границе штата, в округе Фримонт, примерно в 70 км. от Грэйвити.

Бардж, доставивший письмо шерифу [к сожалению, известна только фамилия этого человека, имя же его нигде в документах не упоминалось], припомнил, что когда-то у него работал человек, называвший себя Джоном Бохлэндом, но был не уверен, что полученное письмо действительно послано им. Кроме того, ему казалось весьма странным содержание послания — и в этом с Барджем можно полностью согласиться.

Пока шериф общался с заявителем и пытался навести справки на почте, к нему явились ещё три человека с письмами аналогичного содержания. Все эти письма также были написаны от лица Джона Бохлэнда из Гамбурга, округ Фримонт. Всё происходившее сильно смахивало на провокацию, жертвой которой должен был стать Джон Бохлэнд, скорее всего, даже не подозревавший, что от его имени некий шельмец рассылал жителям округа письма скандального содержания.

Как бы там ни было, ситуация требовала прояснения и на следующий день шериф с помощником отправился к своему коллеге в округе Фримонт и поделился возникшими подозрениями. Местный шериф полностью согласился с точкой зрения визитёров. Оба шерифа решили наведаться в Гамбург и поговорить с Бохлэндом, хотя авторство последнего, напомним, в тот момент вызывало сильные сомнения. Отыскать Джона Бохлэнда не составило особого труда — тот действительно проживал в Гамбурге и не думал скрываться. При предъявлении ему писем, Джон признал их своими и повторил содержание. Вот уж удивил, так удивил!

Его немедля арестовали и доставили для допроса в офис местного шерифа. На допросе Джон признал факт знакомства с Барджем и заявил, что письма он рассылал с единственной целью открыть жителя штата глаза на истинную причину трагедии в Виллиске. При этом Бохлэнд отрицал осведомлённость о деталях массового убийства, заявляя, что не был знаком с Джозией Муром и членами его семьи, никогда не бывал на месте преступления и никаким боком не причастен к трагическим событиям ночи на 10 июня.

Однако, довольно быстро его поймали на лжи — выяснилось, что Джон Бохлэнд не только бывал в Виллиске, но и некоторое время проживал там. 20 июня местные газеты сообщили о его аресте. Это был очень перспективный подозреваемый, но связанные с ним надежды на быстрое раскрытие дела постепенно улетучились. Довольно скоро сидевший под замком арестант стал проявлять признаки ненормальности и религиозной одержимости. Время от времени Бохлэнд впадал в экстатическое состояние, в котором то начинал плакать, то оживлённо разговаривал с невидимыми собеседниками. После подобных экстазов он выдавал «на гора» провидческие суждения, порой звучавшие весьма нелепо.

Правда, окружной прокурор подозревал симуляцию и был намерен удерживать арестанта под стражей как можно дольше, но на счастье Джона Бохлэнда нашлись свидетельства того, что он не мог находиться на месте преступления в момент его совершения.

Подтверждённое alibi вывело этого человека из круга подозреваемых. Если бы этого не произошло, то трудно сказать, чем бы закончилась для Бохлэнда дурацкая выходка с рассылкой писем. Сумасшествие — реальное или мнимое, неважно — вряд ли избавило бы его от суда с непредсказуемым исходом.

Едва только история ареста Джона Бохлэнда разрешилась его освобождением, появился новый подозреваемый. Некий Фрэнк Робертс, чернокожий житель Сайокс-сити, одного из крупнейших городов Айовы, привлёк к себе внимание окружающих странным интересом к истории массового убийства в Виллиске. В ходе многочисленных разговоров на эту тему с соседями и посетителями фотоателье, в котором он работал портье, Робертс время от времени демонстрировал странную осведомлённость о деталях случившегося. Осведомлённость эта казалась тем более подозрительной, что Сайокс-сити удалён от Виллиски более чем на 190 км. и Робертс никак не мог побывать в городке между делом, из простого желания поглазеть на ставшим знаменитым место преступления.

Как нетрудно догадаться, о подозрительном работнике фотоателье стало известно местной полиции. Когда о Фрэнке собрали сведения, оказалось, что в первой декаде июня он отсутствовал в городе — взял отпуск и покинул Сайокс-сити в неизвестном направлении. Подозрения в адрес чернокожего молодого человека усиливались тем, что о его прошлом мало что было известно. В Сайокс-сити он появился лишь за 6 лет до описываемых событий, а до этого, вроде бы, бродяжничал по Среднему Западу и имел какие-то стычки с законом. Всё это было известно на уровне слухов, но понятно, что такой человек не мог не вызвать подозрений правоохранительных органов.

Опасаясь того, что Фрэнк Робертс, почувствовав интерес полиции к своей персоне, может скрыться, окружной прокурор выписал ордера на его арест и обыск жилища. 5 июля 1912 г. городская полиция официально объявила об аресте Робертса по подозрению в причастности к убийству в Виллиске в ночь на 10 июня.

Однако, как быстро выяснилось, и эта ниточка никуда не вела: подозреваемый сообщил, что в начале июня уезжал к родственникам в город Клэринда, штат Айова, где и находился в момент совершения преступления в Виллиске. Последующая проверка показала, что Робертс не лжёт, его alibi было подтверждено многочисленными свидетелями, а все разговоры об убийстве семьи Мур объяснялись лишь впечатлительностью и непосредственностью молодого человека. В конечном итоге все подозрения с Фрэнка Робертса были сняты.

К концу первого месяца с момента массового убийства в Виллиске, следствие в своём активе не имело ничего — ни мотива, ни подозреваемого. Строго говоря, следствие даже не имело ясного представления о том сколько человек и в какой последовательности совершали это убийство.

К моменту окончания работы коронерского жюри в Виллиске, т. е. к 18 июня 1912 г., в этом небольшом городке собралась довольно большая группа полицейских, частных детективов и криминальных репортёров не только из разных округов Айовы, но и других штатов. Часть из них была командирована в Виллиску, другие прибыли самостоятельно, рассчитывая сделать на расследовании сенсационного преступления имя и репутацию. Все эти люди активно вели расследование, независимое от официального и в значительной степени его дополнявшее.

Члены разношёрстной группы добровольных помощников не придерживались какой-то определённой версии, можно сказать, что у каждого имелось своё представление о том, что же именно и почему случилось с семьёй Мур и её гостями. Но все участники этой неформальной «группы поддержки» были увлечены розыском и искренне старались помочь правосудию. Состав и численность этой неформальной розыскной группы не были постоянны — кто-то уезжал, бросив дело, другие, наоборот, приезжали в Виллиску и подключались к расследованию.

Общее число самодеятельных помощников никогда не превышало 25 человек, двое из которых — детектив Томас О'Лири, приехавший из Канзас-сити, и Ллойд Лонгнекер, из Омахи — с самого начала придерживались точки зрения, отличавшейся от официальной. Оба исходили из того, что столь сложное по реализации преступление не мог совершить обычный сумасшедший или мстящий Джозии Муру негодяй.

Человек, в ночь на 10 июня взявший в руки топор, совершил практически идеальное убийство, умудрившись почти никого не разбудить [в лучшем случае, что-то неладное почувствовали Джозия Мур, попытавшийся встать с кровати, и Лина Стиллинджер, успевшая прикрыть голову рукой и получившая рану предплечья]. Сложное, растянутое по месту и времени преступление, требовавшее предварительного планирования и неумолимой чёткости реализации, убийца умудрился совершить без каких-либо явных ошибок. Он не оставил следов, а если и оставил, то успешно уничтожил. Это могло означать, что убийца был мастером своего дела. Как ни кощунственно звучит это словосочетание, применительно к убийству, оно очень точно передаёт суть того феномена, что наблюдается в массовом убийстве в Виллиске. Преступник умел обращаться с топором, был свиреп, неумолим и безжалостен. И этот человек уже убивал прежде. О'Лири и Лонгнекер фактически сформулировали концепцию «серийного убийцы», правда, не использовав это словосочетание [оно появилось спустя более шести десятилетий].

Оба детектива считали, что в Виллиске орудовал преступник, убивавший прежде в сходной манере, и если правильно определить где и когда такие нападения происходили, то это существенно поможет изобличению негодяя.

О «Лири и Лонгнекер были осведомлены об убийствах 1911 г., описанных в части V настоящей книги. Напомним, что последнее преступление в том году произошло в ночь с 15 на 16 октября в городе Эллсворт, штат Канзас. После этого преступник «взял паузу» продолжительностью в 7,5 месяцев и совершил следующее нападение 5 июня 1912 г. в г. Паола, всё в том же Канзасе. Хотя расстояние между Эллсвортом и Паолой было довольно велико — 300 км. по прямой — детективы посчитали, что привязка убийцы к Канзасу не случайна. По их мнению «Убийца топором» жил в этом штате, здесь он годом ранее прервал свою «убийственную гастроль», чтобы перезимовать у себя дома либо у родственников, а с приходом лета продолжил убивать.

Здесь мы не станем обсуждать насколько достоверна была версия детективов — на самом деле, не очень достоверна! — нам важно показать ход их рассуждений. Лонгнекер и О'Лири решили, что расследование убийства в Виллиске следует начинать вовсе не с Виллиски и даже не с Паолы, а именно с событий предшествующего года, если точнее, с последнего убийства в том году [речь идёт об убийстве семьи Шоумен в Эллсворте].

Нельзя не отметить того, что несмотря на ряд спорных и даже явно ошибочных умозаключений, ход рассуждений детективов был прав в главном: массовое убийство в Виллиске — это не отдельный криминальный эксцесс, это лишь очередное звено в длинной цепи подобных преступлений. Следует отдать должное детективам — они увидели то, чего не захотели увидеть айовские «законники», проводившие официальное расследование убийства семьи Мур и сестёр Стиллинджер.

В июле 1912 г. Ллойд Лонгнекер и Том О'Лири приехали в Эллсворт и стали собирать информацию о массовом убийстве, произошедшем там в октябре 1911 г. [как понимают читатели, тайна гибели семьи Шоумен в составе 5 человек всё ещё оставалась нераскрытой]. Детективы добросовестнейшим образом опросили соседей убитой семьи Шоумен, родственников погибших, владельцев гостиниц и должностных лиц, занятых расследованием.

Особое внимание Лонгнекер и О'Лири обратили на анонимное письмо, полученное в октябре 1911 г. маршалом местного суда Мерритом. Из довольно бессвязного текста можно было заключить, что преступление в Эллсворте совершено с использованием топора, причём виновником является некий неназванный автором житель города Линкольн в штате Небраска. Аноним советовал проверить всех выходцев из этого штата, проживавших в Эллсворте, и снисходительно обещал написать об убийце побольше, если сделанной подсказки окажется недостаточно.

Статья из февральского 1913 г. номера газеты «The Bemidji daily pioneer» с рассказом о том, что частный детектив Томас О'Лири прибыл в город Моберли, штат Миссури, дабы принять участие в расследовании двойного убийства с использованием топора и проверить подозреваемого в его совершении на возможную причастность к массовому убийству в Виллиске. Об этом преступление, результатах его расследования и личности осужденного будет сказано особо в последней главе настоящей книги.

Письмо это могло бы показаться обычными графоманскими потугами придурка, впечатлившегося газетными репортажами о массовом убийстве, если бы не одно необычное обстоятельство. Судя по штемпелю, это анонимное послание было отправлено из города Денвер, в штате Колорадо 16 октября 11:30! Другими словами, его опустили в почтовый ящик ещё до того, как в доме Шоуменов были обнаружены трупы (напомним, это произошло после 17 часов 16 октября). Письмо было опущено чуть менее, чем в 600 км. от места массового убийства. Странная осведомлённость анонимного автора о деталях ещё никому неизвестного преступления наводила на мысль, что писавший как раз и является преступником.

Предположение, согласитесь, логичное и непротиворечащее известным фактам. Если убийство семьи Шоумен было осуществлено в первой половине ночи, то преступник располагал примерно 10 часами для того, чтобы добраться до Денвера в Колорадо и оттуда отправить письмо. Многие преступники (и просто деклассированные элементы) катались тогда по железным дорогам США в товарных составах — скорости их движения были сравнительно невысоки и при известном навыке запрыгнуть на подножку и соскочить обратно никаких затруднений для спортивного мужчины не составляло[4].

Если предположить, что автором анонимного письма судебному маршалу действительно являлся убийца, то его намёк на виновность некоего жителя Линкольна следовало расценивать как попытку навести следствие на ложный след. Тем более, что письмо было послано из штата Колорадо, того самого, в котором также имело место весьма схожее массовое убийство с использованием топора.

В июне 1912 г., спустя две недели после массового убийства в Виллиске, губернатор штата Айова объявил о выплате денежного вознаграждения любому, кто сообщит сведения, способствующие раскрытию этого преступления. Величина вознаграждения должна была составить 500 $ — эта сумма сама по себе была немаленькой, но она никак не соответствовала ценности той информации, в оплату которой предназначалась. Принимая во внимание особую тяжесть и изуверский характер преступления в Виллиске, а также общественную опасность, которую представлял убийца, человек, располагающий ценной для расследования информацией, был вправе рассчитывать на значительно большее вознаграждение.

Многие жители округа Монтгомери восприняли «губернаторское вознаграждение» как насмешку, газеты открыто критиковали власти штата за лицемерие и скаредность, а потому через некоторое время сумма вознаграждения была увеличена до 2 тыс.$.

Газетное уведомление о выплате вознаграждения в размере 2 тыс.$ за содействие аресту и осуждению убийцы или убийц семьи Мур и сестёр Стиллинджер.

Поднятая газетами шумиха способствовала стихийному зарождению движения по сбору добровольных пожертвований для выплаты денежной премии достойной величины. Эта народная инициатива получила большой размах, не в последнюю очередь по причине активного участия в сборе средств различных церковных общин как на территории округа Монтгомери, так и в других районах штата Айова. В течение нескольких месяцев оказалась собрана сумма в несколько раз превышающая ту, что выделил губернатор. На протяжении ряда лет деньги хранились на банковском счету, а в последующем они пошли на установку памятников на могилах семьи Мур и сестёр Стиллинджер, фотографии которых воспроизведены в этой главе выше.

После первоначальной лихорадочной активности расследование массового убийства в Виллиске со временем приняло более спокойный и упорядоченный характер. Методично проводился сбор сведений среди родственников погибших, горожан, в уголовной среде по всему штату, отрабатывались все мыслимые и немыслимые зацепки.

В октябре 1912 г. шерифу округа стало известно о конфликте между убитым Джозией Муром и местным фермером Лью Ван Олстайном (Lew Van Alstine), имевшем место незадолго до июньской трагедии. Об этом инциденте мало кто знал, именно поэтому Олстайн не привлёк к себе внимания на первом этапе расследования.

Почти два месяца за Олстайном велось скрытое наблюдение, а члены упомянутой выше неофициальной «группы содействия», по просьбе шерифа несколько раз пытались подпоить подозреваемого, дабы вывести его на откровенный разговор и подтолкнуть к признанию. Никаких улик против фермера не имелось и в другой обстановке его, скорее всего, оставили бы в покое, но в сложившейся ситуации следствие просто не имело другого подозреваемого. Кроме того, Олстайн отчасти сам спровоцировал собственный арест, не очень лестно отозвавшись о Джозии Муре в присутствии нескольких свидетелей.

В общем, 28 декабря 1912 г. фермера арестовали, а на его ферме провели обыск. Трудно сказать, что доблестные правоохранители рассчитывали там отыскать — ведь они не знали толком, что именно пропало с места преступления в доме семьи Мур. Скорее всего, обыск проводился наобум, в надежде найти такую убийственную улику, которая скажет сама за себя. Однако никаких «убийственных улик» найдено не было, все предметы со следами крови (сапоги, фартук, рукавицы, несколько рубашек) вполне соответствовали обстановке, в которой их нашли и ни в чём владельца не изобличали.

Жена арестованного заявила, что готова поклясться на Библии, что её муж в ночь убийства в доме семьи Мур всё время оставался на ферме. Правда, такой клятвы от неё никто не потребовал, поскольку жена изначально воспринималась следствием как заинтересованное лицо. Допрос её был проведён весьма формально, видимо, ни шериф, ни окружной прокурор на него особых надежд не возлагали.

Арест Лью Ван Олстайна наделал большой переполох. Лью был хорошо известен местным жителям, имел безупречную репутацию и из всех подозреваемых, о которых подробно рассказывали газеты, он менее всего подходил на роль безжалостного убийцы. В защиту Олстайна поднялось общественное мнение, видимо, многие члены местной общины увидели на месте арестанта самих себя. Лью стойко держался на допросах, не позволяя сбить себя с толку и запутать, и в конечном итоге следователям пришлось отступить от парня с характером. После недельного пребывания в камере и нескольких изматывающих допросов Олстайн был выпущен, у него были все основания считать себя триумфатором.

А следствие по прошествии полугода вновь вернулось к тому, с чего начинало — ни подозреваемых, ни свидетелей, ни понятного мотива, ни даже ясного понимания картины событий на месте преступления.

В принципе, предположение о существовании бродячего серийного убийцы-дестройера [от анг. «destroyer» — «разрушитель», т. е. такого убийцы, который не осуществляет с жертвой полового акта или манипуляций сексуального характера, а лишь мучает и убивает её] в головах сотрудников правоохранительных органов тех лет вполне укладывалось. Не следует недооценивать «законников» той поры и считать их совсем уж малоумными и безграмотными — подобный взгляд неверен. В начале XX века всем уже были известны классические примеры убийц-дестройеров — Джек-Потрошитель и Жан Батист Тропман [сейчас мы в этот список безоговорочно добавляем Андрея Чикатило]. Эти преступники не просто убивали свои жертвы без осуществления полового акта до-, во время или после нападения, но и крайне жестко и изощрённо разрушали тела. При этом разрушение тел производилось не с целью сокрытия следов преступления, а являлось самоцелью посягательства. Но работники правоохранительных той поры не понимали, что побуждает внешне вполне разумного и адекватного человека неоднократно совершать столь необычные и кажущиеся бессмысленными преступления. Соответственно, не было понимания того, как подобных убийц следует искать.

С точки зрения современных представлений об этом феномене, считается, что убийцей такого сорта (серийным либо массовым — неважно) становится человек, неспособный к нормальному половому акту в силу психоэмоциональных или физических ограничений (импотенции, нечёткой сексуальной самоидентификации, ранения половых органов, хирургической операции и пр.). Сексуальная энергия, выходу которой такие люди не могут придать общественно-приемлемую форму, рождает агрессию, проявляющуюся в виде крайнего ожесточения, необъяснимого в глазах окружающих.

Когда эта агрессия направлена на её носителя — человек кончает жизнь самоубийством, причём в крайне изуверской форме, причиняя самому себе чудовищные повреждения. В истории судебной медицины описаны случаи суицидов, во время которых самоубийца наносил самому себе несколько сотен (!) порезов разной глубины, буквально не оставляя на теле живого места.

Если же упомянутая неконтролируемая агрессия проецируется на окружающих, то носитель такого неуправляемого гнева вполне может стать на путь убийств. Чикатило, например, задолго до начала убийств, прекратил половую жизнь с женой ввиду неспособности осуществить полноценный половой акт. И хотя он имел любовницу, коитус с последней он также осуществить не мог и в сексуальных играх добровольно принимал на себя роль унижаемого раба. Может показаться удивительным и нелогичным, но даже будучи импотентом, он потребовал от любовницы, чтобы та вовлекла в их извращённые сексуальные игры свою 14-летнюю дочь. Любовница согласилась, сознавая, что девственности её дочери ничего не угрожает (о психологическом аспекте растления мать не думала). Для полной ханжества советской эпохи подобные взаимоотношения любовников выходили за рамки не только приемлемого поведения, но и вообще вообразимого.

Ни одна из более чем полусотни жертв Чикатило не подверглась сексуальному насилию — всё, что мог себе позволить убийца — это мастурбация над трупом (и то, далеко не всегда заканчивавшуюся эякуляцией). Что-то подобное можно видеть и в случае Жана Батиста Тропмана, массового убийцы, прославившегося на всю Европу в последней трети XIX-го столетия, изуверски забившего горняцким заступом мать с пятью детишками, а перед тем отравившим их мужа и отца. Формальным мотивом страшного преступления, совершённого Тропманом, явилось желание убийцы завладеть имуществом жертв, но на самом деле его случай отнюдь не так прост.

Тропман был молод, производил впечатление разумного и вполне адекватного молодого человека, но он определённо имел серьёзные психосексуальные проблемы, в чём-то аналогичные тем, что мы видим у Чикатило. Регулярно насилуемый рабочими на фабрике, куда его устроили работать в 14-летнем возрасте, Жан с течением времени до такой степени свыкся с отведённой ему ролью пассивного гомосексуалиста, что даже никогда не пытался ухаживать за женщинами (которые, кстати, находили его весьма привлекательным и романтичным молодым человеком; после ареста Тропмана дамы всех возрастов буквально ломились в тюрьму, добиваясь свидания с ним).

Убийц-«дестройеров» ни в коем случае нельзя считать душевнобольными — это однозначно не сумасшедшие [ни в бытовом, ни в узко медицинском значении этого понятия]. Но в начале XX столетия эта аксиома была совершенно непонятна «законникам», а потому они затрачивали много времени и сил на совершенно бесплодную проверку всех известных местным жителям сумасшедших и поиск новых лиц этой категории. Эта работа — бессмысленная по большому счёту — уводила розыск в сторону, побуждая правоохранительные органы тратить впустую весьма ограниченные ресурсы.

Расследование массового убийства в Виллиске к осени 1912 г. практически остановилось, по крайней мере так мог решить посторонний наблюдатель, не знакомый с закулисьем. Но это была иллюзия. На самом деле, большая группа «добровольных помощников» тщательнейшим образом собирала и анализировала любую информацию, способную пролить свет на таинственное массовое убийство в Виллиске. Эта невидимая постороннему работа не прекращалась ни на один день. Тайна манила, обещая разгадавшему, неслыханный успех и прежде всего — всеобщую знаменитость, из которой в Америке вырастают и деловая репутация, и денежный доход.

Поэтому число желающих попробовать себя в роли Шерлока Холмса не уменьшалось, а скорее только росло. На первую годовщину страшного убийства семьи Мур и сестёр Стиллинджер в Виллиску съехались репортёры десятков газет, городок был наводнён толпами зевак со всего Среднего Запада США. Преступление в Виллиске перерастало само себя, превращаясь в некое знаковое событие.

За четверть века до этого зверства Джека-Потрошителя в лондонском районе Уайтчепел зримо продемонстрировали всему миру приход нового типа преступника. Теперь же, на заре XX-го столетия новый, доселе невиданный, тип изувера с топором в руках будоражил общественное сознание и занимал умы граждан самой демократической страны мира намного сильнее образа своего лондонского предтечи.

В это время — то есть спустя год после трагедии в Виллиске — расследованием начал активно заниматься Джеймс Ньютон Уилкерсон (James Newton Wilkerson), один из нескольких сотен детективов широко известного к тому времени детективного агентства Уильяма Барнса («William J. Burns National Detective Agency»). Всего тремя годами ранее Барнс убедил американскую Ассоциацию банкиров, объединявшую в своих рядах более 12 тыс. частных банков по всей стране, отказаться от услуг детективного агентства Пинкертона, и теперь его структура располагала, пожалуй, мощнейшим в США составом детективов, имеющих опыт оперативно-следственной работы. Агентство Барнса потащило на своих плечах весь комплекс оперативного сопровождения многочисленных расследований по самым разнообразным преступлениям в финансовой сфере — от подделок платёжных и дорожных чеков, денежных знаков, всевозможных ценных бумаг на предъявителя, до мошенничеств с завещаниями, страховками, закладными и дарственными.

Уилкерсон специализировался на расследовании страховых мошенничеств, связанных с поджогом имущества. Такой вот детектив-пожарник, подозревающий в каждом наследнике поджигателя и в каждом правопреемнике — получателя коммерческой выгоды. Хотя Джеймс Ньютон Уилкерсон и не был создателем «теории заговора», якобы существовавшего против семьи Джозии Мура, но волею судьбы он явился самым горячим её сторонником. Благодаря стараниям пожарного детектива эта теория обросла «мясом», необыкновенными деталями и обрела сбивающую с толку достоверность. Благодаря всему этому фамилия Уилкерсона ныне совершенно неотделима от расследования массового убийства в Виллиске и рассказу о работе этого детектива нам, безусловно, придётся отвести подобающее место.

Уилкерсон, судя по всему, был человеком чрезвычайно прагматичным, а потому стал разбираться в таинственном массовом убийстве, что называется, с азов. Собаки-следопыты, как помнит внимательный читатель, приводили во время своих забегов в разные места — один раз на берег реки Нодавэй, а в другой — к дому сенатора Джонса. Эта разность результатов расценивалась официальным следствием как признак ошибки либо собак, либо кинологов, неправильно толковавших поведение животных и выбиравших неверный путь движения. Уилкерсон взглянул на проблему, что называется, от обратного — он посчитал, что собаки вовсе не ошибались, а разное направление их движения обосновано вполне материальной причиной. Убийц было двое или, по крайней мере, два преступника входили дом [убивать мог один из них], а после совершения преступления эти люди двигались в разных направлениях — один уходил к реке и далее уплывал на заранее заготовленной лодке, а второй… второй отправлялся в дом сенатора Фрэнка Джонса!

Помните шутку Николая Задорнова про «большую энергию без вектора»? Трудно отделаться от ощущения, что сатирик имел в виду именно детектива Джеймса Уилкерсона. Последний своими настойчивыми розысками вдохнул в расследование убийства в Виллиске новую жизнь. Он сумел собрать массу любопытнейших сведений как о погибших, так и их окружении, правда, большой вопрос заключается в том, какое отношение собранная информация имела к преступлению?

Продолжая рассуждать в этом направлении дальше, Уилкерсон задался вопросом: на чём основана всеобщая убеждённость в том, будто убитый Джозия Мур «крутил роман» с Доной Джонс, женой сына сенатора? Нет ли в этом обычной предубеждённости и банальной зависти? Другими словами, не имеет ли следствие здесь дело с обычной городской легендой, не подкрепляемой фактами? Джеймс проявил недюжинную настойчивость и изворотливость ума и сумел-таки добраться до первоисточника этой сплетни, вернее, первоисточников.

Детектив выяснил, что телефонные разговоры Доны Джонс подслушивали девушки, работавшие операторами на коммутаторе местной телефонной станции. Уилкерсон не только получил подтверждение тому факту, что Дона Джонс поддерживала интимные отношения с погибшим Джозией Муром, но и узнал имена других любовников этой дамочки. Так что рассказы о походах Доны Джонс «налево» вовсе не являлись досужими выдумками местных жителей, жена Альберта Джонса и в самом деле позволяла себе лечь в постель со всяким более или менее импозантным мужчиной.

Это была исключительно ценная информация, позволявшая по-новому оценить всеобщую убеждённость в причастности сенатора Джонса к убийству. Теперь уже можно было говорить о существовании доказанного мотива.

Приободрённый достигнутым результатом Уилкерсон направил все усилия на розыск свидетелей. Он и сам толком не знал, «свидетелей чего» ищет, но опыт подсказывал ему, что в столь маленькой общине, каковую составляли жители Виллиски и ближайших к городу окрестностей, неизбежно должны быть люди, которые видели или слышали нечто важное для расследования. В этих розысках детективу помогал репортёр газеты «Канзас-сити пост» Джек Бойл, ещё один неугомонный член «добровольной группы поддержки», наблюдавший за официальным и неофициальными расследованиями практически с первых дней.

Тандем Уилкерсон и Бойл являл собой настоящий кумулятивный снаряд большой пробивной силы — за этими людьми стояли не только жизненный опыт и личная смелость, но и большие деньги и влиятельные организации. Кроме того, вполне возможно, что эта парочка заручилась поддержкой некоей политической силы, находившейся в антагонизме к сенатору Джонсу, уж больно ретиво и отважно Уилкерсон и Бойл взялись за дело. Надо сказать, успех им сопутствовал. Да ещё какой!

Парочка методично опрашивала соседей семьи Мур по 2-й стрит и никак не могла миновать уже упоминавшегося в настоящем очерке Эдварда Лэндерса. Это тот самый свидетель, который давал показания коронерскому жюри о двух подозрительных бродягах, слонявшихся по району и заходивших в дома в поисках подработки как раз накануне преступления. Всё тот же Лэндерс рассказывал о детских криках в ночи, которые, к сожалению, никто, кроме него, не слышал.

Уилкерсон, встретившись с Лэндерсом, обрёл в лице последнего по-настоящему благодатного свидетеля. Оказалось, что вечером 9 июня 1912 г., т. е. за несколько часов до предполагаемого времени убийства семьи Мур и её гостей, Эдвард Лэндерс видел человека, направлявшегося к дверям дома № 508 по 2-й стрит! Того самого, в котором через несколько часов суждено будет разыграться кошмарной трагедии. Что интересно, свидетель не просто разглядел этого человека, он его узнал! Это был… Альберт Джонс, сын сенатора Фрэнка Джонса, муж Доны, любовницы Джозии Мура. Альберт появился возле дома соперника в районе 20 часов, т. е. тогда, когда там никого не было — все члены семьи и их гости находились в церкви на празднике.

Трудно сказать, о чём именно подумал Джеймс Уилкерсон, впервые услыхав этот потрясающий рассказ. О подобном свидетельстве можно было только мечтать, если б не одна закавыка — Эдвард Лэндерс отчего-то не вспоминал о появлении Альберта Джонса на пороге пустого дома в время дачи показаний коронерскому жюри под присягой годом ранее. Да и шерифу во время допроса Лэндерс ничего про сына сенатора не рассказывал! Как объяснить столь удивительное улучшение памяти свидетеля по прошествии четырнадцати месяцев?!

Тем не менее, повествование Эдварда Лэндерса укрепило уверенность Уилкерсона и Бойла в том, что выбранное ими направление розысков является верным. Позитивные новости не замедлили появиться в течение следующего месяца. Новым свидетелем, давшим сенсационные показания, оказалась Элис Уиллард (Alice Willard), соседка семьи Мур, проживавшая в 1912 г. на той же самой 2-й стрит буквально в одном квартале к югу от злосчастного дома № 508.

Рассказ этой женщины потрясал воображение как хороший детективный роман, вкратце его фабула сводилась к следующему: утром 8 июня 1912 г. она видела двух незнакомцев, подошедших к дому Джозии Мура и как будто рассматривавших двери и окна. Закончив осмотр, они сели в автомашину и поехали по улице в южном направлении, как раз в сторону свидетельницы. Незнакомцы и Элис внимательно поглядели друг на друга и взгляд мужчин напугал женщину. В ночь с 8 на 9 июня Элис Уиллард гуляла по улице с разъездным торговцем Эдвардом МакКрэ (McCrae) и увидела как к дому Мур приблизились три мужских фигуры. Мужчины двигались с юга на север, а с запада к ним подошли ещё двое мужчин. Вся эта странная компания сошлась позади дома Мур на некотором от него удалении; в этой группе Элис опознала тех самых двух мужчин, которые утром осматривали двери и окна дома Джозии Мура. Поскольку поведение мужчин выглядело подозрительным и даже пугающим, Элис и её спутник опустились на землю в густой тени сливы, росшей неподалёку. Они не могли слышать разговора мужчин, но одна фраза до них всё же долетела: «Получите первым Джои, а с остальными будет проще» (дословно: «Get Joe first and the rest will be easy»). Сказанное можно было истолковать в том смысле, что сначала надо было убить некоего «Джои», а убийство остальных проблемы не составит.

Лишь 10 июня, когда стало известно о гибели семьи Мур и двух сестёр Стиллинджер, Элис поняла о чём именно говорили мужчины. Разумеется, Уилкерсона и Бойла интересовал вопрос, опознала ли свидетельница кого-либо из подозрительных мужчин? И оказалось, что опознала! Два человека, подошедшие с запада оказались ей хорошо знакомы — это были… Альберт Джонс, сын сенатора Фрэнка Джонса, и Берт МакКол (Bert McCaull), хозяин бассейна в Виллиска. Поговаривали, что деньги на постройку бассейна и «раскрутку» всего предприятия дал МакКолу сенатор Джонс, так что первый был предан последнему, что называется, до кончика ногтей. Его участие в преступном предприятии с целью помочь своему благодетелю представлялось вполне оправданным.

Разумеется, у любого следователя или члена жюри присяжных, которым пришлось бы давать показания Элис Уиллард, родился бы вполне оправданный вопрос: отчего это свидетельница не сообщила о подозрительной случае ещё летом 1912 г., когда люди шерифа и окружного прокурора едва ли не поголовно опрашивали жителей Виллиски? Почему это Элис решила рассказать об увиденном спустя более года с момента описываемых ею событий?

У Элис было тому шикарное объяснение, которое лишь укрепляло её позицию как потенциального свидетеля в суде. Дело в том, что летом 1912 г. Элис была замужем и никак не могла сознаться в том, что отправилась в ночную пору на любовное свидание с каким-то совершенно случайным мужчиной, с которым познакомилась всего лишь несколько часов назад. Но по прошествии года её жизненная ситуация изменилась радикальным образом — Элис рассталась с мужем и уехала жить к своему отцу. Развод сделал её свободной, развязал язык и она была теперь вольна делать любые признания, тем более сенсационные, ведь за такие признания газеты платят очень приличные деньги! Да и не только газеты [можно вспомнить про учрежденный губернатором фонд с весьма значительными пожертвованиями правительства штата и его жителей]…

Можно не сомневаться, что Элис Уиллард была в курсе всех городских сплетен и прекрасно знала о романе убитого Джозии Мура с Доной Джонс, а посему никаких сомнений в причастности мужа-рогоносца к расправе над любовником жены не испытывала. Сколь достоверно звучал её рассказ о ночной встрече пятерых злоумышленников возле доме намеченной жертвы мы предоставим судить читателям самостоятельно, но нельзя не отметить того, что сцена эта в изложении свидетельницы выглядела на редкость по-книжному. Строго говоря, рассказ Элис неплохо было бы подкрепить соответствующим заявлением её спутника, в конце-концов, той ночью Уиллард не одна залегла под сливовым деревом, но… к счастью или несчастью самодеятельных сыщиков оказалось, что МакКрэ никому ничего сказать уже не сможет. Несколькими месяцами ранее молодой любовник Элис Уиллард утонул в результате несчастного случая. С одной стороны, это была не очень хорошая новость, потому что теперь МакКрэ не мог подтвердить слова своей любовницы, но с другой — эта новость была не совсем плоха, ведь теперь он не мог её опровергнуть!

Уилкерсон и Бойл продолжали свой незаметный терпеливый розыск. Все подозрения в адрес семьи сенатора Джонса не имели особого смысла без ключевого звена преступного сговора — убийцы. Нужен был убийца, который согласился бы признаться в сговоре с сенатором или его сыном. Ведь мало задумать преступление с целью отмщения, надо отыскать изувера, согласного выполнить столь грязную работу, как убийство с использованием топора целой семьи!

В этом вопросе у самодеятельных детективов возник определённый кризис — они просто не могли найти преступника, на которого можно было «повесить» столь специфическое по своему исполнению массовое убийство. Все преступления с использованием топора, о которых рассказывалось в этой книге, оставались ко второй половине 1913 г. нераскрыты, а стало быть, все добытые от Эда Лэндерса и Элис Уиллард ценные показания повисали в воздухе — их невозможно было предъявить суду.

Целый год — вплоть до лета 1914 г. — дуэт пожарного детектива Джеймса Уилкерсона и талантливого журналиста Джека Бойла работал «вхолостую», прожигая деньги работодателей и не приводя к какому-либо практическому результату. Но 5 июля 1914 г. всё изменилось и Судьба улыбнулась-таки самодеятельным следователям своей щербатой кривой улыбкой.

В тот день в небольшом городке Блю-Айленд (Blue Island), южном пригороде Чикаго, в штате Иллинойс, были зарублены топором сразу четыре человека — владелец дома 66-летний Якоб Мислич (Jacob Mislich), его 55-летняя жена, дочь Марта Мэнсфилд (Martha Mansfield), 21 года и её 7-месячная дочурка, внучка Якоба. Ранее Марта была замужем за Уилльямом Мэнсфилдом, но брак распался ещё до рождения дочери.

Плохие отношения Марты с бывшим мужем моментально вызвали подозрения в адрес последнего, впрочем, он и без того имел репутацию хуже некуда. Этот человек являл собою замечательный образчик психопата, абсолютно деструктивной личности, разрушающей всё вокруг себя[5].

Мэнсфилд считал, что мир к нему несправедлив и мечтал о лучшей доле, однако ничего не предпринимал, чтобы добиться этой самой «лучшей доли».

Уилльям Мэнсфилд, он же «Блэки» Мэнсфилд собственной персоной. Нельзя не отметить явного сходства между рисунком и фотопортретом.

Он никогда нигде не работал подолгу, возводя свою лень в некий высший принцип бытия, утверждая, что просто не может найти «занятие по характеру». Не лишённый определённой харизмы, имея хорошо подвешенный язык, он мог понравиться малознакомым людям и даже произвести впечатление, но хорошее впечатление всегда разбивалось в прах поступками, которые совершал этот человек. Свою беременную жену он заставлял заниматься проституцией и постоянно избивал — одно это заставит нормального мужчину презирать такого человека.

Мэнсфилд вообще был склонен к насилию и слыл за опасного парня, он имел неоднократные приводы в полицию за скандалы и драки в общественных местах, был судим — опять же! — за драку в баре. Уличная кличка — Блэки (Blackie) — закрепившаяся за Мэнсфилдом с юношеских лет, стала его вторым именем. Уилльям безудержно пил и употреблял любые наркотики, любую дурь, способную вызвать вылет рассудка.

Может показаться удивительным, но этот человек произвёл определённое впечатление на Джека Бойла и впоследствии журналист написал три детективных романа про уголовника по кличке «Блэки из Бостона» («Boston Blackie»), прототипом героя которых явно послужил Мэнсфилд[6]. В общем, если характеризовать «Блэки» Мэнсфилда совсем коротко, можно сказать, что это был симпатичный подонок.

Впрочем, тут мы сильно забегаем вперёд, поскольку свои романы Бойл напишет несколько позже — в 1916 г. и в последующие годы — так то нам следует вернуться к голой фабуле повествования, не отвлекаясь на разного рода литературные детали.

Жена вечно укуренного или пьяного «Блэки», замученная бесконечными придирками, оскорблениями и избиениями неадекватного мужа, бежала в конце 1913 г. к родителям и погибла вместе с ними и малышкой-дочкой 5 июля следующего года. Полиция, понятное дело, желала допросить Уилльяма Мэнсфилда, но его нигде не удавалось отыскать.

Сразу внесём ясность, дабы не путать читателя — массовое убийство в Блю-Айленд, судя по всему, не связано с «Американским Убийцей топором». В последней главе этой части [и книги] мы подробнее остановимся на деталях этого преступления и результатах расследования — дело это представляется довольно ясным, причём сами «законники» от подозрений в отношении Уилльяма Мэнсфилда отказались довольно быстро, буквально в течение первой недели. Поэтому сейчас мы не станем углубляться в события, связанные с расправой над семьёй Мислич, а коснёмся действий Бойла и Уилкерсона.

Трилогия про «блатаря» «Блэки» из Бостона в одном издании 1922 г. Автор — Джек Бойл. По сюжету трилогии был впоследствии снят немой кинофильм, в реалиях того времени — настоящий триллер.

Парочка самодеятельных «помощников полиции» немедленно примчались в Блю-Айленд, чтобы наблюдать за ходом расследования. Они не сомневались в том, что кто бы ни убивал Мислича и его родственников — этот человек связан неким образом с убийством в Виллиске. Надежда на скорый успех подогревалась тем, что некоторые жители Виллиски припомнили, что Мэнсфилд — или кто-то похожий на него — появлялся в городе летом 1912 г., т. е. примерно в то время, когда погибла семья Мур и сёстры Стиллинджер. Цена таким воспоминаниям [спустя 2 года после происшествия!] весьма невелика, они обоснованно ставятся под сомнение и опровергаются в суде, но подобные пустяки самочинных следователей из Виллиски не смущали.

Ожидание Бойла и Уилкерсона поначалу не оправдалось — «Блэки» Мэнсфилда нигде обнаружить не удавалось. Он не мог не знать о трагической гибели собственных жены и дочери, поскольку все газеты Иллинойса и соседних штатов написали об этом. Но тот факт, что Уилльям не поспешил заявить о себе полиции, а пустился в бега, заставлял думать, что у него есть все основания опасаться встречи в представителями Закона.

Между тем, детективу Уилкерсону удалось отыскать ещё одного примечательного свидетеля, вернее, свидетельницу, давшую показания, наилучшим образом подкреплявшие версию, вынашиваемую добровольными следователями. Речь идёт о Вайне Томпкинс (Vina Tompkins), жене подённого рабочего, волею судьбы оказавшейся осенью 1911 г. в Виллиске. Там её муж работал на мощении 3-й авеню, самой широкой и благоустроенной улицы города, а Вайна проживала в лагере для иногородних рабочих, разбитом строительной компанией на южной окраине города.

Как рассказала женщина Джеймсу Вилкерсону, в один из вечеров она бродила в одиночестве в развалинах старой скотобойни к юго-востоку от города (sic! Нормальное, кстати, занятие для семейной женщины — сходить в одиночку погулять в мрачных октябрьских сумерках на развалины скотобойни. Нет, чтобы отправиться к реке или в лес, там хотя бы можно полюбоваться живописной природой, но автор не может понять, во имя чего одинокой женщине тащиться на развалины скотобойни?!). Ей довелось услышать, как неподалёку от здания встретились трое мужчин, которые после кратких приветствий принялись обсуждать детали какого-то преступления. Какого именно Томпкинс сказать в точности не могла, но по некоторым недомолвкам и характерным фразам женщина догадалась, что речь шла о предстоящем убийстве. По словам свидетельницы, одним из трёх мужчин являлся сенатор Фрэнк Джонс — это была, пожалуй, самая ценная часть её заявления.

Зимой Вайна Томпкинс покинула Виллиску вместе с мужем — чета уехала в Маршаллтаун, где и жила последующие годы. По её словам, подслушанный разговор женщина не связывала с убийством семьи Джозии Мура и сестёр Стиллинджер вплоть до появления Джеймса Уилкерсона. Но после того, как последний пообщался с нею… рассказал про премиальный фонд, учрежденный губернатором… напомнил женщине о её жизненной позиции и гражданском долге… женщина осознала, что должна помочь правосудию!

Проанализировав все собранные данные, Вилкерсон и Бойл решили, что пора нанести удар по сенатору. В выходившей в Канзас-сити газете «Пост» Джек Бойл опубликовал сенсационную статью, в которой открыто обвинил сенатора Фрэнка Джонса в причастности к убийству Джозии Мура и всех людей, оказавшихся в момент совершения этого преступления в доме последнего. По версии автора статьи, сенатор нанял «Блэки» Мэнсфилда для совершения грязной работы, а себе предусмотрительно обеспечил alibi. В качестве мотива организации этого преступления назывались неприязненные личные отношения сенатора с убитым, конкуренция в бизнесе и, наконец, интимные отношения погибшего с членом семьи сенатора. Дона Джонс прямо в статье не упоминалась, так что читателям предстояло самим догадаться о каком члене семьи идёт речь. Также не упоминался ни один из трёх важных свидетелей, обнаруженных к тому времени Бойлом и Уилкерсоном, делался лишь намёк, что таковые свидетели существуют.

Сенатор Фрэнк Джонс. Мы не ошибёмся сильно, если скажем, что сенатор стал ещё одной жертвой трагедии в Виллиске, хотя с его головы не упал ни единый волос. Начиная с 1912 г. в его адрес заявлялись всевозможные подозрения, его семейные дела повсеместно обсуждались и смаковались, политическая карьера полетела под откос, а деловая репутация оказалась полностью уничтожена. При этом мы можем не сомневаться в том, что Джонс в действительности не имел ни малейшего отношения к расправе над Джозией Муром. Вся вина сенатора заключалась лишь в том, что у него были плохие отношения с убитым.

Может показаться удивительным, но огульно обвинённый сенатор довольно долго никак не реагировал на статью Джека Бойла. Скорее всего, он проконсультировался с адвокатами, которые посоветовали дождаться момента, когда обвинители полностью раскроют свои карты. Ведь сказав «а» и прилюдно бросив перчатку влиятельному человеку, им рано или поздно придётся сказать «б», чтобы подкрепить обвинение. Логика в таком поведении определённо была, хотя с обывательской точки зрения молчание сенатора однозначно истолковывалось как неспособность возразить и сказать что-либо в свою защиту.

Кроме того, всё ещё оставался не пойман Уилльям Мэнсфилд, который, должно быть, немало поразился тому, что на него «повесили» массовое убийство двухлетней давности и сговор с человеком, к которому он никогда и близко не приближался.

Правоохранительные органы поначалу также проигнорировали скандальную статью Джека Бойла. Их логика была понятна: все ждали ареста «Блэки» Мэнсфилда — именно тот должен был внести ясность в озвученные обвинения. Между тем, 19 ноября 1914 г. разыскиваемый заявил о себе. С целью ограбления он в дневное время проник в богатый дом, расположенный в городе Аврора, в штате Иллинойс, примерно в 60 км. от Блю-Айленд. Когда хозяйка неожиданно возвратилась, Мэнсфилд набросился на неё с топором в руках и жестоко избил.

Можно сказать, что потерпевшая Дженни Миллер отделалась малой кровью — грабитель ударом обуха сломал ей челюсть и оставил несколько синяков на теле. Возможно, женщину спасло активное сопротивление и крик на всю улицу, кроме того, Мэнсфилд, видимо, был здорово пьян и оказался физически неспособен долго размахивать топором. Он бросился бежать и его рассмотрели несколько свидетелей, без труда опознавшие при предъявлении фотографии.

То, что нападавший пустил в ход топор и, находясь в Иллинойсе, не обратился в полицию из-за гибели жены и дочери, лишь укрепило всеобщую уверенность в том, что именно Мэнсфилд совершил массовое убийство в Блю-Айленд. «Блэки» искали по всему Иллинойсу, но тот, словно бы издеваясь над правоохранительными органами штата, совершил новое преступление в том же самом месте!

Через три месяца он вернулся на место прежнего преступления, видимо, потому, что дом Дженни Миллер, полный антиквариата и мелких безделушек, показался грабителю слишком уж лакомой добычей. Вечером 25 февраля 1915 г. Уилльям Мэнсфилд вновь тайно проник в жилище Миллер и приступил к его обыску. Хозяйка была приглашена на вечеринку, устроенную соседями из соседнего квартала, но на свою беду покинула её очень быстро, сославшись на недомогание. Женщина вернулась домой и вновь столкнулась лицом к лицу с Мэнсфилдом.

На этот раз преступник пустил в ход обрезок газовой трубы, нанеся Дженни несколько десятков ударов по голове и верхней части тела. Открытая травма мозга и острая кровопотеря в течение нескольких минут привели к смерти хозяйки дома. Мэнсфилд снял с обезображенного страшными ударами трупа драгоценности и спешно покинул место преступления, но теперь удача отвернулась от него — как и в предыдущий раз преступник попался на глаза нескольким жителям района, запомнившим странного бродягу.

Дженни Миллер проживала в престижном районе, да и сам город Аврора был в те годы эдаким оазисом среднего класса, так что крупный мужчина мрачного вида в надвинутой на глаза шляпе и потёртом драповом пальто, выделялся на его улицах как тарантул на белой скатерти. Нельзя не удивляться тому, как Мэнсфилду удалось в тот вечер избежать задержания! Тем не менее, это факт — он ускользнул из Авроры и как стало ясно много позже, благополучно уехал из штата.

Убийце хватило ума не обращаться к знакомым, понимая, что те «сольют» его полиции ради любой мало-мальски выгодной сделки, он никому не говорил о своих истинных намерениях и долгое время не сбывал похищенные на месте убийства вещи. Видимо, у Мэнсфилда имелся некоторый запас наличности, так что он мог не прибегать к услугам скупщиков краденого.

Преступник очень удачно оторвался от преследования и фактически начал жизнь «с нуля». Он поездил по стране, присматривая место где можно было бы задержаться, поработал на лесопилке, на железной дороге и в конце-концов остановился в Канзас-сити, почти в 600 км. от Авроры, где устроился на местный консервный завод. Там он начал понемногу распродавать вещи, похищенные в доме Дженни Миллер. И в конечном итоге привлёк к себе внимание Джеймса Уилкерсона.

Да-да, именно частный детектив, а вовсе не государственные службы защиты правопорядка, сумел выйти на след опаснейшего преступника. Уилкерсон получил от владельца ломбарда информацию о человеке, заложившем золотое украшение, похожее на то, что было снято с тела Дженни Миллер. Подпись под закладной оказалась поддельной и была сделана от имени несуществующего человека, владелец же опознал Мэнсфилда по описанию со слов детектива.

Так Уилкерсон в мае 1916 г. узнал, что убийца обретается где-то в окрестностях Канзас-сити. Дальнейший розыск явился делом техники. Детектив обратился к прокурору штата и добился открытия ордера на арест Мэнсфилда.

Надо сказать, что документ этот оказался в высшей степени необычным. Из него следовало, что Мэнсфилд обвинялся в убийстве 5 июня 1912 г. Энн и Роллин Хадсон в Паоле [этому преступлению посвящена предыдущая глава], массовом убийстве 9 июня 1912 г. в Виллиске семьи Мур и сестёр Стиллинджер, массовом убийстве в Блю-Айленд 5 июля 1914 г. своей жены, дочери и супругов Мислич, а также в двух нападениях в Авроре, жертвой которых оба раза являлась Дженни Миллер, убитая в ходе последнего ограбления. Документ этот примечательно неточен, например, в нём неправильно указаны имена и возраст сестёр Стиллинджер, строго говоря, официальный документ обвинял Мэнсфилда в убийстве не существовавших людей. Не совсем понятно, для чего Уилкерсон добился включения в ордер эпизода, связанного с убийством в Паоле в июне 1912 г., и как он вообще планировал доказывать причастность Мэнсфилда к этому преступлению. Никаких объективных данных, никаких свидетельских показаний, связывающих «Блэки» с убийством четы Хадсон, тогда не существовало. Кстати, не появились они и позже.

Джеймс Ньютон Уилкерсон вёл методичный розыск Мэнсфилда независимо от полиции, которая, получив информацию об открытии ордера на арест последнего, также приняла меры по установлению его местонахождения. Удача сопутствовала частному детективу и в июле 1916 г. он произвёл арест «Блэки», после чего сразу же возбудил ходатайство об экстрадиции Мэнсфилда из Канзаса в Айову. Видимо, вопрос этот был решён с Генеральным прокурором штата загодя, потому что нужное Уилкерсону решение было принято в считаные дни.

Такая быстрота работы бюрократической машины сама по себе выглядит довольно подозрительной, но ощущение странности ещё более усилится, если мы вспомним об обвинениях Мэнсфилда в двойном убийстве в Паоле, на территории Канзаса. Теоретически, прокуратура Канзаса не должна была выпускать арестованного из своей юрисдикции, другими словами, Мэнсфилда следовало сначала судить за это двойное убийство, тем более, что и по времени совершения преступление в Паоле являлось более ранним, чем в Виллиске. Тем не менее, окружной прокурор Канзас-сити всего один раз допросил «Блэки» и быстренько передал его в Айову, а если быть совсем точным — прокуратуре округа Монтгомери, в юрисдикции которой находится Виллиска.

Упомянутые детали [странный ордер на арест, стремительная и притом незаконная экстрадиция из Канзаса в Айову] невольно заставляют подозревать, что за всей этой историей стоит некий серьёзный политический заказ, интрига политических противников сенатора Фрэнка Джонса, в интересах которых и действовал детектив Уилкерсон. Уж больно гладко, ловко и быстро проворачивал свои дела последний — в обыденной жизни так не получается.

Как бы там ни было, Джеймс Уилкерсон прибыл в Виллиску в июле 1916 г. как национальный герой, как настоящий триумфатор. Ему, разве что, лаврового венка на голове недоставало: детектива знал в лицо весь город, все спешили засвидетельствовать ему своё почтение и на его стороне совершенно явно были симпатии всего общества. О сенаторе Джонсе говорили с презрением и все ждали, что в ближайшие недели будет собрано Большое Жюри округа, которое, опираясь на признания Мэнсфилда и показания тайных свидетелей, найденных детективом, официально признает сенатора причастным к убийству семьи Мур и сестёр Стиллинджер.

А потому сенатор непременно закончит тюрьмой. И ничто ему не поможет!

В это же самое время в Канзасе произошло в высшей степени неожиданное событие, внешне никак не относящееся ни к Мэнсфилду, ни тем более к убийству в Виллиске, но безусловно, повлиявшее на весь ход связанных с ними событий. Джек Бойл, ближайший соратник Уилкерсона в его независимом расследовании, преуспевающий журналист и писатель, был арестован по обвинению… в изготовлении и сбыте наркотиков.

В этом месте нелишне отметить, что к тому времени в Соединенных Штатах действовало одно из самых строгих анти-наркотических законодательств в мире и эта страна в начале века даже явилась инициатором международных конференций по проблемам, связанным с распространением наркотиков [первая такая конференция прошла в Шанхае, вторая — в Гааге]. В 1909 г. Конгресс принял «Закон о запрете опиума», запрещавший ввоз и использования опия в немедицинских целях, а в декабре 1914 г. был принят т. н. «Закон Гаррисона», названный так по имени его инициатора Френсиса Гаррисона, 41-летнего конгрессмена от штата Нью-Йорк. Этот закон распространял ограничения, связанные с оборотом опия, практически на все, известные к тому времени наркотические средства (единственное, пожалуй, исключение — это героин, который в то время позиционировался его создателем Байером как «анальгетик, не вызывающий привыкания». Вообще, история создания и внедрения в массовый оборот героина является отличным примером научной ошибки, когда достижения науки оборачиваются колоссальным вредом для всего человечества. Такого рода ошибки достойны самого глубокого философского осмысления). «Закон Гаррисона» вступил в силу с 1 марта 1915 г.

Джек Бойл, обвинявший «Блэки» Мэнсфилда в том, что тот является наркоманом-кокаинщиком, сам оказался наркоманом со стажем. Как выяснилось, журналист покупал в больших количествах опий-сырец у китайских поставщиков в Чикаго, и в домашних условиях изготавливал из него очищенный (т. н. экстракционный) опий. Сей продукт он потреблял сам и раздавал (и продавал) довольно широкому кругу лиц, принадлежавших к среднему и высшему классу штата Канзас. В отношении Бойла, безусловно, была проведена серьёзная полицейская операция с хорошей оперативной подготовкой, без которой успех полиции представляется труднообъяснимым. Журналиста «взяли» с поличным — поздним вечером, в момент изготовления зелья, когда сосуд с перегоняемым раствором стоял на печи его кухни.

В целом, русская пословица «попал как петух в ощип» как нельзя лучше подходит к ситуации, в которой совершенно неожиданно для самого себя оказался журналист. Ещё вчера он с упоением травил сенатора и вот сегодня уже ему приходится думать о спасении из тюрьмы собственной шкуры! Воистину, Судьба играет человеком…

Так в одной из газет Среднего Запада летом 1916 г. изображалась сцена подслушивания Вайной Томпкинс разговора «заговорщиков» у развалин скотобойни в октябре 1911 г.

Кто бы ни стоял за этой полицейской операцией — сенатор Джонс, его политические союзники или какие-то иные недоброжелатели Джека Бойла — успех оказался неоспоримым, а компрометация журналиста — 100 %-ой. Арест Бойла и выдвижение против него очень серьёзных обвинений явился для Уилкерсона настоящим ударом ниже пояса, полученным в самый канун слушаний Большого Жюри округа Монтгомери в отношении Уилльяма Мэнсфилда.

Пафосные разоблачения, озвученные Бойлом в его статьях, в глазах общественности немедленно обрели оттенок наркотического бреда, а сама идея «заговора сенатора» стала казаться параноидальным кошмаром. В самом деле, мало ли какой задорной чепухи понапишет обдолбанный нарколыга, пусть он хоть самый талантливый журналист на свете (чем талантливее, тем интереснее напишет, кстати)!

Нетрудно понять с каким настроением члены Большого Жюри округа Монтгомери приступили к своей работе по исследованию доказательств причастности к убийству в Виллиске Уилльяма Мэнсфилда[7]. Заседания Жюри продолжались в период 15–21 июля 1916 г., Жюри работало за закрытыми дверями, без допуска прессы. Выслушав показания свидетелей Уилкерсона, обстоятельно допросив самого Уилльяма Мэнсфилда и приняв во внимание массу разнородной информации, так или иначе связанной с версией о возможной причастности последнего к убийству в Виллиске, Большое Жюри постановило, что все обвинения в адрес Мэнсфилда должны быть отклонены за недоказанностью, а сам подозреваемый — освобождён.

Человек, обвиняемый в многочисленных убийствах на территории трёх штатов, вышел из здания муниципалитета с лучезарной улыбкой на лице и заявил журналистам, что хотел бы отоспаться в кровати с чистым постельным бельём.

Посрамление детектива Уилкерсона оказалось колоссальным. И притом, публичным! Но поражение не заставило его отступиться, а наоборот, подтолкнуло к активным и довольно неожиданным действиям. Детектив объявил, что приглашает жителей Виллиски на общее собрание, дабы рассказать подлинную историю о том, почему Большое Жюри отпустило Мэнсфилда.

Собрание это, с числом участников более тысячи человек, состоялось на большом лугу южнее Виллиски. Дабы возвышаться над морем голов, Джеймс Уилкерсон стал ногами на капот автомашины (в каком-то смысле предвосхитив нетленный образ Ульянова-Ленина на броневике у Финляндского вокзала) и произнёс зажигательную речь про коррупцию в округе Монтгомери. Детектив заявил, что сенатор Джонс скупил на корню членов Большого Жюри и оказывал беспримерное давление на следствие.

Время от времени Уилкерсон извлекал из нагрудного кармана стопку каких-то бумаг и потрясал ею в воздухе, сообщая зрителям, что это документы, способные полностью разоблачить сенатора-убийцу. В общем, театр одного актёра в лице Уилкерсона дал настоящее бесплатное представление, тем более успешное, что собрало оно сплошь благодарных зрителей. Монолог «оратора на капоте» периодически прерывался рёвом негодующей толпы, общее настроение которой в отношении сенатора Джонса было резко негативным. Уилкерсон просил поддержки общественности для ведения дальнейшей борьбы с сенатором, и общественность ему эту поддержку обещала, так что детектив мог быть доволен общим результатом устроенного им митинга.

Шериф округа, однако, не считал, что детектив ведёт себя правильно. Если собирать толпы мужиков, сплошь вооружённых «кольтами», «наганами» и «винчестерами», произносить перед ними провокационные спичи про коррупцию и гнусных народных представителей (избранных, кстати, сугубо демократическим путём), то так недолго докатиться и до жакерии. Или пугачёвщины. Хотя шериф, скорее всего, не знал таких умных слов, он всё же почувствовал напряжённость момента и без промедления вручил Уилкерсону предписание, запрещавшее устраивать общие собрания жителей Виллиски без разрешения муниципалитета как в самом городе, так и за его пределами.

Однако предписание шерифа, по сути своей, кстати, абсолютно правильное, лишь подлило масла в огонь, потому что явилось лишним подкреплением тезиса Уилкерсона о всевластии сенатора Джонса, подкупающего всех чиновников и затыкающего рты всем несогласным. Ощущая за собой всеобщую поддержку жителей города и округа Монтгомери, Уилкерсон решил не отступать и устроил новое шоу под названием «собрание общественности». Поскольку митинг в окрестностях Виллиски грозил детективу немедленным заключением в тюрьму за нарушение официального предписания шерифа, Джеймс Уилкерсон формально обошёл запрет, устроив сборище вдалеке от города.

3 августа 1916 г. огромная колонна грузовых и легковых автомашин, битком набитых людьми, двинулась из окрестностей Виллиски на север, к городу Гранту, миновав который, оказалась в округе Кэсс (Cass). Там предписание шерифа округа Монтгомери формально не действовало и Уилкерсон мог выступать и резвиться перед публикой, имея, как говорится, свободные руки. В новом митинге приняли участие не только жители Виллиски, но и горожане из других населённых пунктов. Как видим, попытка заткнуть рот детективу привела к тому, что его разоблачения разнеслись дальше, чем прежде.

С этим надо было что-то делать, потому что ситуация реально начинала грозить общественному спокойствию и власти вот-вот могли потерять контроль над происходившим. Сенатор Фрэнк Джонс заявил через прессу, что будет добиваться защиты своего честного имени и привлечёт к ответственности любого, распускающего недоказанные сплетни о нём, либо членах его семьи. Угроза была адресована прежде всего газетчикам и возымела определённый эффект, поскольку все прекрасно понимали, что сенатор остаётся невиновным человеком до тех самых пор, пока обратное не будет признано приговором суда.

Тон газетных статей сразу смягчился, все ожидали, каковыми окажутся дальнейшие действия сенатора. Последний же, видимо, руководствовался старинной мудростью, гласившей, что чем талантливее актёр, тем длиннее его паузы. После почти месячного молчания, в сентябре 1916 г., Фрэнк Джонс подал иск, в котором обвинял Джеймса Ньютона Уилкерсона в клевете и требовал от последнего компенсации за моральные страдания и ущерб репутации в сумме 60 тыс.$ — это была колоссальная сумма для того времени, целое состояние. В этой книге мы уже не раз рассматривали вопрос о денежном эквиваленте, позволяющем соотнести стоимость товаров и услуг в ценах начала XX столетия со стоимостью их аналогов [эквивалента] в настоящее время. Если прямолинейно пересчитывать курс американского доллара по стоимости золота, то «нынешний» доллар США дешевле тогдашнего в ~97 раз, если же включить в сравнение другие товарные группы, например, бензин, хлопок, табак, крепкий алкоголь и пр., то показатель этот несколько уменьшится. Но в любом случае, если мы скажем, что курс доллара США в 1912 г. был в 40–45 раз выше курса нынешнего, это будет заявление вполне корректное с точки зрения финансово-экономической. А теперь задумайтесь на секундочку: сенатор Джонс подал иск к физическому лицу на сумму около 2,5 млн. современных долларов! По меркам 1912 г. это было экстраординарное событие!

Величина искового требования сразу показала, что сенатор желает разорить своего противника, уничтожить его на корню, поскольку даже самый успешный частный детектив никак не мог располагать такой суммой. Процесс, на котором рассматривался иск Фрэнка Джонса, по праву стал сенсационным. Он проходил в ноябре-декабре 1916 г. и продлился пять недель.

В отличие от заседаний Большого Жюри в июле 1916 г., детали которых и поныне остаются неизвестны, процесс «Джонс против Уилкерсона» проходил при открытых дверях и огромном стечении народа. Впоследствии многие обвиняли судью Джорджа Рокафэллоу (Rockafellow), председательствовавшего на процессе, в излишнем либерализме и даже мягкости к публике, выражавшей порой свои эмоции довольно шумно и бестактно, но думается, что такой упрёк вряд ли справедлив — судья просто слишком перестарался в демонстрации полной лояльности ко всем участникам процесса. Очевидно, Рокафэллоу хотел избежать любых обвинений в предвзятости и потому бывал слишком терпим к эксцессам в зале.

Особенностью этого суда явилось то, что сенатор Джонс согласился рассматривать обвинения Уилкерсона в свой адрес по существу. На самом деле это было вовсе не обязательно, поскольку с формально-юридической точки зрения он оставался невиновен, пока судебным решением не было признано обратное (а на июльских слушаниях Большого Жюри, как мы помним, Уилкерсон доказать виновность сенатора Джонса не смог). Адвокаты сенатора Джонса могли, что называется, растоптать Уилкерсона просто в силу того, что тот своими голословными оскорбительными утверждениями грубо нарушал фундаментальные юридические принципы — презумпцию невиновности и уважение прав личности. Диффамация [публичная дискредитация] сенатора в данном случае довольно просто доказывалась.

Но сенатор намеренно не пошёл этим простым и очевидным для любого юриста путём, дабы сломить общественное предубеждение против себя и развенчать теорию Уилкерсона на корню. Детективу разрешили говорить всё, что тому заблагорассудится, привлекать для доказательства своих умозаключений любых свидетелей и улики, какие тот сочтёт достойными [разумеется, если они были получены согласно принятой процедуре].

В общем, если Уилкерсону был нужен «звёздный час», то теперь он мог сказать, что таковой пришёл. Он «извлёк из рукава все свои козыри» и мог зайти с «лучшей карты». Эдвард Лэндерс рассказал, что видел Альберта Джонса, сына сенатора, перед домом Джозии Мура за несколько часов до трагических событий — примерно в 20:00–20:15 9 июня 1912 г. Ему вторила жена, которая тоже вспомнила об этом спустя годы. На вопросы судьи: «почему Лэндерс не рассказал об прежде, во время расследования по горячим следам и потом, во время слушаний Большого Жюри?», свидетель ничего вразумительного ответить не смог. Отговорился тем, что посчитал увиденное не имевшим существенного значения.

Прямо скажем, выглядело такое поведение не очень натурально и сказанное звучало не очень достоверно. Ещё больший конфуз вышел с показаниями Элис Уиллард, той самой замечательной дамочкой, что так удачно спряталась со своим впоследствии утонувшим любовником под сливой. Её тогдашний спутник — Эдвард МакКрэ — своевременно покинул этот лучший из миров и потому ни подтвердить, ни опровергнуть слова Элис не мог при всём желании [если быть совсем точным, то история жизни и гибели Маккрэ документального подтверждения так никогда и не нашла — об этом было известно со слов самой Уиллард. Следов этого человека никогда не было найдено, словно бы он никогда и не существовал].

Первоначально Элис утверждала, будто в группе из пятерых злоумышленников, встречу которых ей довелось наблюдать, присутствовал Альберт Джонс, сын сенатора. Долгое время это не вызывало со стороны Уилкерсона никаких протестов — персона Альберта Джонса в числе заговорщиков его вполне устраивала. Но во время работы в июле 1916 г. Большого Жюри выяснилось, то Альберт Джонс имеет «железное» alibi, которое невозможно опрокинуть никакими ухищрениями. И тогда воспоминания Элис потребовалось несколько «подрихтовать», а именно — следовало педалировать тему личной вовлечённости сенатора в заговор. Ведь, в конце-концов, Уилкерсон обвинял в подготовке убийства именно сенатора, а не его сына!

Поэтому когда во время допроса в суде в ноябре 1916 г. Элис Уиллард по привычке упомянула Альберта Джонса, детектив Уилкерсон тут же подскочил и попросил её «вспомнить получше». Элис задумалась на минутку и… вспомнила, что на самом деле в группе подозрительных мужчин она видела не Альберта Джонса, а его папашу Фрэнка. Кроме того, свидетельница вдруг припомнила, что слышала некоторую часть разговора пятерых подозрительных мужчин. По её уверению, эти люди говорили о необходимости кастрировать Джои. Какого именно «Джои» она понять не могла, но имя запомнила безошибочно!

Подобной детали Элис Уиллард ранее не припоминала, что выглядело совсем уж недостоверно. Явное манипулирование показаниями свидетеля возмутило даже такого терпеливого судью, как Рокафэллоу. Тот принялся сам допрашивать свидетельницу, добиваясь от неё объяснений того, почему она на протяжении ряда лет последовательно упоминала одного человека, а потом изменила прежние показания прямо в зале суда (причём, по подсказке!). В ходе этого допроса всплыла фамилия Хэвнера, генерального прокурора штата Айова, беседовавшего со свидетельницей незадолго до суда и рекомендовавшего ей заменить в своём рассказе сына на отца.

Что и говорить — это было скандальное признание! Даже выстрел из пистолета в зале суда вызвал бы меньший скандал.

Разъярённый судья потребовал явки на следующее заседание самого Горация Хэвнера, которому заявил в лицо, что оказывая давление на свидетеля, возглавляемая им прокуратура не уважает ни Закон, ни Суд. Самое забавное заключалось в том, что общественное мнение считало генерального прокурора штата Айова «человеком сенатора», одним из тех коррумпированных чиновников, которыми Фрэнк Джонс командовал как марионетками. Теперь же оказалось, что Уилкерсон и Хэвнер играют за одну команду!

Однако, неприятные Джеймсу Уилкерсону сюрпризы на этом не закончились. Судья решил докопаться до истины и стал вызывать в суд свидетелей, которые могли бы подтвердить рассказ Элис Уиллард о подслушанном ночью подозрительном разговоре пятерых мужчин. Если верить самой Элис, она не делала из своей осведомлённости тайны и рассказала о случившемся своим друзьям. Судья Рокафэллоу вознамерился этих друзей допросить.

И что же оказалось? Фрэнк Робинсон, старый друг Элис, который по её словам якобы давным-давно слышал рассказ о подозрительных мужчинах, в сентябре 1916 г. пережил инсульт, потерял речь и не мог быть допрошен. Другой старый друг, некто Джим Аткинсон, видимо, сообразивший, что Элис явно завралась в своих россказнях и фактически изобличена в этом, покрывать её не стал и простодушно рассказал судье, что Элис Уиллард очень хотела заработать на своих «показаниях» и неоднократно обсуждала их содержание с детективом Уилкерсоном. Элис желала, чтобы ей было выплачена 1 тыс.$, однако Уилкерсон предлагал ей «только» 400. На какой именно сумме они в итоге сошлись, Аткинсону было неизвестно, но сам по себе рассказ о торге за дачу «свидетельских показаний», подрывал всякое доверие словам Элис Уиллард.

Окончательно Элис добила одна из её подруг, простодушно рассказавшая суду, что она вполне допускает то, что Элис могла отправиться гулять ночью с заезжим торговцем. Хотя Уиллард и считалась замужней женщиной, она уже в 1912 г. гуляла напропалую. Чтобы подтвердить правоту своих слов, свидетельница принялась перечислять мужчин, с которыми Элис изменяла мужу, а затем стала называть тех, с кем та вступала в интимные отношения уже после развода. Назвав с десяток фамилий, дамочка была готова продолжить перечисление, но судья попросил её остановиться, сказав, что услышанного «уже достаточно». Кроме того, он попросил секретаря не вносить упомянутые фамилии в протокол заседания.

Тем не менее, сказанного с лихвой хватило для того, чтобы полностью уничтожить репутацию Элис Уиллард. Особая пикантность момента заключалось в том, что некоторые из поименованных любовников Элис во время разоблачительных показаний её подруги находились в зале суда с жёнами[8].

Третий важный свидетель Уилкерсона — Вайна Томпкинс — якобы наблюдавшая осенью 1911 г. встречу сенатора с подозрительными мужчинами у развален скотобойни, настолько смягчила свои показания, что они потеряли всякую практическую ценность. Она уже не была уверена, что видела там Фрэнка Джонса, да и «подозрительные мужчины» стали уже не такими уж и подозрительными. Свидетельница утверждала теперь, что деталей разговора людей возле развалин она толком и не слышала и не может утверждать, что они обсуждали нечто преступное… Такое вот нелепое показание прозвучало в итоге из уст «важнейшего свидетеля» Вайны Томпкинс.

Прямо скажем, это был рассказ ни о чём, он никого ни в чём не уличал и ничего не доказывал, зачем свидетеля с такими показаниями выводить на суд оставалось совершенно непонятно. Уилкерсон, вызывая Вайну на свидетельское место, явно рассчитывал услышать нечто другое, но… не вышло! Очевидно, в последнюю минуту женщина испугалась, что её раздавят также, как это было проделано с Элис Уиллард, а потому она постаралась дать показания максимально нейтральные, не затрагивающие чьих-либо интересов [хотя, теоретически, свидетели не знали, что творится в зале судебных заседаний, на самом деле они, конечно же, получали общую информацию о том, как складывается ситуация на процессе просто в силу того, что процесс был открытым и недопрошенные покуда свидетели, возвращаясь домой, имели возможность обмениваться мнениями с теми, кто присутствовал в зале. В отличие от присяжных заседателей, полностью изолированнных на время суда, свидетели продолжали вести обычную жизнь и лишь приглашались на конкретное заседание].

После всего, сказанного выше, досталось на орехи и самому Джеймсу Уилкерсону. Судья в самых нелестных эпитетах охарактеризовал его действия, разрушающие единство тесного сообщества жителей Виллиски, назвал детектива чужаком, создающим себе репутацию на нераскрытом покуда преступлении и обвинил Уилкерсона в неуважении к суду. После чего потребовал представить данные, если только таковые имеются в распоряжении Уилкерсона, прямо подтверждающие сговор сенатора Фрэнка Джонса с Уилльямом Мэнсфилдом.

Уилкерсон извивался как уж на вилах, но красноречие ему не помогло, ведь доказать сговор он действительно не мог! И надо ли удивляться тому, что процесс в конечном итоге оказался Уилкерсоном с треском проигран?

Впрочем, вердикт жюри присяжных оказался на удивление мягким. Постановив, что не обнаружено никаких свидетельств существования сговора сенатора Джонса с «Блэки» Мэнсфилдом, а стало быть, все рассуждения на эту тему являются лживыми домыслами, присяжные, однако, не удовлетворили требование сенатора о выплате ему компенсации в размере 60 тыс.$ и даже судебные издержки отнёсли на счёт истца (т. е. Фрэнка Джонса). Очевидная двоякость такого решения может быть объяснена стремлением угодить общественному мнению, по-прежнему настроенному доброжелательно к Уилкерсону и недоверчиво к сенатору. Многие жители округа Монтгомери придерживались того мнения, что дыма без огня не бывает и раз детектив Уилкерсон утверждал, будто сговор сенатора с убийцей существовал, то значит так оно и было. Просто доказать это пока не удалось.

Тем не менее, Джеймс Уилкерсон всё правильно понял — у него не было шансов добиться обвинения сенатора Джонса в суде. Его свидетели были ненадёжны и могли быть легко скомпрометированы. Его совместное с журналистом Джеком Бойлом расследование окончилось пшиком.

Детектив уехал из Виллиски с твёрдым намерением никогда больше не возвращаться в этот город, отнявший у него столько сил и явившийся в итоге источником огромного разочарования. Однако совершенно неожиданно знамя Уилкерсона подхватил человек, от которого никто этого не ожидал.

Им оказался молодой адвокат из небольшого городка Ред-Оак по имени Оскар Вэндстрэнд (Oscar Wendstrand). Логика Вэндстрэнда была довольно простой и на первый взгляд неопровержимой: не надо создавать сложную конструкцию «заговора сенатора» и ломать копья в попытках её доказать, следует пойти от обратного — имея отличного кандидата в убийцы, «Блэки» Мэнсфилда, дождаться признания его виновности в одном из нескольких инкриминируемых эпизодов и уже после этого побудить его дать показания о сговоре с сенатором, пообещав снисхождение при вынесении приговора. Другими словами, Вэнстрэнд вынашивал идею судебной сделки после того, как Мэнсфилда осудят по другим эпизодам…

Адвокат обратился к Генеральному прокурору штата Айова Горацию Хэвнеру с предложением провести слушания Большого Жюри для изучения вопроса возможности повторного обвинения Мэнсфилда в массовом убийстве в Виллиске. Предполагалось, что на этот раз преступник не станет запираться и даст признательные показания в обмен на снисхождение при вынесении приговора. Грубо говоря, прокурор штата должен был предложить Мэнсфилду сделку: тот даёт признательные показания и «топит» сенатора, а Большое Жюри выносит ему обвинение со всевозможными смягчающими оговорками, исключающими вынесение смертного приговора в уголовном суде.

Как было написано выше, в июле 1916 г. Большое Жюри округа Монтгомери сняло с Мэнсфилда все подозрения в причастности к этому преступлению, но на свободе тот оставался недолго — не надо забывать, что ордер на его арест содержал перечень из нескольких очень опасных преступлений (в т. ч. и убийство членов собственной семьи). Так что Мэнсфилду, отбившемуся от одного обвинения, в скором времени пришлось отбиваться и от остальных. В то самое время, пока прокуратура Айовы обсуждала предложение Вэндстрэнда, Мэнсфилд находился в Иллинойсе и пытался доказать свою непричастность к массовому убийству в Блю-Айленд. Если бы ему вынесли там обвинительный приговор, то перспектива судебной сделки в Айове оказалась бы очень и очень неплохой.

В конечном итоге идея «расколоть» убийцу, предложив сделку, пришлась по душе Генеральному прокурору штата Айова Горацию Хэвнеру и тот дал «добро» на проведение новых слушаний Большого Жюри. Он поручил своему помощнику Фреду Фэйвиллу (Fred F. Faville) курировать это дело и представлять интересы штата на предстоящих слушаниях. Вэндстрэнд, приободрённый успехом, написал Джеймсу Уилкерсону письмо, вызывая того в Айову на решающий бой с сенатором Фрэнком Джонсом.

Уилкерсон не устоял и примчался на зов, как боевой конь на звук трубы. Бесконечная история начала заход на очередной круг. Теперь, правда, Уилкерсон играл уже не главную роль, инициатива была в других руках, но детектив не отказал Оскару Вэндстрэнду в посильной помощи. Обладая отличными знаниями всей фактуры многолетнего расследования, прекрасно ориентируясь в деталях событий, уликах и свидетельских показаниях сотен людей, Уилкерсон составил своеобразную памятку на 150 страниц, которую распространил среди основных своих единомышленников.

Однако, несмотря на серьёзную подготовку ситуация развивалась совсем не так, как желали того Уилкерсон и Вэндстрэнд. Невероятно, но суд в Блю-Айленд не вынес Мэнсфилду обвинительного приговора! На протяжении нескольких лет этот человек считался всеми почти что бесспорным убийцей собственной семьи, однако в суде обвинение рассыпалось — «Блэки» представил несокрушимое alibi. Кто совершил массовое убийство в Блю-Айленд так и осталось невыясненным[9].

Оправдание Мэнсфилда ставило под сомнение возможность «прижать» его в ходе повторного рассмотрения его дела Большим Жюри округа Монтгомери. Правоохранители, однако, оказались заложниками собственого упорства и уже не могли остановить запущенный механизм правосудия.

В марте 1917 г. началось то, что с полным правом можно назвать юридическим deja vu — на протяжении полутора месяцев Мэнсфилд и Большое Жюри выслушивали по большей частью уже выслушанных свидетелей, показания которых должны были доказать причастность первого к убийству семьи Мур и сестёр Стиллинджер.

Надо сказать, что особенностью слушаний Большого Жюри того времени в штате Айова являлось то, что свидетели не приводились к присяге (ещё раз повторим, что Большое Жюри не является судом и не решает вопрос виновности, оно лишь принимает решение о формальной обоснованности выдвижения обвинения против конкретного лица). Традиция приводить свидетелй к присяге на слушаниях Большого Жюри появилась в Айове лишь в 40-х годах прошлого века, т. е. три десятилетия спустя с момента описываемых событий. Это позволяло свидетелям довольно свободно видоизменять свои первоначальные утверждения, не опасаясь обвинения в даче ложных показаний.

Стенограмма заседаний Большого Жюри в марте-апреле 1917 г. до сих пор не предана гласности (в отличие от заседаний коронерского жюри в июне 1912 г.), что наводит на мысль о скандальности того, что происходило тогда за закрытыми дверями. Видимо, под воздействием прокуратуры штата некоторые свидетели до такой степени «заточили» свои показания против Мэнсфилда, что тот реально рисковал оказаться в роли обвиняемого, но… Опять возникло непредсказуемое «но», сокрушившее замысел режиссёров этой постановки.

Уилльям Мэнсфилд припомнил, что в начале июня 1912 г. пытался получить банковский кредит на постройку дома и несколько раз являлся в отделение банка в Чикаго. Когда его заявление проверили, выяснилось, что в понедельник утром 10 июня он принёс в банк справку от своего работодателя, которую получил накануне. Это означало, что днём 9 июня 1912 г. он находился в Иллинойсе и никак не мог в течение вечерних и ночных часов съездить в Виллиску, совершить там убийство и вернуться обратно к открытию банка утром следующего дня.

Как ни стрались общественный обвинитель Оскар Вэндстрэнд и прокурор Фэйвелл сокрушить alibi Мэнсфилда, у них ничего не вышло. «Блэки» Мэнсфилда оказалось невозможно обвинить в массовом убийстве в Виллиске. После шестинедельных мытарств он вторично вышел из здания муниципалитета Ред-Оак, счастливо улыбаясь журналистам и толпе зевак.

Честное слово, когда читаешь историю этого парня, невольно качаешь головой — свезло так свезло! Вот кого с полным основанием можно было бы прозвать «Лаки» («Счастливчиком»): человек дважды отбился от Большого Жюри в Монтгомери и один раз успешно доказал невиновность в суде в Блю-Айленд. И ведь в каких серьёзных преступлениях подозревался! Правда, от тюрьмы ему в конечном итоге уйти не удалось, его признали виновным в нападениях на Дженни Миллер в Авроре, но на фоне того, что на него изнаально «вешали» массовые убийства, это кажется почти что пустяком.

Собственно на этом история «заговора сенатора Джонса» заканчивается. Никаких фактических данных существования оного никто никогда так и не представил, хотя, как видно, многим версия мести представлялась весьма достоверной. Ущерб, причинённый репутации сенатора в результате всех этих тяжб, оказался непоправим и политическая карьера Джонса окончилась через несколько лет.

Журналист Джек Бойл отделался сравнительно малой кровью, отсидев в тюрьме вплоть до 1918 г. и освободившись условно-досрочно. В расследование массового убийства в Виллиске он более не совался, считая, что именно из-за него ему и пришлось пострадать. Бойл начал активно сочинять свои рассказы и романы о «Блэки из Бостона» именно в тюремной камере. Всего Джек Бойл в период 1914—24 гг. написал и опубликовал 42 произведения о «Блэки из Бостона» различного литературного формата: рассказы, повести, романы, киносценарии. Герой его сочинений носил тот же тюремный номер — 6606 — что и сам журналист. В начале 20-х гг. появились первые кинофильмы, героем которых был «Блэки». Фильмы о «положительном уголовнике», эдаком Робин Гуде преступного мира, снимались вплоть до 50-х гг. прошлого века.

Примечательно, что в одном из своих последних рассказов о «Блэки из Бостона» Джек Бойл сообщил читателям, что его герой излечился от наркотической зависимости. С самим автором этого, скорее всего, не случилось — он скоропостижно скончался в 1925 или 1926 г. (точная дата неизвестна), будучи ещё сравнительно молодым человеком. Как и многие наркоманы, он растерял в своей жизни всё — материальный достаток, богатый дом в Канзас-сити, здоровье, связи — и умер, всеми забытый, в полной нищете. А созданный им образ «Блэки из Бостона» на потяжении ещё двух десятилетий активно эксплуатировали совсем другие писатели.

Впрочем, вернёмся к событиям, связанным с темой очерка. 19 марта 1917 г. некий священник Джон Беррис сообщил журналистам, что причащал перед смертью неизвестного ему человека, покаявшегося «в убийстве с помощью топора людей в Виллиске». Случилось это, по словам преподобного, в июле 1913 г. в гостинице в штате Техас, куда священника пригласили незнакомые ему люди. Беррис назвал точный адрес и сообщил детали, способные помочь идентифицировать умершего. По словам Берриса этот человек казался старше 30 лет, причиной его смерти была скоротечная чахотка, т. е. смерть носила естественный характер. Священник оставался в комнате вплоть до момента окончания агонии и удостоверился в смерти неизвестного.

Казалось, информация, сообщённая священником, являлась той ниточкой, которая в самом скором времени позволит назвать имя настоящего преступника. Однако, как и многие другие «ниточки», о которых было рассказано в данном очерке, она никуда не привела ни следователей, ни журналистов. Упомянутая священником гостиница действительно существовала, но там не смогли припомнить ни одной смерти постояльца в 1913 г. В местном похоронном бюро и службе коронера также ничего не было известно об упомянутых событиях. Показания хозяина гостиницы и его работников вступали в непримиримое противоречие с рассказом Джона Берриса, очевидно было, что одна из сторон лжёт. Вот только вольной или невольной была эта ложь?

В конечном итоге, заявление священника так и не нашло фактического подтверждения. И по сию пору история, рассказанная преподобным Беррисом, представляется одной из самых тёмных страниц, связанных с расследованием массового убийства в Виллиске.

Здесь самое время прервать хронологию повествования и сделать отступление, посвящённое ещё одному прелюбопытному персонажу, имевшему непосредственное отношение к трагедии, которой посвящён очерк. Речь идёт о человеке, волею судеб оказавшемся в самом эпицентре расследования, но который до поры оставался в тени более ярких и сенсационных событий. Этот человек — Джордж Лин Джэклин Келли.

Джордж Келли и его жена Лора прибыли в Северо-Американские Соединённые Штаты в 1904 г. Джордж был потомственным священником, его дед и отец возглавляли общины методистской церкви в Великобритании, так что иной карьеры, кроме клирика, он для себя не признавал. Классического теологического образования Келли не получил, он вообще не ходил в школу и никогда не посещал университет по причине, как выражалась его мать, особой нервозности и неспособности к обучению в группе (довольно примечательная черта, между прочим!). Впоследствии его мать упоминала о некоем нервном срыве, перенесённом Джорджем в детстве, что определённым образом наложило отпечаток на всю дальнейшую жизнь мальчика. Что это был за срыв и имел ли он место в действительности — неизвестно, но по ряду косвенных признаков можно не сомневаться в том, что Келли действительно вырос человеком психически не вполне здоровым. При этом нет оснований считать его неадекватным или тупым — напротив, все, знавшие Джорджа Келли, отзывались о нём, как об интересном собеседнике, человеке эрудированном и неглупом.

В период 1904–1912 гг. Келли пытался закрепиться внутри церковной администрации, но в силу не до конца ясных обстоятельств, нужной репутациии он так и не обрёл, а потому карьера его явно не складывалась. За восемь лет Келли сменил более десятка приходов по крайней мере в пяти штатах Среднего Запада и нигде не смог задержаться надолго. Видимо, некие черты его характера и поведения вызывали отторжение прихожан и потому «отца-настоятеля» из Келли никак не получалось. Отчаявшись, Джордж попытался податься в странствующие проповедники, но и там заработать себе на хлеб насущный оказалось непросто.

В конце-концов, полностью разочаровавшись в своих «братьях во Христе», то бишь методистах, Джордж Келлли «сменил окрас» и подался к пресвитерианам, которые отличались куда более либеральными взглядами на окружающий мир. Там весьма обрадовались перебежчику из конкурирующей конгрегации. Согласитесь, в напряжённой теологической борьбе так может оказаться полезен пример перебежчика из вражеского стана!

В общем, Джордж Келли без конкурса был устроен в семинарию пресвитерианской церкви в городе Омаха, штат Небраска, где должен был приступить к учёбе (или переучиванию, если угодно) с сентября 1912 г. До этого же времени вновь обретённые «братья во Христе» устроили ему турне по стране, с одной стороны — для того, чтобы он проникся сознанием административной мощи церкви, а с другой — дабы продемонстрировать прихожанам успех праведной пропаганды пресвитериан, к которым приходят даже их многолетние религиозные противники.

Джордж Келли и его супруга Лин. За 8 лет преподобный сменил более десятка приходов в 5 штатах и везде его отношения с прихожанами складывались не без проблем. Автор не можем не отметить того, что отчасти понимает прихожан. Глядя на эту фотографию, сложно побороть интуитивное чувство недоверия, которое вызывают изображенные на ней — этим мужчине и женщине я бы точно не отдал подержать свой кошелёк.

В начале лета 1912 г. Келли с супругой посетили пресвитерианские приходы в небольших городах на Среднем Западе — Арлингтоне, Пайлот-Гроуве и… Виллиске. В Виллиску чета Келли прибыла как раз на выходные 8–9 июня 1912 г. Вечером 9 июня Джордж Келли присутствовал на детском празднике, устроенном в местной церкви, где видел всех тех людей, которым предстояло погибнуть в течение ближайших часов — семью Мур в полном составе и двух сестричек Стиллинджер. Далее, утром 10 июня 1912 Джеймс Келли покинул город, выехав на поезде № 5. Случилось это ранним утром в 05:19 — время известно достоверно, поскольку поезд прибыл в Виллиску без задержек в пути.

А вот после этого начинаются странности, из разряда тех, про которые в России говорят: «чем дальше, чем чудесатее и чудесатее». Узнав из газет о страшной трагедии в Виллиске преподобный Келии принялся писать письма. Собственно, как раз эти эпистолярные изыски и привлекли внимание к персоне преподобного летом 1912 г. Свои длинные и на первый взгляд малосодержательные послания Келли адресовал различным чиновникам в Виллиске и округе Монтгомери, детективам, занятым расследованием, родственникам погибших. Точный текст писем неизвестен (они не опубликованы и поныне), но некоторые пассажи, которые допускал преподобный, наводили на мысль о его особой осведомлённости о событиях ночи с 9 на 10 июня 1912 г.

Одно из писем Джорджа Келли попало в руки уже упоминавшегося в этом очерке частного детектива Томаса О'Лири и тот обратил внимание на странность текста. О'Лири решил подыграть автору послания и направил Келли письмо, призванное втянуть священника в переписку. Последний заглотил «наживку» и между детективом и священником завязался активный обмен письмами. В нескольких посланиях, написанных Келли собственноручно, тот признавался в том, что в ночь на 10 июня отправился гулять по тёмному городу, наслаждаясь тишиной и уединением; проходя мимо дома семьи Мур, Келли, якобы, услышал стук топора; он видел убийцу, вышедшего на крыльцо и наблюдавшего за проходившей мимо дома парочкой. Затем Келли неожиданно упомянул о том, что Сара Мур не была убита сразу, а будучи раненой, набралась сил и встала в кровати; убийца был вынужден вернуться и добить её.

Рассказы священника о событиях той ночи были довольно фрагментарны и бессвязанны, само построение текстов заставляло подозревать умственное расстройство автора, неспособного к целостному, последовательному и непротиворечивому изложению своих мыслей. Тем не менее, содержание писем наводило на мысль о причастности священника к событиям в доме Мур.

Частный детектив, получив от Келли столь примечательные послания, направился с ними к Генеральному прокурору штата, который полностью разделил подозрения О'Лири. Священник, выражаясь современным языком, был взят в оперативную разработку, о нём стали негласно собирать сведения, перехватывать и тайно копировать его переписку, а некоторых лиц из его окружения, попросили конфиденциально сообщать службе шерифов о поступках и высказываниях Келли в узком кругу. Особая деликатность правоохранителей объяснялась весьма специфическим статусом подозреваемого — всё-таки не каждый день подозрения в совершении массового убийства падают на священнослужителей!

Довольно скоро стало ясно, что Келли психически нездоров и время от времени впадает в экстатические состояния, во время которых переживает некие «видения» [не обязательно связанные с событиями в Виллиске]. Свои переживания преподобный живо обсуждает в кругу жены, друзей, «братьев во Христе», да и вообще любого, готового его выслушать. Помимо этого выяснилось, что спустя примерно 2 недели с момента массового убийства, Джордж Келли приезжал в Виллиску и посещал дом, явившийся местом преступления. Формально дом считался опечатанным и вход посторонним туда был закрыт на время следствия, но глава местной пресвитерианской общины Ивинг устроил эту «экскурсию» своему знакомому-единоверцу.

Это до некоторой степени объясняло натурализм и точность отдельных фрагментов писем Келли. Вся эта информация способствовала тому, что к октябрю 1912 г. интерес следствия к преподобному Келли угас. Неадекватность священника являлась объектом заботы его церкви, но никак не правоохранительных органов и потому на долгих полтора года об этом человеке позабыли.

Но как показали дальнейшие события, позабыли слишком рано! В пресвитеринской семинарии Джордж Келли также обратил на себя внимание эксцентричностью и зацикленностью на некоторых, странных для священника мыслях и идеях. Ему позволили закончить учебное заведение и сохранили священнический сан, но Келли не получил назначения в общину. Другими словами, он оказался в категории наименее уважаемых священников, которых иногда называют «священниками без прихода».

Келли должен был сам себя кормить, поскольку церковная администрация сняла с себя ответственность за его материальное благополучие. На практике это означало, что он мог давать уроки, произносить проповеди и даже просить подаяние — в любом случае, это был тяжёлый хлеб, заработать который было совсем непросто. И вот весной 1914 г. Келли вместе с супругой появился в посёлке Уиннер (Winner), штат Южная Дакота, небольшом населённом пункте, получившим статус города лишь только тремя годами ранее. Он планировал проповедовать и… писать роман. Обстановка, вроде бы, тому способствовала — тихое пасторальное местечко, довольно многочисленная община набожных горожан и фермеров, доброжелательное отношение к незнакомому проповеднику, возможно, известному писателю в скором будущем.

Келли разместил в газете объявление, в котором приглашал на работу секретаря, умеющего печатать на машинке и знающего скоропись — этому секретарю Келли предполагал диктовать свою «нетленку». На объявление отозвались несколько девушек и женщин, но Келли отдал предпочтение самой молодой из них — 18-летней Джессамин Ходжсон (Jessamine Hodgson). В своём письме он объявил девушке, что той предстоит печатать в обнажённом виде.

Поражённая странным предложением «писателя», Джессамин отправилась к своему духовному отцу с просьбой объяснить, что сие предложение может означать? Для священника вопроса в этом не было, он взял письмо Келли и отправился с ним с полицию, где попросил найти управу на извращенца.

Дальше стало только веселее. Полицейские сыграли с Келли в незатейливую игру: от имени Джессамин были написаны письма, призванные вызвать проповедника и «будущего писателя» на откровенность, относительно его сексуальных пристрастий и намерений. Джордж не распознал «заманку» и, всё более распаляясь, красочно расписал свои фантазии, связанные с обнажённой секретаршей и предстоящей им совместной «работой над романом».

Написанного оказалось достаточно для выдвижения в отношении Келли обвинения в распространении порнографии по почте — в начале века в Северо-Американских Соединённых Штатах это было преступление федерального уровня. На Келли надели наручники и препроводили к судье. Дело казалось настолько очевидным, что преподобного моментально осудили на два года лишения свободы, которые тот должен был отбывать в федеральной тюрьме в Ливенуорте (той самой, которой руководил отец упоминавшегося ранее МакКлохри, специалиста по криминалистической идентификации и дактилоскопированию).

Келли, доставленный в тюрьму в мае 1914 г. и помещённый в одиночную камеру, принялся разговаривать со стенами и плакать по ночам. Он был очевидно неадекватен и его психическое состояние ухудшалось с каждым днём: дело явно шло к буйному помешательству с последующим суицидом. По прошествии двух недель тюремный врач настоял на передаче заключённого в профильное лечебное учреждение — священнику явно нельзя было оставаться в тюрьме.

Так Келли попал в федеральную психиатрическую больницу тюремного типа имени святой Елизаветы в столице страны городе Вашингтоне, округ Колумбия. Это тоже было довольно мрачное заведение, но всё же много лучше Ливенуорта, где в начале XX века официально допускались пытки заключённых [многочасовые подвешивания, обливания ледяной водой под сильным напором, избиения резиновым шлангом, принудительное связывание на десятки часов и пр. — это не пропаганда и не авторское преувеличение!]. Методы лечения в больнице, в общем-то, тоже не отличались особой гуманностью, но там всё же заставляли принимать лекарства и врачи пытались проводить психотерапию.

В больнице Келли почувствовал себя лучше и в конце лета написал письмо Генеральному прокурору Северо-Американских Соединённых Штатов в котором поинтересовался, не обвиняют ли его, Келли, в убийстве людей в Виллиске? Согласитесь, довольно странное послание, особенно для человека, «задвинутого» на порнографии. Из офиса Генерального прокурора пришёл официальный ответ, из которого следовало, что Джордж Келли в рамках расследования массового убийства в Виллиске не рассматривается правоохранительными органами в качестве подозреваемого и обвинений против него никто выдвигать не собирается. На том, вроде бы, всё и успокоилось. До поры…

Хотя прокуратура штата Айова действительно уже не рассматривала Келли в качестве подозреваемого, этого нельзя было сказать о частных детективах и журналистах из «добровольной группы поддержки», упоминавшейся в этом очерке. Тот же самый Том О'Лири, первым обративший внимание на странные послания священника, отнюдь не считал, что все вопросы в отношении последнего нашли исчерпывающее объяснение. Детектив собирал всю доступную информацию о Келли, считая, что тот знает о преступлении много больше рядового обывателя и эта осведомлённость связана с вовлечённостью священника в убийство.

Подозрения Томаса О'Лири разделяли некоторые другие участники «неформального расследования», которые на протяжении ряда лет предпринимали меры по разоблачению Келли. Эти люди тайно следовали за преподобным в его путешествиях по стране, пытались (с переменным успехом) перехватывать его корреспонденцию, сами вступали в провокационную переписку с ним или заводили знакомства, прикрываясь различными легендами — в общем, использовали все доступные в то время приёмы оперативной работы, т. е. сбора информации негласными способами. И этот кропотливый, растянувшийся на долгие месяцы труд не пропал даром. Частные сыщики сумели собрать такую информацию, до которой не добрались представители официальных органов охраны правопорядка. Ряд моментов представлялся очень серьёзным. О чём идёт речь?

Во-первых, самодеятельные детективы установили, что Джордж Келли 16 июня 1912 г. сдал в стирку костюм, сильно запачканный кровью. Прачка сразу же обратила внимание на подозрительные пятна и Келли не стал отрицать, что это кровь, но по его уверениям это была кровь животного. К сожалению, о подозрительном инциденте стало известно только глубокой осенью 1912 г. и к тому моменту Келли уже избавился от костюма, так что провести анализ кровавых пятен и установить их истинное происхождение стало невозможно.

Во-вторых, как показывал расчёт времени, первое письмо, в котором упоминалась бойня в доме семьи Мур, Келли написал утром 10 июня 1912 г. ещё в поезде № 5 на пути в Ред-Оак. Это письмо было опущено на одной из железнодорожных станций во время остановки. Но в момент написания письма никто в Айове не знал о массовом убийстве в Виллиске, поскольку вечерние газеты ещё не были свёрстаны, а утренние уже вышли из типографий и не содержали упоминаний о преступлении. Если этот расчёт времени был верен, то осведомлённость священника представлялась совершенно необъяснимой.

В-третьих, за несколько дней до трагических событий в Виллиске преподобный оказался замешан в крайне неприятной истории в городке Пайлот-Гроув. Келли застигли в момент когда тот… подглядывал в окно спальни, в которой раздевалась жена одного из горожан. Собственно, муж этой женщины и поймал Келли за шиворот в самом, что ни на есть прямом смысле. Преподобный серьёзно рисковал своим здоровьем, поскольку разъярённый муж мог не только избить его, но и просто пристрелить на месте, однако Джорджа спас его священнический сан. Сам Келли объяснял случившееся обычным недоразумением, дескать, он собирался войти в дом, чтобы поговорить с хозяевами на религиозные темы и для этого приблизился к окну, не зная, что это окно спальни. Объяснение звучало неубедительно, но лучшего Келли придумать не смог.

В-четвёртых, слежкой за преподобным и перехватом его корреспонденции удалось установить, что с предложением «работы на печатной машинке в обнажённом виде» Келли обращался помимо Джессамин Ходжсон как минимум ещё к трём девушкам. Последние, правда, не стали предавать гласности эти непристойные предложения, но после того, как об этом стало известно, согласились подтвердить факты такого рода домогательств в суде.

В-пятых, весной 1913 г. на преподобного Келли поступили жалобы от двух девочек 13 лет, которые утверждали, будто священник во время занятия в воскресной школе уговаривал их позировать ему обнажёнными. Скандал произошёл в городке Кэррол, штат Айова; Келли от всего отпирался, утверждая, что девочки его оговаривают. В качестве аргумента он указывал на то, что не мог просить девочек позировать ему, поскольку никогда не занимался живописью. Скандал тогда замяли, но выражаясь словами Жванецкого, «осадок, знаете ли, остался».

Супруги Келли в Виллиске. Рядом с преподобным, положив руку ему на плечо, стоит один из братьев Мур.

Разумеется, все перечисленные выше факты относятся к разряду косвенных улик. Они никак не доказывали непосредственную вовлечённость Джорджа Келли в массовое убийство Виллиске. Однако серьёзные данные, уличавшие его, содержались в собственноручно написанных письмах преподобного. В них было много деталей, которые не мог знать посторонний человек. В частности, Келли писал, что панталоны Лины Стиллинджер были сняты убийцей и брошены под кровать, на которой покоилось тело зарубленной девушки. Подол ночной рубашки Лины поднят выше середины бёдер, которые убийца раздвигал руками. Последняя деталь подтверждалась кровавой помаркой, следом руки, обнаруженным на бедре девушки доктором Уилльямсом при осмотре тела.

Кроме того, преподобный в своих письмах не забыл уточнить, что тело Лины оказалось единственным из всех, претерпевших постмортальные манипуляции — убийца развернул труп поперёк кровати, так что ноги убитой девушки частично свешивались, не доставая пола. Деталь эта спорная — мы знаем о том, что из-под оделяла выглядывала рука девочки, но о развороте её тела поперёк ничего не сообщалось. Тем не менее, Келли писал об этом, как о несомненном факте. Также преподобный в своих письмах вполне разумно объяснил, для чего убийца озаботился завешиванием окон — поскольку он желал как можно дольше наслаждаться видом обнажённой Лины Стиллинджер, чей труп находился в кровати на первом этаже, ему необходимо было исключить возможность быть замеченным с улицы (свет в окне тёмного дома мог привлечь внимание какого-либо бродяги или соседей).

После того, как Большое Жюри округа Монтгомери отклонило все попытки связать сенатора Фрэнка Джонса с Уилльямом «Блэки» Мэнсфилдом, сторонники виновности преподобного Келли повели кампанию по привлечению последнего к ответственности за массовое убийство в Виллиске.

Логика в этих намерениях, безусловно, существовала. Священник был явно психически нездоров, страдал выраженной сексуальной манией, в фокусе которой находились совсем юные, невинные девушки, а кроме того, имел, по-видимому, серьёзные физиологические проблемы в половой сфере. Последнее прекрасно объясняло, почему убийца не предпринял попытки изнасиловать какую-либо из своих жертв. Кроме того, Келли находился в ночь убийства в Виллиске и по его собственным неоднократным признаниям, не спал той ночью — какое совпадение! Его ранний отъезд напоминал бегство.

Священник видел семью Мур на церковном празднике и обратил внимание на старшую из сестёр Стиллинджер, о чём написал в одном из своих писем. Примечательно, что в своём описании Келли точно указал места в храме, на которых сидели он и Лина (по разные стороны прохода, он — у северной стены, а Лина ближе к южной, рядом с Джозией Мур).

Всю эту сумму фактов, совпадений, вольных или невольных признаний самого Джорджа Келли с некоторых пор стало невозможно игнорировать, поэтому версия о возможной причастности преподобного к преступлению с конца 1916 г. стала приобретать всё больше сторонников. Прокуратуре штата Айова пришлось всерьёз заняться отработкой этого направления расследования, несмотря на то, что в то же самое время уже упоминавшиеся Фэйвелл и Вэндстрэнд вовсю пытались реанимировать версию «заговора сенатора». 30 апреля 1917 г. прокуратура подготовила обвинительное заключение против Джорджа Келли и выписала ордер на его арест для доставки в суд. Узнав об этом из газет, преподобный, к этому времени уже выпущенный из больницы в Вашингтоне, самостоятельно приехал в Айову и сдался шерифу округа Монтгомери.

То, что фокус общественного интереса начинал смещаться в сторону Джорджа Келли и версия «заговора сенатора» уже не производила столь убедительного впечатления, как прежде, вызвало негодование Уилкерсона и Вэндстрэнда. Они постарались дискредитировать версию «священника-убийцы», доказывая, что вся возня вокруг Келли затеяна сторонниками сенатора Джонса с единственной целью отвлечь от последнего внимание общественности. Уилкерсон учредил организацию под названием «Ассоциация защиты округа Монтгомери» («The Montgomery County Protective Association»), основной задачей которой явился сбор добровольных пожертвований для оплаты услуг адвоката Келли. В качестве защитника преподобного должен был выступать Эдвард Митчелл, тот же самый адвокат, что защищал Уилкерсона во время тяжбы последнего с сенатором.

С момента прибытия в Айову 14 мая Джордж Келли находился под стражей сначала в камере для временно задержанных в управлении шерифа в Ред-Оак, а затем в тюрьме штата в городе Логан. На протяжении всех летних месяцев 1917 г. арестанта подвергали интенсивной психологической обработке. Надо сказать, что Келли, несмотря на свою очевидную «придурковатость», никогда прямо не признавал факт совершения преступления в Виллиске.

Когда же ему приводили подозрительные фрагменты его собственных писем, он хлопал глазами, цитировал Писание и говорил о «видениях»; когда же ему напоминали об очевидных попытках растления малолетних, вуайеризме и т. п. выходках, то Келли не моргнув глазом заявлял, что его «не так поняли», «оклеветали», «неверно истолковали намерения» и т. п.

Между тем, суд над преподобным нельзя было откладывать до бесконечности и сами же защитники Келли требовали скорейшего суда! Рассчитывая сломать упорство арестанта, прокуратура поместила его, выражаясь русским языком, в «пресс-хату», где два сокамерника преподобного взялись настоятельно советовать ему сознаться. Правда, следует уточнить, что Келли «прессовали» не настоящие уголовники-беспредельщики, а вполне законопослушные граждане «самой демократической страны в мире» — одним из его сокамерников являлся Грегори Эткинс, помощником шерифа округа Поттаваттами (Pottawattamie), штат Айова, а другим — криминальный репортёр газеты «Миссури-вэлли» Джимми Крейг.

Одна из газетных заметок с фотографиями Уилкерсона и преподобного Келли, посвященная тому, как детектив борется с облыжными обвинениями в адрес последнего. Надпись над фотографиями гласит: «Детектив и священник, утверждающий, что он не виллискинский убийца топором».

Эткинс, двухметровый гигант, покрытый живописными татуировками (следствие службы в военном флоте) выступал в амплуа устрашающего убийцы-живодёра, газетчик же должен был сыграть роль независимого свидетеля признания Келли и дать соответствующий материал прессе. В течение нескольких дней парочка дуэтом уговаривала Келли «сознаться во всём», убеждая, что это не только облегчит душу, но и поможет избежать неизбежной в ином случае смертной казни.

После нескольких дней такого рода бесед, вечером 30 августа 1917 г. священник был вызван на допрос. Допрос этот был очень необычен. Во-первых, его назначили на ночное время, что категорически запрещалось тюремными правилами, во-вторых, его проводил лично Генеральный прокурор штата Айова Гораций Хэвнер. Помимо генпрокурора в допросе на разных этапах участвовали, подменяя друг друга, представители Министерства юстиции братья Рок и Джеймс Рисден, а также шериф округа Харрисон, штат Айова, по фамилии Мейерс.

Всю ночь Келли спорил с допрашивающими, доказывая свою невиновность, рвал на голове волосёнки, плакал и бился головой об стол, но около 7 часов утра «сломался» и подписал признательные показания.

Из них следовало, что священник увидел на церковном празднике Лину Стиллинджер, которая произвела на него сильное впечатление и вызвала эротические фантазии. Келли проследил, куда отправилась девочка после праздника и понял, что ночевать она будет совсем неподалёку от того дома, где остановился на постой сам Келли. Мысли о девочке лишили педофила сна, мучимый бессоницей, он отправился гулять по ночному городку и в конце-концов явился к дому семьи Мур. Остановившись на середине улицы, он через окно первого этажа видел, как сёстры Стиллинджер укладывались спать. В эти самые мгновения Келли услышал голос Бога, велевший «принести этих детей Ему», т. е. Богу (дословно Бог сказал Келли на английском языке: «Suffer the children to come unto me»).

У Келли созрел план, который мог позволить выполнить завет Всевышнего, хотя священник прекрасно понимал, что для этого придётся убить всех, находившихся в доме. Обнаружив топор в сарае на заднем дворе, священник прихватил его с собою, намереваясь использовать в качестве оружия. Злоумышленник проник в дом через дверь кухни, которая была оставлена открытой, и последовательно убил всех спящих людей. Первыми были зарублены сёстры Стиллинджер, затем Келли поднялся на второй этаж и убил супругов Мур, после чего настала очередь детей последних.

Издававшаяся в Маршаллтауне, штат Айова, небольшая газетка «Evening times-republican» 3 сентября 1917 г. под заголовком «Утверждает, будто Бог велем ему убить» разместила сенсационный материал с пересказом признательных показаний преподобного Келли.

Для перемещений по дому преступник использовал зажжёную керосиновую лампу, опасаясь, что её стеклянный колпак может упасть при неудачном движении и послужить источником шума, он заблаговременно его снял. В доме преступник провёл несколько часов, рассматривая гениталии убитой Лины и наслаждаясь содеянным. Чтобы свет керосиновой лампы не увидели с улицы, Келли завесил окна одеждой. Перед рассветом он покинул место преступления, предварительно отмыв от крови топор и загасив лампу. Вышел он из дома через парадную дверь, которую запер и ключи от которой унёс с собою.

Подобное признание рождало множество вопросов и не объясняло некоторые детали, но главное было сделано — преступление в Виллиске спустя пять лет можно было объявить раскрытым!

Уже 4 сентября 1917 г. в обстановке крайней спешки открылся судебный процесс над Джорджем Келли, который продлился практически без перерывов три недели. Обвинение вытащило всё «грязное бельё» преподобного, которое смогло отыскать, и картина получилась впечатляющей — Келли действительно выглядел моральным уродом, педофилом, зацикленным на сексе неврастеником. Это было невозможно — да и ненужно! — опровергать. Но в том, что касалось событий ночи с 9 на 10 июня 1912 г., всё выглядело отнюдь не столь очевидным.

Очень скоро на процессе стали выясняться крайне неприятные для обвинения детали. Прежде всего, представлялся крайне маловероятным тот способ проникновения в дом, который описал Келли в «своих» признательных показаниях.

Знакомые и родственники Сары и Джозии Мур однозначно утверждали, что погибшие всегда проверяли окна и двери дома перед сном. Можно было, конечно, допустить, что один раз они забыли закрыть дверь в кухню, но чтобы именно в эту ночь в дом решил проникнуть убийца… уж, извините, такое совпадение выглядело слишком невероятным.

Не выдерживала критики та последовательность событий и действий убийцы на месте преступления, которую описал Келли в показаниях от 31 августа. И адвокат преподобного совершенно справедливо указал на это. Лина Стиллинджер (единственная из всех жертв преступления!) имела защитную рану на предплечье, а это означало, что в момент нападения девочка не спала и успела прикрыть голову. Получив первую — ещё несмертельную рану — она должна была вскрикнуть. Неважно, сколь громким мог быть этот крик, но он обязательно разбудил бы Сару и Джозию Мур, спавших прямо над комнатой Лины и Айны Стиллинджер. Звукоизоляция в дощатом доме была аховая, тогда ещё не знали изолона, пенопласта и синтетической ваты! А это означает, что убийца никак не мог застигнуть супругов Мур врасплох, спящими в кровати, взрослые люди наверняка бы отреагировали бы на возню и крик внизу.

По мнению адвоката супруги Мур должны были погибнуть раньше сестёр Стиллинджер, поскольку только в этом случае картина преступления могла бы соответствовать той, которая была фактически обнаружена утром 10 июня в доме. И наконец, самым неприятным для обвинения открытием явилось то, что обвиняемый не знал сколько именно человек он убил. Из зачитанного в суде признания следовало, что Келли утверждал, будто им убито 6 человек. По его мнению, в детской спальне второго этажа находились двое детей. Келли искренне удивился, узнав на перекрёстном допросе, что детей у четы Мур было четверо. Более того, обвиняемый ничего не знал о том, что Герман и Бойд Мур спали в одной кровати. Так как же он их убивал?!

В показаниях обвиняемого обнаружилась масса и иных нестыковок. Например, он не мог объяснить, каким ключом закрывал дверь кухни, через которую проник в дом, ведь поутру эта дверь была найдена запертой! Ничего не мог он сказать и про кусок сырого бекона, обнаруженный подле кровати сестёр Стиллинджер. Не помнил Келли и того, где оставил стеклянный колпак от керосиновой лампы, а где — саму лампу.

Газеты, прежде всего издавашиеся в Айове, внимательно следили за ходом судебного процесса над преподобным Келли. Довольно быстро ожидание сенсации сменилось разочарованием и недоумением — защита Келли очень удачно демонстрировала глупости и несуразности его якобы добровольного «признания», сделанного в конце августа 1917 г.

Имелась масса и других деталей, на которых «поплыл» обвиняемый, но даже из перечисленного выше стало ясно, что в ночь убийства он не находился на месте преступления и все его рассказы о якобы содеянном являются следствием то ли запугивания, то ли мистификацией, то ли добросовестным заблуждением больного ума. Всё-таки человек он был весьма нездоровый и это бросалось в глаза любому, кто более-менее долго пытался поддерживать с преподобным беседу.

Всем, присутствовавшим в зале суда, стало ясно, что «признание» Келли — это самооговор, которым поспешило воспользоваться американское правосудие, чтобы объявить о «раскрытии» сенсационного преступления.

26 сентября 1917 г. жюри присяжных удалилось на совещание, а уже через 2 дня вернулось в зал судебных заседаний с вердиктом. 11 присяжных из 12 посчитали, что преподобный Джордж Келли не совершал того преступления, в котором его попыталась обвинить прокуратура штата.

Это был вполне ожидаемый провал, который только укрепил беспрерывно звучавшую агитацию Уилкерсона, продолжавшего твердить, что сенатор Фрэнк Джонс от начала до конца инспирировал процесс против преподобного Келли, дабы отвести подозрения от себя и своей семьи. Мы врядли ошибёмся, если скажем, что в сентябрьском суде выиграл не только Джордж Келли, но и Джеймс Уилкерсон.

Посрамлённая прокуратура штата попыталась было провести повторный процесс с обвинениями Келли в убийстве, незаконном проникновении в жилище и т. п., основываясь на некоторых формальных недочётах сентябрьского суда (нарекания обвинения, в частности вызвал тот факт, что члены жюри присяжных являлись местными жителями и были осведомлены о ходе предварительного расследования, т. е. могли быть предвзяты при вынесении вердикта).

Честно говоря, с самого начала эта затея походила на попытку реанимации трупа — «проколы» обвинения на первом процессе были столь серьёзны и очевидны любому объективному наблюдателю, что выводить того же самого обвиняемого на новый суд большого смысла не имело.

Ситуацию, пожалуй, мог спасти какой-нибудь неожиданный поворот криминального сюжета, скажем, заявление Келли о наличии сообщника или что-то в этом духе, но чуда не случилось и повторный процесс в ноябре 1917 г. прошёл при тех же самых действующих лицах и примерно по тому же сюжету, что и первоначальный. Только на этот раз судилище заняло в два раза меньше времени и привело к вполне ожидаемому результату — Келли вновь был оправдан по всем пунктам предъявленных ему обвинений.

На этом история активных попыток расследования массового убийства в Виллиске фактически заканчивается. Точнее говоря, она заходит в тупик — все, имевшиеся версии, не могли быть доказаны, а новых версий ни официальные органы дознания, ни неофициальные, сгенерировать уже не могли.

Спустя несколько лет вышедший в отставку Генеральный прокурор Айовы Гораций Хэвнер в одном из своих газетных интервью очень точно описал ситуацию, выразившись следующим образом: Уилкерсон до такой степени отравил сознание жителей округа своими нелепым расследованием «заговора сенатора», что позволил настоящему убийце остаться в тени.

Объективности ради следует сказать, что Джеймс Уилкерсон уже после ноябрьского 1917 г. суда над преподобным Келли всё же попытался продвинуть свою идею «сенаторского заговора» и отправить, наконец-таки, Фрэнка Джонса в суд. Только теперь он решил начать с политической карьеры, которая должна будет обеспечить ему неприкосновенность.

Вдохновлённый успехом созданного им фонда «Ассоциация защиты округа Монтгомери» и всеобщей поддержкой жителей, Уилкерсон вознамерился баллотироваться на какую-либо выборную должность — шерифа или главы городского совета. Понятно, что сделавшись официальным лицом, он мог спокойно продолжать своё расследование, используя все доступные административные и финансовые ресурсы. Идея была неплоха, но реализация подкачала. Точнее говоря, сам Уилкерсон основательно и на редкость глупо «подставился».

Началось всё с того, что Джон Ноэль, один из горячих сторонников детектива Уилкерсона, по профессии фотограф, проживавший в Виллиске, в январе 1918 г. был найден смертельно раненым на железнодорожной платформе в городе Альбия, штат Айова. Причиной смерти явилось единственное пулевое ранение в правую сторону груди, при этом оружие и гильза не были найдены, что невольно заставляло подозревать убийство.

Уилкерсон, разумеется, вновь разразился потоками разоблачительных речей в адрес сенатора Фрэнка Джонса, утверждая, что наёмные убийцы последнего рыщут по лесам и долам айовщины, чтобы свести счёты с его — детектива Уилкерсона — ближайшими соратниками, единомышленниками и просто друзьями. С особым пафосом детектив напирал на то, что Джон Ноэль выступал свидетелем на всех судебных процессах и слушаниях Большого Жюри в 1916–1917 гг. Ничего особенно ценного Ноэль там не сообщал, он просто был в числе тех людей, кто бродил по дому Мур в первые часы после обнаружения трупов, но в контексте обличений Уилкерсона это было соверенно неважно.

Смерть Джона Ноэля вновь наэлектризовала жителей округа, готовых в очередной раз объединиться против сенатора, но расследование инцидента заставило взглянуть на случившееся под иным углом, причём далеко не так, как преподносил случившееся Уилкерсон.

Прежде всего выяснилось, что фотостудия Ноэля была на грани разорения и её хозяин давно уже подумывал о том, чтобы покинуть Виллиску. В последний год он жил подачками Уилкерсона, фактически перейдя на его содержание.

Судебно-медицинское освидетельствование трупа показало, что выстрел был произведён в упор и под очень странным углом — очень круто в направлении снизу вверх, что было характерно для саморанения, и мало походило на выстрел постороннего человека. Утрированно говоря, убийце, чтобы так ранить Ноэля, надо было опуститься на колено, либо стрелять от бедра с высоко задранным вверх стволом, что потребовало бы неестественно вывернуть кисть руки. В общем, тот способ стрельбы, что продемонстрировал стрелок, выглядел очень странно.

Странным было и то, что наёмный убийца произвёл всего один выстрел и убежал, не удостоверившись в том, что жертва мертва. Пуля прошла по касательной и в приницпе ранение не было смертельным, если бы не острая кровопотеря. Очень необычным казалось и то, что Ноэль, будучи некоторое время в сознании, ничего не сказал об обстоятельствах произошедшего с ним. Между тем, люди, подвергшиеся реальному нападению и получишие тяжёлые раны, обычно из последних сил пытаются сообщить окружающим обстоятельства случившегося — это аксиома, справедливая для всех стран, времён и народов.

Довольно быстро служба шерифа, частные детективы железной дороги и окружная прокуратура пришли к выводу, что Джон Ноэль явился жертвой неудачной мистификации, затеянной с целью получить страховую компенсацию. Дело в том, что американские железные дороги в начале века принимали на себя отвественность за жизнь и здоровье клиентов [т. е. лиц, купивших билеты] в т. ч. в случаях, связанных с хулиганством и вандализмом на транспорте. Ноэль, видимо, намеревался представить дело так, будто в него выстрелили из проезжавшего железнодорожного состава, когда он находился на перроне в ожидании поезда. Это должно было послужить основанием для иска о возмещении вреда здоровью, ответчиком, понятное дело, должна была стать ж/дорожная компания, не обеспечившая должный порядок в принадлежавшем ей подвижном составе. В начале века множество бродяг перемещались по территории страны в товарных составах, так что задуманная Ноэлем комбинация не казалась невозможной.

Дождавшись, когда мимо перрона проезжал товарный поезд, Джон произвёл выстрел в самого себя из револьвера с длинным стволом, который сжимал левой рукой и который немедленно после выстрела забросил в вагон (или на открытую платформу) поезда. Гильза не была обнаружена на месте ранения потому, что осталась в барабане револьвера, а сам револьвер уехал вместе с поездом в неизвестном направлении.

Эта версия прекрасно объясняла как мотив саморанения Ноэля, так и конкретные детали произошедшего. Длинный ствол револьвера не позволил малорослому, с короткими руками Ноэлю произвести выстрел, удерживая оружие горизонтально — для удобства удержания ему пришлось «завалить» оружие, придав стволу направление снизу вверх. После ранения, уже обратившись за помощью, он ничего не сказал о деталях случившегося, опасаясь, что поезд, на который он забросил пистолет, быстро остановят и обыщут. Видимо оружие могло каким-то образом разоблачить мошенничество [скорее всего, имелись свидетели, видевшие этот пистолет в доме Ноэля, либо знавшие о его принадлежности потерпевшему]. Он тянул время, дожидаясь, пока состав уедет подальше.

Ноэль не рассчитывал убивать себя, поэтому решил стрелять в правую сторону груди и по касательной — такое ранение выглядело серьёзным и кровавым, но из всех прочих ранений человеческого торса оно было, пожалуй, самым безопасным.

Впрочем, бесы сыграли с хитроумным мошенником злую шутку. На провинциальной железнодорожной станции не нашлось доктора, способного наложить тугую повязку и остановить кровотечение, в результате прохиндей перехитрил самого себя и отправился на тот свет, освободив железнодорожную компанию от лишних выплат.

Такой результат расследования, понятное дело, вызвал новое бурление эмоций среди последователей Уилкерсона. Последний заявил, что расследование фальсифицировано «продажными слугами сенатора» и прозрачно намекал, что Ноэль знал нечто такое, что делало его особо ценным свидетелем при расследовании массового убийства в Виллиске. Непонятно, правда, почему погибший скрывал свою осведомлённость в суде и на допросах Больших Жюри.

Кроме того, Уилкерсон грозился реанимировать «проваленное расследование» и назвать настоящих убийц Джона Ноэля. Конец у этой феерической истории оказался, однако, совсем не таким, каким его представлял Уилкерсон. В начале июня 1918 г. он был арестован полицией в гостинице с почасовой сдачей номеров, где уединился в номере с… вдовой своего друга Джона Ноэля. Ситуация была столь пикантна, а вид раздетых мужчины и женщины до такой степени говорил сам за себя, что о цели их уединения гадать не приходилось.

Вот тут уж генпрокурор штата Гораций Хэвнер поиздевался над Джеймсом Уилкерсоном вдоволь. Он припомнил детективу его несогласие с закрытием расследования убийства Ноэля и заявил, что готов немедля вновь открыть дело. Вот только теперь подозреваемым будет Уилкерсон, который пристрелил своего глуповатого сторонника для того, чтобы тот не мешал ему тешиться с его жёнушкой.

В свете того, что Уилкерсон крутил роман с женой (а впоследствии — вдовой) своего единомышленника и последователя, с подобными обвинениями можно было смело выходить на Большое Жюри и со смаком трясти там грязным бельём, обсуждая интимную жизнь как самого Уилкерсона, так и утешенной им вдовушки. Вытекающие из такого обсуждения последствия мог без труда вообразить человек даже обделённый фантазией. В общем, прокурор штата поставил перед детективом незамысловатую дилемму: либо тот немедля уезжает из Айовы и заканчивает на этом свою возню с расследованием против сенатора Джонса, либо Уилкерсон будет официально арестован по подозрению в организации убийства Джона Ноэля. В последнем случае ни о какой политической карьере и успехе на выборах детективу даже мечтать не придётся — его просто не включат в списки кандидатов.

Джеймс Уилкерсон подумал-подумал, да и собрал чемодан. Он вторично покинул штат Айова глубоко посрамлённым и, обосновавшись в соседнем Канзасе, никогда более не пытался реанимировать свою версию «заговора сенатора».

На этом история активных поисков убийцы семьи Мур и сестёр Стиллинджер фактически заканчивается. Многие из местных жителей остались в уверенности, что в чудовищном преступлении повинен сенатор Фрэнк Джонс, кто-то верил в виновность Келли, а некоторые считали, что виновный вообще сумел не попасть в поле зрения правоохранительных органов. Для жителей Виллиски и округа Монтгомери массовое убийство в доме № 508 по 2-й стрит стало своеобразной «зоной умолчания», той темой, на которую они старались никогда не разговаривать.

Эдгар Эпперли, американский писатель-криминолог, в прошлом преподаватель колледжа из города Декор, штат Айова, посвятивший всю свою жизнь исследованию трагедии в Виллиске, вспоминал о своём первом посещении этого городка в 1955 г. Тогда молодой ещё Эпперли вместе с двумя друзьями приехал в Виллиску, чтобы посмотреть своими глазами на дом, явившийся местом трагедии. К их великому удивлению никто из жителей Виллиски молодого или среднего возраста понятия не имел о том, чем же примечателен дом № 508 по 2-й стрит, и лишь люди старшего возраста помнили о произошедшей в 1912 г. трагедии.

В ту поездку Эпперли очень повезло — он разыскал и обстоятельно побеседовал с доктором Джоном Кларком Купером, тем самым, кто одним из первых входил в дом семьи Мур утром 10 июня 1912 г. Расшифровка магнитофонной записи этой беседы легла в основу личного архива Эдгара Эпперли, посвящённого массовому убийству в Виллиске. Купер тогда сказал Эпперли, что современники трагедии в какой-то момент действительно договорились не рассказывать детям о случившемся в Виллиске, чтобы неразгаданная тайна не висела проклятием над новыми поколениями жителей. Эдгар Эпперли разрушил эту традицию, и тайна массового убийства с течением времени из проклятия Виллиски превратилась в самый раскрученный бренд этого города.

В середине 90-х гг. прошлого века в США произошёл резкий рост всеобщего интереса к так и нераскрытому массовому убийству в Виллиске, вызванный статьями и книгами упомянутого выше Эдгара Эпперли. На этой волне семейная чета Марты и Дарвина Линн выкупила дом № 508 по 2-й стрит и полностью его реконструировала, восстановив внешний вид и планировку, соответствующие 1912 году. Восстановлено и внутреннее убранство, хотя не все предметы обстановки аутентичны тем, что находились в доме в момент совершения преступления. Сейчас бывший дом семьи Мур используется как музей — туда водят на платные экскурсии группы и даже отдельных посетителей. За 500$ в доме можно остаться переночевать — и это регулярно проделывают всевозможные «охотники за привидениями», «контактёры с тонкими мирами» и им подобные шизофреники и мошенники.

Современная фотография дома № 508 по 2-й стрит в Виллиске, сделанная с квадрокоптера. Здания рядом являются современниками преступления. Снимок очень удачен в том отношении, что позволяет получить наглядное представление о том, насколько же близко к месту совершения преступления располагались соседние дома.

В Америке полным-полно такого рода групп разной степени безумия, многие из них представлены в интернете, так что желающие углубиться в эту тему, могут получить информацию что называется из первых рук (благо эти группы, рекламируя себя, выкладывают отчёты о своих путешествиях по стране и разнообразных контактах с «тонким миром» в широкий доступ). Бывшее место преступления считается «нечистым» местом и всевозможные экстрасенсы регулярно выходят на связь с «сущностями», там обитающими. «Сущностями» якобы сообщается информация о событиях в доме Мур в ночь с 9 на 10 июня 1912 г.

Забавно, что информация о преступлении, полученная разными группами «контактёров», весьма между собой разнится — одни «путешественники в астрал» сообщали, будто «духи тонкого мира» сообщали им о двух преступниках, другие — о трёх, третьи прямо утверждают, что им якобы сообщали об участии в убийстве Альберта Джонса, сына сенатора. Сам Альберт, якобы, никого не убивал, но входил в дом и осматривал тела убитых, так сказать, принимал «заказанную работу». Примечательно, что если некоторые экстрасенсы уверенно указывают на участие в убийстве Джонса-младшего, то о личностях других преступников ничего существенного не сообщают. Хотя «сущностям тонкого мира», казалось бы, не составило больших затруднений перечислить поимённо всех виновников трагедии.

Ан нет! Других имён и фамилий почему-то нет. Наверное, потому, что авторы всех этих мистических откровений не знают правильных ответов и боятся попасть впросак.

В общем, вся эта возня с «экстрасенсами» и «привидениями» выглядит как-то очень вздорно, карнавально и недостойно той громадной человеческой драмы, которая кроется за событиями той трагической ночи. Может быть, в будущем какой-нибудь экстрасенс и сможет «вытащить» информацию, действительно способную пролить свет на события в Виллиске, но пока этого не случилось.

Завершая историю расследования этого чудовищного преступления, остаётся добавить, что при современном уровне развития криминалистики, криминальной психологии и нынешней организации розыскных мероприятий, убийца скорее всего был бы найден в течение сравнительно небольшого промежутка времени. Впрочем, это замечание может быть отнесено к абсолютному большинству преступлений, описанных во «Всех грехах мира».

Мы можем не сомневаться в том, что человек, убивший семью Мур и сестёр Стиллинджер, не являлся наёмным убийцей и не выполнял поручение сенатора Джонса. При всей кажущейся привлекательности и мотивированности, теория «заговора сенатора» в том виде, как её сформулировал детектив Уилкерсон, имеет серьёзный и притом неустранимый недостаток — профессиональный убийца не полез бы в неизвестный дом, полный людей, чтобы убивать их топором. Слишком нерационально такое убийство с точки зрения расхода времени и сил; слишком оно рискованно с точки зрения собственной безопасности — ведь в доме находились двое взрослых людей и кто знает, каким оружием они могли воспользоваться! Поднимавшийся по лестнице убийца вполне мог схлопотать пулю в лоб от Джозии Мура, разбуженного скрипом ступеней.

Наёмный убийца выбрал бы более быстрый и рациональный способ убийства.

Также можно с достаточной уверенностью утверждать, что преподобный Келли непричастен к убийству в Виллиске. Во-первых, он принадлежит к категории т. н. «мягких» педофилов, предпочитающих прибегать к уговорам, либо обману наивной жертвы, но избегающих угроз, насилия или похищения ребёнка. Кроме того, с точки зрения педофила глупо убивать объект своего вожделения, не удовлетворив предварительно похоть.

Во-вторых, Келли не просто педофил, а педофил с вуайеристическими элементами сексуальной игры. Его, видимо, чрезвычайно волновал момент, связанный с подглядыванием, рассматриванием обнажённого тела, именно поэтому он так зацикливался на том, чтобы его «секретарша» работала в обнажённом виде. Обычный педофил не стал бы делать на подобном условии акцента, точнее, он бы вообще обошёл его стороной, тем более во время переписки по почте [не видя объект вожделения перед собою]. Видимо, желания преподобного были сильнее осторожности и здравого смысла. С одной стороны, связка педофилии и вуайеризма косвенно свидетельствует о слабой половой конституции её обладателя, а с другой — на отсутствие в его поведении выраженной агрессивной компоненты. Проще говоря, такой человек не решился бы на жестокое и кровавое преступление. Можно практически безошибочно сказать, что такое преступление ему просто не по плечу.

В-третьих, психическое заболевание преподобного [которое мы сейчас не можем точно назвать, но которое явно у него было] не позволило бы ему осуществить столь сложное преступление «без сучка, без задоринки». Явная неадекватность, отрыв от реальности, утрата самоконтроля обязательно привели бы к тому, что Келли оставил на месте преступления либо кровавые отпечатки рук и обуви, либо личные вещи, либо допустил бы ещё какую-либо иную грубую оплошность. Душевнобольные люди — плохие убийцы, они могут совершать чудовищные по своему безрассудству и жестокости преступления, но их быстро и без особых затруднений разоблачают.

Человек, проникший в дом семьи Мур, безусловно, совершал убийства прежде. Выбранный им способ умерщвления, ужасающий своей безжалостностью, свидетельствует о крайней ярости, которая владела убийцей в момент нападения. Вместе с тем, преступник удивительно хорошо контролировал собственный гнев, на что указывает отсутствие в его действиях паники и спешки. Он выполнил очень сложное убийство на удивление «чисто», конечно, в той степени, в какой возможно употребление этого слова в данном контексте.

Он практически беззвучно проник в запертый дом и убил всех находившихся там людей настолько быстро, что никто из них не успел даже понять смысл происходившего. Более или менее осмысленные действия успела предпринять только Лина Стиллинджер, попытавшаяся закрыть голову руками и получившая рану предплечья. Возможно, она даже вскрикнула, но только однократно и притом не очень громко, а не так, как рассказывал о криках в ночи Эдвард Лендэрс. Ведь не надо забывать, что ближайшие соседи семьи Мур ничего подозрительного той ночью не слышали!

Скорее всего, преступник проник в дом через кухонную дверь, выходившую на задний двор, открыв её одним из описанных в настоящем очерке способом. Перед тем он прихватил топор, который увидел под навесом во дворе и хотя имел при себе оружие, решил пустить в ход именно топор. Почему он выбрал топор, ответить однозначно совсем нетрудно — потому, что он убивал топором прежде. Для прочитавшего эту книгу необыкновенная эффективность этого преступника удивления уже не вызывает.

Проникнув в дом, планировка которого ему была незнакома, преступник, скорее всего, быстро сориентировался и решил, что на первом этаже спящих нет. Дверь из кухни вела, как известно, в гостиную, а там действительно никого не было. Поэтому убийца двинулся на второй этаж по лестнице, которая начиналась на кухне. Он должен был двигаться быстро, поскольку понимал, что у него всего два союзника — темнота и внезапность. Если хозяева поймут, что в доме чужак, они могут схватиться за ружья и пистолеты, благо огнестрельное оружие на Среднем Западе имелось тогда практически в каждом доме.

К тому времени деревянному зданию было уже 44 года и ступени лестницы не могли не скрипеть. Джозия Мур, услыхавший быстрые шаги на лестнице, скорее всего, никакой тревоги не испытал, решив, что поднимается кто-то из сестёр Стиллинджер. Мы знаем, что он поднялся и либо сел на кровати, либо встал, во всяком случае его правая нога в момент нападения уже была обута в ботинок, поставленный возле самой кровати, а левая — осталась босой. Именно в этом мгновение убийца шагнул в спальню и оказался лицом к лицу с хозяином дома. Далее последовало скоротечное избиение, вернее — убийство беззащитных Джозии и Сары Мур. Всё произошло очень быстро и почти беззвучно, во всяком случае, дети, спавшие в соседней комнате не проснулись, а если и проснулись, то не испытали тревоги, поскольку не поняли смысла происходившего.

Нанеся взрослым членам семьи несколько смертельных ударов и обезопасив себя от нападения сзади, преступник двинулся далее по тёмному дому. Он заглянул в нежилой чердак над кухней и убедился, что там никого нет, после чего вошёл в детскую комнату и методично, переходя от кровати к кровати, ударами обуха забил насмерть всех, кого нашёл в ней.

Лишь после этого, считая, что убиты уже все, находившиеся в доме, убийца озаботился освещением. Свет ему был нужен для того, чтобы осмотреться и убедиться в том, что все его жертвы мертвы.

Керосиновую лампу убийца отыскал, скорее всего, в спальне родителей; чтобы не разбить стеклянный дымоотвод, не имевший надёжного крепления с корпусом, убийца его просто снял. Подсвечивая себе лампой, преступник быстро обошёл второй этаж и осмотрел тела убитых им людей. Возможно, он нанёс ещё несколько добивающих ударов агонизировавшим жертвам. Тогда же, видимо, он накрыл размозжённые головы убитых одеждой и одеялами — преступник не хотел, чтобы их вид отвлекал его от основного занятия — обыска дома.

Лишь после этого убийца спустился вниз, чтобы внимательнее осмотреть и обыскать помещения первого этажа. Для него, видимо, оказалось полной неожиданностью наличие спальни, в которую можно было пройти через гостиную. А в спальне, как мы знаем, находились Лина и Айна Стиллинджер. Старшая из сестёр не спала, вероятно, её разбудили шаги над головою и странные звуки, которыми сопровождались перемещения убийцы наверху. Вполне возможно, что она разбудила младшую сестрёнку и обе девочки внимательно прислушивались к непонятному движению в доме. Но они находились на чужой территории, им было некуда бежать из запертого хозяевами дома, да и вряд ли такая мысль им вообще приходила в голову в те минуты. Они оказались невольными заложниками гостеприимства семьи Мур.

Увидев девочек, преступник немедля пустил в ход топор: Лина успела прикрыть голову и скользящий удар лезвия порезал ей руку ниже локтя, а младшая Айна так и осталась лежать в кровати с вытянутыми руками. Понимая, что блуждающий по дому свет керосиновой лампы может вызвать подозрения соседей или случайных прохожих, убийца первым делом озаботился тщательным завешиванием окон и устранением любых щелей, способных пропускать свет наружу. Он потратил довольно много времени на то, чтобы развесить одежду в многочисленных окнах первого и второго этажей.

Лишь покончив с этим, преступник перешёл к следующей фазе своего посягательства, самой приятной и интересной для него — тщательному осмотру дома. Тут его, должно быть, ожидало полное разочарование — он смог поживиться лишь сравнительно небольшой суммой наличных денег, поскольку, как точно известно, Джозия Мур значительных сумм никогда при себе не носил и в доме не хранил. На месте преступления денег найдено не было, а это означает, что преступник отыскал всё, что имелось у погибших, и забрал найденное с собой.

Его, безусловно, заинтересовал труп Лины Стиллинджер — самой взрослой из убитых детей, уже подростка. Возможно, преступник раздумывал над тем, не осуществить ли ему половой акт с трупом, но в силу каких-то причин отказался от этого [не надо думать, что причины эти лежат в области этических ограничений, скорее всего убийца имел проблемы с эрекцией]. Вполне возможно, что он мастурбировал над обнажённым телом, на что недвусмысленно указывает принесённый с кухни кусок бекона (впоследствии найденный возле кровати с трупами Стиллинджер). Кусок парной свинины, по-видимому, использовался им при онанизме для придания ощущениям большей достоверности. Это довольно очевидный приём, хорошо известный любому современному сексопатологу, но в начале века подобная мысль никому из следователей в голову не пришла. Именно поэтому кусок сырого мяса возле кровати с окровавленными трупами девочек поставил следствие в тупик, никакого объяснения его присутствию в этом месте следователи так и не нашли.

Покончив «с удовольствиями», убийца вымыл руки, отмыл от крови топор, возможно, почистил одежду, либо даже сменил её, переодевшись в одежду Джозии Мура. Очень жаль, что никто из следователей в 1912 г. не озаботился проверкой принадлежности одежды, найденной на месте преступления. Вполне вероятно, что какие-то детали одежды (прежде всего, испачканные кровью мужские брюки и рубашка) были брошены убийцей и не принадлежали хозяину дома.

После этого убийца ещё довольно долго бродил по тихому дому, возможно, ел на кухне, читал найденные письма и газеты. Он покинул место преступления в ранние утренние часы, возможно, уже после того, как проснулась Мэри Пэкхам, соседка Муров. Услышав шум со стороны её участка, преступник беззвучно вышел из дома и запер за собою дверь.

Он действительно двинулся на северо-запад и переправился через реку Нодавэй, похожую, правда, в июне больше на ручей, нежели полноценную реку. Убийца несколько раз пересекал водный поток, переходя с одного берега на другой — в этом мы можем вполне полагаться на результат его преследования собаками братьев Нортрап. Следствие решило, что преступник путал следы для того, чтобы замаскировать своё намерение остаться в Виллиске или где-то поблизости от города. Но скорее всего, он просто маскировал свой выход к конечной точке маршрута — железной дороге, которая западнее города поворачивает к северу. Фактически, двигаясь на северо-запад, в сторону реки Нодавэй, убийца приближался к железной дороге. Там, вне городской черты, он мог без проблем запрыгнуть на подножку железнодорожного состава и никем не замеченным покинуть округ Монтгомери или даже штат Айова.

Забегая чуть вперёд, заметим, что после преступления в Виллиске массовые убийства на Среднем Западе с использованием топора прекратились. Можно только гадать, почему так случилось, вполне вероятным кажется, что на волне всеобщего психоза и повышения бдительности, преступник был схвачен как обычный бродяга и помещён в тюрьму за какое-то незначительное правонарушение. Нельзя исключать и того, что в скором времени после убийства в Виллиске убийца скончался. С точки зрения виктимности, он вёл весьма небезопасный образ жизни, мало способствующий сохранению здоровья — на самом дне общества, среди таких же маргиналов, каким был он сам, злоупотребляя алкоголем или наркотиками. Насильственная смерть при таком образе жизни вполне вероятна. Да и с точки зрения санитарии, образ жизни убийцы был далёк от идеала. Надо помнить, что вплоть до появления антибиотиков любая сколь-нибудь серьёзная открытая травма или ранение были потенциально смертельны; порез босой ступни мог привести к столбняку, а использование при нанесении татуировки нестерилизованного инструмента могло дать заражение крови. Особую опасность для здоровья несли с собою запущенные венерические заболевания, которые приводили к общему ослаблению иммунной системы. Поэтому нельзя исключать того, что сравнительно молодой и физически крепкий мужчина в течение нескольких лет мог превратиться в полную развалину и умереть естественной смертью.

Именно поэтому сообщение священника Берриса, якобы, причащавшего перед смертью в июле 1913 г. убийцу из Виллиски, не следует сбрасывать со счетов и расценивать как совсем уже недостоверное. Вполне возможно, что тогда на самом деле умер настоящий преступник. Другое дело, что хозяин гостиницы в силу каких-то соображений, оставшихся нам неизвестными, не пожелал подтвердить рассказ священника.

Сон в замечательно тихую летнюю ночь с 9 на 10 июня 1912 г. для всех членов семьи Мур и их гостей стал вечным. Но по чьей злой воле и почему вообще это случилось не скажет уже никто и никогда.

Судебный процесс над Рэем Пфаншмидтом довольно подробно освещался в американской прессе тех дней. Суд действительно был интересен во многих отношениях и изобиловал неожиданными поворотами, нельзя сказать, чтобы какая-то из сторон отнеслась к своим обязанностям формально или спустя рукава. Это была настоящая судебная битва, заслуживающая отдельной книги с подробным изложением деталей — они того стоят! Но для нашего повествования это сугубый неформат, поскольку, подчеркнём ещё раз, расправа на ферме Пфаншмидтов не могла быть делом рук «Убийцы топором».

Выяснилось в ходе процесса и то, что Рэй в последний год своей жизни на свободе подворовывал у друзей семьи и знакомых, в частности, некоторые ворованные вещи были обнаружены в его палатках при проведении обыска после ареста.

В целом же, хочется особо подчеркнуть, что история Рэя Пфаншмидта очень интересна и поучительна, она изобилует массой любопытнейших деталей и представляет из себя занимательнейший триллер. Формат настоящего повествования просто не позволяет рассказать о любопытнейших поворотах этого сюжета, который заслуживает отдельной большой книги.

Защита Пфана-младшего старалась как могла. Достаточно сказать, что адвокатам удалось добиться исключения из обвинительного материала показаний детектива Ричарда Эрли, того самого, кто являлся внутрикамерной «кукушкой» и сумел втереться в доверие к арестованному.

Тем не менее, обвинение оказалось очень убедительным. 21 апреля 1913 г. жюри присяжных признало Рэя Пфаншмидта виновным в убийстве 1-й степени 4-х человек. Такой вердикт в реалиях тогдашнего правоприменения не оставлял осужденному надежды на сохранение жизни. Вполне ожидаемо Рэй был приговорён к смертной казни.

Сразу же адвокаты предприняли попытку добиться отмены приговора на том основании, что в самом начале процесса прошение о переносе дела в другой округ было отклонено по неправовым основаниям и это привело к формированию предвзятого жюри присяжных. Тем самым конституционное право обвиняемого на беспристрастный суд было грубо нарушено.

Заход был хорошим и по большому счёту справедливым. Жители округа Адамс в подавляющем своём большинстве действительно были настроены резко против Рэя Пфаншмидта и лишь небольшой круг его ближайших друзей и родственников отказывался верить в его вину. Тем не менее, 14 мая окружной суд отклонил прошение защиты и утвердил смертный приговор.

В середине мая в газетах появились сообщения о том, что 14 мая 1913 г. коллегией окружного суда в повторном рассмотрении дела Рэя Пфаншмидта отказано и приговор к смертной казни считается вступившим в силу.

Если кто-то подумал, что это конец истории, то скажем сразу — нет, это отнюдь не так!

На протяжении последующих полутора лет последовала чехарда всевозможных решений судов различных инстанций. Приговор, вынесенный в апреле 1913 г., всё же был отменён, после чего последовало принятие решение о назначении нового судебного процесса в другом округе. Для того, чтобы добиться этого решения, адвокаты осужденного получили и представили Верховному суду штата 120 письменных заявлений от жителей округа Адамс, в которых утверждалось, что население округа предвзято и не сможет беспристрастно судить обвиняемого. Окружной прокурор в ответ оформил 2251 письменное заявление от жителей округа, в котором утверждалось прямо обратное, представил эти бумаги Верховному суду и… добился отмены решения о переносе суда. Удаляя из текста совершенно ненужные юридические извивы, скажем сразу, что в конечном итоге новый суд состоялся-таки, но обвинительное заключение для него оказалось полностью переработано и теперь Рэя Пфаншмидта обвинили только в убийстве младшей сестры Бланш. Почему список потерпевших был уменьшен, догадаться несложно — в том случае, если бы обвиняемому удалось избежать вынесения обвинительного приговора, его можно было снова привлечь к суду по обвинению в убийстве другого потерпевшего. И делать это неоднократно, благо убитых было четверо.

Рэй в декабре 1913 г. был осуждён за убийство родной сестры, но торжество обвинения оказалось недолгим. В феврале 1914 г. Верховный суд отменил приговор и потребовал удалить из "тела доказательств" окружной прокуратуры упоминания о банкноте номиналом 1$ с кровавым пятном, а также указаний на использование при расследовании преступления собак-ищеек. Были и иные требования по сокращению доказательной базы, но мы сейчас не станем углубляться в излишние детали. Главное требование было связано именно с исключением упомянутых выше доказательств как недопустимых.

Решение Верховного суда штата Иллинойс относительно запрета ссылок на результаты работы собак-ищеек при доказывании вины стало историческим и впоследствии было повторено в других штатах. Логика судей была, безусловна, во всём здравой — человек по причине своей природной ограниченности не в силах постичь логику поведения собак и проконтролировать правильность их выбора. Полагаться на точность поведения собак недопустимо, поскольку человек не способен понять, чем именно животные руководствуются. В случае Пфаншмидта ситуация осложнилась ещё и тем, что обе собаки не воспитывались кинологами, а были куплены уже взрослыми с сертификатами "Американского клуба собаководов" ("American kennel club"), что не могло считаться гарантией их годности к поисковой работе.

После вынесения этого решения положение Рэя Пфаншмидта резко улучшилось. Последующие судебные процессы по обвинениям в убийствах матери и отца [один из которых прошёл в городе Макомбе, и другой — в Принстоне] завершились вынесением оправдательных вердиктов.

В принципе, Пфана-младшего можно было ещё предать суду по обвинению в в убийстве Эммы Кемпен, но генеральный прокурор штата распорядился прекратить его преследование, поскольку каждый процесс обходился Департаменту юстиции более чем в 20 тыс.$ и никаких гарантий того, что новый суд окажется успешным, не существовало.

Так Рэй почти неожиданно для себя и окружающих в феврале 1915 г. оказался на свободе. Вот уже свезло, так свезло, правда?

Формально мы можем сказать, что тут-то трагическая история убийства на ферме Пфаншмидтов и закончилась. Но есть ещё кое-что, о чём следует сейчас упомянуть, дабы в голове читателя сложилась по возможности полная картина.

Прежде всего следует сказать о том, что молодой человек с невестой расстался. Как было отмечено выше, Этель Ридер демонстративно поддерживала жениха на первом процессе — это выглядело очень трогательно и верность невесты была отмечена многими журналистами. Последующие суды проходили без её участия, что, в общем-то, было понятно — процессы проходили в разных городах, длились неделями и месяцами и присутствовать на судебных заседаниях было весьма изнурительно и психологически тяжело. Но формально считалось, что Этель остаётся невестой Рэя и несмотря на его судебное преследование, девушка сохраняет верность жениху и веру в него невиновность.

Но в конце 1914 г., когда ситуация радикально переменилась и фортуна повернулась, наконец-таки, к Рэю Пфаншмидту, Этель неожиданно для всех заявила, что прекращает отношения с ним и считает себя свободной от каких-либо обязательств, связанных с этим человеком. Никаких более объяснений не последовало и нам сегодня неизвестно, что же послужило причиной для столь радикальной перемены отношений. Отец Этель ещё осенью 1912 г. советовал дочери порвать с женихом, но девушка сопротивлялась более 2-х лет! И вот в ноябре 1914 г., когда вероятность освобождения Рэя стала велика, как никогда ранее, Этель одномоментно всё прекратила.

Это очень любопытный и неожиданный поворот, заставляющий предполагать внезапную кардинальную переоценку Этель Ридер личности её жениха и характера их отношений. По-видимому, в ноябре 1914 г. произошло нечто, заставившее девушку посмотреть на её избранника новыми глазами — может быть, он ей в чём-то признался, может быть, открылся с неожиданной стороны… Гадать нам сейчас бесполезно, да и незачем, просто об этой красноречивой детали следует помнить.

Рэй, вышедший на свободу, получил возможность начать жизнь с чистого листа. Он изменил свои имя и фамилию, назвавшись Чарльзом Эйблом Рэем (Charles Abel Ray), то есть своё прежнее имя он сделал фамилией; в качестве первого имени взял имя отца, а в качестве второго — девичью фамилию матери. Поскольку в Иллинойсе жить ему было опасно, по той простой причине, что кто-то из соседей с долгой памятью мог попросту свести с ним счёты, Чарльз Рэй уехал в другой конец страны — в штат Вашингтон. После нескольких переездов он обосновался в малонаселенном округе Кларк, расположенном на границе со штатом Орегон, и там женился.

Будучи ещё сравнительно молодым, Рэй Пфаншмидт, он же Чарльз Рэй, стал страдать от пареза, очень неприятного заболевания, известного также под названиями, «паралитическая деменция» и «общий паралич душевнобольных». Вызывает эту болезнь хронический менингоэнцефалит, болезнь выражается в том, что происходят дегенеративные изменения в лобной и височной областях мозга, то есть в тех отделах, которые напрямую влияют на когнитивную сферу человека. Заболевание это довольно редкое, считается, что оно развивается лишь у 7 % инфицированных. Отмечается связь пареза с хроническим сифилисом, последний, по-видимому, провоцирует развитие заболевания, ослабляя иммунную систему. От пареза умер Аль Капоне, долгое время безуспешно пытавшийся лечить сифилис.

24 ноября 1942 г. Чарльз Рэй поступил в психиатрический госпиталь штата Вашингтон в местечке Стилакум (Steilacoom). На протяжении последующего полугода он угасал, пока не скончался в 7 часов утра 21 мая 1943 года на 52-м году жизни. Смерть его не была насильственной, последний раз врач больного больного накануне вечером.

Никаких признаний о собственной причастности к убийству членов семьи и Эммы Кемпен он так и не сделал. Учитывая пережитый Чарльзом Рэем распад личности, подобное признание было просто невозможно.

Читатель сам может сделать вывод о возможной виновности Рэя Пфаншмидта в страшном преступлении на ферме его родителей. Логика следствия, превратившая Рэя сначала в подозреваемого, а потом и обвиняемого, представляется весьма здравой и хорошо аргументированной.

Свидетельство о смерти Чарльза Рэя (Рэя Пфаншмидта) 21 мая 1943 г. в психиатрической больнице в г. Стилакум, штат Вашингтон.

Совершенно очевидно, что массовое убийство совершил кто-то, кто имел возможность приезжать на ферму, не вызывая подозрения соседей, и проводить на месте преступления многие часы, не опасаясь быть застигнутым с поличным. Человек этот не имел соответствующего его замыслу криминального опыта, именно поэтому ему и пришлось перестраиваться на ходу и устраивать поджог спустя более суток с момента массового убийства. У преступника должен был быть серьёзный мотив для выработки и последующей реализации не только жестокого, но и весьма сложного плана посягательства. Всем этим требованиям Рэй Пфаншмидт соответствовал как никто другой.

Очевидно, подкачала практическая сторона проведенного расследования, то есть сбор доказательств вины конкретного человека. Но вряд ли это вина окружного прокурора и действовавшей в его интересах службы шерифа. В данном случае мы видим, скорее, несовершенство криминалистических методов, явную недостаточность научных знаний о выявлении и фиксировании скрытых улик. Попытка провести максимально полное расследование сыграло с окружной прокуратурой злую шутку, ведь если бы в качестве доказательств не фигурировало использование собак-ищеек, то и оснований для отмены приговоров было бы меньше!

То есть, можно сказать, что расследование в каком-то смысле погубила избыточность доказательной базы.

В общем, история массового убийства на ферме Пфаншмидтов представляется в высшей степени занимательной и побуждающей к размышлениям. Но при всей своей познавательности, она не имеет отношения к преступлениям «Американского Убийцы топором» — автор в этом абсолютно убеждён и данную точку зрения в своём месте постарался обосновать.

Мне кажется, что окружной прокурор Волф был прав, называя Рэя убийцей, но вместе с тем, отправлять человека в петлю, основываясь на тех данных, что собрало следствие, было бы неправильно. Всё-таки, на основании косвенных улик и ряда совпадений лишать человека жизни нельзя. Ибо совпадения случаются — самые нелепые, самые удивительные, самые невероятные, но случаются и такие! Если бы автор находился в числе присяжных заседателей по делу Рэя Пфаншмидта, то проголосовал бы за сохранение обвиняемому жизни, хотя внутренне остался бы в твёрдом убеждении в его виновности. Именно так по мнению автора и должна проявляться в реальных поступках и решениях наша объективность.